Нам не повезло: на свете существуют учителя. Деться от них некуда, так что остается только надеяться, что тебе достанется не злобный хрыч, а какой-нибудь практикант. Новички жизни не знают, так что с рук могут сойти такие фокусы, за которые старики бы тебя по стенке размазали. Вот какая у меня была теория. Поэтому в пятый класс я шел в неплохом настроении. Нам дали нового учителя, какого-то Террапта, и я прямо с порога устроил ему экзамен.

Если пропуск в туалет лежит на месте, все, что требуется, — взять его и выйти из кабинета[1]. В этом году туалеты были прямо напротив нашего класса.

Занятия проще всего прогуливать именно там, это я уже давно понял. Ловко придумано, правда? Я постоянно беру пропуск, и учителя никогда ничего не замечают. И, как я уже сказал, мистер Террапт только появился в школе, поэтому я знал, что он меня не поймает.

Ну а в туалете можно и поразвлечься. Все остальные учителя на нашем этаже — женщины, поэтому волноваться нечего, сюда они не сунутся. Хватаешься за перекладину над дверью в кабинку и раскачиваешься. Все сильнее и сильнее — так, чтобы ногами потолок достать. Когда в кабинке напротив кто-то есть, дико смешно качнуться и вышибить дверь, особенно если там первоклашка. Если испугать его как следует — он даже описается. Это прикольно. А того, кто перед писсуаром стоит, можно двинуть в спину и одновременно спустить воду. Тогда он нехило намокнет. Тоже прикольно. Некоторые затыкают унитазы большими комками туалетной бумаги, но я так делать не советую — нарветесь на крупные неприятности. Старший брат мне рассказывал, что его друга как-то за этим делом застукали и тому пришлось отскребать унитазы зубной щеткой. А потом директриса заставила его той щеткой зубы почистить. Наша миссис Уильямс, конечно, тоже тетка жесткая, но я все же сомневаюсь, что она будет так свирепствовать. Впрочем, проверять не хочется.

Когда я вернулся в класс после четвертого или пятого похода в туалет, мистер Террапт посмотрел на меня и сказал:

— Боже, Питер, мне придется обращаться к тебе мистер Пибоди[2] или даже Питер Писун. Ты писаешь больше, чем собака, которая идет вдоль забора.

Все засмеялись. Я ошибся: он всё заметил.

Когда я сел, мистер Террапт подошел ко мне и прошептал:

— Мне дедушка в таких случаях говорил: «узлом завяжи».

Я прямо ушам своим не поверил. Мистер Террапт пошел себе обратно к доске с задачкой, которую разбирал, а я так и остался сидеть с вытаращенными глазами и ошарашенной улыбкой.

— Что он сказал? — спросил Марти. Марти сидел за соседней партой.

— Ничего.

Бен и Венди перегнулись через свои парты, чтобы расслышать, что я там говорю. Они сидели напротив. Четыре наших парты составляли третий стол. Мистер Террапт иногда вызывал нас по номеру стола.

— Ничего, — повторил я. Это будет моей тайной.

Нравился ли мне мистер Террапт? Во всяком случае, поступил он лучше, чем какой-нибудь старый хрыч, который наорал бы на меня. Некоторые ребята из нашего класса разревелись бы, но только не я. И, думаю, мистер Террапт это знал. Он просто хотел без особого шума показать мне, что все просек. Это мне в нем понравилось. Он прикольный, сразу видно. А я и сам прикольный. Так что впервые в жизни я начал думать, что учиться мне будет по приколу.

Первый школьный день. Я нервничала. Ну, немного. Синдром потных ладоней и пересохшего горла. Неудивительно — в конце концов, я шла в совершенно незнакомое место. Мы с мамой только что переехали в Коннектикут, с Тихого океана на Атлантический. Итак, это был мой первый-препервый день в школе Сноу-Хилл. Мама меня провожала.

Мы распахнули стеклянные двери, прошли через внушительный вестибюль и заглянули в канцелярию, чтобы узнать, куда идти дальше. Рыжеволосая женщина, судя по всему, легко справлявшаяся сразу с несколькими делами, улыбнулась нам и слегка кивнула. При этом она зажимала телефон между ухом и плечом и в то же время слушала шатенку, стоявшую рядом, а еще что-то записывала в блокнот. Мы ждали. Я вцепилась в обложку своей книги.

— Здравствуйте. Я миссис Уильямс, директор, — сказала шатенка. Она была затянута в деловой костюм и выглядела очень импозантно. — Добро пожаловать в школу Сноу-Хилл. Я могу вам чем-нибудь помочь?

— Мы ищем кабинет мистера Террапта, — ответила мама. — Меня зовут Джули Райтман, а это моя дочь, Джессика. Мы недавно переехали.

— Ах, да. Рада познакомиться. Пойдемте, я провожу вас.

Мы двинулись за миссис Уильямс. Я взглянула на секретаршу еще раз. Из нее получилась бы отличная героиня для какого-нибудь папиного спектакля. Мой папа работает режиссером в маленьких театрах — в Калифорнии, по которой я ужасно скучаю.

— Как дела, Джессика? — обернулась ко мне миссис Уильямс.

— Прекрасно, — ответила я, хотя это было не совсем правдой.

Миссис Уильямс повела нас через холл и вверх по лестнице, в мой новый пятый класс. В душных коридорах стоял ощутимый запах дезинфекции. Интересно, уборщики это нарочно? Хотели показать, что у них тут все на высоте? Я шла вслед за мамой по ковру в синюю крапинку, мимо рядов красных шкафчиков, в которые кое-кто уже выгружал свеженькие канцелярские принадлежности. Чувствовала на себе все эти взгляды. И слышала шепот — ну как же, новенькая в школе. Мое лицо горело.

— Ну вот мы и на месте, — сказала миссис Уильямс. — Это твой этаж. Тут четыре кабинета, все для пятиклассников, по два с каждой стороны коридора, а туалеты прямо посередине, — миссис Уильямс показывала на двери рукой. — Вот твой класс — двести второй кабинет, — она показала и на него. — Надеюсь, тебе у нас понравится.

— Спасибо, — сказала мама. Я лишь кивнула.

Мы открыли дверь. Учитель, сидевший за столом, поднял на нас глаза и дружелюбно улыбнулся. В животе у меня все переворачивалось, словно я вертелась на карусели.

— Доброе утро. Меня зовут мистер Террапт, — произнес учитель. Он подошел к нам, чтобы поздороваться.

— Доброе утро, — сказала мама. — Я — Джули Райтман, а это Джессика. Она новенькая и, кажется, немного нервничает.

Мой язык будто распух, и я не могла говорить. Я решила просто улыбнуться в ответ. Так же дружелюбно.

— Я в этом классе тоже первый день. Значит, будем вместе разбираться, как у них тут все устроено, — сказал он.

Я улыбнулась шире.

— Садись вон туда, за второй стол, к Натали, Томми и Райану. Окна рядом, так что свет для чтения хороший. Кстати, отличная у тебя книга, Джессика.

Я взглянула на свою книгу, «Морщинку времени»[3], и протерла рукавом обложку.

— Я очень люблю, когда все хорошо кончается, — сказала я.

— И я люблю, — ответил мистер Террапт. — Надеюсь, что хорошо закончится и этот учебный год.

Я еще раз улыбнулась. Я не могла в это поверить — мой учитель тоже был новеньким! И ему нравилась моя книжка. Не знаю, как он это сделал, но мой живот присмирел, а язык стал обычных размеров. Все будет хорошо.

Школа мне нравится. Я хорошо учусь, получаю одни пятерки. Поэтому я с радостью взялся за первое задание по математике, которое придумал для нас мистер Террапт.

Долларовые слова — это что-то невероятное. Никакого сравнения с типовыми задачками, которые нам давали раньше. В сто раз интереснее! Предположим, что буква «а» стоит один цент, «б» — два цента, «в» — три и так далее, до самой «я», равняющейся тридцати трем центам. Требуется найти слова, состоящие из букв, которые при сложении дадут один доллар. Не девяносто девять центов и не один доллар и один цент, а ровно доллар.

Мистер Террапт дал нам время на разминку. Он хотел убедиться, что мы поняли задание, и сказал, что ему очень интересно, кто же первый найдет долларовое слово.

Я немедленно начертил таблицу, в которой каждой букве соответствовало числовое значение. Так сказать, справочник. Затем я стал записывать все дорогие слова, которые приходили мне в голову. Довольно = 114. Арахис = 72. Мистер = 87. Потом я подумал: минуточку, а что, если добавить букву «ы»? Мистеры = 116. Опять не то, хотя эта стратегия может пригодиться в других случаях.

Итак, я сидел, перебирая варианты и пытаясь первым найти долларовое слово, и, как вы думаете, кого я услышал? Питера и Алексию.

С Питером мы оказывались в одном классе уже четыре раза, а с Алексией — три[4]. Питер забавный, но иногда его становится слишком много. Меня раздражает, когда я работаю, а он рядом дурачится и меня отвлекает. Но в целом он мне нравится. Питер веселый и часто попадает в переделки. Алексия, с другой стороны, постоянно затевает девчачьи войны. Вот этого я не понимаю. Она любит вульгарную одежду — всякие там гепардовые платья, юбки, модные туфли — и кричащие украшения. И еще она злоупотребляет словечками вроде «типа» и «короче». С Алексией тоже не соскучишься. В общем, они с Питером два сапога пара.

Питер толкнул Алексию локтем. А затем до меня донесся его шепот.

Даже не близко к доллару.

— Пятьдесят три, — сказала Алексия. — Не подходит. Попробуй…

Они что, с ума сошли? Они перебирали неприличные слова и все время хихикали. Они точно попадутся, в этом я не сомневался.

— Тоже не подходит, — прошептал Питер. — Может быть…

Ну что за циркач! Кстати, надо бы проверить это слово, подумал я. И точно, циркач равнялся девяноста. Я добавил «и». Он же не один циркач, их двое — так что вместе они циркачи (долларовое слово). Я уже собирался заявить о своей находке, но Питер обогнал меня.

— Есть! — проорал он. — Ягодицы! — С важным видом этот выскочка направился к доске и написал свое слово, показывая, почему оно равняется доллару: — Й-А-Г-О-Д-И-Ц-Ы.

Мистер Террапт не останавливал его. И только я хотел вмешаться, как раздался голос новенькой.

— Питер, ягодицы пишутся через «я», — сказала Джессика.

Питер посмотрел на мистера Террапта.

— Увы, Питер. Джессика права. Попробуй еще раз. И, возможно, дело пойдет лучше, если ты сосредоточишься на обычных словах, а не на тех, что вы сейчас обсуждали.

Питер поплелся на свое место. Как я и предполагал, мистер Террапт всю дорогу знал, чем они заняты.

Я поднял руку.

— Мистер Террапт, я нашел! — Я направился к доске и написал там: циркач. Раздались смешки. — Циркач, — произнес я. — Ц-И-Р-К-А-Ч равняется девяноста центам, но если их больше одного, то перед нами — циркачи. А циркачи — долларовое слово. Спросите Питера и Алексию.

Мистер Террапт хмыкнул.

— Достаточно, Люк. Должен сказать, что ждал я другого, но тем не менее — это наше первое долларовое слово. Поздравляю.

Долларовые слова были самым лучшим на свете заданием по математике. Мы начали его в среду и посвятили ему три недели. Методом проб и ошибок, используя различные подходы, о которых я узнал в процессе, и благодаря полезным советам мистера Террапта я обнаружил рекордное количество долларовых слов. На плакате с результатами моей работы их было пятьдесят четыре.

Мистер Террапт взглянул на плакат и улыбнулся.

— Отлично, Люк. Ты — чемпион по долларовым словам.

Короче, появился у нас этот мистер Террапт. Клевый такой — разрешил нам сдвинуть парты, чтоб из них столы получились вместо рядов. И что круче всего — я теперь сидела со своей подружкой, Даниэль.

А еще к нам новенькая пришла, Джессикой зовут. Ее посадили не за наш стол, но все равно стоило с ней серьезно поговорить. Растолковать, с кем дружить, и вообще. Она вроде ничего, хоть и таскает с собой повсюду книжку, как плюшевого медвежонка.

Нашла ее на перемене. Когда у нас перемена на улице, народ за школой собирается. Там такая здоровенная асфальтовая площадка, где можно в баскетбол играть или в классики, а рядом — еще одна, с горками и качелями. И большое поле, где все просто так носятся или мяч гоняют. А на краю этого поля, значит, стоит беседка. Там я Джессику и отыскала. Она сидела одна на ступеньках и читала свою книжку. Вот лузерша, подумала я, но все-таки подошла к ней.

— Приветики, — поздоровалась я.

— Привет, — ответила она.

— Ты ведь Джессика, да?

— Джессика.

Я выдула пузырь из жвачки и села.

— Алексия, — представилась я. — Друзья зовут меня Лекси.

Я отыскала в сумочке зеркало и, глядя в него, проверила, не стерся ли у меня блеск для губ «Рок-звезда пурпурная». И стала эту Джессику обрабатывать:

— Ты откуда?

— Мы приехали из Калифорнии, — сказала новенькая.

— Я тоже когда-то в Калифорнии жила. — Я стала играть с камешками, которые лежали под ногами. Когда вру, я всегда глаза прячу. — Мы переехали, потому что мой папа заболел и решил лечиться у здешних докторов.

— Мне очень жаль, — сказала Джессика. Она тоже стала перебирать камни.

— Слушай, — сказала я. — Ты тут новенькая, поэтому давай помогу разобраться, что к чему… если хочешь, понятное дело. — Я щелкнула жвачкой.

— Конечно, давай.

Я перестала возиться с камнями и придвинулась к ней поближе.

— Жвачку хочешь?

— Нет, спасибо, — ответила она.

Ну конечно нет. Маленькая мисс Совершенство. Я положила жвачку обратно в сумку.

— Видишь ту девчонку? — сказала я, показывая на Даниэль, которая сидела на другом конце спортивной площадки. — Наша толстуха, ее не проглядишь. — Я засмеялась, но Джессика промолчала. — Так вот, это Даниэль. Берегись ее. Она не из тех, с кем стоит общаться.

— А разве вы не сидите вместе на уроках? Я думала, вы подруги.

Этого я не ожидала. Обычно девчонки просто слушают меня и делают что сказано. Я выдула еще один пузырь и лопнула его.

— Ну… Она раньше была нормальная. А теперь, значит, всякие гадости про тебя говорит. Называла тебя мисс Паинькой, воображалой и книжным червяком.

Джессика вроде как удивилась.

— A-а. Ага. Спасибо, что сказала, — произнесла она.

— Короче, не волнуйся. — Я ее обняла. — Держись меня, и я тебе помогу. Все будет зашибись.

Ну, потом перемена кончилась. А девчачья война началась.

Народ у нас в классе нормальный. Вот только опять Алексия со своими шарфами, перьями, леопардовыми прикидами и идиотскими сумочками. Интересно, чем она будет мазаться в этом году? Ну и тупая она. Воображает себя голливудской звездой какой-то.

А еще у нас Люк. Против него ничего не имею. Он умный, и школа для него — это всерьез.

И Даниэль. Она жирная.

Потом Питер. Ловкий парень. Полный нахал, конечно. Я хотел сказать Террапту, что Питер потому вечно в туалете торчит, что дурака там валяет.

Но Террапт его сам раскусил, хоть и новенький. Он вроде ничего, умный дядька. Я просто не хочу, чтоб он стал и меня раскусывать. Учусь я средне. Да и вообще школа — это полный отстой.

В школе было так себе. Новый учитель, кажется, неплохой, даже рассмешил нас несколько раз — но какой от этого толк, если у тебя нет друзей. Лекси уже устраивала мне такое: сегодня она со мной дружит, а завтра — нет. А почему, я и не знаю. Я ей ничего плохого не делала. Хотя раньше она не вела себя настолько подло.

В первые дни она была вроде ничего. А однажды после большой перемены перестала меня замечать. Притворялась, что меня тут нет. Болтала с кем-то прямо у меня перед носом, а со мной не разговаривала. Опять завела свои шутки про толстух. Это было ужасно. Дома я плакала часами.

Я и правда полновата — не балерина, в общем. Не люблю называть себя толстой. Не знаю, почему я такая. Я слежу за своим питанием и никогда не ем больше других девочек. Мама говорит, что мне досталось тело на вырост. А сама она не жирная. Ни она, ни мой брат Чарли, ни бабушка, ни дедушка, ни папа. Бабушка говорит: «На костях, милочка, должно быть мясо». Да уж, бабушка, и впрямь — чтобы кто-нибудь типа Лекси мог отпускать дурацкие шуточки про жирных. Впрочем, я бабушке ничего не отвечаю — не поймет. Понимает меня только мама, и я чувствую себя чуть получше, когда она говорит, что я похудею, когда вырасту. А еще она повторяет, что наверняка есть причина, почему я такая. По ее словам, это делает меня лучше и когда-нибудь такой опыт мне пригодится. Все это замечательно, но мне бы хотелось тело по размеру прямо сейчас.

Мы живем на ферме. Мама здесь выросла. У бабушки и дедушки — отдельный дом неподалеку. Они помогают нам управляться с хозяйством. Поэтому бабушка все время где-то поблизости, и когда я плачу, она спрашивает, в чем дело.

Каждый раз, как я упоминаю Лекси, бабушка приходит в ярость. Вот и сегодня разбушевалась:

— Пойду в эту вашу школу и задам ей хорошенько!

— Нет, бабушка.

— Почему ты вообще с ней общаешься? Разве можно так с людьми — особенно с друзьями!

— Бабушка, она ни в чем не виновата. Это все новенькая, — говорю я, как обычно вступаясь за Лекси. — Я ее не выношу.

— Если ты будешь и дальше так считать, лучше тебе точно не станет, — отвечает бабушка. Железная она женщина.

Друзья у меня есть только тогда, когда Лекси принимает меня в свою компанию. Никто не хочет дружить с толстухой. Что с этим поделать, ума не приложу.

В тот вечер мы с бабушкой молимся вместе. Мы встаем на колени у моей кровати.

Я толкаю бабушку локтем. «Ох, ну ладно», — говорит она.

В школе я обычно молчала и никогда не поднимала руку. Если бы я вела себя по-другому, на меня бы обращали внимание — но я не хотела, чтобы меня замечали. Люди могут быть очень жестокими. Об этом меня предупреждала мама. А уж моя-то мама знает, поверьте. У меня не было близких друзей, но я их и не искала. Мама была моим самым близким другом.

Раньше я думала: не замечают, и ладно. Учителя меня не трогали, потому что я молчала и хорошо себя вела. Я часто опускала голову и смотрела в пол. Но зато я очень наблюдательная. Например, миссис Уильямс, наш директор, начинает моргать всегда, когда собирается сообщить что-то важное. Я поняла это еще несколько лет назад. Если вести себя тихо, найдется время, чтобы смотреть, слушать и делать выводы.

Первое, на что обращаешь внимание в начале года, — это классная комната. Комната у нас была хорошая, большая, с окнами во всю стену. Стол мистера Террапта стоял в углу рядом с этими окнами. А парты учеников он сдвинул вместе по четыре штуки — получилось пять столов. Поэтому я сразу догадалась: наш новый учитель предпочитает работу в группах и, скорее всего, не против разговоров во время уроков — иначе он рассадил бы нас старомодными рядами. На передней стене класса висела черная доска, а на задней — белая. Вдоль той стены, что была напротив окон, стояли наши шкафчики, раковина и питьевой фонтан. Пол почти везде застелили ковролином — кроме участка под раковиной и фонтаном. Рядом с ними была дверь.

На что еще обращаешь внимание вначале — даже больше, чем на классную комнату, — так это на учителя, тем более если он новенький, как мистер Террапт. Он явно любил читать, потому что книги были повсюду. Когда я рассказала об этом маме, она одобрительно кивнула. Мама работает библиотекарем, в другой школе. Это хорошая работа. У нее такое же расписание, как у меня, и она может учиться по вечерам. Она занимается изобразительным искусством — раньше у нее на это не хватало времени. У мамы здорово получается рисовать и писать красками.

Мистер Террапт был молодой и спортивный. У него на столе не стояло фотографий, и он не носил обручального кольца. У мисс Ньюберри из класса напротив тоже не было обручального кольца. И у мамы не было.

Мистер Террапт оказался особенным. Он заметил меня в первый же день. Ему было не важно, что я не поднимаю руку, и он говорил мне: «Анна, приготовься. Ты следующая». Или, если мы что-нибудь обсуждали и было несколько разных мнений, он спрашивал: «Анна, а ты как думаешь?»

Он точно не собирался давать мне прятаться. Сначала я нервничала, но в конце концов все обернулось к лучшему.

Раньше я в школе всегда скучал, но от задания по ботанике, которое мы делали с Тером, я прямо затащился. Сначала мы просто фасолины проращивали. А потом, когда стебли вытянулись, стали устраивать всякие эксперименты. «Переменные», как называл их Тер. Первым делом мы засунули фасоль в ящики с маленькой дырой в стенке — чтобы узнать, что случится с растениями после нескольких дней в темноте.

У Анны от этого чуть крыша не поехала. «Я свою фасолечку в ящик не запру!» — причитала она. Чтобы утихомирить Анну, Теру пришлось вывести ее в коридор. У меня аж челюсть отвисла, обычно-то она молчит. Вот ненормальная, подумал я. Неудивительно, что с ней никто не дружит. Хорошо, по крайней мере, что они были в паре с Даниэль. Даниэль все стерпит. Любой другой человек на ее месте завелся бы. Моей партнершей была Лекси — меня это вполне устраивало. Она ни во что не лезла.

Дальше мы положили фасоль на бок, чтобы посмотреть, что с ней теперь случится. Короче, у меня просто глаза на лоб полезли. Фасоль изогнулась и по-прежнему росла вверх! Это было круто. Но круче всего было последнее задание.

Тер разрешил нам целую неделю кормить растения чем угодно. Было только одно правило — не брать ничего, что могло протухнуть (вроде молока), и ничего, чем вредно дышать (типа бензина).

Некоторые смеси были совершенно дикими. Дэвид и Ник притащили соус для салата — как они выразились, «салат делают из растений, поэтому нашему растению понравится соус для салата». Бренда и Хэзер взяли апельсиновый сок и смешали его с кетчупом и средством от поноса. Не знаю, о чем они думали. Но мой состав был все-таки самым лучшим.

Я принес наполнитель для кошачьих туалетов (использованный), газировку и немного кленового сиропа. Перемешал все как следует и вылил на фасоль. Лекси почему-то не пришла в восторг от моего компота. И это я ей даже не сказал, что пописал в бутылку с газировкой.

— Урод! Эта гадость убьет наше растеньице!

— Ты бы уж помолчала! Раньше тебе на нашу фасоль было наплевать, — сказал я.

— А теперь не наплевать!

— Лекси. Кленовый сироп делают из деревьев. Я пью газировку, и я расту, а фермеры удобряют поля навозом. Так что не ной. Все будет нормально.

Наша фасоль умерла через два дня.

У Даниэль и Анны вышло лучше всех. Даниэль по совету бабушки взяла какие-то «природные компоненты». Думаю, что-то вроде удобрений, которые раньше использовали фермеры. Даниэль на ферме и живет, поэтому у нее большое преимущество. Ее смесь сработала. Обалдеть! Из всего класса только им с Анной удалось не уморить фасоль.

Анна улыбалась во весь рот до тех пор, пока Лекси не заявила:

— Тебе просто повезло, что ты в паре с Даниэль. Это она все сделала. — А потом Лекси повернулась ко мне и добавила: — Хоть она и жирная.

Вряд ли кто-то еще ее услышал, но я засмеялся. Наверное, зря я это. Анна перестала улыбаться и уставилась в пол.

Бедный старина Люк старался изо всех сил. По-моему, он слишком много думал об этом задании. А мозгов у него предостаточно. Он всегда был самым умным парнем в классе — с самого детского сада. Люк работал с Джеффри, но тот никогда ничего не делает. Он и сейчас свалил все на Люка. Может, ему стоило немного поучаствовать.

— Я использовал несколько различных составляющих, — сообщил Люк, — и их взаимодействие будет идеальным за счет электронного баланса, который приведет к образованию нужных связей. — Он добавил еще что-то не менее безумное про периодическую таблицу.

Короче, вы не поверите, но когда Люк замесил свое варево, оно начало дымиться! В следующую секунду включилась эта тупая пожарная сигнализация. Всю школу выгнали наружу, и даже пожарные приехали. Вот это было супер!

Теру пришлось с ними объясниться, и через некоторое время нам разрешили зайти обратно в класс, но Люк больше опытов не ставил.

Все-таки с Тером жизнь пошла такая прикольная!

Волшебная математика сменилась прекрасной ботаникой. Единственное, что мне не нравилось, — совместная работа. Я-то предпочитаю выполнять задания самостоятельно, но мистер Террапт объединил нас в пары. Мы работали с растениями, и он сказал, что, если каждый из нас возьмет по горшку, места на всех не хватит. Моим партнером был Джеффри, и, как ни странно, это оказалось замечательно, потому что он мне не мешал. Ему было наплевать. Единственный его минус — неизменно угрюмый вид.

Мы проходили фототропизм и наблюдали, как наши растения, заточенные в ящики с единственной крошечной дырочкой в стенке, изгибаются по направлению к свету. Затем мы перешли к изучению геотропизма. Фасоль тянулась к потолку даже после того, как горшки несколько дней лежали на боку. И, наконец, мы смогли самостоятельно исследовать еще одну переменную.

Мистер Террапт сказал, что мы должны поэкспериментировать с питанием растений. «Кормите их, чем хотите, — объявил он. — Приготовьте свои собственные смеси».

Джеффри предоставил это на мое усмотрение. Он ненавидел школу и все, что к ней относилось.

В тот день я поспешил домой, чтобы изучить периодическую систему элементов. На прошлое Рождество мне подарили набор юного химика. Водород и кислород образуют особую связь в молекуле воды, поэтому я решил, что должен постараться воссоздать эту связь, подобрав необходимые компоненты. Я просмотрел реактив за реактивом (долларовое слово) и выбрал вещества, взаимодействие которых приведет к установлению того же типа электронного баланса, что и в связи между водородом и кислородом.

Я взял с собой в школу нужные реагенты и уже собирался взвесить и смешать их. Тут Джеффри отчасти заинтересовался происходящим. Мистер Террапт, с другой стороны, проявил некоторое беспокойство, но не стал меня останавливать.

— Люк, когда одно вещество (долларовое слово) смешивают с другим, они могут вступить в реакцию, сопровождающуюся взрывом.

— Спасибо, — ответил я.

— Возможно, нам не стоит смешивать их во время урока — мы не знаем, к чему это приведет, — сказал он. — Это может быть опасно.

