Наклонив голову, она посмотрела на свое тело и недовольно насупилась. Грудь как грудь — обычной формы, обычного размера. Однако на душе у нее почему-то стало радостно. Ей нравилось, что он считал ее тело красивым. Умом она понимала, что все это глупо и даже странно, однако его слова приятно согревали ей сердце.

— Это часть обряда тигрицы? — спросила она, пытаясь расстегнуть последний крючок. Она сняла с себя блузу и оказалась по пояс голой. Вечерний воздух приятно холодил кожу, и она подумала о том, как он оценит ее правую грудь, покажется ли она ему такой же удивительной, как левая, или нет.

— Никакого обряда не существует, — ответил он. — Просто желание.

— Желание попасть на Небеса, — уточнила она.

— Желание пробудить твою энергию инь, — сказал он.

Она промолчала. Ей многого хотелось в этой жизни. Хотелось, например, вернуться в Англию и воссоединиться со своей семьей. Она уже почти двадцать лет собирается это сделать и, тем не менее, до сих пор еще в Китае. Однако даже если бы она смогла уехать, семья вряд ли приняла бы ее. Как показывает опыт, одного желания мало.

В состоянии опиумного опьянения есть одно несомненное преимущество — человек под воздействием наркотического дурмана способен делать чрезвычайно мудрые умозаключения о нашей земной жизни. Это считается моментом наивысшего просветления. Именно в таком состоянии Анне Марии Томпсон показалось, что мысль, пришедшая ей в голову, является вершиной человеческой мудрости. А мысль эта такова: смерть может быть просто нелепой. Несчастный губернатор Вань вот-вот должен принять крайне нелепую и ужасную смерть от рук императорского палача.

— Не выглядывайте в окно, сестра Мария, и отойдите от него подальше. Он увидит вас.

Анна кивнула в ответ, однако продолжала стоять на месте. Она не могла двигаться и поэтому просто легла на обитый шелком диван, стоявший возле окна. Ей совсем не хотелось идти куда-то. Особенно теперь, когда ей в голову пришла еще одна гениальная мысль: смерть, конечно, может быть нелепой и ужасной, однако последние минуты жизни — тот момент, когда человек осознает, что он сейчас умрет и смерть эту уже не предотвратить, — ужаснее самой смерти.

Эти самые последние минуты земного существования, похоже, действительно были страшными для несчастного губернатора Ваня. Он стоял на коленях в своем роскошном саду, где произрастало множество умопомрачительно красивых декоративных растений и экзотических цветов, и что-то быстро и невнятно бормотал. Вид у него при этом был весьма глупый и жалкий. Неистово брызгая слюной, он то умолял сохранить ему жизнь, то ругал последними словами семью императорского палача. Он заливался слезами, кричал, просил о пощаде, однако все его усилия были тщетны. Хладнокровный и беспощадный слуга императора оставался глух к его мольбам.

Анна неотрывно смотрела на мужчину, который гордо возвышался над рыдающим губернатором. Вот тот самый человек, которого боятся все наркокурьеры. Торговцы опиумом, к которым принадлежала и сама Анна, называли его по-разному, но все эти имена и прозвища означали одно: этот человек — убийца. Он постоянно убивал людей, которые занимались контрабандой, привозя в Китай опиум, и действовал при этом невозмутимо и безжалостно. Если те, кто употреблял опиум, еще могли рассчитывать на помилование, то с курьерами и поставщиками обычно расправлялись с предельной жестокостью.

Палача невозможно было ни запугать, ни подкупить. Именно такие меры воздействия губернатор Вань поначалу и применял. Однако самым ужасным было то, что палачу всегда удавалось уничтожить весь его товар.

Сгрудившиеся вокруг Анны жены губернатора выли от ужаса, наблюдая за тем, как палач поливал керосином шесть килограммов опиума. Потом он швырнул все это в печь и схватил любимый цветной фонарик четвертой жены губернатора. Он бросил фонарик в огонь, и при этом на его смуглом лице не дрогнул ни один мускул — оно выражало холодное спокойствие. Когда послышалось шипение пламени, женщины в панике отскочили от окна.

Анна, в отличие от них, не сдвинулась с места. И это тоже было одним из приятных последствий опиумного дурмана. В таком состоянии она не могла двигаться, и ей оставалось только равнодушно наблюдать за тем, что происходило вокруг. В эту самую минуту она зачарованно смотрела на освещенное пламенем лицо палача. Его точеные черты казались какими-то зловещими.

Императорский палач был на удивление молод. Его лицо ничем не отличалось от сотни других лиц молодых китайских мужчин — такая же гладкая кожа, острые скулы и широкие брови, напоминающие два черных мазка на бледном полотне. Вот только глаза у него были необычно большими. Казалось, что он видит яснее и дальше других. Потом он прищурился, так что глаза, сузившись, стали похожими на его брови, на эти идеально точные мазки, сделанные рукой гениального художника.

Как бы это ни казалось странным, но Анна заметила, что он отнюдь не был спокойным и бесстрастным, каким виделся всем, кто знал этого человека. Напротив, она разглядела в его глазах неистовый, потаенный гнев. У нее даже мелькнула мысль, что он видит и знает все, и это вызывает в нем дикую, безудержную ненависть, которая доводит его до умопомрачения.

— Вам нужно уйти, сестра Мария, — снова сказала госпожа Вань. Ее голос звучал требовательно. — Мы должны спрятать вас, пока этот убийца не пришел сюда.

Анна удивленно посмотрела на хозяйку дома и едва заметно улыбнулась.

— Но ведь он говорил, что не причинит вам никакого вреда. Он пришел за вашим мужем.

Она повернулась спиной к окну в тот самый момент, когда палач взмахнул двумя ножами, рукоятки которых были сделаны из оленьего рога. Огонь, пожирающий опиум, окрасил две тонкие, острые полоски стали, по форме напоминавшие полумесяцы, зловещим красным цветом. Анна снова улыбнулась и некоторое время, словно околдованная, смотрела на яркий свет, который палач держал в своих руках. Все произошло так быстро, что она даже не успела заметить, когда смертоносная сталь перестала отражать свет огня и покрылась густой темной кровью: губернатор Вань покинул бренный мир.

Она еще не успела до конца осознать происшедшее, как ее тут же осенила гениальная мысль: ушел из жизни самый главный в провинции торговец опиумом.

— Уходите же, сестра Мария, — прошептала госпожа Вань, в третий раз пытаясь заставить Анну встать с дивана. — Мы должны спрятать вас в безопасном месте.

— Но зачем? — спросила Анна.

— Если вас не станет, то кто же тогда будет поставлять нам опиум?

Анна кивнула, и в ее затуманенном мозгу промелькнула еще одна мысль. Она вдруг поняла, что губернатор Вань не был самым лучшим поставщиком опиума.

Лучший поставщик — это она.

Анна Мария Томпсон втянула голову в плечи и, плотнее укутавшись в тяжелый мандаринский жакет, съежилась. Возле Великого Китайского канала воздух был необычайно холодным. Однако больше всего ее донимал песок. Этот твердый черный песок проникал сквозь легкие соломенные сандалии и впивался в ее ступни, оставляя на них глубокие трещины. Морщась от боли при каждом шаге, она упорно продолжала идти вперед. Промедление для Анны было смерти подобно.

Куда же ей все-таки пойти? Справа от нее находилась каменная дамба, а слева — длинная вереница изможденных полуголых кули с обвязанной вокруг тела веревкой. Эти бедняги сотнями приходили сюда в поисках работы. Они тащили по Великому каналу лодки, напевая тихую, похожую на стон песню. Анне же казалось, что это бьется сердце огромного чудовища.

Женщина закрыла глаза и представила, что этот монстр, имя которому Китай, проглотил ее и она, словно попавшая в силки птичка, отчаянно бьется, пытаясь освободиться, однако петля все плотнее и плотнее сжимается вокруг нее. Скоро, очень скоро она уедет отсюда и снова обретет свободу. В мыслях она уже находилась на корабле, который на всех парусах мчался в открытое море. Свежий морской ветер обжигал лицо, скрипели мачты, а внизу стремительно неслись волны. О, этот милый сердцу плеск воды! Анна пока не думала о том, куда именно она поплывет на этом корабле. Главное — уехать из Китая, а уж потом видно будет.

Плотнее прижав к груди узел с вещами, она осторожно приблизилась к какой-то китайской семье, состоявшей из пяти человек, и стала возле маленькой девочки с коротенькими черными косичками. Она хотела улыбнуться малышке, но вовремя вспомнила, что ей нельзя показывать свое лицо. Поэтому Анна просто стала рядом с девочкой, так чтобы со стороны казалось, будто она тоже член этой семьи и доводится девочке тетей или еще какой-нибудь родственницей.

Она слегка потерлась подбородком о поднятый воротник своего жакета и тут же пожалела об этом. Грязь, въевшаяся в кожу, вызвала сильный зуд, а ей ни в коем случае нельзя было соскребать ее и чесаться. Она уже давно научилась спокойно переносить эту нестерпимую пытку. Ни при каких обстоятельствах ей не следовало показывать свои волосы. Кожа может потемнеть от загара, свободная и широкая одежда скроет большие груди и крепкое, здоровое тело, однако ни грязь, ни даже краска не сделают вьющиеся каштановые волосы черными и прямыми, похожими на волосы китайских женщин. К счастью, солдаты императора утомились после первого часа поисков, а сейчас был почти полдень. Хотя солдаты продолжали осматривать собравшуюся толпу, пытаясь найти белую женщину, они действовали не так активно, как утром. Если она ничем не будет отличаться от остальных людей, то у нее появится шанс на спасение. Никому и в голову не придет осматривать содержимое ее карманов, потому что к поясу ее жакета привязан тяжелый мешок, в котором собрано все ее нехитрое имущество. И только она одна ощущает приторно-сладкий аромат, который исходит от ее кожи. Анна с ужасом подумала о том, что этот стойкий запах въелся не только в ее кожу, — им насквозь пропиталось все ее существо.

Маленькая девочка, шедшая рядом с ней, споткнулась о камень, и Анна инстинктивно протянула руку, чтобы поддержать ее. Но страх и смятение, которые в последние дни были ее постоянными спутниками, так сковали все тело, что она не смогла разогнуть онемевшую спину. Колени и ступни ног сильно распухли, поэтому Анна двигалась довольно медленно. Ей не удалось предотвратить падение ребенка. Девочка уронила свою куклу и оцарапала себе обе коленки, прежде чем Анна успела схватить ее за курточку. Тем не менее она собственным телом преградила дорогу этой бесконечной веренице людей, которые упрямо продолжали тащиться вперед. Какой-то мужчина, пытаясь обойти их, наступил своей огромной толстой ногой прямо на живот кукле и, даже не обратив на это внимания, быстро прошел вперед. Малышка громко завопила от возмущения, стараясь привлечь внимание мамы, папы и обоих братьев.

— Айе! — испуганно воскликнула мать девочки и поспешила ей на помощь.

Протянув руку, Анна подняла куклу, успев спасти ее, но на разорванном платьице все-таки остался грязный отпечаток ноги, который уже невозможно было стереть. Малышка выхватила из рук Анны куклу и горько разрыдалась, а женщина принялась отчитывать дочку на ломаном мандаринском наречии.

И в этот момент Анна совершила ошибку. Она посмотрела прямо в глаза матери девочки. Именно так поступает любой посторонний человек, когда хочет отвлечь внимание от безутешно плачущего ребенка. Во всем мире женщины в этом случае обычно обмениваются быстрыми взглядами и улыбаются друг другу, выражая тем самым понимание и сочувствие. Однако цвет волос Анны выдавал ее европейское происхождение, и скрыть это было невозможно, как невозможно было изменить цвет ее светло-карих глаз. Ее глаза никогда не превратятся в черные глаза миндалевидной формы, оттененные тонкими черными и мягкими, словно шелк, бровями. От своих предков-англичан она унаследовала широкие брови каштанового цвета и круглые глаза, в уголках которых залегли едва заметные морщинки.

Мать девочки, вздохнув от изумления, в ужасе отшатнулась от Анны. Это привлекло внимание отца малышки. Интересно, как скоро солдаты заметят всю эту необычную возню?

Анна инстинктивно опустила глаза, хотя понимала, что ничего уже не изменить. По опыту она знала, как можно уладить подобное недоразумение. Быстро схватив женщину за руку, Анна высыпала ей на ладонь монеты, даже не считая их, а потом тихо заговорила на мандаринском наречии, пытаясь как можно точнее подражать акценту, который она уловила в голосе китаянки.

— Я — обычная женщина и просто хочу покинуть вашу страну. Я еду домой. Прошу вас, пожалуйста, не мешайте мне.

Китаянка испугалась до смерти. Она обняла девочку и, не мешкая ни секунды, увела свою семью подальше от Анны. Малышка, похоже, обиделась на грубое обращение матери и пронзительно вскрикнула. Анна закрыла глаза и начала молиться.

Господь наш, Иисус, и ты, пресвятая Дева Мария, помогите мне!

— Что случилось? — послышался громкий рассерженный голос отца девочки.

Анна по-прежнему не решалась открыть глаза и поднять голову. Она продолжала усердно молиться. Умоляю, дай мне возможность уехать. Затаив от страха дыхание, она вся сжалась и, наклонив голову еще ниже, попыталась отойти подальше от этой семейки. Однако ее попытка была обречена на провал. Во-первых, свободного места было очень мало, и Анна не могла далеко уйти, а во-вторых, отец семейства, заподозрив что-то неладное, схватил Анну за руку. Он так крепко сжал ее, что тонкая ткань рукава треснула. Пальцы мужчины, словно железные тиски, впились в ее кожу, и Анна сжала зубы, чтобы не закричать от боли.

Дева Мария, Иисус, спаситель наш…

И тут вмешалась его супруга. Судя по ее решительному виду, женщина приняла какое-то решение. Она резко и раздраженно крикнула, обращаясь не к белой женщине, а к мужу:

— Забери свою никчемную дочь! Девчонка уронила куклу.

Казалось, муж китаянки пребывал в нерешительности и не спешил подчиниться приказу жены. Анна почувствовала это, но не посмела повернуться и посмотреть на него. Она еще ниже склонила голову, сжавшись от страха.

Господь наш всемилостивый…

Потеряв терпение, мамаша подняла все еще хнычущую дочурку и сунула ее в руки мужу. Отцу семейства пришлось отпустить Анну, так как малышка крепко обхватила его шею своими тоненькими ручонками. Анна не стала терять время даром и быстро пошла вперед. Тем не менее этот маневр не принес желанного результата. Уже через несколько шагов она снова оказалась в ловушке. Она шла, медленно передвигая ноги, и чувствовала, что ей так просто не отделаться от этой супружеской четы. Она понимала, что и муж, и жена с нескрываемым любопытством смотрят ей вслед. А женщина вдобавок поглядывала на нее с откровенной жадностью. Анна просто спиной ощущала их колючие, пронзительные взгляды.

Анна понимала, что подвергается сейчас огромной опасности. И так будет до тех пор, пока эта маленькая семейка не потеряет ее из виду. Однако сделать это было практически невозможно. Анна не могла ни уйти вперед, ни отстать настолько, чтобы оказаться далеко позади. В этом случае родители девочки наверняка начали бы оглядываться и тревожно перешептываться между собой, привлекая тем самым всеобщее внимание к Анне.

Нет, ей лучше держаться впереди. Так она будет менее заметной. Пусть они пялятся на нее, оставаясь за ее спиной, решила она, и продолжила тихо молиться.

Анна закрыла глаза. Она не могла плакать. У нее уже просто не было слез. Ей казалось, что у нее даже душа высохла. Но теперь, по крайней мере, она может дать отдохнуть своим распухшим ногам. Сидя со смеженными веками, Анна чувствовала, как покачивается на волнах лодка, и представляла, что она плывет на корабле по огромному океану прочь из этой ужасной страны.

Вздохнув, она открыла глаза и сразу увидела свои руки, закованные в железные кандалы. К лодыжке ее левой ноги была привязана веревка. Другой конец этой веревки был прикреплен к бамбуковому каркасу китайской лодки. Такая лодка, кажется, называется вупан или сенпан. Она точно не знала. Однако было понятно, что это двухъярусное судно предназначалось для увеселительных прогулок. Анна находилась на самом верхнем ярусе, укрытом бамбуковыми циновками, которые использовались в качестве навеса. Напротив нее на полу было устроено ложе из шелковых подушек. Рядом с ним лежала стопка китайских книг. Она решила, что ее заперли в спальне уже знакомого ей мандарина с определенной целью. Он либо хотел перерезать ей горло, чтобы этого никто не видел, либо хотел заняться с ней совершенно другими делами. А может, он собирался сделать и то и другое.

Будь что будет. Теперь ей уже все равно. Безумная ярость, которую она испытывала до этого, исчезла без следа. Ей даже не хотелось молиться. Сейчас ее донимал только раскаленный, неподвижный воздух да тяжелый мешок с опиумом, который все еще был привязан к ее талии. Именно это угнетало ее душу, и она не могла молиться. Мешок с отравой обрек ее на верную смерть, ей уже ничто и никто не может помочь. Она понесет заслуженное наказание.

Дело в том, что европейцам не разрешалось посещать отдаленные провинции Китая. Туда пускали только миссионеров. И она тоже проповедовала Евангелие и с утра до вечера трудилась в госпитале, облегчая страдания тяжелобольных, обреченных на смерть людей. Она даже подумывала о том, чтобы стать невестой Христа и навсегда отречься от мирской жизни. Однако это была всего лишь маскировка. А правда заключалась в том, что, переодевшись миссионером, Анна перевозила опиум. Иисус Христос ничем не помог ей в жизни. Да и с какой стати он должен ей помогать? Ведь она лгунья и мошенница. Она — контрабандистка, которая распространяет в Китае опиум, прикрывая свои грязные делишки религиозной деятельностью. За подобное преступление людей подвергают смертной казни. Сейчас ей хотелось только одного — покурить то, что находилось в ее мешке.

Она облизнула пересохшие губы, представив, как опиум обжигает язык, как дымом наполняются рот и легкие. Она знала, что при этом сразу же улучшается настроение, тело расслабляется, а душа уносится высоко-высоко, в прекрасное голубое небо. Все ужасы и тяготы жизни земной просто исчезают. Именно так Анна хотела бы принять свою смерть. Если не в мире и покое, то хотя бы находясь в блаженном забытьи.

Ей казалось, что бег времени остановился. Однако это блаженное состояние было лишь иллюзией, и все, как всегда, закончилось тем, что она снова вспомнила черные глаза палача и его окровавленные ножи. Он долго и упорно преследовал ее… Сейчас она уже никуда от него не убегает… Она остановилась и повернулась к нему лицом… Она разделась перед ним медленно и эротично. Потом они долго целовали и гладили друг друга, пока наконец не слились в порыве бешеной, почти животной страсти. Его жгучие ласки заставляли ее кожу гореть огнем. Ее тело стало легким как пушинка, и, оторвавшись от земли, полетело вверх. На этом самом месте ее сладкий сон был прерван странным звуком. В ее маленькую, похожую на пещеру комнатку вошел какой-то мужчина. Он приподнял гобелен, закрывавший вход, и она ощутила дыхание свежего, прохладного воздуха. Но не успела Анна поднять голову и подставить лицо под эту благодатную струю, как все закончилось. Остались только воспоминания и, конечно же, этот сладкий сон.

