В среду папа пришел с работы и с порога сказал Генке:

— Надо перекрасить лодочки у «катюши» в серебряный цвет. В субботу едем. Вот тебе краска, вот тебе кисть.

— С дядей Вавилкиным? — обрадовался Генка.

— Да. Всей артелью. На Култозеро.

Мама слушала этот разговор сначала молча. Сдерживалась. Расставила на столе тарелки, разложила вилки, ложки. Водрузила кастрюлю с борщом. — и как шваркнет крышку в угол!

— Уж лучше бы ты картежником был! Ей-богу! Лучше бы я за пьяницу вышла! Сам мотаешься и его туда же! И зачем я, дура, только верила…

— Мама! Ты нелогично рассуждаешь! — заерзал на стуле Генка.

— Да, Надя, ты нелогично рассуждаешь, — папа сказал эти слова медленно, с растяжкой. Наклонился, поднял крышку.

— Вот видишь! Этого ты хотел?! — мама ткнула в Генку пальцем. — Он во всем тебя копирует! Всё словечки твои! Нет! Не поедет! Не пущу! Ни за что!

— Успокойся, — папа посмурнел. — Вечером поговорим…

Обедали молча, в напряженной тишине. От обиды и разочарования Генке трудно было ложкой шевелить. Через силу вталкивал в себя борщ, но вталкивал, боясь лишний раз раззадорить маму.

— Ты подсоли немного, — предложил папа. — Солью, солью, а не слезой. — И тайком подмигнул Генке. Ничего, мол, держись! Генка воспрял духом и в ответ замигал глазами попеременно…

— Хорош борщец! Спасибо, Надюша, — сказал папа.

— Мама! А я добавки хочу! — вдруг осенило Генку.

— С чего это? Говорил — сытый? — недоверчиво нахмурила брови мама.

— Честное слово — хочу! — на круглом Генкином лице только радость здорового аппетита, ничего больше.

— Кушай и беги за Машенькой в ясли, — мама плавным движением подколола сбившуюся прядку, ее голос стал мягче, спокойней. — И Ричарда из садика забери. Один он два часа добираться будет.

О поездке на Култозеро не вспоминали, словно разговора не было.

Вечером, когда Ричард и Машенька уснули, Генка натянул носке и тренировочные брюки и крадущимся шагом выскользнул из детской.

В большой комнате, в кресле, перед телевизором с выключенным звуком сидела бабушка и, поблескивая вязальными спицами, смотрела кино про войну. Генка на секунду задержался — киноактер в красноармейской форме яростно разевал в немом крике рот, а глаза его были сухи и вежливы, — сразу видно, актер, а не красноармеец. Был бы включен звук, так, может быть, и поверилось, а без звука сразу видно — кто и что.

— Бегають и стреляють… две изнаночных. Стреляють а бегають… одна извороточная. Стреляють, касатики, все угомониться никак не могут, — услышал Генка бабушкино бормотанье. Она была туга на ухо и потому всегда выключала у телевизора звук: все равно не слышно, а так даже интереснее — смотреть и догадываться, о чем они руками машут. — Чего не поделили, касатики? Бегають и стреляють…

Дверь на кухне была притворена плотно, Генка приложился ухом, слов не разобрал и только по интонации родительских голосов догадался о конечном решении семейного совета. Мамин голос, жалующийся и побежденный, изредка прерывался короткими и веселыми папиными словами. Генка успокоился и пошел спать.

Ричард успел во сне развалиться поперек дивана фон-бароном, и Генка откантовал его к стенке.

Лег, задумался.

Сон не шел.

Тикали ходики за стенкой. В окнах стояла белая ночь. Тихая, недвижная, как экран испорченного телевизора.

Генка размечтался и стал подсчитывать — сколько ему до двенадцати осталось? Это еще целый год в четвертом, потом каникулы отгулять, и в пятом классе целую четверть отучиться — только тогда отец возьмет его на подледный лов, на зимнюю рыбалку…

«Катюша» — хитрая штуковина, состоит из двух лодочек, как катамаран, и скользит по воде, как воздушный змей по воздуху. На бечеве — поводки с «мухами» из перышек. «Мушки» прыгают по поверхности воды, хариус увидит, подумает, что стрекоза или водомерка, схватит и попадется на крючок.

Два дня Генка готовил и проверял снаряжение. Покрасил лодочки у «катюши» в серебряный цвет, который почему-то называется «алюминиевая пудра». Свил из тонкой проволоки два поводка для спиннинга, как папа показал, Начистил пастой блесны так, что при солнце на них больно глядеть, накопал литровую банку червей и смастерил для себя подводное ружье: на одном конце палки старая вилка примотана, на другом — резинка кольцом прибита. Если продеть руку в резиновое кольцо, натянуть его, ухватиться за конец палки у самой вилки, а потом как отпустить! — палка летит на два метра.

Отец осмотрел Генкино ружье и сказал, что «ерунда», но Генка не согласился. Жаль вот, акваланга нет.

Папа научил Генку сращивать порванные лески морским узлом и привязывать крючки «восьмерками», и Генка так навострился, что потом пришлось у Ричарда на ботинке один шнурок резать, — узел никак не развязывался.

Два дня мама не давала Генке покоя. То строгим голосом перечислит все «нельзя», то вдруг привлечет Генку к себе, вихры разгладит, коснется виска губами и жалостно и молча смотрит в глаза, словно Генка не рыбачить собрался, а на двадцать пять лет в солдаты к царю-батюшке забрит. От ее взгляда Генке самого себя жалко.

Утром, днем и вечером она повторяла и повторяла: «Мой чаще руки!», «В машине не прыгай — голову проломишь», «Купаться не смей — простынешь», «В лес один не ходи — заблудишься», «Мой чаще руки!», «Дурных слов от мужиков не слушай — хулиганом вырастешь», «Сырую воду не пей — дизентерия будет», «На голой земле не спи — радикулит схватишь», «Бойся клещей — энцефалитом заболеешь», «Сырую рыбу не ешь — глисты заведутся», «Чужих собак не гладь — лишай подхватишь», «И мой, мой почаще руки!».

— Дай мне честное слово, что будешь руки мыть!

— Даю.

— Что «даю»? — присела, проникновенно глянула в глаза.

— Даю-честное-слово-что-буду-мыть-чаще-руки! — внятной солдатской скороговоркой отбарабанил Генка основную мамину заповедь.

— Возьми себе два яблочка, в карманчик убери, мужикам не давай. На базаре купила, свежих-то нет. Вот и конфетки тебе. Там, небось, мужики выпьют, покормить тебя забудут, сядешь ты… — мама всхлипнула, — сядешь ты в стороночке, маленький, голодненький, погрызешь яблочко… Нет, не могу!.. Руки вымоешь и погрызешь яблочко, и маму свою… Нет, не могу…

Генка и хотел с мамой за компанию пригорюниться, но как услышал «руки вымоешь», так сразу вспомнил, что Ричард не знает, как его подводное ружье стреляет, и у него от нетерпения ноги чуть не заплясали. «Спасибо», — буркнул и убежал.

С бабушкой проще. Генка ей долго в ухо кричал, объяснял, что с мужиками на машине на рыбалку едет. Она согласно кивала головой, поддакивала, а потом переспросила:

— Где, говоришь, его переехало?

— Кого переехало? — удивился Генка.

— Сам сказал, мужика грузовиком задавило! — удивилась в свою очередь бабушка.

— Нет, ты не так поняла! — и показал руками, как он удочку забрасывает и во-от такую громадную рыбицу вытаскивает, бабушке подносит, уху варит, — помотал рукой, словно что перемешивает, а потом себя по животу погладил, — и бабушка сразу все поняла.

Обрадовалась, нараспев принялась Генку нахваливать:

— Ой, внучек, ой, молодец! Собрался внучек на рыбалочку, на рыбалочку, да за красной рыбонькой! Привезет внучек рыбку бабушке. Рыбку свеженьку, рыбку вкусненьку. Будет бабушка ту рыбку варить, рыбку варить — внучка благодарить! Ой, молодец! Ой, пионер растет — сизый голубок!..

В пятницу вечером бабушка отманила Генку в свой закуток под киот с Николой Мирликийским, апельсин вручила, показала пальцем, чтоб молчал и отцу не передавал, оглянулась, перекрестилась и зашептала:

— С казенным королем в лодку не садись. Удачи не будет. Нет удачи у казенного короля. Все пустые трефовые разговоры.

Генка пионер, ни в какие карты он, конечно, не верит, но бабушка только гадала по картам. Судила-то она по людям. Он заморщил лоб, соображая, кто бы мог быть «казенным королем»? Неужели Барабашин, дядя Саша? Хотел у бабушки уточнить, но громко говорить нельзя, папа услышит. Помахал руками, мол, кто такой? Бабушка только вздохнула.

— Я откуль ведаю — кто? Сам, свет-акселератушка, смотри. Карты так легли. По им и баю. Мне не веришь — картам верь.

И опять вздохнула…

Младший браг Ричард — вспыльчивый и мохнатоглазый, весь в маму, у нее тоже длинные и пушистые ресницы — узнал, что Генка на рыбалку едет, и взбеленился: «И я хочу!», «Иначе в садик не пойду!», «И в школу не пойду!», «И кушать не буду!», «И спать не буду!», «Ничего не буду!», «Все не буду, сам не буду!».

— Правильно, «не будь»! — неожиданно поддержал его папа. — Так и надо! Правильно!

Ричард застыл с криво перекошенным ртом.

— Не кушай, не спи, в садик не ходи. Еще лучше — заплачь. Заплачь! Ну? О-очень помогает. Чуть что — и в слезы. Самая мужская работа — плакать. А на рыбалку тебе еще рано…

Ричард покраснел, как красный воздушный шарик, заморгал часто длинными ресницами и отошел от папы и Генки, которые сворачивали резиновую лодку, — отошел, оглядываясь исподлобья, через плечо бросая взгляды. Но не заплакал.

Пропадал где-то целый вечер, а в постели попросил:

— Генчик, Генечка, привези мне, пожалуйста, рыбку живую. Обязательно живую, в банке! А я тебе лупу дам выжигательную, на целый день дам.

— Привезу, конечно, привезу…

— А помнишь, у нас в корыте два рака жили? Ходят такие по дну, усами — шших! Клешнями ух-тух-тух! Как космонавты в скафандрах! И зеленые! Куда они потом делись? Я забыл…

— Варнак слопал. Они выбрались из корыта, он и слопал. Глупая собака… Рич, ты не расстраивайся, у тебя все еще впереди. И на рыбалку будешь ездить. Вот окончишь первый класс, и мы тебя обязательно возьмем.

