Лотерейные билеты продают в киосках ONCE[2], которые обычно бывают закрыты с 15 до 17 часов. Сейчас на Глорьета Бильбао 17.15, но ставни киоска, который видно из большого окна «Кафе Коммерсьяль», еще опущены. Ампаро Гарсия де Сола запаздывает. Она спешит по тротуару улицы Фуэнкарраль, ускоряет шаг, и частое постукиванье белой тросточки за ней не поспевает.

Рабочий компании «Телефоника» в желтом комбинезоне, стоя в канаве — голова как раз на уровне земли, — не сводит с нее глаз. Ампаро проходит мимо, торопится. Вот она уже у киоска.

Ампаро на ощупь находит замок, роняет тросточку, нервничает, суетится, наконец заходит внутрь.

Фернандо Берналь, сидя боком в углу диванчика, в тепле за витриной «Кафе Коммерсьяль», видит поднимающиеся ставни и лицо Ампаро с поджатыми губами. Суматошно, но весьма ловко она развешивает в маленькой витрине длинные гармошки лотерейных билетов на шнурочках. Хлопочет, откинув голову назад, ей ведь нет смысла наклоняться к тому, что делают ее руки. Губы Ампаро шевелятся, то ли она говорит, то ли поет, то ли просто нервничает. Скорее всего.

Внезапная боль в груди отвлекает его, и Фернандо Берналь, поставив стакан с пивом на столик, выпрямляется на диванчике, морщит лоб и гасит сигарету.

Улица полна народу. В кафе официанты снуют между столиками и колоннами. Берналь снова берет стакан, проводит им по лбу, по щекам, закрывает глаза, и холодные капли освежают его. Вздохнув, он открывает глаза. Только два столика не заняты.

Берналь видит на диванчике у противоположной стены, под зеркалами, в которых удваивается зал, знакомое лицо. Он встает, прихватив свой стакан и пальто, подходит к сидящему: «Сантьяго!» Сантьяго щурит глаза, морщится, как от солнца, и показывает рукой на стул: «Фернандо, вот радость-то!» Фернандо Берналь положил руки на спинку, точно на трибуну.

— Садись, Фернандо. Что новенького?

— Сердце.

Фернандо сел. Сантьяго закуривает «Дукадос».

— Сердечнику не предлагаю.

— Прочел твою последнюю книжку. Недурно.

— Спасибо. Мне пришлось ее купить.

— …

— В первый раз купил твою книгу в магазине.

— Фернандо, ты знаешь не хуже меня, какие издатели жмоты, я получил всего двадцать пять экземпляров.

— Я больше не вхожу в топ-лист-двадцать пять.

— Да, ты не входишь в топ-лист-двадцать пять. В него входят моя жена, мой сын, Эрнст Яхер и двадцать два идиота, которым я должен выказывать почтение. Отстань.

Фернандо Берналь неспешно улыбается. Его ладонь касается белого с галунами рукава официанта, нет, спасибо, ничего не надо.

— А твой сын? Как он поживает?

— Поживает.

— Женился?

— Пока никого не приглядел.

— Детки?

— Насколько я знаю, нет.

— А твоя жена?

— Хорошо, как всегда. Она в Риме, на чьей-то канонизации.

— По работе или просто так?

— Да и то и другое. Она заявила репортаж. Уже неделю она там, вот-вот должна вернуться, сейчас как раз, наверно, приземляется в Барахасе[3].

— Не скучает твоя жена.

— Что ты опять несешь?

— Говорю, она не скучает. Ей хорошо платят за то, чем она занимается?

— Чем она занимается?

— Журналистикой. Журналистам хорошо платят?

— Фернандо — отвали! Мы с тобой черт-те сколько не виделись, и за две минуты ты меня уже достал что с тобой?

— У меня сердце.

— Если все старые пердуны сердечники, то я тебе верю — ты сердечник.

— Ты прав, Санти. Я сердечник.

Облокотившись на соседний столик, вяло склонясь над журналом, щуря глаза от солнечного луча, который, преломляясь в стекле, падает прямо на него, Филипп Куврер узнает обоих собеседников. Это Сантьяго Кариньена и Фернандо Берналь. Мимо столика проходит, насвистывая, официант, фаянсовая посуда позвякивает на подносе. Официант останавливается у другого столика, две пожилые дамы убирают руки и смотрят, как перекочевывают с подноса на столешницу чашки с шоколадом и блюдца с пирожками.

Филипп Куврер незаметно прислушивается к разговору двух своих соседей.

— Ладно, пока ты не ушел, расскажи, как работа? Ты пишешь роман?

— Нет.

— Ты вообще больше не пишешь? Уже пять лет ничего не печатал.

— Статьи все-таки выходили.

— Из стола, не смеши меня.

— Ты их читал?

— Разумеется.

— Санти, ты льешь мне бальзам на душу. Нет, я написал эссе.

— Что-нибудь новенькое или старье перетряхиваешь?

— Новое.

— О чем? Название уже есть?

— Органическое.

— Какое название?

— Органическое.

— Это название?

— Да.

— А кто тебя издаст?

— Еще не знаю.

— Только не говори мне, что Миранда тебя кинул и ты просишь меня замолвить за тебя словечко!

— Я зашел сюда случайно, я тебя не искал. Но действительно, коль скоро ты под рукой…

— Ты меня и вправду достал, Фернандо.

— Я тебя ни о чем не прошу, Санти. Сам предложил.

Филипп Куврер, порой с трудом понимая беглый и пересыпанный жаргоном испанский двух собеседников, делает вид, будто смотрит в широкие витрины, а сам сосредоточился на разговоре. Но сейчас оба молчат. Эта пауза его немного удивляет. Ему хочется обернуться, посмотреть, что происходит, почему они замолчали, что выражают их лица. Сквозь витрину он смотрит рассеянным взглядом на желтый комбинезон «Телефоника», склонившийся к окошку киоска. Вдруг вновь звучит голос Сантьяго:

— Хавьер? Это Санти… Хорошо, спасибо… Слушай, у меня мало времени. Тут передо мной сидит мой старый друг и мэтр Фернандо Берналь. У меня его рукопись, которую он вроде бы не желает публиковать. Он теперь сердечник, мизантроп, зануда, хочет жить затворником и писать в стол. Это лучшее эссе, написанное в Испании после «Недель в саду». Я подумал о тебе. Он упирается, но я берусь его уговорить. Ты готов?

Узловатые пальцы Фернандо Берналя осторожно извлекают сигарету из пачки, которую Санти оставил на столике рядом с чашечкой кофе.

— Ты сделаешь большое дело, Хавьер. Так я попрошу Фернандо тебе ее принести… ты будешь сегодня вечером на премьере? Какой премьере? «Дона Жуана», конечно, какой же еще! О'кей. Я все сделаю, чтобы его уломать, она будет у тебя сегодня же вечером.

Филипп Куврер ерзает от возбуждения. Сантьяго отключается.

— Вот так, Фернандо. Ты старик, сердечник, зануда, но ты снова на коне.

— Это ты на вершине славы, Санти. Я тебе благодарен и советую: береги себя.

— Фернандо, отстань. Напиши мне статью, как ты любишь, о твоей книжке, я ее подпишу и опубликую за несколько дней до выхода тиража.

Филипп Куврер смотрит со смесью досады и облегчения вслед уходящим собеседникам. Досадно, что кончилось удовольствие, но, слава Богу, можно наконец встать. Он пересекает зал тесный мужской туалет в конце коридора свободен. На двери кабинки, которую он закрыл за собой и на которую вынужден смотреть три-четыре минуты, еле умещается нагромождение записей, надписей, граффити, рисунков всех видов и цветов; Филипп Куврер рассеянно пробегает их глазами, некоторые выцарапаны на дереве, перечеркнуты, налезают друг на друга, и несть им числа. Он невольно читает: «FRANCISCO DE SEVILLA 1999, AZNAR NAZI, ¿Quién SOY YO? TÚ CABRÓN, ETA BASTA YA, BRUNO ERASMUS 1996, ESPAÑA SUDACA, ANA LLÁMAME 91 4 272 384»[4] и так далее.

Филипп Куврер выходит, моет руки под краном. Видит свое лицо в овальном зеркале, причесывается и мимоходом вспоминает, что Фернандо Берналь, когда заговорил с Санти, смотрелся в зеркальные стены зала «Коммерсьяль» и потирал при этом щеки и усы. Филипп Куврер повторяет перед зеркалом те же движения, повернув кран, перекрывает шумную струю воды и принимает решение. Из внутреннего кармана своего светлого пиджака он извлекает шариковую ручку, вновь открывает дверь кабинки и, обернувшись — не идет ли кто, принимается писать жирными заглавными буквами: «Я ГОТОВ ПЕРЕВЕСТИ „ОРГАНИЧЕСКОЕ“ НА ФРАНЦУЗСКИЙ: 626 27 91 53».

Филипп Куврер возвращается в зал, полный людей, бросает два евро на столик возле пустой чашки, надевает пальто, повязывает черный шарф, прощально машет официантам от вертящейся двери и ныряет в метро у киоска ONCE, где Ампаро Гарсия де Сола продает лотерейные билеты очереди из шести-семи человек, не видя их. Филипп Куврер сует билетик в щель, проходит через турникет, машинально забирает билетик и спускается еще ниже под землю, к платформе линии 4 в сторону «Санта-Мария». Короткий свисток, лязг рельсов, поезд выезжает справа и, в который уже раз, застает врасплох Филиппа Куврера, ожидавшего его слева: что поделаешь, привычка, выработанная в метро родного города, — это, уж видно, навсегда. В вагоне Филипп Куврер пытается сосредоточиться, но ему мешают мечты и прожекты, которым дало толчок тайное послание, сгоряча написанное на двери туалета «Кафе Коммерсьяль». Он достает из кармана роман Хуана Гойтисоло[5], анализом которого занимается уже три месяца, с тех пор, как он в Мадриде. Пытается читать. Его взгляд отвлекается то на оранжевые двери, то на шоколадные сиденья, то на молочно-розовый пол. Звучит механический голос: «Próxima Estación [6] „Алонсо Мартинес“». Девушка в коротком полосатом топике, заглядывая через его плечо, читает книгу, которую он не читает. Он замечает это не сразу.

— Ты кончила, я могу перевернуть страницу?

Исаскун с коротким негромким смешком машинально заправляет за ухо свои белокурые волосы. «Próxima Estación „Колом“».

— Извини.

— Нет, ничего страшного, честное слово, ты знаешь эту книжку?

Исаскун отвечает что-то не означающее ни да, ни нет. Снова заправляет за ухо белокурую прядь, которая и выбиться-то не успела, а Филипп Куврер смотрит на девушку так, будто давно знает:

— Ты читала?

— Нет.

— Если хочешь, дам тебе почитать.

Исаскун, сама не зная, согласие это или отказ:

— Очень приятно, нет.

— Скажешь мне свое мнение. Это очень занятная книга, очень, очень занятная.

Исаскун берет протянутую книгу и повторяет вместо благодарности:

— Нет, спасибо, очень приятно.

— Это книга восемьдесят восьмого года. Ничего лучше в Испании не написано после «La Colmena»[7].

— Я знаю, но не читала.

— Гойтисоло?

— Нет, «La Colmena». Это Села, нобелевского лауреата?

— Точно. Это тебе тоже надо прочесть, потрясающая книга.

— Я о ней слышала.

— Короткая пауза грозит прервать разговор, возникший на пустом месте. Исаскун опускает глаза, смотрит на часы, заправляет волосы за ухо и отважно продолжает:

— Ты из Мадрида? Испанец?

— Я живу здесь, но я француз.

— А говоришь так чисто!

— Но ты же сразу поняла, что я иностранец?

— Нет, это из-за твоих светлых волос.

— Ну, ты-то тоже…

Механический голос заглушает конец фразы.

— «Серрано», мне выходить.

Исаскун отвечает:

— Я выхожу на «Гойя».

— Скажешь мне потом, как тебе это!

Филипп Куврер выходит из поезда. Звонок, двери закрываются. Исаскун поспешно добавляет:

— Как я тебе ее верну?

С платформы, через головы пассажиров, Филипп Куврер кричит: «Там написано мое имя!» Двери уже закрылись, и Исаскун не слышит, что адрес и телефон тоже. Но она открывает книгу и видит на первой странице нацарапанные карандашом все координаты. В окно уходящего поезда она делает знак: да, нашла. И Филипп Куврер видит это, бегом догоняя поезд по платформе. Огни с грохотом скрываются в темном туннеле.

Светлая волнистая шевелюра, черный шарф на шее, серое в елочку пальто, из-под которого видны светлые брюки, силуэт Филиппа Куврера вновь появляется, ступенька за ступенькой, на улице. Лавируя и толкаясь на запруженном людьми тротуаре, Филипп Куврер идет вверх по Серрано до угла Айяла и заходит в книжный магазин «Корте Инглес». Остановившись у буквы G стеллажа «Narrativa española е hispano-americana»[8], он обозревает стиснутые и припорошенные складской пылью два десятка книг Гарсиа Маркеса — вот кто деньги гребет лопатой! — семь Альмудены Грандес[9], четыре Гельбенсу[10], много других и ни одной Гойтисоло — нет даже «Возмездия графа дона Хулиана». Филипп Куврер окликает продавца в форменной одежде:

— «Добродетели одинокой птицы» — у вас больше нет?

— А на полке смотрели?

— Там нет.

— Значит, больше нет. Это какого года?

— Восемьдесят восьмого.

— Слишком старая.

Филипп Куврер нервно озирается:

— Я вижу здесь Сервантеса, вижу Кеведо, вижу Тирсо де Молину. У вас есть Флобер, Бальзак, Шекспир, Гете! Посмотрите, вот, вот, это что такое: Анастасио Панталеон де Рибера, серия «Забытые имена»! А восемьдесят восьмой год для вас старо!

— Вы издеваетесь надо мной?

— Я работаю над этой книгой, это мой хлеб.

— Можно ее заказать.

— Сколько времени это займет?

— От семи до десяти дней, зависит от распространителя. Какое издательство?

— Черт, черт, черт! Десять дней, это каменный век какой-то!

— Будьте добры, повежливей…

— Но вы понимаете…

— Ничего я не понимаю, идите вы, знаете куда…

— Черт!

Рядом с ним на столике высится стопка рекламируемых новинок; на глаза попадается обложка: «Шесть жен». Он смахивает на пол пеструю кипу и, круто развернувшись, взметнув полы пальто, широко шагает к выходу. Вслед несется брань продавца, в предощущении чего-то нехорошего замирают на миг покупатели и отмирают от сердитых и, как всегда, любопытных голосов продавщиц:

— Pero ¿qué pasa, José Antonio?[11]

— Псих, свалил все на пол.

Филипп Куврер, не помня себя от гнева, переходит Айяла, визжат шины такси, истошно гудит клаксон. Он покрывает его в ответ.

Провожаемый еще несколько метров удивленными, неодобрительными взглядами и шепотком прохожих, Филипп Куврер продолжает рассекать тротуар быстрыми, размашистыми шагами. У поворота на авеню Хуан Браво на светофоре горит красный. Он снисходит: останавливается.

На другой стороне у «зебры» перехода кудрявый ребенок в форменном фартучке держит за руку нарядно одетую бабушку, которая несет маленький портфель, сине-красно-зеленый, с наклейками крошечные привидения и воздушный шарик. Рядом с ребенком какой-то мужчина, явно не спортсмен, но в спортивном костюме, держится за поводок дога. Ребенок и собака — которая намного выше его — смотрят друг на друга и ведут что-то вроде дружеской беседы, веселой и задушевной.

На светофоре загорается зеленый. Филипп Куврер пересекается с бабушкой, ребенком, собакой и мужчиной на поводке. Добравшись до тротуара, он сворачивает направо, понимает, что свою улицу давно прошел, и возвращается по Хуан Браво уже спокойным, непринужденным шагом, вдыхая белый осенний воздух, поглядывая на витрины, доигрывая в кармане бумажкой, каким-то проспектом, подсунутым Бог знает кем, когда, он не помнит, и где не помнит тоже: «ЧАСЫ ЛУЧШИХ МАРОК. НАШИ ЦЕНЫ ВАС ПРИЯТНО УДИВЯТ». Филипп сворачивает проспект в трубочку и дует в нее.

Загорается зеленый свет, и светофоры верещат для слепых с энергией швейцарской кукушки, преследуемой горной коровой. Филипп Куврер улыбается. Почти 18 часов.

Свет уже меняется, чуть слабеет, атмосфера стала не такой напряженной, и серые ленты тротуаров, блестящие бока машин, фонари, цепочками восклицательных знаков сбегающие по длинным параллельным улицам к парку Ретиро, вывески, которые, точно звезды, кажется, начинают одерживать верх над солнечным светом, девушки в плиссированных юбочках, возвращающиеся из школы, чтобы переодеться по моде, большие цветочные клумбы, желтые короба почтовых ящиков, разинутые урны на столбиках все как будто становится мягче и ближе. На шум моторов и телефонные разговоры прохожих накладывается отрывистый гул зависшего в небе вертолета, который наблюдает Бог весть за чем, одновременно происходящим где-то еще в городе. 18 часов.

В просторном холле без окон дома 67 на калье[12] Лагаска, за деревянной конторкой, читая газету и покачиваясь время от времени на стуле у стены с пронумерованными ящичками, Антонио, швейцар, курит черный табак и что-то бормочет сквозь зубы. Прямо над конторкой наклеены на стену фотографии его жены и двух дочек, открытка из Италии и памятная карточка «Реала», чемпиона Лиги. В развернутой перед ним газете правая страница целиком занята большой картинкой, черно-белой, изображающей молодую роскошно одетую женщину таким крупным планом, что виден только кусок от крыльев носа до начала груди. Рот ее приоткрыт без улыбки, обнаженные плечи выступают из вечернего платья, тонкую, вытянутую, великолепную шею в центре картинки обвивает ожерелье из жемчужин причудливой формы. Подпись внизу страницы гласит:

Слева география страницы делится на заголовки и колонки:

— Антонио, buenas tardes[14]…

— Buenas tardes.

— …что я хотела сказать? Да. Тут заедет мой внук. Он поживет у меня в квартире в мое отсутствие. Я оставлю тебе ключ, отдашь ему.

— Вы уезжаете?

Когда Кармен Риеро говорит, морщины на ее лице под пышным платиновым перманентом приходят в движение. На ней внушительное манто из шиншиллы, которое, хоть жители Мадрида и утверждают, что осень у них такая же холодная, как зима, выглядит неуместно при десяти градусах тепла. Она кладет на конторку маленький ключик.

— На похороны, скончался дальний родственник в Ла-Корунье.

— В Ла-Корунье!

— Я не собиралась туда ехать, далековато, восемь часов поездом! Но раз такой случай… Побуду там немного, моя невестка беременна, хоть повидаю ее.

В холле появляется Филипп Куврер и подходит к конторке. Кармен Риеро воздевает руки к небу. Но при ее полноте, да еще в мехах, нелегко поднять их выше плеч.

— А, дон Фелипе! Я вас ждала.

— Buenas tardes, донья Кармен.

— Букет цветов! Ах, эти французы! У вас есть невеста здесь, в Испании? Уже?

— Нет еще, донья Кармен, но я тренируюсь.

Она берется за ручку чемодана, и Филипп Куврер спешит предложить ей свою помощь. Помахав на прощание Антонио, она покидает холл, следом за ней Филипп Куврер несет чемодан. Такси ждет ее в шквале автомобильных гудков, задерживая позади десятиминутную вереницу машин. Она садится, чемодан брошен в багажник, хлопают дверцы. Кармен Риеро опускает стекло. Шофер, Хуанхо Веласко, нервничает и трогает с места.

— Постойте, шофер, еще одно слово, прошу вас. Филипп!

Филипп Куврер с цветами в руке подходит и наклоняется к такси.

— Фелипе, милый, я позволила себе оставить ваше имя и координаты моему внуку, он будет жить у меня в квартире в мое отсутствие. Вы не рассердитесь? Надо было бы спросить у вас, но я подумала об этом в последнюю минуту. Так что не удивляйтесь, если он позвонит к вам одолжить соли. Будьте ему за бабушку, я вам доверяю.

Филипп Куврер согласно кивает и целует пухлую, мягкую щеку Кармен Риеро.

Хуанхо Веласко наконец трогается, и гневный поток машин катит мимо Филиппа Куврера, обжигая его злобными взглядами. Хуанхо Веласко закуривает сигарету, поворачивая на Айяла. Кармен, утопая в кресле и в шиншиллах, разражается нервными рыданиями и бормочет, опустив глаза: «Да простит меня Бог!» Потом, тоном ниже, уточняет шоферу:

— Терминал А, международные рейсы.

Филипп поднимается по ступенькам, вновь появляется в холле, спрашивает у Антонио почту, тот протягивает ему конверт:

— Из Парижа, — и снова утыкается в газету.

В лифте Филипп Куврер зажимает букет между колен, вскрывает конверт, достает и разворачивает отпечатанный бланк, приехав на четвертый этаж, берет букет в руку, толкает дверь и, читая на ходу, идет по коридору, где по-военному гулко стучат его каблуки. Со вздохом отпирает дверь своей квартиры 308, закрывает ее за собой, бросает связку ключей в корзинку для фруктов на комоде и произносит вслух, ни к кому не обращаясь: «Рукопись отклонена». Скидывает пальто на диван. Потом с письмом в руке делает несколько шагов к окну, выхватывает увядшие цветы из вазы, протыкает письмо острыми концами мокрых подрезанных стеблей, открыв окно, терпеливо ждет и, когда проезжает грузовик с открытым кузовом, прицелившись, запускает туда свои цветущие стрелы и письмо с отказом.

— Ай да бросок!

Окно закрыто. Филипп ставит в вазу новые цветы, снимает ботинки, отшвыривает пальто и разваливается поперек дивана. Он нервничает, но еще в хорошем настроении. Садится по-турецки на черные подушки, выпрямляется, встает, берет телефон, вновь усаживается по-турецки на диван и набирает номер. Что-то напевает. Занято. Он вешает трубку, встает, чтобы плеснуть себе бренди, проходит в кухоньку, звякают кубики льда, падая в большой круглый стакан. В кресле, по-детски поджав ноги, он думает о девушке из метро, припоминает, как она выглядела, пытается представить ее себе всю целиком, вспомнить ее одежки, вообразить ее без них.

Блондинка, это точно. Волосы довольно длинные, закрывают шею. Она заправляла их за ухо. Без очков. Глаза? Голубые, наверно, или карие. Он не помнит, какие брови. А это, между прочим, первый признак натуральной блондинки. Еще корни волос, но их он тоже не помнит. Не помнит и шею, даже были ли на ней бусы. Короткий полосатый топик — это, пожалуй, первое, что он заметил. Одежка легкая, не по сезону. Должно быть, она ехала недалеко; вероятно, это был короткий путь из какого-то места, где она настолько у себя, что может снять пальто, в другое такое же место. У нее была сумочка — все-таки вышла не совсем раздетая, — зеленый ремешок с металлическими гвоздиками перечеркивал черно-белые полоски от плеча к бедру, проходя, как подписанная перевязь на «Пьете» Микеланджело, между грудей (которые, по правде сказать, были так малы, что их и не различить бы без этой весьма уместной детальки. Нарочно? Были ли нарочитость в ее позе и лукавство во взгляде? Что можно узнать о женщине по ее глазам?). Филипп ловит себя на том, что говорит вслух. Как ее зовут? Сколько ей лет? Двадцать — двадцать пять. Работает? Учится? Замужем? Он не припоминает ни обручального кольца, ни колечка, достаточно дорогого, чтобы говорить о помолвке, о серьезной помолвке. Как она живет? Как смотрит на жизнь? Какие у нее принципы? Она подвержена условностям, чуточку взбалмошна, без тормозов. Филипп Куврер понимает, что придуманный им портрет начинает походить на него самого. Нервно фыркнув, он допивает бренди, высасывает льдинки, снова берется за телефон и набирает номер. На этот раз не занято.

— Palacio Real de Madrid, ¿en qué puedo atenderle?

— Ay, ¿no es el 91 4 110 127?

— No. Se ha equivocado. Es el 91 1 110 127.

— Pues, perdone[15].

Летисия кладет белую трубку на белый аппарат. Ее конторка тоже белая, пол из мрамора, белые стены. На ней ярко-алый костюм и золотые браслеты-цепочки на запястье, которые выразительно позвякивают о белизну конторки всякий раз, когда она кладет перед посетителем входной билет. Еще четверть часа продавать билеты, и она прикроет лавочку. Потом, еще через сорок пять минут, выставка и весь Королевский дворец закроет свои двери. Вокруг себя она видит открытки, которые тоже продаются, каталог выставки, великолепный, семьдесят три евро, аудиогиды, два евро (их осталось всего три в деревянном ящичке, выставка сегодня имеет успех), и трех охранников в коричневой форме, у каждого ремень, резиновая дубинка, желтая нашивка на рукаве, кепи, радиопередатчик, усы у двоих мужчин, стоящих перед металлоискателем, темный конский хвостик у женщины за экраном. Летисия читает роман Сарамаго «Эссе о слепоте», издание в бумажном переплете, подарок от «Эль Паис»[16] читателям прошлого уик-энда. Ее интересовало только бесплатное приложение, книга, газету она отдала, не читая, бродяге, который живет в домике из картонных коробок в подземном переходе, соединяющем парк Ретиро с улицей О'Доннелл. Рост у Летисии внушительный для чистокровной испанки: метр восемьдесят шесть, да еще пышная шевелюра, рассыпающаяся волнами, как из рога изобилия, до локтей и чуть ниже, каштановая, сказали бы на Севере, а в здешнем лексиконе просто светлая. В хозяйстве Королевского дворца не нашлось форменной одежды ей по росту, и пригласили портного снять с нее мерки. Она работает одна, продажа билетов на сегодня закончена, а трое охранников такие скучные люди, что ей за весь день и словом перемолвиться не с кем. Ей осталось страниц пятьдесят до конца романа, о котором у нее пока так и не сложилось мнения. Добравшись до конца главы, она отрывается от книги и в маленькое окошко, сквозь толщу, указывающую на преклонный возраст стен, ей думается, что стены как деревья, — вновь и вновь устремляет взгляд на портики, на колоннаду, бесконечную, классически ровную и размеренную, на восхитительные аркады из белого камня, бесполезные и полные красоты, на которые солнце вновь и вновь устремляет свои уже мягкие лучи, насыщенные голубым золотом и далекой дымкой изрезанного арками горизонта.

Ее сердце начинает биться чаще: теперь она думает о своем брате, который меньше чем через час, нацепив шпагу, одетый в камзол из тафты, с фетровой шляпой в руке и с болью в ногах от неудобных сапог, которые он так и не решился попросить заменить или подогнать по ноге, сделает первые одиннадцать шагов, ритмичных, точнехонько отмеренных и многократно отрепетированных, по подмосткам из крашеного дерева, в декорации ночного города, в движущемся круге света, искусно направляемом из райка. Она знает, что этот свет ему мешает, слепит глаза и не дает сосредоточиться и поверить в себя, а ведь это просто необходимо, чтобы выйти на сцену и взять первые ноты, от которых зависит все. Две тысячи, три тысячи глаз сколько зрителей вмещает Опера? — устремленные на него и символически сконцентрированные в этом ужасном круге, в этом луче, сжигающем цель и превращающем бесчисленный ареопаг партера, лож и балконов в беспощадную мощь ПВО.

