Самодержец всея Руси гневался. Генерал свиты Трепов, опытный царедворец, безошибочно определил это по легкому подрагиванию рыжеватых усов, по прищуру глаз.
— Я прочитал ваш доклад, Дмитрий Федорович, — негромко начал царь. — Из вашего доклада видно, что господа социалисты уже устраивают бомбистские лаборатории. И где? В Перми… Этак они вскоре и целые заводы заведут! Кстати, откуда они берут динамит?
— Почтительно замечу, ваше императорское величество, — осторожно сказал Трепов, — на Урале много шахт, а взрывчатка применяется при горных работах…
— В Петербурге шахт нет и потому подобные лаборатория невозможны, так? — язвительно произнес Николай II я передернул плечами будто от холода, вспомнив о членах царствующей фамилии, погибших от бомб революционеров.
Тропов побагровел лицом и заверил со всей внушительностью:
— Душим в зародыше малейшие попытки, ваше императорское величество… — И про себя решил взять под личный контроль дело о бомбистской уральской лаборатории.
…Что же произошло в Перми, если государева уха коснулось это дело и вызвало такое беспокойство последнего из Романовых?
Вот что говорят строки полицейского протокола. «В ночь на 31 октября в квартире у фельдшерицы Худяковой произошли один за другим два взрыва, коими тяжело ранена сама квартирохозяйка Худякова и легко ранен в ногу конторщик местной железнодорожной линии Войшвилло. Произведенным немедленным осмотром места происшествия в коридоре означенной квартиры на полу обнаружен 37-миллиметровый снаряд Гочкиса, приспособленный дли метания в виде ручной бомбы и с вырванной частью дна; в нижней части дома обнаружены три 57-миллиметровые пустые гранаты и два цилиндрических металлических снаряда, приспособленные для метания; одни из снарядов оказался со следами взрыва, другой же, наполненный взрывчатым веществом, — вполне снаряженным. Последняя бомба была взорвана на полигоне при пермских пушечных заводах и, по объяснению эксперта, действие означенного снаряда, брошенного рукою на землю, было бы смертельно для окружающих на расстоянии до 40 сажен».
Из-за темноты Владимир Урасов слишком поздно заметил у дома номер шестнадцать по улице Безыменской толпу людей, сдерживаемую солдатами. Вероятно, заметили и его; поворачивать назад нельзя — заподозрят. Он перехватил покрепче корзинку со снарядными корпусами, которые нес с Мотовилихи в подпольную лабораторию, и с видом праздного зеваки шагнул в самую гущу толпы.
— Слышь-ка, братцы, — басил, широко раскрывая рот, чернобородый мужик в нагольном полушубке, — бают, у энтой фельдшерицы цельный склад, бомб открыли! Супротив царя-батюшки… Потому и кара-молния божья в фельдшерицу с неба пущена…
— Меди, Емеля, — зло перебил голос за спиной Урасова, — на тебя бы, прихлебателя, кару эту!..
— Я чё, я ничё… — забеспокоился нагольный полушубок.
— Не поворачивайся, стой, как есть, — негромко сказал кто-то рядом с Владимиром, — Жандармы всё «накрыли». А попал к ним только Войшвилло с «железки», больше никто… Скажи Клавдичке, она передаст, кому надо. Я тут пошукаю еще…
…Через сиделку Александровской больницы Владимир вызвал с дежурства Клавдичку Кирсанову и рассказал ей о провале бомбистской лаборатории. По заданию Пермского комитета РСДРП Клавдия занималась санитарным обеспечением будущих баррикадных боев. Александровская больница, куда она поступила под видом слушательницы высших женских медицинских курсов, была выбрана из-за главного врача, черносотенца Попова — персонал ее не вызывал никаких подозрений у полиции.
Клавдичка Кирсанова была лишь на полтора года старше Владимира. Несмотря на юный свой возраст, она была членом РСДРП, не одно задание комитета выполнила. Она и привлекла Владимира Урасова к революционной работе, рекомендовала в социал-демократический кружок. А было ему пятнадцать с половиной лет…
Под флагом обеспечения организующейся рабочей милиции население Мотовилихи облагалось налогом по пяти копеек
Чековую книжку с отрывными талонами Владимир Урасов получил у товарища Смородина по кличке «Богомаз», который определил также сектор Мотовилихи, в котором ему предстояло собирать деньги.