— Все вещества — из моего домашнего набора. Мама их видела. Это безопасно, — возразил я, изо всех сил стараясь звучать убедительно. Я не сказал ни маме, ни мистеру Террапту, что еще одним реагентом (долларовое слово) было кое-что из папиного гаража. Я знал, что он сработает.

— Эй, народ, посмотрите, что тут Люк развел! — закричал Крис.

Я стал смешивать вещества в ступке, чувствуя, как у меня за спиной собираются одноклассники. Однако прежде чем мне удалось вылить смесь в горшок, что-то произошло. Ступка стала нагреваться сильнее и сильнее. Смесь из темно-зеленой превратилась в серую. Она начала пузыриться — сперва медленно, потом все быстрее. Я понял, что дело плохо.

— Назад! Все назад! Отойдите! — приказал мистер Террапт.

Из ступки повалил дым. Затем мне в уши ударил пронзительный визг пожарной сигнализации. Единственное, что я слышал кроме него, — это смех Питера.

— Круто! — орал он. — Молодец, Люкстер!

— На улицу! Все на улицу! — кричал мистер Террапт.

Я погиб. Вне всяких сомнений.

И снова я ошибся.

Мистер Террапт поговорил с миссис Уильямс и взял на себя вину за все случившееся. Более того, он вступился за нас перед начальником противопожарной службы, который обходит здание после каждого непредусмотренного срабатывания сигнализации. Начальник требовал снять со стен коридора наши плакаты с долларовыми словами. Он утверждал, что они легко воспламеняются и потому опасны. Джеффри счел это столкновение знаменательным событием.

— Видел, как Террапт того мужика отшил? — спросил он. — Отказался снять наши плакаты!

— Видел, — ответил я.

У меня перед глазами все еще стоял дым, курившийся над ступкой. Я понял, что физиолог (долларовое слово) растений из меня не выйдет.

По крайней мере, Джеффри хоть что-то заинтересовало.

Хотел бы я, чтобы мистер Террапт не доверял нам настолько. Наверное, он не знал, что можно вести себя по-другому, ведь он работал у нас первый год. Впрочем, не думаю, что причина в этом. Просто мистер Террапт был особенным учителем.

Люк готовил кормежку для нашего растения. А потом пошел дым. Я понял, что сейчас грянет. Террапт тоже понял, я видел, как он сразу двинул к окнам. Правда, он все равно не успел. Включилась сигнализация. Так что из-за Люка всю школу выгнали наружу.

Когда нас запустили обратно, в коридоре с нашими завхозами, Люмасом и Радди, ходил какой-то мужик. Террапт отправил нас в кабинет, а сам остался в коридоре. А я под дверью встал, чтоб узнать, о чем они будут говорить.

— Все это! — орал мужик. — Со стен! Снять! — Он тыкал пальцем в наши математические плакаты.

Люмас взглянул на Террапта.

— Слышали? — спросил он.

— Снимать плакаты я не стану, — заявил Террапт.

— А вы вообще в курсе, с кем говорите? — вступил Радди. — С начальником противопожарной службы, между прочим.

— Да какая мне разница, — ответил Террапт. — Снимать плакаты я не стану. — Взглянув на противопожарного начальника, он добавил: — Вы представить себе не можете, сколько дети над ними трудились.

Он показывал на наши плакаты. На мой плакат. С одним только словом, да и то не долларовым: глупо. Неожиданно мне стало стыдно, что я не слишком себя утруждал этим заданием.

Потом они сказали друг другу что-то еще, и начальник ушел. А плакаты остались. Надеюсь, он чувствовал себя глупо.

Террапт вернулся в кабинет. Питер вскочил со своего места.

— Ну и разнесли вы его, мистер Тер! — завопил он, приплясывая. — Вы круче всех!

— Никого я не разносил, — ответил Террапт. — Сядь, пожалуйста. Тебе не следовало этого видеть.

А я тоже и видел, и слышал. Террапт за нас заступился. Плакаты всегда развешивают по стенам коридоров, и никогда еще они не были огнеопасными. Думаю, противопожарный начальник просто разозлился из-за нашей ложной тревоги. Думаю, Террапт это тоже понял. Но он не позволил себя запугать. Он ценил нашу работу — даже мою. Теперь я у него в долгу. Придется постараться, хотя бы немножко.

Я не хотела, чтобы моя фасоль погибла. Я не хотела убирать горшок в ящик. А когда все уставились на меня, я заплакала.

Мистер Террапт вышел со мной в коридор.

— Анна, что случилось?

— Не хочу убивать фасоль! — Я сползла по стене вниз, села на пол и закрыла лицо руками.

— Но мы не будем ее убивать! — Мистер Террапт опустился на корточки напротив меня.

— Нет, будете! — возразила я. — Если засунуть фасоль в ящик, она умрет!

— Мы вынем ее до того, как это случится, — пообещал он.

— Нет. Не хочу делать ей больно.

— Анна, вот что я тебе скажу. Давай проведем с твоим растением все положенные эксперименты. Нам в любом случае придется это сделать — вы же работаете с Даниэль, и ей тоже надо выполнить задание по ботанике. А потом, когда закончим, я отдам тебе свою фасоль. Наш контрольный экземпляр, который мы не будем трогать.

Мне все равно не нравилось, что придется мучить растение, но я обрадовалась, что можно будет забрать контрольный экземпляр. Думаю, мистер Террапт почувствовал мои сомнения.

— Кроме того, ты в паре с Даниэль, и мне кажется, с вашей фасолью все будет в порядке.

Я не так уж хорошо знаю Даниэль. Раньше мы никогда не попадали в один класс. Она вроде бы ничего, симпатичная. Иногда она дружит с Алексией. Не знаю почему. Хорошо, что я в паре с Даниэль, а не с Алексией. С Алексией мы тоже в первый раз в одном классе, но я сразу поняла, что она вредная. А все девочки ее почему-то слушают. Кейти, Эмили, Хэзер, Натали — все. Все, кроме меня. Я держусь от нее подальше.

Мама предупреждала меня, что не стоит гнаться за популярностью. Когда-то ее саму подвергли остракизму. Это значит, что никто не хотел с ней дружить. Словно был большой круг, в котором все держались за руки, а ее к себе не пускали. Она всегда оказывалась снаружи. Мама вовсе не хочет, чтобы со мной случилось что-то подобное. С ней это произошло в шестнадцать, когда она была беременна. Я чувствую, что ей до сих пор больно от всей той истории. А тогда даже собственные родители от нее отвернулись. Поэтому она бросила школу и ушла из дома вскоре после того, как я родилась. Она попыталась жить с моим отцом (я его ни разу не видела), но ничего не получилось — он нас оставил.

Мама считает, что мы сможем поговорить об отце и обо всем прочем, когда я подрасту. А пока сказала только, что он хороший человек. Бабушка и дедушка (которых я тоже никогда не видела) по-прежнему не хотят иметь с нами ничего общего. Они уехали куда-то далеко после того, как мама ушла от них. Она у меня, может, и молодая, но мама из нее просто замечательная. Она мой лучший друг, и я ее люблю. Когда кого-то любишь, то не бросаешь его только из-за того, что он совершил ошибку.

Мистер Террапт помог мне подняться.

— Поверь мне, — сказал он. — Все будет хорошо.

Мы вернулись в кабинет. Моя фасоль отправилась в ящик и была извлечена из него через несколько дней — немного пожелтевшая и без новых листиков, но живая! Переворачивания на бок я не боялась — это не могло ей повредить, а потом нам разрешили накормить растения чем угодно.

Мистер Террапт оказался прав. Даниэль понимала, что к чему.

— Вот список компонентов, которые мы можем смешать, — сказала она.

Я прочитала список. Некоторых названий я не знала. А ей-то они откуда известны?

— Бабушка мне помогла, — объяснила она. — У нее здорово получается все выращивать. Это благодаря бабушке на нашей ферме хороший урожай.

Мы обе принесли кое-что из списка, перемешали и вылили в горшок с фасолью. И только у нас она выжила! Вся зазеленела и стала расти, и расти, и расти!

Я взяла контрольный экземпляр домой, а нашу с Даниэль фасоль мы решили оставить в школе. Мы продолжали кормить ее, и все смотрели, как она тянется вверх. Распрекрасная эта фасоль добралась почти до потолка, обвившись вокруг шнура от жалюзи. А потом она опрокинулась. Свалилась с подоконника. Никто не знал, как такое могло случиться. У меня, впрочем, есть на этот счет мысль. Готова поспорить, что тут не обошлось без Алексии — потому что фасоль упала, когда Алексия особенно доставала Даниэль. Я так благодарна мистеру Террапту, что он разрешил мне взять контрольный экземпляр домой! Не хотелось бы, чтобы Алексия и его погубила.

Мне понравилось работать с Даниэль. Интересно, знал ли мистер Террапт, когда объединял нас в пару, к чему это приведет? Очень интересно.

Каждый день я обедала с Алексией и остальными девочками (кроме Даниэль и Анны). Те сидели в одиночестве, каждая сама по себе. Алексию очень смешило, что Даниэль это так расстраивает. После обеда у нас был перерыв.

Как раз тогда я дочитывала книжку «Белл Тил»[5]. Мне нравилась Белл. Я бы хотела с ней дружить. Она была честной и храброй. Что бы сделала Белл на моем месте? Она бы поступила правильно. А поступать правильно значит давать другому еще один шанс. Даниэль совершенно не выглядела такой, какой выставляла ее Алексия. Я поняла, что пришло время поговорить с Даниэль и самостоятельно выяснить, что же она за человек.

Я решила найти Даниэль на следующий день во время большой перемены. Я заметила ее издалека. Она что-то рисовала в пыли палочкой.

— Привет, Даниэль! — сказала я, подходя к ней и прижимая к себе новую книжку — «Там, где растет красный папоротник»[6].

— Чего тебе? — буркнула она, воткнула свою палочку в землю с такой силой, что та переломилась, и отвернулась. По ее голосу мне показалось, что она плачет.

— У тебя все в порядке? — Я подошла поближе.

— Нет. Лекси меня постоянно обижает, и все из-за тебя! — Она бросила палочку на землю.

Из-за меня? Она обвиняла меня? Я могла бы это предвидеть! Все выглядело совершенно логичным: я новенькая, и мое появление вытеснило ее из компании.

— Прости, пожалуйста.

Я стояла и думала: вот бы обратно в Калифорнию. Мне так не хватало папы.

Даниэль стала чертить по земле пальцем.

— Извини, что я так сказала. Это не из-за тебя.

Я села.

— Просто Лекси совершенно на меня не обращает внимания, зато постоянно болтает обо мне всякую ерунду, — продолжила Даниэль. — Она не садится рядом со мной за обедом, она со мной не общается, и все остальные девчонки за ней вслед. Что она скажет, то они и делают. Только Анна пока ко мне нормально относится, но мне не велено с ней дружить.

— Почему? — спросила я.

— Моя семья считает, что она может оказать на меня дурное влияние.

— Не понимаю.

— Мама и папа раньше дружили с ее бабушкой и дедушкой, и…

— Ты имеешь в виду — с ее родителями? — прервала я.

— Нет, именно с бабушкой и дедушкой. — Даниэль перестала рисовать и выпрямилась. — Моим маме с папой по сорок семь лет. Чарли, мой старший брат, родился, когда им было двадцать — в тот же год, когда мама Анны родилась у ее бабушки с дедушкой. Они все ходили в одну и ту же церковь — там и познакомились. Чарли двадцать семь то есть маме Анны тоже должно быть двадцать семь.

— А Анне одиннадцать, — сказала я и быстро при кинула: — Значит, мама родила ее в шестнадцать.

— Точно, — подтвердила Даниэль.

— И поэтому твои родственники, особенно бабушка, считают, что Анна окажет на тебя дурное влияние? — спросила я.

— Ага, — кивнула Даниэль. — Думаю, они решили, что Анна будет похожа на свою мать, а это не тот тип людей, с которым следует знаться людям добропорядочным и верующим.

Мне не понравилось то, что рассказала Даниэль. Это было совершенно несправедливо по отношению к Анне. Однако мне хотелось услышать больше о ее матери.

— Что случилось после того, как родилась Анна?

— Я мало про это знаю, — ответила Даниэль. — Только то, что сейчас они живут вдвоем.

— Анна тут вообще ни в чем не виновата, — безапелляционно заявила я.

Даниэль кивнула. Она нагнулась и снова стала чертить по земле. Я решила больше не наседать на нее. Кажется, ее все это тоже расстраивало.

— Я с тобой буду общаться, — сказала я.

— Правда? — На испачканном грязью, заплаканном лице Даниэль появился намек на улыбку.

— Конечно правда. И я не буду слушать Алексию. — Я отложила «Там, где растет красный папоротник» в сторону и провела пальцем по земле.

— А я знаю эту книжку. Мне ее бабушка читала.

— Очень хорошая, — заметила я. — Людям обычно нравятся те герои, которые любят собак. Так мой папа говорит.

— Она грустная, — сказала Даниэль, — но я тебе не скажу, чем все закончится.

— Ладно. Давай поговорим о ней, когда я дочитаю.

— Давай. — Она пожала плечами.

Мы сидели рядом, царапая на земле картинки, пока не зазвенел звонок. Перерыв закончился. Мы встали и отряхнулись. И тут я заметила двух собак, которых нарисовала на песке Даниэль.

— Как здорово, Даниэль!

— Спасибо, — пробормотала она.

Мне нравилась Даниэль. Я поняла, что она была очень интересным человеком. Я взяла книжку, и мы пошли к школе. По пути я заметила Анну, которая бродила в одиночестве. Я задумалась о том, хотела ли она быть сама по себе — или все-таки нуждалась в друзьях? Почему она изо всех сил старается быть невидимой? Стыдится ли она истории своей семьи? И многие ли здесь знают о том, что произошло с ее матерью?

Мы с Даниэль уже были у дверей, как вдруг она ринулась вперед и исчезла внутри здания. Я подняла голову и поняла, что случилось. Прямо передо мной стояла Алексия.

— Ты что вообще творишь? Я же тебе, кажется сказала — не подходить к ней. — Алексия вся тряслась от злости. Уперев руки в свои гепардовые бока она преграждала мне путь.

— Даниэль ничем не хуже тебя. Кроме того, я могу дружить, с кем хочу, — парировала я.

— Прекрасно. Тогда я с тобой больше не общаюсь, — заявила Алексия. Она выбила у меня из рук «Там, где растет красный папоротник». Затем резко повернулась и зашагала внутрь.

Меня это не расстроило — но ведь я не дурочка. Я знала, что Алексия собирается испортить мне жизнь. Это была игра, в которую она играла виртуозно. Однако мне и в голову не могло прийти, какими неприятностями все обернется на самом деле.

Я все видела. Видела, как Джессика трещала с Даниэль. Как они в песке копались, тоже видела. Ох и получит она у меня, эта двуличная дрянь, эта мисс Совершенство из Калифорнии!

После перемены я подскочила прямо к ней и выбила у нее из рук эту идиотскую книжонку. Что она о себе вообще возомнила? Ходит и лезет тут! А потом за ней и все остальные потянутся? Ну уж нет, не дождетесь. Я ей своевольничать не позволю! С Алексией шутки плохи.

Потом надо было разобраться с Даниэль. Короче, я догнала ее уже в школе и пошла за ней в туалет. И говорю:

— Алё, ты чего творишь?

А она пятится в кабинку и лепечет:

— Ничего… А что случилось?

А я отвечаю:

— Совсем, что ли, спятила, с новенькой этой ту соваться? Я же тебе говорила, она такое про тебя несет! Например, что ты навозом пахнешь. А сейчас она меня спросила: «Кто, думаешь, жирнее: Даниэль или ее коровы?»

Ну вот, теперь Даниэль разревелась. Счет в мою пользу!

Я обняла ее и говорю:

— Даниэль, мы ведь уже давно подружки, со второго класса. Нам она не нужна.

Даниэль продолжала реветь. Я прижала ее к себе еще раз и думаю: ну, мисс Совершенство, теперь будешь знать, как со мной шуточки шутить.

Выпустила я ее и пошла к зеркалу. Поправила шарф, резинку в волосах. На губы нанесла немного блеска «Принцесса розовая».

— Даниэль, не парься. Мы ей еще покажем.

В конце концов мы разговорились с Джессикой во время перемены. Она не виновата в том, что у меня нелады с Лекси. Я рассказала Джессике про Анну. Джессика считает, что Анна хорошая, и я с этим согласна. Мы вместе делали задание по ботанике, и мне понравилось с ней работать.

— От этой девчонки держись подальше, слышишь? — сказала бабушка, когда я первый раз упомянула об Анне дома.

— Даниэль, бабушка права. Эта девочка из плохой семьи, — поддержала мама. — Она окажет на тебя дурное влияние.

Я хотела узнать почему, и бабушка рассказала мне историю семьи Анны. Я слушала — и не могла не думать о той Анне, которую знала. Она вовсе не казалась плохим человеком. По правде сказать, мне она уже нравилась. Я хотела бы с ней подружиться.

В гости к Анне я не хожу, а в школе мне ничто не мешает с ней общаться.

Перемена закончилась, и нам с Джессикой пора было возвращаться в класс. Мы шли рядом до тех пор, пока я не заметила, что к нам направляется Лекси. Вид у нее был не просто хмурый — она была в ярости. Как корова, защищающая своего теленка. Я побежала вперед: не хотелось ссориться. Плохо, что я бросила Джессику, но и с Лекси встречаться желания не возникло. Так что я шмыгнула в школу и спряталась в туалете, но Лекси нашла меня.

Дверь туалета распахнулась, и она возникла прямо у меня перед носом. Лекси пересказала все гадости, которые якобы говорила про меня Джессика.

— Спроси хоть Кейти, хоть Эмили — они подтвердят. Лицемерка она, эта мисс Калифорния. С тобой вся такая миленькая, а за спиной поливает грязью. Короче, держись от нее подальше.

Я расплакалась. Зачем Джессика так? Лекси приобняла меня, но мне не стало легче. Потом она подошла к зеркалу перед раковинами и начала прихорашиваться. Я сидела в кабинке, вытирая слезы.

— О, а еще знаешь чего? — спросила Лекси. — Это Джессика твою фасоль прибила. Специально с подоконника сшибла. Она мне сама сказала.

Я знаю Лекси со второго класса — тогда она была славной. В том году, весной, она даже пришла в гости, но ее шарф с перьями не слишком удачно смотрелся на фоне нашей фермы, поэтому больше она не появлялась. А потом, в третьем классе, она начала плести всякие интриги, так что я у нее дома никогда и не была. Мы дружим в школе, когда ей этого хочется, и все. Бабушка считает, что с Лекси творится что-то, чего мы не знаем, и самое лучшее — не переживать по поводу наших с ней отношений.

Но я переживаю. Что же происходит на самом деле? И смогу ли я дружить с кем-то еще?

Пришел ноябрь. Судя по всему, для мистера Террапта это означало пору очередных математических безумств. Думаю, он вообще поставил себе целью гонять нас время от времени сквозь математический строй (фигурально выражаясь).

Итак, как-то утром мистер Террапт заявил:

— Давайте поговорим о футболе (долларовое слово). Точнее, о нашем футбольном поле. Сегодня мы будем считать на нем травинки.

— Что? — завопил Питер. — Вы заставите нас пересчитывать траву? Двинуться можно!

— Ну уж нет! — выкрикнул Ник.

— Как же мы будем их считать? — спросил Томми.

Я поднял руку.

— Да, Люк?

— Вы имеете в виду, что мы приблизительно оценим общее количество травинок, так? — произнес я.

— И да, и нет, — ответил мистер Террапт. — На самом деле мы произведем некоторые расчеты, которые позволят нам оценить их число достаточно точно.

Я подумал, что, возможно, Питер в некотором ро де прав.

— Знаю, это нелегко, но уверен — мы справимся, — сказал мистер Террапт. — Кроме того, если бы все что мы делали, было просто, мы ничему бы не научились. Мы усваиваем знания, решая сложные задачи.

Мистер Террапт был прав — задача оказалась сложной. Никто из нас не имел ни малейшего представления о том, как считать травинки. Но все-таки у нас получилось!

Мы решили, что прежде всего надо определить количество травинок в квадрате десять на десять сантиметров. Я предложил это после того, как мистер Террапт рассказал про выборочные исследования и про то, как наше правительство подсчитывает численность населения. На больших кусках картона мы начертили квадраты и вырезали их — так что у каждого в руках оказалось по картонке (долларовое слово) с квадратным отверстием десять на десять посередине. Это предложение внес мистер Террапт. Дальше просто: бросаешь картонки на поле тут и там и получаешь случайную выборку. Разобравшись в методике подсчетов, мы отправились на улицу, Мы спустились по лестнице, миновали учебную часть, вышли через главный вход наружу и всей толпой бросились к футбольному полю сбоку от здания школы.

Она нагнулась, считая травинки. Вот это шанс! Тер помогал кому-то еще и нас не видел. Отлично!

Я покрепче сжал картонку, слегка согнул колени и отправил свою фрисби в полет. Она просвистела по воздуху, несясь к цели, как снаряд, выпущенный реактивным истребителем. Прямое попадание!

— Ой! — взвизгнула Лекси. — Моя попка!

Я чуть не помер со смеху. Я смеялся так сильно, что повалился на землю. Я не мог остановиться. Даже дыхание не мог перевести. Народ вокруг тоже покатывался от хохота.

Лекси что-то вопила про свою «попку» и про то, какой я гад. А те, кому не посчастливилось наблюдать за боевой операцией, всё спрашивали: «Что случилось? Что случилось?» Только Тер ничего не говорил.

Он пошел прямо к Лекси, чтобы убедиться, что с ней все в порядке.

Лекси держалась за свою «попку», подпрыгивала и ойкала. Она, конечно, любит спектакли устраивать. Обычно учителя осматривают место, которое ушиблено, но мне показалось, что на этот раз Тер не так уж усердствовал.

— Питер, это не смешно, — сказал он мне. — Кто-нибудь мог пострадать. Тебе повезло, что ты никому в глаз не попал. Иди-ка сядь.

Я пошел и сел. Подумаешь, делов-то. Если бы вы там оказались, вы бы со мной согласились: это было дико смешно.

Мы рассыпались по всему полю, кидая картонные квадраты и считая травинку (долларовое слово) за травинкой. Питер метал свою картонку как летающую тарелку, хотя мистер Террапт и предупреждал нас: картон — не игрушка, бросайте его аккуратно.

Может, если бы в тот день все обернулось иначе, то и потом вышло бы по-другому. Думаю, случай на футбольном поле стал предвестником несчастья, произошедшего позднее.

Итак, Питер, как всегда, хитрил и отлынивал, швыряя картонку туда-сюда и лишь изредка считая травинки. Заметив, что Алексия наклонилась над квадратом, он пришел в неописуемый восторг и запустил в нее свою фрисби. Идеальное попадание — картон врезался прямо ей в задницу.

— Ой! — пронзительно завизжала она. — Что за фигня!

— Что случилось? — Мистер Террапт устремился к ней.

— Кто-то залепил мне в попку вот этой картонкой, — верещала Алексия.

— Так-так, опять эти ягодицы… — произнес мистер Террапт. — Не очень больно?

— Да нет, — ответила Алексия.

Мистер Террапт обернулся и посмотрел на нас. Мы умирали со смеху, и, готов поклясться, хотя он неодобрительно покачивал головой, на его лице промелькнула улыбка.

— Питер, подойди сюда, пожалуйста, — позвал он.

— А почему я? — стал возмущаться Питер.

— Потому что мы все знаем, с каким почтением ты относишься к ягодичной области.

Классический мистер Террапт. Он не рассердился, а воспринял случившееся с иронией — но при этом остался серьезным. Он поговорил с Питером и велел ему сидеть на скамейке до конца урока. Питер и не пытался выдать себя за невинного (долларовое слово) страдальца. Но, как я уже отмечал, этот эпизод стал предвестником дальнейших событий. В целом история выглядела забавной. Никто не пострадал. Питер поскучал в сторонке. Вот и все.

Закончив бросать квадраты и считать траву, мы вернулись в класс и узнали, как вывести среднее арифметическое. А затем умножили его на количество картонок, умещающихся на поле, — и получили число травинок!

Всего их было 77 537 412. Конечно, это значение приблизительное — но основанное на тщательных расчетах. Уф! Я так много узнал, работая над этим заданием! Вот уж правда — оно не шло ни в какое сравнение с обычными примерчиками. Я чувствовал себя настоящим математическим волшебником. Все мы стали волшебниками.

Как-то все не складывалось. Я предала Алексию, пообщавшись с Даниэль (я думала, что именно так должна поступать Белл Тил), однако после нашего разговора Даниэль почему-то стала меня избегать. Не знаю, что случилось. Я понимала, что за этим стоит Алексия. Я осталась в одиночестве: со мной были друзья из книжек, вроде Белл, — и Анна.

В ноябре мистер Террапт рассказал о повести, которую нам предстояло прочитать, — «Лебединое лето» Бетси Байерс. Я не читала ее — да и вообще ничего из того, что написала Байерс[7].

— В 1971 году эта повесть получила медаль Ньюбери[8], — сказал мистер Террапт. Он поднял книгу. — Она не приключенческая в том смысле, который вы обычно вкладываете в слово «приключение», но великолепно написана и заставит вас о многом задуматься, многому научиться и, быть может, даже кое в чем измениться.

Я выпрямилась. Как замечательно! Питер застонал. Алексия где-то витала. Мальчики корчили гримасы. Девочки обменивались взглядами. А мистер Террапт сделал еще одно заявление.

— Мы будем не просто читать эту книгу, — сообщил он. — Нам предстоит практическое занятие — даже несколько практических занятий. Что-то вроде нового жизненного опыта.

Теперь даже Алексия очнулась и начала прислушиваться.

— Что за практические занятия? — спросил Питер. — Надеюсь, не какой-нибудь тупой отчет о прочитанном? Ненавижу это.

— Нет, никаких отчетов. Я их тоже не люблю, — ответил мистер Террапт.

Интересно, что он имеет в виду?

— Надо будет нарядиться каким-нибудь героем этой книжки? — спросила Алексия. — Ой, я такое обожаю.

— Мечтай-мечтай, — процедил Питер.

— Может, помолчите и дадите Террапту закончить? — сказал Джеффри.

Это сработало. Расспросы прекратились, и мистер Террапт продолжал:

— Ребята, я хочу, чтобы вы хорошенько подумали над этой книгой. Ее герои — мальчик по имени Чарли, у которого синдром Дауна[9], и его старшая сестра Сара — она чуть старше вас. У них совершенно особые отношения. Именно об этом я и прошу вас задуматься.

Мистер Террапт сделал паузу, но отчего-то все молчали. Он снова заговорил:

— Итак, в течение нескольких следующих недель вы будете посещать наш интеграционный класс на первом этаже. Вы будете ходить туда небольшими группами, по утрам или после обеда, и просто проводить время с этими детьми, делая то, что делают они.