Она выдвигает ящичек, о который стукаются ее колени всякий раз, когда она поворачивается на высоком рабочем стуле, и достает оттуда телефон. Набирает короткое сообщение, и наманикюренный, отливающий перламутром ноготок с необыкновенной точностью профессиональной машинистки порхает по светящимся кнопкам. Он просил его не беспокоить, но если и вправду этого не хочет, то отключил свой телефон. Еще не время, однако охранники уже натянули толстые бордовые шнуры, закрывающие проход. Она послала сообщение, самое короткое и нейтральное, какое только могла, чтобы не раздражать его. Поворот ключа, код из шести цифр, долгое нажатие зеленой кнопки — и касса распечатывает итог. Летисия, как обычно, складывает наличность в конверт и убирает его в выдвижной ящик — все, как всегда. Прежде чем выключить компьютер, она проверяет свою почту — новых сообщений нет, — встает, поправляет красную юбку, задвигает стул под конторку, идет к гардеробной, на ходу прощаясь с охранниками, слышит в ответ привычный сальный комментарий того, что потолще, Хулио Корнеро, с его дежурным смешком, которого — а Летисии это и в голову не приходит — так и распирает от безнадежного желания быть приятным, милым и обворожительным. Летисия меняет форменный костюм на городскую одежду, надевает жемчужное с золотом ожерелье, остроносые туфельки, прибавляющие ей росту до метра девяноста, и, привычно держась за гибкие ручки своей сумочки, уходит из Королевского дворца через мощеный двор, мимо арок, где в сумерках уже засияли огни — дело рук человеческих, мимо каменных столбиков, соединенных тяжелыми цепями, через которые она перешагивает, мимо монументальных решетчатых ворот, где ее, как и каждый вечер, приветствуют полицейские, на тротуар, к длинной стоянке, отведенной для служащих дворца, где сегодня утром она с таким трудом нашла место и где теперь, вечером, ее синяя машина стоит почти в одиночестве, блестящая, печальная, точно сошедшая с рекламы.

Опустив руку в сумочку, Летисия нажимает кнопку пульта дистанционного управления, и, хоть она еще далеко, дверцы отпираются, и шесть оранжевых огоньков загораются на долгую секунду.

Он, испугавшись, разбивает стекло, сует конверт в карман на спинке водительского сиденья, прыгает в седло, жмет на газ и уносится, с погашенными фарами, по булыжной мостовой.

Летисия видит промчавшийся мопед и водителя в шлеме, не понимая толком, в чем дело, но тревога заставляет ее ускорить шаг, припустить рысцой, а потом и бегом к машине. Подвернув ногу, она едва успевает ухватиться за капот. Она потеряла туфлю, бежит, прихрамывая, обнаруживает на булыжниках и в машине на заднем сиденье россыпь осколков стекла. Выругавшись, Летисия оборачивается, видит исчезающий вдали мопед, а потом, странное дело, затишье, пустота, ни одной машины на улице, никого поблизости. Она не помнит, что могла оставить на заднем сиденье. Что это — обычное хулиганство? Растерянная, она мечется в своем бежевом плаще, ищет туфлю, морщится от боли в вывихнутой лодыжке и чувствует, как из груди поднимается нервное рыдание. Движение возобновилось, прямо на нее наплывают фары, и, увидев совсем рядом еле ползущее такси, она поднимает руку. Такси тормозит.

— Ну, сеньорита, что с вами случилось? Украли что-то?

— Не знаю, я ничего не оставляла на сиденье, я никогда ничего не оставляю…

— Вот хулиганье! Бьют просто так, лишь бы напакостить. Механик-то у вас есть?

— Да.

— Вот и ладно. Ну же, успокойтесь и ступайте домой. Завтра все почините.

Но Летисия тупо повторяет: «Надо же что-то делать». Шофер выходит из такси, помогает ей надеть туфлю, она опирается на него, плачет, уткнувшись в плечо, как к мужу припала.

— Такое часто случается, сеньорита. Но раз вы ничего не оставляли на сиденье…

— Нет, я ничего…

— Не делайте из этого трагедии, сеньорита, никто ведь не умер.

Проезжает полицейская машина. Летисия, утопившая маленького таксиста в своей буйной шевелюре, разжимает нервное объятие, выбегает на мостовую и машет рукой. Два полицейских тормозят и выходят из машины. Шофер берет объяснения на себя:

— Сеньорите разбили стекло, она немного в шоке.

— Надо заявить в участок.

— Я ей так и сказал.

— Ну, сеньорита, что с вами случилось?

— Это было на моих глазах, но все произошло слишком быстро, я видела, как он уезжал…

— Вы его видели? Как он выглядел?

— Я не знаю, он был в шлеме.

— На мотоцикле?

— Да.

— А что у вас украли?

— Ничего, это просто хулиганство.

— Позвольте нам делать нашу работу, будьте добры. Что у вас украли, сеньорита?

— Да ничего, правда, я никогда ничего не оставляю…

— Ну хорошо, вы дадите показания в участке, здесь больше делать нечего.

— Но я видела, как он уехал, на мопеде, вон туда…

Хосуа Бедельман, сцепив руки за спиной, рассеянно смотрит на белые огни подъезжающих машин и красные — удаляющихся. Но вот он обернулся и подходит к своему подчиненному, который стоит с шофером и молодой потерпевшей. Наклоняется, через разбитое окно окидывает быстрым взглядом сиденье и теперь обращается к Летисии:

— Там ничего не было, ничего, что можно украсть, вы уверены?

— Совершенно уверена. У меня однажды украли свитер, всего-навсего свитер, и с тех пор я ничего не оставляю, никогда.

Хосуа, по-прежнему спокойно держа руки за спиной, разрешает таксисту уехать — разрешение полицейского, не допускающее возражений. Шофер спешит повиноваться, и такси исчезает в потоке машин.

Хосуа продолжает:

— Как вас зовут, сеньорита?

— Летисия Ромеро Батель.

— Каталонка?

— Да. Но я живу здесь.

— Чем занимаетесь?

— Работаю в Королевском дворце, билетершей.

— В Королевском дворце, наверно, хорошо платят, если можно позволить себе такой крутой «гольф».

— Я еще снимаюсь в рекламе.

— Теперь понятно.

Вдали завывает сирена, видимо, «скорая» или пожарная машина пробивается сквозь пробку на калье Ареналь. Хосуа Бедельман размышляет. Он оперся обеими руками о крышу машины Летисии, приняв позу, в которую ставит людей, когда их обыскивает. Постукивает пальцами, и металл кузова отвечает ритмичным позвякиваньем золотой печатке, которую он носит на мизинце своей ручищи. «Скорая помощь» проезжает мимо них, и на его совершенно гладкой лысине, где четко вырисовываются контуры полушарий и недюжинный ум, играют отсветы уличного освещения и вскользь мелькает оранжевый блик мигалки. Ни Летисия, ни капрал Алонсо не смеют ему мешать.

Звучат первые ноты «Арлезианки»: на мобильный Летисии пришло сообщение. Прочитав его, она выразительно смотрит на часы. Хосуа Бедельман, не меняя позы, поворачивает голову к молодой женщине и молча окидывает ее взглядом. Потом он что-то говорит, но яростный гудок проезжающего такси не дает ей услышать.

— Я сказал: вы знаете некоего Висенте Гонсалеса?

— Э-э… да, а что?

— Хорошо знаете?

— Смотря что вы подразумеваете под «хорошо», но какая связь? К чему этот вопрос?

— Это мое дело. Кто он вам?

— Приятель моего бывшего.

Сообщение, которое получила Летисия, от брата: «Передумал. Приходи. Непременно. Непременно. Я оставил контрамарку рыжей билетерше Ауроре. Очень тебя прошу».

Бедельман склоняется в разбитое окно, смотрит — ничего нет, ничего не валяется. Он очерчивает рукой полукруг — тот же радиус действия, что у руки того, кто разбил стекло. Ощупывает пальцами щель между сиденьем и спинкой, запускает руку в карман на спинке водительского сиденья и незаметно извлекает конверт.

— Вы торопитесь?

— Мне надо быть в Опере в восемь часов.

— Ничего, это полчаса.

— Не больше.

Хосуа достает мобильный телефон и отходит, чтобы его не слышали, по тротуару вдоль легкого крыла дворца, к пласа де Орьенте, где толпятся группки людей, перетекая от одного аккордеониста к другому. Вдалеке, но по прямой, в перспективе дворца высятся кирпичные, каменные и бетонные башни на пласа де Эспанья, на фоне неба, которое от их освещенных громад кажется темнее. Там и сям в вышине светятся окна, печально зависнув в ночи, где не должно остаться ничего невидимого. Аккордеон, на котором играет Федерико Хара, соединен проводом с прямоугольным усилителем, лежащим в чемоданчике на колесах — такой багаж берут с собой в салон в самолете, — он как раз туда помещается. Один из спецэффектов усилителя окутывает звук на манер эха и придает его музыке искусственную и чарующую прелесть бесконечности. Федерико Хара первый аккордеонист на пласа де Орьенте со стороны дворца и собора. Метрах в пятидесяти, ближе к Эспанья, стоят другие, и возле Оперы тоже есть. Выглядывающие из потертых шерстяных митенок пальцы бегают по клавишам, извлекая жалобные ритмы нестройного танго, но вот он замечает слева, у полицейской машины, группу из пяти-шести человек, которая приближается к зоне его влияния. Все долговязые, белокуро-белые. Федерико Хара резко обрывает танго и начинает без перехода единственный мотив Марлен Дитрих, который он знает: «Falling in love again»[17]. Он выслеживает их, как дичь, ждет, когда они подойдут поближе, чтобы улыбнуться им заученной улыбкой.

Между елями, круглыми фонарями и клумбами, которые делают пласа де Орьенте излюбленным местом старой, но все еще красивой Грасиэлы Маты, крича и смеясь бегают дети, присаживаются в своих больших анораках на корточки, чтобы подобрать камешек, прогуливаются родители, со счастливым видом надзирая за чадами, черный пес хватает мяч и несет, развивая грациозную, мощную, великолепную, документальную скорость гепарда-охотника в африканской саванне, вытянутый горизонтально хвост на бегу задевает меха Грасиэлы Маты, та, шарахнувшись в сторону, теряет равновесие и падает на плиты с неожиданной для своих почти восьмидесяти лет гибкостью. Хозяин пса спешит ее поднять, пугается, расспрашивает старую даму и рассыпается в извинениях, а Диг, пес, положил мяч на землю и сидит, подобравшись, готовый снова бежать, хвост ходит ходуном, пасть открыта, часто дышит, взгляд устремлен на хозяина, словно говорит: скорей бы мяч вернулся в руку человека, чтобы снова полететь в направлении, всегда непредсказуемом, с силой, заранее неизвестной, непременно наделенный невероятной возможностью становиться невидимым, нематериальным, хоть его и направил красноречивый жест человеческой руки, и возникать вновь из ниоткуда, невзирая на бросок, в славной руке хозяина.

— Простите, сеньора, мне очень жаль, вы не ушиблись, с вами все в порядке?

Бабушка Хуана, хозяина, два дня назад сломала шейку бедра, он только сегодня днем навещал ее в клинике.

— Спасибо, молодой человек, со мной все в порядке. Я просто споткнулась, ничего страшного.

Жена Хуана, Марта, совсем молодая женщина, не далее как вчера вечером завела речь о страховке — надо бы заключить договор, а также пожаловалась, уже не в первый раз, на расходы, связанные с содержанием его глупой собаки.

— Прошу прощения, сеньора, не надо мне было позволять моей собаке бегать, где ходят люди, я знаю, но…

— Да не переживайте вы, молодой человек, бросьте, ничего не случилось.

— Не знаю, как вас благодарить, сеньора, мне неловко…

— Вы благодарить меня? Не пойму за что, но если уж вам очень хочется доставить мне удовольствие, то почитайте мои книги.

— Ваши книги?

— Последняя еще стоит в витринах и есть в покете, вам это не будет стоить дорого.

— А… простите, но что это за книги?

— Грасиэла Мата, вам это ничего не говорит, молодой человек?

— Э-э, нет, то есть имя да…

— Вот и хорошо! Прочтите последнюю: «Шесть жен». Вам понравится: у каждой из моих героинь есть собака и они их обожают. То есть кроме одной, но сами увидите.

Диг — это сука — проявляет признаки нетерпения. На травке газона она, присев, метит гипотетическую территорию, после чего удаляется рысцой, со степенной и чуть пугающей безмятежностью борзых. Вот она обнюхивает чемоданчик на колесах, где еще сохранились запахи и ароматы первого владельца и покупателя, у которого его не так давно украли и чье имя, адрес и номер телефона так и остались на этикетке, которую даже не потрудился снять наглый вор: ЖАН-КРИСТОФ ЛЕРКЕН, 11, СКВЕР АМБИОРИКС, 1000 БРЮССЕЛЬ, БЕЛЬГИЯ.

Грета, чьи белокуро-белые букли выбиваются из-под крошечной розовой шляпки, скорее декоративной, чем необходимой, тихонько тянет руку к морде собаки, та вытягивает шею, подставляя голову под ласковую ладонь рослой немки. Петер рядом с ней тщетно пытается говорить по-испански без густого немецкого акцента и мало что понимает на наречии аккордеониста. Федерико пытается угодить ему, начиная один за другим разные мотивы из своего репертуара в поисках того, которого, похоже, дожидается Петер.

— Esa no, otra. Es así: taa-ta-ta-tataa[18].

Нина отходит от группы и делает снимок. От вспышки срабатывает рефлекс у Федерико Хара, который тотчас протягивает руки: «Give me, give me camera, I take picture of you»[19]. В момент щелчка фотоаппарата Диг внезапно вывернулась из-под руки Греты, откликнувшись на зов своего хозяина Хуана, и рослая немка наклонилась вперед, словно пытаясь поймать что-то падающее.

— The girl move, she move, I make other[20].

Но Петер, будто настойчивость аккордеониста пробудила в нем чисто туристический страх перед продавцами сувениров и прочей дребедени, Петер мрачнеет, почти силой вырывает из рук Федерико Хара фотоаппарат, возвращает Нине, та убирает его в чехол, и немцы удаляются, не оборачиваясь и не оставив ни единой монетки бедняге музыканту, который, усевшись, вновь принимается играть прежнее танго, но вдруг, словно осененный идеей мести, переходит на «К оружию, друзья, вставайте все в строй, пора, пора крови гнилой омыть наши поля»[21], после чего с лукавым и удовлетворенным видом начинает, видно, по ассоциации, «Елисейские Поля» Джо Дассена, мотив, на который раскошеливаются все французские туристы и который тихонько подхватывает, не понимая, откуда он взялся, ломким старушечьим голосом Грасиэла Мата на своих высоких каблуках.

Грасиэла стоит неподвижно, поглядывает на часы, 7.53, пора уже девушке появиться, не то их места продадут парочке стервятников из тех, что кружат у касс Оперы в надежде поживиться тем, что теряют опоздавшие.

Черные туфли Грасиэлы, выглядывая из-под длинного мехового манто, напоминают замерший язык колокола, человека-колокола на пласа де Орьенте, среди толпы людей, бегающей детворы и круглых фонарей. Вот и девушка спешит к ней, в вечернем туалете, волос не видно, они убраны под круглую шляпку — дорогой атлас говорит о том, что это элегантный аксессуар, а не шутовской наряд. Под мышкой у нее пухлая пачка сшитых листков, на титуле напечатано жирным шрифтом имя автора вымышленное: Аманда Фурия, — заголовок — No dormía Madrid, и подзаголовок курсивом — novella[22].

Грасиэла:

— Как ты похожа на свою тетю, детка!

— Неужели?

— О да, ты опаздываешь.

— Я думала, в восемь часов…

— В восемь часов начало. Надо было все-таки прийти чуть пораньше. Надеюсь, нас еще впустят.

Колокол Грасиэла поворачивается на 180 градусов и, в сопровождении девушки с бумагами под мышкой, быстрым шагом направляется к Опере, покидая зону, где заканчивается Джо Дассен, пересекая другую, где аккордеонист без особого энтузиазма наигрывает коплу, а затем последнюю, где скрипач пиликает нескончаемое адажио Альбинони под расслабляющий аккомпанемент оркестровки на синтезаторе.

Большие вращающиеся двери втягивают двух женщин и выплевывают их в фойе Оперы. Грасиэла извлекает из своей сумочки от Вюиттона два билета и протягивает их билетерше, которая первым делом успокаивает ее насчет времени — еще ничего не началось, возможно, даже будет задержка на добрые четверть часа, возникла маленькая проблема с баритоном.

— С доном Джованни?

— Да-да, с ним, без него не могут начать…

Билетерша, извинившись, просит женщин немного подождать, она сейчас вернется. Грасиэла с девушкой видят, как она устремляется на другой конец фойе, рыжие кудряшки подрагивают на темной форме. Толкнув какую-то дверь, она исчезает на несколько секунд и появляется вновь, опять бегом, кудри вразлет. Она держит в руке книгу и, залившись краской, скорее от робости, чем от бега, протягивает ее Грасиэле:

— Прошу прощения, вы не могли бы мне ее подписать? Я вас узнала, и я ужасно люблю ваши книги.

— Вы прелесть, детка. Как вас зовут?

— Аурора.

Грасиэла достает ручку так же быстро и таинственным образом ниоткуда, как десперадо выхватывает кольт, и начинает писать — ей немного неудобно делать это стоя: «Ауроре, рыженькой и восхитительной, как пятая из „Шести жен“, желаю судьбы более романтичной, чем все измышления романисток. Нежно целую. Грасиэла Мата (на премьере „Дон Жуана“)».

Девушка, сопровождающая Грасиэлу, смотрит на эту сцену с неописуемой смесью возбуждения, зависти, презрения и восторга. Она чувствует, что позеленела. Аурора удивляется про себя весьма скромным местам на билетах, которые эта знаменитая и наверняка богатая женщина ей предъявила, и показывает им нужную лестницу.

— Я знаю дорогу, детка.

Аурора смотрит им вслед, не в силах оторвать взгляд от знаменитости. Когда они скрываются из виду, она относит книгу в подсобку билетерш и, перечитав дарственную надпись, возвращается к своим обязанностям, сканирует билеты последних зрителей, указывает лестницу, этаж, успокаивает опаздывающих.

По-прежнему ни следа высокой девушки с буйной белокурой шевелюрой, откликающейся на имя Летисия. Как и каждый вечер перед спектаклем, Аурора чувствует около 20 часов, когда закрываются входы, неотложную нужду, наверняка скорее нервную, чем органически мотивированную. Сегодня, однако, ей необходимо дождаться девушку, которую ей описали. Все ее товарки уже поднялись наверх, она в холле одна. Тысячи зрителей утрамбовались в гигантском чреве Королевского театра, и фойе пусто. Двери-вертушки замерли, электронный глаз не улавливает никаких движущихся предметов, автоматически приводящих их в движение. Аурора переминается с ноги на ногу, не в силах обмануть нужду, запускает накрашенные перламутровым лаком ноготки в рыжую массу своих кудрей, чешет нос, постукивает по бедру серым пластмассовым сканером, замечает стрелку на чулке, кружит на месте. 20.06. Вот она решается все-таки сбегать в туалет. Но вдруг глухо урчит мотор, дверь-вертушка вздрагивает, и, как сходят одно за другим изделия на движущуюся ленту конвейера, на ковре фойе появляется высокая белокурая девушка — Аурора меняется в лице, — за ней другая, потом третья с фотоаппаратом в руке, потом молодой человек с рюкзаком — лицо Ауроры снова меняется, потом еще двое.

— Скажите, пожалуйста, кого из вас зовут Летисия?

Грета и Нина переглядываются, смеются, мотают головами: «Somos turistas»[23]. Вступает Петер:

— ¿Podemos sacar fotos, por favor?[24]

Аурора, без церемоний выругавшись, сыплет в ответ:

— No, lasfotos están prohibidas, no camera. Salgan ustedes рог favor, go out, please, it's closed[25].

Аурора заканчивает фразу, уже повернувшись спиной, на бегу к туалету. Щелкает вспышка. Вне себя она слышит собственный вопль:

— No camera, please!

И в ярости убегает.

Немцы убрались, Аурора скрылась. Двери еще тридцать секунд вращают свои застекленные створки вхолостую, гоняя воздух изнутри наружу и снаружи внутрь, и попавшая сюда муха теперь выписывает невидимые траектории своего полета в освещенной и разогретой атмосфере Оперы, замечая или не замечая внезапную перемену температуры и не имея, надо полагать, никакой возможности выразить недовольство либо облегчение, расстегнуть, например, пальто, снять шляпу, провести ладонью по зябкой лысине или растрепанным волосам, умиротворенно вздохнуть в просторном фойе, где никто ее не слышит в приглушенном гомоне публики, с нетерпением ждущей начала спектакля.

Неутомимая муха набирает высоту, потолок ее не останавливает, она летит зигзагами по просторным пространствам лестничной клетки и в этом колодце света за несколько секунд достигает седьмого этажа, продолжает свой полет без разумных ориентиров арабесками, столь крутыми, что это уже, пожалуй, углы, пересекает прямоугольник двери Е16, ведь это только для людей существует порог, разделение на «снаружи» и «внутри», на общий коридор и частную ложу, забронированную в данном случае баронессой Тиссен и графиней де Монфраг, потом перелетает кресла, барьер безопасности, обитые бархатом перила, на которые баронесса в ожидании оперлась локтями, потом летит над зияющей пустотой, над бездной, которая вот-вот наполнится музыкой, публика ждет, а она облетает большой прозрачный полукруг, где огромная люстра, роскошно замысловатая и почти парящая в невесомости, должна, по идее, уже одиннадцать минут как быть погашена. Пролетая на большой высоте над зыбью партера, муха кружит у золоченого герба Испании — так близко его видят, наверно, только рабочие, когда чистят раз в год, взобравшись на головокружительно высокие лестницы, потом снижается, постепенно, ярус за ярусом, снова вверх, снова вниз, и еще ниже, вдоль опущенного занавеса к оркестровой яме, где изнывают музыканты, пока без дирижера. Она щекочет уже вспотевший лоб гобоиста, от скуки наигрывающего пять-шесть меланхоличных триолей, потом кружит вокруг рожка, на котором Яап ван Лир выдувает, чтобы развлечься, первые такты концерта Брамса, а муха продолжает летать среди нестройной какофонии инструментов, зевающих, вздыхающих, убивающих время, в которой вдруг прорезается из-под лукавого смычка альтиста уместно ироничная кантилена, и весь оркестр с удовольствием ее подхватывает, вызывая смех и восторг публики, которая, уловив мало-помалу мелодию, вносит свой вокальный вклад в юмор оркестра и скандирует не очень в лад: «Это лишь до свида-а-ания…» Графиня де Монфраг не поет, но смеется от души:

— Похоже на концерт-променад в Альберт-холле!

Баронесса Тиссен тоже поет.

После нескольких проигрышей, когда пение публики стихает, оркестр Концертгебау, без дирижера, но дирижируемый хорошим вкусом, молчит несколько секунд, минуту, и вот скрипки, все вместе, начинают мотив, который публика, очень кстати разогретая, дружно подхватывает: «Là ci darem la mano…»[26], потом, почти без перехода, зал, большой разинутый рот, распахнутая во всю ширь глотка, где стразы, отблески люстр и украшений подобны бликам слюны, весь зал на тысячи зрителей, один огромный рот, поет теперь арию Лепорелло, громовой, тяжелый мотив, направленный к большому занавесу, большому языку, который — все этого ждут — должен наконец прийти в движение, чтобы начался спектакль. Никто больше не смеется, все поют с душой, голоса дрожат на высоких нотах, надсаживаются тенора из бельэтажа, а оркестр вдруг умолкает. В углу между партером и сценой мужчина, одетый в черное, хлопает в ладоши, призывая к тишине. Группа зрителей, якобы полагая, будто он аплодирует, хлопает вместе с ним, надеясь воодушевить весь зал. Муха села на пульт дирижера, прямо под маленьким прожектором на подвижной ножке, ползает по нотам партитуры, открытой на первой странице. Зал не присоединяется к аплодисментам, и группа перестает шуметь во внезапно повисшей неловкой тишине. Человек в черном приносит слишком слабым голосом, чтобы его могли услышать в райке, от имени дирекции Королевского театра глубочайшие извинения:

— Возникла небольшая техническая и человеческая проблема, которая будет решена через несколько минут. Благодарю вас за терпение.

Муха ползет и тянет хоботок к черному си-бемоль альтов. Яап ван Лир, положив инструмент на колени, весело переговаривается со вторым рожком, а заведующий постановочной частью в черном, Густаво Мустио, закончив свою речь, шагает через партер, невнятным гомоном комментирующий его слова. Он минует двери и коридоры, входит за кулисы, натыкается на дирижера, сидящего на стуле из декорации, безмолвно, скрестив ноги, устремив глаза на четкую и строгую складку своих черных брюк, всецело сосредоточенного на музыке и своем престиже, руки тоже скрещены на колене, палочка лежит поперек, не шелохнется, никакой реакции даже на сбивчивые извинения, которые бормочет по-английски смущенный завпост, споткнувшись о груду длинных шпаг для второго акта, он опрокинул ее, но не оборачивается, толкает дверь с круглым окошком без стекла и рассекает группу, столпившуюся перед уборной Хуана Карлоса Ромеро Бателя.

— Он по-прежнему не хочет открывать.

Густаво достает внушительную связку ключей, выбирает отмычку, поворачивает ее в замочной скважине; дверь открывается на несколько сантиметров, припертая изнутри чем-то тяжелым.

— Мартин, ¡conmigo![27]

Густаво и Мартин, хормейстер, налегают на дверь, мощные удары плечом постепенно отодвигают тяжелый предмет, дверь приоткрывается, и Густаво Мустио, проскользнув в проем, входит в уборную. Несколько голов — сколько умещается с любопытством просовываются в приоткрытую дверь.

Хуан Карлос Ромеро, уже в костюме и гриме, но еще в носках, сидит, скорчившись, в углу.

— Вставайте, дон Джованни.

Хуан Карлос не двигается с места.

Очень мягко, но настойчиво Густаво повторяет:

— Вставайте, вставайте, дон Джованни.

Мартин, стоя у двери, советует позвать его психолога. Все молчат. Хуан Карлос медленно выпрямляется, прислонясь к белой стене, на которую круглые лампочки возле зеркала отбрасывают силуэт завпоста и причудливые тени букета высоких лилий. Хуан Карлос смотрит в потолок и надменно, с пафосом произносит:

— Не трогайте меня.

Густаво Мустио — он теперь на две головы ниже певца, — повинуясь рефлексу, отвешивает ему театрально звонкую пощечину. Хуан Карлос, оглоушенный, таращит на него глаза. Густаво повторяет жест, на сей раз тыльной стороной ладони. Хуан Карлос стоит, держась рукой за щеку. Слезы больше не текут.

— Я вижу моего отца.

— Ничего ты не видишь! Вернись на землю, выйди на сцену и пой! Твою сестру что-то задержало, все, точка. Ты не можешь всех подвести из-за своей сестры! С ума сойти! Ты рушишь свою карьеру! И нас всех достал! Карст сидит и ждет, а публика вот-вот смоется!

Вид у Хуана Карлоса по-прежнему отсутствующий, призрачный, ладонь на лбу под черной прядью. Глухим голосом:

— Пять минут. Она придет через пять минут. Что такое пять минут?

— Вот моего отца забрали в больницу, еще двух часов не прошло, как он упал. Разве я бегу к нему? Разве бросаю все?

— Это ваше дело.

— Не могу я больше выносить этих капризов. Ишь ты, маленький гений, обдристался со страху! Знаете что, Хуан Карлос Ромеро Батель, детства в вас куда больше, чем таланта. Куда больше.

Мобильный завпоста пищит — звонят из дирекции. Он отвечает.

— Густаво, я перевожу на вас звонок, который должен вас заинтересовать. Это из полиции.

Густаво не успевает ответить, директор уже переключил звонок. Говорит капрал Алонсо:

— Да, у нас здесь на допросе, то есть, вернее, дает показания молодая женщина, Мария Летисия Ромеро Батель, которая должна петь у вас сегодня вечером…

— Нет, она петь не должна, но это, в сущности, то же самое.

— Ладно, я только хотел сказать, что она опаздывает и не может прийти. Она очень настаивала, чтобы предупредить вас, но сама не может позвонить, понимаете, на допросе.