Владимир был высок и крепок не по годам, по возраст ого выдавали безмятежно-голубые глаза и полная безусость. Боясь, что его примут за мальчишку и денег не дадут, он пригласил себе в пару Сашу Трофимова. Трофимов и старше был на три года, жил на Мотовилихе и уважением пользовался даже у пожилых рабочих.
В первом доме, куда они зашли, вся семья была в сборе по случаю воскресенья. Хозяин, сумрачный мужик лет сорока, сидел на лавке и подшивал паленки. С печки при появлении гостей свесились детские головенки и тут же, встретив грозный взгляд матери, исчезли за занавеской.
— Доброго здоровьичка, дядь Федор, — поздоровались парни.
— Доброго, доброго… — отозвался хозяин.
— Здравствуй, тетка Матрена. Слыхали насчет самообложения?
Хозяин, не отрываясь от своего занятия, глянул коротко и искоса:
— Слыхали… Пустое всё это.
— Как это?.. — растерялся Володя.
— Сколь бунтовали, и что толку? — хмуро сказал хозяин. — Пугач вон какую силу собирал… Вы на деньги чего собираетесь покупать? Револьверты?.. А что эта пшикалка против пушки? Ничто…
— У нас и бомбы есть, — тихо ответил Владимир.
— Ты, дядька Федор, — потемнел лицом Трофимов, — помнишь, как на Вышке летом казаки зарубили Луку Борчанинова? Того хочешь? Чтоб опять донцы пощекотали вам ребра, да?
— Мы у себя в цехе тоже кинжалы да трости железные куем, — выпрямился хозяин, — только сомнения меня берут…
— Даешь ты или нет? — в лоб спросил Трофимов.
— Да я разве против? Я как все… Сколь насчитали-то о меня?
— С человека по пять копеек.
— Неужто и с робятишек берете? — всплеснула руками хозяйка.
— У твоих робятишек жизнь лучше твоей будет, тетка Матрена. За то будущее и деремся!
Получив талончики на всю семью, хозяин повертел их в руках в затем вернул обратно:
— На что они мне? Найдут — беды не оберешься…
Встречали по-разному, но деньги давали в каждом доме, кое-где даже больше, чем по пять копеек. И когда они заканчивали обход своего участка, Володя толкнул в бок своего приятеля:
— Глянь-ко, Саш, кажись, за нами шпик увязался… — и указал на плотного субъекта явно не рабочей наружности, идущего за ними поодаль. — Надо б наломать ему бока…
— Нельзя… — с сожалением сказал Трофимов. — Они сейчас пуганые и поодиночке не ходят. Опять же — при нас деньги!
Чтобы сбить слежку, они зашли по дороге в церковь. В церкви к ним приблизился служка с большим подносом. Володя заговорщицки глянул на товарища и выложил на поднос, поверх денег, чековую книжку с оставшимися талончиками. Они еще потолкались и нацелились уходить вместе с народом, когда тот же служка, но уже без подноса, сказал, что с ними хочет поговорить отец Сергий.
В притворе навстречу им поднялся не снявший парадного облачения священник.
— Богоугодным делом заняты, юноши, — рокочущим басом произнес он. — В свое время гражданин Минин тоже собирал деньги на ополчение. Примите и мой скромный дар… — С этими словами он протянул ошарашенным парням поднос с деньгами.
«Фигура священника Сергия весьма любопытна, — написано в книге А. Баранова «1905 год на Урале», которая вышла в 1929 году. — Он не только под красными знаменами служил молебны за политических, но и производил в пользу революционеров сборы в своей церкви. Между прочим, был и такой случай, что собранная им крупная сумма была передана организации и пошла на закупку оружия.»
Александр Иванович с нетерпением ждал возвращения сына, чтобы приняться за дрова. Но сын появился на несколько минут и тут же заторопился из дому.