Рича отвернулся к стенке, зашмыгал носом.

— Рича, что ты, Рич? Хочешь апельсина?

— Хочу… — сел, подвернул ноги. Подержал апельсин, покрутил. — Нет. Тебе его с собой дали. На рыбалку… Не надо. Ты мне рыбку живую привези. В банке.

И Ричард снова отвернулся к стенке…

Машенька не меньше других высказывалась по поводу отъезда на рыбалку старших в семье мужчин. В пятнадцатимесячной голове было свое мнение.

Она ходила вокруг Генки на пока еще полусогнутых ножках. Без слез падала, без слез вставала. Пыталась засунуть в рот то коробку с крючками, то обрывок изоленты. Один раз укусила плоскогубцы. Показывала пухлым пальчиком на Генку: «Зезя!», и на его подводное ружье: «Лап-па!», и на берестяной кошель: «Лап-па!», и на Варнака: «Лап-па!».

Машенька называла Генку «Зезей» за то, что он ее в ясли и из яслей таскал. Слово «лап-па» она знала уже девять дней, называла им всех остальных членов семьи, лампочку, соску, кроватку и даже свой горшок, на котором толком не умела сидеть, и судя по тому, как часто она это слово употребляла, обещала вырасти очень болтливой девчонкой.

Вышли из дома — моросило. Не дождь, не туман, а висячий кисель из мелких капелек. Мзга.

Отец даже закуривать не стал.

А Варнак ошалел после тесного помещения, рвал поводок из Генкиных рук, прыгал, скалил молодые зубы и, словно на прицепе, тащил Генку от угла к углу — зигзагами через дорогу.

Аромат некоторых углов и фонарных столбов нравился Варнаку чрезвычайно: он внюхивался еще и еще раз и, когда ставил свою метку, не скалился попусту, как щенок, а сдвинутыми бровями подчеркивал серьезность момента. Запах других углов раздражал Варнака, он фыркал, скреб лапами и словно перечеркивал написанное ошибочно другими псами. Но большинство углов, как заметил Генка, не слишком вдохновляли Варнака. А он по-своему, по-собачьи деловито расписывался, мол, так и так, здесь побывал Варнак, нечистокровный гончак, чего и вам желаю. Вроде туриста, который ставит свою фамилию-метку на стене замшелой церквухи и думает: «Недельку не соскоблят, и то хорошо. На неделю, но память о родном ГПТУ».

В автобусе папа, Генка и Варнак были единственными пассажирами — выходной день; рано.

— Во-первых, — вполголоса, словно нехотя, начал папа, — во-первых, веди себя как подобает. Сусоли-мусоли не разводи. Не липни ко мне. Будь как все, а не маменькиным сыночком. Сам знаешь, мужики этого не любят.

Генка кивнул.

— Во-вторых, не лезь в разговор старших. Спросят — отвечай, а без спроса не высовывайся. Всяк сверчок… Чтобы мне за тебя стыдно не было.

Генка поджал губы.

Папа уселся удобнее, протянул ноги вдоль прохода и уже другим голосом добавил:

— Если что надо, обращайся ко мне. Я всегда буду рядом.

На место сбора у газетного киоска папа, Генка и Варнак прибыли первыми, и почти вслед за ними подошел дядя Рейно. Рейно Арвидович. Лысый, маленький фрезеровщик из папиного цеха. У него было сложное имя-отчество, и потому Генка его хорошо запомнил. Всегда хорошо запоминается то, что слышишь редко, например — Кампанелла.

Дядя Рейно протянул папе руку — пожал, протянул Генке руку — пожал, протянул и к Варнаку руку, и Варнак в ответ приподнял было лапу, но Рейно Арвидович не стал наклоняться, а просто потрепал пса за ухо.

— Нда-а-а… — недовольно сказал дядя Рейно.

Рейно Арвидович говорит очень редко. Однажды у костра Генка специально засек: сколько слов скажет дядя Рейно? Но так и не дождался. Рейно Арвидович кивал и поддакивал, когда к нему обращались или того требовал разговор, но сам не сказал ни слова. Главное, с дядей Рейно интересно было молчать, сидеть в одной лодке, ловить рыбу и молчать. Не скучно.

По одному «нда-а-а…» было понятно, что Рейно Арвидович недоволен погодой и сомневается в уловистой рыбалке.

— Не ахти, не ахти погодка, ты прав, — поддержал его папа.

— Ничего! — бодро заявил Генка. — Помните, как в дождь на Тохтозере клевало? В мае месяце?

— Юу-у-у-у! — улыбнулся Рейно Арвидович.

— Другое дело. Посмотрим, что Култозеро покажет, — не разделил Генкиного оптимизма папа, — у каждого озера свой характер…

— Мужики-и-и!!! — заорал издалека громадный мужчина и, грохоча шарабаном, побежал к ним через площадь.

— Здорово! Мужики! Вы тоже опоздали?! Нет? Сбор в семь? Ну, здорово! Я перепугался — думал в шесть. Думал — проспал! Ну, здорово! Привет-привет! Геннадию Николаевичу! Тезке! Персональное! — протянул Генке руку, а сам схватил, перекинул его вверх ногами, захохотал.

— Отпусти! Отпусти! — завопил Генка. — У меня компас выпадет! Дядька Генка! За бакенбарды ухвачу! — верещал напрасно Генка, дрыгая ногами, а Варнак разъярился, не понимая шуток, и чуть в ногу мужчине не вцепился, защищая младшего хозяина.

— Ух-ух! Наш петух! — поставил Мериканов Генку на ноги. — Чем тебе мои баки не нравятся? — присел перед Генкой на корточках, лицом к лицу. Под крупным носом у дяди Гены щеточка черных усов, громадный подбородок иссиня-черен до порезов, и все длинное лицо в густых бакенбардах, как в черной раме.

— Знаете, мужики, — на полном серьезе обратился он к Генкиному отцу и Рейно Арвидовичу, — сколько мук я за эти бакенбарды принял? По порядку рассказывать — на семь серий хватит! Чего смеетесь? Здорово, Кузьминична, — сказал подошедшему Ивану Кузьмичу, тоже рыбаку-артельщику, из механосборочного. — В школе из девятого класса выгнали — раз! — загнул палец, поросший черными волосинками.

— Как же! Будут из школы за бакенбарды гнать! За кое-что другое… — протянул Иван Кузьмич.

— И другое-то из-за бакенбардов произошло! От родителей с детского садика за бакенбарды страдал — два! — еще один мохнатый палец загнул. — В армии старшина полгода увольнительных не давал — три! С одной женой из-за баков развелся, другая сама меня женила — четыре! Исключительно из-за баков! На улицу страшно выйти — за жулика принимают — пять! В прошлом году дважды по полтора часа в кепезе сидел. На Свердлова, в подвале. «У тебя, — говорят, — алиби, а у нас третью квартиру какой-то тип в черных бакенбардах грабит!» Говорю я майору: «Не граблю я квартиры, я зарабатываю хорошо». А майор мне: «Напрасно отпираешься. Чистосердечное признание полтора года стоит…» Потом позвонил куда-то, проверили: «Жаль, Вот если бы ты грабил, а мы вот тебя поймали!.,» — «Не поймали вы меня, я по улице шел. В баню». Майор не сдается: «Да. Доставили и выясняем личность. У нас свидетельские показания и фоторобот жулика с твоими бакенбардами…» Отпустили. Через три дня снова встретились. Майор с порога: «Вы бы сбрили свои бакенбарды, следствию мешают». А я: «Нет, пусть ваш жулик сбреет. Так ему и передайте!»

Пока дядя Гена жаловался, рыбаки подходили и подходили. Генка их всех знал в лицо, многих помнил по именам и фамилиям — они работали с его папой. Подходили, здоровались, улыбаясь, слушали «жалобы» Мериканова.

— Взял бы и сбрил! Чего жалеть?

— Ну да?!! — Мериканов состроил такую физиономию, словно впервые услышал этот совет. — Как? Взять и сбрить?! — даже рот от удивления открылся; комик, ему бы в цирке выступать, — Бритвой?! По бакенбардам?!! — он исступленно рванул себя за грудки так, что молния на куртке — вжик! — распахнулась. — У меня в баках, может, вся жизнь заключена! Как у Кощея Бессмертного! У того смерть в яичке на конце иголочки, а у меня в баках! Сбрею, и не будет в этом мире Мериканова Геннадия Сергеевича!

Рисунки М. Субботиной

— Машина! Машина! — еще смеясь, закричали, замахали руками, кепками.

Грузовик с крытым кузовом тормознул с заносом по влажному асфальту. Рыбаки полезли через борт, передавая шарабаны, свертки, рюкзаки, Варнака, смущенно поджавшего хвост, подсаживая Генку и друг друга. Погрузились, уселись, заговорили разом, оглядывая соседей: «Все?» — «Все!», «Кого нет, признавайтесь!», «Дерябин, где ты?» — «Он у танка», «Куриков тут?» — «Заболел, велел передать, что не едет», «Знамо дело, заболел — жена его из отпуска вернулась», «Поехали!» — «Нет! Стой! Александр Семенович где?» — «У танка ждет», «Поехали!», «Трогай!» — стукнул кто-то в кабину.

Поехали.

«Поехали! Поехали! Поехали!» — одна радостная мысль прыгала у Генки. Кузов трясло, под лавками покачивалась голубая фанерная лодчонка, рыбаки закуривали, перебрасывались словами и словечками. Генка вертел во все стороны головой, ловя дружеские взгляды и возгласы: «Ну-у-у! Гена с нами — кошели полны!», «Быть рыбе!», «Не подкачаешь, Геннадий Николаевич?», «Рыбак растет! Добытчик!», «Как учишься, Генка?», «Каникулы, какая учеба!», «Ха-ха-га-га!» — фразы сливались в общее одобрительное гоготание. Так, вероятно, ватага взрослых птиц встречает молодого гусенка, с пером еще не отвердевшим, но с явным желанием скорее научиться летать.

Короткую остановку сделали на окраине города, где на слиянии двух улиц в загородное шоссе стоял старый Т-34 и заклепанным дулом целился в никуда.

Когда-то он, или его железный брат-близнец, первым вкатил в разрушенный фашистами город. Шоссе тогда не было — просто грунтовая дорога, щербатая от воронок и в волдырях битого кирпича. После войны — Генка слышал это от отца — дорогу замостили красной брусчаткой, поставили здесь танк и назвали улицу «Красноармейской».

У танка грузовик поджидали несколько рыбаков-артельщиков, спаниель Кеша со своим хозяином Барабашиным и незнакомый мужчина с загорелым мальчиком. На мальчике блистали красные заграничные сапоги с загнутыми рифлеными носами.