Ей поневоле пришлось открыть глаза. Она прищурилась, пытаясь повнимательнее рассмотреть темную фигуру вошедшего. Это был тот самый мандарин, но теперь еще более суровый. На нем была темная одежда — широкие штаны, свободный, расшитый узорами жакет, а под ним туника. Так же, как и жакет, она была украшена вышивкой. Анна знала, кто этот человек. Она слишком хорошо запомнила его лицо, потому что он часто являлся к ней во время ночных кошмаров. Однако она и представить себе не могла, что ее страшные сны когда-нибудь станут явью. Именно императорский палач оказался тем человеком, который хотел убить ее. Ей был хорошо знаком взгляд этих черных проницательных глаз и его длинные тонкие пальцы. Вот уже три месяца, начиная с той самой ночи, когда он казнил губернатора Ваня, этот человек постоянно приходил к ней во сне.

Однако при нем сейчас не было его любимого оружия — двух длинных ножей с рукоятками из оленьего рога, которые он всегда привязывал к своему поясу. Что ж, судя по всему, он не собирается убивать ее прямо сейчас.

Анна облегченно вздохнула и расслабилась. Она действительно была благодарна этому человеку за то, что он позволил ей пожить еще немного. Страх постепенно ослабел, и ее снова охватило сильное желание. Это казалось невообразимым — испытывать страсть к мужчине, который собирается ее убить. И все же, несмотря на это, Анна все время вспоминала его жгучие ласки и представляла, как она занимается с ним любовью. Медленно, наслаждаясь каждым мгновением.

Палач не произнес ни слова. Он просто стоял, уперев руки в бока и широко расставив ноги, и смотрел на нее. Затем он раздраженно выругался и засунул руку под рубашку. Анна застыла от напряжения, понимая, что этот жест не предвещает ничего хорошего. Она знала, что мужчины имеют обыкновение прятать под одеждой пистолет. Однако не успела она и глазом моргнуть, как он вытащил деревянный футляр. Этот футляр был не из бамбука, а из полированного красного дерева. Пренебрежительно фыркнув, палач быстро открыл его и вытащил очки в тонкой золотой оправе. Он аккуратно надел их, привычным движением закрепил тонкие дужки за ушами, а футляр положил во внутренний карман.

Только после этого он пристально посмотрел на нее и скривился от отвращения.

— От тебя ужасно воняет! — недовольно воскликнул он.

— Вы — жестокий человек! — запальчиво крикнула Анна и тут же пожалела о том, что не сдержалась.

Казалось, палача удивили ее слова, и он отступил назад.

— Пленники должны хранить молчание! — грозно прорычал он по-китайски и дважды хлопнул в ладоши.

Шелковый гобелен, закрывавший вход, поднялся, и в комнату быстро вошли слуги. Один из них нес кресло, а другой — небольшой столик. Потом появился еще один слуга. Он держал в руках свиток и письменные принадлежности. Слуги ловко расставили все по местам, низко поклонились и вышли из комнаты. Остался только один слуга. Этого высокого парня она уже видела. Именно он бросился к своему господину, не дав ему убить ее там, возле канала.

Слуга развернул свиток и, стоя рядом с палачом, почтительно молчал, наблюдая, как его хозяин быстрой и уверенной рукой пишет иероглифы. Анна, словно зачарованная, тоже не сводила с него глаз. У этого человека, убийцы, императорского палача, были на удивление изящные руки с длинными и тонкими пальцами. Даже не видя того, что он писал на бумаге, она понимала, что это, вне всякого сомнения, похоже на произведение искусства. Этот человек — не жестокий убийца. Он — поэт, который убивает людей. Столь неожиданное единство противоположностей вызвало у нее чувство восхищения. Как же это чудесно, что палач, который свершит над ней казнь, так красив!

Даже не взглянув в ее сторону, он обратился к ней по-английски, попросив назвать свое имя.

Она не ответила. Какой смысл называть имя, если ее все равно убьют? Она решила напоследок доставить себе небольшое удовольствие и позлить надменного мандарина.

Палач поднял голову и бросил на нее нетерпеливый взгляд. Его брови сурово сдвинулись на переносице.

— Назови свое имя! — сердито крикнул он.

Анна гордо вскинула подбородок, но не проронила ни слова. Однако не успела она насладиться своим триумфом, как к ней подбежал слуга и резко ударил ее тыльной стороной ладони.

— Немедленно отвечай! — заорал он по-китайски.

— Твой господин сказал, что пленникам не разрешается говорить! — закричала она в ответ, закипая от злости. Анна злилась на себя за то, что от боли и унижения ее глаза стали влажными от слез.

— Ты — не пленница, — спокойно произнес палач.

Она была совершенно сбита с толку и часто заморгала, пытаясь сдержать слезы.

— Я…

— Назови свое имя! — грозно повторил слуга.

— Сестра Мария, — ответила она. И это была чистая, но далеко не полная правда. Дело в том, что это христианское имя ей дали в тот самый день, когда она начала мыть полы в шанхайской миссии. Анне тогда было восемь лет.

— Значит, ты — миссионер? — требовательным голосом спросил слуга.

Она раздраженно поморщилась. Этот надоедливый парень постоянно отвлекал ее внимание от палача. Она даже не посмотрела в сторону слуги, сделав вид, что его вообще нет в этой комнате. Однако, не получив ответа на свой вопрос, тот попробовал засунуть руку ей под блузу. Оторвав наконец взгляд от мандарина, Анна попыталась оттолкнуть его, но у нее не хватило на это сил. К тому же он еще раз довольно ощутимо ударил ее по голове. Она резко отшатнулась и врезалась головой в бамбуковую перегородку. Боль была настолько сильной, что у нее перехватило дыхание. Однако даже в таком состоянии она чувствовала запах имбиря, исходивший от его толстых и неуклюжих рук, когда он расстегивал воротник ее блузы.

Он зацепил пальцем грубый шнурок и поднял вверх висевший у нее на шее тяжелый деревянный крест. Этот крест сильно оцарапал ей грудь, а шнурок глубоко врезался в шею, когда слуга вытаскивал его, чтобы показать своему господину. От боли у Анны на глаза снова навернулись слезы.

— Она — миссионер, — презрительно усмехнувшись, сказал Цзин-Ли. Затем он крепко сжал шнурок в руке и резким движением сорвал крест с ее шеи.

Анна вздохнула и снова посмотрела на мандарина. Несмотря на грубость слуги, ее душа была спокойна. Она почувствовала, что ей стало легче, когда с нее сняли крест. Она не должна умирать с этим бутафорским символом веры, висящим у нее на шее. Тем временем палач громко постучал по столу пальцем, желая положить конец всей этой суете.

— Назовите свою фамилию, — спокойным голосом произнес он по-английски.

Анна покачала головой и крепко сжала губы. И тут слуга поднял руку, снова намереваясь ее ударить.

— Я просто сестра Мария! — крикнула она ему. — У меня нет фамилии, — солгала она. — Я — сирота.

Слуга так и не опустил руку, однако не ударил ее. Он бросил взгляд на своего господина, который спокойно и внимательно смотрел на Анну. После паузы палач что-то тихо пробормотал и обмакнул кисть в чернила.

— Мария Смит, — громко произнес он, вырисовывая иероглифы на бумаге.

Она была немало удивлена тем, насколько хорошо он владеет английским языком. Ему даже были известны самые распространенные английские фамилии. Анна поразилась, услышав, что он говорит по-английски практически без акцента, хотя и знала, что в высших кругах китайского общества это было довольно распространенным явлением. Ну а то, что он дал ей фамилию Смит… что ж, это весьма забавно.

— Значит, вы говорите, что я не пленница? — спросила Анна. — Но свободных людей никогда не заковывают в цепи, — недовольно скривившись, добавила она по-китайски и протянула вперед руки, ожидая, что с нее снимут цепи.

Палач не ответил ей. Он просто закончил писать свой документ, а потом аккуратно вымыл кисть и положил ее на место. Как ни странно, но Анна вновь, будто зачарованная, следила за всеми движениями этого человека. Она даже не заметила, как слуга отошел от нее и стал возле своего хозяина. С важным видом он открыл какую-то китайскую книгу и вытащил оттуда печать, сделанную из слоновой кости. Мандарин поднял печать и опустил ее в густую красную краску, которую использовали вместо чернил. Потом так же торжественно прижал печать к только что написанному документу.

Поставить на документе печать было равносильно тому, что и собственноручно подписать его, поэтому Анна вытянула шею, пытаясь увидеть, что же в нем написано. Однако ей почти ничего не удалось разглядеть, к тому же она плохо понимала китайские письмена. Там была длинная цепочка иероглифов и только два слова — Мария Смит — были написаны по-английски.

Она удивленно вздохнула.

— Вы умеете писать по-английски?

Господин и его слуга испуганно переглянулись. Потом слуга быстро свернул документ и засунул его в бамбуковый футляр. Покидая маленькую комнатку, он даже не посмотрел на нее, но, остановившись на пороге, возбужденно прошептал своему палачу:

— Убейте ее скорее. — И удалился.

От страха у Анны мурашки поползли по спине, однако она не придала этому значения. Она так долго находилась в постоянном страхе за свою жизнь, что научилась скрывать истинные чувства под напускной храбростью. Она гордо выпрямила спину и снова протянула вперед руки.

— Я — не пленница, — заявила она, — снимите с меня цепи.

Палач даже не сдвинулся с места. Он откинулся на спинку бамбукового кресла и вперил в нее свой пронзительный взгляд. При этом на его лице играла какая-то зловещая улыбка.

— Ты не пленница, — холодно произнес он. — Ты — моя вторая жена. Согласно нашим, а также вашим законам, я имею право не только заковать тебя в цепи, но и подвергнуть еще более суровому наказанию.

Он говорил по-китайски, поэтому Анна не сразу поняла, что он сказал. Но когда до нее дошел смысл его слов, она похолодела от ужаса.

— Что? Жена? — испуганно закричала она. — Мы не муж и жена!

— Именно муж и жена. А что я, по-твоему, сейчас подписал? — Он жестом указал на стоявший перед ним стол.

— Неужели вы имеете в виду тот документ? — изумленно прошептала Анна. — Это был наш брачный договор?

Палач утвердительно кивнул в ответ.

— Но ведь при этом обязательно присутствует священник, а новобрачные произносят клятву. Мы… — Ошеломленная услышанным, Анна замолчала на полуслове. Какая же она глупая, ведь китайцы — язычники. Они могут совершенно безнаказанно обменивать и даже продавать женщин. И нет абсолютно никакого различия в том, кто она — первая или вторая жена. В любом случае ее могут продать или выбросить на помойку, как выбрасывают старые вещи. Богатый китайский мужчина может написать на бумаге фальшивый брачный договор, а потом, не нарушая закона, убить свою новую жену. Палач, несомненно, считает, что все это вполне в духе времени и именно так поступают цивилизованные люди.

— Вы не можете жениться на белой. Ваши китайские друзья будут просто шокированы. Вы будете изгнаны с императорского двора. Вы… — бормотала она, пытаясь найти какой-нибудь убедительный довод, чтобы покончить со всем этим фарсом.

Выслушав ее, он только удивленно пожал плечами.

— Нам иногда дарят белых женщин. Обычно это проститутки, но они такие же красивые, как и ты. В конце концов все они умирают от неизлечимых болезней, причем независимо от того, какому мужчине принадлежали — китайцу или англичанину.

Она пристально смотрела на него, понимая, что все, что он сказал, чистая правда.

— Я — не проститутка, — пролепетала Анна.

— Конечно нет, — спокойно согласился он. — Ты — моя вторая жена.

— До тех пор, пока вы не убьете меня.

Палач вдруг оживился, и на его лице появилась какая-то странная улыбка.

— Совершенно верно, — подтвердил он.

Анна понятия не имела о том, что за человек этот императорский палач. Может, он просто сумасшедший? А может, и то и другое? Анна ничего о нем не знала и поэтому решила переключиться на то, что было в ее власти. Она снова протянула свои связанные руки.

— Ваша новая жена не должна быть закованной в кандалы, — заметила она. — Ведь вы занимаете довольно высокое положение. — Сказав это, она тут же мысленно упрекнула себя: «Какая же я глупая! У меня все равно нет никакой надежды на спасение». И действительно, находясь на этой большой лодке, где повсюду снуют солдаты и слуги, она вряд ли смогла бы совершить побег, даже если бы с нее сняли цепи. И все-таки в ней еще теплился крохотный огонек надежды. Нужно избавиться от этих оков, а там видно будет.

— И от нее не должно так ужасно вонять, — медленно, растягивая каждое слово, произнес палач.

— Тогда разрешите мне принять ванну.

Чжи-Ган не ответил. Он по-прежнему продолжал смотреть на нее. Его взгляд уже не был таким напряженным. Казалось, он смотрел сквозь нее, думая о чем-то другом, и все же она явственно ощущала на себе его взгляд. Он давил на нее так, что у Анны появилось ощущение, как будто на ее плечах лежит тяжелый груз. Она потерлась спиной о стену. Как бы ей хотелось занять более удобное или, скорее, более достойное положение. Ей хотелось, чтобы с ее рук сняли цепи, чтобы ей позволили принять ванну. А лучше и то и другое. Все что угодно, только бы не думать о…

— Неужели ты не можешь просто спокойно сидеть?

Анна замерла на месте, пытаясь понять, что ему от нее нужно, и с нескрываемым интересом посмотрела на палача. Она прожила в этой стране уже десять лет и считала, что понимает китайцев лучше, чем кто-либо другой. Однако этот мужчина казался ей каким-то особенным. То он был жестоким и беспощадным, то спокойным и рассудительным. Там, где нужно проявлять хладнокровие и ясность ума, он почему-то демонстрировал безудержную ярость… Прищурившись, Анна внимательно посмотрела на него. Сейчас он был абсолютно спокоен, и она поняла, что последняя вспышка гнева была всего лишь демонстрацией силы, не более того. Но зачем ему это нужно?

А самое главное, почему это так волнует ее? Какое ей дело до того, что задумал этот человек? По своему опыту Анна уже знала, что высокопоставленные китайские чиновники всегда что-то замышляют. Если она даже разгадает его намерения и сможет понять человека, который с детства приучен хитрить и изворачиваться, то какую пользу извлечет для себя?

Анна вновь потрясла руками, и ее цепи громко зазвенели.

— Какой смысл обреченной на смерть второй жене сидеть спокойно? — пытаясь поддеть его, спросила она.

— Чтобы приготовиться к смерти.

Значит, в этой игре призом является ее жизнь.

— А что, если я уже приготовилась к смерти? — спросила она и тут же испугалась, ибо знала, что совершенно не готова к этому.

— В таком случае твои тело и душа должны пребывать в мире и покое в ожидании последнего суда.

— Вы рассуждаете совсем как христианин, — задумчиво произнесла Анна. Конечно, миссионер не должен говорить подобные вещи, но она все-таки не сдержалась. Внутри нее словно загорелась какая-то искра, проснулся интерес к жизни. Такого она уже давно не испытывала.

Пока она была занята своими мыслями, мандарин медленно наклонился вперед и с силой обхватил руками маленький столик. В его глазах появился темный огонь. Анна заметила, как от напряжения у него даже побелели костяшки пальцев.

— Неужели ты думаешь, что только христианам дано понять, что такое проклятие? — спросил он. Произнося слово «христиане», палач презрительно усмехнулся. — Разве ты не знаешь, что китайцы тоже верят в то, что после смерти все люди предстают перед судом Божьим? Даже будучи закованной в цепи, ты проявляешь высокомерие и надменность! Я презираю тебя за твое тщеславие!

Анна невольно отшатнулась, подняв от удивления брови, хотя внутренне она оставалась совершенно спокойной. Размышляя над тем, почему ее слова вызвали у него такую бурную реакцию, она поняла, что этот человек интересует ее все больше и больше. Видимо, она задела его за живое, коснулась больного места или чего-то очень важного для него.

Повинуясь какому-то внезапному порыву, Анна вскочила на ноги. Ей не помешала даже веревка, стягивающая ее лодыжки. Теперь она стояла перед палачом, гордо выпрямившись, и молча смотрела на него, как смотрит на расстрельную команду осужденный на казнь человек. Именно в этот момент Анна приняла решение.

Она хочет жить! Несмотря на то что перевес сил сейчас явно не в ее пользу, а в душу уже заползли смертельный холод и темнота, она хочет жить! И ради этого она готова на все — абсолютно на все, — лишь бы обрести долгожданную свободу и уехать из Китая как можно скорее. Она будет лгать, изворачиваться, воровать. Она готова заплатить и более высокую цену за свою свободу. Кроме того, всеми этими грязными делишками ей уже приходилось заниматься. Однако сейчас она вполне сознательно решила ни перед чем не останавливаться. Она будет убивать, заниматься проституцией, делать все что угодно, только бы убежать из этой проклятой страны. И когда она окажется на корабле, увозящем ее из Китая, у нее начнется новая жизнь. Она постарается искупить все свои грехи и заслужить прощение. Может быть, она даже станет монахиней. Но сначала ей нужно попасть на этот благословенный корабль, а для этого она должна перехитрить императорского палача и его верного слугу.

Ей было очень нелегко решиться на такое. Возможно, это решение было самым трудным в ее жизни, ведь она понимала, что готова совершить любое преступление, лишь бы приблизиться к заветной цели. Тем не менее Анна приняла его, почти не раздумывая, и, сбросив с души тяжелые оковы христианской морали, уже в следующее мгновение ощутила такую опьяняющую легкость, порочную, рожденную безнадежностью, что даже улыбнулась.

Тем временем палач, похоже, успокоился. Вспышка гнева была весьма непродолжительной. Пообщавшись с ним всего какие-то считанные минуты, она поняла, что он подвержен частым переменам настроения. Его лютая, необузданная ярость быстро проходила. Он бросил на нее недовольный взгляд, явно не понимая причину ее радости. Анна снова улыбнулась. На ее лице появилась широкая лучезарная улыбка. Решив поиграть с ним, она придала своей позе большую раскованность. Может, добавить немного кокетства? В конце концов, он ведь мужчина и его не может не привлекать соблазнительное женское тело.

Однако палач презрительно фыркнул и отвернулся.

Значит, секс ему не нужен. Тогда чем же она может завоевать его расположение? Ответ напрашивался сам собой. Мешок с опиумом, висевший у нее под юбкой, это тяжелое бремя, которое угнетало ее и держало в постоянном страхе. Она знала, что палача этим не задобрить. Ей говорили, что его вообще невозможно подкупить. А как насчет слуг, матросов и солдат? Она допускала, что их, скорее всего, можно подкупить. Правда, ей придется действовать очень осторожно. Если кто-нибудь узнает, что у нее есть опиум, то его просто отберут, оставив ее ни с чем. А если, не дай бог, об этом узнает палач, она и глазом не успеет моргнуть, как он отсечет ей голову.

Нет, сейчас ей нужно придумать что-нибудь другое, оставив опиум на крайний случай. Знать бы только что… Она задумчиво склонила голову, обдумывая свое положение.

— Вы ведь не просто так подарили мне жизнь, — наконец заговорила Анна. Ее голос звучал непринужденно и даже весело. — Вам, судя по всему, что-то нужно от меня. Могу я узнать, что именно?

Мандарин пожал плечами в ответ.

— Может, я нужна для того, чтобы как-то развлечь вас и скрасить это утомительное путешествие?