— Ты куда, Володька? — удивленно спросил отец, — А дрова кто будет пилить?
— Сегодня, батя, не могу. Зарез… Давай, батя, завтра. Владимир посмотрел в начавшие выцветать, такие же, как у него, глаза отца, в ему до боли стало жалко его. Но что поделаешь? Он действительно должен был идти, и раскрыть истинную причину отцу не мог. Перед глазами его, словно на бумаге, стояла строчки из «Устава боевых дружин», которые он знал наизусть: «Каждый дружинник обязан подчиняться следующему: а) в строгой тайне хранить все дела боевых дружин; б) являться на занятия, не считаясь пи с какими личными обязанностями; в) содержать в чистоте и сохранности оружие и боевые припасы; г) точно исполнять приказания…»
На сегодня как раз было намечено занятие боевой дружины, в долине речки Егошихи, в одном из глухих оврагов.
Занятие с дружиной на этот раз проводил Александр Лбов. Выросший на Мотовилихе, настоящая «рабочая косточка», он пользовался большим уважением за свое неуемное стремление к справедливости, славился и как один из лучших кулачных бойцов — о его смелости ходили легенды. Позже, когда начались вооруженные выступления, он возглавил рабочих, вывезших на тачке с завода ненавистного всем управляющего Сеппайна. А 18 октября, когда шли к губернской тюрьме освобождать заключенных, то впереди был Лбов с красным знаменем. Отважный был человек Александр Лбов.
Лбов стоял перед строем дружинников. Высокий, подтянутый, с иссиня-черными волосами, крупными кольцами выбивающимися из-под шапки, с пронзительным взглядом — от него так и веяло несокрушимостью. Только вот почему-то, в отличие от других, одетых довольно легко по случаю потепления, Лбов был в — валенках, теплом пальто…
— Чего это он?.. — Урасов шепотом спросил стоящего рядом дружка своего Сашку Трофимова, но Лбов услышал. И спокойно, вслух объяснил, что во время службы его постоянно ставили часовым на башне Петропавловской крепости, продуваемой всеми морскими ветрами, и с тех пор одолевает его ревматизм.
Мишенью служил небольшой щит из досок, прислоненный к стенке оврага. Перед началом стрельбы Лбов дал несколько практических советов: «Долго не целиться! Рука устапет…», «В момент выстрела — замри и не дыши», «Стреляй так, будто перед тобой классовый враг!».
От группы девчат, членов санитарного отряда, отошла Клавдичка Кирсанова и сказала Лбову:
— Александр Михайлович, нам тоже надо потренироваться в перевязке раненых…
— Да бери любого, Клавдичка. Вон хоть Володьку…
Урасов с завистью прислушивался к выстрелам и подставлял бинтовать то руку, то голову… От нечего делать бормотал себе под нос стихи.
— Мы что-нибудь не так делаем? — забеспокоилась Клавдичка, услышав его бормотание.
— Да это я так… — смутился он. — Стихи читаю.
— Что за стихи?
— Миши Туркина.
— Опять ты нарушаешь конспирацию, Володька, — выговорила она ему. — Не Туркина, а Тратотона. Читай вслух!
— «Тяжелым сном окутана Отчизна дорогая, и мрака пеленой окутана она. Но близок час! Идет уж жизнь другая, разбудит нас она от векового сна!..»
Урасова окликнули — пришла его очередь стрелять. Он как был, перебинтованный, так и прибежал, вызвав своим видом веселый смех у дружинников. Один Лбов не смеялся:
— Неплохая маскировка… Нам бы еще гриму обучиться!
— Это что, как девки, румяна на щеки накладывать да брови сурьмить? — изумился кто-то.
— Видать, не все еще понимают, что значит быть настоящим дружинником… — сказал Лбов. — Каждый из вас должен уметь управлять лошадьми, паровозом, владеть огнестрельным и холодным оружием, знать анатомию человека, чтоб без шума убрать с дороги помеху, обладать ловкостью, проворством. И — обязательно — уметь гримироваться и менять внешность!..