— Мистер Террапт, — я подняла руку. — А что такое «интеграционный класс»? — Все-таки я пришла в школу недавно и кое-чего не знала.

— Это класс для дебилов, — произнес Питер.

Алексия засмеялась.

— Надеюсь, Питер, что в скором времени ты будешь отвечать на этот вопрос иначе, — сказал мистер Террапт очень серьезно. Питер не проронил ни слова.

— Джессика, это класс для детей со особыми потребностями, — объяснил мистер Террапт. — Кто-то из вас, может быть, немного волнуется или даже боится идти туда — вот поэтому я и объединяю вас в группы. Надеюсь, что в конечном счете вы подружитесь с ними.

Наша группа состояла из Анны, Джеффри и меня. С одной стороны, я все еще не очень понимала, что Джеффри за человек. С другой — мы обедали вместе с Анной с тех самых пор, как Алексия и ее приспешницы подвергли меня остракизму. Даниэль снова приняли в их компанию; меня исключили. Но я и не хотела обратно — мне намного приятнее было проводить время с Анной. Она часто молчит, но она гораздо умнее, чем все думают. Она — единственная девочка, которой хватило мудрости не идти на поводу у Алексии с ее сумасбродствами. Анна сказала, что ей это мама посоветовала. Ни о ее маме, ни о том, что сообщила мне Даниэль, мы не говорили, и о себе я ничего не рассказывала. Пока что мы хранили свои тайны, и это меня устраивало. Мне нравится Анна. Уверена, Белл с ней подружилась бы. Да и в папиных спектаклях такие персонажи встречаются. Я знаю, что с ней подружусь и я.

Когда мы в первый раз шли в интеграционный класс, все молчали. Никто не издал ни единого звука. Мне хотелось ухватиться за книгу, но у меня с собой ничего не было — поэтому я стала грызть ногти. Забавно, что, когда тебе очень хочется куда-нибудь попасть, путь длится целую вечность, а когда не очень — один миг. Дорога из Калифорнии заняла примерно столько же, сколько поездка на аттракционе. То же случилось, когда мы спускались в интеграционный класс, — мы оказались там в мгновение ока.

Учительница стояла у входа — стало понятно, что она ждала нас.

— Добро пожаловать в интеграционный класс, — сказала она. — Меня зовут мисс Келси.

Мы представились и пошли за ней в кабинет.

— Это Джоуи. — Мисс Келси указала на малыша, по лицу которого были размазаны козявки. — Джоуи, поздоровайся с нашими друзьями, — попросила она.

Джоуи помахал нам. На его лице появилась широкая улыбка.

— А вон там — Джеймс, — продолжила мисс Келси, показывая на другого мальчика.

На мой взгляд, Джеймс выглядел вполне нормальным. Хотя он не поздоровался с нами. Он на нас даже не посмотрел.

— Вот это — Эмили. — Мисс Келси показала на прелестную малышку.

По подбородку Эмили текли слюни, и она почти все время стонала. Другая учительница с помощью языка жестов старалась что-то ей сказать. Она поймала взгляд Эмили и попросила ее поздороваться с нами.

— С Эмили сейчас работает миссис Уорнер.

Эмили попробовала, и я поняла, что говорить у нее не очень получается.

В комнате было еще несколько ребят, и мисс Келси познакомила нас со всеми. Тут я отвлеклась, потому что Джеффри подошел к Джоуи и начал играть с ним в «Мемори». Я не могла глазам своим поверить. Я услышала, как он сказал: «Отлично, Джоуи. Ты молодец». Тут Джоуи улыбнулся — а мы с Анной уже шли в другую комнату с мисс Келси, Джеймсом и Эмили, чтобы помочь им с их «работой». Перед тем как выйти, я заметила, что Джоуи крепко обнял Джеффри.

Работа оказалась сортировкой пластиковых вилок, ложек, трубочек и салфеток для кафетерия. Мисс Келси высыпала их на стол, и Джеймс произнес:

— Семьсот двенадцать.

Я озадаченно посмотрела на Анну.

— Джеймс, что ты имеешь в виду? — спросила я.

— Семьсот двенадцать, — повторил он, уставившись на стол.

— Он всегда говорит «семьсот двенадцать»? — Я подумала, что он, наверное, просто выкрикивает любимое число.

— Нет, Джеймс сообщает нам, что на столе семьсот двенадцать предметов, — объяснила мисс Келси.

— На столе семьсот двенадцать предметов, — повторил Джеймс, на сей раз глядя на нас с Анной и немного раскачиваясь.

— Замечательно, Джеймс! — с воодушевлением воскликнула мисс Келси. — Когда ты говорил, то смотрел на наших друзей!

— Мисс Келси, то есть вы хотите сказать, что Джеймс назвал правильное число? — спросила Анна. — Здесь и в самом деле семьсот двенадцать предметов? Их что, каждый день одинаковое количество?

— Ну, я их сейчас не пересчитывала, и их не всегда семьсот двенадцать, но Джеймс еще никогда не ошибался, — ответила мисс Келси.

Мы с Анной обменялись изумленными взглядами. Я была в замешательстве. Джеймс продемонстрировал потрясающие способности к устному счету, а мисс Келси, казалось, пришла в больший восторг из-за того, что он взглянул на меня. Мне хотелось задать несколько вопросов, но я решила подождать — не была уверена, что сейчас подходящее время.

Мы закончили работу и вернулись, чтобы забрать Джеффри.

Джеффри по-прежнему играл с Джоуи и еще двумя детьми. Он помогал им рисовать.

— Джеффри, — позвала я. Он поднял голову. — Нам пора.

— Пора так пора. — Джеффри ссутулился. Of обернулся к детям и сказал: — Мне надо идти. До скорого.

Они снова стали обниматься.

Мы поблагодарили мисс Келси и пошли наверх. Мы не разговаривали и на этот раз. Полагаю, каждому из нас было о чем подумать. Когда мы оказались у дверей класса, к Джеффри вернулся его прежний угрюмый вид. Наш собственный доктор Джекил и мистер Хайд[10], подумала я.

Питер их дебилами назвал, и Алексия расхохоталась, как будто это смешно. Стоило сразу им врезать. Хорошо, что мы в разных группах.

Мы спустились вниз с Джессикой и Анной. Они чуть не дрожали от страха, но я ничего не сказал.

В кабинете мисс Келси мы познакомились с ребятами. Какие они классные! Джоуи просто светился любовью ко всему вокруг, по-другому и не скажешь. Играть и обниматься — все, что ему требовалось для полного счастья. Неважно, выигрывал он или проигрывал. Джеймс читал толстенную книгу. Видно было, что он дико умный. Я сразу понял, что он аутист, потому что он не посмотрел на нас, когда мы вошли в класс, и не проронил ни звука. А маленькая Эмили была очень хорошенькой. Может, сама она мало чего умеет, но кто ж откажется такой помочь? Они напомнили мне о Майкле. Майкл делал счастливым каждого, кто был рядом, — прямо как эти дети. Он тоже светился любовью.

Я про Майкла никому никогда не рассказывал и дальше не собирался, но Джессика поняла, что со мной что-то творится. Умная девчонка, все просекает.

После нескольких совместных походов в интеграционный класс она как-то подошла ко мне на перемене. Я сидел на краю поля — здесь обычно никого нет. Перебирал свои футбольные карточки и раскладывал в стопки по позициям игроков.

— Джеффри, ты ведь что-то скрываешь? — спросила она, усаживаясь.

— О чем это ты? — поинтересовался я.

— Ты знаешь кого-то, похожего на Джоуи или Джеймса?

Я продолжал разбирать свои карточки и делал вид, что не замечаю ее. Не собирался я ей ничего докладывать. Тогда она придвинулась поближе.

— У меня тоже есть секрет, о котором никто не знает. Никто-никто в нашей школе, — сказала она.

— И зачем он мне? — Тут я взглянул на нее.

— Я читала книжку «Ида Б.»[11], в ней девочка приоткрывает свою тайну, и это ее выручает.

— Ты всегда читаешь, — заметил я.

— Потому что герои книг помогают мне думать и понимать, что происходит вокруг, — объяснила она. — Помогают решать, что и как делать.

Квотербеки[12]. Куда же они подевались?

— Ты поэтому и за Алексией не бегаешь, как остальные девчонки? — спросил я.

— Наверное.

— Ну, тогда рассказывай мне свой секрет. Слушаю.

— Только можно я буду смотреть на эти карточки? — Она потянулась к пачке с хавбеками.

— Не трогай! — Я оттолкнул ее руку. — Никому нельзя брать мои карточки!

Она замолчала. Должно быть, я ее малость напугал.

— Прости, — сказал я.

— Тогда я просто книжку буду держать. — Она сделала паузу.

Я ждал. Джессика глубоко вздохнула.

— Мы приехали в Коннектикут без папы, — сказала она. — Он режиссер в театре, и он нашел себе на работе новую девушку. Красивую актрису из одной своей постановки. Мама решила, что нам надо уехать из Калифорнии и от папы… и вот мы здесь.

Я по-прежнему раскладывал карточки, но Джессика знала, что я слушаю. Через несколько секунд она продолжила. Ей надо было еще что-то сказать, чтобы выговориться.

— Я не хотела ехать, но мама заявила, что у меня нет выбора. Боже, ну я на нее и разозлилась — никогда раньше со мной такого не было. Я подумала, что папа ведь бросает ее, не меня — так почему же мне тоже надо ехать? Глупо, правда? Я бы не смогла жить без мамы.

Я возился с карточками. А что мне еще было делать? Я не хотел мешать Джессике — ей, видно, о многом надо было рассказать. Поэтому я молчал.

— Чего я тогда не знала, так это того, что папа бросил не только маму, он бросил и меня. Последний раз мы с ним разговаривали в начале учебного года. Тогда он позвонил специально, чтобы пообщаться со мной, но с тех пор я его не слышала.

Я знал, что это такое — родитель, который с тобой не разговаривает. У меня таких двое. Но я не знал, что ей ответить, и ничего не сказал. А потом перемена закончилась.

Я немножко испугалась, когда мистер Террапт объявил, что мы будем ходить в интеграционный класс. Я не была знакома с ребятами оттуда, только слышала, что они противные и грязные. Но я не жаловалась.

Я обрадовалась, когда узнала, что мы с Джессикой в одной группе. Мы с ней вместе обедаем. Она все время читает, и она умная, но не задается. Она рассказывает мне про свои книжки, если я спрашиваю, но никогда не выдает историю целиком. Я не ждала, что у меня появится близкий друг, и не искала его — и тут возникла Джессика, которая приехала в этом году из самой Калифорнии. Она мне очень нравится. Я хотела бы пригласить ее в гости — но ко мне ни разу никто не заходил, и непонятно, что скажет мама. Надо будет еще подумать об этом.

В нашей группе был и Джеффри. Я ничего про него не знаю, но выглядит он всегда так, будто зол на весь мир.

И что же? Все вышло совсем не так, как я думала. Джеффри с детьми вел себя очень ласково. По-настоящему ласково. И я не боялась, потому что со мной были мисс Келси и Джессика. Мисс Келси поняла, что я нервничаю, и помогла мне потихоньку привыкнуть к обстановке. Я заметила, что она не носит обручального кольца. Мистеру Террапту есть из кого выбирать.

Малышка Эмили была такая милая! Правда, мне не хотелось брать ее за руку, потому что она все время слюнявила ее во рту. Но мисс Келси дала нам платок, я вытерла ладошки Эмили и смогла до нее спокойно дотрагиваться. Я держала Эмили за ручку по пути на «работу» и обратно. Она улыбнулась мне, и я почувствовала, что готова расплакаться. Вот уж чего от себя не ожидала.

Однажды, когда все побывали в интеграционном классе хотя бы раз, мистер Террапт решил, что пора поговорить о наших впечатлениях.

— Мистер Террапт, — выпалила я (мне хотелось успеть до начала серьезного обсуждения), — а вы знали, что у мисс Келси нет обручального кольца?

— Правда?

— Правда, и у мисс Ньюберри из класса напротив тоже нет.

— Да, об этом я знал — однако я ценю твою наблюдательность, Анна.

Тут вмешался Питер.

— Тили-тили тесто, Террапт и Ньюберри — жених и невеста!

— Очень смешно, Питер. — Мистер Террапт поднял руку. — Давайте на этом закончим со сватовством — хотя мне очень приятно, Анна, что ты подыскиваешь мне партию. Итак, какие у вас впечатления?

Я хотела еще сказать мистеру Террапту, что у моей мамы тоже нет обручального кольца, но он сменил тему.

Джессика заговорила первой:

— Мистер Террапт, а почему Джеймс в этом классе? Он же такой умный!

— Ага, — подтвердил Питер, — он знает, сколько на столе лежит вилок и прочей дребедени, ему даже не нужно их считать. Люк, может, попросишь его позаниматься с тобой математикой?

— То есть Джеймс не вполне дебил, так, Питер? — уточнил мистер Террапт.

— Нет, — тихо сказал Питер и опустил голову.

— У него аутизм, — объяснил Джеффри.

Никто не произнес ни слова — возможно потому, что мы были потрясены тем, что Джеффри в принципе заговорил. И еще потому, что мы не поняли, о чем он.

— У Джеймса есть несколько серьезных увлечений, о них он знает все, — продолжил Джеффри. — У многих аутистов есть какой-то особый талант. Джеймс, например, отлично считает в уме. Но у него есть и свои трудности.

— Ой, так нам надо было его попросить пересчитать травинки на футбольном поле! — воскликнул Питер.

— Точно, и тогда бы мне ничем не залепили в попку, — поддакнула Лекси.

Питер усмехнулся:

— Это было лучшее событие дня!

— Ну-ка, вы двое — хватит! — остановил их мистер Террапт.

— Джеффри, откуда ты все это знаешь? — вырвалось у меня прежде, чем я поняла, что говорю вслух. Мне тут же стало неловко. Джеффри явно не хотел быть в центре внимания.

Джеффри ничего не ответил. Он снова замолчал.

Мы с Лекси ходили к интеграционным детям вместе. С одной стороны, я была этому рада. С другой — нет. Короче говоря, я запуталась.

Каждый раз, когда мы спускались в интеграционный класс, и каждый раз, когда мы оттуда поднимались, Лекси говорила гадости о Джессике — и иногда об Анне.

— Может, Анне надо попроситься в этот класс? Ты как считаешь? Она такая тупая! — однажды заявила Лекси.

Пусть мне и не разрешали дружить с Анной, но я-то знала, что она не тупая — мы работали вместе на ботанике, и она очень помогла мне с тем заданием. Кроме того, Анна была единственной девочкой, не участвующей в комбинациях Лекси, и это говорило о ее смелости.

— Да и Джессике тут самое место. Нормальных-то друзей у нее нет, — продолжила Лекси.

Самое странное, что Лекси вела себя очень мило с мальчиками и девочками из интеграционного класса. Джоуи ее просто обожал. Положим, Джоуи всех обожал, но он всегда улыбался Лекси и обнимал ее. И она была очень терпелива с Эмили. Наблюдая за Лекси, я и сама успокаивалась и с радостью занималась с ребятами, особенно с Джеймсом.

Джеффри объяснил нам, что у Джеймса есть несколько серьезных увлечений, и одно из них — фермерство. Голова Джеймса была набита информацией о тракторах и станках, коровах и надоях. Поэтому, когда я принесла из дома пачку фотографий, Джеймс чуть не тронулся от восторга. Он смотрел на картинки и без остановки сообщал факт за фактом.

— Вымя. Это коровье вымя. Протрите его и, используя раствор для обработки сосков…

Следующая картинка.

— Сено. Сено бывает в тюках и рулонах. Заготавливать сено тяжело. Подберите тюк сена с поля с помощью пресс-подборщика. Переместите его на подъемник. Уложите тюки в штабеля. Перевезите их к месту хранения…

Новая фотография.

— Трактор «Джон Дир». Классические цвета — зеленый и желтый. Высокая машинная мощность…

Джеймс говорил скорее сам с собой, чем с нами, но я была не против — его мозг работал почти как трактор «Джон Дир». Однако когда пришло время уходить и я попыталась забрать у него картинки, он начал пронзительно кричать. Это были не какие-нибудь слова — просто звук. Очень громкий звук. Я испугалась. Выпустила фотографии из рук, и тут к нам подошла миссис Уорнер. Я посторонилась.

— Пусть забирает, — сказала я.

— Большое спасибо, милая, — ответила миссис Уорнер. — Джеймс, поблагодари, пожалуйста, своего друга.

— А-а-а! — орал Джеймс, пытаясь высвободиться из рук миссис Уорнер.

— Джеймсу трудно переключаться с одного дела на другое, — объяснила она.

Мне было неловко видеть Джеймса в таком состоянии.

— Все нормально, — сказала я, — оставь картинки себе, Джеймс. Пока.

Новые визги, слезы и вопли. Я не знала, как его успокоить, и мне надо было идти. Я хотела уйти. Мне не нравилось на это смотреть.

Срыв Джеймса расстроил меня, и, думаю, именно поэтому я отважилась что-то сказать. Только мы вышли в коридор, как Лекси снова завела свою шарманку:

— Ну и псих! Короче, их с Джессикой надо отправить на свидание. Она же у нас в классе главная отмороженная.

— Прекрати! — взорвалась я. — Почему ты такая злая? Ты же себя нормально ведешь с этими ребятами. Что на тебя потом находит? — Сдерживая слезы, я повернулась и побежала по коридору.

— Джеймс любит коров! — проорала Лекси мне вслед. — Коров вроде тебя!

Горячие слезы брызнули мне на щеки. Я кинулась наверх, в наш туалет. Там была Джессика.

— Что с тобой? — спросила она, когда я вбежала туда.

Вот он, мой настоящий друг. Теперь я это понимала.

— Прости, что злилась на тебя, Джессика. Я больше не буду.

Она подошла ко мне, и мы обнялись. Мне стало лучше.

Уверена, на футбольном поле Питер в меня нарочно фрисбиной запустил. Поэтому я постоянно напоминаю ему, кто прикончил нашу фасоль. Вчера он сказал, чтоб я перестала его доставать.

А вообще Питер постоянно ко мне цепляется. Готова поспорить, он на меня запал. Да и вообще мальчишки считают, что я типа красивая. Им нравятся мои модные прикиды и блеск для губ с искорками. На Даниэль-то они точно не смотрят. Она тут на меня рассердилась — а ведь никогда раньше на меня не орала. Наверное, чем больше в ней жира, тем больше смелости. Надо ее еще разок обработать.

Зато в интеграционном классе так прикольно! Там мне не о чем волноваться. Там меня любят, что бы я ни сделала. Все-таки здорово Мистер наш придумал! Джоуи нравятся мои боа. Я всегда боа надеваю, когда к этим детям хожу, чтоб Джоуи мог получше перья рассмотреть. А еще я хочу накрасить Эмили своим блеском для губ (вот только надо у мисс Келси спросить). Думаю, ей понравится. Я считаю, каждая девочка должна когда-нибудь попробовать блеск для губ.

В ноябре Тер велел нам прочесть одну тупую книженцию и сходить в класс к дебилам. Во всяком случае, так я сначала про них думал. Вернее, я всегда их считал дебилами. Интеграционный класс — это место, где отсталые получают школьное образование. Похоже, передумал я из-за Джеймса. Ну то есть «Лебединое лето» было вполне ничего, но главное — интеграционный класс оказался совершенно не таким, как я себе представлял.

Народ там на самом деле очень клевый, особенно Джеймс. Если, например, что-то просыпалось на пол или кучей лежало на столе — он говорил, сколько там чего, просто взглянув разок. Я не вру, он мог тут же назвать количество. И никаких подсчетов. Неважно, сколько их было — триста двенадцать вилок или восемьсот тринадцать кусочков «Лего», — он всегда называл число верно. Да и вообще с Джеймсом круто было тусоваться. Мы пожимали друг другу руки, не встречаясь взглядом (ему трудно было смотреть в глаза), а потом начинали играть. Короче, мне он нравился.

Мне понравилась и следующая идея Тера. Идеи у него никогда не кончались.

— Ну что, план такой, — сказал он нам как-то в декабре, — у нас тоже будет рождественский праздник, как во всех остальных классах, но пройдет он немного по-другому.

— Ну разумеется, — вырвалось у меня, — кто бы сомневался.

Со мной иногда такое случается — сначала говорю, потом думаю. Точнее, не иногда, а довольно часто. Сейчас на лицах у всех, даже у Тера, появились улыбки, потому что я был прав.

— Вы разобьетесь на небольшие группы, и каждая команда создаст центр, посвященный определенному празднику. Это может быть Рождество, Рамадан, Кванза или Ханука[13].

Тер продолжал давать указания, но я уже не слушал. Я кое-что обдумывал. А затем снова внезапно открыл рот:

— Мистер Тер, а можно нам Джеймса с друзьями позвать на вечеринку?

Все замолчали и уставились на меня. Потом Джессика сказала:

— Отличная идея!

Тут и все остальные согласно загудели. Тер широко улыбнулся и кивнул. И еще мне показалось, что он вытер глаза. Не знаю, правда, почему.

Я выбрала Рамадан. Я хотела изучить предмет, о котором знала совсем мало. Наша группа состояла из Анны, Даниэль, Джеффри, Алексии и меня. Алексия хотела быть с Кейти, Венди, Натали и Хэзер, но мистер Террапт не согласился. Что ж, если ему нужны проблемы, он на верном пути.

Задача была понятна. Когда мистер Террапт объяснял нам задание, он сказал:

— Создание центра требует небольшого исследования. Я бы хотел, чтобы каждая группа представила игры, искусства, ремесла и еду. Центры должны функционировать самостоятельно, потому что вы станете ходить друг к другу в гости.

Мы начали обсуждать, кто что будет делать, но Алексия не дала нашей беседе затянуться.

— Джессика, ты будешь заниматься исследованиями, ты ведь типа самая умная. Анне мозгов не хватит про все это читать.

Анна уставилась в пол. Раньше она постоянно так делала, но в последнее время гораздо реже. А сейчас она не просто голову опустила, все ее тело будто обвисло после гадкого замечания Алексии. Затем Алексия посмотрела на Джеффри, но ей пороху не хватило что-нибудь сказануть и ему. Тогда она улыбнулась мне и Даниэль. Я проигнорировала ее, но заметила, что губы Даниэль немного изогнулись.

Мы с Джеффри взяли на себя исследования, а Анна с Даниэль — искусства и ремесла. Мне хотелось оказаться в паре с Джеффри. Я поделилась с ним своей тайной, а ему нужна была еще одна возможность рассказать о своей. Анна и Даниэль хорошо сработались на ботанике, поэтому я была уверена, что у них все получится и сейчас. Кроме того, я надеялась, что Даниэль подружится с Анной, несмотря на все предостережения бабушки. Алексия сказала, что будет менеджером группы и станет координировать нашу работу. Или, как она сформулировала: «Я буду следить, чтобы каждый делал что велено. Короче, считайте меня менеджером». Думаю, она имела в виду «боссом».

Мы согласились с генеральным планом Алексии, потому что проще было с ней не связываться. Но этого для нее оказалось недостаточно. Она еще и попыталась нас всех перессорить — вот что действительно выходило у нее лучше всего.

Как-то во время урока, отведенного под рождественское задание, мы сидели с Джеффри и Анной и обсуждали, как будем собирать наш центр в одно целое. Даниэль неподалеку раскладывала материалы, посвященные искусствам и ремеслам, — они с Анной столько всего напридумывали! Тут появилась Алексия и внесла свои коррективы.

— Ну что, может, назначим Даниэль ответственной за питание? — Она говорила достаточно громко, чтобы Даниэль услышала. Я приготовилась к тому, что последует дальше. — Вы только посмотрите на нее. У такой жирдяйки с питанием наверняка все в порядке.

Даниэль выбежала из комнаты. Никто из нас ничего не сделал, мы даже слова не сказали. Как будто подумали: притворимся, что ничего не случилось, и все как-нибудь устроится. Не устроилось. Алексия никого не щадила — следующий удар обрушился на меня.

Мы с Джеффри решили, что викторина по истории Рамадана — самый лучший способ познакомить одноклассников с этим праздником и с результатами нашего исследования. На составление вопросов потребовалась уйма сил. Мы только-только закончили выписывать все на карточки.

Итак, входит Алексия (чавкая жвачкой). Она, похоже, только что выпорхнула из туалета. На ее губах красовался свежий слой блеска. Она продефилировала к нам, виляя бедрами, — на ней была обтягивающая джинсовая юбка и полосатые колготки, — нагнулась и двумя пальцами взяла несколько карточек.

Проглядела их, но не думаю, что дала себе труд прочитать. Щелкнула жвачкой, которую, вообще-то, в школу нельзя приносить.

— Вы чего, на эти вопросы и не ответит никто! — Алексия уставилась прямо на меня. — Самая умная тут, что ли? Только и знаешь, что выпендриваться. Думаешь, хоть кто-нибудь понимает, о чем ты говоришь? Воображала! Тебе одного надо: всех вокруг дураками выставить! — Она швырнула в меня карточкой.

Это неправда. Я никого не хотела выставить дураком.

Входит мистер Террапт.

— Алексия.

Я подняла голову. Я и не заметила, что он был рядом. Алексия тоже не заметила. Она вздрогнула и обернулась.

— Думаю, нам пора поговорить.

Он вывел ее наружу. Какое-то время их не было.

Входит мистер Террапт без Алексии. Где же она?

— Мне надо поговорить и с вами четверыми, — сказал он, глядя на Джеффри, Даниэль, Анну и меня. Мы сели у стола, за которым работали над заданием.

— Я наблюдал за тем, как безобразно вела себя Алексия со всеми вами. Я надеялся, что кто-нибудь соберется с духом и попросит ее прекратить. Никто этого не сделал.

Я смотрела в пол. Я знала, что мне надо было что-то предпринять. Я повела себя малодушно, не так, как мои друзья из книжек.

— Если вы будете позволять людям безнаказанно делать подлости, они вряд ли остановятся. Вы должны заступаться друг за друга. Даже Алексия не сможет издеваться над вами — если вы, все четверо, будете держаться вместе.

Я чувствовала, что мистер Террапт смотрит на меня. Он наклонился вперед, стараясь заглянуть мне в лицо. Он попытался встретиться взглядом с каждым из нас. Но мы внимательно изучали рисунок ковролина.

— Мне бы на вашем месте было очень стыдно, — продолжал он. — Надо научиться стоять друг за друга. Именно это и называется дружбой.

Мы по-прежнему молчали. Анна побледнела, а Даниэль покраснела.

— Ну, нечего сидеть с трагическими лицами, — закончил мистер Террапт, — этим вы делу не поможете. Продолжайте работать. Извлеките из случившегося урок и не повторяйте подобных ошибок.

Мистер Террапт выходит.

Интересно, о чем думал Джеффри? Что чувствовали Даниэль и Анна?