В этот момент матросы затянули какую-то заунывную песню. Сначала они просто перекликались друг с другом на своем жаргоне, а потом начали петь. Анна облегченно вздохнула, и на ее лице появилась искренняя улыбка. Теперь лодка плавно скользила по воде, и уже не было резких толчков, как тогда, когда ее тащила против течения сотня несчастных кули. Это значит, что они плывут на юг, постепенно приближаясь к Шанхаю и к тому кораблю, который увезет ее из этой страны.

— Тогда нам помогут сказки «Тысяча и одна ночь», — внезапно сказала она. — Я согласна.

Он явно не понял, о чем она говорит, и ей пришлось объяснить:

— Есть такая книга. В ней рассказывается об одной женщине, которая попала в плен к богатому и влиятельному мужчине. Она должна была развлекать его каждую ночь, но с одним условием: если рассказанная история покажется ему скучной, то утром ее ожидает казнь.

— Как долго ей удалось продержаться?

— Тысячу ночей, а потом ей вернули свободу, — солгала Анна.

— Из-за того, что она рассказывала сказки?

Она кивнула в ответ.

Палач откинулся на спинку кресла и скрестил на груди руки.

— Такое развлечение не для меня. Я не люблю сказки.

Анна и не надеялась удивить его этим, однако нужно же с чего-то начинать.

— Вы в этом уверены? — поддразнила она палача.

Он улыбнулся. Но не сразу. Медленно, как бы нехотя, его губы растянулись, и на лице заиграла широкая и радостная улыбка.

— Совершенно уверен, но ты можешь попробовать.

— Тогда вы должны сейчас уйти и дать мне возможность принять ванну. Еще мне нужна чистая одежда и дорожный сундук для моих вещей.

Он посмотрел на нее, удивленно вскинув брови.

— Я должен выполнить все твои требования? С чего бы это?

— Артисту нужны декорации. Я хочу придать моим сказкам большую привлекательность и для этого собираюсь воспользоваться некоторыми вещами, которые желательно сохранить в тайне, — объяснила Анна, понимая, что ей обязательно нужно убедить палача выполнить ее требования. — В мой сундук никто не должен заглядывать, иначе я не смогу удивить вас, — добавила она.

Чжи-Ган пристально смотрел на нее своими черными, как два глубоких омута, глазами. Эти глаза были совершенно непроницаемыми. Она молча ждала ответа, стараясь ничем не выдать своего волнения.

— Очень хорошо, — кивнув, спокойно произнес он, и ей показалось, что она уловила в его голосе нотки… разочарования. — Все будет исполнено. — Он резко поднялся с кресла и добавил: — А еще я прикажу Цзин-Ли наточить мои ножи для твоей казни.

18 сентября 1876 г.

Дорогой мистер Томпсон,

Прошло уже девять месяцев с тех пор, как Ваша дорогая супруга Кэсси покинула этот мир. Все это время я заботилась об Анне как о своей собственной дочери. Она сидела с нами за одним столом, спала в одной кровати с моей Бет и даже ходила с нашей семьей по воскресеньям в церковь.

Дело в том, что мой Сэм человек небогатый, да к тому же мы ожидаем прибавления в семействе. Скоро у нас родится еще один ребенок. От Вас же нет никаких вестей, Вы не помогаете нам деньгами. Поэтому мы не можем больше держать ее у себя.

Выла бы она тихим и спокойным ребенком — другое дело. Мы, может быть, оставили бы ее в нашей семье. Знаете, мои мальчики обожают ее, но вот моя Бет боится Анну. Она пугает ее своим громким голосом и грубыми мальчишескими манерами. Вы все время проводите в море и редко бываете дома, поэтому, наверное, и не знаете, что Ваша Анна — девочка с характером. Вспышки гнева у нее часто сменяются угрюмым молчанием. Мы не можем понять, чем вызваны эти внезапные перемены настроения.

Я отвела ее в миссию монахов-бенедиктинцев и оставила там с матерью Фрэнсис. Возможно, общение со святыми сестрами пойдет девочке на пользу и ее характер улучшится. Тогда, может быть, мы возьмем ее обратно в нашу семью, если, конечно, получим от Вас соответствующую денежную компенсацию. К тому же она очень много ест.

Мать Фрэнсис отнеслась к ней с пониманием.

Благослови Вас Господь. Миссис Сьюзан Миллер

Чжи-Ган решил сделать так, чтобы белая женщина почувствовала себя в безопасности, и создал видимость, будто за ней никто не наблюдает. Он приказал слугам принести ванну и даже велел Цзин-Ли освободить для нее небольшой сундук. Однако он не вчера родился на свет и прекрасно понимал, что она не миссионер, а самый обычный наркокурьер. Палач повидал немало людей подобного сорта, многих из них он лично предал казни, поэтому безошибочно мог распознать их по внешнему виду и даже по выражению глаз. Но в этой женщине было нечто особенное. Чжи-Гана непреодолимо тянуло к ней, и это приводило его в бешенство.

Чтобы пленница расслабилась и смогла спрятать свой опиум или деньги, а может, и еще кое-что похуже, он дал ей понять, что она в полной безопасности. Признаться, для палача это уже не имело никакого значения, ему расхотелось раскрывать ее секреты. Цзин-Ли все равно все найдет. Но он хотел, чтобы его загадочная белая женщина была необычной, ни на кого не похожей. Только так он мог оправдать то непреодолимое влечение, которое испытывал к ней, несмотря на то что она была всего лишь жалким наркокурьером и заслуживала жестокой смерти. Он знал это, но не убил ее. Она вызывала у него отвращение, и, тем не менее, он признавал ее право на личную жизнь. Именно поэтому он разрешил ей надежно спрятать все свои тайны.

Чжи-Ган был человеком весьма переменчивого нрава и ненавидел себя за это. Он прекрасно знал этот свой недостаток и поэтому решил немного посидеть возле средней мачты. Здесь и ветер дул сильнее, и стук барабанов, задающих ритм гребцам-кули, был не таким оглушающим. Сейчас хорошо было бы что-нибудь почитать. Только во время чтения он не пользовался очками и поэтому особенно ценил эти минуты полной ясности и спокойствия.

Вся команда знала о том, что он носит очки, и никто уже не боялся этого новомодного зла. Однако Цзин-Ли, и не без основания, все время беспокоился, когда палач при людях пользовался какой-нибудь вещью, привезенной из Европы. Сейчас наступили такие времена, когда стало небезопасно проявлять симпатию к белым варварам, а тем более пользоваться их изобретениями.

Чжи-Ган улыбнулся. Если Цзин-Ли боялся одного вида западных очков, то как же он тогда отнесется к его белой жене? А ведь именно Цзин-Ли предложил взять ее с собой на лодку. Правда, он преследовал вполне определенную цель — хотел, чтобы никто не видел, как ее казнят. Он и представить себе не мог, что Чжи-Ган сохранит этой женщине жизнь. У самого палача не хватило бы смелости убить ее, несмотря на то что он отдал такой приказ.

Чжи-Ган сидел, прислонившись к мачте. В какой-то момент он вдруг резко подался вперед, пытаясь разглядеть что-то своими близорукими глазами. Его внимание привлекли неясные силуэты, внезапно появившиеся на корме. Однако он не увидел ничего странного и не услышал никаких подозрительных звуков — ни женских криков, ни ругательств. Не услышал он и тихого плеска воды.

Вскочив на ноги, он быстро побежал вперед, перепрыгивая через лежавший на палубе бамбуковый канат. Он двигался по палубе почти на ощупь. Ему пришлось много времени провести на этой лодке, поэтому он знал каждую дощечку, каждый мостик на палубе. Когда же он оказался на корме, то его охватил какой-то панический ужас.

— Цзин-Ли! — испуганно закричал он, совершенно не заботясь о том, что это проявление беспомощности и страха может повредить его репутации. — Цзин-Ли!

— Я здесь! — отозвался его друг и, подбежав к Чжи-Гану, упал перед ним на колени. Он почтительно склонил голову, коснувшись палубы. В его действиях не было ничего необычного. Он вел себя так, как и подобает верному слуге. Но он был явно раздражен.

— Чем ты занимался? — требовательно спросил Чжи-Ган.

— Выполнял ваши приказания, господин. Наполнил водой ванну, принес шелковый халат, — ответил Цзин-Ли и осмелился слегка приподнять голову. Он молчал, однако выражение его лица было красноречивее всяких слов. Его слуга пребывал в состоянии полного замешательства.

Чжи-Ган прищурился, пытаясь вглядеться в лицо друга.

— Чем ты занимался? — снова спросил он, понизив голос до шепота.

Цзин-Ли нехотя произнес:

— Тем, что у меня получается лучше всего. — Видя, что Чжи-Ган продолжает молчать, слуга решил во всем признаться. — Я подглядывал, — прошептал он.

Чжи-Ган нахмурился, пытаясь понять, о чем он говорит. Когда же до него дошел смысл слов Цзин-Ли, он почувствовал себя полным тупицей. Конечно же, в крошечной комнатке, находившейся на верхней палубе, имелись маленькие смотровые отверстия. Ведь ее стены были сделаны из бамбуковых циновок! Цзин-Ли нашел эти небольшие отверстия и через них подглядывал в спальню Чжи-Гана. Так вот, значит, чем он занимался! Его слуга шпионил. Однако нужно заметить, что только благодаря его таланту они избежали смерти и не сидели сейчас под арестом вместе с императором в Летнем дворце, а выполняли важное поручение и плыли на лодке в один из южных портов. Но Чжи-Гана это все-таки разозлило.

— Где именно? — сердито спросил он. Схватив Цзин-Ли за руку, он заставил его встать с колен. — Покажи мне.

— Вы ведь господин, — прошептал Цзин-Ли. — Это недостойно… — пробормотал он, хотя прекрасно понимал, что Чжи-Гана уже не остановить. Тяжело вздохнув, слуга повел его к маленькой комнатке.

Проходя возле тонких бамбуковых перегородок, они двигались как можно тише. Здесь, на самом верху, между бочками с водой, имелось небольшое пространство. Цзин-Ли даже принес сюда старое одеяло и, свернув его как подушку, положил на пол для того, чтобы шпиону удобнее было сидеть.

Чжи-Ган нахмурился.

— И как часто ты подсматривал за мной? Неужели ты наблюдал даже за тем, как я испражняюсь?

Цзин-Ли пожал плечами.

— Моя жизнь в ваших руках. Ваша безопасность для меня превыше всего, — сказал он и начал отодвигать одну из бочек, чтобы хватило места для двоих.

Чжи-Ган схватил друга за руку и сказал:

— Пойди узнай, когда мы прибываем в провинцию Цзянсу.

Цзин-Ли был искренне удивлен.

— Но… почему?

Чжи-Ган не ответил ему. Сколько раз, находясь в своих апартаментах в Запретном городе, они вместе подглядывали за женщинами еще более низкого происхождения! Когда им было лет по тринадцать — пятнадцать, дом тетки Цзин-Ли был их излюбленным местом. В стенах этого дома были проделаны смотровые отверстия, чтобы можно было наблюдать за тем, что происходит на женской половине дома.

Однако этот случай был особенным. Да и женщина была особенной. Чжи-Ган не желал потакать похотливым желаниям своего друга. Он не мог понять почему, но ему казалось, что это может опорочить белую женщину. Его раздражало, что сам он не способен найти этому объяснение, но решения своего менять не собирался.

— Ты не будешь подглядывать за этой женщиной.

Лицо Цзин-Ли потемнело от злости, и он крепко сжал кулаки.

— Наслаждайся ею, Чжи-Ган, но смотри, чтобы это не переросло в сильное увлечение, — предупредил он друга. — Она должна умереть еще до того, как мы приедем в Цзянсу.

Чжи-Ган, понимая, что это чистая правда, вдруг почувствовал, как в нем закипает ярость, сильная и жгучая.

— Не смей указывать мне! — раздраженно крикнул палач. — Если бы не я, ты бы сейчас лежал мертвым рядом с охранником императора! — напомнил он Цзин-Ли. Несмотря на то что тот был опытным шпионом, спастись им помогли только острые ножи, которыми Чжи-Ган, будучи императорским палачом, казнил преступников. Им удалось спастись самим, но не удалось спасти императора.

Цзин-Ли очень хотелось возразить другу, однако он промолчал. После довольно продолжительной паузы он поклонился и зашагал прочь, напоследок бросив Чжи-Гану:

— Попользуйся ею. Только сделай это грубо, друг мой. Я же позабочусь о том, чтобы ее смерть была похожа на экстаз, мощный и впечатляющий.

Чжи-Ган едва сдержался, чтобы не нагрубить в ответ на эти оскорбительные слова. В отличие от других мужчин, равных ему по возрасту и социальному положению, он никогда не предавался жестоким постельным утехам. Когда он видел истекающих кровью и сплошь покрытых синяками женщин, его энергия кви приходила в такое волнение, что он чувствовал себя больным. Самым развращенным его соотечественникам нравилось душить своих партнерш во время любовных утех. Столь жестокое развлечение привезли в Китай белые варвары. Для Чжи-Гана эти «забавы» были неприемлемы, хотя он знал, что, если его жена умрет подобным образом, ему не придется давать каких-либо объяснений: ее смерть будет воспринята как вполне естественная.

Внимание Чжи-Гана отвлекли какие-то звуки, доносившиеся из его спальни. Услышав тихий вздох и плеск воды, он отчаянно пытался заставить себя не смотреть на белую женщину, однако ему так хотелось увидеть ее, что он в конце концов поддался искушению. Ему нужно было понять, что же в ней так сильно привлекало его. Моментально забыв о своей перепалке с Цзин-Ли, он поудобнее уселся на одеяле и прижался лицом к смотровому отверстию. На самом деле здесь было два смотровых отверстия, чтобы шпиону было удобнее наблюдать. Однако Чжи-Ган ничего не видел. Тихо выругавшись, он надел очки. Когда очертания комнаты стали более четкими, а неясный свет ярким, он наконец смог разглядеть, что происходит внутри.

В комнате никого не было. Он видел только деревянную ванну, но… Внезапно из воды появилась длинная нога. Он ее отчетливо видел. Но видение быстро исчезло. Стол, стоявший в комнате, мешал обзору. И зачем он только поставил этот чертов стол в комнате?

В этот момент Чжи-Ган снова услышал громкий плеск воды. Видимо, женщина вынырнула из воды. Он не понимал, почему ему так хорошо все слышно. До него доносились звуки падающих на пол капель, ее дыхание. Он слышал, как с ее волос стекает вода.

Она была такой… подвижной, что ли. Это первое, что пришло ему в голову, когда он ее увидел. Принимая во внимание его мужские устремления, возраст и общественное положение, было понятно, что Чжи-Ган имел сексуальные отношения со многими китайскими женщинами. Все эти женщины походили друг на друга: они были маленького роста, с миниатюрными ручками, маленькой грудью и перевязанными ступнями ног. Но эта женщина была совершенно иной. Казалось, что ванна, в которой она сидела, была мала для нее. Ее ноги, насколько он мог видеть, были крепкими, руки довольно крупными, а плечи широкими. Однако более всего его поразили ее груди. Большие и тяжелые, они все время подпрыгивали, когда женщина выжимала воду из своих волос.

Чжи-Ган был очарован. Четкая, красиво изогнутая линия спины. Наверное, она голодала, потому что на ее худом теле хорошо были видны ребра. И все же, несмотря на это, ее груди качались, как два спелых грейпфрута. Интересно, ее кожа такая же упругая, как и их кожура? У него даже руки зачесались — так ему захотелось прикоснуться к ее груди. Он только на секунду представил себе, какие ее груди сладкие на вкус, и у него, что называется, слюнки потекли от удовольствия. Он мог бы гладить и гладить эту прекрасную плоть, а потом еще долго ласкать ее языком и губами, слегка посасывая.

Наконец она отжала воду из волос и, подняв руки, закрутила тяжелую массу узлом на затылке. Сейчас, когда ее руки были подняты, груди тоже поднялись вверх, и Чжи-Ган впервые увидел, какие у белых женщин соски. Он думал, что они будут такими же бледными, как и ее кожа, однако теперь понял, что это не так. Ее соски были темными, как чернила, сделанные из чайных листьев. Они сжались от холода и приняли необычную форму, став более круглыми и выпуклыми, однако от этого не потеряли своей привлекательности. Чжи-Ган долго смотрел на них, пытаясь вспомнить, на какой же из известных ему цветов похожи по форме эти маленькие коричневые головки. Он так ничего и не придумал, хотя ему безумно хотелось взять их в рот и поласкать языком.

От напряжения у него бешено колотилось сердце, он широко раздвинул ноги для того, чтобы его орган чувствовал себя более свободно. Ему очень хотелось самому к нему прикоснуться и унять боль, которую вызвала эта женщина, но Чжи-Ган решил воздержаться от этого. Не подобает такому мужчине, как он, занимающему высокое положение в обществе, удовлетворять себя, сидя в укромном месте на палубе.

Но не смотреть на нее он не мог. Женщина наклонилась над краем ванны и своими длинными пальцами попыталась достать что-то лежавшее на полу Мыло. Это был кусок простого китайского мыла. Таким мылом обычно пользуются жены рыбаков. И в первый раз с тех пор, как он сбежал из Пекина, Чжи-Ган пожалел о том, что не захватил с собой розовое европейское мыло. Ее кожа после купания источала бы сладчайший цветочный аромат.

Обильно намылившись, женщина энергично терла свое тело. Он слышал о том, что белые люди всегда очень тщательно моются, однако то, что он увидел, превзошло все его ожидания. Не пропуская ни одного изгиба, ни одной впадинки на теле, она все терла и терла себя до тех пор, пока ее кожа не порозовела. Он уловил это нежное розовое свечение даже на расстоянии. В результате такого упорного труда ее лицо, длинная шея, белые плечи и изящные руки теперь, казалось, горели огнем. И он почувствовал, что его член стал тяжелым и затрепетал от возбуждения.

Потом она принялась за свои груди, но им было уделено не так много времени, как другим частям тела, и Чжи-Ган разочарованно вздохнул. И все же наблюдать за тем, как женщина поглаживала их и поднимала вверх, было истинным наслаждением. А когда она сжала руками мочалку и струя воды полилась ей прямо на грудь, он едва удержался, чтобы не испустить семя. Он не мог оторваться от этой прозрачной струи воды, которая омывала ее груди, а потом, стекая на бедра, разбивалась на мелкие капельки.

По правде говоря, Чжи-Ган не видел всех этих подробностей — скорее, его воображение дорисовало прекрасную картину. Он мысленно представлял, как слизывает с ее кожи сверкающие капельки, и наслаждался необыкновенным видением. Должно быть, он слишком громко вздохнул или пошевелился, ибо женщина внезапно замерла и испуганно огляделась вокруг. Согнув ноги, она встала на колени и крепко схватилась руками за края ванны. Потом она наклонилась и, медленно поворачивая голову, начала внимательно осматривать полутемную комнату.

У Чжи-Гана, который не сводил с нее глаз, кровь просто вскипела от возбуждения. А женщина тем временем медленно поворачивалась, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, словно давая ему возможность полностью рассмотреть ее прекрасное тело. Он смог хорошо разглядеть ее груди, наблюдая за тем, как они легонько подпрыгивают при каждом движении, и представил, что прелестные капельки воды, блестевшие на ее теле, это капельки волшебных духов с чарующим ароматом.

Потом женщина успокоилась, поверив, что, кроме нее, в комнате больше никого нет, и, запрокинув голову, прислонилась спиной к стенке ванны. Подтянув ноги, она плотно прижала колени к груди. Ее груди стали похожими на две пухлые подушки.