Бедельман, стоя у окна и поигрывая жалюзи, рукой в перстне делает знак своему подчиненному и беззвучно, но отчетливо артикулирует: «По-ка-за-ния». Алонсо поправляется:

— То есть дает показания.

— По крайней мере, ничего серьезного?

— Нет, но она очень просила предупредить, поэтому я вам и звоню.

— Хорошо. Спасибо, господин полицейский.

— К вашим услугам.

Капрал Алонсо вешает старенькую бакелитовую трубку на аппарат. Бедельман молчит и, запустив руку за жалюзи, постукивает перстнем на мизинце по черному ночному окну.

Кабинет капрала Алонсо, где находится Бедельман, расположен на четвертом этаже. Внутренний, как здесь говорят, окном во двор, в патио. Отсюда не видно неба. Патио образует прямоугольник, не очень длинный, не очень широкий, глубиной в девять этажей. Карандашный стаканчик для того, кто видит все и начертил планы мироздания. Семь окон на длинной стороне, три на короткой, на каждом этаже. Сто восемьдесят окон в алюминиевых рамах. Девятнадцать освещены, наполняя душную тишину патио туманным светом и бесформенными тенями. Пожарная лестница взбегает уступами внутри металлической кишки, куда залетают иной раз городские голуби и хлопают крыльями в уголке светотени. Бедельман размышляет, глядя сквозь планки жалюзи поверх патио со скучающим терпением рыболова. Он смотрит на окно своего кабинета, на третьем этаже, пониже, единственное, где жалюзи не опущены. В квадрате света видны кусочек пола — крапчатый винил, пластмассовая решетчатая корзинка, стул на колесиках, стол и картотека. Капрал Алонсо, на таком же стуле, за таким же столом, мечтает, чтобы лейтенант прекратил нервное постукиванье перстнем по стеклу. Больной неон, перечеркивающий потолок, потрескивает, компьютер гудит, радиовызовы повторяются, неразборчивые за правой дверью, за левой затягивается неслышный допрос блондинки, а за дверью в коридор, что посередине между двумя постерами с собаками, не слышно ничего нового.

— Вы не возражаете, если я закурю, лейтенант?

Бедельман не отвечает. Вырывается с характерным треском язычок пламени из зажигалки. Вдруг Бедельман произносит вслух: «Клюет!»

Он увидел в освещенном прямоугольнике своего кабинета, на третьем этаже, мужские ноги — остального отсюда не видно, — в зеленых брюках и ботинках из коричневой кожи. Рука виден рукав синего пуловера — один за другим выдвигает ящики, извлекает красную папку, ненадолго замирает, ноги тоже неподвижны, вероятно, мужчина читает, потом папка водворяется на место, ящик задвигается, ноги исчезают, и окно вновь представляет картину освещенного пустого кабинета. Постукиванье прекратилось, капрал выдыхает.

— Скоро мы с вами здорово позабавимся, капрал.

— Я не против, лейтенант.

Бедельман делает несколько липких шагов по винилу и, между двумя постерами, где на фоне зеленого леса застыли в неподвижном беге две немецкие овчарки, аккуратно открывает дверь, после чего присаживается на край стола. Со своего стула Алонсо теперь видит перед собой прямой пустой коридор, череду дверей, постеры на стенах, банкетки для ожидания, во всю длину до буквы Т в конце, откуда едва доносятся шорох шагов и треск неоновых ламп. Докурив сигарету, он гасит окурок. Бедельман сидит, закинув ногу на ногу, на краю стола спиной к коридору.

— Почему вы так говорите, лейтенант?

Бедельман не отвечает; ожидание затягивается.

Быстрые шаги приближаются с одного из невидимых концов буквы Т.

— Вот, капрал. Самый гнусный из журналюг идет сюда поругаться со мной.

И в самом деле, круто вывернув из-за угла, к кабинету капрала приближается элегантная фигура молодого журналиста из «АВС» дона Федерико Гарсия Гарсия. Бедельман так и сидит к нему спиной, не шелохнется.

— Buenas noches[28].

Голос журналиста почти ласков, но интонация решительна. Длинные светлые волосы смягчают суровые черты его лица, похожего на молодого Брамса. Бедельман не оборачивается.

— Добрый вечер, сеньор Гарсия. Могу я попросить вас выйти на минутку и закрыть дверь, мне надо закончить конфиденциальный разговор с моим подчиненным. Это ненадолго.

Федерико Гарсия проводит рукой по волосам и не двигается с места; он по-прежнему видит только затылок Бедельмана. С гневным вздохом журналист поворачивается, колеблется, не хлопнуть ли дверью, но, сдержавшись, закрывает ее аккуратно.

— Капрал, на нем коричневые ботинки, зеленые брюки и синий пуловер, не так ли?

— Пуловер и брюки — точно, вот ботинки не помню. А вы откуда знаете?

— Хороший сыщик знает все, капрал. Вам бы следовало заметить его ботинки, если вы хотите продвинуться по службе. Вы честолюбивы, капрал?

— Да нет, как все, лейтенант.

— Как все? И чего же хотят все честолюбцы? Дайте мне сигарету.

— Вы снова закурили?

— Да.

— Не знаю, ну и вопрос, хорошо жить, наверно.

— А вы живете хорошо?

— Да, ну, то есть хотелось бы, конечно, большего.

— Большего или лучшего?

— Ну и вопросы у вас.

— А дети у вас есть?

— Нет еще, мне пока рановато.

— Вам тридцать один год, капрал. А вашей жене?

— Тридцать три. Но мы только полтора года как женаты, а знакомы всего три, вы же понимаете.

— А сколько лет дону Федерико Гарсия Гарсия, вы знаете?

— Нет. Я бы сказал, примерно столько же, сколько мне.

— Меньше — двадцать восемь. А знаете, сколько он зарабатывает?

— Полагаю, больше, чем я.

— Больше, чем мы оба, вместе взятые и помноженные на два. У него четыре диплома, в том числе оксфордский, квартира в Саламанке, жилье в Париже, двухмачтовая яхта в Малаге и внебрачный ребенок от жительницы Мадрида, чью личность я еще не установил, которого он надеется никогда не встретить случайно на воскресной прогулке в парке Ретиро. Вы видели его вчера вечером по телевизору?

— Вчера вечером нас не было дома.

— Он выступал приглашенным экспертом в популярной программе. Этот парень знает все, я уверен, что он знает мою одежду так же хорошо, как я — его. А известно вам, чем отличается продажный легавый от модного журналиста?

— Нет.

— Нанимателем.

— Вы полегче, у меня жена журналистка.

— Я знаю, капрал, и не случайно вы не получали повышения уже два года.

— Вы… вы думаете, лейтенант? Клянусь вам, я ничего ей не рассказываю, так, текучку, что, уж и поговорить с женой нельзя?

— Конечно, можно. Но журналисты подслушивают за дверьми. Вот и все.

Бедельман поворачивает голову и смотрит на дверь. Ничего не происходит; ручка не шевелится, дверь закрыта. Капрал Алонсо, склонившись к своим скрещенным ногам, нервно оттягивает, отпускает, оттягивает, отпускает, оттягивает и отпускает резинку носков.

— Лейтенант, вы думаете, я должен остерегаться своей жены?

— Ну-ну. Любите вашу жену и делайте ей детей, пойте с утра и ставьте музыку вечером, будьте счастливы и живите спокойно, не беспокойтесь о том, что от вас не зависит. Полиция неблагодарна к вам; газета неблагодарна к ней. Занимайтесь своими делами, а заботы оставьте тем, кому за это платят. Оставьте в покое ваши носки: нервничать вредно. Знаете, в сущности, остерегаться — бессмысленно. Остерегаться — значит рассчитывать, но расчет это двустволка. А случайности жизни — автомат Калашникова. Силы неравны. Дайте мне еще сигарету.

Бедельман достает из кармана формы зажигалку.

— И оставьте наконец в покое ваш носок. — Понизив голос, он шепчет капралу: — Я удивляюсь терпению нашего доброго Гарсия. Потом, снова нормальным голосом: — Ну же, Гарсия, умейте проигрывать! Я расставил вам западню, вы в нее попались. Открывайте дверь, и посмеемся вместе!

Ничего не происходит.

— Вы открыли мою красную папку, вы прочли мою записочку о депутате-трансвестите, завсегдатае ночного клуба «Гула-Гула». Не говорите мне, что вы поверили, я вам не поверю.

Ручка резко поворачивается, но и на этот раз Федерико, сдержавшись, открывает дверь аккуратно.

Бедельман по-прежнему не оборачивается. Тон журналиста жесток, гневен и презрителен:

— Вы издеваетесь надо мной, Хосуа Бедельман Перес.

— Вы были правы насчет ботинок, — шепчет Алонсо лейтенанту.

Лейтенант:

— Кто там?

— Это он, он подслушивал за дверью, ясное дело, но я клянусь вам, что моя жена…

— Я вам верю, капрал.

Федерико продолжает:

— Депутат в заведении для трансвеститов грубая работа, очень грубая.

— Ах вот как, вы тоже в курсе?

— Да, я прочел вашу бумагу, тоже мне западня легавого, мелкая месть…

— Для меня не секрет, что вы регулярно лазаете по моим ящикам, достаточно раз в месяц читать «АВС», чтобы в этом убедиться. Но я хотел знать, настолько ли вы неопытны, чтобы делать это, когда солнце село, а штора поднята. Теперь я знаю. И вы тоже будете знать.

— Вы сами себя наказали, Бедельман. Бедельман Перес!

— Сколько презрения в вашем голосе, дон Федерико!

— Я не только прочел и поверил вашей писульке, я ее взял, она у меня в кармане, с вашим почерком. Вы, полагаю, не станете подавать жалобу на такую кражу. И это вы теперь в ответе за эту позорную информацию. Полицейская деза, агитация, католическая инквизиция, еврейская мафия. Бедельман Перес, вам пришлось покинуть Барселону, еще и полгода не прошло, и никто, имейте в виду, никто не поверил в повышение. После Мадрида куда вы отправитесь? В Бадахос, регулировать уличное движение и присматривать за цыганами?

— Я предпочел бы Севилью, там быки лучше.

Открывается левая дверь, положив конец обмену любезностями. Видна рука офицера, который жестом приглашает Летисию Ромеро покинуть кабинет, после чего дверь закрывается.

— Сеньорита Ромеро, разрешите представить вам Федерико Гарсия, журналиста из «АВС». Это мой друг, мы с ним тесно сотрудничаем.

Федерико, игнорируя лейтенанта и покоренный с первого взгляда особой, в которой соединились два решающих в его глазах качества — быть красавицей и посетительницей кабинета офицера, достает сигарету, рассеянно прикуривает от зажатой в ладони серебряной зажигалки, сжимает ягодицы, напрягает мышцы живота, выпячивает грудь, приглаживает рукой волосы и наконец протягивает руку — сигарета дымится между большим и указательным пальцами, — уже позабыв свой гнев:

— Очень рад, сеньорита, могу ли я быть вам чем-нибудь полезен?

Усталая Летисия тоже поправляет прическу и просит капрала вызвать ей такси.

— Позвольте, сеньорита, я как раз прощаюсь, могу я вас куда-нибудь подвезти?

— Да, в Оперу.

— Какое совпадение, меня там ждут!

— Действительно, — мрачно добавляет Бедельман, — скоро антракт. Дон Федерико бывает в Опере исключительно во время антракта.

— А вы там вовсе не бываете, лейтенант. Доброй ночи.

По коридору, под неоновыми лампами, мимо дверей, постеров и банкеток удаляются Летисия и Федерико.

— Я не могла видеть вас по телевизору вчера вечером?

— Да, это я. И поверьте, голубой экран куда приятнее снаружи, чем изнутри. Как и многое другое, впрочем.

Дойдя до буквы Т, они сворачивают направо. Лифт, на котором поднялся Федерико, стоит на месте, они спускаются на три этажа в молчании, неизбежно скользком, и покидают, не прощаясь, холл и призраков полицейского участка.

Машина журналиста стоит почти у самых дверей, на месте, отведенном для полицейских.

— А вы, я смотрю, не стесняетесь.

— Да они меня знают, привыкли.

Федерико открывает дверцу, и Летисия садится.

— Какая это машина?

— «Лотус».

Захлопнув дверцу, Федерико обходит машину, выбрасывает сигарету, садится за руль, резко трогает с места и раскрашивает кистью своих фар решетки, окна и темный фасад офисного здания на калье Хенераль Пардиньяс. Маленькая цифровая панель показывает: 20:58 8 °C.

— Красивая машина.

— Вы тоже, сеньорита.

Федерико сворачивает на Хуан Браво. Его рука небрежно лежит на руле — часы «Джагер» на стальном браслете, — другая сжимает ручку переключения скоростей.

— Как же я устала. Вы разрешите, я закурю?

— Разумеется.

Летисия открывает сумочку — «Лоншан», оранжевая крупнозернистая кожа с тисненым рисунком, маленькие жокеи на скаку, включает свой телефон, набирает код — 2808, — ее накрашенные ногти матово отражаются в стекле. Она сует в рот сигарету «Нобель», прикуривает от зажигалки «Бик». Машинально опускает щиток от солнца, рассматривает свое лицо в зеркальце и, держа сигарету в левой руке, правой подкрашивает губы.

Вам лучше?

— Будет лучше в Опере, скорее даже после.

— У вас неприятности с полицией?

— У меня разбили стекло в машине, а потом они задавали кучу вопросов об одном моем знакомом.

— Любопытно…

— Больше всего меня напрягает Опера, мой брат поет сегодня вечером, это премьера, он просил меня прийти, для него это очень важно, а я не смогла из-за этой истории.

— Он поет в хоре?

— Вовсе нет, он поет Дона Жуана.

— А! О да, это действительно важно.

На светофоре горит красный. В правом ряду рядом с «лотусом» останавливается такси.

— Он, стало быть, великий певец, ваш брат.

— Да, но… о, какое удивительное совпадение!

— Сеньорита! Как вы, все обошлось?

— Все хорошо, большое спасибо, вы были очень добры.

— А полицейские вас не сильно доставали?

— Они отвезли меня в участок, из-за них я опоздала в Оперу, но все хорошо, машиной они займутся позже.

— Вот как?

Загорается зеленый. Из вежливости Федерико не трогается. Сигналит машина сзади.

— Ну ладно, надо ехать. Я спешу! До свидания, целую и еще раз спасибо!

— Hasta la vista[29], сеньорита.

Машины трогаются.

— Какое удивительное совпадение, этот таксист помог мне сегодня, когда я обнаружила разбитое стекло в моей машине!

— И правда, бывает же!

— Очень славный парень. Только пахло от него неважно, но он очень славный.

Федерико сворачивает налево, на Лагаска.

— Вы не поедете через Кастельяна?

— Я вас не похищаю. Я хотел проехать здесь, чтобы кое с кем повидаться. Это совсем ненадолго. Тут один парнишка знает много чрезвычайно интересного для журналиста. Он служит зазывалой и своего рода вывеской «бар-Бара», здесь, чуть ниже по этой улице.

— А, так это Моцарт!

— Да, вы его знаете?

— Кто же не знает Моцарта! Трудно знать здешнюю ночную жизнь, не зная Моцарта. А он, значит, кладезь информации? Он же дурачок.

— Вот именно, вы даже не представляете, сколько всего может подвыпивший человек рассказать дурачку на выходе из бара. Как у полиции свои осведомители, так и у меня свои Моцарты. Вы читали Мендосу?[30]

— Эдуардо?

— Да.

— Как все барселонцы, прочла одну-две книжки, а что?

— Вы из Барселоны?

— Да, но живу здесь.

— Так вот, у Мендосы очень часто дурачки служат осведомителями. В «Тайне заколдованной крипты», например, или в «Правде о деле Саволта». У меня, кстати, написано начало романа об этом типе.

— Вы писатель? Я думала, что вы журналист.

— Это почти одно и то же, знаете ли. Или я сделаю об этом парне репортаж. Он меня просто завораживает.

— А меня забавляет. Он запомнил мое имя с первого раза и каждый раз напоминает мне об этом.

— А как, кстати, вас зовут?

— Летисия.

— Очень приятно, Летисия.

— Вот и он!

— Собственной персоной.

Перед дверью «бар-Бара» Анхель Мьедо, полтора метра с кепкой, сорок два года, одетый, как всегда после 20 часов, — башмаки на квадратных каблуках, белые чулки, короткие пышные штанишки красного цвета, такая же курточка, рубашка с кружевами, белый парик и черный бант на жабо, костюм, позаимствованный из театра, где ставили Мариво, — ходит по кругу, спускаясь разве что на три ступеньки внутрь кафе, никуда от него не удаляясь, на трех-четырех метрах тротуара, которые он незримо очертил и присвоил, Анхель Мьедо хлопает в ладоши и моргает — его, как всегда, мучает тик. «Лотус», поравнявшись с ним, останавливается. Федерико опускает стекло.

— Анхель! ¡Acércate![31]

Моцарт приближается. Низкие витрины расположенного в полуподвале кафе, в котором он работает живой вывеской, светятся желтым, и можно разглядеть пару-тройку ранних гуляк, томящихся от безделья за стойкой бармена, и официантку, и величественные трофеи — головы «торос бравос» во всей бессмертной красе своей черной свирепости. Гобернадор, 596 кг, убит 7.5.00 на пласа Монументаль в Лас-Вентас тореро Эль Хули. Томатильо, 568 кг, убит 10.6.01 в Лас-Вентас тореро Моранте де ла Пуэбла. Байларин, 540 кг, убит 22.07.02 в Лас-Вентас тореро Эль Кордобесом. Моцарт ходит, переваливаясь по-утиному. Он не может стоять спокойно и, пока журналист беседует с ним, постукивает ладонью по фонарю на краю тротуара, который освещает его, запертый на замок велосипед, припаркованные машины, почти пустую улицу и блестящий капот зеленого, цвета океанских глубин, «лотуса».

— Так, значит, ты по-прежнему нигде не живешь?

— Да, но я переехал.

Федерико оборачивается к своей пассажирке:

— Он гениален.

Летисия смеется:

— Какие новости? Звезды к тебе заходили?

— Нет, не было звезд, звезд все меньше и меньше.

— А в округе что новенького?

— Ничего, ничего, вот в шестьдесят пятом доме ночью был пожар.

— Вчера?

— Да. Пожарные и все такое.

— Дом сгорел?

— Нет. Но я слышал взрыв.

— А пожарные? Что они делали?

— Ничего, уехали. Без сирены.

В башмак Моцарта попал камешек, он трясет ногой, продолжая постукивать ладонью по фонарю, и рассказывает в своей бессвязной манере о выходках хозяина, как водится, пьяного, — «Жена его достала?» — спрашивает журналист; Моцарт пожимает плечами, — который швырнул на пол бутылку вчера вечером и пригрозил всех уволить.

Летисия отвернулась и смотрит с некоторым нетерпением на другую сторону улицы, на витрины на первом этаже дома 67. Они ярко освещены, это магазин постельного белья. На рекламном фото в глубине магазина темноволосый красавец с прямоугольным лбом, в мягком банном халате, катит столик на колесах своей, надо полагать, супруге, не уместившейся на снимке, и смотрит на нее влюбленными глазами. «„Линогар“ сама нежность». Она как-то позировала для «Линогара». Супругой, будь фото побольше и подороже, могла бы быть кто знает? — и она. Рядом большой обувной магазин, в котором она бывала, там все розовое и белое, а цены бешеные. Розовый ковер, розовые обувные коробки, сложенные в архитектурные сооружения, белые стены в крупную розовую клетку. Продавцы и продавщицы, насколько она помнит, тоже в розовых костюмах или розовых галстуках. Остроносые лодочки, которые она там купила, так и лежат в коробке в маленькой прачечной родительской квартиры — она их ни разу не надевала.

Над витриной, на четвертом этаже дома 67, у окна своей квартирки Филипп Куврер безучастно курит сигарету и смотрит, как это часто бывает, на Моцарта, на загадочного, трогательного Моцарта, а сегодня вечером еще и на роскошную зелено-черную спортивную машину. «Лотус», кажется. Ее он тоже видел здесь часто.

Филипп Куврер небрежно облокотился о подоконник и, бессознательно подражая хореографической нервозности Моцарта, постукивает по ковру носком тапка. Поклонник Генри Джеймса и Дэвида Нивена[32], он часто проводит вечер, когда бывает дома, в халате, наброшенном поверх уличной одежды, и в мягких тапках.

Слышен привычный звук спускаемой воды, вслед за ним раздаются невыносимо пронзительные завывания в трубах, и, открыв тонкую дверь, отделяющую маленькую гостиную от крошечной ванной комнаты — все здесь тесновато, мелковато и все — обещание роскоши, в которой Филипп мечтает когда-нибудь жить, — нежданный гость вновь появляется перед Филиппом Куврером, усаживается на диван, и молодые люди продолжают прерванный разговор.

— А вообще, ты хорошо знаешь Мадрид?

— Да не так чтобы.

— Хочешь что-нибудь выпить? Только выбор у меня невелик: пиво, бренди, со льдом или без. Или вода из-под крана, но ее пить невозможно.

— Пива, спасибо.

Филипп выбрасывает окурок в окно и, сделав два шага, оказывается в кухоньке. Присев перед открытым холодильником, он делает над собой усилие — как-никак писатель — и мысленно описывает персонажа, который ждет его в гостиной. Восемнадцать лет. Выглядит на двадцать пять. Очень юное, что правда то правда, это лицо, щеки, стремительно заливающиеся краской, улыбка, нередко смущенная и быстро гаснущая, явно недавняя растительность на подбородке, но две очень четкие морщинки пересекают лоб под чащей светлых волос, и две складочки залегли по обеим сторонам носа, словно от мучительной гримасы усилия и решимости. Светло-голубые глаза смотрят как бы издалека, сурово и пристально, кажется, будто опустившиеся веки этот взгляд никогда не скроют. Руки тоже довольно необычные: еще мальчишечьи, ногти в белых пятнышках, как у тех, кто пьет много молока, короткие пальцы, приплюснутые фаланги, широкие ладони, но мускулистые, точно у скульптора-монументалиста.

Вот эта рука берет протянутую Филиппом бутылку пива. Они чокаются. Хулиан, закинув ногу на ногу, придерживает между пяткой и краем дивана свой рюкзак из бежевого полотна.

— Ты читал Гойтисоло?

Хулиан поднимает брови.

— Хуан, Хуан Гойтисоло.

— Нет, не читал. Это писатель?

— Да, испанский писатель. Потому-то я и здесь: мне дали стипендию, чтобы работать над его творчеством. Но короче. Я говорю тебе о нем потому, что одна из лучших его книг называется твоим именем: «Возмездие графа дона Хулиана». Читать обязательно.

— Ага.

— Да, это исторический дон Хулиан, тот, кто продал Испанию маврам Тарика ибн Зияда и дал толчок арабскому нашествию в семьсот одиннадцатом году.

Взгляд Хулиана суров.

— Гойтисоло опубликовал книгу в семидесятом, это тоже своего рода нашествие и разрушение кастильской культуры и языка литературой. Очень сильно, но сегодня, со временем, в этом видится только литературная и поэтическая энергия, этакая барочная бомба, это гениально, тебе надо прочесть, она есть у меня тут…

Филиппу достаточно повернуться на табурете, чтобы дотянуться до книжного шкафа, квартира так мала, что все в ней находится в пределах досягаемости для человека, пребывающего в одной точке. (Лучше всего для морального здоровья эту точку так и не найти. В сущности, между приличной квартирой и квартирой мадридской такая же разница, как между теннисным кортом и площадкой для бадминтона.) Теперь Филипп вспомнил, что «Добродетели одинокой птицы» по-глупому уплыли сегодня днем, и если его великодушная готовность давать почитать книги тогда была хотя бы оправдана прелестью девушки в полосатом топике, то это уж точно не относится к внуку Кармен Риеро, который выказал так мало энтузиазма, что возьмет книгу только из вежливости, вряд ли ее прочтет и, забыв в своих вещах, увезет домой после короткого пребывания в бабушкиной квартире. И Филипп не берет книгу с полки, а лишь указывает на нее пальцем:

— Вот она. Найдешь в любом книжном. Обычно там они есть.

Хулиан молчит. Филипп, чуточку смущенный, смотрит в черное стекло, на темные окна дома напротив.

В «лотусе» Летисия все больше нервничает. Она включает радио. Федерико понимает, что лучше бы свернуть болтовню с Моцартом, чтобы не рухнули его планы насчет белокурой пассажирки. Но у него есть любовница и виды еще на одну. Впрочем, и сумочка «Лоншан» его уже разочаровала. И он продолжает болтать:

— Говоришь полицейские? Они в форме?

— Нет.

— Откуда же ты знаешь, что они полицейские?

— Толстый достал свою полицейскую карточку, когда проверял мои документы, седьмого в девять вечера. Я его узнал.

Федерико оборачивается к Летисии с медоточивой улыбкой:

— Ну и память у этого малого… Ты видела «Человека дождя»?

Летисия ищет волну, на которой передавали бы оперу. Такой нет.

— А сегодня с толстым еще и маленький, и они не разговаривают.

— Ты гениален, Анхель. А что они делают?

— Ничего.

— Ничего?

— Они стояли на тротуаре, а когда бар открылся, вошли.

— И ничего не делают?

— Торчат в углу у барной стойки и смотрят в окно.

— Я их вижу, вон там, это они?

Моцарт, не оборачиваясь, кивает головой.

— Ты думаешь, они за кем-то следят, Моцарт?

— Я думаю, они следят за домом шестьдесят семь.

— А что такого особенного в этом доме?

— Вот уж не знаю.

Молчаливый Хулиан, сидя на диване, достает из кармана пачку табака и спрашивает:

— Можно я закурю?

— Если не трудно, я предпочитаю, чтобы курили в окно.

— Ладно, ничего, тогда я обойдусь.

Филипп не предлагает ему все же закурить.

— И правда, твоя квартирка такая крохотная, дышать будет нечем.

— Точно.

— С ума сойти, как вы в городе живете в таких клетушках?

— И вдобавок дорого.

— Ты хорошо расставил мебель, очень рационально, по делу.

— Это лучшее, что я придумал, чтобы можно было пройти несколько шагов и повернуться, ни на что не наткнувшись.

— Я знал одного парня, который переставлял мебель каждый день. Утром расставлял ее как следует на день, а вечером сдвигал, чтобы можно было лечь. Ужас. А ты переставляешь мебель?

— Нет, до этого я еще не дошел. Если жить одному, здесь в самый раз.

Хулиан долгим глотком допивает пиво. Филипп Куврер не вполне понимает, почему разговор так затянулся. Хулиан пришел не за солью, не за перцем, ему ничего не было нужно. Наверно, заскучал, или не любит быть один, или просто послушался бабушку, оставившую ему записку. Снова пауза; Филипп тоже опорожняет бутылку. В приоткрытое окно слышны спортивное урчанье мотора и гудок, который Федерико дал случайно, резко вывернув руль: «лотус» уехал. Визжат шины, мотор ревет на первой скорости до следующего перекрестка.

— Да еще и ездят тут у вас в городе как бешеные.

— Это пижон на спортивной машине. Не обобщай. Ты из деревни?

— Да.

— Откуда?

— Ты вряд ли знаешь.

— Все-таки скажи.

— Дыра в Андалусии, рядом с Херес-де-ла-Фронтера.

— Я знаю Херес. Но я думал, что ваша семья из Галисии, так мне твоя бабушка сказала.

— Да, это со стороны отца.

— Во всяком случае, андалусского акцента у тебя нет.

— А у тебя нет французского акцента. Ты говоришь безупречно.

— Спасибо.

Звонит телефон, и Хулиан вздыхает с облегчением. Филипп встает, извинившись, снимает трубку.

— Аманда Фурия, мсье Куврер, к вашим услугам.

Филипп конфиденциальности ради, зажав трубку плечом, отворачивается и высовывается в окно над пустой улицей и мелкими шажками Моцарта.