— Я больше с Алексией не разговариваю, — сообщила Даниэль.

— Я тоже, — добавила Анна.

— Но это же ничем не лучше! — возразила я. — Мы можем с ней не дружить, но нельзя же просто ее игнорировать. Мы должны быть великодушными.

Я снова уставилась в пол. Я была так же разочарована в себе, как мистер Террапт — во всех нас. Мне не хватило смелости.

Туалет находится прямо напротив нашего кабинета. Вроде бы какая разница? Вот и я об этом не задумывался до тех пор, пока не оказался там в заточении. Я стал свидетелем неприятного разговора, и все по милости Питера.

Я был в классе, работал над рождественским заданием. Разложив на полу все материалы, высчитывал размеры игровой доски. Мистер Террапт в дальнем конце кабинета проверял, как идут дела у другой группы. Питера я не видел. Я лежал на животе, согнув ноги; вид моих подошв, похоже, его и вдохновил. Я так ничего и не почувствовал — Питер настоящий проныра. Иногда я думаю: какова вероятность того, что он станет знаменитым вором? В общем, я совсем ничего не замечал, пока не услышал хихиканье, а потом и голос Питера:

— Слышь, Люк, а что это за кроссовки такие — пэвэа?

Я поднял голову.

— Ты о чем?

— Осторожнее на поворотах! Есть шанс прилипнуть.

Я посмотрел на кроссовки. Да, Питер в своем репертуаре. Мои подметки (долларовое слово) были щедро намазаны клеем ПВА.

— Ну ты и наглец, — сказал я без особой злобы.

По правде говоря, мне было наплевать. Расстраиваться из-за каких-то кроссовок, вот еще. Кроме того, я почти привык к выходкам Питера, которые, как мне казалось, никому не причиняли серьезного вреда. Я снял кроссовки, положил их рядом — подошвами вверх, — и продолжил свои расчеты. И поступил очень мудро — вскоре победная ухмылка исчезла с лица Питера. Может, я так спокойно отношусь к его шуточкам, потому что знаю, мне всегда удастся его перехитрить. А это Питера с ума сводит.

Закончив работу, я взял кроссовки и направился в туалет. Мистер Террапт все еще разговаривал с другой группой и не заметил ни проделки Питера, ни моего исчезновения. Я поставил кроссовки в раковину, смыл клей и насухо вытер подошвы бумажным полотенцем. Обувшись, я толкнул дверь туалета — и тут же отскочил обратно. Я оказался в ловушке.

В коридоре стоял мистер Террапт и с кем-то разговаривал. Я снова приоткрыл дверь, пытаясь в щелочку разглядеть его собеседника.

— По-своему ты уже поступала, — произнес мистер Террапт. Он стоял ко мне спиной, наклоняясь к кому-то у стены. — Теперь ты будешь делать по-моему. — Он выпрямился и скрестил руки на груди. Да уж, он не шутил.

И тут я увидел, с кем он разговаривал.

Черные потеки и пурпурные пятна покрывали ее лицо. Косметика, перемешанная со слезами. Алексия — плачет! Никогда в жизни такого не видел.

— Лекси, ты мне нравишься. Я бы хотел, чтобы ты и своим одноклассникам понравилась. Я пытаюсь помочь. Я хочу, чтобы ты дружила с остальными. Низостей я больше не потерплю.

Ничего себе! Неужели он ее перевоспитает?

— Иди в туалет и умойся. Возвращайся, когда успокоишься. Хочешь мне что-нибудь сказать сейчас?

Алексия пронеслась мимо мистера Террапта, не глядя на него и не произнеся ни слова. Мистер Террапт вздохнул и покачал головой, потом вернулся в кабинет. Интересно, о чем он думал? Я решил ничего не говорить про кроссовки — это пустяки. Мистер Террапт занят вещами посерьезнее — улаживанием конфликтов, например.

Я выждал несколько минут, прежде чем вернуться в класс. Узнают еще, что я подслушивал! Но мне все-таки не терпелось рассказать кому-нибудь об этой сцене. Думаю, именно поэтому я вошел в кабинет немного поспешно и не обратил особого внимания на то, что творилось вокруг. Хотя даже если бы и обратил, вряд ли бы это помогло.

Едва переступив порог, я оказался в луже воды. Я поскользнулся и, размахивая руками и перебирая ногами, пытался удержать равновесие. Каким-то образом я умудрился устоять, проехав по линолеуму до ковра. У мистера Террапта шел серьезный разговор с Джессикой, Даниэль, Джеффри и Анной, так что он ничего этого не видел. Но Питер, Бен, Ник и другие ребята вокруг корчились от хохота. Я понял, что они сделали — точнее, что сделал Питер. Одно из его излюбленных развлечений — заткнуть большим пальцем отверстие питьевого фонтанчика и открыть воду, так что струя добивает до самой двери — печально известный трюк. Вот секрет появления лужи. Не знаю, ожидал ли Питер подобного эффекта, или вода оказалась на полу после того, как он обрызгал кого-то. Да это и неважно. Я не успел ничего предпринять, потому что сразу после меня в кабинет вошел еще кое-кто.

Она, должно быть, совершала регулярный обход, заглядывая на несколько минут в каждый класс. Сегодня ей не повезло. Миссис Уильямс шагнула прямиком в лужу. Бедняжка! На ней были темно-синие пиджак с юбкой и туфли на высоких каблуках. Миссис Уильямс не удалось удержать равновесие. Ее правая нога уехала далеко в сторону, как только коснулась воды. Еще немного, и она бы села на шпагат, но тут ее левая нога заскользила вперед. Миссис Уильямс стала падать назад, хватая руками воздух. Раздался звонкий шлепок, и она, задрав ноги, приземлилась на спину, прямо в воду. Вот так я и увидел трусы нашего директора.

Я не верил своим глазам. Я понимал, что надо бы отвернуться, но не мог себя заставить. Мы все, разинув рты, разглядывали ее яркие трусы в цветочек. И не только. Дело в том, что трусы миссис Уильямс были немного не на месте. Иными словами, они натянулись и врезались между ягодиц. Невероятно! Сколько жить буду, никогда этого не забуду. Клянусь. День, в который я увидел белье своего директора. И кое-что еще.

Мистер Террапт бросился ей на помощь. Мы же пытались удержаться от хохота. В конце концов, она была нашим директором. Даже Питер не издал ни звука. Откровенно говоря, он нервничал.

— Миссис Уильямс, вы не очень ушиблись? — спросил мистер Террапт, помогая ей подняться. — Питер, принеси полотенца и вытри воду!

Почему он выбрал Питера? Да потому что знал, что именно из-за Питера на полу возникла лужа, я в этом уверен.

— Спасибо, все в порядке, — ответила миссис Уильямс, отряхиваясь и поправляя одежду. — Простите за вторжение.

Она повернулась и вышла. Да уж, вот конфуз так конфуз. Как только дверь за ней закрылась, послышались смешки и шепот.

— Подобное не должно повториться, — заявил мистер Террапт. — Вам повезло, что ни миссис Уильямс, ни кто-либо еще не пострадал. Надеюсь, на полу больше не появится ни одной лужи.

Сказав это, мистер Террапт посмотрел прямо на Питера. Ага, он знал. Он покачал головой и пошел к столу.

Я был убежден, что до конца учебного года происшествий подобного масштаба не случится. Я и не подозревал, что приближается событие куда более значительное.

— Алексия, думаю, нам пора поговорить, — сказал мне наш Мистер.

Ну а я что, потащилась за ним в коридор. Выходим, а он дверь за нами закрывает. Ха! Учителя мне уже пытались нотации читать — подумаешь, велика беда.

Так что я ему даже рта не дала раскрыть.

— Они все меня травят! — выпалила я. — Ничего вообще делать не дают! Джессика воображает, что она самая главная!

Тут Мистер и показал, насколько он отличается от остальных учителей.

— Это неправда, — сказал он. — Остановись.

— Но…

А он руку, значит, вверх поднял и повторил:

— Просто остановись.

Я замолчала. Он смотрел прямо на меня.

— Ты лжешь. А я не люблю лжецов. Ты ведешь себя подло. И подлецов я не люблю.

Я стою и чувствую, что вот-вот разревусь, — а это в мои планы совсем не входило. Притвориться — может быть, но не так, не по-настоящему. Я стиснула зубы, глаза изо всех сил сощурила, сумочку к себе прижала обеими руками.

А он все свое гнет:

— Ты ведешь себя как самая злая девочка на свете.

Добился-таки своего. Слезы потекли. Он меня расстроил по-настоящему.

— Лекси, я не преувеличиваю.

Ну конечно, подумала я, но ничего не ответила.

— Я тебе говорю правду, а правда иногда ранит.

Я стояла опустив голову. Достала из сумочки носовой платок и вытерла глаза. Какой же гад.

А он продолжает:

— Я ведь знаю, что внутри ты не злая. Так перестань же себя так вести! Мисс Келси очень тебя хвалила и рассказывала, как ты заботишься о ее ребятах.

Ничего он не понимает. Тогда никто со мной дружить не будет. Я же прекрасно помню, что было раньше! Надо мной все смеялись из-за нарядов, из-за того, как я говорю. Я была для них «леопардовой Лекси» или «типа Лекси». А потом, в третьем классе, я напала сама. Проорала одной девчонке то, что орали друг другу мама с папой. После этого с ней уже никто дружить не хотел. И никого не волновало, что мои слова были враньем. Ее они бросили, а со мной стали общаться по-нормальному. Вот так я и выбилась в люди. Все заплясали под мою дудку, не то что дома, где меня просто-напросто игнорировали. Хотя мама приходила с работы рано, она почти всегда так злилась на папу (вот он постоянно где-то пропадал), что на меня совсем не обращала внимания. Ну а в прошлом году мама дошла до ручки и выгнала его из дома. Она сказала мне тогда: «Алексия, не позволяй людям унижать себя, как унижал нас твой отец. Не бойся за себя постоять». Так что не дождетесь, больше я добренькой не буду. Только попробуйте надо мной посмеяться!

Не помню, что там еще Мистер вещал. Я была в такой ярости, что уже ничего не слышала.

Ненавижу вас, мистер Террапт.

— Ну что, помогло? — спросил я однажды Джессику. Мы сидели за компьютером и готовились к нашему рамаданскому Рождеству.

— Ты о чем? — уточнила она.

— Рассказать мне тогда, как Ида Б.?

— Думаю, помогло немножко, — ответила Джессика.

Я продолжал пялиться в экран.

— Так что? — спросила она.

— Никому не скажешь?

— Никому. Обещаю.

— Просто про это вообще никто не знает. Я же сюда только в прошлом году переехал и ни с кем особо не общался. В середине учебного года пришел.

— Я никому не расскажу, — повторила она.

Не знаю почему, но я ей поверил и в первый раз в жизни поделился с кем-то своей тайной.

— У меня был брат, Майкл. Старший. Это его футбольные карточки. У него был синдром Дауна и лейкемия[14], он очень тяжело болел — и родители завели меня, чтоб его спасти.

Я прямо чувствовал, как Джессика на меня уставилась. Но я продолжал смотреть в экран.

— Майклу ввели мои стволовые клетки — эти клетки могут стать чем угодно в организме. Врачи надеялись, что они превратятся как раз в те, которые ему были нужны. На некоторое время это помогло, но потом Майкл снова заболел. Он не вылезал из больницы. Так я и узнал про особых детей.

Я замолчал. И все вокруг молчало. Джессика не дотрагивалась до клавиатуры. Она слушала.

— А потом летом перед четвертым классом я стал донором костного мозга для Майкла. Это был его последний шанс. Все остальное не сработало.

Я снова остановился. В горле стоял комок, который никак не удавалось проглотить. Я не знал, как закончить.

— И что случилось? — прошептала Джессика.

— Это сработало, но недостаточно быстро. Майклу стало хуже, прежде чем его организм справился с раком… Я его не спас.

По экрану метался скринсейвер. Я на него таращился. И тут Джессика сказала кое-что. Кое-что, чего я раньше не слышал.

— Джеффри, ты не виноват.

Я встал и вышел из класса. Я больше не мог.

Раньше учителя никогда за меня не заступались. Если кто-то ко мне приставал или надо мной смеялся, они ничего не делали. Может быть, потому что я тоже ничего не делала. Я не плакала и не возмущалась, просто молчала. Может, им казалось, что насмешки меня не очень и беспокоят, но на самом деле у меня, конечно, не такая толстая кожа.

А вот мистер Террапт заступился. Я была ему ужасно признательна. Хотя он не слишком радовался тому, что вмешался. Он хотел, чтобы мы сами научились заступаться друг за друга. Не знаю, справилась бы я одна — но вместе с Джессикой и Даниэль я по крайней мере попытаюсь. Тут мистер Террапт прав.

Дела в нашей группе пошли гораздо веселее после всей этой истории с Алексией. Она вернулась очень тихая и никого больше не трогала до конца дня — и все дни потом. Я знала, что на душе у нее паршиво. Но так много девочек прежде чувствовали себя паршиво из-за нее, что это было справедливо. И все-таки меня не покидало ощущение, что мы сделали что-то не то.

Мама всегда мне говорила: «Жизнь слишком коротка, чтобы грустить и плакать. Нужно научиться быть счастливой и радоваться каждому дню». Мамин оптимизм просто поразителен — особенно если учесть, через что ей пришлось пройти. И, думаю, она права. Алексии мы никаких гадостей устраивать не стали, просто с ней не общались. Я надеялась, что теперь, после того как мистер Террапт провел с ней беседу, она изменится.

Пока мы работали над нашим центром, я набралась смелости сделать кое-что, чего никогда не делала раньше. Как-то раз во время большой перемены, когда мы с Джессикой и Даниэль сидели и рисовали по земле палочками, я глубоко вдохнула и спросила:

— А что, девочки, не хотите зайти ко мне в гости?

Джессика подняла голову:

— С удовольствием.

Она взглянула на Даниэль, которая по-прежнему смотрела себе под ноги и продолжала чертить в пыли прутиком. Даниэль здорово рисует, поэтому я подумала, что, может, она просто хочет закончить картинку. Хрусть! Ее палочка с треском разломилась пополам.

— Но мне надо маму сначала спросить, — добавила Джессика.

— Мне тоже, — проговорила Даниэль, так и не подняв головы. — Давай я с мамой поговорю.

— Можешь не приходить, если не хочешь, — сказала я Даниэль.

— Нет! Я хочу! — выпалила она, на этот раз глядя прямо на меня, так что я ей поверила. Потом она отвернулась.

— Но мне надо попросить разрешения.

Прозвенел звонок. Даниэль нарисовала на песке трех девочек, держащихся за руки. Я улыбнулась — они обе хотели прийти ко мне. Надеюсь, мамы им разрешат.

Оказалось, что рождественские центры — это очень здорово. Правда, пришлось попотеть, да и Алексия доставила нам хлопот — но потом мистер Террапт взял ее на себя. После беседы с ним она изменилась и стала очень молчаливой. Так что центр у нас удался на славу.

Джессика и Джеффри придумали викторину. Они сочинили по-настоящему интересные вопросы. Люк с удовольствием отвечал на них, когда приходил к нам в гости. Он сказал, что узнал много нового, и мистер Террапт был рад это слышать.

Мистер Террапт и сам к нам то и дело заглядывал. Все из-за печенья! Его испекла я — несмотря на то, что Алексия про меня тогда сказала. Мама с бабушкой помогли мне найти рецепт, в котором использовался кумин — это такая специя. Мы втроем много времени провели на кухне. Тогда-то я и могла отпроситься к Анне в гости, но так и не решилась.

Когда мы открыли рождественские центры, к нам пришли наши друзья из интеграционного класса. Лучший момент того дня! Питер здорово придумал позвать их на праздник. Ребятам было трудно играть в некоторые игры, но мы все им помогали. А так они вполне могли что-то мастерить и есть национальную еду, вроде моих печеньиц. Джеймсу понравилось наше задание, посвященное ремеслам, — надо было нарезать тонкие полоски бумаги, делать из них колечки и нанизывать друг на друга, чтобы получилась длинная цепь. Эта цепь — календарь. С ее помощью считают, сколько дней осталось до конца Рамадана (он может длиться или двадцать девять дней, или тридцать). В нашей цепочке было гораздо больше звеньев, потому что гости постоянно добавляли новые. Джеймс смотрел на нее несколько секунд, а потом сообщил, что колец сто тридцать семь. И повесил туда еще несколько.

Джеймсу ужасно понравился мой сюрприз. Я собрала коллекцию фотографий, посвященных ближневосточным фермам и сельскому хозяйству. Он уселся напротив и стал их разглядывать, излагая все известные ему детали, — я была просто счастлива.

Джеффри нас удивил. Когда появился Джоуи, Джеффри вытащил «Мемори», которую смастерил сам, — парные карты с разными рисунками, посвященными Рамадану. Они с Джоуи стали в нее играть.

Прекрасный был день. Мистер Террапт все время улыбался. Я тоже.

— Привет, доченька. Как школа? — спросила мама. Я только что села в машину — моя замечательная мама заезжала за мной всегда, когда могла. А некоторым ребятам, например Джеффри, приходилось каждый день ездить на автобусе.

Мама решила стать профессиональной писательницей. Раньше она помогала отцу в Калифорнии с некоторыми пьесами, но теперь работает только на себя. Вот почему мама иногда бывает свободна днем и забирает меня из школы. К счастью, у нас пока достаточно денег и ей не надо искать постоянную работу, поэтому она может целиком посвятить себя своей страсти. Надеюсь, у меня тоже когда-нибудь так получится. Мама устроилась на неполный день в местный книжный магазин, чтобы общаться с людьми и отвлекаться от мыслей о Калифорнии. Я тоже часто думаю о Калифорнии — но уже не тоскую, как несколько месяцев назад. Папа так и не позвонил.

— В школе все хорошо. — Я пристегнулась, и мы тронулись с места. — Мам, помнишь, я рассказывала про Анну и Даниэль?

— Помню. Что-то случилось? — Мама нажала на педаль тормоза сильнее, чем обычно, и мы с рывком остановились у знака «стоп».

Я помотала головой.

— Нет, ничего. — Я посмотрела направо: — Никого. — Мама отпустила тормоз. — Анна пригласила нас с Даниэль в гости.

— Джессика, это же чудесно, — сказала мама.

— Да, но я знаю, что Даниэль не пойдет.

— Почему?

Я рассказала маме о том, что слышала про мать Анны. И объяснила, почему мама Даниэль не позволит ей общаться с людьми вроде Анны. Мама повернула направо, на нашу улицу.

— Ну, я не собираюсь запрещать тебе идти в гости только потому, что мать Анны когда-то сделала ошибку.

Мы подъехали к дому, и мама припарковалась.

— Если Даниэль — хорошая девочка, уверена, что и мама у нее милая, — продолжала она. — Но мы сами решим, дружить нам с Анной и ее мамой или нет.

— Папа совершил ошибку. Но ты же не захотела дать ему второй шанс, — сказала я.

— Твой отец сам не захотел второго шанса, — ответила мама. — Он это ясно дал понять перед нашим отъездом. — Она сделала паузу. — Сегодня пришли документы на развод.

Я сидела молча. Мамина прямота совершенно меня оглушила.

— Доченька, мне очень жаль, — добавила мама. — Я уверена, что отец скоро позвонит.

Я пожала плечами.

— Мама, зачем ты меня обманываешь? Мне от этого легче не станет.

— Ты права. — Она вздохнула. — Я всегда была с тобой откровенна. — Еще один вздох. — Я не знаю, позвонит он или нет.

Анна жила в белом доме с серыми ставнями и симпатичным крылечком. Он был маленьким и уютным — как раз то, что нужно для двоих. Анна встретила нас, и не успели мы поздороваться, как моя мама жала руку Терри (так звали маму Анны). Терри пригласила маму на чашечку кофе, и они исчезли на кухне. Анна повела меня в свою комнату.

— Надеюсь, наши мамы подружатся, — сказала я.

— Я тоже, — вздохнула Анна. — У моей мамы совсем нет друзей.

И у моей, подумала я. В Калифорнии папа работал и общался за двоих, а мама все время сидела со мной. Видели мы папу редко, ведь он был очень занят. На днях он позвонил и спросил у мамы, получила ли она документы на развод. И все. Он даже не позвал меня к телефону.

— Ой, ты «Белл Тил» сейчас читаешь? — спросила я Анну. Я заметила книжку, лежащую на тумбочке у кровати. — И как тебе, нравится?

— Нравится, — кивнула она. — Мама принесла мне из библиотеки, она там работает.

Я не знала, что Терри работает в библиотеке. Вот здорово. Мне захотелось поговорить с ней про книги. А потом Анна рассказала, что Терри учится в художественной школе, и дала посмотреть ее работы. Просто удивительно! Я немедленно подумала про Даниэль — надеюсь, ей все-таки удастся познакомиться с Терри и узнать об их общем увлечении. После этого Анна показала мне остальные свои книжки и коллекцию камней. А я научила ее делать волшебных гватемальских кукол, которые помогают избавиться от беспокойства. Я узнала про них от героя книжки, которую сейчас читаю. Я решила, что теперь пусть куклы расстраиваются из-за моего папы, а с меня хватит. Мы прекрасно провели время — я и не заметила, как пришла пора возвращаться домой. Мы с мамой поблагодарили Анну и Терри и договорились встретиться снова.

По дороге домой мама сказала:

— То, что ты слышала про Терри, — правда. Бедная девочка.

Я молчала. Познакомившись с Терри, я и сама больше не сомневалась, что она родила еще школьницей. Терри выглядела очень молодо.

— Я рассказала ей про твоего отца, — сообщила мама.

Я не произнесла ни слова. Не могла понять, что чувствую. Удивление? Злость? Радость? Наверное, все одновременно. Мама тоже замолчала. Мы думали каждая о своем.

Даниэль не смогла выбраться ко мне в гости из-за каких-то домашних дел, а Джессика пришла. Было очень здорово! Джессику привезла мама. Высадив ее, она не уехала, а тоже поднялась на крыльцо. Моя мама пригласила ее на чашечку кофе, и, представляете, мама Джессики согласилась!

Я так радовалась! К маме никто никогда не заглядывал — получается, и к ней гости пришли впервые. Может, наконец, она перестала платить за свою «ошибку»? Очень надеюсь. А поскольку «ошибкой» была я, мне казалось, что я во всем и виновата. Я бы хотела помочь ей найти и подругу, и мужа.

День пролетел незаметно.

Когда мы остались одни, мама обняла меня.

— Анна, в этих людях нет ни капли фальши, — сказала она. — Ты нашла себе хорошую подругу. Можешь ей довериться.

Я улыбнулась. Надеюсь, Даниэль придет в следующий раз. Уверена, маме она тоже понравится.

— Классный час, — объявил мистер Террапт.

Мне очень нравились наши собрания. Мы отодвигали в сторону парты, ставили в кружок стулья и рассаживались. Мистер Террапт садился с нами. В руках он держал «микрофон» — конечно, не настоящий. Говорить можно было только тогда, когда микрофон оказывался у тебя. Я ждала, что скажет мистер Террапт.

— Еще день-другой отличной работы, и цепочка коснется пола, — провозгласил он.

Цепочка — это такая система вознаграждения. В первый школьный день мистер Террапт прикрепил к потолку одно звено и за каждое наше достижение добавлял новое колечко. Он сказал, что, когда цепь коснется пола, у нас будет свободный день, то есть день без уроков.

— Я вами очень доволен, — продолжил мистер Террапт. — Поэтому у меня вопрос: что бы вы хотели делать в свой свободный день?

Мистер Террапт передал микрофон налево. Если говорить не хотелось, можно было промолчать. Алексия протянула микрофон своему соседу. С тех пор как мистер Террапт вывел ее в коридор, она не произнесла ни слова.

Первое интересное предложение поступило от Люка.

— Может быть, нам просто в это время заняться тем, чем хочется? Устроить большую перемену, но не на улице, а в классе. Только давайте все спланируем как следует.

— Я за, — неожиданно заявил Джеффри, получив микрофон. — Раз у нас будет свободное время, может, Джеймс, Джоуи и Эмили — или кто-то еще из их класса — зайдут к нам ненадолго? Или мы сами к ним спустимся.

— А что, если принести разные игры? — добавила Анна, взяв микрофон.

Очередь дошла до меня.

— Я согласна с тем, что предложили остальные, — сказала я, — но, может, мы и на улицу выйдем?

Вокруг одобрительно загудели. Странно было слышать, как другие девочки поддерживают меня. Если бы Алексия оставалась прежней, они бы слушали только ее, но теперь, когда она присмирела, мы все ладили друг с другом гораздо лучше.

Прекращение девчачьих войн не означало, что жизнь стала идеальной. У меня все еще оставалась одна проблема — Анна. Я не пошла к ней в гости, потому что струсила и не поговорила с мамой. Я придумала какое-то оправдание: якобы у нас на выходные были семейные планы. Джессика рассказала мне, что ей все страшно понравилось и что мама Анны очень приветливая. Теперь Анна звала нас снова.

— Ты узнай, когда тебя дома отпустят, на этот день и договоримся, — сказала она мне.

Теперь-то уж я должна поговорить с мамой. Просто обязана.

Классный час закончил мистер Террапт.

— Мне понравилось то, что я услышал, — произнес он. — Часть дня мы можем провести в кабинете, играть в разные игры, а потом действительно пойти подышать воздухом. Я еще подумаю и сообщу о своем решении. Но прежде всего вам надо заработать последнее звено. Объявляю заседание закрытым, — закончил мистер Террапт. Он всегда говорил это в конце.

Какая все-таки хорошая вещь — собрания. Когда мы проводили классный час в первый раз, мистер Террапт сказал, что они нужны для того, чтобы каждый мог выразить свое мнение. Тогда у меня никакого мнения не было, а теперь появилось.

Наконец-то мы дождались нашей награды. Или почти дождались. Я правда надеялся, что Тер не подкачает и выпустит нас на улицу. Поэтому на следующее утро я поднял руку в самом начале первого урока.

— Ну, что теперь, Питер? — спросил Тер.

— Мы пойдем на улицу? Вы уже решили? По сугробам гулять нельзя, так у нас в правилах написано. Мы, конечно, могли бы выйти на площадку, но там всегда куча народу и нечего делать.

Все молчали и внимательно меня слушали. Знали, что я прав.

— Питер, мне нравится ход твоих мыслей. Я действительно уже поговорил с миссис Уильямс, и она дала нам особое разрешение гулять по снегу, если у вас у всех будут зимние штаны, шапки, перчатки и ботинки.

— Она дала нам особое разрешение несмотря на то, что мы видели ее трусы? — изумился я.

— Именно, — подтвердил Тер, делая вид, что не замечает раздававшихся вокруг смешков.

— Разрешение гулять по сугробам? — переспросил я, чтобы убедиться, что не ослышался.