После этого она медленно вытянула обе ноги вверх, чем привела Чжи-Гана в полный восторг. Скорее всего, она сделала это для того, чтобы мыльная вода стекла с ее ног в ванную. Боже мой, какие же у нее длинные ноги! Он и не предполагал, что они могут быть такими длинными. Это и понятно, ведь ей все время приходилось сутулиться, низко склоняя голову, чтобы скрыть свой рост. Она же пыталась выдать себя за китаянку.

Стол, стоявший в комнате, больше не мешал ему наблюдать за ней. Ее ноги сейчас находились над поверхностью стола. Она двигалась так плавно, что он даже не замечал, как сжимаются и разжимаются мышцы под ее гладкой фарфоровой кожей. Спустив одну ногу за край ванны, она слегка покачала ею. Другую же ногу она подтянула к себе так, как будто бы собиралась ее намылить. Чжи-Ган обратил внимание на ее крошечные пальчики и на большую, сильную ступню. Ему никогда не нравился обычай китайцев хань бинтовать ступни ног, и он улыбнулся, увидев, как она просовывает пальцы рук между маленькими пальчиками ног.

Как же прекрасна эта большая, полная ступня! Он хорошо помнил, как кричала от боли его сестра, когда ей бинтовали ступни. С тех самых пор вид искалеченных ступней, приобретавших со временем форму золотого лотоса, вызывал у него тошноту и головокружение. Однако большие ступни этой женщины нравились ему, а ее сильное тело казалось прекрасным.

Тем временем она принялась намыливать свою ступню, медленно сгибая ногу и пытаясь дотянуться до нее руками. Потом, разогнув ногу, она стала поднимать ее все выше и выше, а ее руки при этом медленно заскользили вниз от лодыжки к колену. Слегка согнув колено, она намылила внутреннюю поверхность бедра.

Чжи-Ган затаил дыхание и широко раскрыл рот, увидев, как женщина опустила в воду мочалку. При этом ее нога оставалась поднятой. Он пришел в дикий восторг, когда она подтянула к себе ногу, высоко подняла руки (при этом ее груди тоже поднялись) и выжала воду из мочалки. Этот поток воды стал для него долгожданным облегчением, и он восторженно вздохнул.

На ее лодыжке он заметил большой мыльный пузырь. Пролившийся поток воды смыл его, и он исчез навсегда, но только не для Чжи-Гана. Он мысленно все еще видел его, представляя, как вода скользит по ее ноге от лодыжки до колена, а потом еще ниже, к тому островку темных волос, который был скрыт от глаз. Он так ясно все это себе представил, что ему пришлось приложить немало усилий, чтобы подавить вырвавшийся у него стон. А затем он вообразил, что кладет свои руки на ее бедра и глубоко входит в нее, и его снова охватило сильное возбуждение. Его дракон опять зашевелился, высоко поднял свою голову и вытянулся во весь рост. Он проткнет этот мыльный пузырек, который находится между ее бедрами. Он раздвинет ее бедра так, чтобы она смогла сомкнуть свои длинные ноги на его талии. После этого он возьмет в руки мочалку, проведет ею сначала по ее груди, потом по животу и опустится прямо к лепесткам лотоса.

Чжи-Ган снова и снова представлял себе все это. Она же тем временем намылила вторую ногу, потом тщательно потерла ее и ополоснула водой. Китайские женщины так основательно моются только перед тем, как… У него снова все помутилось в голове. Не может этого быть! Неужели белая женщина приготовилась отдаться ему в обмен на свою свободу? Это слишком заманчиво для того, чтобы быть правдой. Она очень красива, и он, глядя на нее, уже достиг пика наслаждения. Его семя излилось прямо на нижнее белье.

Внезапно женщина насторожилась и пристально оглядела комнату. Чжи-Ган не мог понять, зачем она это сделала. Может, она слишком разволновалась? Или ей просто очень хотелось осмотреть комнату? Нет, скорее всего, она чего-то испугалась и решила еще раз оглядеться по сторонам. Только оказавшись в плену, женщина может поверить в то, что за ней никто не наблюдает. Однако его учитель-англичанин рассказывал ему о том, что белые женщины в детстве ведут чрезвычайно уединенный образ жизни. Наверное, эта женщина действительно является монахиней. Скорее всего, сестру Марию еще в раннем детстве поместили в один из христианских монастырей. Только так можно объяснить то, что она совершенно ничего не знает о мирской жизни.

Потом он увидел еще более захватывающее зрелище. Женщина положила обе ноги на край ванны и вновь запрокинула голову, как будто ей хотелось отдохнуть. Но ее руки продолжали двигаться. Одной рукой она коснулась шеи и медленно опустила ее на грудь, а другой обхватила левую грудь и сжала ее так, что большой палец коснулся соска.

Чжи-Ган обратил внимание на то, что ее движения были какими-то неуклюжими. Она не была похожа на рабыню, которая заученными и хорошо отработанными движениями пытается соблазнить своего господина. Она не предлагала свою грудь наблюдавшему за ней человеку, кокетливо поглядывая на него из-под полуопущенных ресниц. Сестра Мария плотно смежила веки. Казалось, что все это она проделывает исключительно для собственного удовольствия.

Через несколько секунд она подняла свою правую руку и положила ее себе на бедро. Край деревянной ванны частично закрывал ее длинные пальцы, а затем они и вовсе исчезли.

Она же не собирается… Чжи-Ган замер в предвкушении. Именно этим она и намеревалась заняться. Уже в следующее мгновение он увидел, что ее кожа покраснела от напряжения, услышал тихий плеск воды. А еще он увидел, как она выгнула шею, откинув назад голову, и прижала руку к своему интимному месту. И это окончательно убедило его в том, что он не ошибся.

Он еще сильнее прижался лицом к бамбуковой стенке, так что дужка очков больно врезалась в переносицу. Чжи-Ган видел, как женщина закусила губу (скорее всего, чтобы не проронить ни звука), однако он все равно слышал ее. Его воображение быстро дорисовало недостающие детали. Она ласкала себя своими длинными пальцами, и ее бедра то поднимались, то опускались, подчиняясь четкому ритму. Она двигалась все быстрее и быстрее, и в такт ее движениям из ванны выплескивалась вода. Он заметил, как сжалось ее горло, и представил, что сейчас целует эту впадину под округлым подбородком. Ему нравилось прижиматься ухом к щеке женщины и целовать жилку, пульсирующую на шее. Ему нравилось слушать прерывистое дыхание и ощущать языком, как бьется ее сердце.

В какой-то момент она убрала левую руку с груди и схватилась ею за край деревянной ванны. От напряжения у нее даже побелели кончики пальцев. При этом ее бедра двигались в бешеном ритме, а рот был слегка приоткрыт от волнения.

Именно в этот миг она достигла кульминации. Потом, устало потянувшись, женщина снова легла в ванну. Ему очень хотелось, чтобы она приподняла свой живот над водой, так чтобы он хотя бы на мгновение смог увидеть средоточие ее энергии инь. Сейчас ему помогло бы все что угодно — ее дрожащий белый живот, длинные и гибкие пальцы, напрягшаяся грудь. Но больше всего Чжи-Ган хотел увидеть алые сморщившиеся лепестки ее лотоса, которые так манили его, когда он отдался во власть своего воображения.

Женщина продолжала неподвижно лежать в ванне, и он, конечно же, ничего не увидел. Однако он ясно представлял все, что ему не удалось увидеть, и, крепко сжав руку, входил в нее все глубже и глубже, пока, как и она, не достиг желанного облегчения. У него зашумело в голове и потемнело в глазах, и из-за этой темноты он уже не видел ее. Но он вообразил, что все еще находится внутри нее, и осторожно сжимал пальцами свой орган. Так обычно сжимают флейту, когда играют на ней. Так сжимало бы его дракона ее лоно. А еще он целовал ее трепетные губы, воздавая дань уважения ее доброй душе и прекрасному телу.

Когда Чжи-Ган успокоился и его сердце перестало учащенно биться, она уже вылезла из ванны. Резко, как будто бы устыдившись того, что она сделала, женщина схватила полотенце и укуталась в него по самую шею. Он уже не видел ее тела, не видел того, что секунду назад мысленно целовал и ласкал. Однако это внезапное проявление скромности сделало ее еще прекраснее, и Чжи-Ган, затаив дыхание, еще сильнее прижал свои очки к бамбуковой перегородке, молясь о том, чтобы увидеть еще хотя бы кусочек ее тела.

Но он так ничего и не увидел, хотя она одевалась прямо перед ним. Она слишком низко наклонилась, и злополучный стол снова закрыл весь обзор. Но теперь Чжи-Ган уже не жалел об этом. Ее образ навсегда запечатлелся в его душе, и он не сомневался, что запомнит этот день на долгие-долгие годы. День, когда он в первый раз увидел свою белую жену.

Он ощущал в душе невероятную легкость. Это состояние длилось почти целый час. Этого времени хватило на то, чтобы белая женщина успела одеться и расчесать свои волосы. Что касается палача, то он погрузился в легкую дремоту и, усыпленный мерным покачиванием лодки, заснул, несмотря на то что сидел в неудобной позе, зажатый между деревянными бочками. Он ощущал такое блаженство, что с трудом открыл глаза, когда Цзин-Ли приставил нож к горлу его жены.

Анна посмотрела на свои руки, а потом слегка похлопала себя по бедрам, ощутив под пальцами мягкий струящийся шелк и чисто вымытое тело. Ей еще никогда в жизни не приходилось носить ничего похожего на это чудесное платье из желтого шелка. Прошло уже больше года с тех пор, как она последний раз принимала ванну. Именно так — долго и в свое удовольствие. Она должна была чувствовать себя расслабленной и отдохнувшей, по-особенному чистой, но вместо этого ощущала какую-то неясную тревогу. Не то чтобы она чувствовала себя виноватой, нет. Просто не такой добродетельной, как раньше.

К счастью, чувство вины ей было хорошо знакомо, и Анна уже научилась не обращать на него внимания. У нее даже имелось оправдание — она поклялась, что сделает все возможное, чтобы спасти свою жизнь. Чего стоит этот маленький спектакль по сравнению с ее жизнью? Если, удовлетворяя себя, она сумела понравиться палачу, любителю эротических сцен, то, значит, так тому и быть. Она не должна испытывать по этому поводу никаких угрызений совести. Она просто спасает свою жизнь.

Она сделала это специально, желая подразнить мандарина, который наверняка за ней подглядывал. Зачем она так поступила? Зачем засунула пальцы между ног и совершила то, против чего предостерегают священники в каждой своей проповеди со времен основания Церкви? Да потому, что ее собираются казнить. Какая же она глупая! В первую очередь нужно думать о том, как дожить до завтрашнего дня, а не о том, чего ей это будет стоить. Однако, стараясь быть честной с самой собой, Анна призналась, что в последние часы жизни ей хотелось получить хотя бы немного удовольствия и перед окончанием своего земного существования пережить экстаз. Все это, конечно, глупо, но она не смогла себя остановить. Ей необходимо было облегчение. Она должна была почувствовать — пусть даже с помощью собственной руки, — что же делает жизнь прекрасной. Когда она коснулась себя, ее эротическая мечта снова предстала перед ней, наполнив содержанием последние в ее жизни сладостные минуты.

И вот теперь ей предстояло принять смерть. Анна даже не вздрогнула, ощутив прикосновение холодного лезвия, которое скользнуло по ее плечу, целясь прямо в горло. Она почувствовала свежее дыхание ветра, когда ее враг приподнял тяжелую занавеску и вошел в комнату. Она ясно слышала его тяжелое дыхание и видела, как он занес над ее головой сверкающий клинок. Кто-то же должен был прийти, чтобы убить ее. Это, наверное, кара Господня за ее распутство.

А может, и нет. Она быстро ударила нападавшего локтем по ребрам, и нож не успел коснуться ее шеи. Кроме того, этот человек — теперь она видела, что это был Цзин-Ли, — очевидно, совершенно не знал, как нужно перерезать горло. Он как-то неуверенно держал нож в руках, да и ее не сумел схватить так, чтобы она не смогла даже пошевельнуться. Ей легко удалось выбить у него оружие. Потом она вырвалась из крепких рук и с силой ударила мужчину в грудь.

Цзин-Ли пошатнулся, отклонился назад и ударился о ванну. Конечно, было бы лучше, если бы он упал плашмя, однако этого не произошло. Что ж, значит, все это быстро закончится. К несчастью, он попытался остановить падение и вытянул руку вперед. Но рука оказалась полностью под водой, и он ударился подбородком о край деревянной ванны. Стараясь восстановить равновесие, Цзин-Ли быстро перебирал ногами по мокрому полу, чтобы найти точку опоры, и, естественно, поскользнулся. Так как ноги уже не держали его, он наклонился вперед и с размаху ударился шеей о край ванны. Когда Цзин-Ли застонал от боли, ей даже захотелось помочь ему. Разумеется, Анна не собиралась убивать этого человека, ей нужно было только обезоружить его. Но его ноги так сильно дергались, что она побоялась подойти к нему поближе. Потом он свалил стол, на котором, к счастью, не было ни чернильницы, ни кистей, и углом этого тяжелого бамбукового стола ей придавило юбку. Хотя слуга отчаянно кричал и громко ругался, Анна все же услышала треск материи. Посмотрев вниз, она едва сдержалась, чтобы не выругаться самой.

Ее юбка разорвалась именно в том месте, куда упал край стола, и дыра эта по форме напоминала перевернутую букву V. Теперь левая нога Анны была абсолютно голой. К тому же тяжелый стол оцарапал ее кожу до крови. Она и сама не понимала, что ее раздражало больше.

В этот момент кто-то резко сорвал вышитую шелком занавеску, закрывавшую дверь, и комната наполнилась ярким светом. В нее ворвался палач, похожий на карающего ангела возмездия. Его лицо выражало безграничную ярость, а длинная черная косичка резко подпрыгивала и билась о спину. Внезапно он куда-то исчез.

Анна не сразу поняла, что палач просто грохнулся на пол. Он так спешил ей на помощь, что поскользнулся на мокром полу. Однако, в отличие от своего слуги, он упал очень аккуратно, успев вытянуть вперед руки, как будто собирался отжиматься от пола. У него была хорошая координация, и он быстро вскочил на ноги, а потом снова упал, подтянув под себя колени. Через несколько секунд он-таки встал на ноги и теперь уже выглядел совершенно спокойным, хотя его дорогая шелковая одежда намокла и потемнела.

В следующее мгновение палач сделал такое, что ей и в голову не могло прийти. Он громко рассмеялся, а потом, едва отдышавшись, снова захохотал.

— Хорошо, что ты не палач, Цзин-Ли. Иначе ты бы просто умер от голода, — сказал он и снова залился веселым безудержным смехом.

С трудом подняв отяжелевшую голову от края ванны, слуга наконец посмотрел на своего господина. Его мокрое лицо было перекошено от злобы, а шея счесана до крови. В общем, Цзин-Ли выглядел не лучшим образом. Анна не знала, что у него такие большие руки, пока не увидела его кулаки. Неужели он осмелится ударить своего господина? Когда слуга решительным движением убрал прилипшую к лицу косичку, она с ужасом подумала, что так оно и будет. Разозлившись, этот человек полностью терял над собой контроль. Он превращался в бешеного быка, который мог сокрушить все, что попадалось ему на пути.

Но палач продолжал смеяться, не обращая внимания на угрожавшую ему опасность. Анна быстро осмотрелась по сторонам, пытаясь найти нож. Она увидела, что он лежит под одной из подушек, и незаметно пододвинула его к себе. Так, на всякий случай. Возможно, он ей еще понадобится.

Конечно же, ее движение не укрылось от палача.

— Видишь, Цзин-Ли, — сказал он по-китайски, указав на нее рукой. — Она теперь вооружена. Мы с тобой просто глупые мальчишки, ведь нас смогла победить белая монахиня!

Слуга посмотрел на нее, прищурив глаза. С него уже не стекала вода, однако лицо было мрачным и злым. Анна сжала рукой нож и медленно вытянула его перед собой. Она понимала, что вряд ли сможет спасти себе жизнь, но надеялась, что сумеет ранить кого-нибудь из них. Во всяком случае, пока не прибегут на помощь другие слуги.

Она заняла удобную позицию и приготовилась к сражению. Глядя на нее, палач перестал смеяться и замолчал. Эта гнетущая тишина окончательно вывела из себя Цзин-Ли, побледневшего как полотно. Он выжидающе посмотрел на своего господина. У него дрожали губы не то от злости, не то от волнения. И тут тишину нарушил мандарин.

Он слегка наклонился вперед и заговорщически прошептал:

— Что бы сказала твоя тетка, если бы она увидела нас сейчас?

Слуга покачал головой.

— Она бы ничего не сказала. Нас бы просто выпороли и уложили в постель.

— Но что бы она поведала своим дамам?

Цзин-Ли улыбнулся.

— Рассказала бы им все до мельчайших подробностей.

— И конечно же, преувеличила бы.

— Сказала бы, что я чуть не утонул…

— И что я упал прямо на тебя, придавив своим телом, так что ты оказался под водой…

— А монахиня стала бы старой слепой женщиной, которая и нож-то не может удержать в своих немощных руках.

Они оба снова залились веселым смехом, а Анна незаметным движение спрятала нож в складках своей юбки. Тем временем слуга поднялся на ноги и помог подняться своему господину.

— Ты получил по заслугам, — сказал ему палач. — Я запрещаю тебе убивать ее.

Слуга недовольно поморщился, глядя на своего хозяина.

— Ты не должен оставлять ее в живых. Она привлекает слишком много внимания.

— Мы можем спрятать ее в паланкине. Никто не увидит ее лица.

Слуга от досады развел руками.

— Ты, наверное, совсем лишился рассудка? Белая женщина будет для нас обузой! — воскликнул он, шагнув вперед и громко топнув ногой. — Похоть затуманила твой ум! Женщины хань, белые женщины, красавицы с большими грудями и с маленькими ступнями — любые. Все они будут твоими, но только после того, как мы приедем в Шанхай!

Он закончил свою тираду и глубоко вздохнул. Мужчины стояли друг против друга. Палач был немного выше, зато его слуга и друг имел более крепкое сложение. Или, по крайней мере, так казалось со стороны. Но чем больше кричал и волновался слуга, тем хладнокровнее казался мандарин. Его лицо оставалось невозмутимым. Он не шевелился, а стоял спокойно и даже несколько расслабленно. Однако когда он заговорил, сразу стало понятно, на чьей стороне сила.

— Ты, наверное, забыл, что назвался моим слугой. Поэтому попридержи язык.

Они разговаривали на мандаринском диалекте, на той его разновидности, на которой общались при императорском дворе. Они, очевидно, думали, что Анна ничего не понимает, а она старалась этого не показывать. Она знала, что китайцы, как и англичане, часто держат у себя слуг целыми семьями. Дети при этом очень часто воспитываются вместе, и поэтому между ними складываются дружеские, даже весьма фамильярные отношения. В том числе между слугой и господином. Но мандарин произнес слово «назвался». Друг, который назвался его слугой. По всей видимости, здесь что-то нечисто.

Тем временем слуга недовольно поморщился. Говорил он теперь более спокойно и даже почтительно, но его лицо продолжало пылать праведным гневом.

— Слишком опасно оставлять ее в живых.

— Она — моя жена, и ты не посмеешь к ней прикоснуться до тех пор, пока я не прикажу тебе.