Листовки вовсю ходили по Перми.
«Организуйтесь, товарищи рабочие и граждане, под знаменем Российской социал-демократической партии! Организуйтесь и вооружайтесь! Приобретайте оружие, давайте денег на вооружение, входите в боевые дружины партии! Борьба за политическую свободу России вступает в самый решающий момент. Будьте готовы к кровавому бою за свободу! Свобода или смерть! К оружию, граждане!.. Да здравствует вооруженное восстапие!»
Владимир Урасов надел праздничную рубаху, плисовые штаны, приладил к груди красный бант и, полюбовавшись на себя в осколок зеркала, вытащил из-под подушки револьвер. И в этот момент в комнату зашел отец. Увидев в руках сына оружие, Александр Иванович побледнел и с испугом сказал:
— Ты что это удумал, Володька? Это ж тебе не игрушка!.. Дай сюда, я спрячу.
— Попрятались, батя, будет! Теперь враги трудового народа пускай прячутся! Запомни, батя, этот день — 12 декабря 1905 года — сегодня занимается заря нашей жизни, рабочей!..
Александр Иванович обессиленно опустился на стул:
— Сколь вас таких? Ты да дружок твой, Сашка Трофимов… У них же, Володька, — солдаты, полиция!..
— Солдаты, батя, это те же рабочие и крестьяне.
Путь Владимира Урасова лежал на судомеханический завод братьев Каменских. По заданию комитета он вместе с другими товарищами должен был остановить работу на этом предприятии, а затем пойти на завод Любимовой.
Мастера и хозяйские прихлебатели, чувствуя обстановку, на работу не вышли, и без них все пошло без сучка и задоринки. Огласили призыв Пермского комитета РСДРП к оружию. Единственный вопрос задавали рабочие: когда начинать? «Ждите сигнала», — отвечали им.
С пермского Невского проспекта — Сибирской улицы — исчезли беспечно фланирующие парочки, щеголеватые офицеры, нарядные экипажи. Пермь — купеческая, фабрикантская, чиновная — принадлежала в этот день рабочему люду. В разных местах вспыхивали митинги. Над улицами грозно плыла песня: «Отречемся от старого мира…» Люди, не стесняясь, плакали, смеялись, целовали незнакомых…
Владимир Урасов без устали носился но городу: разоружал городовых, передавал указания комитета. Побывал и на Мотовилихе, встретил там Клавдичку.
— Наша берет, а?! — сияя глазами, сказал он ей. — Всю Мотовилиху пробежал — ни одного полицейского не встретил, попрятались, крысы». Слабо им против наших боевиков!..
Клавдия торопилась:
— Ой, Володя, дружинники уже на позициях, а у меня вся медицина тут… — показала на объемистый саквояж.
— До встречи в новой России, Клавдичка! — прокричал ей вслед Владимир.
Но 13 декабря в городе появились солдаты. Серые шинели заполонили улицы. По мостовым гарцевали ингуши в мохнатых шапках, свирепо косясь на прохожих.
Глухими переулками Владимир Урасов пробрался к дому, где заседал комитет. Между комитетчиками шел жаркий спор.
— Что могут сделать наши 60–70 дружинников против такой массы войск? Выводить народ на улицу — значит, обрекать его на заведомую гибель…
— А как же мотовилихинцы? Ведь они уже на баррикадах!
— Да, Мотовилиха… Сегодня туда ушли три роты солдат и сотня казаков…
— Нужно решать с оружием, — решительно заявил незнакомый Урасову комитетчик с бородкой клинышком. — Мы обязаны сохранить его во что бы то ни стало.
— Оружие и взрывчатку можно спрятать у меня, — негромко произнес Владимир.
…Дома, в амбаре, он с ожесточением долбил мерзлую землю, готовя траншею под оружие и динамит. Он уже знал, как героически сражались дружинники Мотовилихи, как убили солдаты знакомого ему шестнадцатилетнего парня Ваню Норова, как пала последняя баррикада на Висиме, а ее защитники во главе с Лбовым ушли в лес…
— Врешь не пройдешь… — шептал он и яростно орудовал ломом, слизывая соленые слезы.