— Аманда Фурия, цыпа моя! Как наши делишки?

— Черт побери, я обалдела.

— Ты меня удивляешь.

— Во-первых, я опоздала.

— Ох, Селина, Селина, как ты могла так нас подвести?

— Да нет, ничего, она меня дождалась, и к тому же они сами черт-те на сколько задержали, началось минут через двадцать.

— А что она тебе сказала?

— Что я похожа на тетю, потому что опаздываю.

— Ну ты даешь.

— Постой, потом в фойе, представляешь, билетерша — ее фанатка, просит автограф…

— Черт.

— Я аж позеленела.

— Ты меня удивляешь.

— Мы поднимались на самый верх, по лестнице. Она в отличной форме, ей-Богу, бабуся Грасиэла. В раек, прикинь. Надо сказать, народу там, народищу… Ладно. Сели мы, ну… представляешь себе зал?

— Да.

— Ну вот, на самом верху, слева, если смотреть на сцену. Но в самом углу, оттуда совсем ничего не видно. Ничегошеньки. Видишь только люстру, оркестровую яму внизу и панораму зала. Это, наверно, места для жюри, я не знаю, первый раз такое увидела: перед всем рядом кресел что-то вроде стойки или длинного пюпитра с маленькой лампочкой у каждого места. Как в библиотеке. По-моему, это для хористов, когда им приходится петь из зала, чтобы видеть ноты. Короче. Включает Грасиэла лампочку, кладет нашу рукопись на пюпитр и говорит мне: «Я часто прихожу сюда поработать, мне нравится, ты, наверно, хотела бы сидеть в партере?» Я обалдела. Во дает, работает в Опере, на пюпитре под лампочкой. Я уж не говорю, каково соседям, от лампочки-то, но никто ей ничего не сказал. Спокойная публика.

— Если лампочки есть, значит, их разрешается включать.

— Наверно. Но ты прикинь, какой сюр: Грасиэла Мата читает нашу рукопись в Опере, под музыку Моцарта и при главе правительства в партере.

— Да ну? Он там?

— И с ним весь свет, цвет и сливки.

Хулиан с дивана делает Филиппу знак, тот его не замечает. Он машет ему руками — Филипп Куврер, облокотившись на подоконник, ничего не видит, не может видеть, он стоит к нему спиной. Хулиан достает из своего рюкзака две пустые коробки из-под блоков «Дукадос», умело наполненных взрывчаткой. Они тяжелые. Он быстро и незаметно засовывает их под диван. Прячет туда же пакетик с взрывателем. Убеждается, что ничего не видно.

— Полно знаменитостей, уж не буду перечислять.

— Она тебя с ними познакомит?

— Надеюсь. Сейчас антракт, я сказала, что иду в туалет, и вот звоню тебе. Но я еще до начала видела, как она махала людям на балконе: Сантьяго Кариньена…

— Ишь ты!

— …рядом с ним Фернандо Берналь…

— Черт!

— …и еще третий, я его не знаю, но она, похоже, с ним знакома.

Хулиан встает и, сделав два шага, кладет руку на плечо Филиппа Куврера, который, обернувшись, извиняется:

— Селина, прости, одну секунду!

— Не беспокойся, — говорит ему Хулиан, — я пошел, спасибо за пиво.

— Не за что.

— Завтра зайду, можно?

— Как хочешь.

— Чао.

Хулиан, снова махнув рукой, уходит. Филипп, с трубкой у уха, закрывает окно, делает два шага, придерживая провод, чтобы не зацепиться за табуретку, и удобно располагается на диване.

— Ну вот, я твой. Ты говорила: Фернандо Берналь.

— Да, и еще один, которого я не знаю.

— С ума сойти, какое совпадение: сегодня я был в «Коммерсьяль», и угадай, кто сидел за соседним столиком? Берналь и Кариньена.

— Не может быть!

— Честное слово. Я слышал весь их разговор и не удивлюсь, если третий — это некий Миранда, представь себе.

— Издатель?

— Он самый. Расскажу тебе все: прикинь, подсаживается Берналь за столик к Кариньене. Они беседуют. Глупо, до меня не сразу дошло, кто это.

— Мог бы и подсуетиться.

— Я так удивился, что не сообразил. Ну вот, Берналь говорит: «У меня готово эссе, не могу опубликовать». А Кариньена берет телефон — они, по виду, старые кореша, — звонит Миранде, и за полминуты готово дело.

— Обалдеть! А нас мурыжат два года.

— Полминуты, клянусь тебе. А потом он говорит: «Напиши какую хочешь статью о своей книжке, это Кариньена говорит, — а я ее подпишу». Представляешь?

— Как все-таки гнусно.

— Постой, а я сделал вот что, когда они оба свалили, я пошел отлить…

— Ты меня удивляешь.

— …а потом написал на двери туалета теперь, когда я тебе это говорю, выглядит глупо, но тогда мне показалось, это гениальный ход…

— Что ты сделал?

— …я написал: «Я готов перевести „Органическое“, это его эссе так называется, я слышал, — на французский». И номер моего мобильного. Я подумал, если человек бывает в «Коммерсьяль», то в туалет уж конечно ходит, увидит это и посмеется.

— Типа преступное использование секретной информации.

— Ага, я подумал, эффект неожиданности, попробовать-то стоило. Перевод — это вроде как войти с черного хода. И потом, науки ради мне бы это тоже было полезно, перевод Берналя — для CV должен котироваться.

— У такого, как Берналь, наверняка уже есть свои переводчики.

— Ну, издателя же он искал. Ладно, Бог с ним, так что она сказала про нашу рукопись, твоя Грасиэла? Начала она ее читать под лампочкой?

— Ни знака, ни намека, ни улыбки, ни вздоха — ничего, глухая стена. Переворачивает страницы, как будто ищет телефон в справочнике.

— Но она хоть читает?

— Да, но очень профессионально, как-то так. Вроде как депутат просматривает досье.

— Она еще не закончила?

— Нет, я поглядываю потихоньку, она добралась до конца первой части. Ладно, я тебе еще позвоню, а сейчас я пошла, хорошо? Мне пора к ней, я даже не помню, в какое фойе она мне сказала идти.

— Селина, ты никогда не переменишься.

— Да брось ты.

— Удачи!

Селина отключается и сует телефон в свою плоскую сумочку. Она стоит у двери туалета. Не решается войти, это потеря времени. Все-таки входит: никуда не денешься, организм требует. С десяток более или менее элегантно одетых женщин терпеливо делят семь кабинок и наводят красоту перед большим зеркалом. Сушилки для рук гудят непрерывно; открываются и закрываются молнии и замки на сумочках, вторя концерту спусков воды, — и никто не произносит ни слова. Очередь движется быстро — вот Селина уже вышла.

Она идет в ближайшее фойе, на всякий случай пробирается сквозь толпу в поисках Грасиэлы Маты. Слева, за нескончаемой стойкой бара суетится множество официантов. К ним протягиваются руки, совершая ритуальный обмен еды и напитков на банкноты. Между колонн, на ступеньках и по всему фойе до высоких окон справа, из которых открывается великолепный вид на Королевский дворец и парк Каса де Кампо, толпа пьет, жует и шумно болтает. Селина, при своем не самом высоком росте, ловко протискивается, нечаянный удар чьим-то локтем в щеку, пальцы ноги дважды плющит мужской каблук, владелец которого даже не извинился, — и ее каким-то чудом выносит на небольшую прогалину, где три черных кожаных кресла, занятых женщинами, и круглый столик с бокалами шампанского галантно окружены велеречивыми мужчинами. В креслах: Грасиэла Мата (старейшина), Эдит Жако и Матильда Кариньена, только что прибывшая из Рима; стоят вокруг них и круглого столика: Сантьяго Кариньена, беседующий с Эдит о коллекции живописи Эрнста Яхера, Тибо Дюфрен в водолазке, молодой фотограф из Льежа, сопровождавший Матильду на репортаже в Ватикане, и Хавьер Миранда, обсуждающий последнюю книгу Луиса Антонио де Вильены[33] с Фернандо Берналем и Грасиэлой Матой. Селина пробирается в кружок, молчит, украдкой поглядывает на окружающих ее таких уверенных людей и на носки своих красных туфель. Прислушивается. Сантьяго подливает кавы в бокал Эдит, которая говорит ему:

— В своей книге ты пишешь, что сексуальный опыт — травмирующий, надо признать, травмирующий, — который Яхер имел в шесть лет со служаночкой, малышкой… как бишь ее звали?

— Асунсьон.

— Да-да, ты пишешь, что этот опыт, хоть и просветил его, все же не сыграл решающей роли в его нравственном и интеллектуальном становлении.

— Да, я действительно думаю, что это лишь часть целого, его детства в Коллиуре, блестящей жизни интеллектуалов в изгнании…

— Но этот человек все же закоренелый холостяк, и его гений коллекционера объясняется, на мой взгляд, по крайней мере отчасти, феноменом отталкивания: он бросается в прошлое со всей страстью, в которой отказывает ему настоящее…

— Я предпочел избежать канонизации и парадигматизации единичного события. Я думаю, что атмосфера Коллиура, детство в этом окружении, блестящем и в то же время неприкаянном, этот круг, это грандиозное сообщество сломленных колоссов, этот, в сущности, декадентский мир тридцатых годов в Коллиуре, эти отчаявшиеся интеллектуалы, все на грани, кто самоубийства, кто предательства, думается мне, именно все это вызвало глубокий комплекс кастрации. И эпизод со служаночкой сыграл в этом плане куда менее решающую роль, чем две недели, которые провел в ту же пору Вальтер Беньямин в родительском доме. Забраться на колени к Вальтеру Беньямину за два месяца до его самоубийства совсем не то, что на колени к служанке… Да ведь и сам Яхер именно так на это смотрит…

Тибо Дюфрен наклонился, облокотясь на подголовник кресла, в котором Матильда Кариньена беседует с ним о некоем Альберто Поро, она видела его в партере — у него художественная галерея на калье Коэльо, параллельной Серрано, между Серрано и Лагаска, если точнее, ему можно подать идею насчет твоих фотографий, вот бы хорошо, отличная получилась бы выставка, он большая шишка, очень известен в среде искусствоведов, а тебе не следует замыкаться на репортажах, надо вас познакомить, если я увижу его в антракте, постараюсь поймать.

Когда говорит Грасиэла Мата, Миранда и Берналь с почтением ее слушают; зато когда она молчит, эти двое непрестанно перебивают друг друга.

— Я считаю, что Вильена прошел в литературе путь логичный и прямой. Каждая его книга объясняется предыдущей, даже его провалы и нелепости. Он как Гойтисоло, это люди особо к себе требовательные и не отделяющие жизнь от литературы. Как и Умбраль[34], в общем. Легкость их письма, или текучесть их таланта, как угодно, соответствует ритму — во всех смыслах слова — их жизни, это люди, полностью открывшие дорогу импрессии и экспрессии, они отдались движению, свободе движения, они не сопротивляются бурному потоку, нет, они даже не бросились в поток: они сами стали — потоком. Вы понимаете? Они очень современны, в этом смысле, потому что они целиком и полностью «транзит».

— Транзит, транзит, скажи еще — через кишечник. Этот тип пишет быстрее, чем он…

— Он пишет быстрее других, это…

— Вот, слышу издателя: он пишет быстро, стало быть, коммерчески выгоден, само собой. Нет, я говорю, что он пишет бы…

— Для коммерческой выгоды, как ты говоришь, важна не столько скорость, сколько способность к…

— Я говорю: он пишет быстрее, чем думает.

— Способность всякий раз убеждать чи…

— Подавить его критическую способность, да; постоянно видя его имя, люди в конце концов приходят к убеждению, что он — явление, что это большой писатель и то, что он пишет, должно…

— Это большой писатель.

— Это жирный писатель, Миранда, то есть жирный для тебя, потому…

— Понятное дело, ты-то молчишь по пять лет и хочешь…

— Пять лет вынашивать то, что я написал, да, именно, ведь то, что пишу я, это как хорошее вино, а Вильена — это божоле нов…

— Вега-Сицилия[35] выпускает по кюве в год!

— И шато-марго тоже. Прекратите пикироваться, как мальчишки, и налейте-ка лучше мне кавы, бутылки пустеют без меня.

Миранда берет бутылку из ведерка со льдом и подносит ее Грасиэле, не замечая холодных капель, падающих на колени романистки.

— Вы меня поливаете, Хавьер!

— Тысяча извинений, Грасиэла, я такой неловкий.

— Да аккуратней же!

Миранда хочет загладить промах, но теперь пена выплескивается из бокала и течет по унизанной кольцами руке Грасиэлы. Она ахает — ей нравится ахать так, что все оборачиваются к ней. Сантьяго поспешно достает из кармана красивый белоснежный платок и подает ей.

Три беседы смолкли, повисла пауза, можно вставить слово, и Селина, которая давно искала момент, хватается за эту возможность, понимая, что другой не представится. Надо ловить удачу за хвост. Звонким голосом она говорит:

— А что вы скажете, дорогая Грасиэла… и вы все о чудесном Моцарте, которого мы слушаем? Меня пробирает, просто ужас как.

Грасиэла не отвечает. Пауза длится. Слово берет Эдит:

— Вы шутите, я полагаю: это полный провал, слушать невозможно, уши вянут, Дон Жуан фальшивит ужасно, ходит по-утиному, дикции никакой, нет, честное слово, это кошмар. Не понимаю, как Густав Карст и Концертгебау согласились с этим убожеством играть.

Сантьяго. Мадрид — это же сплошной музыкальный маразм. Надо ехать в Барселону, чтобы послушать что-то пристойное.

Матильда. Да вообще, нет спасения нигде, кроме Вены.

Тибо. У нас в Льеже хорошая опера.

Грасиэла. Нет, правда, в Барселоне можно послушать прекрасные вещи.

Берналь. Но далековато.

Миранда. Надо признать, увертюра — это был старый добрый Карст. Прекрасная увертюра, тонкая, изысканная, трагическая без надрыва, легкая в нужный момент, я возлагал большие надежды, прослушав эту увертюру.

Матильда. Да, правда, увертюра…

Миранда. Да, а потом этот провальный Дон Жуан, по-моему, сбил Карста с толку, и больше он не сделал ничего путного.

Эдит. Да он больше почти не дирижирует, оркестр играет сам по себе, в этот вечер он вряд ли потеряет с потом пять кило, как обычно.

Матильда. Он теряет пять кило?

Тибо. Да, говорят, как гонщики «Формулы-один». Однажды на Франкоршаме[36] я слышал интервью Шумахера, он сказал…

Эдит. Да, я несколько раз встречала Густава Карста у Яхера, он рассказывал, что концерт стоит ему трех килограмм, а опера пяти.

Сантьяго. Думаю, не всякая: вряд ли он теряет на «Бастьене и Бастьенне» столько же, сколько на «Зигфриде».

Федерико. Добрый вечер всем!

Грасиэла. Федерико! Какой приятный сюрприз! Я вас не видела.

Федерико. Мы только что пришли.

Сантьяго. Эдит, разреши представить тебе Федерико Гарсия Гарсия, блестящего журналиста из «АВС» и, стало быть, коллегу моей половины.

Эдит. Очень приятно, Эдит Жако.

Сантьяго. Эдит историк искусства, ты, наверно, читал ее книгу о вкусе и эротизме в семнадцатом веке, издательство «Ситадель и Мазено», просто чудо.

Федерико. Ну конечно. Вы живете в Париже?

Эдит. Да, вообще-то я живу между Парижем, Брюсселем и Веной.

Матильда. И Мадридом.

Эдит. Да, время от времени.

Матильда. Довольно часто все-таки.

Эдит. Когда как.

Федерико. Я дам вам мой адрес, я тоже время от времени бываю в Париже.

Берналь. Федерико, познакомь же нас наконец с этой очаровательной девушкой, в такой компании и с тобой можно пообщаться.

Летисия. Меня зовут Летисия Ромеро.

Миранда. Чем вы занимаетесь?

Берналь. В дневное время, естественно.

Федерико. Это сестра восходящей звезды, что поет сегодня Дон Жуана.

Селина. Хотите бокал кавы?

Эдит. Кончилась.

Летисия. Мы не могли приехать раньше, пропустили начало.

Матильда. Не вы одни.

Летисия. Ну и как?

Миранда. Прекрасно, прекрасно.

Сантьяго. Да, он талантлив, несомненно, талантлив. Может быть, молод еще.

Матильда. Как это вышло, что ваш брат, та-кой молодой, сегодня на сцене с величайшим дирижером?

Летисия. Карст слышал его как-то в Амстердаме. И потом, мой брат получил первую премию Парижской консерватории.

Эдит. Это не имеет значения.

Летисия. Так как он? Справился? Или не очень?

Селина. Лично меня проняло.

Эдит. Да прекратите же морочить голову бедной девушке!

Летисия. Хорошо все прошло?

Эдит. Ваш брат провалил свой выход и все еще не взял себя в руки. Не самая большая трагедия, но увы. Антракт пойдет ему на пользу.

Федерико. Ну да, публика потом помнит не с чего все начиналось, а чем закончилось. Это как на корриде.

Берналь. Угу, а началось, кстати, с опозданием на полчаса.

Миранда. На двадцать минут.

Грасиэла. Публика тем временем хорошо позабавилась, оркестр всех заставил петь, чтобы легче ожидалось. Я и не знала, что у голландцев есть чувство юмора.

Берналь. У голландцев нет, но у Концертгебау есть.

Федерико. А глава правительства, кстати, он ведь должен быть здесь, не так ли?

Сантьяго. Он, наверно, в королевском фойе.

Федерико. Надо попробовать туда зайти.

Тибо. А вот и звонок, пора по местам.

— До скорого.

Толпа расходится; официанты убирают со столиков и уносят подносы; билетерши утрамбовывают публику к дверям зала; ряды заполняются; стихает шум, угасает гомон, а с ним и люстра.

— Приятного просмотра, детка.

— Спасибо. И вам… приятного чтения. Вы далеко продвинулись?

— Приближаюсь к концу первой части.

Селина не решается ни о чем больше спросить. Густав Карст поднимает палочку. Маленький прожектор освещает ноты второго акта. Рядом с партитурой на черном металле пульта лежит раздавленная муха.

Итак, Ампаро. Ампаро Гарсия де Сола в 17.15, опаздывая, спешит вверх по улице Фуэнкарраль вслед за частым постукиваньем своей белой тросточки. И Эмилио Алонсо, брат капрала Алонсо, в желтом комбинезоне, стоя в канаве среди телефонных кабелей, провожает слепую взглядом. Она ничего не видит, но обходит препятствия. Чудом. И по привычке. Вот Ампаро уже у своего киоска ONCE.

Между ней и странно завороженным взглядом Эмилио бесчисленные ноги прохожих. Брюки. Юбка. Чулки со стрелкой. Пара голых икр. Пара коричневых туфель. Кроссовки. А вот высокие каблучки в опасных стыках тротуарной плитки. И даже пара стоптанных тапок, без чулок, без носков, на ногах старухи жалкого вида, в потрепанной куртке, с сальными волосами, с большим джутовым мешком в руках, которая останавливается у киоска, чтобы купить билеты. Люди, люди, люди. И вход в метро, непрестанно глотающий и выплевывающий людей, людей, людей.

Ампаро в своем киоске успокаивается, все в порядке, она меняет три билета на сегодня и три на завтра на деньги старухи в стоптанных тапках. Пересчитывает, на ощупь различая по размеру и рисунку монетки, которых никогда не видела и увидеть не может.

Старуха ставит на землю свой мешок и сует шесть билетов не во внутренний карман, как можно было бы ожидать, судя по ее жесту, но прямо на грудь, в лифчик. Застегнув молнию грязной куртки, она берет мешок и уходит. За ней никого нет.

Ампаро закрывает дощечкой окошко, где билеты обмениваются на деньги и куда врывается сквозняк, от которого она чихает. Она сидит, по-прежнему запрокинув голову, словно созерцая звезды вечной ночи, и уверенным движением находит и нажимает кнопку маленького электрического обогревателя. Потом радио.

Пятичасовые новости кончились, и уже давно, это напоминает ей о ее опоздании, и маленький приемник выбулькивает музыку, которую передает радиостанция «Cadena SER».

— And I said to myself…[37]

— What а wonderful world[38].

Постукиванье монетки по стеклу говорит ей о том, что появился покупатель. Она убирает дощечку.

— Один на сегодня и один на завтра.

— Три евро.

Она ощупью пересчитывает мелочь.

— Без сдачи.

Протягивает два билета.

В эту минуту Фернандо Берналь встает из-за столика у большого окна и продвигается в глубь зала, к зеркалам и к Сантьяго. Под мышкой у него пальто, в руке стакан пива. Его освободившийся столик тут же занимают, чуть ли не с боем, двое рослых молодых людей, они шумно усаживаются, скидывают куртки, бросают на мраморную столешницу пачки сигарет и зажигалки «Бик». Подошедший следом официант постукивает пальцами по столу:

— ¿Qué os pongo?[39]

С ужасающим французским акцентом даже в таком коротком и простом слове, они заказывают хором:

— Una caña[40].

За окнами щедрый свет уже низкого солнца заливает одну сторону улицы, оставляя в тени другую, играет на меняющихся в потоке машинах, оправдывает неизменные темные очки мадридцев, отражается в витринах и слепит, аж у самых зеркал, в глубине зала «Коммерсьяль», глаза Филиппа Куврера.

Эмилио Алонсо выбрался из канавы и теперь стоит на самом проходе, между входом в метро, киоском ONCE и витринами кафе. Он докуривает сигарету, бросает окурок, затаптывает его. Встает в очередь из трех человек к окошку киоска, ждет, смотрит на высокие дома Глорьета Бильбао, на их черные балконы, на хрупкие лоджии из стекла и металла всех этих бешено дорогих квартир, где то и дело отключают телефон, на фонтан о девяти струях, расположенных в ряд, как трубы газопровода, на занятые такси, свободные такси, старые колымаги, новенькие машины, гармошки лотерейных билетов, логотип ONCE на двери киоска, широченные плечи мужчины впереди, огромный квадрат спины в синем кашемировом пальто, к которому прилипли ворсинки, невидимая пыль и перышко, крошечное перышко из подушки или пуховика, в центре, под лопатками, как раз на уровне глаз, изогнутое перышко белого цвета, переходящего в коричневый через серый, смятое, распластанное, растерзанное, на широком синем пальто, которое уже уходит, вот и моя очередь, давай-ка!

— Пожалуйста, один билет, сеньорита.

Он говорит прямо в переговорное устройство.

— На сегодня? — спрашивает Ампаро.

Голос Ампаро смешивается с музыкой из радиоприемника. Ее темные волосы сколоты двумя шпильками на макушке и, проходя через эту плотину, ниспадают широким овалом локонов, тонкие, сухие, ломкие, окутывают ее легкой дымкой, чуть покачиваясь от едва заметных подрагиваний затылка в ритме музыки.

— Да, на сегодня, пожалуйста.

— Евро пятьдесят.

Глаза ее закрыты, как будто она спит. Эмилио кладет мелочь на край и подвигает ее в проем окошка кончиками пальцев, которых касаются пальцы Ампаро, забирая причитающееся.

— Без сдачи.

Эмилио делает шаг в сторону, следующий покупатель занимает его место, заказывает билеты и окликает его:

— Сеньор, ваш билет.

Эмилио берет забытый билет, сует его в карман комбинезона, сделав несколько нерешительных шагов, смотрит на очередь, снова из трех человек, и опять встает в конец, четвертым.

Жан-Кристоф, один из двух молодых людей, сел на диванчик в том месте, где его успел нагреть Фернандо Берналь. Мужчина в широком синем кашемировом пальто — это Густав Карст, — держа лотерейные билеты, пробирается между столиками, и ему кланяется официант, который несет на алюминиевом подносе среди других заказов две каньи для молодых людей.

Нет ни одного свободного столика, Густав Карст ждет стоя, смотрит в большие окна, залитые светом.

А по ту сторону стекол солнце выкладывает отражения всего. И все гладкие поверхности — зеркала, все отражают во всех направлениях, беспорядочно и ничего не упуская, без различия. Узкая металлическая рамка переговорного устройства, едва ли сантиметр в ширину, отражает глаз — вот он сместился, и теперь видны висок, ухо, волосы покупателя ONCE, который уже уходит, и отражается небо, потом снова лоб следующего покупателя, и, когда тот вздрагивает и нервно переступает с ноги на ногу, покачиваясь на месте — это Анхель Мьедо, — за его спиной видна желтизна комбинезона, который отражается и сзади, в прямоугольной раме, большое желтое пятно на большом окне кафе, где мельтешение людей то стирает его, то проявляет вновь, постоянно-переменное, вместе с киоском и входом в метро, в потоке прохожих, умноженном в холодно блестящем стекле, сквозь которое, несмотря на отражения, можно более-менее различить первый ряд столиков и сидящих за ними Карста, Жана-Кристофа, Жана-Франсуа, еще пятнадцать человек, размытые силуэты, текучие картинки, забытые лица, ностальгические и безмолвные для шумной улицы, которая на них не смотрит, — и внезапно похожие на рыб за стеклом аквариума.

Столик, освободившийся для Густава Карста, — соседний со столиком двух молодых людей, у которых, кстати, кончилось пиво, но они еще курят. Карст выбрал диванчик, он сидит рядом с Жаном Кристофом, сантиметрах в сорока от него, между ними синяя шерстяная куртка, новенькая, с лейблом «Пьер Карден», которую Жан-Кристоф, небрежно скомкав, положил рядом с собой на коричневый кожзаменитель. По другую сторону от Карста диванчик проседает под тяжестью массивного мужчины с короткими руками и ногами, широкими ладонями, смуглой, морщинистой кожей, пухлыми губами и седеющими волосами, на которые так и хочется надеть ковбойскую шляпу; этот громогласный мужчина, типичный провинциал, смеется и что-то говорит своему тощему визави, не вынимая изо рта огромной тавромахической сигары и то и дело брызгая слюной. Густав Карст, садясь, приподнял своих соседей: слой воздуха переместился под кожзаменителем диванчика. «Воды с газом, пожалуйста», говорит он официанту, и тот, прежде чем отправиться дальше принимать заказы (бар — связующая нить между двумя лагерями), отодвигает круглый столик на несколько сантиметров, чтобы освободить проход, и тем самым зажимает дирижера, который поднимался и теперь вынужден снимать сидя синее кашемировое пальто со своих широченных плеч. Эта гимнастика дается ему не без труда, он стукается о столик, трется о диванчик и в конце концов кладет свое пальто на куртку Жана-Кристофа, тоже синюю, из такой же шерсти.

— Вам пальто не мешает?

— Нет-нет, нисколько.

— Если я положу его с другой стороны, боюсь, оно пропахнет сигарным дымом.

Карст говорит это с улыбкой и, перебрасываясь несколькими словами с двумя молодыми людьми — вы говорите по-французски, откуда вы, я из Голландии, — похлопывает ладонью по своему пальто, оно отзывается глухими, безразличными звуками, и от этого движения уходит в крошечный отрыв перышко, уже наполовину отделившееся во время гимнастики Карста, когда спина пальто терлась о диванчик, теперь, совсем освободившись, оно перекочевало на куртку Жана-Кристофа, к которой рассеянные похлопывания дирижерской ладони окончательно его прибили.

Мужчина с тавромахической сигарой и его тощий визави говорят о сантехнике, трубах и стыках; Густав Карст снова ушел в себя и молчит, не слушая, даже не слыша разговоров по соседству; Жан-Кристоф и Жан-Франсуа курят, вспоминая украденный чемодан, блоки курева, которые были в нем, проклинают вора и воображают его в каждом прохожем, затягивающемся сигаретой.

— Вон, девушка-марокканка.

— Легкая добыча.

— Нет, вон там, две крали.

— Такие не воруют.

— Нет, но гуляют сворами.

— Верно, это одно и то же. Или вон тот тип.

— Где?