Артельщики — Дерябин, Подкользин и дядя Вавилкин — полезли в кузов, Кеша по-приятельски обнюхался с Варнаком, а Барабашки представил рыбакам новичков:

— Здорово, мужики! Это Виктор Павлович, мой однокашник по институту. Рыбак не рыбак, а захотелось на рыбалке побывать… Что скажете?

— Места в машине много. Чего говорить! А пацана как звать? Садитесь, садитесь! — отозвалось несколько голосов разом.

— Меня зовут Сережа, — мальчик был года на два старше Генки.

— Сережа, ты садись рядом с нашим Генкой. Он тебя быстро рыбачить изучит. А тебе, Генка, подарок, — дядя Вавилкин открыл свой кошель. — Помнишь, что заказывал?

— Да! Ножик! Уже готов? — просиял Генка.

— На, держи. Мое слово — закон. Что обещал — сделано.

— Уй, спасибо! Уй, спасибочко, дядя Вавилкин! — нож был настоящий, рыбацкий. Рукоятка из карельской березы, широкое лезвие не длинно и не коротко, в самый раз, кожаные ножны на заклепках и с лоскутом камуса, чтоб лезвие при случае вытирать.

— Хм-м, подумаешь! Он даже не складной, — скривив губы, хмыкнул Сережа. — Вот у меня гэдээровский ножик! С вилкой, ложкой и штопором. Шесть лезвий.

— Сергей, пожалуйста, веди себя скромнее, — осадил сына Виктор Павлович и потрепал Генку за плечо. — Хороший мальчик.

— Ладно, — шепнул Генка Сереже, — Чего там. Давай ножами меряться — чей сильнее? Полезли в лодку. Ехать далеко, а там удобней.

Мальчишки пробрались между лавками, бросили на дно лодки чьи-то фуфайки, улеглись.

— Разумеется, твой нож длиннее, — протянул Сережа.

— Нет, не длиной, а силой надо меряться. Вот смотри, — Генка открыл самое большое лезвие у Сережиного ножа и ударил своим. — Так-то! На твоем зазубрина, а на моем нет!

— Дай я попробую, — Сережа приметился и секанул по Генкиному ножу своим ножом. У Генкиного лезвие не затупилось, а на Сережином ноже появилась вторая зазубрина. Совсем глубокая. Сережа обиженно покрутил свой ножик. — Подумаешь, зато у меня с ложкой!

— Железная ложка — ерунда. Много ей не нахлебаешь, — парировал Генка.

— Почему это?

— Деревянной лучше. Рот не жжет. Уха, знаешь, какая горячая? Горячей кипятка.

— Это я по физике знаю: там соли разные, и потому уха кипит при ста пяти градусах.

Генка этого в школе еще не проходил, на практике знал.

— А я три педели в Пицунде отдыхал, — Похвастал Сережа. — Купался мощно. О-о, какой загарчик! Из воды не вылезал. А ты был на юге?

— Нет. Ни разу, — Генке до слез обидно. Ему хотелось придавить чем-нибудь этого задаваку, но ничего подходящее не вспоминалось. Генка лег на спину, зажмурился и снисходительно изрек. — Я по югам не ездю. Некогда. Все, понимаешь, по рыбалкам. С детства приучен. Столько рыбы переловил — тебе за десять лет не съесть!

— Подумаешь, — не сдавался Серега. — Зато у нас дача. И «Жигули». Пока в ремонте. И если хочешь знать, — тут Сережа сделал победительную паузу, — у меня папа не простой человек. Начальник в книготорге, вот. Дома книг дефицитных куча и еще полкучки! И все с ним дружатся. В магазине-то книжечек таких — шиш! — Он для наглядности сложил кукиш, Генка и без этого знал, что шиш.

— А у нас Варнак есть! — нашелся Генка. — Варнак, ко мне, Варнак! — позвал он. Варнак пробрался в лодку, встал над мальчишками, — Ложись! Сюда ложись! — Генка похлопал по фуфайке. Пес покрутился в тесноте, лег калачиком, а Генка оперся головой на его спину, как на подушку. — Видишь, какой умный. Понимает с полуслова. А друзей и у моего отца много — вся артель на одном заводе работает. Там бригада — здесь артель. Мужики — что надо! Столько наслушаешься — уши пухнут! Вот хотя бы дядя Вавилкин — столько историй знает, пи в одной книжке не прочитать!.. Тихо. Это он что-то рассказывает. Слышишь?

Мальчишки примолкли, прислушались к неспешному говору.

— …зимой, замой было. После войны. Тут как раз мы это место и проезжаем. Слева — Кончезеро, справа Укшезеро. И жил в Укшезере прохиндей. Хитрый! Крал, ну что говорят, — с колес ободья на ходу крал. Ловили-били, дело житейское. Оно вроде и попятно: побьют — отлежится. А в органы не стучали — у мужика семеро по лавкам. Решил, значит, прохиндей семейству коровку добыть. Увести. Не у соседей, в деревушке за тридцать верст по кондопожской дороге. А как? Зима, следы останутся. На себе не попрешь? В санях не повезешь? Но придумал. Забрался ополночь в хлев, умыкнул коровенку, за ночь почти всю дорогу прошел, а под утро — незадача. Милиционер-участковый его нагоняет. Едет санный и видит: идет наш прохиндей, корову ведет, а корова-то в валенках! О всех четырех копытах в обувке — ровно баба по воду! Смекнул милиционер, что дело не чистое. Остановил прохиндея, спрашивает:

— Куда это ты, гражданин, коровку ведешь?

— Известно куда — домой! — даже не мигнет.

— Почему это, гражданин, коровка у тебя в валенках?

— Морозно. А я страсть как животных люблю. Боюсь, как бы копыта не застудила. Радикулит для коровы — смерть!

— Тэк-тэк… Поворачивай-ка, друг животных, коровку назад. Чтоб сегодня же доставил! Сам проверю! — хороший милиционер попался. Не стал протокола писать. А по тому времени могли за коровку десятку всучить — и не ахнешь. Сами знаете. Вернул прохиндей корову, но так за ним кличка и прицепилась: «Вася — друг животных».

Генка фыркнул, хотел Сережу в бок ткнуть, моя, что я говорил. Здорово Вавилкин плетет! А Сережа спал… Спал, открыв рот, посапывая, и верхняя губа топорщилась над двумя крупными, как у кролика, зубами. Укачало. Видно, так рано он не привык вставать, не выспался.

— Не смеяться надо, а возмущаться! — спокойные слова Виктора Павловича разрезали смешливое настроение. В машине стало тихо. Виктор Павлович протер стекла очков о подкладку шляпы и убрал их в футляр. Лишь фырчал мотор и в днище кузова щелкала из-под колес галька. — Воровство должно быть наказано. Закон обязателен для всех. Невзирая на ранги и должности! Милиционер в данном случае нарушил свой…

— Сказано — семеро по лавкам! — перебил кто-то.

— Ведь не с жиру, с голых ребер, — добавил Вавилкин.

— Эти обстоятельства в компетенции судебных органов. Важен сам факт воровства. И поведение милиционера. Суд…

— Клось-ка! — из глубины фургона донеслось непонятное слово. — Виктор Палыч, ты ведь в торговле работаешь?

— Да. Я заместитель управляющего торгом. Но при чем…

— Усь-кузь-мись, — тот же торопливый голос забрызгал скользкими сливающимися словами, — А по диплому кто? Инженер! Как наш Барабашин. Инженерить тебе не вкусно? За сто с хвостиком в две смены? В торговле тебе теплее? Приварку больше?

Виктор Павлович привстал, оборачиваясь и вглядываясь в глубину фургона, ища сощуренными глазами обидчика:

— Меня выдвинули… Но позвольте, собственно, почему вы ко мне на «ты» обращаетесь? Я, кажется, повода не давал!

— Ах-мась-кась! Ваше Сиятельство! Простите великодушно! — рыбаки раздвинулись, и теперь Генка видел говорившего. Это был Крошелев-младший, такой же ехидный и шепелявый, как Крошелев-старший. — Усь-кузь-мись, Ваше Сиятельство! Усь-кузь-мись! У нас артель. Здесь все на «ты»! Начальников нет, как в бане. Вот и Барабашин не даст соврать — это на работе я к нему в кабинет на цыпочках вхожу и, тая дыхание, на «вы» обращаюсь… — Крошелев-младший кивнул на начальника цеха.

Барабашин недовольно буркнул:

— Как же! Ты и — на цыпочках!

— А здесь, мась-кась, я при надобности его пошлю кой-куда, и он ничего, переживет. У артели свои законы, так что и ты, Сиятельство Торговое, — еще больше распаляясь, выкрикивал Крошелев-младший, — катись…

— Но-но! Одержи назад. Дети тут, — перебил Крошелева Генкин отец.

Виктор Павлович сидел с открытым ртом, выпятив крупные кроличьи зубы. Кое-кто из мужиков ухмыльнулся на одинокий хохот Крошелева-младшего, очень довольного самим собой.

— Не дергайся, Крошелев, — вмешался дядя Вавилкин, — человек, может, первый раз на артельную рыбалку, а тебе лишь бы подначить. А вам, Виктор Палыч, я то скажу: «На чьей телеге едешь, того песни и пой». Пословица. То бишь мудрость народная.

Прочихался от дорожной пыли и притявкнул спаниель Кеша. Шуршали колеса по асфальту, щелкала в днище галька. Рыбаки молчали, Генка оглянулся на Сережу — тот еще спал. И хорошо, что спал, не слышал, как его отца тут осадили. «Вот о каком казенном короле говорила бабушка», — подумал Генка.

Молчание давило. Обычно рыбаки ехали весело, с шуточками и россказнями. Один выговорится — другой подхватит. А тут словно кто лягушку раздавил — так неприятно было.

— Дяденьки! Рыбаки-мужики! У кого лимонад есть? Пить хочется! — воскликнул Генка. (Пить ему не хотелось, просто так попросил.)

Рыбаки заоглядывались, кое-кто полез в шарабаны, но лимонада ни у кого не нашлось.

— Эх, вы! — с деланным огорчением упрек-пул Генка. — А признайтесь по совести: кто из вас бутылку для себя забыл? У каждого припасена? А?

— Гена, может, пива?

— Еще чего! Оно горькое!

— Генка, а кофейку? Из термоса?

— Нет, дядя Костя. Оно у тебя с коньяком. Сам вечно хвастаешь.

Засмеялись. Точно подметил. Этому Дерябину кто-то посоветовал коньяком от низкого давления лечиться. Вот он и лечится.