— Что, сынок, горько?
— Ты что, батя? — не оборачиваясь к подошедшему отцу, сказал он. — Это я так, яму для соленья-варенья готовлю…
— Бомбы из этого соленья-варенья делают, — пробурчал отец и стал лопатой выгребать землю из ямы.
«Будем помнить, что близится великая массовая борьба, — писал в те дни Ленин. — Это будет вооруженное восстание. Оно должно быть, по возможности, единовременно. Массы должны знать, что они идут на вооруженную, кровавую, отчаянную борьбу. Презрение к смерти должно распространиться в массах и обеспечить победу. Наступление на врага должно быть самое энергичное: нападение, а не защита, должно стать лозунгом масс, беспощадное истребление врага — станет их задачей; организация борьбы сложится подвижная и гибкая; колеблющиеся элементы войск будут втянуты в активную борьбу. Партия сознательного пролетариата должна выполнить свой долг в этой великой борьбе.»[1]
— Эй, дядя!..
Приземистый мужчина, по одежде мастеровой, завертел головой, не понимая, откуда взялся этот парень в пиджаке внакидку и в широкополой «горьковской» шляпе.
Владимир Урасов, а это был он, находился в передовом пикете и направлял рабочих к месту митинга. Не дождавшись опознавательных слов, он шагнул к незнакомцу.
— Ты чего здесь шлендаешь?
— Я… это.„По лесочку побродить…
— Вали отсюда. Я здесь девку свою жду, лишние мне ни к чему.
Тот покосился на увесистые кулаки и скользнул в сторону.
Последним прошел товарищ Андрей, сопровождаемый «Матросом» — такая кличка была у начальника боевой патрульной дружины Жорова. «Матрос», проходя, сказал:
— Чуток погодя, Володь, и сам иди на собрание.
Когда Владимир появился на поляне, заполненной рабочими, слово взял товарищ Андрей. Владимир заметил у деревьев группу «лбовцев» и больше уже ни на что не обращал внимания, захваченный речью человека, которого потом вся страна будет знать как Свердлова. Говорил он о главном, о наболевшем: о причинах поражения декабрьского вооруженного выступления, о вооружении всего парода, а не только сотен дружинников, об усилении работы в войсках, необходимости заниматься боевой техникой восстания — нового вооруженного восстания…
— Тревога, полиция!.. — прибежал с известием патрульный.
По команде Лбова дружинники с оружием в руках рассыпались по лесу цепью, давая возможность уйти другим. Выхватив револьвер, Урасов бросился туда же.
— Вернись, Володька! — услышал он голос «Матроса».
— Отходим организованно, товарищи, — гремел над поляной мощный бас товарища Андрея. — Встретимся через две версты отсюда.
— Будешь сопровождать товарища Андрея, — сказал Урасову «Матрос». — Отвечаешь за него головой!
— Володя — боевик? — спросил товарищ Андрей. — Слышал о нем. Партиец?
— Очень хочу, да по возрасту не принимают. Шестнадцати мне нету.
— Это ты, я думаю, исправишь со временем, — улыбнулся товарищ Андрей.
Очень скоро после этого разговора стал Владимир Урасов членом РСДРП — в неполных шестнадцать лет.
— Слышал, Володя, — сказала Клавдичка, — нашим троим товарищам в тюрьме грозит смертная казнь…
Как ему было не слышать — среди этих троих был его закадычный дружок Саша Трофимов,, Им была поручена экспроприация, но из-за предательства они попали в засаду. Был убит рабочий Мотовилихинского завода Обухов, трое угодили в лапы полиции, и теперь их ждет виселица.
— Из тюрьмы записка передана от товарища Андрея, — продолжала Клавдичка, — Освободить их надо. Тебе, Володя, поручается сделать пять фитильных бомб с бикфордовым шнуром и заготовить веревочную лестницу аршин на десять. Нападение на тюрьму будет во время дежурства Яна Суханека…
Суханека Владимир знал, он был руководителем ячейки революционных солдат в Ирбитском батальоне, и частенько Урасов передавал ему листовки и другую революционную литературу.