— У тебя есть другие жены, — проворчал слуга.

Анна изо всех сил пыталась сохранять спокойствие. Конечно же, она — младшая жена. Третья, четвертая, а может быть, сто четвертая. Какое, однако, это имеет значение? И все-таки, несмотря на то что палач рассказал о своих бывших женах, отрекшись от них одним легким движением руки, она расстроилась.

— Две моих жены умерли, а третья сбежала, — сказал он, нахмурившись. — Где она сейчас?

— Сопровождает мою мать в поездке в Кантон. Она все еще ругает на чем свет стоит твои яички и клянется, что отрежет их, если ты снова приедешь за ней.

Мандарин пожал плечами и ухмыльнулся.

— Слава богу, такого никогда не случится, — сказал он и посмотрел на Анну. — Значит, у меня достаточное количество жен, и сейчас я могу наслаждаться теми женщинами, которых я хочу, — упрямо произнес он. А затем, обратившись к ней, заговорил непринужденно и даже весело: — Ты осознаешь это, жена? Твоя жизнь целиком и полностью зависит от меня.

Анна не ответила, делая вид, что не поняла, о чем идет речь. Конечно, у нее не возникало никаких сомнений относительно того, что ей вряд ли удастся одурачить мандарина, однако его друг, пожав плечами, продолжал гнуть свою линию.

— Зачем ты играешь со смертью? Она — женщина из племени белых людей. От них всегда одни только неприятности.

— Ты сейчас повторяешь слова своей тетки, а твой ум молчит. Как ты сможешь жить среди белых в Шанхае, если ты о них такого мнения?

Цзин-Ли нарочито тяжело вздохнул.

— Боюсь, что многие из них — больные люди. Я тоже, скорее всего, умру через год, — сказал он и бросил на Анну мрачный взгляд. — И тебя ожидает такая же участь, если ты не перестанешь потакать своим плотским желаниям, связываясь с кем попало, — добавил Цзин-Ли и наклонился вперед, как бы давая понять палачу, что он должен прислушаться к его словам. — Мы не можем взять ее с собой в Цзянсу. Это слишком маленький городок. Нам не удастся ее спрятать.

Мандарин пристально посмотрел на слугу и весь как-то напрягся. Однако уже через минуту его волнение улеглось.

— Я знаю это, — после паузы сказал он.

Анне очень хотелось выйти вперед и потребовать объяснений по поводу того, что она сейчас услышала. Как далеко находится Цзянсу и сколько ей еще осталось жить? Но какой смысл спрашивать их об этом? Они ей все равно не ответят, да к тому же она еще выдаст себя, дав им понять, что знает придворный мандаринский диалект. Закусив губу, Анна размышляла над тем, что же ей делать, и решила, что нужно бежать, причем прямо сейчас. Однако куда она пойдет? Ей будет трудно сбежать с этой огромной лодки, кишмя кишевшей слугами палача. Нет, лучше уж тянуть время и молиться о том, чтобы ей представился удобный случай.

— Оставь нас, Цзин-Ли, — сердито произнес палач. — Я заключил с ней сделку. Развлечения в обмен на ее жизнь.

Его друг смотрел на него широко раскрытыми от удивления глазами.

— Она уморит тебя историями про белых богов, а когда ты заснешь, перережет тебе горло.

— В таком случае тебе не следует так небрежно обращаться со своим ножом, — заметил палач и протянул руку к Анне, по-видимому, требуя вернуть оружие.

Она недоуменно уставилась на него и покачала головой.

— Я говорю только на северном диалекте цзинь, — сказала она.

Анна прекрасно знала, что этот человек — императорский палач, однако в последнее время он вел себя, скорее, как ученый муж или высокопоставленный чиновник. Она видела, что он прислушивался к своему другу-слуге. Она уже забыла, что он — императорский убийца, и поэтому оказалась совершенно не готова к тому, что он может так поступить. Он двигался с невероятной скоростью. Не успела она и глазом моргнуть, как он уже был рядом с ней. Одной рукой он обхватил ее за грудь, ближе к шее, а другой крепко сжал ее руку как раз над рукояткой ножа. Затем он вонзил большой палец руки в ее запястье прямо у основания ладони, и она тут же ощутила сильную боль.

Ей ничего не оставалось, как разжать руку и выпустить нож. Он со звоном упал на пол, и его мгновенно схватил Цзин-Ли. Анна стояла не шевелясь и ждала, когда палач отпустит ее. Однако он не отпускал ее, а потом сердито зашептал ей прямо в ухо:

— Согласно твоей религии, сестра Мария, ложь считается грехом. Если ты обманешь меня еще хоть раз, я убью тебя за то, что ты нарушаешь обеты, данные тобой твоему белому богу, — добавил он на придворном мандаринском диалекте.

Она растерянно заморгала, не зная, что ей делать. Пока она раздумывала, его рука поднималась все выше и выше и, скользнув по груди, медленно обвилась вокруг ее шеи. Анна закричала от боли, но это не остановило его. Он все сильнее и сильнее сжимал ее горло.

— Признавайся, маленькая монахиня! Проси прощения за свой грех.

Она понимала, что ей сейчас нужно просто молчать. Даже самая правдоподобная ложь все же останется ложью. Со временем она даже сможет убедить себя в том, что сказала чистую правду. «Молчать!» — мысленно приказала себе Анна.

Но она не могла молчать. Ей все труднее и труднее было дышать. Проведя свободной рукой по телу женщины, палач положил ее на живот Анны. Она почувствовала, что у нее внутри все горит огнем. Палач же так плотно прижался к ней, что его возбужденная плоть уперлась ей в бедро. Мужчина словно окутал ее собою — казалось, что он прикасается к ее спине, животу, шее, щеке и даже к уху. Она ощущала на своем лице его горячее дыхание.

— Да! — простонала Анна на мандаринском диалекте и, резко повернувшись, с силой толкнула его. Однако он даже не сдвинулся с места. — Да, я понимаю твою лживую речь. Я знаю, что ты убьешь меня, несмотря на то что пообещал сохранить мне жизнь. Не пытайся уличить меня во лжи, потому что ты сам постоянно лжешь.

Он отпустил ее. И не потому что она начала отчаянно вырываться из его рук, а скорее по какой-то ему одному известной причине. Он даже торжествующе улыбнулся и хлопнул в ладоши.

— Великолепно! — закричал Чжи-Ган, но Анна так и не поняла, что он имел в виду. — Мы попросим Цзин-Ли навести здесь порядок, а потом начнется вечернее представление. — Он томно прикрыл глаза и добавил: — Я надеюсь, ты не станешь докучать мне всеми этими россказнями о белом боге?

Анна молчала, не зная, что ответить.

— Нет, — наконец прошептала она. — Никаких поучительных проповедей. Мои истории совсем не похожи на церковные проповеди.

Палач улыбнулся.

— Мне уже не терпится их услышать.

Анна закусила губу, понимая, что ей лучше промолчать. Однако она была слишком напугана и взволнована и очень хотела понять, что же он задумал. Ей надо было убедиться в том, что для нее это не представляет опасности.

— Понимаете, это всего лишь истории. Монахини… Монахини не… — Анна замолчала, понимая, что все это может показаться нелепым после того, что она проделывала, сидя в ванной. Но некоторые мужчины получают удовлетворение просто от того, что смотрят на женщину. Она догадывалась, что ей не стоит на это рассчитывать, но все же надеялась, что не ошиблась в своих ожиданиях. — Если я поклялась никогда не лгать, то это значит, что я должна соблюдать обет целомудрия, — сказала она, высоко вскинув голову. — Вы принимаете мое условие? Вы обещаете относиться ко мне с должным уважением?

Она знала, что палач не согласится на это. Ведь еще минуту назад он прижимал свой возбужденный горячий орган к ее бедру. И все-таки она ждала ответа. Он же в эту минуту внимательно изучал ее. Цзин-Ли тоже смотрел на нее, напряженно сдвинув брови. Он явно что-то замышлял. Ей очень хотелось посмотреть на этого друга-слугу, чтобы понять, что он намеревается предпринять, но она не могла отвести взгляд от палача. Одно его присутствие, даже его молчание лишало ее воли. Ей казалось, что ему каким-то образом удалось пленить ее. Это ощущение было таким сильным и пугающим, что ей как можно скорее захотелось услышать его ответ.

В конце концов он просто кивнул в знак согласия и слегка наклонился вперед.

— Конечно, я уважаю обеты служителей церкви как мужского, так и женского пола. Если я буду с пренебрежением относиться к таким вещам, то это плохо повлияет на мою энергию кви.

Удивившись собственной смелости, Анна вдруг раздраженно спросила:

— Что же случится с вашей кви, если вы убьете священника?

Он недовольно поморщился.

— Фэн-Ду жестоко наказывает за такие преступления. Она нахмурилась, пытаясь понять смысл его слов.

— Фэн-Ду — это такое место, куда после смерти попадают души людей. Там их судят и наказывают. Демоны подвергают страшным пыткам души тех, кто при жизни совершал преступления.

— Это ад, — сказала Анна. — Мы называем это место адом.

Чжи-Ган как-то натянуто улыбнулся и снова слегка склонил голову.

— Совершенно верно, — сказал он, а потом повернулся к Цзин-Ли. — Убери здесь все, слуга, — велел он, пренебрежительным жестом обведя комнату. Палач ухмыльнулся, довольный тем, что заставляет друга выполнять свои приказания. — Я думаю, что мне пора отдохнуть.

Цзин-Ли напрягся. Его лицо потемнело от злости.

— Ты слишком серьезно воспринимаешь всю эту игру! — возмущенно крикнул он. — Ты ничем не лучше меня! К тому же мой род более знатный, чем твой.

Мандарин удивленно вскинул брови.

— И чем же тебе сейчас может помочь твое знатное происхождение? Ты прячешься от императрицы на судне палача. — На лице Чжи-Гана появилась кривая улыбка. — Ты назвался слугой, вот и веди себя так, как подобает слуге.

— Мы ведь друзья! — злобно прошипел Цзин-Ли.

Мандарин снова стал серьезным. Судя по всему, он пытался ответить на вопрос, который так никогда и не был задан вслух.

— Мы найдем тебе новое место, Цзин-Ли, — мягко произнес Чжи-Ган. — Вдали от императрицы ты снова станешь свободным. Только не здесь и не сейчас, — добавил он и, сняв свои шелковые штаны, швырнул их другу.

Изображая из себя скромную монахиню, какой она на самом деле никогда не была, Анна заставила себя отвернуться и сделать вид, будто ее не трогает эта весьма интересная беседа. К тому же монахине не пристало пялиться на стройные ноги мандарина. Поэтому она стояла спиной к нему и продолжала внимательно слушать, надеясь побольше узнать о мужчине, который взял ее в плен. Однако ничего полезного она не узнала. Тихо засмеявшись, Чжи-Ган устроился на подушках.

Она слышала, как он вздохнул, а затем, заложив руки за голову, засмеялся, наблюдая за работой своего друга. Анна вдруг подумала, что он смотрит на нее, шаря глазами по ее телу, закутанному в китайский шелк. Ей стало как-то не себе. Между лопатками возникло какое-то неприятное напряжение, груди стали твердыми, а в животе разлилось обжигающее тепло. Она подобрала под себя ногу, чтобы та не выглядывала из-под ее разорванной юбки, но это не помогло. Юбка была слишком сильно разорвана, и мандарин прекрасно видел всю ее ногу от колена и ниже.

На самом деле не было ничего необычного в том, что ее ноги оставались открытыми. Это на севере Китая люди были вынуждены кутаться в тяжелые и плотные ткани, а в южных провинциях китайцы одевались совершенно иначе. В Шанхае, например, многие женщины носили узкие юбки с разрезами до самых бедер. Особенно женщины определенного сорта. По сравнению с ними голое колено Анны выглядело вполне невинно. И все-таки она, чувствуя на себе его пристальный, полный сексуального желания взгляд, не смела повернуться и посмотреть на него. Она просто боялась обнаружить, что все это всего лишь плод ее воображения. К тому же она не хотела привлекать к себе внимание.

Анна знала, что ей это не поможет, и, раздраженно пробормотав себе под нос какие-то ругательства, побрела к упавшему на пол столу. Она быстро поставила его на место и села на стоявший возле него стул. Устроившись поудобнее, Анна позволила себе посмотреть на мужчину, который постоянно являлся ей во сне, а теперь мучил наяву.

Его глаза были плотно закрыты, он спокойно и размеренно дышал. Этот человек спал.

Чжи-Ган спал так, как обычно спят люди, чувствующие себя в полной безопасности, — глубоко и безмятежно. Пока он лежал на подушках, вытянувшись во весь рост, Цзин-Ли закончил уборку и вышел из комнаты. Анна сидела на стуле, рассеянно думая то об одном, то о другом. На самом деле ей очень хотелось спать. Она много дней провела в дороге и теперь просто валилась с ног от усталости. В конце концов она не выдержала и, осторожно встав со стула, свернулась калачиком на полу. За минуту до этого ей удалось незаметно стащить у мандарина одну подушку, которую она положила себе под голову.

Совершенно обессиленная, она моментально заснула и спала так же крепко, как и палач. Проснувшись, пленница почувствовала, что все ее тело затекло, оттого что она долго пролежала в одной позе. Она услышала, что совсем близко от нее кто-то поет заунывную песню. И поет довольно громко, причем таким гнусавым баритоном, каким обычно любят петь китайцы. Однако ее больше заинтересовал запах, исходивший от дымящейся сковородки с клецками.

Она открыла глаза и снова увидела ванну, стоявшую в самом центре комнаты. А еще она увидела расплетенную косу палача, закрывавшую его спину. Сначала ей даже показалось, что она видит перед собой женщину. Она и подумать не могла, что у мужчины могут быть такие красивые длинные волосы. Но потом он затянул следующий куплет песни (наверное, это была ария из какой-то китайской оперы), и Анна поняла, что это все-таки мужчина. Он поудобнее улегся в ванне, и она увидела его широкие мускулистые плечи. Эти плечи она хорошо запомнила.

— Я разбудил тебя, маленький миссионер, или ты еще спишь? — пропел он.

Она не сразу поняла, что эти слова не из песни.

Анна попыталась вытянуть затекшие ноги и скривилась от боли. Неужели она спала, свернувшись калачиком? Наверное, так и было, потому что она с большим трудом смогла разогнуть не только ноги, но и руки. Тем не менее она постепенно возвращалась из страны грез в реальную жизнь.

— Я думал, что монахиням все время приходится спать на твердом полу, — пропел Чжи-Ган. — Ты хочешь сказать, что твое тело не привыкло к подобным испытаниям? — снова затянул он, меняя ритм хорошо известной мелодии.

Анна поморщилась, не понимая, как он узнал, что она проснулась, если продолжал сидеть к ней спиной. Ей наконец удалось немного размяться и встать на колени. Потом она попыталась покачать головой, чтобы разогреть мышцы шеи… И вдруг она застыла как громом пораженная.

У него было зеркало! Правда, не очень большое. Как раз такое, какое ему было нужно, чтобы наблюдать за ней. Оно стояло на другом стуле, и его держали чьи-то руки. Без сомнения, это были руки Цзин-Ли. Зеркало было направлено определенным образом, чтобы палач мог ее видеть… Анна снова села на пол. Чжи-Ган предстал перед ней совершенно нагой — начиная от талии и выше.

Он посмотрел на нее и улыбнулся. В его глазах зажглись веселые искорки. Потом он взял губку и выжал ее над своим лицом. Вода заструилась по его рукам, по мускулистой груди, гладкой, с золотистым оттенком коже. На его теле не было ни единой складки, как у тех здоровенных мужиков, которые работали у ее приемного отца. Похоже, палач был физически сильным и при этом очень гибким… Ей очень нравилась его красивая фигура… очень нравилась. А особенно то, что он был идеальной машиной, предназначенной для убийства.

Анна опустила глаза и попыталась пошевелить ступнями. Кровь снова свободно циркулировала по венам, и вскоре она почувствовала легкое покалывание в области бедер. Левая ступня все еще не двигалась, но Анна смогла ее расшевелить. Жгучая боль в ногах помогла ей окончательно прийти в себя, и она стала медленно подниматься. Ее движения были довольно неуклюжими, однако она ни обо что не ударилась и ничего не опрокинула.

Палач жестом велел Цзин-Ли развернуть зеркало так, чтобы она могла полностью видеть его оголенный торс. Он, вероятно, тоже хорошо ее видел. Анна закусила губу, пытаясь разгадать, какую игру затеял палач. Со своего места она разглядела его мускулистую грудь и блестящие, ниспадающие на спину черные волосы.

Догадавшись, что она украдкой наблюдает за ним, Чжи-Ган улыбнулся и откинулся на стенку ванны. Затем, подняв руки высоко над головой, сказал:

— Боже мой, Цзин-Ли, я и не предполагал, что пение так утомит меня.

— Хвала Небесам, — в тон ему пропел друг-слуга, по-прежнему державший зеркало.

— Интересно, чем еще можно заняться в ванне, чтобы скоротать время?

Анна озадаченно посмотрела на палача. В его глазах светились шаловливые огоньки. Похоже, он решил поддразнить ее, вынуждая… что-нибудь придумать. Очевидно, он знал, чем она занималась, принимая ванну. По выражению его лица Анна поняла, что ее догадка верна. Он, конечно же, подглядывал за ней. Странно, но это совсем не беспокоило ее. Он так откровенно насмехался над ней, что она должна была чувствовать себя оскорбленной. По правде говоря, именно такое отношение слегка задевало ее самолюбие, но при этом она одновременно ощущала какое-то странное возбуждение. Вероятно, это было еще одним проявлением жизни в той игре, которую она затеяла с жестоким мандарином.

Она хорошо знала, что китайцы, как и англичане, не любят, чтобы их сексуальные игры проходили при свидетелях. Они придерживаются на этот счет даже еще более строгих правил. Однако когда муж и его жены остаются наедине, они частенько устраивают настоящие оргии. Особенно это распространено среди богатой аристократии. Замужние дамы, думая, что она не слышит их, шептались между собой, рассказывая друг другу такие пошлости, которые ей и не снились. Палач, без сомнения, принадлежал к китайской элите. К той самой откровенно развратной элите.

Она старалась не смотреть на него, а он специально делал руками нескромные движения, чтобы привлечь ее внимание. Она не видела, действительно ли он ласкал себя, — край ванны загораживал ей обзор.

Анна продолжала нервно покусывать губу, не зная, как ей быть. Будучи миссионером, она уже не раз видела обнаженные мужские органы. После работы в госпитале всю ее застенчивость как рукой сняло. Но она выдавала себя за монахиню, а монахини, как известно, скромны и целомудренны. Анна, конечно, не была такой невинной, как хотела казаться. Особенно принимая во внимание то, чем она занималась в ванне.

Она перестала кусать губу и вскинула вверх подбородок. Ее нерешительность уже начала действовать ей на нервы. Это просто еще одна изощренная пытка. Зато теперь она поняла, что ему нравится все необычное. Мандарин, похоже, пришел в восторг от того, что она проделывала во время купания. И сейчас он дразнил ее с вполне определенной целью — ему хотелось, чтобы она выкинула еще какую-нибудь необычную штучку. Очень хорошо. Она придумает нечто особенное. К тому же ей придется развлекать его сегодня вечером, а она никогда не пасовала перед трудностями.

Анна вышла из-за стола и посмотрела прямо на отражение палача.