— Вон, старый, весь из себя в лодене[41].

— Главарь банды, шеф международной воровской сети в свободной зоне аэропорта, кражи такс-фри.

А стекло со стороны улицы — большое зеркало в раме, отражающее множество прохожих, киоск, вход в метро, уличное движение, девять струй, фасады, балконы — по большей части декоративные и только два настоящих: один в доме 16, на восьмом этаже, где стоит, облокотясь на перила, Хенаро Коуто и коротает, как это бывает частенько, глядя на текучий узел Глорьеты, праздные часы странной своей судьбы, жизни, всегда размеренной и вдруг переменившейся в одночасье после выигрыша в ONCE, зимой 1993 года, билет, купленный у уличного торговца, почти из милости, тираж, крупный выигрыш, сто тысяч евро ежегодно на протяжении двадцати пяти лет, интервью, телевидение, уход с работы, агентство недвижимости, двести сорок квадратных метров на Глорьете Бильбао со всеми удобствами, терраса на крыше, переезд, вдовство, замужество Тересы, единственной дочери, муж — молодой певец из Галисии, далеко не пойдет, они будут сегодня вечером к ужину, что у нас на ужин, есть хорошее вино, закажем кускус на дом, где-то в бумажнике была карточка, номер телефона, позвонил и все дела, при заказе свыше семидесяти пяти евро доставка бесплатная (халява только для богатых), балкон надо бы покрасить, весь облупился, краска на рукава сыплется, ночью-то, понятно, не видно, проклятое солнце, звезда, заставляющая забыть все другие, скорей бы ночь.

Хенаро разворачивается, перешагивает через деревянную раму, закрывает окно, в котором, когда створка достигает нужного угла, на миг отражается вспышка солнца и тотчас гаснет. Пройдя по длинным половицам, Хенаро садится на диван, обитый черной кожей, перетаскивает большую, тяжелую открытую книгу с журнального столика к себе на колени и в третий раз перечитывает разворот, посвященный описанию Сириуса, альфы Большого Пса, — тут и его траектория, и скорость радиального перемещения, и история начиная с Древнего Египта, и великолепная иллюстрация, телескопическое фото на глянцевой бумаге, к сожалению покрытое пластиком, мириады точек, белых, розовых, желтых, зеленых, в ореоле бескрайней тьмы, бесконечной глубины, всасывающей сердце в неодолимом кружении, безмятежной, всепоглощающей, божественной. Брюки Хенаро Коуто из коричневого вельвета в мелкий рубчик; пуловер из жаккардового трикотажа, зелено-серый. Очков он не носит, и два сердечка гладкой кожи обозначают начало лысины, победу умного лба над животной волосатостью головы. На стенах, между книжными полками, увеличенные и раскрашенные фотографии космоса, снятые с Земли и межпланетных зондов. На полках книги, все книги, какие только он мог и может покупать на эту тему, начиная со справочника любителя — стану ли я хулить труд в жанре, в котором сам хотел бы писать? — и кончая британскими трактатами XVIII века. И шкафчик в стиле ренессанс, купленный у Дурана на калье Серрано и переоборудованный под картотеку краснодеревщиком-частником с калье дель Пес. Два телескопа ждут у окна, чуть сбоку, закутанные в мягкие чехлы, на которых вышиты скромные коммерческие марки. Дверь столовой, в этой же комнате, подальше по направлению половиц, выходит на террасу, расположенную на крыше других квартир. Она засыпана черным гравием, почти не отражающим свет, а по всему контуру изгородь из елочек в горшках, почти двухметровой высоты, которые застят свет и закрывают вид — внизу видны только небо, время да линии самолетов.

На другом настоящем балконе, втором на всей Глорьете — два из двухсот с лишним, — диаметрально противоположном «Коммерсьяль» и в четверти часа от балкона Хенаро Коуто, если рассматривать Глорьету как циферблат часов, на четвертом этаже левого корпуса дома 26, под узким фризом из голубой облицовочной плитки, которая сбегает вниз и обрамляет его, хоть он о том и не знает, молодой американец, рыжий, пестро одетый, с фотоаппаратом на шее, что-то говорит женщине внутри, которая поглощена работой за компьютером с большим монитором. На экране трехмерное изображение выставочного зала в галерее Поро. Она перемещается по залу, и стены сдвигаются, меняются углы. Более того можно взобраться и ходить по потолку, в невесомости. Она кликает мышью, накладывает, передвигает, меняет фотографии — размещает экспозицию.

Молодой человек продолжает наблюдать за Глорьетой; ему не хочется оборачиваться и отводить взгляд, и он предпочитает говорить громче, очень громко, чтобы его услышали внутри.

— Я опять видел старую бродяжку.

— Что?

— Я опять видел старую бродяжку с мешком.

— Да?

— Она ходит по кругу, правда, нарезает круги, остановится, присядет на скамейку, посидит иногда полчаса и идет дальше, всегда в одном направлении, против часовой стрелки, останавливается, идет, и все по кругу. Сверху — захватывающее зрелище. Надо бы как-нибудь понаблюдать целые сутки, посмотреть, удостовериться, но я убежден, что она так и кружит весь день. Это наверняка патология или мания, понимаешь?

— А где, по-твоему, она ночует?

— Что?

— Я говорю: где, по-твоему, она ночует?

— Не знаю, но не исключено, что здесь же и спит, надо посмотреть.

— Думаешь, она спит на улице?

— Нет, это вряд ли. Скорее живет в какой-нибудь трущобе. В этом городе такого насмотришься…

— Или в хосписе.

— Если в хосписе, значит, на ночь она уходит из круга, потому что хосписа на Глорьете нет, была бы вывеска, а я ничего такого не видел. Нет, я думаю, вполне возможно, что у нее есть своя комната, знаешь, этакий вечный жилец без доходов, не платит с незапамятных времен, его не трогают, предоставляют гнить в помещении, на котором давно поставили крест. Нищета, что тут скажешь.

Эдвард меняет объектив на своем фотоаппарате и устанавливает огромный конический хобот зума. Наводит его на старуху, совсем близко видит стоптанные тапки, мешок, сальные волосы, неторопливо следует за ней. Она идет, и видоискатель прицельно изолирует ее от всего мира, фокусирует, как луч, как прожектор ПВО. Она проходит — в который раз сегодня? — за газетным киоском, Эдвард теряет ее на минуту, ждет с другой стороны, и она выходит, все тем же мерным шагом, шаркая ногами, останавливается, кладет мешок на землю и задумчиво сует руки в карманы потрепанной куртки. Эдвард с отвращением представляет, какая там помойка. Она роется в карманах, стоя неподвижно, смотрит прямо перед собой, ни на что не глядя, вероятно, только пальцы шевелятся там, в карманах, двигаются старые пальцы, неухоженные ногти погружаются в толщу всевозможных отбросов, которые от времени, нищеты и одиночества осели, точно ил, на дно ее карманов. Она нагнула голову, все так же не обращая внимания на поток прохожих, который обтекает ее, словно вода рифы, смотрит на свою руку, разжимает пальцы, и на ее ладони — Эдвард быстро поворачивает зум, наводит, — на морщинистой ладони в коричневых табачных крошках, прилипших к потной коже, когда она рылась в карманах, — конфетка, завернутая в фантик, конфетка с двумя бумажными хвостиками, похожими на крылья бабочки. Эдвард нажимает кнопку — снято. Она разворачивает конфетку, сует ее в рот, бумажку в карман, берет мешок и продолжает круг с того места, где остановилась.

Не отрывая глаз от видоискателя, Эдвард поворачивает зум, и теперь в кадре снова старуха. Вот она перед первой витриной «Коммерсьяль», ее медленная поступь рельефна на фоне большого, очень четкого отражения, где, по логике вещей, должен быть и сам крошечный Эдвард и за которым сквозь прозрачное стекло видны лампочки люстр и первый ряд посетителей. Эдвард делает снимок. Не сворачивая по тротуару, как думал Эдвард, старуха продолжает свою безупречно прямую траекторию до входа в метро, с трудом спускается по лестнице, ступенька за ступенькой, и скрывается внизу.

— Еще два отличных снимка!

— Что?

— Еще два отличных снимка!

— Опять старуха?

— Ага, опять она.

Эдвард садится на табурет на балконе и кладет фотоаппарат на колени. Достает пачку табака, сворачивает сигарету, закуривает, выпускает дым, расслабляется, откинув голову. Когда он затягивается, глаза его полузакрыты.

— Но тут еще одна странность.

— Что?

— Я говорю: еще одна странность.

— Да нет, я слышала, я спрашиваю: что, какая странность?

— Один из телефонных рабочих стоит в очереди к лотерейному киоску, уже который раз я его там вижу, такое впечатление, что он это делает ради удовольствия.

— Отлынивает от работы, наверно.

Оглушительно ревет автомобильный гудок, и вся огромная пробка на Глорьете разражается немыслимым концертом. Рев заглушает слова гида, звучащие на разных языках в одноразовых наушниках с пенопластовым защитным слоем, хотя пассажиры всякой твари по паре — экскурсионного автобуса «Мадрид — Вижен» до предела усилили звук. Светловолосая женщина с прической «конский хвост» на переднем сиденье снимает наушники и, заткнув уши, говорит мужу через головы двух их детей, старший из которых перешел на восьмую стадию электронной игры под зачарованным взглядом младшей сестренки: «Южане!»

— Да возьмите же сразу, сколько вам надо, сеньор, вы уже четвертый раз подходите.

— Откуда вы знаете?

— Узнаю ваш голос, конечно же. Сколько вам на этот раз?

— Один…

— Один? Может, возьмете сразу десять?

— Один на завтра.

— Вы сами не знаете, чего хотите.

— Нет, все, чего я хочу, — это пригласить вас посидеть со мной в кафе как-нибудь вечером, только не решаюсь, по той простой причине, что вы слепая и не видите меня, и, если я скажу вам, что вы красивая, вы мне не поверите, примете меня за извращенца, для вас это слишком рискованно, и никогда на меня не посмотрит женщина, которую я люблю, по той простой причине, что она слепая, а слепые не видят, и вы никогда не сможете полюбить меня, по той простой причине, что нельзя полюбить того, кого никогда не видел, вы понимаете?

— За вами, наверно, люди ждут.

— Никого нет на этот раз, я один.

В застекленном киоске потрескивает радио.

— Так вы говорите, я красивая?

— Клянусь вам, я не вру. Меня зовут Эмилио, Эмилио Алонсо, я тут работаю, прокладываю телефонный кабель, вот и смотрю на вас целыми днями уже три недели, вижу, как вы проходите, всегда такая быстрая, хорошо одетая, вся в делах. Знаете, у других слепых очень часто рот открыт. А у вас нет, вы всегда такая изысканная, вы загадочная. Другим слепым, по сравнению с нами, как будто чего-то недостает. Но вы — другое дело, у вас как будто что-то в избытке. И потом, у вас красивый голос. И вы содержите свой киоск всегда в образцовом порядке. С виду вы просто идеальная женщина. Мне тридцать лет, меня зовут Эмилио, у меня темные волосы, клянусь вам, что я от чистого сердца.

Он чувствует себя смешным.

Она роняет в ответ:

— У меня уже есть друг.

Витрина «Коммерсьяль» не отражает смятения, лишь большое желтое пятно, которое удаляется от киоска и, перешагнув через красно-белые ленты ограждения, спрыгивает в канаву; его больше не видно, и только доносится, непрерывно вот уже четверть часа, громкий и яростный гул пневматического бура, вгрызающегося в недра города.

Жан-Кристоф и Жан-Франсуа решили, что человек в желтом и есть вор, укравший их чемодан и сигареты. Карст запомнил номера своих лотерейных билетов, которые он всегда покупает, из суеверия, перед выступлением за границей. Он допивает из стакана газированную воду, слегка подкисленную ломтиком лимона, зажатым между кубиками льда. Филипп Куврер выходит из туалета, бросает два евро на столик у кофейной чашки, надевает пальто, повязывает шарф, миновав зал, проходит в дверь-вертушку, делает несколько шагов по тротуару, щурясь от прямого света, и ныряет с толпой в метро в тот самый момент, когда, двадцатью минутами дальше по циферблату Глорьеты, старуха в стоптанных тапках, таща за собой мешок, заканчивает тяжелый подъем в тридцать две ступеньки и выныривает на поверхность, завершив подземный отрезок пути по переходу от одного входа в метро до другого. Эдвард на своем балконе вытягивает шею — будь у него собачьи уши, они встали бы торчком — и засекает старуху.

— Она выходит, уже вышла! Она ходит по кругу на земле и под землей. Она не села в метро, только прошла по переходу. Я был уверен, я не мог ошибиться!

Филипп Куврер ждет поезда метро в толпе на перроне, поезд подходит справа а он ждал его слева, — он садится. Исаскун, прижатая к стенке, видит освободившееся место. Она спешит занять его, но пожилая дама с перманентом опережает ее. Тем временем место у стенки, где она стояла, уже занял другой пассажир. Ей ничего не остается, как стоять без опоры за высоким светловолосым человеком в пальто с шевронами, слегка расставив ноги для устойчивости, потому что поезд трогается.

Народу в вагоне много. Не как сельдей в бочке, но много. И никто не разговаривает. Филипп Куврер достает «Добродетели одинокой птицы» и пытается читать, но безуспешно. Исаскун чуть придвигается и читает через его плечо. Любопытный вообще-то текст, но почти непонятный. Странный разговор, который Филипп Куврер заводит с Исаскун, слышат все окружающие их молчаливые пассажиры, и те, что тоже читали, вот мексиканка с иллюстрированным журналом, уткнувшаяся в статью о производстве декоративных свечей, старик с газетой, заинтересовавшийся рекламой слуховых аппаратов, где красуется тело Летисии Ромеро от подбородка до начала груди, поднимают головы.

И когда Филипп Куврер выходит на станции «Серрано», а Исаскун обнаруживает его координаты, нацарапанные карандашом на первой странице книги, многие вздыхают с облегчением, и взгляды с вспыхнувшей искоркой интереса, скользнув по девушке, возвращаются к прежней безликости: к журналу, к рекламе, к загадочной шее Летисии, к окнам, к оранжевым дверям, шоколадным сиденьям, ногам соседей, молочно-клубничному полу. Поезд летит вперед. Próxima estación: «Веласкес».

На «Веласкес» в вагон садится Мария Хара, цыганка лет пятидесяти. На ней маленькие круглые очки, увеличивающие ее жутковатые глаза, а обычной черной шали нет. Она идет прямиком к Исаскун.

— У вас на лице написана удача, сеньорита, дайте ручку, погадаю.

Исаскун никогда не вступает в разговор с цыганками и, держа книгу, прижимает руки к груди.

— Я и по лицу вашему вижу, что вас любят.

— Не надо, спасибо.

Огромные глаза цыганки приближаются к ней вплотную.

— Дайте ручку, у вас складочка удачи в уголке рта.

Исаскун нервно заправляет прядь волос за ухо. Люди в вагоне, по-прежнему молча, снова слушают, и то ли ее разговор с Филиппом Куврером вызвал симпатию, то ли теперь им кажется, будто они с ней знакомы, но многие пассажиры готовы принять ее сторону против навязчивой цыганки.

— Покажите ручку, дайте погадаю, я вас насквозь вижу, лицо такое ясное, что-то в вас есть.

Исаскун пятится.

— Ну или подайте просто так, монетку на пропитание.

Próxima estación: «Гойя».

— Извините, я выхожу.

— Одну монетку.

Старик, который встал — ему тоже выходить, вмешивается:

— Да отстаньте вы от нее, наконец!

Мария Хара выходит, вцепившись в руку Исаскун, которая вздрагивает от странного ощущения.

— Сеньорита!

— Пустите меня, пожалуйста.

— Сеньорита, вы хоть знаете, что вы беременны?

Высвободившись из пальцев цыганки, Исаскун быстрым шагом удаляется по перрону к лестницам, держа в одной руке книгу Филиппа Куврера, а другой поправляя пересекающий грудь зеленый ремешок сумочки, которая бьется о бедро. Она нервно крутит металлические колечки, украшающие ремешок. Лицо ее заливается краской, она заправляет за ухо светлую прядь, поджимает губы и кусает их.

На середине лестницы она останавливается, оборачивается, загораживая дорогу толпе, которая поднимается, обтекая ее, как вода рифы, смотрит на перрон, где скрылась Мария Хара и где старик, отставший от толпы, волоча ноги, подходит к лестнице.

Мария Хара вскочила в вагон, когда двери уже закрывались, и была такова. Старик держит под мышкой газету.

Исаскун теперь на лестнице одна, старик уже почти приблизился к ней и хочет ей что-то сказать, но она поворачивается, одолевает последние ступеньки и сворачивает в переход. Заговорить старик не успел.

Он тоже поднимается по лестнице, зажав газету под мышкой, и, когда, вытянув руку, берется за перила, та падает. Он хочет ее поднять, сгибает колени, держась слабой рукой за перила, и — то ли силы не хватает, то ли рука соскользнула теряет равновесие, пошатывается, не удерживается на ногах, заваливается на бок и, растянувшись во всю длину, катится по лестнице вниз, почти до самого перрона, пересчитывая все ступеньки руками, ногами и головой. Исаскун уже миновала турникет на выходе.

Она быстро поднимается по ступенькам, выходит на улицу. Вот она на перекрестке калье Гойя и Конде-де-Пеньяльвер. Это ее квартал, хорошо ей знакомый, она направляется прямиком к аптеке на углу.

Восемнадцать часов. Свет стал мягче, вывески магазинов, освещенные витрины и зеленый крест аптеки начинают затмевать дневное светило. На светофоре загорается зеленый с характерным попискиваньем для слепых, Исаскун переходит улицу, навстречу ей идут дети из школы, шагают, задрав головы, обсуждают зависший в небе вертолет, чье стрекотанье разносится над Мадридом.

Несколькими метрами ниже, на вертикали под зеброй перехода, какой-то прохожий пытается поднять Пако Мустио; у того открыты глаза, но он не отвечает. Прохожий приподнимает старика и усаживает его, прислонив к стене. Старик не держит голову, она болтается, как у новорожденного, и прохожий набирает на своем телефоне номер «скорой помощи». Еще двое толкутся рядом, не зная, что делать: один стоит, вертит головой, растерянно смотрит то на верх лестницы, то на пассажиров, ожидающих поезда на перроне; другой присел на корточки, держит Пако Мустио за руку, что-то ему говорит, но не получает ответа. Подходит охранник, увидевший происшедшее на видеоэкранах, от которых он сейчас, по счастью как это часто случается, — не отвернулся.

Охранник — его дубинка бьется о бедро — тоже садится на корточки, говорит, не получает ответа и связывается с центральным постом. Пако Мустио ровно дышит и щурит глаза.

Исаскун в аптеке третий раз повторяет свой вопрос, и наконец девушка-фармацевт понимает слишком робко произнесенную фразу. Из белого выдвижного ящика она достает тест на беременность и молча кладет его на прилавок к вящему облегчению покупательницы в коротком полосатом топике, которой стыдно, что люди, стоящие за ней, могут узнать, какую покупку она делает, и задуматься, что ее так тревожит.

— Сколько с меня?

— Возьмете еще баночку для мочи? Стоит недорого и гигиеничнее будет.

Сердце Исаскун екает, жар приливает к щекам, не решаясь поднять глаза, она бормочет сквозь зубы:

— Нет, спасибо, не надо.

— Вы уверены? Всего двадцать сантимов, зато гораздо аккуратнее, если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Ладно, хорошо, сколько?

Исаскун расплачивается, берет с прилавка пластиковый пакетик и спешит к выходу, не глядя на посетителей, уверенная, что они смотрят на нее во все глаза, хотя им и дела нет до нее. Стеклянные двери уже открываются, когда аптекарша окликает ее:

— Девушка, ваша книга!

Исаскун приходится вернуться, взять «добродетели одинокой птицы» — она действительно забыла книгу на прилавке — и еще выдержать улыбку аптекарши:

— Ну то есть я говорю: девушка…

С самым идиотским понимающим видом.

Стеклянные двери снова открываются перед ней, она выходит, вот она уже на тротуаре, среди толпы. Снова переходит калье Гойя, она опаздывает, сильно опаздывает, но еще думает, не забежать ли домой, быстренько сделать тест. Нет, лишний раз опоздать, опять вызвать недовольство хозяина рискованно, его терпение может лопнуть, и она потеряет работу, а что, если это правда, что, если она окажется через девять месяцев и даже раньше с ребенком на руках, здесь, на калье Гойя, в крошечной однокомнатной квартирке, где ему спать? Во что его одевать? Нужна коляска, нужна квартира побольше, лучше двухкомнатная, чтобы было куда его деть и по-прежнему принимать друзей, когда он не спит и не кушает, а сможет ли она кормить, говорят, столько всякой аллергии, в любом случае надо бросать курить, а гардероб, черт, придется менять весь гардероб, через сколько времени перестанут застегиваться джинсы, слишком утягиваться нельзя, ему это вредно, ребенок как-никак, в двадцать три года, черт, черт, ребенок, что подумают люди, конечно, что он нежеланный, что я не умею предохраняться, но это же неправда, станут судачить за моей спиной, только я за порог, такого наговорят, ладно, без паники, наверняка ничего там нет, мало ли что цыганка сказала, уесть меня хотела или в отместку ляпнула, стерва, нежелательная беременность, быть того не может, в наше время женщины не беременеют, если не хотят, наоборот, предохраняются до тридцати лет, а потом никак не могут залететь, делают искусственное оплодотворение и рожают близнецов, как Пакита, как Пепа, вечно у меня все не как у людей, черт, а вчера вечером я столько выпила, говорят, это вредно для детей, готово дело, родится урод, с двумя головами, или сиамские близнецы, или с лишней хромосомой, трисомия это называется, да нет, это наследственное, у меня в роду нет, хотя вот у Тристаны такие круглые глаза и очень широко расставленные, у нее нет трисомии, но вдруг она носительница гена, а ведь она моя кузина, это, может быть, от бабушки, у бабушки ребенок умер в четыре года, вдруг у него это было, мне просто не рассказали, надо бы выяснить, я все равно от него не откажусь, а в семье Альваро тоже может быть такое, я ведь не знаю всю его родню, возможно, это передается через несколько поколений, Альваро, как я ему об этом скажу, нет, все, спокойно, ничего там нет, сначала надо сделать тест, потом успею обо всем подумать, все, хватит, не думаю, я уверена, что Альваро хорошо это воспримет, а если нет, черт с ним, ну и пусть все не как у людей, мать-одиночка, это очень сексуально — счастливая мать-одиночка катит колясочку с подружками, дает малышу грудь, отвернувшись от гостей, я пошла в десять месяцев, уверена, что он будет развиваться очень быстро, но что, если это девочка, нет, я чувствую, мальчик, Альваро, наверно, не успел выйти, но ведь должен был сообразить или побоялся мне сказать, может, он и не очень удивится, может, поэтому он в последнее время такой смурной, и потом, это же не стопроцентная гарантия, известное дело, черт побери, и не узнаешь теперь, в какой точно день, разве что Альваро знает, нудила, и ничего мне не сказал, ну да ладно, если Альваро будет помогать деньгами, все нормально, вдвоем справимся, а цыганки-то и правда насквозь видят, их бы в политику, они нутром чуют, мы-то, картезианцы, не чувствуем, надо делать тесты, а они просто видят, и почему я не переношу противозачаточных таблеток, нет, вот дура-то, мать в двадцать три года, то есть нет, через девять месяцев мне уже будет двадцать четыре, а как скоро станет заметно? Месяца через три-четыре, если одеваться с умом, то еще месяц-другой? Но какой смысл скрывать, если так? Надо сделать тест.

Все это время Исаскун стоит на тротуаре, застыла с книгой в руке, пальцы крутят металлические колечки, перед ней фасад книжного магазина «Каса дель Либро», и она отражается в витрине, где красуются в разноцветных рекламных бандерольках «Шесть жен» Грасиэлы Маты.

Она начинает мерзнуть в своем легком топике и внезапно думает, что сейчас будет некстати простудиться. Встряхивается и быстрым шагом спешит на работу, и так уже опоздала. Она идет по тротуару, переходит Алькалу и вынуждена припустить бегом из-за машины «скорой помощи», которая, проскочив на красный свет, тормозит у входа в метро. Люди смотрят, как из нее выходят санитары с носилками и чемоданчиками. Сирена смолкает. Исаскун сует книгу в сумочку и обнаруживает, что где-то забыла свой телефон.

Исаскун идет по тротуару калье Гойя. Один магазин привлекает ее внимание, вот он, справа, она идет вдоль его длинной витрины.

По улице проезжает Хуанхо Веласко в своем такси, одна рука на руле, в другой почти докуренная сигарета, он везет Кармен Риеро в аэропорт.

Исаскун спешит, но все же останавливается: в витрине пеленки, платьица, рубашечки, крошечные башмачки, такая прелесть, постеры с белокурыми детьми в матросках, ползунки, комбинезончики, распашонки в полоску, бело-голубые и бело-розовые, на стене табличка, где рост детей измеряется в медвежатах. Как знать, может быть, завтра она здесь что-нибудь купит.

Она идет дальше, силясь больше об этом не думать. Молодые люди в машине с открытыми окнами, в солнечных очках, врубили музыку на всю улицу, и глухой ритм старого шлягера — не надо думать — «All that she wants, all that she wants is another baby, she’s gone tomorow but all that she wants…»[42] Поздно: Исаскун услышала, и, как ни старается, музыка уже звучит у нее в голове; она идет дальше, но теперь поет про себя, от мелодии не избавиться, ее не остановить. Исаскун хорошо знала эту песню, давно, еще когда ходила в школу в плиссированной юбочке, и могла ли тогда подумать, что она настигнет ее вот так, в таких обстоятельствах, настолько кстати, настолько в тему для нее.

Чуть дальше по калье Гойя, возле чудовищной стройки нового роддома, дорогу такси Хуанхо Веласко перегораживает «лендровер» жандармерии. Оттуда выскакивают двое, выводят Кармен Риеро, сажают ее в «лендровер» и уезжают. Хуанхо, озадаченный, катит дальше.

Исаскун уже пришла, она входит в парикмахерский салон, надевает белый халатик, такой же, как у аптекарши, только имя великого парикмахера написано большими буквами на спине: «Жан-Луи Давид», усаживает в кресло клиентку, которая ее заждалась, просит прощения, еще минутку, ей надо сбегать в туалет. Она бежит туда с пакетиком из аптеки, распаковывает тест, читает инструкцию — увы, делать его надо с утра, встав с постели. Какая же я идиотка, ничего не знаю! Вот дура-то. Вернувшись к клиентке, она спрашивает, как ее постричь, плохо скрывая свое скверное настроение.

Селина просит подкоротить немного пряди и завить концы, как на фотографии, которую она показывает.

— У меня выход сегодня вечером.

Исаскун включает воду и щедро намыливает волосы клиентки; вода течет Селине за шиворот, и она чувствует, как сбегают струйки по спине. Селина ничего не говорит, а Исаскун все пытается остановить звучащее в голове «All that she wants». Эстрадная музыка, льющаяся из колонок в салоне, не помогает.

Вымыв Селине голову, парикмахерша снова заставляет ее ждать в замысловатом тюрбане из полотенца.

Эухения, кассирша, сообщает Исаскун, что она забыла здесь свой мобильный. Исаскун так и думала. Было два звонка, я подходила. Кто звонил? Сначала твой Альварито. Что он хотел? Ничего, поговорить с тобой, спрашивал, где ты. И потом Аурора, она сказала, что перезвонит.

— Дай мой телефон, надо позвонить Альваро.

— С ума сошла? Когда Альберто увидел, что тебя нет и ты опять опаздываешь, он сказал, что тебе не поздоровится. Если он застанет тебя с телефоном, поднимет бучу.

Исаскун возвращается к Селине и принимается яростно стричь. Она совершенно не сосредоточена на том, что делает, и время от времени едва не роняет ножницы, сама себя увещевая: «Toma, toma»[43]. Ножницы опасно щелкают у самого уха, грозя кровотечением, за которое ей, конечно, еще нагорит от заведующего.