— Потерпи, Гена. Скоро родник должен быть. По левую сторону, сразу после Шанхая.

«Шанхаем» называли дачный поселок «Лучевой» за то, что выросли три тысячи дач за два года беспорядочно, как грибы после дождя.

У родника остановились, попили холоднющей водицы, от которой сводило скулы и болели зубы.

Потом ехали и обсуждали: хорошо или нет дачу иметь. С одной стороны, получалось, что хорошо: свои овощи-фрукты, домишко, и все ж не брюхом на диване у телевизора. С другой, — плохо: к одному озеру привязан, рыбачить скучно. И все согласились с мнением Семякина — семейство отправить на дачу, а самому махнуть артельно на рыбалку. «И овцы сыты и волки целы», — переделал пословицу Вавилкин.

Дорогой пришлось еще два раза останавливать машину, — Ивану Кузьмичу все не терпелось. Живот подводил. Мужики ерничали, советовали всякую чепуху. Один Виктор Павлович молчал угрюмо, смотрел внимательно на убегавшее шоссе…

Последние километры оказались самыми длинными и утомительными — трясло, мотало, болтало, подбрасывало и влет отпинывало из стороны в сторону. Деревья уже не отлетали назад, как на шоссе, а корявыми ветвями шаркали по брезенту, словно хотели задержать машину, не допустить ее к Култозеру.

Припорошенные дорожной пылью, смолкли разговоры. Один дядя Гена Мериканов не сдавался и в одиночку, смеясь самому себе, настойчиво врал старыми анекдотами о Волке и Зайце: «Во, вспомнил. Заходит как-то Заяц в пивной бар…»

И вдобавок — лужа. Сели по самую ось. Выпрыгнули из кузова, плюясь, заглядывали под днище, ругали проселок, оплошавшего шофера Музарина, которому «чуток левее надо было взять».

Подпав а лились почти в полсотню рук: «И-и-и-эх!», «И-и-и-эх!», «В раскачку!», «Пошла-пошла-пошла-пошла!» — вытолкнули грузовик из лужи. (Генка кричал «Пошла» не слабее других, а к машине так и не пробился из-за тесноты.)

Забрались в кузов грязные, перебрызганные и почему-то довольные.

— По этой дороге только на танке ехать а в крепкий мороз! — кричал весело Климкин. — Значит, других рыбаков на Култозере нет! Наше озеро! Наше!

Озера не было видно до последних метров, до разворота. Вот выскочил грузовик из проселка на луговину, пролетел полета метров, развернулся на знакомом пятачке — и с пригорка распахнулась во всю душу спокойная гладь Култозера.

Разом высыпали из кузова, как первоклашки на переменку, заходили, запритопывали отсиделыми ногами, заговорили вперебой и бестолково, гогоча и радуясь наступившей свободе.

После дорожной пыли, бензиновой вопи, папиросного дыма чистый воздух Култозера захватил и понес Генку. Хотелось прыгать, скакать колесом, как клоуны скачут в цирке. Дышалось легко и много, от каждого вздоха тело становилось все невесомее и невесомее.

Вдвойне веселился Варнак: подпрыгивал, улепетывал на рысях, воображая, что Генка его догоняет. Но вдруг принюхался к траве, забеспокоился, поднял башку и поймал по дуновению ветерка таинственные запахи… Потом сорвался, повел-повел стрелой в некошеные травы, повел-повел под улюлюканье к ему известной цели (Генка затаил дыхание, сразу понял, что неспроста). И серой молнией взметнулось что-то перед собачьей мордой. Потом припало к траве и, дразня близостью, трепыхалось чуть впереди собачьего носа. Варнак вошел в азарт, с лаем, распустив правило, гнал зигзагами за куропаткой, отводившей его от своего гнезда…

— Варнак! Нельзя! Ко мне! Нельзя! Ко мне! — вдруг злобно крикнул папа. Варнак оглянулся раз, другой, оборвал лай и нехотя оставил преследование.

— Дичь есть — рыба будет! — заговорили рыбаки и стали решать: разбивать ночевку здесь, на мысу, или всем скопом переправиться на остров, где у артели хранились две дощатые лодки и стояла охотничья избушка.

Решили — лучше здесь, на открытом воздухе. Ветерком комаров отдувает, под себя старое сено можно приспособить, что в кривом сенном сарае хранится, а на случай дождя — брезент можно натянуть. В избушке же, в дыму и тесноте, нечего толкаться, чай, не зима, не осень.

Климкин с одной спички запалил костерок для чая. Подкользин подвесил на жердь два ведра воды, — на семнадцать едоков одного ведра мало, Сережа и Генка собрали на берегу валежник, срубили на дрова сухостойную осину. Музарян и Дерябин расстелили на земле большой кусок брезента, который был артельным столом, остальные рыбаки выкладывали в общую кучу продукты и припасы.

— Ой, не могу! Виктор Палыч! Да ты никак рыбные консервы привез? — засмеялся Барабашин. — Спрячь и не показывай!

— А в чем дело? — удивился Серегин отец.

— Примета плохая. На рыбалку с рыбными консервами не ездят. Свежей рыбы не будет.

За суматохой и разговорами незаметно вскипел чай.

— Трескай больше, впрок, — посоветовал Генка Сереже. — Теперь, считай, до самой ночи, до ухи, не перекусить. Некогда будет.

В общей куче на брезентовом столе среди бутербродов, вареных куриных ног, мятых яиц и смуглых пирогов лежали припасы и из Генкиной сумки — конфеты; яблоки и одинокий апельсин. Генка хлебал горячий чай и искоса поглядывал на желтый бок апельсина — не покусится ли кто из мужиков? Апельсин был и Генкин, и уже не Генкин. Припрятывать его для себя, как мама советовала припрятать яблоки, Генка, конечно, не стал. Он твердо знал рыбацкую заповедь: «Артельно на стол, артельно за стол». И знал, что мужики не обидят, оставят самое вкусное пацанам.

Один Дерябин решил, очевидно, поддразнить Генку, проверить его выдержку: взял апельсин, покрутил, понюхал ноздреватую корочку, лукаво посматривая на Генку. Генка — ноль внимания, куриную ногу грызет. Дерябин апельсин на место положил, съел яблоко вместе с семечками. Яблок Генке не жалко.

— Эт-то ж ч-чья ж т-такой жена п-пекла? — разламывая пирог надвое, косноязычно спросил Крошелев-старший. Генка поймал себя на том, что вновь, как дурак, выпятился на изуродованное лицо Крошелева. Лицо неприятное: одна щека стянута в узлы блестящей розовой кожицей, бровей, век нет, углы рта как надорванная бумага. Отец рассказывал, что Крошелев-старший в танке горел и контужен сильно.

— Моя, братцы, моя! Беда с нею, — отозвался серенький мужичок в задрипанной шапке-ушанке. — Пряжит пироги через день, да все у нее мимо цели. То подгорит, то тесто прокиснет, то вот эдакие железобетонные: Я тут вздумал ее похвалить, говорю: «Клавдюшка, твои пироги мужики через колено ломали, ели и нахваливали. А у Палыча больной зуб наконец-таки вывалился!». А она в слезы! Ревела так, что нижним соседям заново потолки белить придется. Пять дней не стряпала, обижалась. Но не вытерпела, так что угощайтесь…

Рыбаки заулыбались.

— Бабьи слезы — кобылий пот. Одна цена.

— Дядь Вавилкии, как так — слезы и пот?

— Кобыла потеет, едва на нее хомут оденут. Шага не шагнула и уже вспотела, устала. Так и бабьи слезы.

Вавилкин распушал длинные седые усы — щеки его раскраснелись, пос подрумянился, точь-в-точь Дед Мороз на пенсии, только бороды и шапки с красным верхом нет. А глаза такие лукавые, словно вот-вот «козу» на двух пальцах сделает или подарок из мешка вынет.

— А ну-ка, Сережа, отгадай загадку: «Пришли воры, хозяина украли, а дом сквозь окна ушел»? Ты, Генка, молчи, не подсказывай…

Серёжа заморщил лоб, застыл с набитым ртом. Все глядели на него выжидательно. Рыбак или не рыбак? Оп покачал головой, — нет, мол, не знаю. Торопливо дожевал.

— Рыбаки, рыба и невод. Вот что такое…

— Эх, невод-невод. Теперь им не шибко. Рыбнадзор шастает. Глухо.

Заканчивали завтрак, выплескивали из кружек остатки чая. Генка выдернул из общей кучи апельсин.

— Кто будет?

— Кушайте сами, ребятки.

Разделил надвое, Сереже и себе.

Быстро разобрались, кому куда и кому что: Климкин у костра за кашевара, Генка, папа и Рейно Арвидович на фанерной лодке «катюшу» запускать, двое на остров за артельными лодками, остальные — кто со спиннингом, кто с удочкой — вдоль по берегу…

— Мужики! Сбор по сигналу! На уху. И рыбкой меня обеспечьте, главное ершиков, ершинций. Без них уха не уха.

Климкин всегда один уху варил, помощников не терпел. За компанию с ним остались Варнак и Кеша.

Рейно Арвидович кашлянул, почесал лысину, переметнул жиденький клок из пяти волосин с одной стороны лысого темени на другую и запустил на воду «.катюшу». Папа приналег на весла, лодка пошла веселее, прибавила ходу, и «катюша» все дальше и дальше отплывала от лодки. По мелкой ряби запрыгали поводки с «мушками». С волны на волну, как бабочки — с цветка на цветок.

Генка забросил по левому борту дорожку, закрепил катушку на «трещотку», спрятал ладони меж колен, замер.

Короткое бамбуковое удилище чуть вздрагивало от каждого гребка весел, — это в глубине крутилась и дразнила золотая блесенка.

Глупая это выдумка — блесна. Генка не любил ловить рыбу на блесны, — нет, порой попадались вполне приличные рыбины, так что с этой стороны все нормально. Уловисто в хорошо. Но перед рыбой было неловко, — кусок латуни и тройной крючок, вот и вся приманка. Сплошное надувательство. На червя все-таки честнее, он съедобный, его рыба может взаправду кушать, а потом осторожной и не жадной рыбе совсем не обязательно заглатывать червя вместе с крючком. Как плотички, — откусили кончик и юрк в сторону, откусили — и в сторону…

По воде вслед за мушками сиганула режущая кромка спинного плавника. Дядя Рейно подогнул ногу под лавку, приготовился подсекать. Еще одна кромка сиганула за «катюшей». Исчезла. Вновь блеснула. «Неужели мимо?» — подумал Генка. И тут как дернулась бечева в руках у Рейно Арвидовича. Дернулась, пришлепнула по воде, как натянутая струна, и все десять «мушек» разом выплеснули десять водяных фонтанчиков. Словно пулеметная очередь пробежала от лодки до «катюши».