— Добрый вечер, великий господин, — заговорила она официальным тоном. — Благодарю вас за то, что позволили мне поспать. Вы проявили невероятную доброту.

Она находилась чуть в стороне от ванны, однако чем ближе она подходила к ней, тем больше могла увидеть в зеркале. Еще один шаг, и… да, теперь ей уже не мешает край ванны и она видит самые интимные части его тела. Точнее, увидела бы, если бы ей не мешала его рука и мочалка.

Анна опустила глаза и, бросив взгляд в зеркало, удивленно вскинула брови, давая ему понять, что не ожидала от него такой стыдливости. Чжи-Ган радостно улыбнулся. Ему определенно нравилась ее игра.

— Ты выглядишь такой прекрасной, когда спишь. Прямо как ребенок, который утомился от игр и заснул прямо на полу, свернувшись калачиком. Я просто не осмелился тебя разбудить.

— Это так великодушно с вашей стороны, — пробормотала Анна, медленно обходя стол. Она довольно улыбнулась, заметив, как он слегка сдвинул мочалку. — Так, значит, Цзин-Ли происходит из более знатного рода, чем вы?

Похоже, своим вопросом ей удалось удивить палача, ибо его рука неожиданно замерла на месте. Что касается Цзин-Ли, то он совсем не удивился. Наоборот, склонившись над зеркалом, он открыто ухмыльнулся.

— Я спросила об этом, потому что вы проявляете невероятную доброту ко мне, а я ведь всего лишь ваша вторая жена. К товарищу же своему проявляете невиданную жестокость, хотя, судя по всему, вы знаете друг друга с… самого детства, — сказала Анна. Она всего лишь строила догадки, но из их недавнего разговора поняла, что это чистая правда. Она сделала еще один шаг вперед. — Скажите, великий господин, наверное, тяжело сознавать, что твое общественное положение ниже, чем у других, и ты не так богат, как другие, просто потому, что твои родители не принадлежат к высшим кругам общества?

Мандарин прищурился и посмотрел на Цзин-Ли.

— Да, — просто ответил он, но в этом коротком слове крылось много невысказанного.

— Ваше счастье, что вы не родились женщиной, — задумчиво произнесла Анна. — Я думаю, что вы бы не выдержали всех этих мучений. Умной женщине всегда приходится трудно.

— Вот еще! — возмутился Чжи-Ган, расплескивая воду. — На свете не существует умных женщин.

Анна незаметно подобралась еще ближе к ванне. Теперь она смогла бы увидеть абсолютно все, если бы он не прикрывал мочалкой самые интимные части своего тела.

— Вы действительно так думаете? — удивленно спросила она. — Вероятно, вы убеждены в том, что мы, женщины, не можем быть храбрыми и дерзкими. Такими, как вы… Ведь вы — мужчина в самом расцвете сил, к тому же еще и ученый.

Мандарин пожал плечами.

— Именно так я и думаю.

Она посмотрела на Цзин-Ли, удивляясь мужской самонадеянности. Однако Цзин-Ли молчал и недоуменно пожимал плечами. Наверное, он разделял мнение своего друга. Анна осторожно расправила юбку и опустилась на колени возле ванны. Мандарин слегка повернулся, чтобы хорошо видеть ее. Она осталась довольна: это было как раз то, что могло приблизить ее к заветной цели.

— Вы до сих пор не встретили женщину, которая была бы умнее вас? — после небольшой паузы спросила Анна.

Палач презрительно усмехнулся.

— А женщину более храбрую, чем вы? Может быть, это ваша мать. Она совершила храбрый поступок, произведя вас на свет.

— Согласен. Но рожать детей — это предназначение женщины. И если женщина боится этого, то она является абсолютно бесполезным человеком.

— У меня в жизни другое предназначение. Его можно назвать мужским, — сказала Анна и, быстро опустив руку в ванну, убрала мочалку с того места, где она лежала. Заметив, как она смотрит на его отяжелевший, возбужденный орган, Чжи-Ган улыбнулся. В его глазах снова зажглись веселые огоньки. — Ты увидела то, что так хотела увидеть, а я получил большое удовольствие, разрешив тебе осуществить тайное желание.

Анна кивнула, как бы подтверждая, что она не сомневалась в том, что он разрешит ей посмотреть на свое абсолютно нагое тело. Наверное, она действительно в этом не сомневалась. Только уверенный в себе мужчина может раздеться донага и принимать ванну на глазах у женщины. Она отбросила в сторону мочалку, а потом начала осторожно — ей очень мешала узкая китайская юбка — усаживаться на пол. Этот процесс занял некоторое время, но она в конце концов села и, положив руки на край ванны, уперлась в них подбородком.

— О-о, — с притворной досадой пробормотала Анна. — В таком случае пойдем дальше.

Чжи-Ган сдвинул брови, не понимая, о чем она говорит. Ей удалось одурачить его! У нее внутри все ликовало от радости, но она изо всех сил старалась скрыть это.

— Я думала, что вы все это спланировали заранее, — испуганно сказала Анна.

— Конечно! — ответил он и еще больше откинулся на стенку ванны, разрешая ей смотреть на свой орган. Он, скорее всего, подумал, что таким способом она попытается купить свою свободу.

На этот раз Анна слегка улыбнулась.

— Что ж, тогда докажите, что я ошибаюсь. Докажите, что я не такая храбрая и умная, как вы.

— Женщина, ты глупа, и в твоих поступках нет логики, — заявил Чжи-Ган, скрестив на груди руки. — Неужели ты не знаешь, чего тебе хочется?

Анна пожала плечами, притворившись смущенной.

— Я не уверена, — тихо произнесла она. — Я знаю, что вы наблюдали за мной сегодня. Честно говоря, я сознательно пошла на это, чтобы доставить вам удовольствие. — Анна на мгновение замолчала. — Итак, вы утверждаете, что умнее и храбрее меня?

Палач недоуменно прищурился, а потом широко раскрыл от удивления глаза.

— Ты не собираешься?..

Она чуть отклонилась назад.

— У меня не было помощников. Неужели вы не можете сделать это самостоятельно? Ай-ай-ай! — сказала она и покачала головой. — И вы продолжаете настаивать на том, что мужчины более искусные и сообразительные, чем женщины?

Лицо палача потемнело от злости. У Цзин-Ли ее выходка вызвала обратную реакцию: он просто прыснул от смеха.

— Он в состоянии сделать это самостоятельно, женщина. В детстве только так и…

— Вон отсюда! — заорал мандарин.

Цзин-Ли осторожно поставил зеркало и поклонился.

— Конечно, Чжи-Ган, — тихо произнес он. — Это очень смелый и разумный поступок, — добавил он, усмехнувшись. — Я понимаю, что тебе не нужны свидетели. А вдруг ты не сможешь…

— Вон!

Продолжая смеяться, Цзин-Ли выбежал из комнаты. Анна же осталась стоять возле ванны, в которой сидел мандарин и поглядывал на свой торчащий из воды возбужденный половой орган. Она внимательно посмотрела на палача, пытаясь понять, что он сейчас чувствует. Похоже, он уже не злился. Его лицо стало каким-то задумчивым. В его взгляде сквозило любопытство. Казалось, что он тщательно изучает ее. А еще на его лице читалось такое откровенное желание, что она едва не утратила присутствия духа. А может, совсем наоборот. Ее соски напряглись под его пристальным взглядом, и она облизала языком свои пересохшие от напряжения губы.

— Ты хочешь увидеть представление? — спросил он, поддразнивая ее.

Она отвела глаза в сторону.

— Я хочу просто развлечь вас, благородный господин. Я…

Мандарин не дал ей договорить, схватив рукой за подбородок. Потом он медленно повернул голову Анны и заставил ее посмотреть ему прямо в лицо.

— Ты снова хочешь спрятаться, разумная женщина?

Она вздохнула. Что ж, назвался груздем — полезай в кузов.

— Я бы никогда не стала прятаться от вас. Мне будет интересно все, что бы вы ни показали мне.

Он застонал от удовольствия, как будто она пообещала ему больше, чем просто свое внимание. Она не успела даже удивиться, когда он начал медленно опускать ее голову. В этом не было никакого насилия, он просто заставил Анну положить подбородок на ее руки, лежавшие на краю ванны.

— Ты хотела посмотреть? Так смотри же, — сказал он и, обхватив рукой свой орган, начал поглаживать его.

Из дневника Анны Марии Томпсон

14 декабря 1881 г.

Сегодня к нам приехал один человек. Его зовут Сэмюель Фитцпатрик. У него очень добрая улыбка. Он сказал, что работал вместе с моим папой и поэтому знает, что у него есть дочь. Он сказал, что папа…

Он сказал мне…

Он очень сожалеет…

Я не могу написать такое! Этого не может быть! Однако Сэмюель привез мне куклу, но не из Англии. Он сказал, что это итальянская кукла и что мой папа привез бы мне такую куклу, если бы смог. Но этого не может быть, потому что…

Сэмюель сказал, что всему виной желтая лихорадка. Многие моряки умерли от этого. А еще Сэмюель сказал, что папа очень любил меня и что он слышал от капитана о том, что его последние слова были обращены ко мне. Он говорил, что очень любит меня.

Я сказала ему, что он врет. Я швырнула куклу и выбежала из комнаты. Наверное, он оставил эту куклу, когда уходил, потому что, вернувшись, я увидела, что ее забрала Сюзанна. Она говорит, что эту куклу ей подарила мама, но я же знаю, что это вранье. Она просто мерзкая обманщица. А мой папа не умер. Он НЕ умер!

Сэмюель рассказал мне еще кое-что. Он сказал мне, как называется корабль, на котором плавал мой папа. Я собираюсь завтра посмотреть на этот корабль. Я уйду сразу после вечерней молитвы. Я знаю дорогу к доку. Я найду этот корабль и моего папу тоже. Он не умер. Он подарит мне настоящую английскую куклу. Такую, как обещал.

Я не сирота! У меня есть отец!

Чжи-Ган одной рукой обхватил своего дракона, а другой коснулся плеча сестры Марии. Он сделал это якобы для того, чтобы заставить ее наклониться. На самом же деле ему просто хотелось ощутить тепло ее кожи и как можно лучше понять, как эта женщина отреагирует на его действия.

Положив подбородок на руки, она смотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами. И только благодаря тому, что его рука лежала на ее плече, ему удалось уловить легкую дрожь волнения, охватившую прекрасную пленницу. Она вовсе не была такой спокойной и уверенной в себе, как это казалось поначалу. Сделанное им открытие привело Чжи-Гана в настоящий восторг. Он довольно улыбнулся.

Эта мнимая монашка весьма странная дама. Ей, вероятно, уже доводилось видеть мужской дракон. Во всяком случае, когда она убрала мочалку и увидела его орган, на ее лице читалось всего лишь легкое любопытство, а не ужас девственницы. И все же она была не такой развращенной, какими обычно бывают курьеры, доставляющие опиум.

— Ты работала в госпитале при миссии? — неожиданно спросил Чжи-Ган.

Услышав его вопрос, Анна вздрогнула. Она подняла глаза и посмотрела на него.

— Что… Я… — пробормотала она и покраснела, увидев, что он улыбается. — Да, работала. — Потом она пожала плечами, пытаясь сделать вид, будто ее это совершенно не волнует. — Я видела немало мужских органов. Есть мужчины, у которых они намного большего размера, чем ваш.

Он кивнул в ответ, давая понять, что верит ее словам.

— Я и не сомневаюсь. Однако это все равно что смотреть на склад холодного оружия. Ты видишь аккуратно выстроенные в ряд клинки, сравниваешь длину их лезвий, проверяешь прочность рукоятей и оцениваешь, хорошо ли заточены их концы. Однако до тех пор, пока ты не увидишь, на что способен клинок, когда его берет в руки мастер (то есть человек, который знает его так же хорошо, как тело своей возлюбленной), тебе так ничего и не удастся узнать об этом оружии. Ты согласна со мной?

Анна слегка прищурилась, обдумывая услышанное. Когда же до нее дошел смысл его слов, ее лицо покрылось легкой краской стыда — такое вот проявление девственной чистоты, несмотря на большой опыт работы в госпитале и довольно дерзкий характер. Слишком дерзкий, поправил себя Чжи-Ган. Она снова смотрела на то, как он массирует своего дракона, медленно проводя по нему пальцами.

— И вы, конечно же, претендуете на звание мастера, — не скрывая иронии, сказала она.

— О нет, — ответил Чжи-Ган, явно скромничая. — Я еще слишком молод для того, чтобы получить этот статус. Я скорее ученик, пытающийся овладеть искусством постельных утех, — добавил он и, замедлив движения, начал слегка пощипывать рот своего дракона. Он делал это до тех пор, пока из него не появилась жемчужная капелька ян. Увидев ее, Анна замерла от удивления. — Однако я очень способный ученик, — произнес он, наклоняясь вперед. Протянув руку, он посадил эту жемчужину на свой указательный палец и прошептал: — Вот это мой дар для тебя. — Чжи-Ган поднес священную субстанцию к ее губам.

Анна не знала, что ей нужно сделать, однако, будучи человеком сообразительным, поняла его намек. Ему не нужно было прикасаться к ней для того, чтобы понять, какая борьба сейчас происходит в ее душе. Девственницам не часто доводится видеть выделение ян. Однако Анна пыталась убедить его в том, что она в этих делах человек опытный, и ему захотелось определить степень ее осведомленности.

Она недовольно посмотрела на его палец, и ее ноздри слегка раздулись. Очевидно, она пыталась уловить запах этой жидкости. Потом медленно, словно нехотя, она высунула кончик языка. Похоже, она совершенно не имела понятия о том, как возбуждающе действует на мужчину подобное зрелище — подрагивающий женский язычок, готовый прикоснуться к нему. Готовый на…

Чжи-Ган не выдержал и убрал свой палец. Боже, как прекрасен был ее приоткрытый ротик! Он видел ее белоснежные зубы и мягкий полумрак нёба.

Пока он любовался ее ртом, она встала на колени и схватила эту жемчужину. Она не прикоснулась к ней своим язычком, а резко подавшись вперед, взяла в рот его палец.

Палач почувствовал, как ее влажный язык обвивает его палец, и его бросило в жар. Слегка пососав палец, она дернула за него, и у него появилось ощущение, что вместе с жемчужиной ян белая женщина втянула в себя его душу.

Внутри него вспыхнул настоящий пожар, и его дракон выпустил обжигающую струю ян. Его переполняли прекрасные, совершенно новые чувства. Чжи-Ган вздохнул с облегчением, когда вся эта сумятица чувств выплеснулась ему на грудь, потом стекла в воду вместе с его кви. Все впустую! Энергия ян и его мужское семя останутся неиспользованными.

Однако его энергия не исчезла. Он почувствовал, как она вошла в нее, затянутая внутрь какой-то белой магией. Казалось, что его сознание тоже соединилось с ней. Он вдруг ясно увидел душу этой женщины — ее трепещущее смущение и невероятную красоту. А еще он словно бы разглядел в ней какой-то непроницаемый мрак. Что-то раздражало и злило эту женщину, отравляя ее душу.

Впрочем, с ним происходило то же самое. Его душу тоже переполняли раздражение и злоба. Темнота, словно огромное растекающееся чернильное пятно, постепенно заполняла их души. Внезапно он ощутил странное родство с белой женщиной и задрожал от волнения. Его тело теперь было каким-то пустым, лишенным чего-то самого важного. Чжи-Ган понимал, что неожиданно начавшийся процесс уже не остановить. Во всяком случае сам он не сможет этого сделать.

Когда эта женщина была рядом с ним, его энергия кви била ключом. Такого с ним еще никогда не случалось. Никогда прежде он не чувствовал столь полного единения — пусть даже на короткое мгновение — с другим человеком. Чжи-Ган неотрывно смотрел на нее, даже не пытаясь скрыть своего искреннего изумления, однако где-то в глубине души он осознавал, что отныне они навсегда связаны друг с другом. Два человека, потерявшиеся в темном тумане жизни, теперь соединились вместе, и связь эта была глубокой и прочной.

Какие все-таки нелепые и одновременно божественно прекрасные мысли приходят ему в голову! Когда энергия кви струится бурным, полноводным потоком, все, о чем он думает, посылается ему свыше. Теперь он в этом уже не сомневался. Тем не менее осознание того, что только этой женщине дано вывести его из темноты, в которой он пребывает, испугало Чжи-Гана. Тяжело вздохнув, он в ужасе отшатнулся от нее.

Затем он выпрыгнул из ванны, подняв при этом целый фонтан брызг. Ослабевшие ноги не смогли удержать его, и он споткнулся обо что-то. Пытаясь предотвратить падение, он схватился за ее плечо и тем самым еще больше укрепил их странную связь. Сейчас это ощущение уже потеряло свою остроту. Остался только слабый отголосок, едва слышный шепот понимания — как будто душа обращалась к другой душе. И он снова в страхе отстранился от Анны.

— Цзин-Ли! — громко закричал он. — Цзин-Ли!

Отбежав от ванны, Чжи-Ган схватил большое полотенце и обмотал его вокруг бедер. Боясь даже взглянуть на странную женщину, он решительно повернулся к ней спиной. Однако он знал о каждом ее движении. Призвав на помощь свое воображение, палач дорисовывал недостающие детали — то, чего он не видел и не слышал. Она, наверное, сейчас неподвижно стоит, широко раскрыв от изумления глаза, смущенная и сбитая с толку тем, что ей довелось только что пережить. А может, она медленно и грациозно поднялась на ноги и на ее лице появилась коварная улыбка. Она прекрасно понимала, что впитала в себя его мужскую энергию, соединила их кви и таким образом связала их навечно. Теперь он не сможет ее убить, потому что, убив ее, он убьет самого себя и уничтожит свою душу. Однажды соединившись, их души навсегда останутся связанными.

Он соединил свою душу с душой белой женщины! Неужели она все это заранее спланировала?

Чжи-Ган не знал, что и думать. Он быстро повернулся и внимательно посмотрел на нее, пытаясь разгадать ее истинные намерения. Кто же она на самом деле — демон, посланный для того, чтобы заманить его в ловушку, или ангел, который выведет его из тумана сомнений? Однако он ничего не понял и ничего не увидел. Она исчезла.

Он огляделся по сторонам, а потом быстро прошелся по комнате, заглядывая в каждый уголок. Ее нигде не было. Схватив свои очки, Чжи-Ган поспешно водрузил их себе на нос и еще раз обвел комнату внимательным взглядом. Но все его усилия были напрасны. Белая женщина исчезла.

— Цзин-Ли!

Неужели он так долго стоял к ней спиной? Нет, совсем недолго, однако ей этого хватило для того, чтобы сбежать. Неужели даже Цзин-Ли не успел схватить ее? Очень может быть, что не успел. Сейчас он все узнает.

— Цзин-Ли! — снова крикнул он, но его друг так и не появился.

Палач выбежал из комнаты, забыв о том, что он совершенно раздетый, если не считать обмотанного вокруг бедер полотенца. Судовая команда, естественно, никак не отреагировала на это. Все просто отвернулись, чтобы не смотреть на его необычное одеяние. Ему не было до них никакого дела. Куда же подевалась эта женщина?

— Цзин-Ли! — продолжал звать Чжи-Ган, но тот, кто ему был больше всего нужен, так и не откликнулся.

Внезапно Чжи-Ган почувствовал, как мерзкий холодок страха заползает в его душу. Может, его друг решил ему помочь? Может, Цзин-Ли в этот самый момент убивает ее?