— Надо встретиться со Лбовым. Он поможет…
Когда Клавдия собралась уходить, Владимир задержал ее и, хитро улыбнувшись, достал полицейский «смит-вессон» в кобуре.
— Откуда он у тебя? — изумилась она.
— Помнишь, ты приносила мне снотворное? Ну, еще говорили, что в табак его можно подмешать? Вот, начинил им папиросы и угостил вечером Еропкипа. Ну, знаешь, городовой, который стоит на Большой Ямской…
Они пошлы вместе, впереди — Клавдия, за ней — Владимир. Пересекли пустырь артиллерийского полигона, потом вышли на скованную льдом Гайву. В лесу, отыскав под снегом малинник, двинулись от него по тропипке вглубь. Они не разговаривали. В ночном лесу стояла торжественная тишина, и потому особенно оглушительно прозвучал окрик: «Стой! Кто идет?».
— Хороший дозор у Лбова, — похвалила Клавдия.
— Еще бы! — отозвался Урасов. — Старшим унтер-офицером служил все-таки!
Их провели в землянку. При виде гостей с высоких нар к грубосколоченному столу потянулись дружинники. При тусклом свете коптилки Владимир сумел разглядеть лишь близко стоявших к нему. Некоторых из них — «Сибиряка», «Ваню Питерского», «Грома», «Фому» — он знал по совместным операциям.
— Здравствуй, Клавдичка! — весело проговорил Лбов. — О, и Володя-боевик здесь! Кто не знает, мужики, — знакомьтесь. Я его однажды на явку в слободу вызвал, надо было забрать у него взрывчатку. Так он мне отрезал: «Без решения комитета не могу», и точка… Во, кремень парень, а? А что, Володька, переходил бы ты к нам?
— Пока не об этом речь, — вступила Клавдичка. — Нужно, Александр Михайлович, из тюрьмы освободить трех наших товарищей, иначе их смерть ждет.
— Что такое тюрьма?! Мелочь… — продолжал шутить Лбов.
— Александр Михайлович… — укоризненно сказала Клавдичка.
— Да ты погоди, Клавдия! Я точно говорю — мелочь. Тут у нас зародился план захвата всей Перми! Доложи-ка комитету. Тогда о нас и в Петербурге заговорят!
…О Лбове действительно говорили позже — не только на Урале. И в Петербурге тоже…
«Товарищи и граждане! Подходит час, когда вы должны будете сказать, кому доверяете вы защиту ваших интересов…
Ясно одно: что нельзя голосовать за людей, которые добиваются, чтобы порядки в России оставались такие, какие они теперь…
Полное народовластие наместо царских башибузуков, всенародное Учредительное собрание наместо безвластной Думы — вот чего будут добиваться представители рабочей партии…»
Ощущая за пазухой тугую тяжесть листовок, Владимир Урасов положил на проволочную сетку перед собой программку и глянул вниз. Трехъярусный городской театр был заполнен до отказа. Давали пьесу местного автора «Черные вороны». В этой пьесе в образе красавца-сыщика, без труда раскрывающего самые загадочные преступления, пермяки мгновенно узнали зятя губернатора, бравого ротмистра Самойленко. Вон, кстати, и сам «сочинитель» сидит гоголем в губернаторской ложе, поглядывая на жеманившихся дочерей миллионера Грибушина.
А в пятом году «сочинитель» здесь же, в театре, с красным бантом, говорил пламенные речи о свободе… Теперь, небось, рад, что сподобился быть с самим губернатором рядом. Из-за его дрянной пьески Володе с Клавдичкой пришлось топтаться несколько часов на снегу в очереди за билетами.
И все-таки не зря они пришли сюда. Владимир с удовлетворением оглядел переполненный зал.
Будто почувствовав Володин взгляд, Клавдичка, сидевшая во втором ряду кресел бельэтажа, посмотрела на галерку.
«Все нормально, Клавдичка», — мысленно сказал ей Владимир и тайком глянул на своих товарищей — Фирулева, Жорова и Левина.