«Да, мимо, — огорчился Генка. — Если бы хоть на одну мушку клюнуло, то такой ровной очереди не получилось».

Рейно Арвидович приподнял плечи, насторожился и вдруг как дернет бечеву. Точно! Есть! И размеренными взмахами, стараясь не запутать поводки, стал сматывать снасть.

— Неужели клюнула? — шепотом спросил Генка.

Дядя Рейно утвердительно мигнул. Бечева, как змея, вилась ходуном в его руках. Отец перестал грести, сушил весла.

— Помочь? — спросил он Рейно Арвидовича.

Дядя Рейно отрицательно зажмурился, привстал, высоко поднял бечеву, — на поводке полешком висел небольшой хариус. Генка отцепил его от тройника.

— Сейчас мы из него скоросолку соорудим!

— Эй-ка! — воскликнул дядя Рейно: на предпоследнем поводке, почти у самой «катюши», неловко сидел еще один. Он даже не заглотил тройник, а случайно зацепился. Видно, когда Рейно Арвидович подсекал первого, этот неудачник оказался рядом и влип самым глупым образом. За любопытство пострадал.

Дядя Рейно снова запустил «катюшу», Генка выдернул из-за голенища нож.

— За дорожкой следи, — напомнил ему папа чужим голосом. Отрывисто, жестко, как надсмотрщик, Генка уже привык, что на людях, а особенно на рыбалке, отец разговаривает с ним как с нелюбимым пасынком. Приказания, указания, запрещения — и тех мало. «Воспитывает из меня мужика», — думал Генка и считал, что так и надо.

— Ладно, — так же жестко отозвался он. Разделал хариусов, посыпал крупной солью и завернул в плотную пергаментную бумагу. Через полчаса хариусы просолятся, и их можно будет есть Прямо так, сырыми. Хариус рыба чистая, деликатная, не станет, как щука, всякую дрянь жрать — и лягушек, и червей, и снулую рыбу… Генка усмехнулся, вспомнил, как Мериканов врал, что он однажды щуку на портянку поймал, мол, полоскал с мостков портянки, а щука как вцепится, как шавка из подворотни, намертво, так за портянку ее и вытащил. Врал, конечно, но… на щуку похоже.

Гена опустил руки за борт, смывая рыбью слизь, — вода была теплой, ласковой. Вдруг застрекотала трещотка на спиннинге — фы-ырх! — дернулось удилище. Генка едва успел перехватить. Подсек, перевел кнопку, стал сматывать — на другом конце лесы упорно дергала блесну рыба. Испуганно, ошалело, пытаясь высвободиться от непонятной боли. Но — Генка это чувствовал — тройник заглочен глубоко, и рыбина не могла сорваться.

— Щука? — спросил папа.

— Нет. Пожалуй, окунь. Не водит, а дергает.

На блесне бился окунь, Генка не ошибся. С трудом отцепил его. Закинул блесну снова.

И пошла писать удача: то дядя Рейно с «катюши» добычу снимает, то у Генки на блесну клюет. Отец вспотел за веслами, но греб и греб беспрестанно. Рыба шла как по приказу. Только успевай вертеться. Через час у рыбаков было выловлено семь небольших хариусов, три щучки и два крупных — под полкило — окуня. И это днем, до зорьки. Что же будет вечером, когда жор настанет? — радостно загадывал Генка.

Неожиданно счастье кончилось.

С блесны у самой лодки сорвалась щука (отец обидно цыркнул: «Ротозей!»), и судьба отвернулась. Как отрезало.

Вымерло озеро.

Ни на «катюшу», ни на дорожку поклевок не стало.

Изменили направление — не клюет.

Поменялись местами (дядя Рейно сел за весла, а отец повел «катюшу»), ни ответа ни привета.

Вернулись, трижды прошлись над, поклевистым местом — кладбищенское спокойствие.

Папа сделал несколько бросков спиннингом — ноль внимания. Очевидно, рыба в озере получила другой приказ.

…Ветер стих, волны улеглись, рябь разгладилась.

— Тишь да гладь, да божья благодать! — зло сказал папа. Отбросил спиннинг.

Вдалеке, против солнца, застыли черными силуэтами рыбацкие лодки. Говор низко стлался по воде, докатывался сюда. Казалось, что рыбаки разговаривают совсем рядом, в полсотне метров, хотя до них грести и грести — метров четыреста.

— Мужики! — крикнул папа. — Как дела?

— …Как сажа бела… — донеслось не скоро.

— Поехали к протоке, — предложил Генка, — может, там?

— «Там-там», — передразнил отец. Протока всегда была про запас. Берегли это место как самое уловистое. — Сам и греби, помахай веслами.

До протоки, где из Култозера вытекала река, было километра полтора.

Доплыли, дважды меняясь на веслах. Дорогой закусили подсоленным хариусом, запивая озерной водой. Встали наискосок от стремнины, закинули якорь. Стали ловить на червя. Поклевки, конечно, были, но редкие, случайные. Время клева еще не подоспело. До зорьки оставалось часа два, полтора.

Вскоре подошла большая лодка с шестью рыбаками и встала по другую сторону протоки.

Папа и дядя Рейно курили, лениво поглядывая на ленивые поплавки.

Генка запахнулся в отцовскую фуфайку, привалился в носу, задремав…

Проснулся — лодка, подрагивая, катилась вниз по течению реки. Дядя Рейно направлял ее движение кормовым веслом, зажатым под мышкой, а в руке держал дорожку. Отец забрасывал спиннинг.

Генка плеснул на лицо горсть воды, отогнал сон, потянулся. Забросил свой спиннинг, стараясь вести лесу подальше от лодки, чтоб не перепутаться с дорожкой, и сразу почувствовал, что его блесной кто-то интересуется! Остатки сна вмиг сдуло. Нет, поклевки не было, но блесна торкнулась, словно ее кто потрогал. Конечно, это могло быть камнем или корягой, но… Смотал немного, подождал, еще смотал, подманивая, подводя. Приготовился подсечь, уперев палец в кнопку тормоза, и уже разочарованно выдохнул, как с визгам застрекотала леса, раскручивая катушку. Упругая сила тащила спиннинг, катушка не успевала разматываться, рычаг больно бил по пальцам, не давая возможности перехватить. Ладонью удалось застопорить.

Папа удивленно икнул, дядя Рейно направил лодку к берегу, заставил ее ткнуться в камни.

— Держи! Держи! — крикнул папа. Генка держал, а рыбина тянула и тянула, уже против течения.

— Дай мне! — приказал папа. — Дай, не справишься!

— Нет. Нетуш-шки! — прошипел Генка. — Сам!

Катушка не поддавалась, не было сил смотать леску, пришлось бросить спиннинг, тащить за голую острую леску. «Выдержи, выдержи, лесочка. Не сорвись, не сорвись, крепенькая! Один раз, один раз в жизни! — шептал про себя или говорил вслух? — Один раз, один раз в жизни!» Вот она, большая, настоящая удача!

Рыба устала идти против течения, и Генка постепенно, по кривой линии ближе и ближе подводил ее к берегу. А папа уже, задернув вверх голенища болотных сапог, стоял в воде, держа наотлет сачок и готовый поддеть добычу.

«Один раз! Один раз в жизни!»

Большая, очень большая, такая даже во сне не снилась, сиреневая, пятнистая на боках рыбина мотала башкой почти под лодкой, трясла закушенной блесной, как необъезженный конь удилами. И тотчас ее поддел папин сачок, с усилием переваливая в лодку…

— Эй-ка! — воскликнул Рейно Арвидович, желая предостеречь, но опоздал — Генка уже навалился на форель, и тут словно током в руку ударило.

— Ву-у-у-а! Ввв-у-у-а! — заголосил Генка. Резкая боль пробила руку насквозь — в ладонь впились крючки тройника от дорожки дяди Рейно. — Вву-у-а… — и сразу смолк, встал на карачки, закусил губу: нет, не сейчас, не ему в такую минуту скулить, как последнему коту. «Один раз! Один раз в жизни!» — никчемное заклинание еще пульсировало в голове.

Папа вздернул его на ноги, подтащил к себе, железной хваткой держа за локоть. Два больших крючка 12-го номера насквозь прошили ребро Генкиной ладони. Кровь текла, не сильно, но текла. Хуже всего — насечки на крючках. Из-за них нельзя было крючки выдернуть. Генка крепился, молчал, как должен молчать мужик, как молчал бы папа, но слезы сами собой катились из глаз, застилая белый свет.

Дядя Рейно сокрушенно покачал головой, скривил маленькое морщинистое лицо, словно ему самому было очень больно.

Лишь отец был спокоен и деловит, казалось, он все заранее знал и давно был готов увидеть безобразные крючки в маленькой Генкиной ладони. Он перекусил леску у блесны, пошарил у Генки за голенищем, наверно, отыскивая нож.

— В другом, — выдавил сквозь зубы Генка.

— Потерпи, мой друг, — сказал папа. — Рейно, у тебя водка есть? Достань, пожалуйста… Придется малость потерпеть. Сейчас будет больно.

Он вывернул Генкину руку немыслимым образом, до темных кругов в глазах, так, что боль в плече заглушила рваную боль в ладошке. Придавил своим коленом Генкину руку к лодочному борту, взмахнул ножом. «Неужели мне по руке?» — мелькнула у Генки дурацкая мысль. Но нож только перерубил один крючок из тройника. Генка взвизгнул.

— Потерпи, мой друг, — спокойно растягивал слова отец. — Сейчас будет больно, — вторым ударом пересек второй крючок. Отбросил блесну. Осторожно вывернул из раны обломки крючков.

— Вот и все. Можешь опустить руку в воду.

Генка послушался. В воде руке стало легче.

Папа выпростал майку, надрезал, оторвал полоску, смочил ее водкой, отжал. Налил водки на дырки в Генкиной ладони, крепко перебинтовал.

— Ну вот. И все. А-ты-дурочка-боялась, — почему-то скороговоркой окончил папа. Глаза его виновато забегали. Он отвернулся, закурил.

— Ништяк. Заживет, как на собаке! — Генка выдавил подобие улыбки. — А что ж моя форель?

Форель еще дергалась в сачке на дне лодки. Ее кровь перемешалась с кровью из Генкиной раны..

— Ю-у-у, Гена. Правильно, — первые слова за целый день выговорил Рейно Арвидович.