Он схватил первого подвернувшегося под руку матроса. Этот человек бил в барабаны, задавая ритм гребцам.

— Женщина! — закричал палач. — Где эта женщина? Где моя жена?

Однако барабанщик только испуганно покачал головой в ответ. До Чжи-Гана не сразу дошло, что тот просто не понимает мандаринский диалект. У моряков был свой собственный язык. Этот язык понимал только Цзин-Ли.

Отпустив барабанщика, Чжи-Ган внимательно осмотрел всю палубу и скалистый берег, вдоль которого проплывала лодка. На ночь они обычно причаливали, и вот теперь, привязав к лодке канаты, полсотни кули тянули ее к берегу. Любой мальчишка мог выбраться на берег с помощью каната, а там легко затеряться среди камней и темных скал.

Однако вытащить на берег сопротивляющуюся женщину не так-то просто. Лучше, конечно, оглушить ее чем-нибудь, чтобы она потеряла сознание, а потом нести ее, как мешок с рисом. И тут Чжи-Ган увидел свисавшую с борта лодки веревочную лестницу. Как же он сразу не догадался! Кому-то очень нужно было попасть на берег. Неужели Цзин-Ли вытащил женщину на берег, спрятал там за большим камнем и перерезал ей горло? Его друг, наверное, думает, что он окажет услугу, выполнив неприятную обязанность вместо Чжи-Гана.

— Цзин-Ли!

Умом Чжи-Ган понимал, что на это понадобилось бы слишком много времени. Он наверняка услышал бы, если бы сестру Марию ударили по голове, а затем потащили вдоль борта лодки. Он точно что-нибудь услышал бы! Но где же она? И куда пропал Цзин-Ли?

А что, если она попыталась сбежать? Это очень похоже на нее. Цзин-Ли, скорее всего, стал свидетелем побега и последовал за ней. Потом, дождавшись удобного момента, он набросился на нее. Он очень хорошо владеет ножом, поэтому сделал все быстро и тихо.

— Цзин…

— Ты рычишь, как раненый буйвол! — проворчал друг. Его голова показалась над бортом лодки. Чжи-Ган быстро подбежал к нему и увидел, что он поднимается по веревочной лестнице. — Что ты здесь делаешь и что на тебе за странное одеяние? — спросил Цзин-Ли.

— Эта женщина, сестра Мария… она сбежала.

Цзин-Ли усмехнулся.

— Да, я знаю, — понизив голос до шепота, сказал он и, преодолев последнюю ступеньку, спрыгнул на палубу. — Мне известно об этом лучше, чем кому-либо другому.

Наступив на что-то скользкое, Анна почувствовала, как ее ноги разъезжаются, и услышала характерный треск материи. Это разорвалась ее юбка, а она сама, скатившись с обочины, стояла теперь по колено в грязи посреди поля, на котором росли лотосы. Анна бежала почти всю ночь, и теперь ее великолепное желтое шелковое платье стало грязным и рваным, несмотря на то что она очень старалась не испортить его. Оно было единственной ценной вещью, которую можно было продать. Осмотрев платье, она увидела огромные ошметки черной грязи, прилипшие как раз в том месте, где на шелковой ткани были изображены прекрасные летящие журавли, и застонала от досады. Кроме этого платья, ей больше нечего будет продать.

Недовольно поморщившись, Анна вытащила ногу из жидкой грязи и заметила раскрывшийся цветок лотоса, который плавал в мутной воде. Она знала, что здесь есть цветы, потому что ее вторая ее нога запуталась в толстых вьющихся стеблях этих растений. Ей также было известно, что корни лотоса вполне можно есть. В последние десять дней ей часто приходилось есть лотосы, и воспоминание об этом вызвало в ее животе голодный спазм.

К несчастью, она не знала, как их нужно собирать и готовить. Для этого, наверное, нужен нож, а его у нее нет. Она даже не знала, достаточно ли растения вызрели, чтобы их можно было употреблять в пищу. По правде говоря, хотя Анна родилась в этой стране и провела здесь всю свою жизнь, она совершенно ничего не знала о том, как можно выжить в суровых условиях Китая. Ей часто приходилось лечить крестьян, занимавшихся выращиванием лотосов. Они постоянно страдали от различных инфекционных заболеваний. Она видела сухую, потрескавшуюся кожу на их натруженных ногах, видела их руки, сплошь покрытые язвами. Однако она никогда не задумывалась над тем, как они управляются с этими растениями. Зато Анна хорошо знала, как лечить укусы водяных насекомых. Но сейчас эти знания ей ни к чему.

У нее снова свело от голода желудок, и она решила больше не думать о еде. Нужно было украсть у палача несколько горячих клецек. Ведь сковорода стояла прямо перед ней, но она была тогда слишком напугана. Как это, однако, глупо с ее стороны…

Анна вспомнила о своем мешке с опиумом, который остался на лодке. Вот бы сейчас лечь на спину, опустить ноги в прохладную воду и выкурить трубку. Как прекрасно… Но она напрочь забыла о зелье. В данный момент ее голова была занята совершенно другими мыслями, и она даже не вспомнила о том, что деньги можно заработать, не только продав свое платье. Существует еще один способ. Кроме того, ей уже не нужен был опиум. Она больше никогда не будет курить.

Прогнав мысли о наркотике, она снова выбралась на твердую землю и медленно побрела по водоразделу, проложенному между полями. Совершенно не приспособленная к жизни, Анна не знала, в какую сторону следует идти, но при этом понимала, что ей нельзя останавливаться.

Когда мандарин повернулся к ней спиной, она решила воспользоваться представившейся возможностью и пулей вылетела из комнаты. Ей до сих пор не верилось, что никто не видел, как она прыгнула за борт. Правда, было уже достаточно темно, но… Анна тряхнула головой и поблагодарила Господа за то, что он дал ей шанс что-то изменить и убежать.

Выбравшись на берег, она помчалась так быстро, что даже не посмотрела, нет ли за ней погони. Она старалась не попадаться на глаза путникам, которые собирались небольшими группами в поисках удобного места для ночлега. Она бежала и молилась, чтобы никто ее не остановил.

Приближался рассвет. Анна шла по сельской местности, находившейся довольно далеко от Великого канала. Сейчас было самое время для того, чтобы подумать об отдыхе и найти для этого подходящее место. Если будет на то Божья милость, она обязательно найдет какую-нибудь христианскую миссию или китайский монастырь. Но вокруг нее были только бесконечные, утопающие в воде рисовые поля и поля лотосов.

И тут в полумраке, словно указующий перст Господа, перед ней возникло какое-то строение. Оно было высоким и узким и находилось в самом центре между четырьмя полями. Анна прищурилась, пытаясь рассмотреть его более внимательно. Это был сарай, в котором хранился инвентарь. Такие встречаются сплошь и рядом на рисовых полях. Однако этот был необычно высоким. В нем даже имелся второй этаж, с которого хорошо просматривались все поля. Ей редко доводилось видеть такие высокие и прочные сараи. Чаще всего их высота достигала человеческого роста. Анна улыбнулась. Более подходящего места для отдыха и вообразить невозможно. Да какая ей, собственно говоря, разница, ведь она просто валится с ног от усталости.

Остается только надеяться, что сегодня на этих полях никто не будет работать, а если даже сюда и придут люди, то они вряд ли станут заглядывать в сарай. Она пробралась внутрь сарая, вознося Богу хвалу за то, что на двери висел обычный китайский замок, а не тяжелый металлический, сделанный в Европе. Китайский замок представлял собой две соединенные вместе металлические коробочки. Открыть такой замок можно было ключом или просто какой-нибудь остро заточенной палочкой.

Ей пришлось довольно долго возиться, прежде чем она смогла открыть этот замок. Потом, осторожно оглядевшись по сторонам, Анна буквально ввалилась внутрь. К сожалению, она потратила много времени на то, чтобы плотно закрыть за собой дверь. Наконец, когда ей удалось это сделать, она забралась по бамбуковой лестнице наверх и села, прислонившись к оконной раме.

Что ж, ее положение не из лучших. Посмотрев вниз, Анна заметила на полу узкую полоску света. Наверное, она недостаточно плотно закрыла дверь, и если кто-нибудь посмотрит на окно, то сразу увидит ее. Она сидит здесь, как Рапунцель в башне. Но теперь уже ничего не изменишь. Анна смежила веки, вспомнив мандарина и его дымящиеся клецки. Стоило ей только подумать об этой восхитительной еде, как клецки тут же превратились в мешок с опиумом. Она протянула руку и задумалась над тем, чего же ей больше хочется…

Ее разбудили громко кричавшие женщины и дети с палками в руках.

— Привидение! Привидение!

Яркое солнце светило прямо в глаза, и Анна прищурилась. В голове стоял такой туман, что она совершенно ничего не понимала. Она чувствовала только то, что у нее адски болят спина и ноги. Она посмотрела вниз, пытаясь разглядеть неистово оравших крестьян. Одна из женщин стучала палкой по металлическому котелку, и эти звуки отдавались в голове Анны резкой болью. Какая-то девочка и ее мать били палками по стенам сарая.

У Анны кружилась голова, во рту стало сухо, как в пустыне. Недовольно поморщившись, она откинула волосы с лица и застонала от боли.

— Ей больно!

Они стали кричать еще громче. Женщины схватились за стену сарая и начали ее трясти, издавая при этом жуткие вопли. Строение натужно заскрипело, плетеный пол изогнулся и стал проваливаться. Анна быстро уперлась в стены руками, чтобы занять устойчивое положение. Однако сарай, сделанный из бамбука, мог рухнуть в любую минуту.

— Прекратите! — закричала она по-китайски. Анна говорила на северокитайском диалекте, а не на их языке, который, как она успела понять, был похож на шанхайский диалект. Неужели она забралась так далеко на юг?

Это несказанно удивило женщин. Две девочки завопили от ужаса и убежали прочь. Однако мальчишки — трое маленьких озорников — не испугались. Она принялись орать и улюлюкать еще сильнее. Потом самый старший из них взял камень и бросил в Анну.

Камень пролетел мимо и с силой ударился о стенку сарая. Анна в ужасе отшатнулась. Увидев, что женщина испугалась, ребятня только раззадорилась. Мальчуганы стали подбирать камни, палки и даже комья грязи, а потом швырять все это в нее.

— Прекратите! Прекратите немедленно! — закричала Анна на шанхайском диалекте. Однако это не возымело никакого действия. Женщины, которым поведение сыновей придало смелости, начали расшатывать сарай с удвоенной силой. И даже те две девочки, которые убежали, снова вернулись и теперь колотили палками по металлическим котелкам с такой силой, что на них даже остались вмятины.

Кто-то снова бросил в нее ком грязи. Он летел ей прямо в лицо. Анна, с детства отличавшаяся быстрой реакцией, успела наклонить голову и услышала, как этот ком грохнулся позади нее. Она вытянула ногу, собираясь спуститься по лестнице вниз. По крайней мере, там она спасется от камней.

Но следующий ком пролетел прямо над ее плечом, забрызгав грязью и лицо, и платье. Платье, которое она так старалась не запачкать. Раздраженно выругавшись, Анна поднялась на ноги и стала ждать следующего снаряда. К счастью, мальчишки были еще недостаточно сильными и не могли метать тяжелые камни.

В этот момент в нее бросили еще один камень. Он летел как раз на нужной высоте и с нужной скоростью. Изловчившись, Анна протянула руку и поймала его прямо на лету. Потом, снова выругавшись на шанхайском диалекте, она швырнула камень назад. Он попал мальчику прямо в живот. Однако удар был не очень сильным и не причинил ему никакого вреда. Но озорник был так потрясен, что замер на месте, широко раскрыв рот. Женщины и девочки тоже изумленно уставились на нее, на какое-то время забыв о том, что они делают.

Это замешательство продлится недолго, усмехнувшись, подумала Анна. Пройдет всего каких-нибудь пять-шесть секунд, и крестьяне поймут, что она не призрак, а человек, который может обороняться. Анна решила воспользоваться наступившим затишьем и обратилась к своим мучителям на их диалекте, хотя не разговаривала на нем уже больше года. К счастью, она быстро его вспомнила, и теперь ее голос звучал громко, четко и уверенно.

— Как вам не стыдно! — воскликнула она. — Вы позорите своих отцов и мужей! Может, мне стоит наслать на вас проклятие? Во имя Сына Неба я могу привести сюда солдат, и они уничтожат все ваши поля. Как вы посмели бросать в меня камни и грязь? Неужели вы не видите, какое на мне великолепное шелковое платье? Неужели вы не знаете…

— Белый демон! Она убьет всех нас! — закричала молодая женщина и, схватив двух маленьких дочерей, быстро побежала прочь.

Анна с довольным видом смотрела ей вслед, надеясь, что и остальные сделают то же самое. Однако они оказались не такими пугливыми. Женщины снова начали поднимать камни. Что ж, ей по меньшей мере удалось запугать детей. Она быстро сменила гнев на милость.

— Я готова простить вас, — уже более спокойно сказала Анна. — А мой муж щедро наградит вас, если вы поможете мне. — Прищурив глаза, она начала внимательно осматривать всю эту толпу. Когда-то приемный отец говорил ей, что людям всегда нужен кто-нибудь, на кого при случае можно свалить всю вину. Значит, ей просто необходимо найти козла отпущения. Поразмыслив, Анна выбрала самого старшего мальчика. Того, кто первым бросил в нее камень. — Ему придется много потрудиться, чтобы получить от меня награду. Но другие… — Анна сделала паузу и, выпрямившись, широко развела руками. — Если вы поможете, то вас щедро наградят, — пообещала она и посмотрела на женщину, которая была одета хуже всех. Та была очень худая и слабая. — Ты. Отведешь потерявшуюся жену к ее мандарину?

Женщина пребывала в замешательстве. Она явно боялась, однако ее, похоже, заинтересовало предложение Анны. Еще одна ободряющая фраза, еще одно обещание, и она бы согласилась, но на это у Анны уже не было времени. К ним по рисовому полю бежали двое мужчин. Один с мотыгой, а другой с мечом. Их вел мальчик, указывая на нее рукой. Мужчины громко кричали и быстро приближались к ним.

Женщины, конечно же, стали ждать мужчин, чтобы те во всем разобрались. Ах, черт побери! Секс и слезы — вот две вещи, с помощью которых можно договориться с мужчинами. Анна не собиралась использовать первое средство, хотя и понимала, что вряд ли ей удастся разжалобить их слезами. Что ж, на этот раз ей придется постараться.

Быстро спустившись по лестнице, Анна вышла из сарая.

Подбежав к самой бедной женщине, она начала громко всхлипывать и при этом отчаянно жестикулировать. Настоящие слезы трудно вызвать, но через несколько секунд они все же появятся. Тем временем Анна несла всякую чепуху, все, что взбрело ей в голову. Жалобно причитая, она рассказала о том, что потеряла свой любимый веер из слоновой кости, когда вместе со слугами высадилась из этой ужасной лодки на берег, чтобы немного отдохнуть. Заикаясь от волнения, она говорила, что пошла искать его, а злая первая жена даже не разрешила ей взять с собой слугу. А потом — теперь уже появились настоящие слезы — она потерялась, долго шла, упала, порвав свое платье. И вот теперь оно испачкано грязью. Она так испугалась, что до сих пор вся дрожит. О, у нее есть прекрасные нефритовые серьги, которые будут великолепно смотреться в чудесных ушках любой женщины. Ее муж подарил ей карманные очки. Это такое чудесное устройство, привезенное из Европы. По правде говоря, много лет назад ее послали, чтобы она отнесла мандарину эти карманные очки в качестве подарка, но вместо очков он захотел получить ее. Поэтому ее выдали замуж за этого мандарина, и теперь ее отец и ее муж вместе ведут дела…

У одного из мужчин даже заблестели глаза — так его заинтриговал рассказ незнакомки. Он, очевидно, понимал, какого рода делами занимается мандарин вместе с белым мужчиной. Интересно, как много опиума доходит сюда, в эту деревню, находящуюся между Великим каналом и Шанхаем? Анна была уверена в том, что очень мало. Она улыбнулась ему, и он опустил свой меч.

— Мой отец, — мягко произнесла она, — всегда считал меня своей самой любимой дочерью. Он наградит всех, кто мне поможет.

Бросив меч на землю, мужчина рассмеялся.

— Глупые женщины, — сказал он, покатываясь со смеху. — Приняли потерявшуюся женщину за привидение!

— Но… но… — заикаясь, пробормотал мальчик. — Она…

— Из племени варваров-иностранцев, — подсказала ему Анна. — Да, так оно и есть, но я не призрак и не демон. Вот… — Она протянула ему руку. — Прикоснись к моей коже. Ты увидишь, что я такая же теплая, как и ты.

Мальчик явно боялся. Закусив губу, он нерешительно посмотрел на своих односельчан. Затем, помявшись, он все-таки протянул дрожащую руку и осторожно прикоснулся к Анне пальцем.

— Она мягкая! — закричал он и снова притронулся к ней. На этот раз он не так быстро отдернул свою руку. — И теплая!

Мужчина просто взорвался от смеха.

— Конечно, женщина мягкая и теплая, — сказал он, похлопывая мальчика по спине. — Какой еще она может быть?

Их окружили другие дети, и каждый из них хотел прикоснуться к Анне. Женщины с любопытством рассматривали ее волосы и одежду и уже не спешили отгонять от нее своих детей. Все они смотрели в одном направлении — наверное, там была их деревня. Послышались разговоры о еде, и у голодной Анны снова сжался желудок. Она пошла в ту сторону, куда они ей указали. Но дети обступили ее плотным кольцом, и ей трудно было идти. Наклонившись, Анна взяла на руки самую маленькую девочку, и они зашагали быстрее.

Теперь ее уже никто не боялся. Крестьяне относились к ней как к человеку, который поможет им немного обогатиться и внесет некоторое оживление в их тяжелую и однообразную жизнь. Анна вздохнула с облегчением, хотя в любой момент — если, конечно, потребуется — готова была снова горько разрыдаться и заставить себя робко и застенчиво улыбаться.

Вдали послышался чей-то крик. Он донесся оттуда, куда убежали дети. Анна не расслышала слов. Она все прекрасно понимала, когда говорил один человек, но разве можно что-нибудь разобрать, когда одновременно звучат голоса десяти человек? Слова превратились в какой-то звуковой поток, и она изо всех сил пыталась удержаться на плаву.

Через какое-то время Анна поняла, что это невозможно, и решила переключиться на мысли о еде. Однако голоса постепенно утихли, окружавшие ее дети разбежались в разные стороны. Сначала беглянка почувствовала облегчение, ведь теперь она могла свободно двигаться, не наталкиваясь на маленькие тела. Но потом девочка, сидевшая у нее на руках, тоже убежала прочь, и Анна остановилась, вслушиваясь в неожиданно наступившую тишину.

Продолжая мечтать о горячих клецках, она недоуменно подняла глаза и… увидела троих мужчин. Они не походили на крестьян и были лучше вооружены — хорошо смазанными мечами и тяжелыми кулаками. По всей видимости, и питались они намного лучше — у всех были широкие плечи, бугрившиеся огромными мускулами. А что хуже всего — ими нельзя так легко манипулировать с помощью привычных для нее приемов. Эти крепкие мужчины наверняка повиновались только двум силам — деньгам и власти. У нее же не было ни того, ни другого.

И Анна сорвалась с места, даже не дав себе время подумать о том, куда ей следует бежать. Она просто помчалась, как ветер. Но ей мешала узкая юбка, дрожащие ноги и ребенок, стоявший у нее на пути.