Другой старый шлягер льется теперь из колонок, «Nothing compares 2U»[44], который действует с непомерной, почти гормональной силой, превращая ее озлобленную нервозность в меланхолию, в сентиментальную ностальгию по отрочеству. И Исаскун, накручивая волосы Селины на папильотки из фольги, силится не заплакать.

— Nothing compares to…

— …thing compares to thing compares to thing compares to thing compares to thing compares to thing compares to thing compares to thing compares to thing compares to thing compares to thing compares to…

Неожиданно заевшая пластинка помогает Исаскун удержать нервные слезы, которые уже туманят глаза, но не выплескиваются из-за тонкой преграды век.

— Ради Бога, Эухения, выключи это!

Эухения снимает пластинку, и, пока она выбирает другую, как раз ни у кого из парикмахеров и парикмахерш нет в руках работающего фена, а светофоры тем временем сделали небольшую паузу, короткое затишье в уличном движении. Разительная тишина, всего на несколько секунд, оправленная в привычные шумы, точно икота в бесконечном пищеварении города. Заметила Селина, заметила Исаскун, заметила Эухения, и все клиенты заметили что-то особенное, так и не поняв, что это тишина, просто тишина их удивила.

А глубоко под землей проезжает поезд метро, и грохот доносится до парикмахерского салона, где постоянный шум обычно заглушает его.

Грохот стихает, поезд метро проехал. В темном туннеле, пустом в этом месте, гладкие рельсы отражают слабый свет неоновых огней безопасности и чуть подрагивают от последних вибраций прошедшего поезда и первых следующего. Пути пересекает крыса, карабкается через рельс, передние лапки буксуют на гладком металле, и коготки, скользя, издают легкий скрежет, которого никто не слышит.

В пасти у нее птичка, одна из тех маленьких птичек, что попадают под землю неисповедимыми путями, в силу череды злосчастных случайностей, залетают в метро, бьются о стены, о потолок под удивленными взглядами пассажиров, не задерживаются там, везучие и невезучие, верно или неверно ведомые инстинктом, одни клюют крошки круассанов возле ранних булочных в переходах и находят выход, другие клюют и не находят, вспархивают, растерянные, прыгают по полу, грязные, испуганно жмутся к стенам под мусорными ящиками, держатся подальше от людей, снова взлетают, но нет ветра, чтобы нести их, и, усталые, они снижаются, теряются, и вдруг — проем, свобода длинного необитаемого туннеля, полет наконец дольше, легче, но почти вслепую, здесь есть воздух, но нет неба, здесь, как ни странно, хватает пищи, здесь опасности грозны и непредсказуемы, внезапный электрический разряд, откуда только берется, движение воздуха, сперва легкое, усиливающееся с приближением большого прямоугольника света, переднего стекла, которое может сбить их влет, а еще крысы внизу, и потеря ориентации, и паника, есть такие, что выдерживают, привыкают, адаптируются, летают, сами того не ведая, под городом, иные выбираются однажды, отвыкшие от света, от неба и отсутствия потолка, а других, их больше, затягивает в вентиляционные люки, в новый туннель, он уже, но кажется выходом, однако решетки останавливают их полет, ранят, или лопасти вентиляционных турбин, непрестанно работающие челюсти, страшные, ненасытные, адские машины, бьют их, ловят, ранят, убивают и швыряют вниз, туда, где уже лежат другие жертвы, порой очень давние, запас, о котором знают умные крысы.

Крыса перебралась через рельс, однако не может перелезть через второй, не выпустив из пасти добычу. Но пищи хватает, а белые фары поезда приближаются, и, бросив птичку, она бежит к стене, где семенит еще несколько метров, сопровождаемая тревожными колыханиями голого хвоста.

Проходящий поезд не пугает ее. Она ныряет в щель, без труда протискивая свое тело; эта небольшая трещина в бетонной арматуре — привычный ей ход из пустоты в пустоту, где, по прихоти строительств, сносов, реставраций, нагромождений и вековых наслоений, путь, подобный лабиринту, но непрерывный, ведет на поверхность, сперва через длинный незасыпанный провал, где осыпь ненадежного грунта опасна для незыблемой стабильности почвы, но удобна для крыс и мышей, пробирающихся затем по фундаментам и даже по остаткам подвала снесенного дома, который не стали бетонировать больше, чем это было необходимо для безопасности, представляющий собой очень низкое помещение, совершенно недоступное человеку, где, как в гробнице фараонов под тяжестью пирамид, скрываются мелкие тайны, пустяковые следы — рабочая рукавица, сломанная рейка, старая веревка, обрывок газеты, неподвижные в могильном забвении клаустрофобии, лишь грызуны топчут их порой, пробегая, как эта крыса, которая деловито трусит теперь зигзагами в темноте, находя заброшенные трубы, предпоследний этап, выводящий в современную канализацию через отверстие, которое сейчас рабочий в высоченных бахилах, по щиколотку в воде, с ведром цементного раствора в одной руке и мастерком в другой, старательно заделывает, как указано в наряде.

Осталась дыра размером не больше кулачка новорожденного, и рабочий, готовясь замазать ее раствором, вдруг останавливается, видя прямо на уровне своих глаз в маленьком отверстии острый конус испуганной мордочки крысы, которая протискивается, отчаянно перебирая лапками, так что еще мягкий цемент поддается, все ее тельце проталкивается наконец в дыру, вылетает, отскакивает от плеча рабочего и падает с негромким всплеском в воду — спасена! Рабочий, привыкший к этим тварям, даже не двинулся с места, он скребет мастерком по дну ведра, тщательно исправляет небольшой изъян, причиненный крысой, и, заделывая последнее отверстие, произносит вслух:

— Если там есть еще, извиняйте.

Два-три движения и мастерок брошен в ведро. Рабочий делает несколько хлюпающих шагов в грязной воде, с видимым удовольствием топая непромокаемыми бахилами, и поднимается по лесенке наверх. Там ждут его, покуривая, двое товарищей, они закрывают люк и убирают предупреждающие знаки. Рабочий снимает бахилы, каску, надевает ботинки, разогнувшись, делает шаг к витрине парикмахерского салона, где с рекламных постеров на него смотрят изысканно растрепанные головки, глядя на свое отражение, немного приводит в порядок свои волосы и мельком видит сквозь стекло между афишами спину Исаскун, возящейся с прядями Селины. Он достает из кармана сигарету, закуривает, поправляет последнюю темную прядь и садится вслед за товарищами в муниципальный грузовичок, водитель жмет на педаль акселератора, включает первую передачу, и из выхлопной трубы вздымается, окутывая кабину, большое облако черного дыма.

Достойное индейского сигнального костра. Расползающееся в воздухе. В то время как грузовичок отъезжает по Гойя к Серрано, Колон, Алонсо Мартинес, Бильбао, Аргуэльес, оно отделяется от него.

Грузовичок — на запад, к заходящему солнцу; а оно — ни в одну из сторон света, вверх, в небо, черный газ без тонкой оболочки детского шарика, без ниточки и без надписи, черное облако, уже немного рассеявшееся, но еще густое и заметное, оно теперь на уровне пятого этажа над парикмахерским салоном, а вот уже у шестого, где Хавьер Миранда, переодевающийся, чтобы идти вечером в Оперу, мог бы его увидеть, если б не стоял спиной к окнам своей гостиной, седьмой этаж, восьмой, карниз, грязные террасы в сухой листве, пыли и высохших потеках дождя, трубы, антенны, громоотвод, панорамный вид, порыв ветра, еще больше рассеивающий черное облако, побледневшее, расплывшееся и незаметно исчезающее в атмосфере средней загрязненности, последние завитки, арабески, лебединая шея, прозрачная метаморфоза, потеря цвета, потеря видимости, исчезновение. В тридцати трех метрах над улицей, в ста метрах под вертолетом, чьи лопасти, вращающиеся с такой скоростью, что образуют диск, под то глухое, то пронзительное урчанье сложного мотора, переменчивое и ритмичное, удерживают на весу тонны металла с пилотом и кинорежиссером внутри.

Пилот грызет карамельки, поглядывает время от времени на приборную доску и убивает скуку стационарного полета, листая комиксы «Мортадело и Филимон», вызывающие у него время от времени короткий взрыв смеха. Режиссер тоже грызет карамельки, а другой рукой потирает затылок, ноющий от неудобной позы перед экраном у его колен, где проплывают картины города, заснятые камерой, подвешенной под носом вертолета. Липкими от карамелек пальцами он то и дело манипулирует черным стержнем джойстика, управляющего ориентацией, всесильным зумом и фокусом камеры.

Вот он, город, в рамке экрана, зум на минимуме, под большим углом, четких очертаний, как пятно варенья, упавшее с неба на землю, бесформенный, но с четким центром.

Сьерра на севере, с уже заснеженными вершинами, тянется прямой линией и теряется за горизонтом вправо и влево.

Ленты шоссейных дорог, где машины в сумерках уже зажгли фары.

Железнодорожное полотно, входящее в город с севера и с юга, сужается под натиском кварталов и обрывается, не в силах продвигаться дальше в такой тесноте, на конечных станциях Чамартин и Аточа.

Автострада Север-Юг, которая рассекает город и его боковое ответвление на две части, точно асфальтовая река, то ли Тахо, то ли Темза.

И наконец — Ось, вертикаль Кастельяна, предоставляющая машинам стык Аточа Чамартин, который не осилили поезда, параллельная автостраде Север-Юг, — и обе перечеркнуты перпендикулярными бульварами, точно на карте Мадрида нарисован колоссальный диез.

И череда всех параллелей, более или менее изогнутых, как границы мира, более или менее ровных, как наспех набросанный план, расчерчивающих город светящимися линиями, сияющий нотный стан, потому что солнце на западе уже низко, и его лучи пересекают город в этом направлении, оставляя в тени противоположные и перпендикулярные улицы или освещая только их крыши.

Весь город в резких контрастах из-за этого бокового света, который начинает отливать золотым, розовым, оранжевым на закате.

Сквозь окно вертолета солнце отбрасывает на комиксы пилота, на его руку, на его блестящий шлем разноцветную ленту преломления своих лучей. Радуга.

Туча скворцов закрыла ракурс камеры. Режиссер вяло цедит ругательство, а птицы уже улетели. И снова вот он — весь город со всеми его обитателями. Маленькие движущиеся точки на улицах, на площадях; другие точки — невидимые за стенами, под крышами, на этажах и под землей.

Теперь режиссер манипулирует джойстиком, меняет фокусное расстояние, ближе, дальше, вдоль светящейся линии Гойя, минует большой квадрат пласа Колон, меняет угол и увеличивает Бильбао, сердце с семью артериями, диск или циферблат, где старая бродяжка идет по кругу против часовой стрелки. Потом он снимает Соль, Гран Виа, пласа Майор, Королевский дворец, пласа де Эспанья, высокие дома, треугольную верхушку Оперы, играет зумом, возвращается. Снова цедит ругательство.

— Долго мы еще будем так висеть?

— Пока пленки хватит…

— Угу. Ваши фильмы смотреть веселее, чем снимать.

— Спасибо.

Калье Гойя, шестой этаж, Хавьер Миранда в смокинге рассеянно смотрит в окно. Он видит небо, вертолет, фасады напротив, улицу, с нетерпением ожидая появления машины Эдит Жако.

В такси, которое везет его из Оперы в редакцию «АВС», на Кастельяна, черной от ночи, красно-белой от света фар и желтой от фонарей, Федерико Гарсия Гарсия пишет, держа открытый ноутбук на коленях. Он требует, чтобы шофер выключил радио, оно ему мешает. Шофер повинуется, надеясь, что «Реял» не успеет забить, пока он не высадит несносного пассажира и не сможет включить приемник.

Федерико печатает очень быстро, почти закрыв глаза, чтобы сосредоточиться.

На светофоре на пласа де Лима горит красный, такси остановилось. В нескольких метрах от шофера возвышаются бетонные стены, огромная раковина стадиона Сантьяго Бернабеу, внутри которой сейчас играет славная команда. Ее не видно. И не слышно — из-за пассажира.

Шофер опускает стекло. Федерико закрывает компьютер. Загорается зеленый, такси медленно трогается, и вдруг вот он, долгожданный гул, дружный рев поднимается со стадиона, из большого разинутого рта, рупора на всю округу, а шофер не знает, что это гол, грубое нарушение или спорное судейство.

— Ладно, включайте ваше радио, раз вы такой фанат.

— Спасибо, сеньор.

Комментаторы согласны с судьей: пенальти не было, зачем свисток? Счет по-прежнему один-один.

На следующем светофоре зеленый, и такси, перестраиваясь в потоке машин, подъезжает к стеклянному зданию, пять этажей которого занимает редакция «АВС». Федерико расплачивается, щедро дав на чай, делает два шага по тротуару, и охранник у входа с ухмылкой спрашивает его, неужто он уже разбил свой «лотус».

— Да вот, неудачно припарковался, полиция увезла, пришлось взять такси.

Охранник — рука на ремне, — жизнерадостно хохотнув, хлопает его по плечу. Федерико входит внутрь.

В лифте Федерико смотрит на себя в зеркало, поморщившись, отворачивается и видит в маленькое окошко кабины, как проплывают этажи. Четвертый, пятый, шестой. Перед каждым этажом, выставив вперед палец, словно отдавая команду, Федерико произносит номер, и этаж, неизменно и пунктуально, повинуется ему. Седьмой, восьмой. Девятый, он приехал. Так же рукой он приказывает автоматическим дверям открыться. Широко шагает, выходя из лифта, сразу сворачивает налево по синему ковру коридора, сумка с ноутбуком покачивается в правой руке, он на ходу здоровается с людьми в кабинетах, которые работают при открытых дверях, и добирается до своего кабинета. Связка ключей всегда лежит в кармане его брюк, и, когда он лезет за ней, низ брючин и жесткие складки приходят в движение, поглаживая кожаные ботинки на деревянных каблуках. Он поворачивает ключ, резко опускает ручку, толкает дверь и чувствует, открыв ее, непривычный запах табака. По обыкновению Федерико закрывает за собой дверь, прежде чем зажечь свет. Пока неоновые трубки мигают в нерешительности загореться или погаснуть, — Федерико, стоя спиной к своему столу в углу между закрытой дверью и стеной, где крючки, снимает пальто, вешает его и — рука еще скользит по кашемиру — оборачивается и видит в свете наконец-то решивших зажечься неоновых ламп высовывающиеся из-за большого офисного кресла, повернутого к стене, две ноги, синие брюки, черные носки, черные кожаные ботинки на каучуковой подошве. Над спинкой офисного кресла поднимается к неоновым лампам сигаретный дым.

Не впервые в кабинет Федерико Гарсия является незваный гость. Даже дома, в его квартире на калье Коэльо, это случалось пару раз. Так что Федерико не пугается, и мозг его продолжает спокойно и эффективно работать. Вслух, но негромко, чтобы не услышали в коридоре, он говорит:

— Каучуковая подошва: чиновник.

Голос из-за кресла:

— Ага!

— Такая мизансцена: легавый.

— Ага!

— Или по крайней мере, кто-то строящий из себя легавого. Значит, легавый-простак или друг, который хочет пошутить.

— Ага!

— Играем в угадайку дальше? Повторяю: или парень, который мнит себя Аль Пачино, или парень, который забавляется, строя из себя Аль Пачино. Первый вариант: это легавый, и, учитывая сегодняшние события, это… вы! Лейтенант Бедельман!

Из-за кресла никакого ответа. Ноги, ботинки, брючины чуть подрагивают.

— Или второй вариант: это друг, старый кореш, ведь играть со мной такие шутки, вместо того чтобы послать эсэмэску, — это надо быть старым корешем. Но у меня нет корешей, которые носят кожу на каучуковой подошве. (Надеюсь, я никого не обидел.) Кореш, которого я давно не видел? Или который может даже вырядиться?

Нога, брючина и ботинок, высовывающиеся из-за кресла, дергаются все сильней.

— Я вижу, кореш смеется или сдерживается изо всех сил и вот-вот прыснет.

После паузы:

— Лейтенант Бедельман? Нет? Тогда… Альваро? Старина Альваро! Нет?

С громким американским смехом кресло разворачивается, и двое мужчин смотрят друг на друга.

— Эдвард! Эдвард! Ущипни меня, скажи мне, что это сон! Как ты здесь оказался? Обнимемся, старый чертяка!

— Федерико! Ты знал, что я в Мадриде?

— Откуда? Ты ж никогда не сообщишь! Каналья!

— Ага, у меня здесь выставка.

— Но как ты сюда вошел, а? Подмазал секретарш?

— Угу.

— Серьезно?

— Я им все объяснил, показал фотографии, где мы с тобой вместе в Оксфорде. И они на это клюнули? Мы ужасно хохотали, и они согласились запереть меня здесь при условии, что я оставлю им одну фотографию.

— А что тут смешного?

— Это та, где мы играем в карты, в дым пьяные, на кухне моей тети.

— Черт!

— Ты помнишь?

— Где мы голые?

— Угу.

— Ну ты даешь! Завтра ее увеличат и расклеят по всем коридорам. А тебе смешно.

У Эдварда занятная манера смеяться. Рот открыт в широкой улыбке, глаза навыкате, лицо неподвижно, а губы как бы натянуты на круглые ровные зубы.

— А что ты мне устроил, спятить можно, я просто обалдел.

— Да я заходил с утра, мне сказали, что ты будешь вечером.

Эдвард расстегивает ремень, пуговицу и спускает брюки. Расшнуровывает ботинки, снимает их и переступает через штанины. Сидя в одних трусах — голые ноги в рыжей поросли, — и носках, он поворачивает голову к Федерико, показывая на брюки и ботинки:

— Прикинь, как я подготовился?

— Умно, ничего не скажешь. Я купился.

— Конечно, в моих обычных шмотках не сработало бы. А кто такой этот Бедельман?

— Да легавый один нарывается. Я хочу уделать его в сегодняшней статье, думал, он пришел торговаться.

— Отлично.

Эдвард уже надел свои широкие красные брюки и сине-бело-красные кроссовки.

— А Альваро — это кто?

— Старый кореш. Ты его не знаешь? Я ведь наверняка тебе о нем говорил. Друг детства. Надо же, вот сейчас о нем вспомнил… Сто лет его не видел. Слушай, Эдвард, давай по… Хотя ты, америкашка, наверно, уже поел.

— Нет, я подстраиваюсь под здешнее расписание. У меня живот подвело, но я еще не ужинал.

— Тогда поужинаем сегодня вместе. И я все-таки позвонил бы Альваро. Пусть сегодня будет вечер друзей, настоящих корешей, а не паблик рилейшенз, соберу уж всех. Идет?

— Нет проблем.

Эдвард заканчивает одеваться. Федерико открывает компьютер.

— Слушай, ты здорово загорел, хоть и рыжий.

— Угу, я делал репортаж в Андах две недели назад.

Федерико садится, открывает файлы.

— Может, ты хочешь сесть в свое кресло?

— Нет, сиди, мне и здесь хорошо. Ты не против, если я поработаю, пока мы будем болтать? Мне осталось всего ничего, несколько колонок для завтрашнего номера.

— Валяй, мне это не помешает.

— А! Я его ждал, вот и он!

— Кто?

— Твой американский акцент. Вот сейчас я его услышал. Ты молодец, просто молодец.

— Ну, как поживаешь? Все фотографируешь, как я погляжу. Ты был в Андах?

Эдвард, в сине-сером спортивном свитере, красных брюках и трехцветных кроссовках, сворачивает новую сигарету, а Федерико время от времени поднимает глаза от компьютера, чтобы посмотреть на собеседника.

— Я там снимал пейзажи.

— И как, удачно?

— Да, но после пейзажей, знаешь, хочется чего-то более интимного, более человеческого. А вообще, из этого, знаешь, книгу сделают. Проект еще неясный. Может быть, с текстом.

— Документальную?

— Нет, скорее tea-table-book[47], коротенькие легенды или стихи. Хотят обратиться к тамошнему автору.

Пальцы Федерико летают по клавиатуре, и на экране, как по волшебству, появляются строчки текста, они бегут, растут, движутся, мчатся, спотыкаются о невидимые поля, возобновляют свой бег и, пока их автор беседует, складываются в три одинаковые плотные колонки.

— А здесь ты эти фотографии выставляешь?

— Нет, здесь другие. Это старый замысел. Я сделал цикл фотографий два года назад здесь, в Мадриде, и отобрал из них для тематической выставки.

— Что за тема?

— Городские виды, снятые снизу вверх, верх фасадов с тротуара, небо, все как бы с детского роста. Там немало удачных.

— Надо же, я как раз пишу про Альмодовара, он снял город с неба для титров будущего фильма. Обратная перспектива, прикинь.

— Угу, в последнее время я делаю нечто подобное, виды Мадрида из окон. Немножко в духе Кайботта[48], знаешь.

— Славно. А как ты до окон-то добираешься? Звонишь в квартиры?

— Вроде того. Вообще-то прошу знакомых и их знакомых…

— Хочешь зайти ко мне?

— С удовольствием, но у меня, наверно, уже есть такие виды. Я вообще-то обретаюсь в основном на Глорьета Бильбао.

— Да?

— У подружки, и уже сделал отличные снимки.

— Покажешь мне. Для прессы ты по-прежнему не работаешь?

— Нет, насколько могу, избегаю.

— Это так ужасно?

— Не знаю, но я вижу, как многие фотокорреспонденты хотят стать фотохудожниками и добиваются выставок. Обратное случается куда реже.

— Да, как ни печально, но они похожи на журналистов, которые толпятся у дверей издательств, чтобы стать писателями. Одностороннее движение. Ну да ладно, не всем везет выставляться, как тебе, да еще выпускать книги. Я хочу сказать, не всем дан твой талант. А кстати, где в Мадриде у тебя выставка?

— В галерее Поро.

— Неужели?

— Подружка, у которой я живу, там работает, она все устроила.

— У тебя выставка в Поро, а я ничего не знаю! Это ведь самая известная галерея, ну, почти самая, и я обычно в курсе.

— Вот именно, об этом я и хотел тебя попросить. Я не знаю, как Альберто Поро пиарит свою галерею, но это просто катастрофа! Кроме коллекционеров (ладно, согласен, это важно, они ведь покупают, они запоминают и они рекомендуют), никто вообще не в курсе. Обязательно нужен толчок, например хорошая статейка за твоей подписью.

— Я это устрою. Немыслимое дело — галерея Поро не в состоянии пиарить свои выставки. Хотя бы позвонили мне, пригласили на вернисаж! Это же так просто. Почему не отправляется, не могу послать материал, извини, у меня тут проблема с компом…

— А сетевой кабель, вон он валяется, его не надо подключить?

— А, да, извини, спасибо. Хоп!

Статья об Альмодоваре ушла по внутренней сети. Федерико открывает файл «Берналь».

— Это очень кстати, я как раз делаю обзор культурных событий. Сразу после этой напишу про тебя.

— Эдит? Это Федерико Гарсия, из «АВС».

— Да, Федерико, дорогой. Вас все ищут здесь, у выхода.

— Да, after[50] вы уж без меня, я завален работой. Извините, что ушел по-английски. Но мы еще возьмем свое в Париже, через месяц?

— С удовольствием.

— Я вам позвоню. Ну как, вы все-таки неплохо провели вечер, несмотря ни на что? Я думал о вас во время второго акта.

— Мучение, правда?

— О да. И я хотел спросить, что такой знаток, как вы, думает о сценографии.

— А, Жомен — прекрасно, да, да.

— И я тоже так считаю. Но до сих пор я знал о нем только понаслышке.

— Честно говоря, если бы не хор и баритон, это можно было бы слушать. Даже очень неплохо.

— Короче, я еще раз прошу прощения, что кинул вас, привет от меня Сантьяго и остальным и счастливо, дорогая Эдит.

— До свидания.

Она отключается в гвалте Оперы. Он вешает трубку в тишине своего кабинета. Она чувствует под плащом воспользовавшуюся толпой и сутолокой руку Сантьяго Кариньены. Федерико открывает файл «Опера» и заканчивает недописанную статью. Эдвард, стоя у окна, докуривает сигарету.

Эдит, Сантьяго, Грасиэла Мата, Селина, Берналь, Миранда, Матильда, Тибо, Альберто Поро и его жена Пилар встречаются на пласа де Орьенте, чуть в стороне от публики, которая выплескивается из Оперы и становится просто прохожими, пешеходами, растекающимися по соседним переулкам, по калье Ареналь, подзывающими такси на пласа де Орьенте, на пласа Исабель II, ныряющими в метро. В тихих, быстро опустевших коридорах Летисия ищет вход за кулисы или кого-нибудь, кто мог бы ей его показать. Она растерянна, поскольку слышала комментарии неизвестных соседей в зале и понимает, что все прошло не лучшим образом. Вот, ускорив шаг, Летисия натыкается плечом на красный огнетушитель, висящий на стене — глупо, неподвижно и безучастно. Федерико посылает статью по внутренней сети, выходит из кабинета, оставив там Эдварда и не закрыв дверь, делает несколько шагов по синему ковру коридора, сворачивает направо, в другой коридор, открывает дверь, проходит через закуток с ксероксами, толкает еще одну дверь и видит длинное, ярко освещенное помещение, где журналисты, сидящие в ряд за компьютерами, как швеи за машинками, заканчивают завтрашний номер. Шум, гвалт, дым, чашки кофе, баночки «Ред-булла», стаканчики с холодной водой, которую щедро отпускает кулер, похожий на большой самовар, у стены, возле двери, за ручку которой держится Федерико Гарсия, спрашивая коллегу, дошли ли до него четыре материала.

— Хосе! Все четыре получил?

— Постой, Опера, Берналь, выставка в Поро и Альмодовар.

— Точно. Обсчитал?

— Да!

— Маловато будет.

— Поставь фото.

Летисия стучится в дверь уборной своего брата, тот не открывает. Проходящий мимо артист, еще не до конца переодевшийся, сообщает, что он не открывает никому.

— Хуан Карлитос, открой…

— Вы все сделали, чтобы я провалился.

— Хуан Карлитос, это я, Летисия, открой…

— Ты первая! Я просил тебя прийти, ты знала, как мне нужно, чтобы ты была здесь. Ты меня просто убила. Убила.

Эдит предупреждает, что Федерико ждать не надо, он только что позвонил и извинился. Хавьер Миранда говорит, что это его не удивляет, а Грасиэла: «Очень жаль». Группа входит в ресторан «Эль Энтеро».

Федерико возвращается в кабинет к Эдварду. Закрывает ноутбук:

— Все, на сегодня я закончил, мы свободны. Ужинать!

— Но ты же говорил, что хотел еще написать про полицейского, того, что тебя достал?

— Ах да, Бедельман, я и забыл. Черт. Знаешь, тот еще придурок. И у меня есть средство заткнуть ему пасть. Солидное. Ну да ладно, сегодня мне не хочется терять на это время: ты здесь, не каждый день я встречаюсь с другом. Черт с ним, с Бедельманом. Помилую его, не буду писать статью.

— Можешь написать завтра.

— Нет, еще чего. Я никогда ничего не откладываю на завтра. Что сделано, то сделано; что не сделано, того не существует. Это моя философия. Говорят, журналисты меняют мнение каждое утро, как рубашку. Это неправда. Мы не меняем мнение: мы возрождаемся, как фениксы из пепла, просыпаемся обновленными, будто мир просыпается с нами и ничего никогда не существовало. Вперед! Ужинать!

— Куда идем?

— В «Казино», я же тебе говорил. Лучшая кухня в Мадриде!

— А не надо было заказать столик?

— У меня как раз заказан на сегодняшний вечер. Я собирался туда с моей малышкой. Но раз ты здесь! Да, кстати, надо ей позвонить, чтобы не приходила. Я плохо представляю нас втроем.

— Если ты ее так кинешь, она обидится.