— Это, братцы, не форель. Кумжа, озерная кумжа. Речные форели не такой окраски и больше килограмма не бывают. А в этой, — папа отбросил папиросину, привзвесил рыбину, — килограммов пять верных. Да. Такие попадаются не часто, один раз в жизни! — высказал он заветные Генкины слова, — Один раз! Ты эту кумжу хорошо запомни!

— Запо-о-омню! Как же. Вот и зарубки есть! — Генка помахал перебинтованной рукой.

— Сам, сын мой, виноват. Болит?

— Ништяк! Ничего.

— Может, тебя к машине отвезти?

— Нет. Нетушки. Зорька на носу. Самый клев, — рука у Генки болела уже не так сильно. — Поехали.

Отец столкнул лодку с камней, сел на корму. Рейно Арвидович, глубоко налегая на весла, погреб против течения в сторону Култозера…

…Вечерняя зорька и впрямь оказалась удачной. Рыба клевала как ошалелая, как с цепи сорвавшаяся.

Временами Генка действительно забывал о раненой руке. Червяков вот неловко было на крючок насаживать, а так ничего, все ничего, норма-а-ально…

Длинный гудок созывал рыбаков на уху…

На берегу у костра, у брезентового стола, собралась почти вся артель. Генкина лодка подошла последней.

Рыбаки, голодные и довольные, встретили опоздавших веселыми упреками: «Где вас черти носят?», «Всю рыбу выловили аль нет?», «Уха перестоится!».

Папа, держа кумжу за жабры, выволок ее из лодки — вмиг говор смолк, — руку полусогнул В локте, а рыбий хвост все равно волочился по траве, Шлепнул рыбиной по брезенту — упали, покатились два пустых стакана. «Вот так рыба…» — из-за спин чей-то шепот.

— Кто расстарался? — сухим голосом спросил Барабашин.

— Неужели не ясно — кто? — хмыкнул папа и кивнул на Генку.

— Не может быть! Врете! — в один голос двое.

— Генка может. Рука легкая, — сказал дядя Вавплкин.

Рыбаки опомнились, заговорили, заприцокивали, запричмокивали, на разные лады выражая восхищение и профессиональную зависть.

— Э-э, товарищи! Браконьерством тут не пахнет? — голос благоразумного Виктора Павловича.

— Нет-нет! Озеро открытое.

— Он же на спиннинг, а не острогой!

Генка аж вспотел от всеобщего внимания — так тепло было в лучах славы.

— Это что. Я и не такую могу! Только попадись! — но его не дослушали, засмеялись, замахали руками.

У Сережи сузились до щелок глаза, покраснели уши, он что-то буркнул, побежал к машине.

— Ты, Геннадий, не хвастай попусту! — громко, громче всех заговорил Климкин. — Один раз повезло, и уже задаешься! Знаешь кому везет? Во-во! А вот Сережа… Ты куда исчез?.. Сережа столько ершей на уху натаскал! Без Сережиных ершей мы бы голодом остались. Мужики, я верно говорю?

— Верно-верно!

— Сережа дважды молодец!

— Сережа! Ты куда? Угощай нас-мась-кась ершаками!

— Без ершей уха, что кура без петуха. Скучная и пустая!

— И маленькая рыбка лучше большого таракана!

Папа взглядом приказал Генке сбегать позвать Сережу.

Генка нашел его в кабине, он сидел набычившись и шевелил губами. Увидел Генку — отвернулся.

— Серега, ты чего? — подергал за рукав, — Подумаешь, кумжа. Удача. Повезло. Пойдем кушать, все тебя ждут. Уха остынет…

— У меня один сорвался — грамм на триста…

— Ничего, будешь с нами ездить — поймаешь еще здоровей!

Сережа еще что-то невнятно пробурчал и, словно нехотя, поплелся за Генкой к столу.

Дядя Костя Климкин, как обычно, превзошел самого себя. В прошлый раз, говорили рыбаки, уха была вкусная, а сейчас еще вкуснее! Ложку можно проглотить. Не уха, а поэма, и все из-за Сережиных ершиков, подчеркивал Климкин. Уха густая, тройная, янтарная. С дефицитным черным перцем и щучьим сердцем. Ерши сварены в первую очередь, за ними окуни и плотва, напоследок судачок и два сижка. Вся рыба была отдельно в мисках, на второе, уху хлебали пустой, как положено.

— Сига ударь головешкой по носу — он уже сварился! Уж такая рыба нежная… — скромничал Климкин.

— Во-во! Ерш самый навар дает! — поддакивали ему.

Нахлебавшись ухи, принялись за рыбу. Мериканов громко провозгласил:

— Мужики! Сухая ложка рот дерет! Пора принять меры.

Никто ему не возражал…

Генка проснулся от холода и свербящей боли в ладони. Долго лежал, сжимаясь в калачик, кутаясь в фуфайку, но холодный сырой воздух находил лазейки, пробирался до тела, как мокрым языком, лизал щиколотки, спину под выбившейся рубашкой… Пришлось вставать.

Варнак, от которого Генка грелся одним боком всю ночь, заворочался, потянулся лежа.

— Спи, Варнака, — разрешил Генка, по пес уже был на ногах, помахивая хвостом. Генка протянул ему забинтованную руку, чтоб пожалел, понюхал. Варнак понюхал и зевнул — глупый, не понимает, как хозяину больно.

У тлеющего костра, ссутулившись, сидел дядя Вавилкин. Веточкой подгребал угольки в одну кучу — угольки курились белесыми дымками.

Седые волосы Вавилкина растрепались, пожелтели, и лицом он был серый, как тлеющий костер.

— Холодно, дядь Вавилкин, Замерз. Доброе утро.

— Это хорошо… — Вавилкин, наверное, не расслышал Генкиных слов. Пробурчал, не подымая головы. — Хорошо…

— А вы чего не спите? — Генка поежился, протянул руки над костром. Угольки почти не грели.

— Я чего не сплю? Я-то?.. — эхом отозвался Вавилкин и медленно отцепил взгляд от костра и так посмотрел сквозь Генку невидящими глазами, что Генка даже отшатнулся, переступил назад два шага…

Обычно лукавые и прозрачные, сейчас глаза Вавилкина тускло и тяжело, не видя мира, открывали что-то страшное…

— Родина… Родился я тут, брат Гена…

— Как? — не понял Генка.

— Как? — на долю секунды в глазах Вавилкина мелькнула живая искорка и вновь погасла, припорошенная пеплом, — Как люди рождаются? Кого в капусте найдут, кого в магазине купят или аист принесет… У нас, в Карелии, жаль, аисты не водятся, холодно… А я в Култозере родился…

— По где — тут?! — Генка обвел рукой озеро, пустоши по берегам, каменные гряды и среди сенокосных трав редкие проплешины, проросшие кустами малины и иван-чая. Тут негде было родиться! Сарай не в счет. Сарай хоть и косой, но не старый, лет двадцати… Вавилкин что-то путал…

— Вишь, береза на берегу? — Вавилкин выхватил уголек, прикурил от него сигарету. Свинцовая боль в его глазах чуть потухла, — Она у нашего дома росла. Отец посадил. От дома и фундамента не осталось… А на горушке ельник? Там часовенка стояла, кладбище в десяток крестов., А на березе качели были, я делал. Сестренка качалась…

— А где сейчас?

— Качели?

— Нет. Ваша сестра.

— Померла, брат Гена. Такое дело…

— От старости? — У Генки защемило в висках. Он еще надеялся, пусть не на счастливый, но хоть на естественный ход событий.

— Какая там старость. Десять лет ей было. В Петрозаводске померла, в концлагере, в сорок четвертом…

— В душегубке? — Генке вспомнились страшные рассказы о немецких лагерях уничтожения.

— Нег. Душегубок в том концлагере не было. Все проще. Во время оккупации белофинны сгоняли туда жителей из деревень, чтоб партизанам не помогали. А там болезни, голодно… Вот и померла. Десяти лет…

— А вы?..

— Я живой, как видишь, живой. Я в партизанах был.

Помолчали.

Генке, конечно, хотелось услышать подробней о партизанах, об отряде, о том, как дядя Вавилкин воевал, но он стеснялся своих вопросов.

Вавилкин встал, принес кучу валежника.

— Сбегай, брат Гена, за водой. Пора мужикам чай варить.

Генка принес воду, вдвоем продели жердину под дужку ведра, укрепили в развилках над костром.

— Что за тряпка у тебя на руке?

— Так. Поранился маленько, — Генка сплюнул и подумал, что хорошо, отец и Рейно Арвидович не рассказали мужикам о его раненой руке.

Вавилкин и Генка сидели бок о бок на бревнышке и, как завороженные, следили за пляшущими язычками пламени. Костер разшустрился, защелкала осина, съеживаясь, пламенела береста, жар становился нестерпимым. Вавилкин встал, прошелся кругом, согбенным пальцем расправил свои пышные усы, подкрутил копчики кверху, по-боевому.

— А вот это место, — од с силой топнул ногой, — называется «Дом предателя». Здесь Лопаткин жил. Это по его доносу всю нашу семью и Леттиевых, соседей, в концлагерь отправили. Подглядел, сволочь, следы от леса до нашего дома, на барахло наше позарился. Я-то ушел, к партизанам ушел, а семью… Встречаю его изредка.

— Кого? — удивился Генка.

— Предателя. Лопаткина. Он на Кукковке банщиком работает, за мужиками пустые бутылки собирает. Такой же жадный остался. И дочка его, хоть и образованная, а стерва стервой. Он-то отсидел свои пятнадцать лет после войны, не без этого… А моя сестра… Морду ему бить — старый, хлипкий, и еще хулиганство влепят. Приходится в другую баню ходить, на Ключевую… Так наша деревня и канула в никуда… Култозеро. Два дома сожгли, третий сам сгнил! — Вавилкин снова притопнул ногой. — Хватит! Полно горе горевать — надо зорю зоревать! Чай, вишь, почти вскипел. Буди мужиков.

Вавилкин приосанился, стряхнул с себя ночные мысли.

— Подъем! Подъем, «золотая рота»! Разоспались, кошкодавы, разнежились!

Рыбаки закопошились, вставали, хмуро зевали, кашлем прочищали глотки, приглаживали прически и лысины, шли на берег умываться. Возвращались к костру посвежевшие, на скорую руку закусывали холодной рыбой, ухой, застывшей, как холодец, согревались чаем, куревом, шутками.

На утренней зорьке Генка рыбачил седьмым в большой лодке. От папы и Рейно Арвидовича его переманил Дерябин.

— Давай с нами, Генушко! У тебя, говорят, удача за пазухой.

Генка оглянулся на отца, — тот молча кивнул, разрешил.