— По сугробам, — кивнул Тер. — Но только если все вы будете в зимней одежде. Иначе на улицу мы не пойдем.

Я не верил своим ушам. Когда я в тот день лег спать, перед моими глазами вовсю плясали крупные белые снежки.

Это будет как самая лучшая вечеринка на свете.

Класс бурлил. Мистер Террапт только что повесил последнее звено на нашу бумажную цепь, и она коснулась пола. Когда ты в одном классе с типами вроде Питера и Алексии, новые звенья зарабатывать нелегко, но в конце концов у нас получилось.

— Поздравляю! Вы заслужили свободный день, — провозгласил мистер Террапт. — Ваш собственный праздник.

Питер никак не мог в это поверить. Откровенно говоря, никто из нас не мог, но Питер просто голову потерял от восторга. Единственное, о чем он был в состоянии думать, — это о предстоящей снежной экспедиции.

— Эй, мисс Калифорния, штанцы тебе потеплее понадобятся, не забудь! — кивнул он на мои джинсы. Забудешь тут. Я только об этом и думала, но отнюдь не потому, что предвкушала прогулку…

Я нерешительно подняла руку и подождала, пока мистер Террапт меня заметит. Школьный день почти закончился. Тянуть дольше было невозможно.

— Джессика, у тебя вопрос?

— Да… что-то вроде, — пробормотала я. — Одно небольшое затруднение. У меня нет зимних штанов. В Калифорнии они не нужны.

Воцарилось молчание.

Я чувствовала себя так, как будто взяла в руки огромный пылесос и высосала из одноклассников всю их радость. Питер уставился на меня. Я не решалась встретиться с ним взглядом. Потом заметила, что руку поднял Люк. Мистер Террапт обратился к нему.

— Да, Люкстер?

— У меня есть зимние штаны, которые Джессика может взять. Старые штаны моей сестры.

— Ну ты мужик, Люкстер! — завопил Питер. — Спасены!

— Большое спасибо, Люкстер, — сказал мистер Террапт и поглядел в мою сторону. — Уверен, что Джессика ими воспользуется.

Мне оставалось только кивнуть.

— Ура! — орал Питер. — Будет круто!

Я тоже так считала, особенно после щедрого предложения Люка. Я всегда полагала, что он думает только о себе. Может быть, мне не стоило спешить с выводами.

Мистер Террапт сидел за своим столом и улыбался. Он напомнил мне профессора из «Льва, Колдуньи и Платяного шкафа»[15]. Неужели он все знал?

Двадцать семь звеньев. Именно столько их было в цепочке, когда она коснулась пола. Я ошибся. По моим расчетам, хватило бы и двадцати шести. Мистер Террапт попросил нас оценить окончательное количество, когда повесил пятое колечко (долларовое слово). Почти все мои одноклассники быстро написали на бумажках какие-то случайные числа, но я взял линейку, измерил длину имеющейся цепи и расстояние, оставшееся до пола. Настоящие трудности вызывало то, что все звенья были разного размера. Эту переменную я не мог контролировать. Я усреднил длины висящих звеньев и использовал полученную величину для расчета окончательного количества, которое оказалось равным двадцати шести.

— Ну что, — сказал мистер Террапт, — двадцать семь звеньев. Посмотрим, есть ли у нас победители.

Наши варианты хранились в пустой банке из-под кофе. Я надеялся, что моя оценка будет самой близкой. Может быть, правильных ответов вообще не было. Мистер Террапт начал вытаскивать бумажки одну за другой.

— Двадцать одно. Тридцать. Пятьдесят! — Все, кроме меня, засмеялись. — Двадцать три. Ага! Вот оно. Двадцать семь.

Я проиграл. Я не мог поверить в то, что ошибся.

— И победителем становится… Анна!

Она, должно быть, просто угадала. Ну никак она не могла это рассчитать. Анна подошла к мистеру Террапту с высоко поднятой головой. По крайней мере, победил не Питер и не Алексия.

— Анна, поздравляю! — сказал мистер Террапт и протянул ей освобождение от домашнего задания.

Анна улыбалась во весь рот. Мне в любом случае эта бумажка ни к чему.

— Здорово, Анна! — воскликнула Джессика. — Молодец!

— Погодите-ка, — пробормотал мистер Террапт. — Тут, кажется, есть еще один правильный ответ.

— Наверное, Люка, — услышал я чей-то шепот.

— Барабанную дробь, пожалуйста, — попросил мистер Террапт.

Тра-та-та-та-та!

— И вторым победителем становится… Питер!

Не может быть! Питер, разумеется, из короткого пути от парты к доске устроил целое шоу с театральными поклонами.

— Благодарю вас. Благодарю покорно! Мне выпала высокая честь, — приговаривал он.

Мистер Террапт вручил освобождение и ему.

— А теперь долой с глаз моих, — сказал он.

Все, кроме меня, засмеялись.

Питер помахал своей бумажкой прямо у меня перед носом. Кроссовки, вымазанные клеем, меня не беспокоили, но вот этого я перенести не мог. Мне стало жарко. Я почувствовал, что лицо и уши запылали, и я покраснел как рак. Я решил, что сравняю счет.

— Итак, цепь коснулась пола, — объявил мистер Террапт. — Пора устроить выходной.

Мы действительно заслужили отдых. Мистер Террапт сказал, что мы пойдем гулять. Отлично, подумал я. Но в чем тут подвох? Попросит ли он нас взять с собой лопаты, чтобы узнать, за сколько махов мы очистим парковку (долларовое слово)? Нет. Только зимние штаны, шапки, ботинки и варежки. Миссис Уильямс дала добро на прогулку по сугробам при условии, что каждый из нас будет надлежащим образом экипирован.

Неожиданную задачу задала нам Джессика. Непростую, надо сказать. Оказалось, что у нее нет зимних штанов. Да уж, гладко у нас ничего не может пройти.

И кто же всех спас? Я. Я должен был это сделать. Кроме того, мне нравится Джессика, она серьезно относится к школе. Мне же не терпелось наградить Питера снежной прививкой (долларовое слово) от зазнайства.

«Ты не виноват», — сказала Джессика, и я снова и снова повторял про себя ее слова. Еще мне это говорил Майкл — перед самой смертью. Я не особо ему поверил, но все-таки мне немного полегчало.

Мне нужны были эти слова и тогда, и сейчас, потому что я знаю: отец с матерью считают меня виноватым. Они меня не любят, это уж точно. Иначе почему они все время молчат? Родители никогда не говорят со мной (вернее, говорят, но очень редко) — и никогда не разговаривают друг с другом. Отец снова начал ходить на работу, но мама только слоняется по дому. Она не вылезает из пижамы с того дня, как похоронили Майкла.

Рождества опять, считай, не было. Уже второй раз. С тех пор как Майкла не стало, мы его не празднуем. Но отец все-таки купил елку. Как-то утром она появилась в гостиной, и я повесил на нее несколько игрушек. Мама елки не заметила.

Я влетел в класс и заорал:

— Ну что, штаны у всех с собой?

Тер поднял на меня глаза.

— Успокойся, Питер, — сказал он.

— Панталоны все захватили? — не сдавался я.

— Успокойся, пожалуйста, — повторил Тер. — Вдох-выдох.

Я глубоко вдохнул и уже нормальным тоном задал свой вопрос в третий раз:

— Все принесли зимние брюки?

— Полагаю, да, — ответил Тер.

— Тогда пошли! Скорей! — крикнул я.

— Питер, мы пойдем гулять позже. Кроме того, нам надо провести перекличку, узнать, кто будет обедать, и выслушать утренние объявления.

Очевидно, Тер решил, что, если мы немедленно отправимся на улицу и промокнем до трусов, остаток дня пройдет безрадостно. Это он здраво рассудил, но мне все равно не терпелось отправиться гулять.

Мы разбрелись по кабинету и долго-долго играли в разные игры. Тер, Люк, Джеффри и я уселись за «скатегории»[16]. На кубике выпала буква «т». Мы бросились записывать все, что приходит в голову, а когда время кончилось, один за другим зачитали свои слова. Пришла очередь категории «пляж». Начал Джеффри, продолжили Люк и Тер — и вот, наконец, вступил я. Наклонился вперед и произнес:

— Телки.

— Ну кто же приводит коров на пляж? — спросил Люк.

— Не коров — телок, — пояснил Джеффри.

Я чуть не помер от хохота. А наш главный ботаник Люк уставился на нас, наблюдая, как мы ржем, и, наконец, спросил:

— Вы о чем?

Можете в это поверить? Он не знал, что такое «телка». Охренеть. Я давился от смеха.

— Люк, ты вообще по сторонам смотришь?

Тут вмешался Тер:

— Питер, угомонись. Многим девушкам не нравится, когда их так называют. В этом слове есть пренебрежительный оттенок, а мужчина, в числе прочего, должен с уважением относиться к женщине.

— А-а-а! — промычал Люк. — Девушки! Наконец-то до него дошло.

Тер посмотрел на меня и улыбнулся, покачивая головой.

Он самый лучший, подумал я. Мы тусовались вместе в последний раз.

Питер ни с того ни с сего стал считать себя очень умным. Получил освобождение от домашней работы, везунчик наш, и запутал меня во время игры в «скатегории». Подумаешь. Я ему еще покажу.

Вот уж не думал, что мне доведется во что-нибудь резаться с учителем. Однако довелось. Мы сыграли в «скатегории» с Терраптом, Люком и Питером, и оказалось, что кое в чем я соображаю даже лучше Люка. Но это не значит, что с ним что-то не так, — просто Люк ботаник, и все. А еще, хоть он и очень умный, он никому в глаза этим не тычет. Поэтому Люк мне нравится.

Но Питер! Иногда он меня по-настоящему бесит. Он все время что-то выделывает, и ему никогда за это не попадает. Я знал, что ему просто не терпится выскочить на улицу. Так что я приготовил для него сюрприз.

Хотя было бы лучше, если бы я вообще ни во что не вмешивался. Если бы я просто продолжал себе тихо ненавидеть школу, ничего бы и не случилось.

Ну наконец-то мы выкатились на улицу. Снег был идеальный — рассыпчатый, липкий, из такого отличные снежки получаются. Я зачерпнул немного, пока мы шли к полю, и стал перекатывать в ладонях. «Никаких снежков», — сказал нам Тер перед выходом. Мы завернули за угол, и я засунул снежок в карман. То есть не хочу сказать, что я собирался его куда-то швырять. Просто он был слишком совершенным, чтобы вот так взять и выбросить его. Впереди виднелось целое поле чистого снега, и я понесся туда. Оно тоже было совершенным. Прямо посередине поля возвышалась снежная гора — на нее мы все и полезли.

Я уже стоял на самой вершине, когда заметил Лекси, карабкающуюся вверх по склону. Я вспомнил, какая тихая она была в последнее время — чем-то расстроена, что ли. Может, поэтому я и решил, что небольшая снежная ванна поможет ей встряхнуться. Не очень-то обдумывая свой план (да я никогда этого не делаю), я скользнул вниз и слегка толкнул ее. Она упала назад. Я расхохотался, а она нет. Я бросился к горке поменьше.

Так наша игра и началась.

Всей толпой мы стали бегать туда-сюда между двумя холмами, опрокидывать друг друга в снег и бороться за место царя горы.

Не знаю точно, как это случилось, но вдруг сбили с ног меня. Я следил за Лекси, а кто-то сзади двинул меня плечом. Я полетел с горы и приземлился на живот. Тут ко мне подбежала Лекси и швырнула снегом в лицо. Я был вне себя. Одно дело — с ног сбить, но снег в лицо швырять… это нечестно. Короче говоря, я разозлился. Я встал на колени, и — БАМ! — меня опять бросили мордой вниз. Я пришел в такую ярость, что уже чуть не дымился. Приподнялся, чтобы посмотреть, кто это сделал, как — БАМ! — опять та же история. Теперь меня еще и прижали лицом к земле. Я так рассвирепел, что, извернувшись, подпрыгнул, вытащил снежок из кармана и швырнул что было мочи.

Грохот наших тяжелых зимних ботинок раздавался по тротуару. Мы прошли вдоль школы, завернули за угол и бросились бежать к полю. Прямо посередине виднелся исполинских размеров снежный холм. Естественно, мы устремились к нему, с гамом взобрались на вершину и стали прыгать оттуда, отважно погружаясь по пояс в рассыпчатую белую крупу. Довольно быстро мальчики начали сталкивать друг друга с горы.

Питер не упустил возможности спихнуть Алексию со склона. Она приземлилась на спину, раскинув в стороны руки и ноги. Питер расхохотался и убежал. Когда Алексия поднялась, ее лицо было искажено бешенством. Внезапно я подумала о том, как бы проучить Питера. Он не ожидает атаки с моей стороны. В ближайшее время он будет следить за Алексией, готовясь к ответному удару.

Я позвала Даниэль и Анну. «Вот что мы будем делать», — сказала я. Я не предлагала им обсудить мой хитроумный план, скорее просто сообщила, как привести его в исполнение.

Мы спрятались за снежной горой. Питер промчался в нашу сторону и резво вскарабкался по склону. Пока этот шут стоял на вершине и царственно осматривал свои владения, мы тихонько поднялись на холм сзади.

Даниэль толкнула Питера плечом — он потерял равновесие и пошатнулся. Тут, наступая с другой стороны, плечом его двинула я. И наконец, Анна легонько пихнула его в спину.

Тройной атаки малыш Питер не выдержал. С пронзительным криком умирающей чайки он рассек воздух и приземлился лицом вниз.

В то мгновение, когда он поднял голову, подбежавшая Алексия швырнула ему снег в лицо. Мы с Даниэль и Анной только-только успели добежать до другого холма и обернуться, как Питер запустил свой снежок.

Алексия кинула Питеру в лицо снег. Он, бурча что-то себе под нос, пытался выпрямиться и протереть глаза.

— Люкстер, а давай ему покажем, — сказал мне Джеффри.

Мы, как пара снайперов, прикинули размеры нашей мишени. Джеффри соскользнул с маленького холма, бросился через поле и ткнул Питера обратно головой в снег. Питер, конечно, этого не ожидал — и когда он снова сел и стал тереть глаза, Джеффри был уже очень далеко. Тут вступил я. Атаковал Питера сзади, бросил его на землю и вдавил лицом в снег. Было дико круто чувствовать, как мы поменялись нашими обычными ролями, и на этот раз я праздновал победу. Прямо-таки потрясение всех времен и народов.

Торжествовал я только секунду. Потом разразилась катастрофа.

Питер свое получил. Мы оба — Люкстер и я — как следует ему наподдали. Говорят, на войне все позволено. Питер, вообще-то, не истеричка, но огрести от нас от всех — тут любой сорвется. Ему, похоже, крышу совсем снесло, вот он и швырнул этот снежок.

Я не хотела, чтобы кто-нибудь пострадал.

Почему я вообще согласилась на план Джессики? Я могла сказать «нет». Я должна была сказать «нет». Нам казалось, что будет весело. Мы все толкали друг друга в снег. Питер мог сбить с ног любого. Он всегда дурака валяет. Мы думали, что будет смешно. Почему же все обернулось так ужасно?

Никто из нас — тех, кто напал на Питера, — не замышлял ничего дурного. Но мы атаковали внезапно и безжалостно, и он бросил снежок. Мы и представить не могли, что такое случится. И все из-за меня.

Я убегал от Питера, поэтому не видел случившегося своими глазами. Но я увидел кое-что другое. Искаженные лица Даниэль, Анны и Джессики.

Я не знал, что Тер окажется именно там.

Мистер Террапт бросился вперед. Наперерез.

Я все еще помню вопль Алексии. Отчаянный. Полный ужаса.

Я никому не хотел причинить зла.

Мистер Террапт должен был нас остановить. Зачем он позволил нам так далеко зайти?

И зачем только я этот снежок швырнул? Зачем? Я же не собирался его бросать.

Пожалуйста, пусть с моим учителем все будет хорошо.

Прошло несколько недель с тех пор, как мистер Террапт погрузился в кому. В тот вечер маме позвонила миссис Уильямс. Она обзванивала всех родителей. Повесив трубку, мама объяснила, что с мистером Терраптом. Я сидела как парализованная и не могла ни шевелиться, ни говорить. Второй раз за несколько месяцев я не верила своим ушам. В первый раз это было, когда мама рассказала про папину девушку.

На следующий день после несчастья уроки заменяла какая-то учительница, не помню, как ее звали. Помню только абсолютную тишину в классе. Чтобы чем-нибудь нас занять, она раздала какие-то дурацкие задания, но сосредоточиться не мог никто — даже Люк. Погруженные в свои мысли, раздираемые эмоциями, мы невидящими глазами смотрели то на эти листки, то в окно. Потом в кабинете появилась миссис Уильямс.

— Ребята, я пришла поговорить с вами о мистере Террапте, — произнесла она, стоя у доски. — Я хочу, чтобы вам была известна правда, а не какие-то слухи, которые ходят по школе. Мистер Террапт находится в коме. Это значит, что он без сознания.

Миссис Уильямс сказала что-то еще, но я запомнила только эти слова. Я уже знала правду, но не была готова слышать, как она или кто-то другой говорит о трагедии так спокойно. Я знала, что такое кома. Люди не всегда из нее выходят. Ужасно несправедливо! Мне нужно было успокоиться. Я хотела перечитать «Мост в Терабитию» и «Пропавшую Мэй»[17]. Я хотела оказаться в компании Джесси Ааронса, Саммер и дядюшки Оба.

Впрочем, я услышала еще кое-что. Миссис Уильямс заявила, что случай со снежком был именно несчастным случаем и виноватых тут нет. Я, конечно, не поверила ей и знаю, что мои одноклассники тоже не поверили. Интересно, считает ли миссис Уильямс, что мистер Террапт позволял нам слишком много? И если считает — не будет ли у него неприятностей?

Я, конечно, надеялась, что не будет. На него и так достаточно всего свалилось. Кроме того, это миссис Уильямс выдала нам особое разрешение на прогулку. Мы могли бы во всем обвинить ее. Но мне не хотелось, чтобы неприятности возникли хоть у кого-то. Мне просто хотелось, чтобы мистер Террапт проснулся и навел здесь порядок.

Я хотел навестить мистера Террапта. Маме с папой эта идея не нравилась, но я их не слушал. Я продолжал их донимать. Мне нужно было пойти. В конце концов они сдались.

Мы с мамой вышли из больничного лифта, я посмотрел на длинный коридор. Мистер Террапт лежал в одной из этих палат. Медсестры суетились за своими стойками. Я услышал, как кто-то из них рассмеялся. Как они вообще могут смеяться? Как они могут смеяться, когда мой учитель в коме! Мы прошли мимо, и они притихли. Я чувствовал, что они смотрят на нас, но продолжал идти, пока не увидел на двери имя ТЕРРАПТ. Палата 404 (палиндром — прямо как номер нашего кабинета). Я остановился и набрал побольше воздуха. Мама положила руку мне на плечо. Я вошел.

Я увидел его. Он лежал на спине, совсем неподвижно. В руки воткнуты какие-то трубки. Лицо закрывает маска. Вокруг гудят приборы. Он не открывал глаз. Не шевелился. Вообще. Только еле заметно поднималась и опускалась его грудь.

Я хотел кое-что сказать. Я хотел сказать мистеру Террапту, что я здесь. Хотел сказать, что с ним все будет в порядке. Хотел, но не мог. Я пытался. Пытался и чувствовал, что у меня в горле ком.

Я не хотел плакать. Я велел себе не плакать. Я уже давно научился сдерживать эмоции, но сейчас ничего не мог с собой поделать. Слезы потекли по щекам. Я повернулся и выбежал из палаты.

Мистер Террапт умрет. Я знал это. Я видел его. Видел, на что он похож. Он умрет. Мой учитель умрет.

Двери лифта открылись, и я шагнул внутрь; мама вошла следом. Как он мог допустить, чтобы это случилось? Почему он нам так доверял? Неужели мое фасолевое удобрение его ничему не научило? Он знал, что моя затея не из удачных, и все-таки позволил мне смешать реагенты. И он знал, что наши побоища в снегу могут не довести до добра, но не разогнал нас. Он должен был наорать на нас. Наорать на Питера из-за летающей тарелки. Наорать на него из-за лужи воды. Он должен был орать, чтобы мы поняли, что он не шутит, — тогда бы ничего не случилось. Он должен был нас остановить. А теперь он умрет.

Террапт в коме. Я знаю, что это такое. Помню с самого детства. Кома — это ужасно. Ноги моей в больнице больше не будет. Ненавижу больницы, от них одни беды. Я бы хотел навестить Террапта, но я не могу. Совсем не могу. Люк сказал, что ему было страшно. Знаю. Люди в коме умирают.

Я должен был лежать в коме… не Майкл.

Я должен был лежать в коме… не Террапт. Снежок Питера должен был попасть в меня. А теперь наш учитель умрет. Это отстой. И школа отстой. Все отстой. Лучше бы мне по-прежнему было на все наплевать.

Я слышала, как Люк рассказывал Джеффри, что он ходил в больницу навещать мистера Террапта, и что это было ужасно, и что мистер Террапт лежал без сознания и не шевелился. Но я все равно не передумала — я тоже хотела пойти к нему. Но только мне одной это не по силам. Поэтому я попросила Джессику и Даниэль сходить со мной вместе.

Мы сидели и обедали молча. С тех пор как произошел несчастный случай, мы не особенно разговаривали.

— Анна, что случилось? — спросила Джессика. Она всегда знает, когда что-то не так.

— Ничего, — ответила я и принялась крошить бутерброд с маслом и вареньем.

— Ну скажи, — подхватила Даниэль.

Я по-прежнему молчала. Сосредоточенно отламывала от бутерброда кусочки и складывала их рядом с ним.

— Давай же, — настаивала Даниэль.

— Я хочу навестить его.

Тишина. Я собрала крошки в кучу. Я заметила, что Даниэль и Джессика тоже ничего не едят. Мы все уставились на свои бутерброды.

— Я тоже, — наконец сказала Джессика.

— Правда? — спросила Даниэль. — Девочки, а вы не боитесь?

— Я боюсь, — ответила я и подняла на них глаза. — Давайте пойдем вместе. Пойдете со мной?

— Я пойду, — сказала Джессика, отодвигая еду в сторону.

— Думаете, родители вам разрешат? — спросила Даниэль.

Она обращалась к нам обеим, но ответила я:

— Я уже спросила маму. Она сказала, что отвезет нас.

— Я попробую, — сказала Даниэль. — Я хочу пойти.

— Мы сильнее, когда мы вместе. Помните? — спросила Джессика. — Так мистер Террапт нам говорил.

Ее голос стал тише, когда она произнесла его имя. Мы замолчали и больше не говорили о нем. Было слишком больно.

Я знала, что мама и бабушка устроят сцену, если я пойду в больницу с Анной — а особенно с ее матерью, — но сейчас меня заботило не это. Гораздо важнее было попасть к мистеру Террапту, поэтому я и решилась на разговор.

Мы сидели на кухне и готовили ужин. Я чистила картошку, а бабушка — яблоки для пирога (пироги у нее — пальчики оближешь). Мама занималась всем остальным.

— И когда снег наконец сойдет? — сказала бабушка. Фермеры обожают говорить про погоду. Вкусный горячий яблочный пирог — именно то, что нужно в такой промозглый снежный вечер. Я набрала побольше воздуха и решилась:

— Я хочу навестить нашего учителя. Мама Анны отвезет ее и Джессику. Я бы хотела поехать с ними.

— Никуда ты не пойдешь ни с этой девчонкой, ни с ее матерью. Сколько можно повторять! — рявкнула бабушка.

— Мама, — сказала мама, — позволь мы сами поговорим. Пригляди, пожалуйста, за плитой. Даниэль, пойдем.

— Ох и не нравится мне это, — проворчала бабушка. Яблочные очистки скользнули мимо общей кучи и упали прямо на пол.

Я была так благодарна маме за то, что она увела меня. Я люблю бабушку, но она сделана из железа. Несгибаема. И ее ничуть не волновало, что речь идет о больном учителе. Учитель, думала она, — это тот, кто колотит тебя линейкой по пальцам или веслом по заднице. Она совершенно не понимала, что особенного мы все нашли в мистере Террапте. Он во всем виноват, и точка.

— Сдается мне, учитель ваш сам напросился, — сказала бабушка как-то вечером, моя посуду. — Если бы он не распускал мальчишек, этого Питера например, ничего бы и не случилось.

Я замерла с тарелкой и полотенцем в руках.

— Хороший учитель ему задал бы как следует. Парень давно уже порки просит.

Тарелка грохнулась о кухонный пол. Сама собой.

А вот мама меня понимала. Я рассказывала ей о мистере Террапте много раз, и она знала, почему он особенный. Мы сели рядышком на мою кровать и стали смотреть на стену напротив. Туда я повесила портрет мистера Террапта, который сама нарисовала.

— Ты уверена, что хочешь его навестить? — спросила мама.

— Да.

— Будет нелегко. К нему подключены трубки и разные приборы. Он не сможет ни посмотреть на тебя, ни что-нибудь сказать.

— Да, знаю. Люк уже туда ходил. Говорит, было страшно.

— И мне не хочется, чтобы ты общалась с Анной или ее матерью, но все-таки, думаю, лучше пойти туда с друзьями.

— Чарли может подбросить меня, а потом забрать.

Пружины скрипнули — я повернулась к маме. Похоже, она вот-вот согласится.

— Пожалуйста!

Пришло время ехать в больницу. Джессика с матерью уже сидели у нас. Мамы пили кофе на кухне — теперь они часто это делают. А мы с Джессикой пытались читать книжки, но даже ей с трудом удавалось сосредоточиться.

— Даниэль приехала! — объявила я, завидев сворачивающий на нашу заснеженную дорожку пикап.

Мы с мамой подошли к двери встретить ее.

— Боже мой, — тихо пробормотала мама. Она и не заметила, что я гляжу прямо на нее. — Тот самый красный пикап.

Она что, его уже видела? Ничего не понимаю.

— Даниэль, привет! — сказала я, когда та поднялась по ступенькам. — Это моя мама, Терри.

— Здравствуй, Даниэль, — сказала мама. — Давай, заходи скорее в тепло.

Даниэль потопала ботинками о коврик, чтобы стряхнуть снег. Я взяла ее куртку и повесила на вешалку.

— Очень приятно наконец с тобой познакомиться, — продолжала мама. — Анна мне столько про тебя рассказывала!

Они пожали друг другу руки.

— Мне тоже очень приятно, мэм, — промычала Даниэль. — Спасибо, что берете меня с собой.

— Очень рада, что ты едешь с нами. И можешь звать меня Терри.

Я провела Даниэль в дом. Когда я обернулась, мама стояла у двери и смотрела на улицу. Через несколько долгих мгновений она перевела взгляд на меня, улыбнулась и сказала:

— У нас есть еще несколько минут. Покажи Даниэль наш дом, только быстренько, а потом поедем.