Федерико прерывает его, чмокнув губами и махнув рукой — мол, плевать, — уже держа телефон у уха, надевает пальто, приглашает Эдварда выйти из кабинета, выходит вслед за ним, запирает дверь на ключ, прячет связку в левый карман и, уходя по коридору:

— Алло, малышка? Слушай, сегодня вечером…

Селина, еще не привыкшая к атласной шляпке, то и дело подносит руку ко лбу, поправляя ее. Группа знаменитостей уже вошла в «Энтеро». Она отлучилась, потому что у нее зазвонил мобильный и ей не хотелось при всех говорить по телефону с Филиппом Куврером. На ее уход никто не обратил внимания. Она прохаживается по пласа де Орьенте, а Филипп Куврер нетерпеливо расспрашивает ее:

— Она так тебе ничего и не сказала, ни единого слова?

— Нет, говорю же тебе, нет. Я просто обалдела.

— Но может быть, жест, гримаса или что-нибудь?

— Ни-че-го. Она дочитала, это да, в конце оперы я видела, как она переворачивает последнюю страницу рукописи. Но и все.

— Она все-таки предложила тебе поужинать с ними, это хороший знак.

— Но может, это из дружеского отношения к моей тете, из вежливости.

— Нет, Селина, у тебя пораженческие настроения, так нельзя! Поставь себя на мое место, я тут весь извелся, а ты там, в гуще событий, ты должна быть сильной, смотреть уверенно, пусть почувствуют, что ты победительница, пусть в тебя поверят, это так же важно, как и наша рукопись, надо покорять, надо уметь продаваться!

— Ты прав, но это тяжко. Ты бы видел этих людей, гонор из них так и прет, у них у всех рыбья кровь. Не знаю, может быть, слава и деньги так влияют, но более неприветливых людей я не встречала. У них есть все, а от них так и шибает фрустрацией. Что бы им стоило поговорить со мной, черт побери!

— Им бы это ничего не стоило, но и ничего бы не дало. Ладно тебе, Селина, это просто надо пережить, никуда не денешься.

— Это унизительно, знаешь ли.

— Это часть стратегии. Перед тобой закрывают все двери, тебе достаются все плюхи, но тот, кто, несмотря ни на что, сумеет все преодолеть, — тот крутой, тот молодец. Это что-то вроде естественного отбора.

— Это отбор для тряпок, для размазней, для тех, которые готовы на любые унижения, которые себя не ценят, им плюют в глаза, а они утираются да еще благодарят.

— Ну да, есть такие, а есть крутые, настоящие, которые все вынесут и не сломаются. Мы-то с тобой из таких.

— Тебе видней.

— Да, мне видней, я тебе это говорю и повторяю! Мужайся, моя Селина, мужайся! Надень доспехи, спрячь под них чувство собственного достоинства и держись. Играй в их игру! Когда нас напечатают, мы не будем ни от кого зависеть, но пока — надо биться.

— Ладно, знаю.

— Не переживай, я уверен, что она не повела бы тебя с собой в ресторан, если б ты ее не заинтересовала, если б она что-то не имела в виду. Ей проще всего было бы сделать тебе ручкой, она ведь выполнила то, что обещала твоей тете, верно? Принять тебя, прочесть текст. Ей достаточно было высказать свое мнение, охаять или подбодрить — и до свидания. Она была бы в своем праве, слово-то сдержала. А она пока ничего не сказала. По-моему, это что-то значит. Это отлично, моя Селина, это попадание в десятку, вот увидишь. Будь естественной, будь собой, ты молода, красива, ты — новое лицо, они непременно тобой заинтересуются, хотя бы ради того, чтобы закадрить. Там нет старого развратника в компании?

— Красива? Скажешь тоже! Меня чудовищно постригли, и я купила шляпку от Версаче, чтобы спрятать этот кошмар. Она мне стоила бешеных денег, и я чувствую себя смешной.

— Хватит, Селина, иди, а то они все съедят без тебя. А насчет шляпки, постарайся ввернуть, что ты из Парижа, и они сочтут это последним писком моды. Вот увидишь.

— Знаешь, Париж таких людей не проймет.

— Да нет же! Париж всех проймет, особенно таких людей. Только не говори, что ты живешь в Сен-Дени[51], вот и все. Давай, моя красавица, вперед и с песней! Я сегодня снял деньги. Проведем ночь с шампанским, как бы дело ни обернулось.

— Ладно, я пошла.

— Целую тебя.

— Пока.

— И держи меня в курсе! Я тут места себе не нахожу.

Селина убирает телефон в свою плоскую сумочку и поправляет тюрбан. На пласа де Орьенте темно, круглые фонари висят в воздухе островками белого света. Зато освещенный фасад «Энтеро» чуть подальше пламенеет, как жерло ада. А Опера, уже затихшая и опустевшая, кажется, тихонько гаснет. Пробегает собака, идут женщины в мехах и мужчины в кашемире. Понемногу выходят музыканты из последней открытой двери, вертушка которой то приходит в движение, то замирает. Они идут, кто один, кто по двое, неся в руках всевозможные черные футляры с инструментами. Прямоугольные со скрипками, женщины несут их на ремнях на спине, а мужчины за ручку. Огромный ящик с контрабасом, блестящий, как гроб, катится на колесиках. А рожок в занятном футляре, повторяющем его форму, кажется, ничего не весит в сильной руке Яапа ван Лира, который, болтая и смеясь, рассеянно толкает человека в бежевом плаще с поднятым по-детективному воротником, застывшего у двери, Яап извиняется по-английски и продолжает со своим коллегой явно приятный разговор на языке, который Селина слышит, не понимая и не узнавая. Селине холодно, ноги у нее окоченели. Что-то падает ей на голову, прямо на тюрбан. Большая капля? Дождь? Неужели дождь пошел? Но нет, ничего, в светящемся ореоле фонарей, где дождь был бы хорошо виден, все пусто, совершенно пусто.

— Это голубь, я уверена. Даже голуби гадят мне на голову.

Селина возвращается в «Энтеро». Карст выходит из Оперы. В широком синем пальто. Он один, усталый, злой. Промокшая от пота рубашка липнет при каждом движении и холодит спину. Он застывает ненадолго в нескольких метрах от блестящего лысиной мужчины в бежевом плаще с поднятым воротником. Карст делает несколько шагов в направлении «Энтеро». Сцепив за спиной руки, наклоняется, чтобы прочесть меню. Смотрит на часы. Удаляется к пласа Исабель II, садится в такси.

— В отель «Сенатор», пожалуйста, на пересечении Гран Виа и Монтеры.

— О'кей, о'кей.

Дверь-вертушка замерла, и гудение смолкло. Мужчина в плаще так и стоит столбом. Снова пробегает давешняя собака, размытый силуэт на черноте асфальта, голова пригнута, морда хитрая, хвост полумесяцем указывает в небо, бежит, молчит. Дверь снова крутится, и стекла отбрасывают отсветы на голый череп Хосуа Бедельмана Переса.

Из вертушки выходят Аурора, рыжая билетерша в пальто поверх форменного костюма, и высокая красавица Летисия Ромеро собственной персоной, с каменным лицом, осунувшаяся, сжимая ручки своей сумочки.

— Вот дама, которую вы спрашивали, сеньор.

— Благодарю вас, сеньорита.

Аурора уходит торопливым шагом к метро на пласа Исабель II, роясь на ходу в сумке и доставая разноцветный томик «Шести жен», открывает его и перечитывает дарственную надпись, спускаясь по ступенькам, а Летисия тем временем, без труда узнав неповторимый бильярдный шар лейтенанта Бедельмана, идет рядом с ним и слушает его объяснения.

— Прошу прощения, сеньорита. Меня прислал мой начальник, капитан Фидео, который допрашивал вас сегодня.

Летисия не перебивает его, слушает, вялая, пришибленная, рассеянная, но изо всех сил старается держаться прямо, сохраняя элегантную походку.

— Вы не проводите меня немного? Я должен вам кое-что объяснить.

Летисия издает звук, который Бедельман принимает за «да».

— Можем присесть где-нибудь, если хотите, чего-нибудь выпить. Вы ужинали?

— Нет, но я не голодна. Лучше пройтись.

— Как скажете. Я тоже предпочитаю пройтись.

Они пересекают Исабель II и идут вверх по калье Ареналь к Пуэрта дель Соль.

— Ну, что еще за проблема?

— Я сейчас вам объясню. Все довольно просто и касается вас только косвенно. Не беспокойтесь. В общем, так. Это по поводу того, что с вами случилось сегодня, то есть с вашей машиной. Вы уже догадались. Но я начну сначала.

Бедельман закуривает сигарету. Тротуары узкие, по мере того как они приближаются к Соль, народу становится все больше.

— Этот Висенте Гонсалес, знакомый вашего бывшего друга Хоакина Портеро, знаком также и нашим службам. Я хочу сказать, на него заведено дело и мы уже довольно давно за ним следим. Не знаю, в курсе ли вы, но он из тех, кого называют мелкими правонарушителями.

Летисия слушает, не перебивает.

— Ну ближе к делу. Этот Висенте — звено небольшой цепочки ввоза и распространения наркотиков. Они привозят товар из Марокко и сбывают здесь дилерам из дискотек. При перевозке у этих мерзавцев есть золотое правило — никогда не держать товар при себе. Они ухитряются прятать его в чужих сумках и доставать после таможенного контроля. Прием известный и работает неплохо. Часто, чтобы не потерять товар, они прячут его у кого-то, кого немного знают и с кем имеют повод в дальнейшем увидеться. На всякий случай. Здесь они поступают так же. Что нас заинтересовало в ваших показаниях — вы сказали, что машину купили по случаю при помощи и по рекомендации того самого Висенте Гонсалеса, когда еще были с Хоакином Портеро, который ни при чем, спешу вас успокоить.

— При чем или ни при чем, он мудак.

— Вам виднее. Короче. Вы искали машину, и Висенте нашел для вас у знакомого владельца гаража отличный вариант. Вы купили. И с тех пор вы, судя по всему, служили транспортом и складом. Машину вам продали с одним ключом, не так ли?

— Да… вообще-то я не помню.

— Конечно, вы не обратили внимания, а они оставили второй ключ себе. Они отпирали и запирали вашу машину, когда хотели, вы были в каком-то смысле их сейфом на колесах.

На Пуэрта дель Соль полицейские узнают лейтенанта Бедельмана, но, видя его в штатском, не приветствуют.

— Кармашек на спинке водительского сиденья служил тайником. Они оставляли в нем товар, а курьер забирал его там, где вы парковались, без прямого контакта с поставщиком. Так было и сегодня у Королевского дворца, только, вероятно, возникла небольшая проблема, и парень разбил стекло. Думаю, он запаниковал. Грубая ошибка.

Бедельман исподволь поглядывает на Летисию и видит, что на ее лице нет никакой тревоги. Она наглухо закрыта.

— Да, грубая ошибка, которая показывает, насколько мелкое это дело. Таких делишек много, мелких, жалких, эти люди в общем-то пролетарии бандитизма, они зарабатывают совсем немного, подвергая себя Бог знает какому риску. Ведь им не только общества и полиции приходится опасаться, но и ожидать любой пакости со стороны более серьезных бандитов, преступных сетей, в которых они последние шестерки и которые используют их как предохранители, чтобы сжечь при малейшей опасности. Жалкие людишки, и мне их жаль. Они суетятся, как крысы, всего боятся, не могут показаться на свет Божий, не могут толком жить. Пролетарии преступления. А что ужасно — они порой заходят далеко, слишком далеко и ничего уже не контролируют.

Они идут дальше, через Соль к Сан-Херонимо, сворачивают направо, на Принсипе, инстинктивно выбирая улицы, где больше народу. Летисия закуривает сигарету. Впереди виднеется пласа Санта Ана, в конце мерцающей реки из вывесок и освещенных баров.

— Но я отвлекся. Сегодня, когда вы думали, что у вас ничего не украли, я нашел конверт с пакетиками в кармашке на спинке. Понимаете, что к чему?

— Конечно. Так что же я должна сделать? Сменить машину? Не общаться с этими людьми?

— Именно так. Но необходима еще одна маленькая предосторожность. Помните таксиста, с которым вы говорили, когда вызвали нас? На самом деле этот парень из той же банды, он приглядывает за вами, следит, когда надо. Поэтому и оказался там.

— Я видела его позже, думала, это совпадение.

— Вот так. В их делах много кто крутится. Это бандиты, понимаете? И вчера вечером они совсем сорвались с тормозов. Вы слышали о несчастном случае на Глорьета Бильбао?

— Нет.

— Там одного типа задавил автобус. Это был автобус Висенте Гонсалеса. Вы знали, что он шофер?

— Да.

— На самом деле это были разборки.

— Вот как!

— Погибший — что-то вроде бомжа, из тех, что ночуют в подземном переходе между Ретиро и О'Доннелл, знаете?

— Да, знаю, я прохожу там иногда. Как все.

— Я немного знал этих людей, это мой участок. Один там приторговывал наркотой, я был в курсе, и оказалось, что он из той самой банды.

— Но каким образом это касается меня?

— Просто эти придурки показали, что они не только жалкие, но и жестокие людишки. И для вас будет лучше, после ваших сегодняшних показаний, потому что они наверняка в курсе…

— Конечно, раз такси ехало за мной.

— Так вот, сегодня вам лучше не возвращаться домой.

— Но ведь я ничего не сделала!

Летисия чувствует, что у нее дрожит голос.

— Да, но осторожность не повредит. Только на один вечер. Не беспокойтесь. У вас наверняка найдется приятельница, которая вас приютит. Но не лучшая подруга. Чтобы они не вычислили, к кому вы пойдете.

Летисия пытается справиться со слезами.

— Не беспокойтесь. Целая команда моих коллег занимается этим сегодня ночью. Завтра дело будет закрыто. Мы всегда действуем в последний момент. После происшествия на Бильбао последний момент настал.

— А если не получится?

— Все получится. Говорю вам, это серьезно, да, но дело-то плевое. Это же все мелочь, мы таких берем по десятку в год, всегда без сучка без задоринки. И вы же видите, мы достаточно о них знаем. Завтра парни окажутся за решеткой, все кончено, вам нечего больше бояться, а послезавтра купите газету и прочтете историю, как ее изложит пресса, подружкам расскажете, что были в самой гуще событий, и это уже будет древняя история. Не унывайте. Только один вечер, осторожности ради, пока мы будем действовать. Если хотите знать, скорее всего, уже сейчас половина группировки под контролем. Для нас это дело привычное. Так что не переживайте. Не нервничайте. Сейчас страшновато, это правда, я вас понимаю. Но скажите себе, что завтра вечером это уже будет восприниматься как анекдот.

На пласа Санта Ана поздняя толпа выплескивается из театра, зрители обмениваются впечатлениями, слышатся высокие голоса тех, кто, потеряв друг друга в сутолоке, хотят встретиться, чтобы где-нибудь выпить. Столиков на улице в этот сезон уже нет, и народ держится оживленных краев площади, предоставляя ее центр тревожным силуэтам в черных куртках, безмолвным одиночкам центра города, кто знает, зачем они здесь, эти бездельники?

Летисия останавливается, Бедельман тоже. Она приводит в порядок волосы, озирается, отыскивая скамейку, чтобы присесть, но ничего не видит. Голова ее пуста и полна одновременно, она растерянна, и Бедельман сам себе удивляется, испытывая к ней такую жалость, словно чувствует ее страх. Для него-то это дело обычное, работа, приказ начальства, но меланхолия ночи, видно поймав момент усталости, накопившейся в нем, Боже мой, за годы и годы, охватывает его без спроса, и он вдруг ощущает непривычное желание или даже потребность, чтобы все на этом не кончилось, чтобы она не кинулась сразу звонить подруге, чтобы не ушла сейчас, ничего не сказав, ему хочется поговорить, хочется чего-то, чего не было с ним так давно, разговора по душам, откровенности, как будто настало время облегчить душу, излиться, проветрить немного этот внутренний чердак, полный раздрызганных чувств, неусвоенных ощущений, нерассортированных воспоминаний, одиноких мыслей, резонов, тысячу раз повторенных про себя и ни разу не сформулированных, весь этот вал, который тяготит, хочет оформиться, выйти, высказаться, вылететь во фразе на свободу. Он устал от своего монолога.

Бедельман делает шаг к Летисии, которая опустила голову.

— Это надо пережить, верно? — говорит он. — Могу я предложить вам выпить? Скажу вам одну вещь: у меня есть привычка, которая, может быть, покажется вам странной, но, когда все плохо и мне хочется, чтобы стало лучше, я делаю вид, будто мне есть что отпраздновать, и иду куда-нибудь выпить бокал шампанского. Вообще-то обычно я делаю это один. А сегодня приглашаю вас.

Летисия вскидывает голову, смотрит прямо перед собой, поверх гладкого черепа Бедельмана, по-прежнему блестящего всевозможными отсветами, и выдыхает «да». Да, да, это прекрасная мысль. Она откидывает голову назад, открыв длинную тонкую шею и часть скулы. Белокурая шевелюра свисает сзади. Она смотрит в черное небо, на созвездия, упорно мерцающие в пику слепящему свету города.

— И потом, забудьте, что я полицейский. Я Хосуа, и все.

— Мне это, знаете, все равно.

Бедельман засовывает руки в карманы плаща и тоже, запрокинув голову, смотрит на звезды. После недолгой паузы Летисия, по-прежнему глядя в небо, говорит Бедельману:

— Любопытно, правда, некоторых звезд не видно, когда на них смотришь, а стоит отвести глаза, они появляются.

— Да, самые дальние. Это оптический феномен.

— Я знаю.

Прохожие поднимают глаза к небу, думая, будто мужчина в плаще и высокая блондинка увидели что-то интересное, потом идут дальше своей дорогой.

— Вы умеете распознавать созвездия, Хосуа?

— Как все.

— А я неплохо умею, представьте себе.

— А вон там, смотрите, тоже интересно, правда, эта звезда как будто движется?

— Где?

— Да вон там, видите, рядом с… что же это, Кассиопея, да? Рядом с Кассиопеей, белая точка движется.

— Да, вижу, ну это просто, это спутник. Может быть, даже космическая станция, говорят, их видно.

А спутник, за пределами земной тени, озаряемый солнцем в скорости и невесомости своего бесцельного пути, как раз проходит по точной, прямой траектории между светом Сириуса и телескопом Хенаро Коуто, внезапной вспышкой, мимолетной, но сильной, жестко ослепляющей в линзе его вытаращенный глаз. Выругавшись, Хенаро отрывается от телескопа, делает шаг в сторону по черному шуршащему гравию террасы, жмурится, трет глаз пальцами левой руки большой заклеен коричневым пластырем, уже запачканным по краям, который ему пришлось наложить сегодня на глубокий порез, а виной тому был гриб, коварно выскользнувший из рук, покатившийся по кухонному полу и наконец яростно выброшенный в мусорный бачок с педалью, что стоит у холодильника. Такой чудесный вечер, в самый раз наблюдать Сириус и Большого Пса в бескрайнем небе, темном и благодатно чистом, куда смотрит и Эмилио Алонсо, безразличный к названиям и свойствам небесных тел, сидя на холодной скамейке на Авенида дель Бразиль, печальный, униженный, пристыженный, недовольный, злой, он уже опаздывает больше чем на час, курит и выдыхает к звездам дым, который заслоняет их, окрашивается их белым прозрачным цветом и тает, провожаемый его взглядом. Под небом высятся дома, вот фасад, на него смотрит теперь Эмилио, нервно отбрасывая щелчком докуренную сигарету, которая, ударившись об асфальт, на миг взрывается облачком оранжевых искр. В другой руке Эмилио комкает лотерейный билет. Дом, фасад и на четвертом этаже освещенное окно, где мелькает силуэт и парикмахерская завивка его матери.

Наконец он решается. Встает, пересекает улицу, звонит, ему открывают, он поднимается на четвертый этаж, навстречу ему — голос матери, нетерпеливый и обрадованный, гулко звучащий на лестничной клетке:

— Что-то ты не торопишься, Эмилио, два часа тебя ждем.

— Час, мама, час.

— Ты не мог прийти пораньше? Тебя не дождаться. У нас тут ужас ужасный. Не знаю, что случилось у твоего брата с женой, но они как пришли, так и собачатся в кухне. А я тебе обзвонилась. Ты что, отключил телефон?

— Получилось, Филу, ты был прав, все получилось!

— Я тебя обожаю, Селина, обожаю!

— Во-первых, когда я вернулась, то их не нашла. Сперва ударилась в панику.

— Ты меня удивляешь.

— Они оказались на втором этаже, там как бы отдельный кабинет.

— Неслабо.

— Да, высокий класс. Правда, еда не так чтобы очень… Что-то вроде косидо[52]…

— Плевать на меню, Селина, рассказывай!

— Ладно. Сюрприз первый — Грасиэла приберегла для меня место. Я-то думала, что буду в конце стола, в одиночестве. Ничего подобного. Я сидела между Грасиэлой Матой и неким Альберто Поро, знаешь такого?

— Нет. Кто это?

— У него вроде бы художественная галерея на калье Коэльо, недалеко от тебя вообще-то. Умора, на нем повисла жена Сантьяго Кариньены, она старается впарить ему одного парня, бельгийского фотографа, хочет, чтобы он устроил его выставку. Кругом кумовство.

— А про нас, Селина, про нас?

— Да. Сначала Грасиэла поговорила со мной с глазу на глаз. Сразу сказала, что очень хорошо написано, особенно ей понравился стиль, разнообразный, ровный, цветистый. Она очень удивилась, что мы написали это вдвоем. На ее взгляд, стиль единый, она видит одну руку. И она сказала, что лучше будет опубликовать это под одним именем.

— Плевать, там посмотрим. Дальше!

— Дальше. Знаешь, сколько они пьют? Еще в антракте кава шла бутылками. А тут риоха рекой. Умора, да и только: Грасиэла, хорошо поддатая, и другие не лучше. Ну да это нам на руку… Так вот. Мне пришлось ей объяснить, почему мы это сделали, что на французском дело не пошло, на испанскую литературную продукцию больше спроса, а мы хорошо говорим по-испански и решили, что сможем писать на испанском, подумали, что будет забавно прийти во Францию через перевод. Она тоже посмеялась, но сказала, чтобы мы губы не раскатывали, первые романы переводят редко, мол, не надо бежать впереди паровоза.

— Вот-вот. До нее не дошло, что мы не укладываемся в статистику.

— Этого я ей не сказала.

— Ты меня удивляешь. Ну ладно, ей понравилось, а как насчет более конкретных авансов?

— Погоди, сейчас до этого дойду. Напротив нее сидит Миранда.

— Ну да, издатель.

— Он самый. Большой издатель, она говорит. Она не без труда оторвала его от оживленной беседы, которая чуть было не закончилась ссорой, с Берналем, по поводу Вильены. Забавная была, кстати, эта беседа. Короче, оторвала она его, успокоила на раз — они все ее уважают до безумия, — заговорила о нашем романе, обо мне ни слова и даже не представила меня. Я ее слушаю — как бальзам на душу: прекрасный роман, написанный двумя французами, очень оригинальная вещица, дебют, непохожий на другие, с большими надеждами на успех. И потом, авторы молодые, литература у них в крови, и они на этом не остановятся. Вот так! Ну он-то, правда, не особо загорелся. Смотрел все больше в свой стакан, знай себе подливал. А потом она сказала, что автор — я, и представила меня. Селина Делло, Париж, агреже по испанскому языку, и все такое. О тебе речи не было.

— Я тебя прощаю.

— Le informamos de que su saldo está próximo a agostarse[53].

— Алло?

— Да?

— Что такое?

— Черт, это моя карта, деньги кончились.

— Ты в кабине?

— Нет, в туалете. Это моего мобильного карта.

— Ладно, отключись, я тебе перезвоню.

— Нет, нет, позвони попозже, я не хочу слишком надолго уходить из-за стола.

— Постой, нет, я лучше приду, подожду тебя у выхода, вы ведь в «Энтеро»?

— Да.

— Вот и хорошо, когда закончите, встретимся в «Гальо», он круглосуточный и недалеко, я буду там.

— О'кей, kiss[54].

— Постой, постой, а она передала ему рукопись?

— Да! На моих глазах!

— Просто убила его. Круто, правда?

— Да, это…

— Я понимаю, в каком он был состоянии, но есть слова, которые разят наповал.

— Эти слова точно разят.

— Кроме шуток. В самом деле, для него это катастрофа. Я слышала, как его оскорбляли. Рядом со мной люди вздыхали, как только он появлялся и начинал петь. Разве можно так себя вести? У зрителей есть права, но есть и обязанности. Чувствуй он поддержку, ему было бы легче. А знаете, что глупее всего?

— Нет.

— Дело в том, что я уверена: последуй он моему совету по поводу сапог, все прошло бы лучше. С этими сапогами целая история. Ему дали пару в последнюю минуту, и они оказались малы. Он постеснялся попросить заменить их еще раз. А когда вам обувь жмет, сами понимаете…

— Правда, обувь — это важно.

— Вот именно, я ему тоже говорила. И я же не виновата, что опоздала. Он вообще сначала никого не хотел видеть, а потом, в последнюю минуту, прислал сообщение, просил, чтобы я пришла, непременно. Я была свободна, да, но ведь у меня могли быть какие-нибудь планы, почему нет, и потом, машина, эти наркодельцы, использующие мою машину, ну чем я виновата, разве все предусмотришь, и пришлось идти в полицию, куда мне было деваться, а что допрос так затянулся, это полковник виноват.

— Капитан.

— Да, капитан, я ему сказала, что спешу, а потом еще этот чокнутый журналист остановился и четверть часа трепался с придурком из «бар-Бара».

— С коротышкой, одетым Моцартом?

— Да. Вы его знаете?

— Разумеется, но я не знал, что этот подонок Гарсия тоже с ним знаком.

— Они как минимум четверть часа болтали. Конечно, я все равно уже опоздала.

— Знаете, что я вам скажу? Вы тут совершенно ни при чем. И, положа руку на сердце: он сам виноват в своем провале, братец ваш. И ему еще повезло, что вы у него есть и что вы не врезали ему за это. Именно этого ему и не хватало — хорошей оплеухи. Я бы даже сказал, этак десятка хороших оплеух в детстве.

— Вы не должны так говорить.

— Нет, правда, я так, абстрактно, но априори…

— Априори, как вы говорите. Отец его бил.

— Простите.

— Да.

— У у-у, каким холодом повеяло. Я правда прошу прощения.

— Вы не могли этого знать.

— Налить вам еще капельку?

— С удовольствием.

— Вот бутылка и кончилась.

— Родится ребенок в этом году.

— Да ну?

— Есть такая примета.

— Ладно. Заказать еще бутылку?

— Лучше выйдем на воздух. Пройдемся еще немного? Я что-то опьянела.

— Вы правы, идемте.

— Я тебе говорил и в тысячный раз повторяю, что он мудак!

— Я тебе говорил и в тысячу первый раз повторяю, что он великий человек.

— Я тебя прощаю, потому что ты пьян. Не то бы…

— А ты, если не хочешь, чтобы я вышвырнул твою писанину, «Органическое», фу-ты, ну и название, прямиком в помойку, советую тебе помалкивать.

— Вот! Вот издатель во всей своей красе, власть и угрозы. Но не забывай, что без нас, авторов, вы, издатели, — ничто. Пшик. Пустые бутылки, белая бумага, херы без яиц, да-да.

— Слушайте, извините меня, но вам, кажется, обоим хватит, мы тут не в забегаловке на рынке. Здесь дамы, и ваша грубость непозволительна. Селина, эй, этим двум охламонам больше не наливать, поставьте бутылку на пол, прошу вас, и не слушайте, что они говорят, или хотя бы забудьте. Знаете, до полуночи они вполне приличные люди.

— А ты, Сантьяго, вообще заткнись. Я не скажу здесь кое-чего, что, впрочем, само за себя говорит, но если не хочешь, чтобы… ну ты понял, лучше держи свои замечания при себе.