Длинными тяжелыми веслами на пару гребли Подкользин и Виктор Павлович, Серегин отец. Широкая лодка шла грузно, мелкие волны с причмокиванием шлепались о борт. Дядя Вавилкин обмочил в воде указательный палец и выставил его в небо, определяя направление ветра. Озеро еще не проснулось, и казалось, что над рыбаками и над Култозером что-то большое дышит в предутренней дреме…

Небо изменялось на глазах, за доли секунды. Совсем недавно оно было все одинаково бесцветное, грязно-серое, как линялые джинсы на коленях. И тут голубизна на западе стала отдаляться, набухать прозрачной синевой, а на востоке и чуть левее, севернее, голубизна таяла, светлела, и росла, росла над далеким берегом нежно-розовая ленточка зари.

— Красиво ка-ак… — нараспев шепнул Сережа.

— Это еще что! Еще в тыщу раз красивей бывает! — так же тихо похвастал в ответ Генка, словно он сам руководил восходом солнца.

— Гена, у тебя червей много? Поделись, — шепотом попросил с кормы дядя Дерябин. Генка отсыпал горсть червей в мозолистую ладонь.

Лодка остановилась на середине озера, Вавилкин осторожно опустил за борт якорь, поддернул веревкой, проверяя глубину, — все в молчаливом ожидании смотрели на него.

— Тут. Прибыли. Готовь снасти.

Рыбаки ожили, несуетливо, но спешно принялись разматывать донки и удочки, насаживали червей, закидывали снасти в воду. Генка показал Сереже «лучший в мире» способ насадки червяка, так, чтоб самый копчик крючка проклевывался наружу, потом посоветовал уменьшить глубину на леске, чтобы наживка над дном висела. Сережа согласно кивал головой.

Прошло пять минут молчания недвижных поплавков, десять. Уже золотился сосновый лес на западном берегу. Томительное ожидание словно висело над лодкой, наконец Подкользин вытянул махонького окушка, снял с крючка, разглядел близорукими глазами и выбросил в воду.

— Ступай, отца позови или деда!

И моментально клюнуло у Виктора Павловича. Его окушок был чуть крупнее. Виктор Павлович далеко отбросил его в озеро.

— Деда надо было звать, а не брата!

II началась зорька: рыба проснулась, подошла к луде. Окуней сменяла плотва, плотву окушки. Топорща жабры, выдергивались из воды наглые ерши, Виктор Павлович вытянул небольшую щучку. Рыба клевала не беспрестанно, а волнами: поклюет-поклюет — передышка. И опять заклюет-заклюет. Словно были у нее свои часы «пик».

Генке везло не больше, а даже меньше других рыбаков, хотя он надеялся показать Сереге, что значит настоящий рыбак, а не новичок. Показывать, к сожалению, было нечего. А Серега Исправно вытягивал ровных черноспинных окуней.

— Дядя Вавилкин, — обратился Сережа во время затишья, — А как вы эту луду нашли?

— Я ее давно знаю. Еще от отца своего…

— Нет, я не то спрашиваю. Как сегодня вы луду нашли? Ведь на воде не написано, что здесь луда? И вешек нет. Озеро и озеро. Примет нет, сквозь воду не видно…

— Приметы есть! Вот примечай: видишь, из-за острова на том берегу проплешина показалась? А по другому берегу смотреть — мы чуток не дошли до той сосны. На пересечении примет луда находится. Луда — каменистая гряда.

— Ага! — воскликнул Сережа, — Понял! Как по системе координат! Икс-игрек.

— Во-во. Широта — долгота.

У Генки, как назло, в третий раз подряд сорвалась с крючка плотичка и раненая рука разболелась. Он не стал свежего червя насаживать, спрятал забинтованную ладонь под мышку, насупился, сделал вид, что ему все равно — не клюет толком и не надо, — пусть Серега больше поймает. Стоило Генке прикрыть глаза, как на него неудержимо навалился сон. Оно и понятно — не выспался, белая ночь коротка, заря заре на пятки наступает…

— Рыбнадзор! — громко сказал кто-то, и от этого возгласа Генка проснулся. Из загубины стучал лодочный мотор. Серебристая «казанка» быстро приближалась к рыбачьей лодке, по за триста метров «казанка» развернулась, сделала крутой вираж, и один из инспекторов приглушил мотор. Второй инспектор, помоложе, в большой бинокль долго разглядывал спокойных рыбаков. Первый инспектор сначала на малых оборотах, а потом на веслах подвел «казанку» к лодке.

— Здорово, рыбаки! — приветствовал артельщиков бородатый мужчина в рыбнадзоровской фуражке с синим околышком. Второй инспектор оказался мальчишкой лет пятнадцати, тоже в фуражке, но малиновой, пожарницкой.

— Доброго здоровья, Игнат Степанович, — поздоровался от всех рыбаков дядя Вавилкин.

— О-о-о! Иван Васильевич! Сколько лет! Свои, значит… Рыбку ловите?

— А вы рыбаков? — ухмыльнулся Дерябин.

— Рыбаков мы не ловим, у нас лицензия на браконьеров! — Игнат Степанович похлопал по своей кобуре и серьезно спросил: — Сеток в норме?

— Восемь штук на четыре лодки, считая резиновые.

— Это хорошо. А то какие-то гады перегораживают сетями речку. Две ночи караулили их с сыном, но так и не дождались. Сетки вот реквизировали, — инспектор лягнул лежавшую на дне «казанки» бурую груду сеток, забитых водорослями. — Рыбы испорчено полтонны. Пришлось выкинуть.

— У нас Генка отличился, — дядя Вавилкин похлопал Генку по плечу. — Кумжу на спиннинг вытянул!

— Да ну?! В каком месте?

— На протоке, — буркнул Генка, испугавшись, что инспектор может кумжу отобрать, а его, Генку, арестовать.

— Повезло тебе, парень, кумжа к нам редко заглядывает. Она сверху приходит, с Пихтозера, — инспектор улыбнулся Генке, как бы поощряя, мол, на спиннинг можно, закурил, поскреб свою жилистую шею под широкой скандинавской бородой и сообщил: — Да, мужики, скоро мы Култозеро закрываем. Любая рыбалка будет запрещена. Совсем.

— Это почему же?

— Будем Култозеро пелядью зарыблять, маточное стадо разводить. Осенью мальков запускаем. Четыреста тысяч штук, по плану. Сей год ловите, а на будущий не приезжайте.

— Что ж, дело государственное. Будет ли прок? Не уйдет ли пелядь из Култозера?

— Плотину будем строить, с металлической сеткой. Все предусмотрено, так что ищите на будущий год другое озеро.

— Ничего, найдем, — ответил Вавилкин, — Игнат Степанович, не боишься сына с собой тягать? Вон Женьку Ипатова на Кускутярви браконьеры застрелили! Хороший был мужик…

Сын Игната Степановича, услышав, что в разговоре упомянули о нем, оторвал от глаз бинокль, через который разглядывал остальные артельные лодки.

— Хо-ро-ший! Спору нет, — Игнат Степанович аж раскатал слово «хороший», подчеркивая, какой замечательный человек был Женька Ипатов. — Наше дело такое. У меня самого из ляжки половина заряда не выковыряна. К дождю чешется. За этот выстрел один придурок пятый год сидит. Скоро выйдет, побеседуем… Сын пускай привыкает. Кому-то надо.

Рыбаки еще побеседовали с инспектором о том, что щука в Култозере рано зубы меняет, повспоминали Женьку Ипатова, хорошего человека, которого все, кроме Виктора Павловича и Сережи, знали в лицо и в деле, и распрощались… Игнат Степанович на веслах отвел «казанку» от рыбачьей лодки и поодаль врубил мотор. Его сын напоследок осмотрел всех рыбаков в бинокль, запоминая лица…

— Генушко, пока ты спал, мы твоих червей поделили. У всех кончились, — сообщил с кормы Дерябин.

— Неужели я долго спал? — удивился Генка.

— Часа два верных.

— Гена, смотри!!! — Сережа достал из своего рюкзака громадного шестисотграммового окуня. — Этого я на твоего червя поймал.

— На моего червя… — голос у Генки сорвался, от обиды защемило в висках…

— Да ты никак червя пожалел? — срезал Генку дядя Вавилкин.

— Нет-нет. Я говорю, что такие окуни только на моих червей клюют! — выправился Генка.

— А-а-а. Другое дело.

— Я этого окуня маме привезу! Вот обрадуется! Она таких громадных даже в магазине «Живая рыба» не видела.

Сережа не мог налюбоваться на свою добычу.

— Это каким боком смотреть… — ехидно сощурился дядя Дерябин, — Может, этого окуня я своей благоверной преподнесу!

— Как так? Его же я поймал, — очень удивился Сережа. — Окунь мой.

— Поймал ты, а окунь не твой! Вот мы у костра соберемся и весь улов по числу едоков поделим. Что ты думаешь? Климкин на всю артель уху варил, так ему домой рыбы не надо? Он не рыбачил, но с рыбой будет. Такой закон, Сережа. Уж как повезет на дележе: тебе ли выпадет этот окунь, а может, мне.

Сережа недоверчиво выслушал Дерябина и вопросительно посмотрел на своего отца. Виктор Павлович весь подобрался, но промолчал. Серега повернулся к Вавилкину — что он скажет? Неужели Дерябин прав, и окуня придется отдать?

— Верно сказано. Артель расходчика кормит, — подтвердил дядя Вавилкин. — Но делить улов мы будем не по едокам, а по рыбакам! Варнак и Кеша тоже едоки, у костра питались, но без доли останутся! Хо-хо!

Мужики очистили брезент от остатков пищи и мятых газет. Вся горящая ерунда была брошена в костер и нещадно дымила вонючим дымом. Пустые консервные банки Барабашин закопал в землю, чтобы вид не портили. На длинной жердине Генкин отец и Рейно Арвидович перебирали мокрые сети. Дел для каждого нашлось много: кто пил остывший чай, кто ковырялся в ломтях вареной рыбы, кто складывал резиновую лодку и бамбуковые удилища, а Генка вспомнил об обещанном Ричарду живом окушонке.

Сережа оказался своим парнем и согласился помочь Генке. Мальчишки с берега выловили полдесятка окушков, выбрали из них двух самых бодрых и посадили в банку с чистой водой. Кеша сел напротив банки и, задумчиво склонив длинное черное ухо почти до самой земли, не мигая смотрел на вьющихся окушков.

Надо было отвлечь Кешу, и Генка придумал: дал ему понюхать гладкую палку и отбросил ее.