— А ты на что смотрела? — спросила я.

— Ни на что, правда.

— Там мой брат, Чарли, он меня привез, — пояснила Даниэль.

— Не знала, что у тебя есть брат, — сказала я.

— Ага, ему двадцать семь лет. Сильно старше меня. Он работает на ферме с папой и дедушкой.

Я посмотрела на маму. Ей тоже двадцать семь.

— Он всюду ездит на этом красном форде, — добавила Даниэль.

— И всегда ездил, — отозвалась мама. — У него по-прежнему вмятина на водительской двери?

— Да, мэм, — ответила Даниэль.

Я раскрыла рот. Что происходит? Откуда мама это знает? И почему Даниэль не потрясена так же, как я? Я посмотрела на маму, но ничего не успела сказать (да я и не знала что).

Мама повторила:

— Анна, поторопись, а то не успеешь дом по казать.

Вы такая молодая — прямо как мой брат, хотела я сказать маме Анны, но не решилась: не хотела выглядеть невежливой. Поэтому я промолчала, когда она стояла у двери и смотрела на Чарли. Анна, похоже, опять взялась за свое сватовство, но я промолчала и тут. Моя семья никогда не согласится на то, чтобы Чарли и Терри были вместе. Никогда.

Еще я познакомилась с мамой Джессики. Она мне очень понравилась. «Можешь звать меня Джули или миссис Райтман — как тебе удобнее», — сказала она.

Дом у Анны простой, но милый. В самом деле, если вас только двое, особняк вам не нужен. Больше всего в их доме мне понравились картины, развешанные по стенам. Я пригляделась к одной из них и прочитала внизу имя: Терри Адамс. Мама Анны — художница? Я посмотрела на портрет, который держала в руках, — я сняла его со стены собственной комнаты. Я взяла его, чтобы оставить в палате мистера Террапта. Мисс Адамс, должно быть, заметила, как я перевожу взгляд с ее работы на свою.

— Это твой рисунок? — спросила она. — Анна говорила мне, что у тебя талант.

Я протянула ей лист, но ничего не сказала.

— Ну, должна признать, что Анна была права. Отлично, Даниэль.

— Спасибо, мэм, — ответила я.

— Ты замечательно проработала тени и текстуру, — показала она на разные части рисунка.

— Не думаю, что поняла, о чем вы, мэм, но спасибо.

— Когда в следующий раз зайдешь к нам, с удовольствием порисую с тобой вместе. И кое-что посоветую, если хочешь.

Она сказала: в следующий раз, когда я зайду к ним.

К нам подошли Анна, Джессика и ее мама.

— Говорила я тебе, что она замечательно рисует, — обратилась Анна к своей маме.

Мисс Адамс улыбнулась, а Анна потянула меня за руку:

— Пойдем, Даниэль. Покажу тебе другие мамины картины и свою комнату.

Я улыбнулась мисс Адамс в ответ и пошла за Анной. Интересно, под какое же такое дурное влияние я могла попасть в этом доме? Мне здесь нравилось. И мне нравились два человека, которые тут жили. А еще я знала, что переубедить бабушку будет совсем не так просто.

Мы немножко посидели у Анны в комнате, а потом поехали. Мы втроем забрались на заднее сиденье: Джессика сжимала книжку, Анна держала цветок, а у меня в руках был рисунок. Мы молчали. Я смотрела в окно на проносящиеся мимо сугробы и изо всех сил пыталась не думать о том ужасном дне — но у меня не получалось. Я знала, что до конца жизни снег будет напоминать мне о несчастье с мистером Терраптом.

В ролях:

Я, я

Джули, моя мать

Даниэль, моя подруга

Анна, моя подруга

Терри, мать Анны

Двери лифта открылись. Мы вышли в белый коридор.

Я вспомнила, как колотилось у меня в груди сердце в первый школьный день, а по вестибюлю полз запах дезинфицирующего средства. В этом коридоре сильно пахло хирургическим спиртом и йодом. Вместо болтовни школьников, вернувшихся с летних каникул, я слышала только неумолкающий писк страшных приборов. Это было гораздо хуже, чем первый школьный день. Я сглотнула.

Ухватившись за книгу, которую я несла мистеру Террапту — «Аль Капоне стирает мне рубашки»[18], я то сжимала ее изо всех сил, то перекладывала из руки в руку. В тот первый день мистер Террапт сказал мне, что любит, когда все хорошо кончается, потому я и несла ему эту книгу. Я знала, что он не сможет ни увидеть, ни прочитать ее, но мне хотелось, чтобы она у него была. Кроме того, я лучше справляюсь с волнением, когда держу что-то в руках.

Хорошо, что его палата оказалась не очень далеко, а то я могла бы до нее и не дойти. Но я дошла. И Даниэль с Анной тоже дошли. Мы были здесь друг для друга.

Мы остановились перед дверью. Черным маркером на ней было написано: ТЕРРАПТ. Я потерла буквы пальцем. Они не размазывались. Я посмотрела на Даниэль и Анну. Мы уже не скрывали, как нам страшно. Моя мама и Терри стояли рядом, но они дали нам сделать все самостоятельно. Я оглянулась на них.

— Мы тут, — сказала мама.

— Мы зайдем с вами, — добавила Терри.

Я глубоко вдохнула и приготовилась к тому, что мне предстояло увидеть.

— Как дела? — спросила мама.

Я покачала головой. Коридор был таким грустным, пугающим и длинным. Отовсюду раздавался писк приборов, кашель и стоны. Мама положила руку мне на плечо.

— Я тут, — сказала она.

— Откуда тебе известно про вмятину на грузовике Чарли? — прошептала я. Я все еще думала об этом.

— Потом расскажу.

— Ты его знаешь?

— Да, я знаю Чарли, — ответила мама, — но я понятия не имела, что у него есть младшая сестра.

Мы остановились. Дверь к мистеру Террапту была приоткрыта. Я попробовала заглянуть в щелочку, но она оказалась слишком узкой, и я ничего не увидела. Неожиданно мои волнения и вопросы по поводу мамы и Чарли исчезли. Их сменила тревога за мистера Террапта. Справлюсь ли я? Мы с Даниэль и Джессикой посмотрели друг на друга и собрались с духом.

Пути назад не было.

Думаю, я могла подождать в машине или в вестибюле, но я была с храбрыми друзьями и поэтому шла за ними вперед.

Кашель. Хрипы. Стоны. Охи. Писк приборов.

От мешанины больничных звуков я съежилась. Прямо чувствовала, как голова уходит все глубже в плечи. Мы прошли мимо пожилой дамы, сидевшей в коридоре на кресле-каталке. Ее била мелкая дрожь, а изо рта текли слюни. У меня в ушах зазвучали слова бабушки: «Вот помру я, и делайте со мной что хотите. А до этого я к слюнявым старикашкам ни ногой». Я было рассмеялась про себя, но тут же осеклась.

Мы остановились у двери с надписью ТЕРРАПТ. Дверь оказалась слегка приоткрытой, но внутрь заглянуть мне не удалось. И к лучшему — если бы я увидела, на что похож мистер Террапт, то бросилась бы, наверное, назад к машине. Мы молча кивнули друг другу. Мы были готовы. По крайней мере считали, что готовы.

Дверь в палату мистера Террапта была приотворена. Я осторожно толкнула ее и зашла внутрь. Он был не один, хотя палату ни с кем не делил. У него был посетитель. Алексия.

Я остановилась. Ее заметили и Даниэль с Анной. Мы замерли. Алексия стояла на коленях у кровати мистера Террапта — спиной к нам. Она не знала, что мы здесь. Мне было слышно, что она говорит.

— Знаете, а я стараюсь хорошо себя вести. Молчу все время — а как еще? Никого не задираю. Вы б обрадовались, если б меня сейчас увидели. Все по-вашему делаю. Но мне все равно нужна ваша помощь. Мне надо, чтоб вы вернулись. Всем надо.

Я уже подошла вплотную к Алексии, но она по-прежнему не замечала меня. Она всхлипывала, зарывшись лицом в постель мистера Террапта. Я посмотрела на своего учителя. Он мирно покоился на белоснежных простынях, среди трубок, со всех сторон тянувшихся к его телу, экранов с зелеными цифрами и линиями и попискивающих приборов. Я почувствовала, что он будто говорит мне, как поступить.

Я дотронулась до Алексии.

Она подняла голову и посмотрела на меня глазами, полными слез. Тут я тоже начала плакать. Алексия встала, и мы обнялись. Обнялись по-настоящему.

— Прости меня, — сказала она.

Она обняла меня крепче.

— И ты меня, — выдохнула я.

— Я никогда не была в Калифорнии, — рыдала она. — В прошлом году мама выкинула папу из дома. Он никогда ничем не болел.

Алексия плакала у меня на плече. Я тоже обняла ее крепче. Глотая душившие меня слезы, я сказала:

— И у меня папы тут нет. Он в Калифорнии со своей девушкой.

Мы обнимали друг друга — не из вежливости, а сильно-сильно. Мы словно выжимали из себя горе. Потом Алексия точно так же обняла Даниэль и Анну. Слезы были на глазах у всех — даже у моей мамы и Терри.

Мы сели на стулья у кровати мистера Террапта, по обе стороны от него, и замолчали. Я положила книжку на ночной столик. Анна поставила фасоль на подоконник, а Даниэль прикрепила к стене рисунок. Мы погрузились в свои мысли и смотрели на нашего учителя, который лежал не шевелясь и не открывая глаз. Но отчего-то мне стало лучше. Даже находясь в коме, мистер Террапт излучал удивительное тепло и силу. Я ощущала такую легкость, как будто умела летать. Мы похоронили прошлое и готовы были двигаться вперед.

Когда настало время уходить, я коснулась руки мистера Террапта и прошептала:

— Спасибо.

Затем я вышла с тремя своими подругами.

Не могла же я оставаться в стороне — особенно когда узнала, что Люк ходил в больницу.

Отца у меня нет, чтоб туда отвезти, а мама теперь каждый день пашет официанткой, с полудня и до закрытия. Так что мне в этом смысле даже повезло, никто дома не приставал: «Куда, мол, собралась?» или «Никуда ты не пойдешь!» Но все равно я ужасно боялась.

В общем, наконец я решилась — села как-то после школы на велик и погнала в больницу. Номер палаты я знала — слышала от Люка. Приехала туда, пошла прямо к лифту и поднялась наверх.

— Девочка, ты не заблудилась? — спросила меня какая-то медсестра, когда я шпарила по коридору.

Я на нее даже не взглянула, только помотала головой — и двинула дальше. Нашла, наконец, нужную палату.

Захожу — и руками рот зажимаю. Знала же, что Мистер двигаться не может, но не думала, что в него воткнуто столько трубок. Целую вечность я стояла столбом, а потом все-таки подошла на цыпочках к кровати.

— Приветики, — сказала я. — Это я, Лекси.

Говорю это и чувствую, что сейчас зареву.

— Простите меня. Простите, пожалуйста. Не надо было мне на вас злиться. Я ведь прям возненавидела вас за те слова, а все-таки вы были правы.

Встала на колени у его кровати, в одеяло вцепилась — и разревелась. Страшно разревелась. Слезы текли и текли, и ничего я с ними поделать не могла. Так сильно я раньше плакала, только когда мама с папой ссорились. В общем, порыдала я, потом успокоилась немного и вытерла лицо его простыней. Казалось, Мистер просто спал. Он что, правда умрет?

— Слушайте, я сейчас веду себя гораздо лучше. Никаких девчачьих войн. Вам бы понравилось.

Я опять сжала его одеяло и стиснула зубы, чтобы не расплакаться снова.

— Короче, мне еще кое-что надо вам рассказать. Точно не уверена, но вроде я видела, как Питер отсюда уходил. Это он снежок бросил. Я знаю, что он не хотел ничего такого. Не хотел, чтоб вы в больницу попали. Он вас любит. Мы все вас любим.

Я промокнула глаза одеялом — слезы все-таки потекли. Плачу и продолжаю:

— В школе Питер ничего не говорит. То есть он вообще разговаривать перестал. Никому ни слова. Но и с ним никто не общается. Ведь это он бросил снежок, даже если и не целился в вас. Поэтому он во всем и виноват.

Мне было жалко Питера. Все так запуталось — и я то одно чувствовала, то другое.

Я плакала, уткнувшись лицом в одеяло. Вдруг кто-то дотронулся до моего плеча. Я подняла глаза и увидела Джессику, Даниэль и Анну. Мы обнялись, и я попросила у них прощения. Так война наша и закончилась. Внезапно у меня появились три подруги. Мистер мне даже из комы помог. Я так по нему скучала! Он просто обязан проснуться. Никогда раньше я не была такой счастливой и такой несчастной одновременно.

Чарли двадцать семь лет. Он брат Даниэль. Он ни с кем не встречается. Это он привез к нам Даниэль, и он же приехал забрать ее. Чарли не пришлось вылезать из красного пикапа и подходить к дому — Даниэль уже была готова. В следующий раз займу ее чем-нибудь, чтобы он хоть в дверь позвонил.

— Спасибо, что взяли меня с собой, мэм, — сказала Даниэль, когда мы стояли на крыльце.

— Даниэль, мы всегда тебе рады, — ответила мама. — С большим удовольствием с тобой порисую.

При этих словах Даниэль улыбнулась.

— Ну, до завтра, — сказала я. Мы обнялись.

— Спасибо, — прошептала она.

Мы смотрели, как она идет к пикапу с помятой дверью. Я затаила дыхание на долгую, долгую минуту. И была вознаграждена. Чарли оглянулся. Я увидела, как он улыбнулся и приветливо помахал рукой, а мама радостно помахала в ответ. Я пошла в комнату и села на кровать, внезапно почувствовав себя жутко усталой. Мама села рядом.

— Ну и денек, да? — спросила она.

— Ага, — сказала я. — Бедная Алексия. И у нее папы нет.

— У каждого своя боль.

Я легла и положила голову на подушку. Мама легла рядом.

— А мистер Террапт выздоровеет? — спросила я.

— Не знаю, детка, — отозвалась мама. — Очень на это надеюсь. — Она обняла меня, и я заплакала.

— Это я виновата?

Мама села.

— В чем это ты виновата?

— В том, что мистер Террапт лежит в больнице.

— Анна, с чего ты это взяла? — удивилась мама.

— Потому что мы все довели Питера до того, что он бросил снежок. И я тоже.

— Анна, послушай. — Мама, похоже, разозлилась. — Посмотри на меня. — Ее зрачки сузились. — Ты не бросала этот снежок, и ты не заставляла Питера его кинуть. Не знаю точно, кто виноват и имеет ли это вообще значение, но я знаю совершенно точно, что не ты. Понимаешь меня?

— Я просто хочу, чтоб он выздоровел.

— Знаю, детка. Я тоже хочу.

Никогда не думала, что наберусь смелости и задам маме тот самый вопрос. Но после того как я увидела мистера Террапта в больнице, я не могла больше сдерживать себя — и решилась.

— А ты когда-нибудь обвиняла меня в том, что случилось тогда, много лет назад?

— Обвиняла — тебя?

— Это я виновата в том, что тебя подвергли остракизму?

— Анна, милая, пожалуйста, скажи мне, что ты сейчас не всерьез.

Я ничего не ответила.

— Боже мой. — Она взяла мое лицо в ладони и ласково заговорила: — Анна, мне очень повезло, что в моей жизни есть ты. Я бы вынесла всю ту боль снова, не задумываясь ни на мгновение, только бы ты у меня была. Я тебя никогда не винила и не буду винить. Ты все для меня. — На мое лицо упала мамина слеза. — Я всегда боялась, что ты в конце концов меня возненавидишь, ведь это из-за меня у тебя такая жизнь, — закончила она.

— Ты лучшая мама на свете, — сказала я. — Я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю. — Мама нагнулась, и мы обнялись. Потом она поцеловала меня в щеку и снова легла рядом. Я хотела спросить ее насчет Чарли, но была так измотана, что просто закрыла глаза.

Я рада, что сходила навестить мистера Террапта. Это было нелегко, но в одиночку мне пришлось бы гораздо хуже. Не знаю, как Лекси отважилась. И все-таки хорошо, что она там была, потому что теперь мы снова дружим. Думаю, она больше не станет подличать. Думаю, мистер Террапт помог ей. Даже из комы он помог нам четверым расставить все по местам.

Я не знала про отца Джессики. Она выглядела такой совершенной — я думала, что и семья у нее совершенная. Впрочем, раньше я и Лекси считала очень счастливой. Может, на самом деле это я счастливая, пускай у меня и тело на вырост. А может, мы все счастливые потому, что у нас есть мистер Террапт.

Я все пытаюсь разобраться, почему вообще произошло несчастье. Каждую ночь я молюсь и прошу Бога объяснить мне, зачем была нужна эта трагедия.

Мистер Террапт помог Лекси и всем нам; он помог и мне: я наконец попала в гости к Анне. Я бы хотела снова к ним сходить. Ее мама показалась мне очень милой. И еще я заметила, что Чарли не сводил с нее глаз, когда приехал за мной. Но все-таки я решила не говорить пока ни с кем — ни с Чарли о его симпатиях, ни с домашними о своих желаниях. Рано еще.

Не успела я войти на кухню, как мама с бабушкой напали на меня с расспросами.

— Ну как, эта женщина совсем чокнутая? Сказала чего или, может, сделала? — начала бабушка.

— Она тебя не обижала? — мягко спрашивала мама.

— Она вроде ничего, — заметил Чарли. Он спас меня и сразу же вышел из кухни.

— Она хорошая. Мне понравилась, — сказала я. — А давайте просто помолимся вместе за мистера Террапта? Поздно, и я устала.

— Конечно, доченька, — отозвалась мама.

Я поняла, что бабушке мое предложение не по душе, но обошлось без споров.

На следующий день в школе Джеффри замучил нас вопросами о мистере Террапте. Он и Люку их задавал.

— Сколько в него воткнуто трубок? Как называется вещество, которое ему вводят? Кровь ему переливают? А сердечный ритм у него какой?

— Джеффри, остановись, — сказала я. — Мне и так тяжело, и я не знаю, как его лечат.

— Прости, — сказал он.

— Возьми и сам сходи.

Я увидела, как он обменялся взглядами с Джессикой. Кажется, я чего-то не знала.

— Прости, — повторил он и пошел прочь.

Я считал, что, когда пойду к мистеру Террапту во второй раз, будет не так трудно. Я ведь знал, чего ждать. Я ошибался.

Снова увидеть мистера Террапта, лежащего в той же постели, было непросто. Я думал, что он будет выглядеть получше. Я думал, что он, может, идет на поправку. Но он выглядел точно так же. Точно так же лежал в своей кровати в окружении все тех же пищащих приборов (долларовое слово), трубок, мониторов и шума из коридора. Все было точно так же.

Я почувствовал, как растет ком в горле. Мама положила руку мне на плечо. Она видела, что со мной творится. Я стоял у кровати своего учителя, и никак не мог поверить в этот кошмар, и чувствовал свою полную беспомощность.

Затем в палату зашел доктор. По крайней мере, он выглядел как доктор: волосы с проседью, белый халат и умное лицо. Он кивнул нам и подошел к мистеру Террапту. Проверил показания приборов и уровень жидкости (долларовое слово) в капельнице, поднял его веки, посветил на зрачки карманным фонариком и собрался уходить.

— Подождите! — позвал я. — Подождите, пожалуйста!

Он остановился и повернулся ко мне.

— Вы — врач мистера Террапта? — спросил я.

— Да. Я — доктор Уилкинс, один из лечащих врачей.

— Мистеру Террапту станет лучше?

Я увидел, как он глубоко вздохнул. Он посмотрел сначала на мою маму, потом на меня.

— Не знаю, сынок.

— А что с ним? Понятно, он в коме, но что именно с ним не так?

Доктор Уилкинс подвинул стулья нам, а потом сел напротив.

— Мистер Террапт много занимался борьбой — и в школе, и в колледже, — начал объяснять он. — Оказалось, что ему пришлось прекратить занятия из-за множественных сотрясений мозга, которые он получил за это время. Некоторые участки его мозга стали особенно уязвимыми. Снежок ударил как раз в один из них — в висок. Это привело к образованию трещины в черепе.

Доктор Уилкинс говорил с большим сожалением. Я не знал, ждет ли он каких-то вопросов, но у меня они возникли.

— То есть мистер Террапт не впал бы в кому, если бы у него не было этих множественных сотрясений? — спросил я.

— Точно сказать не могу, но, вероятно, нет.

— А что вы сейчас делаете? Просто ждете?

Доктор Уилкинс снова глубоко вздохнул. У меня возникло ощущение, что он сказал не все. Были еще какие-то плохие новости — или новости, которые он не решался сообщить. Он взглянул на маму, и та кивнула, соглашаясь на дальнейшие объяснения. Мне не нужна была какая-то припудренная детская версия правды — только факты, и мама знала об этом.

— Под трещиной у мистера Террапта продолжается внутреннее кровотечение, и кровь собирается в мозге. Мы надеялись, что оно остановится, но этого не произошло. Ему предстоит операция на мозге. Нам надо пережать кровоточащие сосуды.

— И потом он выздоровеет?

— Если все пройдет успешно — будем надеяться, что да.

Слово «если» прозвучало громко и отчетливо.

— А если нет? — спросил я.

— Операция на головном мозге связана с определенным риском. Всегда есть вероятность, что пациент после нее не оправится.

— Вы имеете в виду — умрет, — произнес я. Мама обняла меня.

— Как тебя зовут, сынок?

— Люк.

— Да, Люк. Твой учитель может умереть во время или в результате операции. Но я изо всех сил постараюсь, чтобы этого не произошло.

Я поднялся и встал у постели мистера Террапта. Я посмотрел на него.

Доктор Уилкинс тоже поднялся и встал рядом.

— Он довольно необычный учитель, так? — спросил он.

Я мог только кивнуть. Если бы я открыл рот, то разревелся бы, как ребенок.

— Я постараюсь, Люк. Это я могу обещать. — Он сжал мое плечо и вышел из палаты.

Операция на головном мозге, подумал я. Мистер Террапт может не вернуться никогда.

Я выбежал в коридор.

— Доктор Уилкинс! — крикнул я. Он обернулся. — А еще кто-нибудь из нашего класса знает о том, что вы мне рассказали?

Доктор подошел ко мне.

— Сначала нам вообще ничего не было известно о его сотрясениях, — сказал он, — но потом другая учительница — мисс Ньюберри — сообщила кое-что о мистере Террапте. Думаю, он рассказал ей о своем борцовском прошлом, и хорошо сделал, — похоже, родственников у него нет.

Я был потрясен. У него нет родственников, совсем никого.

— Но отвечу на твой вопрос — да, в вашем классе есть школьник, которому я рассказал то же, что и тебе, — продолжил мистер Уилкинс.

— Кто?

— Кажется, он сказал, что его зовут Питер.

Я остолбенел. Питер?! Вот уж не думал, что Питер сюда придет.

Доктор Уилкинс в очередной раз повернулся и собрался уходить.

— Подождите, — попросил я. — А Питер знает о сотрясениях — или только о том, что мистеру Террапту предстоит операция на мозге?

— Только об операции. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что это Питер бросил снежок.

Уроки у нас стала вести миссис Уильямс. Она не только увидела, что учиться нам чудовищно трудно, но и поняла, что наши чувства — глубокие и настоящие, несмотря на то что мы всего лишь пятиклассники. Поступок миссис Уильямс заслуживал уважения, однако ничего не изменил. Мистер Террапт по-прежнему неподвижно лежал в громадном белом здании, полном пищащих приборов. Наш класс оставался столь же безжизненным. Мистер Террапт был нужен нам здесь.

Все на свете случается неспроста, сказала я Джеффри. Но верила ли я в это сама? Иногда. Зачем отец бросил нас? Я еще не поняла. И зачем произошел несчастный случай с мистером Терраптом? Я решила, что для разных людей эти «зачем» разные, а для кого-то их вообще нет. По крайней мере, сейчас я понимаю, как кома мистера Террапта повлияла на Алексию. Не случись несчастья, вряд ли бы она стала моим другом. А Даниэль, уверена, никогда не сходила бы в гости к Анне. Не знаю, что это дало Люку или, например, Джеффри. И не могу понять, зачем оно мне.

Мои одноклассники по-прежнему молчат. Я тоже молчу, хотя держусь еле-еле — так хочется рассказать об операции на мозге, предстоящей мистеру Террапту. О ней знает Питер, но без подробностей. Он во всем винит себя. На нем это написано. С тех пор как произошел несчастный случай, он бродит по классу как зомби. Он и должен винить себя. Это он бросил снежок. Однако катастрофа не разразилась бы, если бы снежок попал в кого угодно другого. Вот это Питеру надо знать. Всех проблем это известие не разрешит, но по крайней мере от части страданий (долларовое слово) его избавит.

Но я не могу ему об этом сказать. С ним никто не разговаривает. Правда, я не хочу говорить с ним по другой причине. А то еще обнаружится, почему он бросил этот снежок.

Пришла весна. Мы с бабушкой вернулись из церкви и сидели на переднем крылечке. Она пила кофе (черный, потому что она железная), а я потягивала чай со льдом (без сахара, потому что надеюсь стать такой же железной, как она). Мне нравится, когда мы вот так сидим с ней вместе.

— На всем белом свете, Даниэль, нет ничего похожего на весну в Новой Англии, — сказала она. — Кто суровую зиму не переживал, тот и весны не знает.

Я понимала, о чем она. Снег растаял, прилетели и запели, славя весну, птицы. Показались первые цветы, распустились почки. Резвились животные на ферме. Время радоваться и веселиться. Но я не могла, и бабушка это заметила.

— Поверь мне, там, где нет настоящей зимы, у людей и весны не бывает, — продолжала она. — Жалко мне их!

Я кивнула. Но все-таки эта весна была другой. Мой учитель по-прежнему спал, и это мучило меня и высасывало радость из всего вокруг. Я чувствовала себя так, как будто все еще была в зимней спячке.

— Даниэль, давай помолимся.

Я склонила голову и закрыла глаза. Я подумала, что бабушка собирается поблагодарить Господа нашего за прекрасную погоду и дар весны. Я была бы только за, но она меня удивила.

Бабушка поняла кое-что очень важное. От ее молитвы я почувствовала себя лучше. Я всегда чувствую себя лучше, когда бабушка на моей стороне, даже если она указывает Богу, что надо делать.

— Спасибо, бабушка, — сказала я. — Я тебя люблю.

— А я люблю тебя, милая. Буду о нем и дальше молиться.

Я изо всех сил раскачивалась на качелях, стараясь не задеть ногами лужу. Даниэль, Джессика и Лекси тоже качались; Даниэль сидела ко мне ближе всех. Хорошо было снова выходить на улицу во время большой перемены — наконец-то снег растаял.