— Ладно, кажется, пора уходить, не так ли? Рюмочку после кофе я уже выпила.

— А рюмочку после рюмочки, а, Грасиэла, ты забыла это гениальное изобретение?

— Вы как хотите, а я ухожу. Сеньор Поро, было очень приятно. Селина, ты как? Идешь со мной или у тебя еще что-то?

— У меня встреча с соавтором, ну вы понимаете?

— Ладно, тогда расходимся.

Двери отдельного кабинета открыты, и двойная цепочка официантов убирает со стола. Сантьяго Кариньена помогает одеться Грасиэле, потом Эдит, которая стоит рядом. Альберто Поро подает пальто своей жене, Тибо Дюфрен Матильде Кариньена, а Селина Делло, Фернандо Берналь и Хавьер Миранда одеваются сами. Кто-то из официантов интересуется, кому выписать счет. Грасиэла Мата, с другой стороны стола уловив замешательство, говорит:

— Мне, малыш, мне.

Компания, с относительным достоинством, слегка пошатываясь, спускается по лестнице, пересекает почти пустой зал, где с ними прощается обслуга, покидает ресторан и вываливается на улицу. Сантьяго Кариньена исчезает, больше ни с кем не прощаясь и прихватив с собой Эдит Жако. Грасиэла Мата берет такси и уезжает одна; Селина уходит пешком; Альберто Поро спрашивает свою жену Пилар, в состоянии ли та вести машину. Нет. Матильда Кариньена предлагает их подвезти: Тибо на машине и не пьет спиртного. Поро соглашаются, и обе пары уходят к подземному паркингу на Пуэрта дель Соль. Хавьер Миранда и Фернандо Берналь остаются на тротуаре одни. За их спиной скрежещут замки ресторана, которые официант запирает на два оборота.

Берналь:

— Хавьер, ты как поедешь?

— Я приехал с Эдит Жако, подружкой Санти. Кривляка такая. Но Санти ее увел, а я тут остался, как дурак.

— Возьмем такси?

— Ты езжай. Я пройдусь пешком.

— Домой?

— А куда же еще!

— Как хочешь. Без обид?

— Отвали.

— Спасибо за книгу, старина.

— Вот-вот.

Хавьер Миранда, стоя на тротуаре, смотрит вслед удаляющемуся Берналю, видит, как тот поднимает руку, садится в такси, не слышит его, но знает, что он говорит: «Калье Маласанья, пожалуйста, дом тридцать один», и, только когда такси скрывается, Миранда, встряхнувшись, пускается в путь, чувствуя кружение в пьяной голове. Опершись рукой на фасад «Энтеро», который как раз гаснет, — под мышкой другой руки две стопки бумаги, которые ему передали сегодня, — он не может удержать позорную рвоту, забрызгав плиты светло-оранжевым.

Выпрямившись, выругавшись, он продолжает едва начатый путь и ищет чего-нибудь, чтобы избавиться от мерзкого привкуса, шибающего в нос. На пласа Исабель II еще открыт «Бургер Кинг». Пепси. Миранда расплачивается, выходит со стаканчиком пепси в руке, посасывая время от времени соломинку и стараясь держаться прямо. Он идет вверх по узким улочкам центра, которые знает наизусть, по которым ходил, будучи куда пьянее, но и куда моложе, с головой, занятой совсем другими мыслями, в той жизни, что была куда короче и, в сущности, тоже совсем другой. Лос-Каньос. Слева Лос-Анхелес, пласа Санто Доминго, справа Хакометресо, Кальяо и Гран Виа, Гран Виа, монументальная победа освещенных фасадов, и над ней, гигантской, нависает мощная художественная громада Башни — башня «Телефоника», самая высокая, самая прямоугольная и телескопическая, взлет камня, точности и пропорций, и красный светящийся циферблат часов на верхушке отсчитывает время для всех, не важно, смотрят на него или не смотрят. Миранда неспешным шагом идет дальше, бормочет себе под нос, повышает голос, снова бормочет:

— Гран Виа, Гран Виа, это я. Мадрид, вот и Миранда. Табличка с моим именем будет висеть на одной из твоих стен, я буду здесь! Мадрид, вот мой итог. Ты сделал меня богатым? Не настолько, чтобы об этом помнили. Ты дал мне женщин? Да. Нет. Даже и этого. Ты сделал мне имя? Миранда. Издатель. Меня не узнают на улице. Власть? Власть. Я увольнял людей. Власть. Что хочу, то и ворочу. Мне льстят. Власть. Пшик! Какая власть? Какая? Старая стерва, которая меняла ориентацию каждые два года, теперь, когда у нее седые волосы, негр, разноцветные обложки и розовые банкноты за подкладкой, хоп, Миранда, а ну-ка, Миранда, опубликуй-ка, Миранда, белая бумага, хер без яиц. К черту, Миранда! К черту, Мадрид! К черту, Испания! Десять лет я хожу по струнке. Миранда! Власть! Пшик. Школяр с домашними заданиями под мышкой. Ах, эта шлюшка с шелковым горшком на голове, ах ты, прошмандовка, ну-ка, Грасиэла, пусть-ка мне это издаст толстячок напротив! Миранда! Вот тебе твоя дерьмовая рукопись, вот, вот, вот! К черту, Миранда!

Яростно отброшенная рукопись, стукнувшись о край мусорного бака, отлетает на тротуар. Миранда вопит как оглашенный:

— Промазал! Миранда!

Он нагибается, чтобы поднять пачку бумаги, теряет равновесие, приземляется на четвереньки.

— Прекрасно. Великолепно.

Он встает, отряхивается. Мимо по Гран Виа как раз проезжает мусоровоз, за ним следуют два мусорщика в блестящих комбинезонах. Миранда, прицелившись в кузов, прямо в измельчитель, швыряет рукопись, которая на ветру отрывается от слабого переплета, страницы рассыпаются, частью в мусор, частью по асфальту, взлетая и кружа, когда проезжает машина. Один из мусорщиков толкает его:

— Cálmate, tió[55]. Мешаешь работать. Отвали.

Мусорщик догоняет своего товарища. Миранда рукопись Берналя еще у него под мышкой — словно проснулся. Он смотрит перед собой, оглядывается. Ловит такси.

— Калье Гойя, шестой этаж.

— Этаж — это ваше дело. Номер дома?

— Еще. У тебя есть еще?

— Это и есть моя работа: истории, которые не рассказывают. Что меня убивает, это, наверно, секретность.

— Ну давай, не держи в себе, продолжай.

— Это случилось не далее как вчера, глупость несусветная. Сержант Лопес. Он жирдяй, весит тонну и старается никогда не покидать свой кабинет. Но вчера ему как раз пришлось поехать на вызов. Когда я вернулся в участок с тобой, оставив тебя капитану, то зашел к нему в кабинет, к Лопесу. У него и смех жирный, он вообще все время смеется, но вчера его так разобрало, что он рассказывать не мог. Выехал он, значит, на кражу со взломом на калье Серрано. Надо сказать, если Лопес вытащил свои сто пятьдесят кило на кражу со взломом, вору бояться нечего. Но тут Лопес вернулся с парнем в наручниках. Невиданное дело. И Лопес хохотал, хохотал, он такой глупости в жизни не видывал, это чистая правда, парень взломал дверь, взял все, что мог, и поехал вниз на лифте. Завидное хладнокровие. Но не повезло — лифт сломался, застрял! Такое раз в жизни бывает. Представь себе лицо этого парня: драгоценности, деньги, ноутбук все у него в сумке, а лифт стоит между этажами. Что ему делать? Нажать кнопку вызова? Глупее не придумаешь! Вот так Лопес его и взял.

Хосуа завершает рассказ коротким смешком, поджав губы. В глубине своего кармана он комкает бумажку, какой-то проспект, из тех, что раздают на улице и берут почти из жалости, «ЧАСЫ ЛУЧШИХ МАРОК. НАШИ ЦЕНЫ ВАС ПРИЯТНО УДИВЯТ».

— Он все правильно сообразил, этот Лопес. Не уверен, что я сам бы додумался. Решил бы, что вор уже смылся, а лифт ни при чем. Так что Лопес парня взял с поличным, без сучка без задоринки. Что я хотел бы увидеть, так это лицо вора.

— Еще бы.

— Что-то я разговорился. Ты знаешь, который час?

Летисия поднимает голову. Красный циферблат на башне «Телефоника» показывает 3 часа.

— Думаю, уже нет смысла идти ночевать к подруге, да?

— И правда…

— Погуляем еще?

— Всю ночь?

— Я совсем не устала. Так хорошо ходить, гулять, разговаривать.

— Ты читала «Тысячу и одну ночь»?

— Нет, кто это вообще читает?

— Я, например. Наверно, в основном страдающие бессонницей холостяки. Там принцесса так же рассказывает истории, чтобы скоротать ночь.

— Да. Немножко похоже.

— Похоже. О, посмотри-ка, Гран Виа. Наглядеться не могу. Смотри. Даже слов нет. Это стоит всех прогулок и всех бессонниц на свете. Гран Виа — какая красота. И всегда полно людей, в любой час. Жизнь хороша, правда?

— Ну что, пойдем? Я замерзаю, когда стою на месте.

— А тебя не впечатляет?

— Во-первых, мне холодно, и потом, в этот час страшновато. И все-таки, согласна, неплохо.

— Брось, Летисия, смотри, это весь город, это мы, это все, это, в общем, я хочу сказать…

— Я никогда так на это не смотрела, но понять могу.

— Когда я уехал из Барселоны, думал, что вовек не привыкну. А теперь мне даже не хочется туда возвращаться.

— Ты из Барселоны?

— Да.

— Я не знала. Ты знаешь, что я тоже?

— Да, знаю.

— А где ты жил?

Авенида дель Бразиль, четвертый этаж. Сеньора Алонсо уснула в кресле. Капрал, его жена и Эмилио пьют «анис дель моно» в сизой от дыма кухне.

— Да-да, атакуй! Ты слишком быстро опускаешь руки.

— Это правда, Эмилио, можешь мне поверить, я ведь женщина, я знаю, как это бывает, с первого раза они никогда не соглашаются. Вот я твоего брата два раза отшивала.

— Нет, один.

— Два.

— Один! Откуда ты взяла второй?

— В парке Ретиро, ты не помнишь? Он был такой лапочка, знаешь, мы шли, он молчал, как язык проглотил, а потом украдкой взял меня за руку.

— Это не называется отшила.

— Да? Я отняла руку, он смутился и через пять минут ушел, сославшись на деловую встречу, это в воскресенье-то!

— Перестаньте. Она меня не отшила, это не отказ. Она сказала, что занята, у нее кто-то есть.

— Ну и что? Ложь, говорю тебе, ложь. За слепыми, знаешь ли, по-моему, в очередь не выстраиваются.

— Спасибо.

— Да не обижайся ты, я не то хотел сказать, но ведь это правда, будь реалистом. Стой на своем. Ты хоть посмотрел, обручальное кольцо она носит?

— Нет на ней кольца. Но это ничего не значит.

— Конечно, если тебе хочется все видеть в черном цвете.

— Еще глоточек анисовой?

— Хорош ты будешь завтра утром.

— Да оставь его, милый, завтра же суббота.

— А он, знаешь ли, в субботу работает. И с раннего утра, так ведь? Если вы в «Телефонике» не будете работать по субботам, жизнь в стране замрет. В котором часу ты начинаешь?

— В шесть.

— Тебе надо быть там в шесть утра?

— Да.

— Переночуешь здесь?

— Нет, у меня вещи, комбинезон и прочее, все дома. Да я и спать-то не собираюсь. Не знаю даже, пойду ли завтра на работу. Не представляю, как опять выдержу целый день в пяти метрах от ее киоска.

— Эмилио, послушай меня. Ты не можешь вот так сразу же отступиться. Ты любишь ее, да? Ну так подари ей цветы, напиши ей письмо…

— Она слепая.

— Я знаю, но есть же у нее кто-то, кто ей прочтет?

— Это точно, кто-то у нее есть.

— Да прекрати, я уверен, что она соврала. Защищается, это нормально. Она не скажет «да» вот так запросто первому встречному. Ты подходи к ней каждый день, перекинуться словом, поболтать, так и завяжешь отношения. В конце концов она привыкнет к твоему голосу, это очень важно для слепых — голос. Они многое распознают по голосу, им ведь только этому и приходится доверять. Рано или поздно она убедится, что ты от чистого сердца, и ответит тебе тем же, и не будет больше говорить, что, мол, у нее кто-то есть. Разговаривай с ней обо всем и ни о чем, говори приятное, только не форсируй.

— Да, Эмилио, сразу ниже талии не надо. Как у нее, кстати, ниже талии-то?

— Прекрати, а то я разозлюсь.

— Ну ладно, ладно.

— Конечно, она красивая, очень красивая. И сама этого не знает.

— Она слепая от рождения? Никогда не видела?

— Понятия не имею.

— Вот видишь, ты даже таких вещей не знаешь. Поговори с ней — о ней, о себе, подари ей цветы, почитай газету, короче, сделай ей что-нибудь приятное, это же так важно чувствовать, что кто-то думает о нас. Будь романтичным.

— Быть романтичным после тридцати? Нерасчетливо как-то.

— Ох, братишка, кончай ты про расчеты. Знаешь, что я тебе про них скажу? Расчеты — это двустволка. А жизнь — автомат Калашникова. Ну же, дерзай и покажи ей, что она стоит твоих усилий и терпения.

— Вот-вот, не спеши, ухаживай за ней, для женщины это главное — чтобы за ней ухаживали, важно знать, что кто-то живет ради нас, просто так, ни за что. Знаешь, какое это счастье! Сделай ее счастливой, вот и все.

— Который час?

— Пять минут пятого. Я просто с ног падаю.

— Ты меня удивляешь. Какой вечер и какая ночь! Ладно, допьем бутылку и пошли.

Филипп Куврер берет свой бокал и встает, опрокинув стул. Народу в баре уже мало, никто этого не замечает.

— Селина, я поднимаю свой бокал за твои подвиги и за мое терпение.

Он ставит стул на место, садится и пьет. Усталая Селина, поставив локоть на стол и вяло подперев рукой щеку, закуривает очередную сигарету.

— Как же ты, наверно, скучал все это время! Что ты делал?

— Представь себе, читал. Тассо, ни больше ни меньше, «Освобожденный Иерусалим». Вслух. Смешно, никак не мог сосредоточиться.

— Ты меня удивляешь.

— Ну вот, я его отложил, взял Мейринка, «Голема», прочел несколько страниц, опять отложил, взял Роденбаха, «Призвание», все вслух, опять несколько страниц, потом Теккерея, потом Стерна, потом Овидия, я уже не помню, в каком порядке. Еще Ламартина, Лорку, Кеведо, в общем, лоскутное одеяло самого что ни на есть эстетического чтения, и я добрался до «Неистового Роланда», когда ты позвонила с хорошей новостью.

— Из сортира.

— Каждому свое. Это был перст судьбы, телефон зазвонил в тот самый момент, когда я читал прикинь, наизусть запомнил эти строки, то место, где Астольф на Луне, а апостол Иоанн говорит о поэтах. Duolmi di quei che sono al tempo tristo, quando la cortesia chiuso ha le porte; che con pallido viso e macro e asciutto la notte e ‘l dì picchian senza frutto[56]. Представляешь себе?

Селина прижала пальцем к столу измятый тюрбан и возит им между пепельницей, своим бокалом и бокалом Филиппа Куврера.

— Допей мой бокал, если хочешь, я больше не могу.

— Я тоже! Тогда пусть достанется шляпке, она тоже заслужила возлияния.

Филипп выливает на тюрбан содержимое фужера, шампанское, разбрызгиваясь, течет по столу.

— Прекрати, нас сейчас выставят.

— Плевать, мы все равно сваливаем. Алле-оп!

Они встают, надевают пальто, и Филипп нахлобучивает на голову мокрый тюрбан.

— Моя очередь, божественный убор!

Селина виснет на руке Филиппа Куврера, тот толкает дверь, шумно прощаясь.

— Обожаю эти круглосуточные бары.

На калье Ареналь редкие полуночники. И бесчисленные такси.

— Переночуешь у меня, цыпа моя?

— Ну да, не заканчивать же на этом.

— Но это не то, что ты подумала, цыпа моя.

— А что, по-твоему, я подумала, задохлик?

— Нет, я это говорю, потому что, представь себе, я почти влюблен.

— Прекрати! Ты? Почти влюблен? Не верю своим ушам.

— Именно так, дорогуша. Украсть мирты и лавры мадридцев — дело хорошее, но мне этого мало, я хочу сорвать еще и их розы.

— Сразу видно, что ты читал Тассо и Ариосто сегодня вечером.

— Именно.

— Что это за история? Расскажи.

— Встреча в метро. Как в нашем романе. Да, дорогуша. Блондинка в полосатом топике располосовала мне сердце.

— Говори потише, что ты так орешь?

— Пользуюсь последними часами инкогнито. Скоро мы будем слишком знамениты, чтобы дурачиться на улице, моя дорогая. Мсье, да-да, вы, дайте, пожалуйста, автограф!

— Прекрати, у нас будут неприятности.

— Я просто хочу тебя порадовать.

— И что же эта полосатая?

— Ах да, полосатая. Встреча на четвертой линии, направление «Санта-Мария». Хороша несказанно. Я оставил ей свой адрес и все прочее. Жду ее звонка.

— Да брось ты. Она согласилась?

— С восхитительной улыбкой. Говорю же, любовь с первого взгляда.

— Ну, Филу, это уже опасно.

— А я больше ничего не боюсь.

— Решительно, сегодня твой день. Ты повсюду оставляешь свой телефон.

— Да, верно подмечено, мой день.

— А как ее зовут?

— Не знаю. Она мне скажет по телефону!

— Все-таки ты шут гороховый.

— Такая наша шутовская доля.

— Слушай, Филу, я что-то замерзла. Возьмем такси?

— Еще как возьмем, я тоже. И ветер дует злой на мокрый мой убор! Такси!

Они садятся. Такси выезжает с Ареналь, пересекает Пуэрта дель Соль и скрывается на Сан-Херонимо. На сиденье, в неожиданно душном тепле салона, Селина молча опускает голову на плечо Филиппа Куврера и тут же засыпает. На поворотах ее голова чуть соскальзывает, оттягивая мягкую щеку, рот немного открывается, она не просыпается, и тоненькая ниточка слюны свисает на шерстяной воротник пальто, мимолетно освещаемая проносящимися фарами.

Калье Гойя, дом 101, шестой этаж, в тишине в своей постели Хавьер Миранда так и не смог заснуть. Даже спиртное уже не помогает от бессонницы. Энергичным движением он откидывает пуховое одеяло, садится на край кровати и сует ноги в тапочки, которые стоят наготове, строго параллельно, на геометрических узорах коврика. Он встает, идет в ванную, смотрится в зеркало, ополаскивает лицо холодной водой, вытирается большим мягким полотенцем с фестонами, бросает его на край ванны, надевает халат, идет в гостиную, подбирает свой смокинг и, скомкав, швыряет его вместе с рубашкой к двери. Чертыхается, услышав звяканье запонок, о которых он забыл, они отскочили на пол и, кажется, закатились под шкаф, придется искать их на четвереньках, если он не хочет, чтобы уборщица, не заметив, засосала их в пылесос. Он берет рукопись Берналя с мраморной доски комода, шаркая тапочками, зажигает галогеновую лампочку, устраивается, скрестив ноги, в мягком кресле, окруженный ровным светящимся нимбом. На круглом столике в тени кресла пепельница, пачка табака, трубка и узкие, прямоугольные очки для чтения. Он надевает их на нос и с присвистом выдыхает.

«Органическое». Ну и название!

Что он хочет сказать своими рваными строчками? Это верлибр или просто для объема? Por Dios![57]

Почему же?

Dios mio[58].

Он опять с присвистом выдыхает. Сквозь паркет и тишину слышит шум воды в душе, вероятно, этажом ниже. Он смотрит на часы. Пять утра. Рановато встают соседи снизу.

Черт-те что.

Нет слов.

Но и я мог бы написать это, Господи, и я мог бы! Хавьер Миранда снимает очки и роняет их на рукопись. Они падают с глухим стуком в тишине. С нижнего этажа теперь слышится радио. Кажется даже, государственная волна, информационный выпуск. Температура воздуха, состояние дорог, новости. Радио умолкает. Несколько мгновений тишины. Потом хлопает дверь. Сосед снизу выходит из своей квартиры, спешит, опаздывает, гудит спускающийся лифт, он пересекает холл, дверь подъезда захлопывается за его спиной, остановившись на тротуаре, он сует в рот сигарету, ищет зажигалку, ощупывает карманы, чертыхается и просит огня у одного из двух парней, моющих витрину парикмахерского салона. Парень подносит ему огонь мокрыми, мыльными руками. Синие ведра с водой и пеной окутаны паром в рассветной прохладе. В редких в этот час машинах, как правило, по одному человеку, свет фар ложится на асфальт. Маневрируют грузовики, паркуясь перед магазинами, в кафешках поднимаются стальные шторы, доставляют большими кипами свежие газеты и увозят непроданные.

Хенаро Коуто заканчивает укутывать свои телескопы в нейлоновые чехлы. Он складывает треноги, убирает записи в пронумерованные ящички старой картотеки, тихонько подпевая Сто первой симфонии Гайдна, льющейся из черных колонок в углу гостиной. Он зевает. Зевает. Зевает. Зевает. Раз начав зевать, невозможно остановиться.

Он пересекает кухню, чтобы закрыть на ключ застекленную дверь террасы, и с досадой втягивает носом ненужный запах грибов, надо бы проветрить. В окно он видит за киоском ONCE газетный киоск и киоскера, раскладывающего на стойках килограммы печатной продукции. Хенаро выключает музыку в гостиной, надевает пальто, выходит, спускается по лестнице с восьмого этажа и вдыхает темный и холодный воздух улицы. Запустив руку в карман, нащупывает нужную монетку, чтобы заплатить за «АВС», доходит до киоска, потом, с газетой под мышкой, как всегда, вместо того чтобы вернуться домой, идет к скамейке, с которой старая бродяжка снимает свой огромный мешок, освобождая ему место.

— Ну, сеньора, где ваши билеты? Выиграем сегодня?

Старуха, наполовину расстегнув молнию куртки, с трудом ищет билеты, спрятанные в ее просторном лифчике. Она протягивает их Хенаро, тот открывает страницу с результатами.

— Ветрено сегодня утром, не правда ли?

— Кому вы это говорите!

Ветер колышет легкие листы газеты, хлопает волнистыми краями зеленого навеса над газетным киоском, гонит по земле бумагу, песок, опавшие листья и вздымает на стыке калье Фуэнкарраль и Глорьеты длинные бежевые полы плаща лейтенанта.

— Смотри, Летисия, еще одно мое любимое место. Скоро включат фонтан. Я часто наведываюсь сюда по утрам, потому что этот газетный киоск открывается первым в городе. На ночных дежурствах мы кормимся в «Бургер Кинг» на Исабель Второй, а на обратном пути заходим сюда за газетами.

— Мы так и будем гулять всю ночь?

— Вот это, я понимаю, настоящая прогулка.

— Должна признаться, я больше не могу. Ноги болят.

— Да, конечно, туфли у тебя не для долгой ходьбы.

— Да уж. Ты знаешь местечко, где можно посидеть в тепле?

— Тут есть кафешки неподалеку.

— А поближе ничего нет?

— «Коммерсьяль», вон, напротив, откроется через… через четверть часа.

— Вот и хорошо. Я лучше подожду четверть часика на скамейке, чем еще куда-то идти.

— Садись, а я схожу за газетой, ладно?

— Лишь бы больше не ходить.

Хосуа обходит Глорьету, нервно крутя печатку на мизинце. Он минует киоск ONCE, канаву, где желтые комбинезоны курят сигареты, и оказывается перед стойками с прессой. Выбирает «АВС», берет, забывает заплатить, уходит, листая на ходу, его окликают, он извиняется, платит и снова уходит. На первой полосе он читает:

Он возвращается к Летисии, садится рядом на скамейку и внимательно просматривает одну за другой страницы газеты. Ничего. Ничего. Гарсия не дал делу ход. У него вырывается бесконечно долгий вздох облегчения. Летисия спрашивает:

— Что случилось?

— Нет, ничего, ровным счетом ничего.

Он думает, что, возможно, все еще впереди. Но вряд ли. Гарсия, наверно, не захотел, не решился ввязаться в драку. И как бы то ни было, у него есть целый день, чтобы убедиться в этом.

— Уже пишут что-нибудь про наших наркодельцов, их арестовали?

— Нет, пока ничего, это будет в завтрашней газете. Не переживай.

— Да я и не переживаю. Мне плевать.

— Ну и ладно. Смотри, «Коммерсьяль» уже открывается. Идем?

— Постой, я вспомнила, дай-ка мне газету, может быть, есть что-нибудь про вчерашнюю оперу.

— Посмотрим в тепле за кофейком, пошли.

Дверь подъезда дома 31 на калье Маласанья с громким стуком захлопывается за Фернандо Берналем, который идет по тротуару, удаляясь от своего дома, и выходит на Глорьета Бильбао, где уже тарахтят в канавах отбойные молотки. Фернандо Берналь не спал. Какой-то юношеский восторг не дает ему уснуть. Мысль-ликование. Его веки ничего не весят, глаза широко открыты. Он видит все, и в свете зари внезапно рождаются девять водяных струй — на весь день. У него в руке черный блокнот с разлинованными листками. Газету он не покупает. Квадратные плиты тротуара отчетливо вырисовываются в прозрачности утра, каждая в отдельности, и стыки их лежат бесконечной сетью с четкостью карандашного рисунка. Крошечные кристаллики кварца поблескивают в шероховатой поверхности асфальта, а за бело-красными лентами, которые полощутся на ветру, как пляжные флаги, рабочие в желтых комбинезонах бросают лопатами влажный песок. На стальном засове киоска ONCE на красном шнурочке висит маленький, не больше кулака, букетик гвоздик.

Дверь-вертушка втягивает его. Фернандо Берналь входит в «Коммерсьяль», где греются кофеварки, а на них подрагивают штабеля белых фаянсовых чашек. Он видит все, все воспринимает. В зале его обычное место у витрины занято двумя молодыми людьми — а они сели за тот же столик, который занимали вчера. Официант в белой куртке с галунами, здороваясь на ходу с сеньором Берналем, приносит им кофе и пирожки. Жан-Кристоф и Жан-Франсуа кладут дымящиеся сигареты в выемки пепельницы. Вот они, значит, их знаменитые «чуррос кон чоколате»[60]. Если хочешь знать мое мнение, этот город нас меняет. Давненько я не выходил из заведения, не понимая, что уже утро. Давненько. Вот что я тебе скажу, старина. Несмотря на непредвиденный инцидент с чемоданом, эти маленькие каникулы начинаются неплохо. Фернандо Берналь садится за соседний столик, на банкетку, обитую коричневым кожзаменителем, который вздувается под его весом и приподнимает синюю куртку Жана-Кристофа, на которой можно разглядеть смятый хрупкий скелетик крошечного перышка.

Берналь заказывает кофе, встает, пересекает зал в направлении туалета и проходит мимо столика, где Летисия борется со сном, склонившись над газетой. Посмотри-ка сюда, эта реклама, что ты о ней скажешь? Да не знаю я. Странно это. Красивые плечи, во всяком случае, и шея хороша. В яблочко, Хосуа. Это я.

Входят все новые клиенты и постепенно заполняют зал «Коммерсьяль». Официанты начинают двигаться быстрее. Фернандо Берналь, с блокнотом в одной руке и ручкой в другой, возвращается за свой столик, где его уже ждет, остывая, кофе. Он отстегивает черную резинку, перетягивающую блокнот, и открывает разворот — чистый, разлинованный. Оглядывается вокруг. Что ж. А теперь. Начнем роман.