Интеллигентный спаниель, волоча ушами по траве, бросился вдогонку за палкой, но Варнак в три больших маха обогнал его и первым вцепился в палку. К игре подключился Сережа. Собаки с удовольствием заиграли, бегая за палкой от Сергея к Генке и обратно…

Рыбаки тем временем открывали свои шарабаны и рюкзаки и вываливали в общую кучу личный двухдневный улов. Генкину добычу вывалил отец. Гора рыбы на брезенте получилась впечатляющая — по полведра на артельщика. Дерябин, Подкользин и Мериканов не спеша сортировали рыбу: щуки к щукам, крупные окуни к крупным окуням (среди них чемпионом оказался Серегин окунь), мелочь разноперую отдельно, благородную рыбу — сигов, форель, хариусов — отдельно; и в сторонке величественно лежала большая озерная кумжа. Уже не Генкина, артельная.

— Кумжу на всех резать, или кому взамен хариуса? — обратился к рыбакам Мериканов. Мужики недоуменно пожимали плечами, мол, как сказать? Может, кто недоволен будет?

— Режь на семнадцать долей, на всех, — высказался Генкин отец.

— Дак по малому кусочку выйдет! Зачем мелочиться?

— Зато каждому, — поддержал Генкиного отца Виктор Павлович.

Крупную рыбу делили долго, скучно, перекладывали хвосты из одной доли в другую…

— Самый прогрессивный метод! — возвел руки дядя Саша Барабашин. — Уравниловка по коэффициенту трудового участия. Без премиальных!

— А че ты смеешься мась-кась? Наши предки не дурнее нас были. Ты бригадный подряд кузь-мись третий год внедряешь, а они его тыщу лет назад выдумали, только назвали — артель!

— Во-во! Именно!

— Генка, хватит тебе собак гонять, — позвал дядя Вавилкин. — Не малый уже. Тебе кормщиком быть, доли делить.

— Что это такое? — спросил Сережа.

— Сейчас увидишь, — Генка сосредоточился, стал загибать пальцы на обеих руках, вспоминая имена, фамилии и прозвища рыбаков. «Кормщик» должен каждого долей наделить, за глаза, но каждого. И чтоб весело было!

Незаметно небо потемнело, как в сумерки. Стал накрапывать дождик. Одна дождина шлепнула Генку по щеке, поползла слезою. Вторая, третья. Забарабанили по брезенту, по рыбе, по рыбакам нечастые увесистые капли. Дождь собрался серьезный, надолго.

— Накройся, Гена, — протянул Коростылев кусок полиэтиленовой пленки. — Промокнешь.

Рыбью мелочь рассыпали по долям горстями. Рыбаки не уходили из-под дождя, обсуждали скорое закрытие Култозера, трагическую смерть инспектора рыбнадзора Евгения Ипатова, прикидывали, какие сроки грозят преступникам, уже пойманным — нашли их на второй день, легко; у Ипатова в блокноте прочитали номер автомашины и взяли браконьеров еще тепленькими. Не забывали рыбаки следить за дележом: «Окушков сюда добавь», «Тут одни ерши, себе готовишь?», «Плотвы подбрось».

Сережа ежился под дождем в одном свитере. Генка спросил:

— Где твоя куртка? Промокнешь.

— Папе зачем-то куртка понадобилась…

— Лезь ко мне под пленку. Уместимся.

Их разговором почему-то заинтересовался Крошелев-младший. Он нехорошо улыбнулся гнилозубым ртом и встал лицом к лицу Виктора Павловича, явно вызывая его на ссору. Виктор Павлович спокойно отошел в сторону, Крошелев-младший не отставал, вновь выпялился на заместителя начальника книготорга.

— Вы желаете мне что-нибудь сказать? — вежливо отстранился Виктор Павлович.

— Да-с, Ваше Сиятельство, имею-с кузь-мись…

Наконец рыбу поделили, пришел Генкин черед. Вавилкин отвел Генку в сторону, повернул спиной к артели, чтоб не видел семнадцати долей, лежащих по кругу. В центре круга встал Дерябин.

— Кому? — начал обряд Дерябин, указывая на одну долю.

— Клось-ка! Дележ нечестный! — встрял Крошелев-младший.

— Проспись, халда, на глазах делено! — обозлился Мериканов.

Толпа рыбаков недовольно зашевелилась: «Все поровну!», «Да ну его!», «Нашли кого слушать!». Крошелева-младшего в артели недолюбливали: уж слишком занозистый, вечно чем-то недоволен, все у него «зажрались», «пригрелись», «заворовались».

— Ах, мась-кась! Все, да не у всех! — Крошелев кошкой запрыгнул в кузов и вытащил какой-то сверток.

— Чья одежда? — спросил он у Виктора Павловича. Куртка была с капюшоном, Серегина. Что-то в ней было завернуто. Крошелев размотал — на землю выпали две щучки. Маленькие, почти шурята, грамм по четыреста. — Ах, мась-кась! Сиятельство Торговое, проворовался? Забыл, что не на работе?

Артель угрюмо, в пятнадцать пар глаз, глядела на заместителя начальника книготорга. Чем оправдается? Может, просто забыл о щуках? Такое бывает…

— Дяденьки, это моя куртка, но не я, честное слово, не я, — заплакал Сережа. — Папа, папа, скажи им. Я не прятал щук. Честное слово… честное пионерское… Папа?

— Сережа, пожалуйста, помолчи. Успокойся… — Виктор Павлович раздраженно отстранил сына. — Какая ерунда! Ну подумаешь! И тем более… этих щук я сам поймал. Ни у кого… Лично поймал. Александр Павлович видел. Так что нет причины… — и повернувшись к Крошелеву-младшему, — на хамство отвечать не намерен!

— Ах-ты-гад-ползучий! — неожиданно для всех рванул с места Мериканов, и его волосатый кулак едва успел перехватить Генкин отец, — ах ты, пыр-дыр-быр! — из перекошенного злобой рта сыпались такие слова, такие слова…

Засуетились, Мериканов чуть не сбил Генкиного отца с ног, если бы ему на помощь не подоспели, черт знает, что могло бы случиться! Подкользин, держа Мериканова за шиворот, закатил ему крепкого леща по шее, хорошо закатил. Дерябин ткнул его по ребрам. Мериканов опомнился, обмяк, вывернулся из рук приятелей и отошел в сторону, чертыхаясь и размахивая руками.

Генка в жизни своей не видел, чтоб человек так психовал. До безумия, до глаз квадратиками… Страшно… Недавно Генка читал исландские саги про берсерков, как они перед дракой свой щит кусали, волосы на себе рвали… Мериканов точно им родня.

…Виктор Павлович догнал Сережу у берега, что-то ему объяснял, поглаживал по плечам, Серега отворачивался, пряча лицо.

— Что вы, ребята, — выступил вперед Барабашин. — Что вы из-за двух щучек взъелись! Подумаешь. Человек он новый, мог не знать…

— Ттут пприпц-ип, — вздрагивая от заикания, выдавил Крошелев-старший.

— Александр Палыч, ты собери это в его рюкзак, — дядя Вавилкин сапогом сдвинул с брезентового стола одну из семнадцати долей. — Рыбы нам не жалко, рыбы на наш век хватит и внукам останется, но не наш он человек. Передай ему помягче, чтоб не ездил с нами. Сынок его душевный, а он не наш.

Рыбаки вздыхали, соглашаясь с Вавилкиным. Барабашин сгреб кучку рыбы в рюкзак Виктора Павловича, только две злополучные щучки оставил лежать на трава. К ним подошел Варнак, понюхал и фыркнул. Настроение у всех было поганое. Рыбалка казалась окончательно испорченной. Улов был хороший, а рыбалка — испорченной. Такое редко бывало, чаще наоборот. Чаще улов неважнецкий, а рыбалка что надо. «Теперь если кто и будет вспоминать эту поездку на Култозеро, то не о моей знаменитой кумже вспомнит, а о другом…» — с огорчением думал Генка. Жалко было Серегу. Но что он мог сказать ему? Что?

— Задремал, Генушко? Становись, все готово, — позвал Дерябин.

— Не все!!! — звонким, срывающимся голосом «пустил петуха» Генка. — Вы учтите, что я две рыбины от дележа заначил! Вон те, в банке! И на части их резать не дам, мне они живые нужны! И тезку моего, Мериканова, придерживайте, а то прибьет меня и сам не заметит!

Пружина ослабла — мужики осклабились.

— Ты, тезка, на меня не греши. Я только на гадов злой, — вернулся к артельному кругу Мериканов.

— И рыбок прощаем, нехай живут.

— Ладно, к делу. Полдень скоро. Домой пора.

Вернулись на свои места: Дерябин в центре круга из шестнадцати долей, Генка-кормщик в стороне, отвернувшись.

— Кому?

— Подкользину, самому тощему, пусть поправляется!

— Кому?

— Вавилкину — Деду Морозу!

— Кому?

— Сереге, Сергею Викторовичу, главному ершелову!

(«Правильно!», «Молодец, Сережа!», «Твоя доля, Сергей, честная».)

— Кому?

— Тебе, дядя Дерябин! Иа здоровье!

— Кому?

— «Врагу гигиены», Коростылеву! Чтоб руки мыл!

(«Хо-хо-хо!», «Так его, Генка!»)

— Кому?

— Рейно Арвидовичу! Желаю вам кудрей, как чешуе на вашей рыбе!

(«Давай, Рейно, обрастай!»)

— Кому?

— Тезке моему. И пусть не ругается, а то я его в следующий раз не назову. Без рыбы будет.

— Кому?

— Папе моему!

— Кому?

— Ивану Кузьмичу! Чтоб по дороге машину не останавливал!

(«Кузьминична, забирай!», «Эхе-хе!»)

— Кому?

— Музаряну, дяде Вартану. Лучшему шоферу!

— Кому?

— Крошелеву-старшему! Танкисту!

— Кому?

— Усь-кузь-мись-ах-мась-кась-Крошелеву!

(«Ловко!», «Я-тебе-Генка-мась-кась!», «Ехе-хе!»)

— Кому?

— Александру Палычу, дяде Барабашину!

— Кому?

— Сколько там долей осталось? Я уже сбился.

— Три рыбака — три доли…

…Собирая свою рыбу в отцовский кошель, Генка увидел, что Дерябин выменял у Ивана Кузьмича окуня-великана, пойманного Серегой, на хариуса из своей доли. Генка сначала не понял, зачем это Дерябину понадобилось. Дерябин подошел к хмурому, выплакавшемуся Сереге и отдал окуня ему. Серега отмахивался, передергивал плечами, но Дерябин настоял на своем. Только двух щучек упорно никто не замечал. Так и уехали…