— Когда я вчера вернулась из школы, у нас дома был Чарли, — сказала я.

Даниэль перестала раскачиваться.

— Они с мамой пили кофе и болтали.

Даниэль снова начала потихоньку раскачиваться, но по-прежнему молчала.

— Если Чарли женится на моей маме, кем мы тогда станем? Сестрами! — подытожила я.

Даниэль опустила ноги и спрыгнула с качелей. Она повернулась ко мне. Я стала качаться медленней. Что-то не так? Она смотрела прямо на меня.

— Анна, Чарли никогда не женится на твоей матери, — заявила Даниэль. — Моя семья им этого не позволит, ни за что в жизни.

Я остановилась. Джессика и Лекси тоже.

— Почему? — спросила я.

— Моя семья… — начала Даниэль. Она опустила голову, а ее голос стал звучать тише. — Моя семья не одобряет твою мать.

Я почувствовала себя так, как будто меня только что переехал красный пикап Чарли. Я проговорила:

— Но моя мама — хороший человек.

— Знаю, — отозвалась Даниэль. Она ковыряла ботинком в грязи. — Но все не так просто. Если бы не несчастье с мистером Терраптом, мне бы никогда не разрешили сходить к тебе в гости.

В тот день я кое-что узнала. Даже после всех этих лет мою маму по-прежнему подвергали остракизму за то, что произошло давным-давно. А я приложила руку к тому, что случилось с мистером Терраптом, и буду платить за это до конца жизни.

В день, когда мы с Анной и Даниэль качались на качелях, я обнаружила еще одно «зачем». Несчастный случай произошел не просто для того, чтобы Даниэль очутилась в гостях у Анны. Это было лишь начало. Я подумала, раз мистер Террапт сумел помочь Лекси подружиться с Анной, Даниэль и со мной, то он наверняка поможет семье Даниэль примириться с Анной и ее мамой. По крайней мере, я на это надеялась.

День тянулся за днем, один тоскливее другого. Жизнь снова вошла в свою отстойную колею. Мы думали об одном и том же, но никогда не разговаривали об этом все вместе. Перешептывались тут и там — и всё. Я в этом не участвовал. Мне и своих кошмаров хватает. А потом тишина лопнула.

Входит мисс Келси.

— Я пришла, чтобы поделиться с вами новостями, — провозгласила она с улыбкой на лице.

Как она вообще может улыбаться? Она что, ничего не знает?

— Джеймс уходит из школы.

Отлично. Только этого нам не хватало.

— Это важное событие в жизни Джеймса. Он добился здесь больших успехов и теперь переводится в такой же класс, как и ваш, только в его родном городе.

Мы молчали. Я знала, что должна радоваться за Джеймса, но не могла, и всё тут. Думаю, остальные чувствовали себя примерно так же. На лице мисс Келси появилось озадаченное выражение. Она не понимала, что означает наше молчание. Миссис Уильямс ободряюще ей кивнула.

— Интеграционный класс решил сделать Джеймсу сюрприз и устроить прощальный праздник, — продолжала мисс Келси. — Вы так часто звали нас к себе и сделали для нас так много, что сейчас настал наш черед вас пригласить. Кроме того, Джеймс вас любит. Вы очень ему помогли. Благодаря вам он многому научился, и его приняли в обычный класс.

Мы помогли Джеймсу. На секунду мне тоже стало лучше, но потом я подумала, что все это благодаря мистеру Террапту. Нет, не могла я сейчас чувствовать себя счастливой. Не могла — без моего учителя.

Мисс Келси пришла якобы с хорошими новостями, но от услышанного я чуть не взорвался.

— Джеймс от нас уходит, — сказала она.

Как это могло быть хорошей новостью? Я теряю всех, кого люблю. Почему все так устроено?

Мы спустились в интеграционный класс на прощальный праздник для Джеймса. Мне хотелось порадоваться за него, но как это было трудно!

Инвазивные виды — это организмы, которые были случайно занесены (долларовое слово) в новую среду обитания. Они там прекрасно себя чувствуют, потому что на них никто не охотится. Они уничтожают все природные ресурсы, не оставляя ничего организмам, появившимся здесь ранее. Виды-аборигены страдают и гибнут. Когда мы со своими кислыми физиономиями плелись в интеграционный класс, я боялся, что мы выступим как инвазивные виды и лишим друзей всей их радости. Но вышло совсем по-другому.

Зажегся свет.

— Сюрприз! — закричали мы, когда Джеймс вошел в кабинет.

На его лице просияла улыбка. Я тоже машинально улыбнулся. Тут все и случилось.

Джеймс подошел к Питеру и обнял его. Стена вокруг Питера рухнула. Все замерли и уставились на них. По сути дела, мы смотрели на Питера впервые после того, как произошел несчастный случай. Тогда он превратился для нас в невидимку — но сейчас вдруг снова обрел свой обычный вид.

Наконец, Джеймс выпустил Питера из объятий. Он посмотрел ему в глаза.

— Питер, ты не виноват. Не виноват. — Его голос делался все громче. — Питер! — теперь он уже кричал. — Не виноват! Несчастный случай! Несчастный случай!

В комнате стояла мертвая тишина. Мы затаили дыхание. У Питера потекли слезы, сначала он плакал тихо, потом уже не сдерживаясь. Он захлебывался от рыданий.

Я не мог больше молча на это смотреть. Я сделал шаг вперед.

— Джеймс прав, Питер, — произнес я. — Виноват не только ты.

Я рассказал о прежних сотрясениях мистера Террапта, кровотечении и нависшей над ним операции.

— Кроме того, — добавил я, — Питер бросил снежок из-за меня.

Теперь я тоже плакал. Наверное, такое происходит, когда признаешь себя ответственным. Я обнял Питера. Прямо там. Обнял своего давнего обидчика, вымазавшего мне кроссовки клеем.

А потом нас обняли ревущие одноклассники. Спасибо тебе, Джеймс.

Когда Мистер нас отправлял в интеграционный класс, Питер сказал, что там учатся одни дебилы. А потом, значит, один из «дебилов» Питеру и помог. Вот как бывает. Здорово, что в некоторых людях столько великодушия.

Как в Джессике, Анне и Даниэль. Я вела себя с ними по-свински, а теперь они снова мои друзья. Повезло мне. Без них было одиноко.

Наверняка Питеру тоже было одиноко. Но это никого не напрягало, пока Джеймс не выступил. Тогда мне Питера стало жалко, я его даже обняла. Такого беспросветного одиночества он не заслужил.

Круто быть доброй. Я себе теперь больше нравлюсь. Надеюсь, Мистер еще увидит, как он мне помог.

Все на свете случается неспроста, сказала мне Джессика.

Ненависти к Питеру я не чувствовал. Может, я и не улыбался от его шуточек, но про себя ржал. Ему просто нравилось прикалываться, и в тот зимний день очередной прикол обернулся для него очень хреново. Вот и все. В этом был виноват не только он. Так сказал нам Джеймс. А в Джеймсе оказалось больше смелости и доброты, чем в любом из нас, которые типа «нормальные».

Не знаю, хватило бы тут слов Джеймса, но на помощь пришел Супергерой Люк. На помощь не только Питеру — нам всем. Нам надо было поговорить. Спасибо Джеймсу и Люку, мы, наконец, сподобились.

Все на свете случается неспроста. Я не знаю точно, зачем и почему произошел несчастный случай. Может, из-за наших походов в интеграционный класс? Неужели и правда из-за них? Но почему снежок должен был бросить Питер? И почему в коме должен лежать наш учитель? Чтобы я узнал — жизнь бывает несправедливой? Ну так я это давно усвоил, Майкл же умер.

Вроде бы все как-то налаживается. У Джеймса хорошие новости, Лекси снова нормально себя ведет, и Питера больше никто не игнорирует. Но трудно оставаться оптимистом, когда мистеру Террапту вот-вот сделают операцию на мозге. Мне становится страшно, когда я думаю об этом слишком долго, а думаю я об этом постоянно. Об этом и о маме.

Слова Даниэль меня раздавили. Я на нее, впрочем, не разозлилась. Мне даже стало ее жалко. Я знаю, что она хочет дружить со мной, но ее семья против. Это, должно быть, тяжело. В тот день я вернулась домой и прямо с порога сказала маме:

— Мам, Даниэль говорит, что ее семья тебя не одобряет и еще что вам с Чарли никогда не дадут пожениться.

— Ого! Погоди-ка, Анна, — сказала мама. — Во-первых, мы с Чарли жениться не собираемся. Во-вторых, я знаю, что их семейство меня не одобряет.

Я раскрыла рот.

— Сядь, милая.

Я села за кухонный стол напротив мамы. Когда я набросилась на нее, она просматривала почту за чашкой кофе (со сливками и сахаром).

Мама начала объяснять:

— Мы с Чарли вместе учились в школе. Когда я тобой забеременела, он со мной не церемонился — как и все вокруг. Собственно говоря, однажды он меня так разозлил, что я пнула его грузовик. Это я оставила на двери вмятину. — Я видела, что мама, рассказывая, снова переживает свою боль. — А теперь он извинился передо мной за свое поведение.

— Но почему Чарли извиняется, если его семья тебя не одобряет? — спросила я.

— Родители Даниэль и ее бабушка с дедушкой довольно старомодны и к тому же религиозны. Совсем как мои родители, которые не смогли принять ни меня, ни то, что случилось. Они и сейчас не могут.

На секунду я задумалась о маминых родителях. Я никогда с ними не встречалась. Неужели они на самом деле были такими беспощадными? И родители Даниэль тоже?

— Наверное, когда мы были подростками, Чарли поступал как все, а сейчас он готов думать своей головой. Всегда хорошо иметь собственное мнение, — добавила мама.

Итак, я должна поблагодарить мистера Террапта. Если бы не несчастный случай, Даниэль никогда бы не пришла ко мне, как она и сказала. Спасибо, мистер Террапт, но вам не надо было расшибать себе голову, чтобы я смогла подружиться с Даниэль.

Не поймите меня неправильно — я вам очень признательна, но я ужасно хочу, чтобы вы вернулись. Вы выздоровеете. Все будет хорошо. Вы мне сами об этом говорили, помните?

— Может, благодаря Даниэль и Чарли их семья перестанет нас осуждать, — сказала я. — Я верю в то, что все будет хорошо. Этого бы мистер Террапт и хотел.

Я знаю, как это — когда все на тебя ополчаются. Паршиво, мягко говоря. Толстухам это хорошо известно. Никогда не думала, что сама буду участвовать в бойкоте. Но как-то незаметно для себя я к нему присоединилась.

Питеру, наверное, казалось, что его совсем-совсем никто не любит. Сейчас я это понимаю, а раньше — нет. И ведь тогда это было по-настоящему важно. Я не понимала ничего до тех пор, пока Джеймс с Люком не открыли мне глаза.

Эгоизм ослепил меня. Я думала только о том, как плохо мне. Не хочу оправдываться: вряд ли я повела бы себя по-другому, пойми я это раньше. Сейчас я просто рада, что все изменилось. Рада за всех нас.

Люк сказал, что мистеру Террапту предстоит операция на мозге. Все девочки, когда услышали это, расплакались. А мальчишки не стали над нами смеяться, как они обычно делают. Еще Люк рассказал про увлечение мистера Террапта борьбой, про сотрясения мозга, про то, что виноват не только Питер. Произошел несчастный случай — настоящий, всамделишный несчастный случай, в котором были замешаны многие из нас. Люк сказал, что Питер бросил снежок из-за него. Но не только Люк довел в тот день Питера. Остальные тоже начали признаваться. Я молила Бога очистить грехи наши.

Я обняла каждого, кто был на празднике у Джеймса. Мне было ужасно стыдно, и перед Питером стыднее всего. Хотя мы ему сказали, что не только он виноват в несчастье, он нам не очень-то, похоже, поверил.

Я корила себя и за то, что сказала Анне. Надеюсь, она не злилась на меня за мои слова. Я по-прежнему хотела с ней дружить. Еще меня интересовало, какие у Чарли намерения насчет Терри, поэтому я его об этом спросила.

Рано утром перед школой я нашла Чарли в хлеву. Он сидел на скамеечке и собирался доить коров.

— Доброе утро, солнышко, — сказал он. — Какими судьбами?

— Скажи, зачем ты встречался с Терри Адамс? — выдохнула я.

— Выпить чашечку кофе с прекрасной женщиной, — ответил он, — и попросить прощения за то, как вел себя, когда мы учились в школе.

Чарли помассировал вымя первой корове и присоединил к нему доильный аппарат.

— Умница, — сказал он, погладив ее, и двинулся к следующей. Присев рядом с ней, Чарли начал все сначала.

— Ты тоже считаешь, что Анна и ее мама оказывают на меня дурное влияние? — спросила я.

— Нет. Но переубеждать маму с бабушкой бесполезно. Не верю я, что они передумают.

— А с Терри встречаться ты еще будешь?

— Не прочь бы, — отозвался Чарли. Он встал и перешел к третьей корове. У Чарли было четыре аппарата, поэтому он мог доить четырех коров одновременно. Он делал это каждое утро и каждый вечер.

— И что, даже ничего нашим не скажешь?

— А смысл? Не хочу затевать семейную войну и тебе не советую, — ответил он.

— Тебе легко говорить. Взял и поехал, куда захотел. А Террапту в больнице не вечно лежать. Он вернется в школу или умрет. И тогда меня больше не отпустят в гости к Анне. А я хочу дружить с ней и ее мамой. Они мне нравятся.

Чарли остановился и посмотрел на меня.

— Наперед не загадывай, — сказал он. — А пока давай и дальше молиться за этого вашего учителя.

— А ты как думаешь, выживет он после операции?

— Не знаю, — ответил Чарли. — Я бы и хотел тебе сказать, но понимаю я только в курах да коровах. — Он подошел ко мне и крепко обнял. — На автобус-то не опоздаешь? Учись хорошо, солнышко.

Я постаралась улыбнуться. Надеюсь, от меня не слишком будет разить коровами.

Если кто и знает, что такое тишина, так это я. Тишина, стоявшая у нас в классе, не худшая на свете — ведь всегда можно было обернуться к соседу и что-нибудь прошептать. Да, в ней присутствовало страшно много грусти и вины, но она не была абсолютной.

Даже тишине, окружавшей Питера, пришел конец. Ему повезло.

А у меня дома тишина не кончалась. Не было никого, к кому я мог бы повернуться, никого, кто мог бы меня спасти. Только я, грусть и вина. Эта тишина была абсолютной.

Но недавно Террапт научил меня смотреть на вещи иначе. Думать о них иначе. Думать не только о себе. Эта тишина всегда была моей. Эта вина всегда была моей. Но сейчас я начал думать о маминой тишине. О папиной тишине. Маминой вине. И папиной вине. Им тоже было больно. Почему я должен ждать, когда они заговорят со мной? Не должен.

Через несколько дней после праздника Джеймса я прокрался в мамину спальню. Она лежала на кровати в своей пижаме. Я забрался на кровать и обнял маму. А потом сказал: «Ты не виновата. Я тебя люблю». Она даже не пошевелилась, а я так и лежал рядом и в конце концов заснул — заснул, обнимая свою маму.

Когда я проснулся, на душе у меня было хорошо. Надеюсь, мои слова помогли ей. Выходя из спальни, я думал о Террапте. Без него я бы не справился. Я скучал по нему. Я бы хотел рассказать ему о том, как себя чувствую. Черт, я так хотел, чтобы он вернулся.

Я нашел папу в гостиной, которую точнее было бы назвать «одиночной». Он сидел в кресле. Раз папа был дома, я, наверное, проспал довольно долго. Интересно, видел ли он меня с мамой. Я сразу понял, что мне будет гораздо тяжелее повторить слова, которые я сказал ей. Мы никогда ни о чем таком не говорили — даже до того, как умер Майкл.

— Привет, пап. — Я присел на диван рядом с его креслом.

— Я видел тебя у мамы, — сказал он. — Ты нужен ей, Джеффри. Ты, может быть, единственный человек, который способен ей помочь.

— Папа, ты не виноват, — выпалил я.

Он ничего не сказал. Я знал, что мои слова удивили его. Что они ударили по больному. Я поднялся, подошел к нему и обнял.

— Я тебя люблю, — сказал я. А потом отпустил его и пошел к себе.

— Ты тоже не виноват, — услышал я на пороге. Папин голос сорвался. Меня снова охватило то же хорошее чувство, и я опять подумал о Террапте.

Я думал о том, что сказал папа — о том, что я нужен маме. Я не знал, чем еще мог ей помочь, поэтому теперь каждый день, возвращаясь домой после школы, я шел и ложился с ней рядом. Я чувствовал, что делаю что-то правильное.

Я пытался. Террапт меня и этому научил.

Добро пожаловать в комнату ожидания. В комнату, где волнуются родственники больных. На каждом лице — беспокойство. Кто знает, о чем думают все эти люди? Они стараются чем-то занять себя — кто-то читает, кто-то смотрит телевизор, одна дама вяжет.

Входим мы. Ребята из двести второго кабинета.

Мы тихо садимся и начинаем смотреть по сторонам. Мы с тревогой ждем, чем кончится операция мистера Террапта. Непонятно, можно ли здесь вообще разговаривать. Вокруг много знакомых. Миссис Уильямс и ее рыжая секретарша миссис Бартон, мистер Люмас и мистер Радди — все пришли, чтобы поддержать мистера Террапта. Все в школе любят его, это лишь очередное тому доказательство.

Строго говоря, мы прогуливаем уроки — но прогуливаем вместе с директором.

— Мне не удастся оформить вашу поездку как школьную экскурсию, — сказала миссис Уильямс примерно неделю назад. К тому времени мы знали, на какой день мистеру Террапту назначена операция, и миссис Уильямс поняла, что мы отправляемся туда всем классом. — То есть на нашем автобусе до больницы добраться вы не сможете, — пояснила она.

— Нас ведь родители туда могут отвезти! — воскликнула Анна. — И посадить по нескольку человек в одну машину.

— Хорошее предложение, — одобрила миссис Уильямс. — Тогда вы сможете уехать из больницы, когда захотите, или не ездить совсем, если нет желания.

Я подумала о Джеффри.

Рядом с нами сидели мисс Ньюберри и мисс Келси с миссис Уорнер — для них школа нашла заместителей. Заменить всех учителей было невозможно, а так, думаю, и остальные бы приехали.

Тогда я и поняла, что родственников мистера Террапта в комнате ожидания не было. Ни единого человека. Я вспомнила его стол у нас в кабинете. На столах у всех учителей стояли семейные фотографии — у всех, кроме мистера Террапта. И в палате его было только два букета — один от мисс Ньюберри, другой от школы Сноу-Хилл. Но ни мамы, ни папы подле его кровати я не видела. Как же это я пропустила? Ни одной семейной фотографии. Ни одного родственника, который бы навещал его или сидел сейчас с нами. Интересно, была ли у него вообще семья? А мама моя заметила? Заметила — и ничего не сказала? А кто-нибудь из одноклассников об этом подумал? Неожиданно я поняла, как мало знаю о своем любимом учителе.

— Почему же он так мало рассказывал о себе! — услышала я шепот мисс Ньюберри. Она разговаривала с миссис Уильямс. — Мы вроде бы стали сближаться. Но у меня было ощущение, что он чего-то боится.

— Или что-то скрывает. — Миссис Уильямс вздохнула.

— Я так о нем беспокоюсь! — продолжала мисс Ньюберри. — А на детей посмотрите. Он просто обязан справиться.

Голос мисс Ньюберри оборвался. Миссис Уильямс обняла ее. Они замолчали. Вихрь вопросов, на которые я не знала ответа, поднялся у меня в голове — но они не имели никакого значения, если мистер Террапт не выживет.

— А сколько времени займет операция? — спросила Анна.

Она и не поняла, что произнесла это вслух, пока не заметила наших изумленных взглядов. Спасибо, Анна, подумала я. Ни у кого бы не получилось так естественно прервать молчание.

— Восемь часов, — ответил Люк. — Меньше, если все пойдет хорошо — больше, если будут осложнения.

Снова тишина.

Я был в больнице несколько раз, но еще никогда не попадал в комнату ожидания. В День Операции На Мозге мы с одноклассниками провели в ней долгие часы.

Мне понравилась планировка комнаты. Архитекторам удалось по максимуму использовать ее площадь. Наш зальчик (долларовое слово) был прямоугольной формы, и в нескольких местах его стены выступали внутрь и образовывали небольшие уголки и изолированные зоны. Я понял, как это было важно, — люди, сидевшие здесь, нуждались в уединении. По крайней мере я в нем точно нуждался.

Мы все собрались в комнате ожидания. Рядом со мной сидела мама. Бабушку мы решили оставить дома — а то вдруг ее удар при виде Терри и Анны хватит. Анна со своей мамой сидели напротив. В середине стоял большой деревянный журнальный стол. Это чем-то напоминало классный час. Мы не сидели кружком и у нас не было микрофона, но в целом выглядело похоже — вот только никто не издавал ни звука. Собрания всегда начинал мистер Террапт. Поэтому мы молчали до тех пор, пока не заговорила Анна, слава тебе Господи.

Но когда Люк ответил на ее вопрос, снова стало тихо. А потом оказалось, что Джеффри приготовил нам сюрприз. Он вытащил школьный микрофон и поставил его в центр деревянного стола. Я посмотрела на микрофон. Посмотрела на Джеффри. Как это он догадался?

— Ну, просто в голову пришло, — сказал он.

Я заметила, что они с Джессикой переглянулись.

Я наклонилась за микрофоном.

— Помните, как мистер Террапт его в первый раз принес? — спросила я и передала микрофон Лекси.

— Ага, я тогда подумала: совсем он, что ли, тронутый? — продолжила она. — Но потом смотрю — с ним прикольно. Ну там травинки считать и все такое.

— Семьдесят семь миллионов пятьсот тридцать семь тысяч четыреста двенадцать, — пробормотал Люк. — Да, то травяное задание и правда было нереально клевым.

Мы передавали микрофон вдоль нашего квадрата и делились историями и воспоминаниями. Было здорово.

А потом в комнату вошел доктор.

В комнату вошел мужчина в лимонно-зеленом хирургическом костюме и шапочке. Такой шапочке, знаете, которая плотно сидит на голове, вроде шапочки для бассейна. Я увидела его в ту секунду, когда он появился в дверном проеме. Он что, идет к нам? Но еще слишком рано! Или нет? Неужели операция мистера Террапта прошла плохо? Я одеревенела. Затем я заметила, что творится с Джеффри. Он часто-часто дышал. Больница — а особенно вид доктора — пробудили все его ужасные воспоминания. Я обняла его и прошептала:

— Все в порядке. Просто дыши.

Мама помогла успокоить его. Она села с другой стороны от Джеффри и тоже его обняла. Мама знала его историю — я ей рассказала. Но все остальные уставились на Джеффри, не понимая, что с ним такое творится.

Доктор шел не к нам, и Джеффри успокоился. Доктор шел к даме с вязаньем. Я видела, как он глубоко вдохнул, приближаясь к ней, и подумала, тот ли это глубокий вдох, который люди делают, когда готовятся сообщить плохие новости. Доктор подвинул себе стоящий поблизости стул и сел напротив дамы.

Она перестала вязать и опустила руки. Спицы упали на колени. Она смотрела ему в лицо.

Доктор лишь горестно покачал головой.

Ее сильный подбородок задрожал. Клубок скатился на пол. Дама закрыла лицо, по которому бежали слезы, и начала содрогаться в беззвучных рыданиях.

Доктор положил руку ей на плечо и сказал:

— Мне очень жаль.

Подождав немного, он поднялся и вышел из комнаты.

Я чувствовала, как по моим щекам тихо текут слезы. Я посмотрела на своих друзей и увидела, что некоторые тоже плачут. Мне было страшно, но я была не одна.

Тяжело дышать. Столько ужасных воспоминаний. Плохие новости со всех сторон. Увидел, как входит доктор. Стал задыхаться. Джессика заметила. Они с мамой обняли меня. Помогли успокоиться.

Доктор пришел не к нам. Он принес плохие вести кому-то еще. Я знаю, как это бывает.

«Мне очень жаль», — сказал нам тогда другой доктор. Этого было достаточно. Мы поняли, что Майкл умер.

Микрофон взял Питер. Он по-прежнему не разговаривал. Конечно, он отвечал, если его что-нибудь спрашивали, и мы больше не бойкотировали его, но в основном он все-таки молчал. Он так и не произнес ни слова о мистере Террапте или несчастном случае. Мы все затаили дыхание. По крайней мере, мне так показалось.

— А я тут вспомнил, как предложил позвать интеграционных ребят к нам на Рождество. Я тогда заметил, что Тер глаза вытер. Я не понял почему. Теперь понимаю.

Питер положил микрофон обратно на стол.

После того как Питер выступил, я опять взяла микрофон. Я знала, о чем он говорит — что стал понимать разные штуки про Мистера, которых раньше не понимал. Со мной случилось то же самое.

— Меня тогда Террапт вывел в коридор и, ну… наговорил мне всякого, и я его за это возненавидела. Реально возненавидела. Но он всего лишь правду сказал. А я не хотела ее слышать. В общем, ненавидела и его, и его правду.

Я замолчала, но микрофон не выпустила. Я думала.

— Надеюсь, Террапт проснется и поймет, что я его услышала, — добавила я. — Он мне помог. Хочу, чтоб он про это знал.

Я положила микрофон на стол, и его снова подхватил Питер.

Я решил опять взять микрофон и сказать кое-что еще. Может, если мы будем продолжать говорить о Тере и делиться всякими воспоминаниями, ему легче будет выдержать операцию.

Операция. Операция на мозге. Я поверить не мог, что ему предстоит операция на мозге. И все из-за меня. Все из-за снежка, который я бросил. Я все время возвращался к этому мыслями.

— Помню, как тогда фрисбину швырнул. Тер мне просто сказал пару слов, и все. Помню лужу на полу. Он опять сказал пару слов, и все. Я думал, ничего плохого никогда не случится. И кинул тот снежок. Неважно, что вы теперь говорите, — во всем виноват я. И всегда буду.

Я замолчал, пытаясь справиться со слезами, но микрофона не откладывал. Я еще не закончил.

— Простите, — сказал я и посмотрел на одноклассников. — Простите, вы здесь из-за меня.

Микрофон покатился по столу.

Но мне не успели ответить, потому что вошел новый доктор. На этот раз он направлялся к нам.

Дверь в комнату ожидания открылась, и на пороге появился другой доктор. Такой же лимонно-зеленый костюм и шапочка. Лицо этого врача было закрыто маской.

Джеффри снова часто задышал, и мы с мамой снова стали его успокаивать. Я слегка сжала мамину ладонь, а она в ответ сжала мою. Неужели все кончено?