Пополз парусиновый занавес с рекламными надписями «Посещайте пермский Мюръ и Мерилизъ Агафурова!», «Пользуйтесь пароходами братьев Каменских!». Начала гаснуть хрустальная люстра под потолком. И тут сверху белыми голубями полетели листовки…
— Вот этот бросал! — заверещал старичок-капельдинер, когда зажгли срет.
Урасова схватили за руки, вывернули карманы, и на пол упала листовка, которую он оставил для кружка водников.
Так произошел первый арест Владимира Урасова. Больше всего он тогда переживал из-за того, что так и не смог принять участие в освобождении товарищей из тюрьмы…
Владимир Урасов в полной мере изведал обыски, аресты, ссылки.
Из якутской ссылки его освободили в 1913 году. По совету Емельяна Ярославского — Урасов подружился с ним в ссылке — он идет на службу в царскую армию. Во время ожесточенных боев на Волыни попадает в австро-венгерский плен. В лагере для военнопленных Урасов называется аптекарем, его отправляют в Будапешт на галеновую фабрику.
К тому времени разваливается империя Габсбургов, и к власти в Венгрии приходит буржуазия. Из Советской России возвращается Бела Кун. Урасов, встретившись с ним, обращает внимание на то, что Бела Кун изъясняется по-русски с уральским выговором. Поскольку Бела Кун сражался на уральской земле за власть Советов, у них находится много общих знакомых — участников революции 1905 года.
Вместе с другими членами Будапештской группы РКП(б) «Орос» (русский) — так звали Урасова в Венгрии — активно помогает в создании Венгерской Коммунистической партии. Ему поручается наладить выпуск центрального органа партии «Вёрёш уйшаг» — «Красной газеты».
В Венгрии ему особенно пригодился опыт классовых боев, приобретенный во время первой русской революции. Снова, как в Перми, где он дружинником защищал большевистских ораторов от черносотенцев, Урасов охраняет Бела Куна и других руководителей партии на митингах.
Когда в стране складывается тревожная обстановка, Урасова вызывают в ЦК — там Бела Кун вручает ему мандат на шелке и послание к Ленину на папиросной бумаге с информацией о положении в Венгрии.
В сопровождении венгерского коммуниста Лайоша Немети, с большими трудностями Владимир Урасов в конце декабря 1918 года добирается до Москвы. Его принимает Ленин. Он рассказывает вождю российского пролетариата о создании Будапештского Совета рабочих депутатов, о Венгерской компартии.
В марте 1919 года в Советскую Россию приходит известие об аресте Бела Куна и репрессиях против революционеров. В. И. Ленин принимает решение послать Урасова обратно в Венгрию. С собой он везет рекомендации Ленина, какой линии придерживаться Венгерской компартии в сложившихся условиях.
Чудом уйдя от расстрела у петлюровцев, Урасов 21 марта 1919 года прибывает в Венгрию. Здесь его встречает революция. Вела Кун снова хочет послать его и Москву — с просьбой к Ленину о поддержке молодой республики Советов. Но Урасова на несколько месяцев свалил сыпной тиф.
После поражения революции Урасов одним из последних уходит на территорию Австрии. Здесь он получает задание ЦК Венгерской компартии доставить письмо Бела Куна Ленину.
И вновь Владимир Урасов отправляется в путь. С испанским паспортом через Прагу, Дрезден, Кенигсберг, Ригу он пробирается в Эстонию. И отсюда уезжает в Россию в одном купе с дипкурьером Теодором Нетте. Впоследствии именно Нетте рекомендовал Владимира Урасова на работу дипломатического курьера.
Начиная с 1921 года Владимир Урасов почти двадцать лет работал дипкурьером. Он объездил чуть не все страны Западной Европы, побывал в Турции, Китае…
За свои революционные заслуги и трудовую деятельность Владимир Александрович Урасов удостоен орденов Ленина и Трудового Краевого Знамени, а также отмечен наградами ВНР — медалью «Советская республика» в орденом Труда золотой степени.
В. И. Ленин. Полное собрание сочинений. Т. 13. стр. 377.