Доктор потянулся к тесемочкам на затылке и развязал маску. Да, он пришел по наши души. Я увидела, как по дороге он сделал тот самый глубокий вдох.

К нам направлялся доктор Уилкинс. Сердце рванулось из груди, как гоночный болид на старте. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть это будут хорошие новости! — снова и снова твердил я про себя. Мама сжала мое плечо.

Доктор Уилкинс взял стул и подсел к нам.

— Ну что, друзья, — сказал он, — новости у меня хорошие. Мистер Террапт выдержал операцию.

На лицах появились слабые улыбки, и мы облегченно вздохнули. Я взял маму за руку.

— Нам удалось остановить кровотечение, но ваш учитель по-прежнему в коме, — продолжал доктор Уилкинс.

— Почему? — спросила Анна. — Я думала, что, если кровотечение остановить, он проснется. — Ее голос стал тоньше и немного дрожал. — Я думала, для того все и делается.

Анна выразила общее недоумение. Но ответил ей не доктор Уилкинс, заговорил Джеффри.

— Теперь надо будет просто ждать, — сказал он. Он сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. — Хорошо, что кровотечение остановилось, — еще один вдох, — но это не означает, что Террапт непременно проснется. Придется сидеть и ждать, ждать и надеяться.

Опять глубокий вдох. Почему он так волнуется? Прислушиваясь к его прерывистой речи, я вдруг понял, что Джеффри ни разу не был в больнице, зато всегда с интересом выслушивал мои отчеты. Да что с ним такое?

— Все верно, — вступил доктор Уилкинс. — Будем ждать и продолжать надеяться.

— А можно его навестить? — спросил Питер.

— Не сегодня, Питер. Мистер Террапт находится в специальной послеоперационной палате под пристальным наблюдением.

— А почему ему нужно пристальное наблюдение? — еле слышно спросила Анна. — Я думала, у него теперь все нормально.

— После обширных оперативных вмешательств мы тщательно контролируем состояние каждого пациента. Это обычная практика, — пояснил доктор Уилкинс. — В настоящий момент самочувствие мистера Террапта удовлетворительное.

Мы сидели, уставившись на него, как команда, только что проигравшая важное соревнование.

— Послушайте, друзья, сдаваться еще рано, — сказал доктор Уилкинс. — Вы же сейчас так нужны своему учителю. И сегодняшние новости — определенно хорошие.

И тут ему на выручку пришла Анна. Она выступила вперед и произнесла то, что мы так хотели услышать:

— Он справится. Поверьте мне. Все будет хорошо. Когда-то мне это мистер Террапт сказал — а он знает, что говорит.

С Майклом было то же самое. Сидеть и ждать, ждать и надеяться. И он не выжил. Вот тогда пути мамы с папой вдруг разошлись. Не знаю, сойдутся ли они когда-нибудь, но я и на это надеюсь. И еще я надеюсь, что Террапт действительно справится. Изо всех сил стараюсь верить Анне.

Ну вот и все. Ждать и надеяться. Я чувствовала такое разочарование — просидеть весь день в больнице только для того, чтобы узнать: надо возвращаться домой и ждать дальше.

Вокруг стали расходиться. Первыми потянулись к выходу взрослые — возможно потому, что у них уже выработалась привычка к терпению. Ушли мисс Келси и миссис Уорнер, за ними двинулись одноклассники. Когда мы с мамой тоже собрались, в комнате оставалось всего несколько человек — Анна с Терри и Даниэль со своей матерью. Лекси и Джеффри вышли с нами — мы должны были подвезти их. Сидеть и ждать, ждать и надеяться.

Комната ожидания медленно пустела. Следующее, что я поняла, — мы с мамой сидим прямо напротив Даниэль с ее матерью, и вокруг почти никого. Мне было не по себе при мысли о том, что ее мама ненавидит нас, но все-таки я рискнула.

— Даниэль, можно мы с тобой помолимся? — спросила я.

Даниэль не колебалась ни секунды.

— Конечно, — ответила она.

Мы склонили головы, и Даниэль стала молиться о мистере Террапте. Она прочитала прекрасную молитву, и после этого мне показалось, что ее мать стала смотреть на меня другими глазами.

Мы с мамой вышли, оставив в комнате Даниэль, Люка, их мам, Питера, миссис Уильямс и мисс Ньюберри. Интересно, насколько близки были мистер Террапт и мисс Ньюберри? У них обоих не было обручальных колец. Я не знала ответа, но вдруг у меня сжалось сердце. Бедная мисс Ньюберри! Она явно надеялась, что он вернется. Это было несложно заметить и менее наблюдательному человеку. Вы нужны стольким людям, мистер Террапт! Не сдавайтесь.

— Можно мы с тобой помолимся? — спросила Анна.

Я почувствовала, как по телу мамы пробежала волна тревоги. Наверное, она поразилась тому, что эти грешники смеют просить о совместной молитве.

— Конечно, — ответила я.

Анна — умная. Она хочет, чтобы наши семьи помирились, поэтому она попросила меня помолиться вместе. Она понимает, как много для нашей семьи значит Бог. И я знаю, что мама не станет думать о Терри совсем уж плохо, если та молится с нами, а Анна ведет себя так мило и любезно. По крайней мере, я на это надеюсь — и собираюсь и дальше просить Бога о помощи. Я хочу, чтобы моя семья разглядела, что Терри и Анна — хорошие люди.

Первой мы высадили Лекси, потом пришел черед Джеффри. Я сидела спереди, Джеффри — сзади. Перед тем как он собрался вылезать, я спросила его:

— Джеффри, все нормально?

— Ага, — ответил он. — Спасибо, что помогли мне. Спасибо, миссис Райтман.

— Пожалуйста, — сказали мы хором.

— Теперь все наверняка станут гадать, что со мной такое, — продолжал он.

— Не волнуйся. Я умею хранить тайны, — отозвалась я.

Джеффри открыл заднюю дверь, но все еще сидел в машине.

— Джес, я тебе кое-что хотел сказать. Ты не виновата в том, что случилось с Терраптом. Перестань себя этим мучить.

Слова Джеффри поразили меня. Я ведь действительно чувствовала себя виноватой. Это я подговорила Даниэль и Анну напасть на Питера, и в результате он бросил снежок.

— Тогда почему это случилось, Джеффри? — спросила я. — Помнишь, я говорила тебе, что все происходит неспроста, — но по-прежнему не знаю свое «зачем».

— Я тоже про себя не знаю, — ответил он. — Но незнание не делает тебя виноватой.

Мы замолчали. Мама тоже сидела молча. Я уставилась на свои руки, мечтая о книге, в которую можно было бы вцепиться. За неимением лучшего я принялась грызть ногти. Тут Джеффри снова заговорил:

— Но одну вещь, Джес, я знаю. — Он во второй раз назвал меня «Джес». — Ты мне помогла. Мне уже очень давно не с кем было поговорить. Спасибо.

Он вылез из машины и закрыл дверь. Отъезжая, мы увидели маму Джеффри, которая ждала его на крыльце. Она была не в пижаме, а в обычной одежде. Они обнялись.

Мы двинулись к себе, и у нас обеих на глазах стояли слезы. Я поняла, что и здесь не обошлось без мистера Террапта. Мы проехали совсем немного, когда мама прервала молчание:

— Джессика, мне надо сказать тебе кое-что. Это нелегко понять даже взрослому. Но я хочу, чтобы ты попробовала, хорошо?

Я кивнула и выпрямилась на сиденье, поправляя ремень безопасности.

— Я знаю, что тебя, как и многих твоих одноклассников, мучает вопрос, кто же виноват в том, что случилось с мистером Терраптом. Бедняжка Питер по-настоящему страдает, и, боюсь, помочь ему тут может только сам мистер Террапт. — Мама остановилась у знака «стоп» и посмотрела по сторонам.

— Так кто же в этом виноват? — спросила я. Мой голос звучал выше, чем обычно, должно быть, от волнения. Мама была спокойна. Она повернула налево и нажала на педаль газа.

— Мистер Террапт, — ответила она.

Я глядела в окно. Я не хотела этого слышать.

— Джессика, ты не обязана со мной соглашаться, и я знаю, что со мной согласится не каждый, но ты должна меня выслушать. Дай мне объяснить.

Медленно и неохотно я взглянула на нее. Я не хотела, чтобы она оказалась права.

— Спасибо, — сказала она. — Я говорила, что это будет непросто.

Мы остановились у светофора.

— Смотри, во всех этих историях с Питером в начале года, и с растительной смесью Люка, и с остальным озорством… — Мама сделала паузу. — Думаю, мистер Террапт пытался научить вас личной ответственности.

Зажегся зеленый, и мама нажала на газ.

— Но заплатить за это в конце концов пришлось ему же. В тот день он позволил вам играть и драться в снегу, надеясь, что вы не перейдете границ, — и ответственность за это он возложил на вас. Потому он и не стал вмешиваться.

— Но разве это плохо? То, что он дал нам такую возможность? Разве не поэтому он был особенным?

— Доченька, не говори о нем в прошедшем времени. Он и сейчас особенный.

— Прекрасно, — раздраженно ответила я и одновременно обрадовалась, что можно говорить о нем в настоящем. — Так разве не поэтому?

Я злилась, потому что не хотела, чтобы разговор отклонялся в сторону. Я хотела услышать ответы на свои вопросы. Я опустила стекло — неожиданно мне стало жарко. В лицо ударил ветер.

— И поэтому тоже. Но в конце концов вы всего лишь дети, и возлагать на вас такую огромную ответственность неправильно. От вас нельзя требовать того, чтобы вы несли ее непрерывно. Вот почему это его вина.

Мама говорила так спокойно. Я знала, что она пытается мне помочь и меня утешить.

— Таким образом, он виноват в том, что попросил нас вести себя по-взрослому, когда мы просто дети, — переформулировала я мамино утверждение. — А если бы он снял с нас ответственность, велев прекратить потасовки, то, возможно, снежок никогда бы не кинули.

Я посмотрела на маму.

— Совершенно верно, — кивнула она.

— Что ж, я думаю, в этом не больше смысла, чем в романе папы с этой пустоголовой профурсеткой.

Машина вильнула в сторону. Мама явно не ожидала от меня подобных слов. Мы давно не говорили о папе, но сейчас, когда я была так расстроена, меня снова стали терзать мысли о нем и его тупой подружке. Хотя, признаться, словарный запас у меня богатый, и, возможно, мне следовало подобрать более деликатное определение. Впрочем, сомневаюсь, что мне удалось бы найти более точное.

— Получается, если сейчас мистер Террапт поправится, у него будут неприятности?

— Необязательно, — ответила мама. — И следи за своим языком. Кроме того, в сочетании слов «пустоголовая» и «профурсетка» содержится некоторая избыточность, хотя должна согласиться, что новая женщина, появившаяся в жизни твоего отца, не отличается умом и порядочностью.

Мама сбросила скорость и свернула на дорожку к нашему дому. Она припарковалась и заглушила двигатель. Я отстегнула ремень.

— Джессика, я несколько раз беседовала с миссис Уильямс, с некоторыми родителями и другими взрослыми из вашей школы. Мы все беспокоимся о том, что сейчас происходит с вами. Никто, включая миссис Уильямс и школьную администрацию, не хочет, чтобы у мистера Террапта были неприятности. Все знают, что он прекрасный учитель, и желают ему выздоровления.

Мама обняла меня. Я обняла ее в ответ.

— Знаешь, о чем Терри рассказала мне на днях? Анна считала себя виноватой в том, что многие их сторонятся.

— Анна? Виновата? — изумилась я. — Конечно нет.

— Именно, — ответила мама. — И надеюсь, ты понимаешь, что ты точно так же не виновата в том, что случилось между твоим отцом и мной.

Мне надо было это услышать. Я еще раз обняла ее, но ничего не сказала, иначе бы расплакалась. Мама тоже молчала — думаю, по той же причине. Нашу машину заполнила любовь.

Ну что ж, свершилось: последний школьный день. Музыка, кино, игры, песни, смех, улыбки со всех сторон, пирожные, печенья, общее веселье. По крайней мере, так это обычно выглядит. У нас все было по-другому. Я никогда не плакала в последний день занятий, но именно этого мне сейчас хотелось больше всего — и я знала, что не мне одной. Мы так надеялись, что к концу года наш учитель вернется — а он не вернулся.

Я по-прежнему раздумываю о незнакомом мистере Террапте. Эти мысли часто приходят мне в голову с того самого дня в комнате ожидания. Все любят мистера Террапта, но он не сближался ни с кем, кроме мисс Ньюберри. И даже она только мечтает о том, чтобы мистер Террапт открылся ей. Иногда мне кажется, что все они волнуются не только за него, но и за нас, поскольку понимают, что именно мы действительно близки ему. Но как я вообще могу об этом говорить или думать, когда так мало его знаю? А может, и неважно, насколько хорошо мы его знаем? Важно, что мы его любим.

Я это ни с кем не обсуждала, даже с мамой. Я бы и хотела, но смысла в этом не вижу — все равно мистера Террапта нет. Он не справился.

На прошлой неделе прихожу я Мистера проведать, а медсестры мне и говорят: иди, мол, отсюда, девочка, к нему сейчас нельзя. Я, понятно, разозлилась, но у меня и мысли не возникло, что там происходит что-то особенное.

А сейчас думаю: может, все-таки происходит? Миссис Уильямс и мисс Ньюберри обе какие-то странные. Миссис Уильямс уж больно веселая разгуливает, мычит себе чего-то под нос и постоянно кивает мисс Ньюберри. А мисс Ньюберри, та сегодня в кабинет к нам заглядывала уже раз сто. Не проснулся ли, часом, Мистер? А они решили тайну из этого сделать, чтоб нас удивить? Говорю вам, тут что-то не так.

Миссис Уильямс меня просто с ума сводит. У всего класса ужасное настроение, только не у нее. А она выглядит совершенно счастливой — расхаживает эдакой упругой походкой, мурлычет что-то себе под нос. Впрочем, когда она поняла, что я все слышу, то мурлыканье тут же прекратилось. Она что, правда так рада, что этот год, наконец, закончился? А потом я вдруг подумала: а может, она знает что-то, чего не знаем мы?

Мистера Террапта нет. Неожиданно я стал пессимистом. Раньше я верил, что он все-таки выздоровеет, хотя и получил серьезную травму. Однако сейчас год закончился, и очень похоже на то, что он не справился. Мне страшно.

Не знаю, что там такое с миссис Уильямс, но мне реально хочется ей двинуть. Самый паршивый день года, а она Анне подмигивает. «Вы чего вообще?» — чуть не заорал я. Мне плевать, что она директриса. «Вы, может, не заметили, но у нас тут Террапт умирает!» — рвалось из меня. Но я не выпускал наружу свою ярость. Пусть только попробует мне подмигнуть!

Весь день я сдерживала слезы, но сейчас разрыдалась. Я не верила своим глазам. Мистер Террапт справился! Он пришел! С ним все было хорошо!

Мы рванули со своих мест и, тесня друг друга, заключили его в свои многорукие объятия.

— Мне вас не хватало, — сказал он.

— А нам — вас! — загудели мы.

— Я вас люблю, — проговорил он, нагибаясь и заглядывая в глаза каждому из нас. Он обнял всех — одного за другим. Он обнял меня.

— Я люблю вас, мистер Террапт, — скороговоркой выпалила я.

— Я тоже тебя люблю, Джессика.

Мы еще немного пообнимались, и тут мистер Террапт заметил Питера. Тот не побежал к нему вместе со всеми. Он все еще сидел на своем месте, как будто боялся пошевелиться. Казалось, он с ужасом ждал, что мистер Террапт скажет или сделает.

Мистер Террапт выпрямился и подошел к Питеру. Мы наблюдали за ним, и он преподал нам один из своих уроков. Урок прощения.

Слово взяла миссис Уильямс.

— Мальчики и девочки! Прежде чем оставить вас с вашим учителем, хочу сделать одно объявление. — Она улыбнулась. — Школьный совет решил, что будущий год станет для нас экспериментальным. В рамках одного класса мы собираемся увеличить образовательный цикл.

— А что это значит? — спросила Анна.

— Это значит, что учитель продолжает преподавать в своем прежнем классе на следующий год, — объяснила миссис Уильямс.

Неожиданно стало тихо. По-настоящему тихо. Так, как бывает, когда все разом задерживают дыхание. Интересно, мы думали об одном и том же? Я оглянулся. Джессика улыбнулась и кивнула мне.

— Мальчики и девочки, в следующем году образовательный цикл будет увеличен в вашем классе, — сообщила миссис Уильямс.

— То есть мистер Террапт останется с нами? — уточнила Анна.

— Именно, — отозвался мистер Террапт.

Прыжки, крики, гиканье, вопли. Я заметил, что миссис Уильямс направляется к выходу, и бросился за ней.

— Миссис Уильямс! — позвал я. Та была уже у самой двери.

Она обернулась.

— Да, Люк?

— Спасибо, — сказал я.

За спиной воцарилось внезапное молчание (долларовое слово). Одноклассники перестали галдеть и обратили внимание на миссис Уильямс.

— Спасибо, миссис Уильямс! — раздались голоса.

Она посмотрела на мистера Террапта. Я стоял достаточно близко, чтобы расслышать ее слова:

— В вашем присутствии, мистер Террапт, в этом классе начинает твориться волшебство. Настоящее волшебство.

Она обняла его и вышла.

Мистер справился. Он просто взял и пришел в школу в последний день, безо всяких там предупреждений. Вот это был сюрприз! Мы все повскакивали со своих мест и бросились его обнимать, а потом Мистер сам подошел к Питеру и обнял его тоже.

Мне это так понравилось! И я сразу вспомнила тот день, когда он меня в коридор вывел. Какой он все-таки классный! Он не из тех, которые говорят одно, а делают другое. Не из тех. После того как народ немного угомонился, я тоже к нему двинула.

— А вот, Мистер, я теперь тоже хорошая, — сказала я. — Можете мной гордиться.

— Лекс, ты всегда такой была, — ответил он. — Ты просто поняла, как это вытащить наружу. Но ты права, я тобой очень горжусь.

— Поскорей бы сентябрь, — добавила я.

— Я тоже его жду. Я по вас скучал.

Тогда я Мистера обняла еще раз и говорю:

— Я вас люблю.

— Я тоже тебя люблю.

То есть теперь что получается — следующего года ждать? А я, может, не могу.

Иногда все-таки в школе может быть очень круто. Так в следующем году и будет. Потому что Террапт вернулся.

Не думал я, что он справится. Думал, что умрет, как Майкл. Я пытался помочь Майклу, и у меня ничего не вышло. Не знаю, помог ли я хоть как-то Террапту, но он справился. Когда он в снег свалился, я тут же за помощью побежал. Рванул в школу, нашел медсестру, сказал ей набрать 911 и притащил миссис Уильямс. В общем, все это я сделал. Но сделал ли я все, что мог?

Я видел, как Террапт обнял Питера. Он никого ни в чем не обвинял. Джессика говорила мне, что я не виноват в смерти Майкла. Может, надо просто делать что должен, и будь что будет. А еще я думаю, что надеяться на лучшее — не такой уж идиотизм. Иногда это работает.

Постепенно ко мне возвращаются прежние мама и папа. Со мной они теперь разговаривают, правда, друг с другом еще не очень. Мама вылезла из своей пижамы, но из дома пока не выходит. Ну и пусть, сейчас и это неплохо. Она теперь тоже старается как-то наладить жизнь, как и мы с папой. Надеюсь, в конце концов мы станем нормальной семьей.

Я скучаю по брату, но я очень рад, что Террапт вернулся. И, по-моему, я наконец понял, для чего все это было нужно. Я бы никогда в жизни не заговорил первым ни с мамой, ни с папой, не случись этой истории с Терраптом. Я так хотел ему сказать, как сильно люблю его, — и не знал, удастся ли мне. Он ведь в коме лежал. Вот тогда я и понял, что не хочу упустить этой возможности со своими родителями, потому и заговорил с ними. Этому я тоже рад. Прямо скажем — я счастлив.

Каким прекрасным оказался последний школьный день! Мистер Террапт справился. Никогда еще я не чувствовала себя такой счастливой. От волнения у меня горело лицо и перехватывало дыхание. А потом, когда мы узнали про увеличение образовательного цикла, я просто чуть с ума не сошла от счастья.

— Автобус номер девять! Начинается посадка на автобус номер девять! — раздалось из громкоговорителя.

— До встречи, мистер Террапт! — сказала я, подбежав к нему, и мы еще раз наскоро обнялись. — Желаю вам хорошо провести лето!

— И тебе, Анна, — сказал он.

— Да, мистер Террапт, и еще. — Я посмотрела на него (снизу вверх), а он на меня (сверху вниз). — Думаю, что вы нравитесь мисс Ньюберри, если это вам, конечно, интересно. — Я улыбнулась.

Он улыбнулся мне в ответ.

— Ну ты и сводница, Анна. Спасибо за подсказку.

— Автобус номер девять! Автобус номер девять отправляется! — сообщил громкоговоритель.

Я выбежала из кабинета 202 с высоко поднятой головой. Впрочем, на автобус номер девять я так и не села. Я спустилась по лестнице в холл и налетела на маму и Чарли.

— Здорово, мелкая, — улыбнулся мне Чарли.

— Привет, — кивнула я. — А Даниэль вы тоже забираете? Она еще наверху.

Не успела я это произнести, как увидела ответ на свой вопрос. В вестибюль вплыла мама Даниэль. Она тут же нас заметила.

— Здравствуйте, миссис Робертс, — сказала я, собрав всю свою храбрость. — Хотите, я поднимусь наверх и позову Даниэль?

Однако подниматься мне не понадобилось. На лестнице показалась Даниэль. На мгновение она замерла, осматривая всех нас. Мы с ней обменялись понимающими взглядами и приготовились к тому, что, как мы думали, должно последовать.

Но в этот счастливый день не было места огорчениям.

— Здравствуйте, миссис Робертс, — сказала мама, протягивая руку. — Я — Терри Адамс, а это моя дочь, Анна. Мы толком не познакомились в больнице. Если бы вы с Даниэль зашли к нам сегодня на чашечку кофе или чая, мы были бы очень рады и девочки смогли бы поиграть друг с другом.

Ход был за миссис Робертс. Увидев, как она пожимает руку маме, я с облегчением выдохнула.

— Пожалуйста, зовите меня Сьюзен, — ответила она. — Мы с Даниэль с удовольствием зайдем. — Она взглянула на Даниэль, которая восторженно кивала (лицо ее выражало крайнюю степень изумления). Потом миссис Робертс посмотрела на Чарли.

В холле появился мистер Террапт. Заметив нас с Даниэль, он поднял большие пальцы вверх. Казалось, он в курсе всего происходящего. Но откуда?

На прощанье мы помахали лучшему учителю всех времен и народов.

В начале года у меня была одна подруга (Алексия), которая на самом деле никакой подругой не была. Затем появилась новая девочка (Джессика), которая нравилась мне, но не нравилась Алексии. Где-то посередине я подружилась с Анной. Мы ходили к ребятам из интеграционного класса и делали огромное задание по Рамадану. И как раз тогда эта старая подружка, про которую я поняла, что она вовсе не подружка, осталась сама по себе. А у меня были Джессика и Анна.

Потом произошло несчастье. Пока Джеффри бегал за помощью, я держала голову мистера Террапта, подложив под нее свою шапку и куртку, чтобы он не лежал прямо на холодном снегу. Мы ходили навещать мистера Террапта в больницу с Джессикой и Анной, и там я встретила свою старую подругу. Алексия снова превратилась в Лекси, только стала добрее и лучше. Джеймс ушел, но благодаря ему мы прекратили бойкотировать Питера. А потом мы сидели и ждали, ждали и надеялись до самого сегодняшнего дня.

Сегодня мистер Террапт вернулся! И мы узнали, что образовательный цикл увеличат и он будет нас учить и в следующем году! Мне не терпится рассказать обо всем бабушке. Она пришла на помощь, когда мне было тяжело, и она много молилась о нас. Не думаю, впрочем, что я сообщу бабушке последние сегодняшние новости. Пусть уж лучше мама сама.

Только я пожелала Анне хорошего лета и она побежала на свой автобус, как мистер Террапт произнес:

— Даниэль, там твоя мама приехала. — Он смотрел в окно. — Она, должно быть, за тобой.

— Ага, спасибо, — сказала я и стала собираться. — Хорошо вам отдохнуть! Поскорей бы наступила осень.

— До свиданья, Даниэль! — ответил он.

Я подбежала к мистеру Террапту и еще раз обняла его.

— Я так рада, что вы вернулись, — сказала я. Взглянула на него напоследок и бросилась вниз.

В вестибюле я нашла такую компанию: мама, Чарли, Анна и Терри. С кем же был Чарли — с мамой или Терри? Боже мой, подумала я. Однако все обошлось. Мама пожала руку Терри и приняла ее приглашение на кофе. Потом она посмотрела на Чарли, но ничего не сказала — даже бровью не повела. Похоже, она и вправду будет стараться ради нас.

Когда мы уходили, я увидела мистера Террапта. Он поднял большие пальцы вверх. Интересно, давно он за нами наблюдал? И что он знал?

Внезапно со всех сторон послышались крики:

— Мистер Террапт!

Одноклассники вскочили со своих мест и рванули к двери. Я глазам своим не верил. Тер вернулся.

У меня потекли слезы. Тер жив. И он здесь. Я остался сидеть, прячась за учебники, но он углядел меня. Тер шел ко мне, и вокруг делалось все тише. Мне снова стало страшно.

Он присел на корточки и посмотрел мне прямо в глаза. И обнял. Это было самое лучшее объятие в моей жизни. Тер крепко сжал меня — и я сжал его в ответ, так сильно, как только мог. Меня била дрожь. Из носа текло.

— Все в порядке, Питер, — прошептал он мне на ухо. — Я прощаю тебя.

Неожиданно я почувствовал себя легким. Гораздо легче, чем раньше.

Я кое-что поняла. Я больше не хочу ни в Калифорнию, ни даже к папе. Больше всего я хочу, чтобы поскорее начался шестой класс и еще один год с мистером Терраптом. Я хочу расспросить его о семье и попросить сблизиться с мисс Ньюберри, потому что он ей действительно небезразличен. Но сейчас не время. У нас будет масса возможностей, когда снова начнутся уроки. А пока я хочу насладиться этим заключительным выходом героя.

Я прочитала много книжек и думаю, что наша история — великолепная. И я знаю, что мистер Террапт согласился бы со мной. Это — хороший конец.

Помню, сидел я и думал: шестой класс. Мы будем шестиклассниками. И мистер Террапт будет моим учителем. Нашим учителем. Я вспомнил о слове, которое использовала миссис Уильямс, — волшебство. Я взглянул на мистера Террапта и на своих одноклассников. И я подумал: она права. Здесь творится волшебство.

Он — мой учитель. Повелитель долларовых слов.