Она свернула в сторону, а потом споткнулась.

И ее поймали.

Из дневника Анны Марии Томпсон

16 декабря 1881 г.

Я нашла этот корабль. Я нашла корабль папы, и они все действительно были очень добры ко мне. Меня, наверное, на месяц посадят на хлеб и воду, но это того стоит.

Я сбежала именно так, как и планировала. Это оказалось очень легко! А потом я взяла рикшу и приехала в доки. Я очень-очень долго искала корабль, однако мне очень помогло то, что я говорю не только на английском, но и на китайском языке. Всегда найдется кто-нибудь, кому нужен переводчик. Даже рикши бесплатно возят меня, если я помогаю им заполучить богатого белого клиента.

Я долго искала нужный корабль. А потом, когда я хотела пробраться на этот корабль, меня поймали. Эти двое матросов настоящие грубияны. Они хотели выбросить меня за борт, но капитан остановил их. Он был очень добр ко мне, потому что я вспомнила его имя. Я сказала ему, что ищу своего отца и что мне нужно поговорить с ним. Я сказала, что я дочь Фрэнка Томпсона. Потом он пригласил меня к себе в каюту и даже угостил каким-то черствым печеньем.

Там он и рассказал мне о моем папе. Сначала я ему не поверила. Все вокруг лгут. Но он показал мне записи. Люди обманывают на словах, а вот пишут всегда только правду. У этого капитана имелась книга, в которую он записывал имена всех, кто был на его корабле, а также то, сколько денег получил каждый из матросов.

Отцу заплатили год назад, и с тех пор он больше не появлялся. Я не знала, что мне делать. Если отец не плавает на корабле, то где же он тогда? Я начала плакать — большие английские мужчины всегда помогают, когда плачет маленькая девочка.

Однако капитан мне не помог. Он не знал, куда подался мой отец и почему. Он сказал, что в Шанхае случается много плохих вещей и что мне нужно наладить связь с моей семьей в Англии. Он говорил, что это моя единственная надежда. Потом он дал мне целую гинею и сам отвез в миссию. Я сказала ему, что могу взять рикшу, и даже открыла секрет, как можно бесплатно прокатиться, но он настоял на своем.

Наверное, мне следовало сбежать. Мне нужно было пробраться в кровать так, чтобы никто этого не заметил. Но капитану хотелось, чтобы монахини знали о том, что я сбежала. Матушка Фрэнсис была очень вежлива с ним и благодарила его. Она даже пообещала ему, что не будет меня наказывать. Ха! Как я уже говорила, все лгут, даже матери-настоятельницы.

И все же я ни о чем не жалею. Я знаю, что мой отец где-то в Шанхае. Или, по крайней мере, был там. Я думаю, что во вторник я поеду искать Сэмюеля Фитцпатрика. Именно по вторникам сестра Кристина ведет утреннюю молитву. Она ляжет спать очень рано и к семи часам уже заснет. Тогда мне будет легче сбежать.

Каюта капитана, находившаяся в трюме, вся насквозь пропахла опиумом. Чжи-Ган презрительно скривил губы, почувствовав знакомый запах и сладковатый привкус дыма, который наполнял каюту. Такого здесь еще не было. Он плотно закрыл за собой дверь. Сейчас ему не нужны были очки, чтобы понять, что здесь происходит. Он заранее знал, что он увидит в каюте: капитан, его жена и их ребенок лежат на кровати и сладко дремлют, одурманенные опиумом. Рядом с ними, развалившись на подушках, сидит Цзин-Ли. На его лице застыла глуповатая улыбка. В руке он держит тонкую курительную трубку.

— Где ты взял это? — сердито прошипел Чжи-Ган, подходя к нему. Оказавшись рядом с другом, Чжи-Ган увидел то, что и предполагал увидеть: богатый юноша в роскошной обстановке покуривает трубку. — Где ты взял опиум?

Цзин-Ли пожал плечами.

— Это вознаграждение. Нельзя обманывать моряков. Это принесет несчастье. Они проклянут наше путешествие.

Быстро наклонившись, Чжи-Ган схватил своего друга детства за воротник и резко поднял его на ноги. Глядя ему прямо в лицо, Чжи-Ган обнаружил, что покрасневшие глаза Цзин-Ли не утратили своей ясности, а это значит, что он не так сильно одурманен, как хочет казаться.

— Где ты его взял?

— У тебя есть деньги для того, чтобы заплатить капитану? — огрызнулся Цзин-Ли.

Чжи-Ган не ответил. Они оба хорошо знали, что у них почти не осталось денег.

— Нас послали сюда по очень важному делу! Я — императорский палач! Я убиваю людей, продающих отраву. Ты не имеешь права так открыто употреблять эту гадость!

В ответ Цзин-Ли широко и безмятежно улыбнулся, обнажив белые зубы. Чжи-Ган с отвращением швырнул его на пол. Он слышал, как ударилась об пол курительная трубка, и повернулся, намереваясь найти ее. Вот она! Он с силой наступил на трубку ногой, и она раскололась на две части. Он хотел раздавить каблуком эти осколки, но трубка была сделана из очень твердого дерева, а его сапоги — из мягкой кожи. Один из острых осколков впился в кожу, и Чжи-Ган, выругавшись, отскочил в сторону.

Ему пришлось поднять ногу, чтобы вытащить осколок. Наблюдавший за ним Цзин-Ли не выдержал и засмеялся. Это было такое веселое и добродушное хихиканье, что Чжи-Ган, искоса посмотрев на друга, насторожился. Когда последний раз он так весело смеялся? Когда они оба последний раз чувствовали себя такими счастливыми и беззаботными, что могли запросто развалиться на полу, наслаждаясь бездельем? Как давно это было — несколько месяцев назад или несколько лет?

— Есть еще, если ты хочешь, — сказал Цзин-Ли низким, необычайно завораживающим голосом. Затем, пробормотав какое-то ругательство, он наклонился вперед и дернул Чжи-Гана за ногу. Потеряв равновесие, Чжи-Ган упал на кровать. Он молча лежал и смотрел, как его друг вытаскивает осколок из его ступни.

— Цзин-Ли, — спросил Чжи-Ган, когда тот завершил процедуру, — где опиум?

Друг предпочел не отвечать. Он наклонился и поднял с пола другую трубку, которая лежала рядом с кроватью. Скорее всего, ее курил капитан. Трубка еще не погасла и слегка дымилась. Чжи-Ган мог бы забрать у него и эту трубку, чтобы тоже раздавить, но Цзин-Ли быстро схватил ее и сунул в рот.

— Еще немного для меня, — произнес он и, мечтательно закрыв глаза, сделал глубокую затяжку.

Чжи-Ган почувствовал, как у него от злости сжимаются кулаки. Он должен узнать правду. При других обстоятельствах он мог бы вызвать друга на поединок. Но какая от этого будет польза? Цзин-Ли курит уже больше часа. Он сейчас в таком состоянии, что даже полуслепой Чжи-Ган уложит его на обе лопатки за считанные секунды. И что потом? Сейчас все ощущения Цзин-Ли притупились, и он не почувствует боли. Даже если Чжи-Ган переломает ему кости, друг все равно не скажет, где находится тайник.

К счастью, это не единственный способ разузнать о том, что ему нужно. И потом, разве можно винить друга за то, что он на один день решил забыть о тяготах жизни? После ареста императора Цзин-Ли лишился всего — и своего состояния, и своей семьи. Все это пришлось оставить и убежать на юг. Чжи-Ган, по крайней мере, родился в бедной семье. В отличие от богатого и изнеженного Цзин-Ли, он привык терпеть нужду и лишения и неустанно трудиться для того, чтобы преуспевать в этой жизни.

Чжи-Ган вздохнул и, повернувшись к другу спиной, вышел из капитанской каюты. Ему не следовало разрешать Цзин-Ли скрываться от своих врагов, притворившись слугой. Палач может путешествовать с другом или компаньоном. Что касается Чжи-Гана, то он никого, кроме слуг, с собой обычно не брал. Зачастую он не брал с собой даже их. Он привык работать в одиночку. Сам судил и сам наказывал виновных. Компаньона могли бы заметить шпионы вдовствующей императрицы, и тогда Цзин-Ли нашли и убили бы.

Поэтому Цзин-Ли пришлось стать просто одним из слуг императорского палача, который, как и прежде, продолжал искать торговцев опиумом. На этот раз он искал их в Цзянсу. Все сложилось как нельзя лучше, и им удалось спрятаться от врагов. Нужно сказать, что Чжи-Гану действительно нравилась такая компания. Общество Цзин-Ли было ему по душе. Правда, только в том случае, когда друг был трезвым.

Сочно выругавшись, Чжи-Ган надел очки и начал медленно и методично обыскивать всю лодку. Он найдет тайник друга и уничтожит его содержимое. И тогда Цзин-Ли снова будет внимательным и рассудительным. Вдалеке от многочисленных искушений и злачных мест Пекина Цзин-Ли начнет новую жизнь и станет тем человеком, каким он должен был стать.

Поиски длились несколько часов, и в результате Чжи-Гану удалось найти тайник с опиумом. Он находился в сундуке сестры Марии. Ему следовало сразу проверить этот сундук, но он почему-то боялся, что его опасения подтвердятся. Обыскав всю лодку, проверив каюту команды, обшарив все углы и закоулки, Чжи-Ган в конце концов вынужден был признать горькую правду.

Когда палач развязал мешок сестры Марии и обнаружил, что тот наполовину пуст, он глубоко вздохнул. Затем, поднеся мешок к лицу, он закрыл глаза и почувствовал сладковатый запах опиума и запах прелой мешковины. Однако сильнее этих запахов был неповторимый аромат сестры Марии. Он до последней секунды верил в то, что она была настоящей монахиней. Сейчас он окончательно убедился в том, что ошибался. Эта белая женщина — наркокурьер, а потому обречена на смерть.

Медленно пройдя по всей лодке, палач оказался на корме. Прислонившись к перилам, он вглядывался в темноту ночи и мысленно представлял себе сестру Марию. Он помнил каждую минуту из тех недолгих часов, которые они провели вместе. Помнил, как отчаянно она защищалась, помнил ее откровенную чувственность и даже то, как она спала, свернувшись калачиком. Теперь он осознал, что она — настоящая красавица. Именно такую женщину он давно искал по всему Китаю.

Он выбросил за борт мешок с опиумом. С шумом ударившись о воду, тот начал медленно опускаться на дно Великого канала. Задумавшись, Чжи-Ган снял очки и вновь увидел перед глазами прекрасную сестру Марию. Она тонула вместе со своим мешком опиума.

Она почувствовала на лице струю теплой, немного вязкой жидкости. Эта жидкость пахла желчью и имела медный привкус. Анна зажмурилась, пытаясь сосредоточиться на том, что она сейчас ощущает, и забыть о прошлом. Эта жидкость не кровь, а теплая вода, смывающая с нее грязь. А еще она почувствовала запах кипящего масла и жирных клецек. Никто больше не кричит от страха — во всяком случае она уж точно не кричит. За стеной, в кухне, кто-то тихо разговаривал. Она сидела на жесткой скамье за чайным домом и мыла себя какой-то простой тряпкой, окуная ее в ведро с грязной водой.

Ополоснув тряпку в темно-красной воде, Анна подумала: «Интересно, мои руки тоже станут красными?» Она понимала, что не станут, и все-таки не могла отделаться от навязчивой мысли. Да и на что ей еще было смотреть, чтобы отвлечься? На стоявшего рядом охранника мандарина с черными злыми глазами? На грязные лачуги этой маленькой деревушки, где дети в ужасе разбегались от нее, а женщины закрывали перед ней двери своих домов? Нет, они ей не помогут. Скорее всего, опять начнут швырять камни в «привидение».

Анна полностью сосредоточилась на этой кровавой воде, которая на самом деле была не липкой, а скорее холодной. По правде говоря, когда она работала в госпитале при миссии, ей часто приходилось смывать с себя запекшуюся кровь. Поэтому все эти ощущения были ей хорошо знакомы и руки двигались как-то сами собой. Ей много раз доводилось купаться в людской крови и нечистотах. Очень много раз…

Но такое случилось впервые. Мужчину, который лежал на ней, убили, однако она не испытывала к нему никакой жалости. То, что он делал… То, что он хотел сделать… Анна зажмурилась, стараясь отогнать от себя ужасные воспоминания. Опиум. Вот что ей сейчас было нужно. Ей хотелось затянуться покрепче, чтобы потом ощутить невероятную легкость во всем теле. Навязчивая мысль о блаженном отдохновении для тела и ума прочно засела у нее в голове. Она уже не могла думать ни о чем другом, кроме зелья. Ей нестерпимо хотелось как можно быстрее получить желаемое. Все это было так мучительно, что ее начало трясти. В этот момент она была готова сделать что угодно, сделаться кем угодно, лишь бы ей дали трубку.

— Вы помылись, благородная леди? — спросила мадам Суй.

Голос у нее был грубым и резким, но Анна схватилась за него, как за спасительную соломинку. Она быстро повернулась к хозяйке заведения, мысленно представив, что та держит в руках дымящуюся трубку.

Но женщина протягивала ей тарелку с покрытыми застывшим жиром клецками, а не спасительную трубку. Это, наверное, было лучшим из того, что могла предложить мадам Суй, и Анна была благодарна ей за это. Она заставила себя взять тарелку из рук женщины, думая о том, как бы завоевать ее доверие. Она обязательно найдет торговца опиумом в этой грязной, забытой Богом деревушке, и тогда…

— Я принесла вам одежду, благородная леди. Это одежда моей дочери. Конечно, это не тонкий шелк, однако она чистая. Я ее только на прошлой неделе стирала.

Скорее всего, эту одежду стирали не меньше месяца тому назад, а затем еще успели поносить. На тунике, сшитой из обычного хлопка, имелись красивые складки и темные масляные пятна, от которых пахло прокисшим соевым соусом. Анна отставила в сторону тарелку с едой и начала расточать комплименты по поводу того, как хорошо сшита любезно предложенная ей туника. Она сказала, что в ней она будет выглядеть почти такой же красивой, как прелестная мисс Суй.

Женщина приняла все ее похвалы за откровенную ложь. Дело в том, что туника и юбка были довольно большого размера. Юная мисс Суй была, судя по всему, в талии сантиметров на двадцать пять толще Анны. Тем не менее эти комплименты тронули материнское сердце.

— Однако вы ничего не едите! — воскликнула мадам Суй. — Скорее съешьте клецки, пока они не остыли!

Клецки — это совсем не то, что ей сейчас было нужно, и все же Анна заставила себя взять один полумесяц. Он показался ей жирной и мерзкой личинкой, но она быстро отогнала неприятные мысли. А еще ей почему-то казалось, что мужчина, которого убил палач, перед смертью тоже ел клецки. Сегодня в этом маленьком чайном доме, похоже, собрались почти все жители деревни. Она слышала, как они о чем-то громко беседовали.

— Ешьте, ешьте! — настаивала мадам Суй.

И Анна начала есть. Именно здесь она, возможно, узнает, где достать опиум. Владелица чайного дома знает обо всем, что происходит в этой провинции, поэтому Анна нахваливала ее клецки. Она даже сказала, что это самые вкусные во всем Китае клецки. А потом она начала плакать. Сначала с ее ресниц сорвалось несколько капелек, но вскоре слезы потекли ручьем.

По правде говоря, она не собиралась рыдать как белуга. Настоящие леди должны плакать так, чтобы слезы, словно капельки утренней росы, только слегка увлажняли глаза, как бы намекая на тяжелую душевную боль. Леди также не должны громко рыдать, всхлипывать и биться в конвульсиях. Анна же содрогалась всем телом, у нее свело желудок, и она не кричала только потому, что ей трудно было дышать. Мадам Суй не на шутку встревожилась. Даже охранник испуганно отступил в сторону. Честно говоря, Анне не хотелось пугать этих людей, но у нее случился настоящий истерический припадок. Она продолжала всхлипывать, содрогаясь всем телом, и едва не захлебывалась от слез.

Затем она уткнулась в юбку, пряча лицо от стыда. Правда, стыдилась она не того, что дала волю своим чувствам, а того, что не смогла взять себя в руки. Но это всегда было ее самой большой проблемой. Анна не умела остановиться вовремя.

Взволнованная мадам Суй хлопотала вокруг нее.

— Благородная леди… Благородная леди…

Анна хватала ртом воздух, пытаясь успокоиться, но все ее усилия были напрасны. В отчаянии она подняла глаза, показывая, какие ужасные муки испытывает ее несчастная душа.

— Опиум, — прошептала она. — Прошу вас…

Мадам Суй сразу успокоилась и понимающе посмотрела на нее. Анна слегка выпрямилась и бросила на женщину полный надежды взгляд, а потом протянула к ней руки.

— У вас есть хоть немного? Не могли бы вы…

— Что ж, я вижу, вам стало лучше, — внезапно раздался чей-то спокойный голос. Это был он — палач. Чжи-Ган вошел в комнату через заднюю дверь. После того как он принес ее сюда на руках, она перестала его бояться. К тому же он остановил того мужчину, а потом… Анна сразу же вспомнила и все остальное — горячую струю крови, мерзкий запах, — и ей вдруг захотелось, чтобы он убрался отсюда к чертовой матери и навсегда оставил ее в покое.

Она даже не повернула голову в его сторону и продолжала смотреть на мадам Суй, которая собиралась что-то сказать. Наверное, хозяйка хотела предложить опиум, но не успела. Анна увидела, как мадам Суй быстро опустила глаза и попятилась, давая дорогу мандарину.

Да, Анне хотелось, чтобы он убрался отсюда как можно скорее. Она бросила на него злобный взгляд. От неожиданности он даже остановился, широко раскрыв глаза. Однако он тут же взял себя в руки и подошел к ней поближе. Возможно, заметив, что она так до конца и не смогла отмыться от грязи, он презрительно поморщится, а потом просто повернется и уйдет? Тогда она снова попытается договориться с мадам Суй. Но вопреки ее ожиданиям Чжи-Ган не ушел. Он сел перед ней на корточки — совсем как кули, — широко разведя колени и почти касаясь задним местом пола. Они смотрели друг другу в глаза, хотя его голова находилась немного ниже. Коснувшись рукой ее подбородка, палач слегка приподнял его.

— Все это было для тебя слишком тяжелым испытанием, — мягко сказал он.

У нее на глаза снова навернулись слезы, и она едва не произнесла свою просьбу вслух. Доведенная до отчаяния, Анна была готова попросить палача, чтобы он достал ей опиум, но в последний момент передумала и решила не терять благоразумия.

— Мы снова вернемся на корабль? — тихо спросила она. Там остался ее мешок с опиумом. Она намеревалась его продать, чтобы уехать из этой Богом забытой страны. Но какая теперь разница? Если ей дадут опиум, то почему бы не покурить?

Чжи-Ган укоризненно покачал головой и нежно провел пальцем по ее щеке.

— Не сейчас. Мы должны дождаться губернатора и поговорить с ним.

К ним подбежала мадам Суй, ее глаза блестели от волнения.

— Губернатор! Он приедет сюда? — удивилась она и, повернувшись к ним спиной, быстро затараторила что-то по-китайски. Она говорила так быстро и с таким сильным акцентом, что Анна почти ничего не поняла, расслышав только слова «клецки» и «побольше вина».

Анна отвернулась, утратив интерес к происходящему. Теперь она снова смотрела прямо на палача, который продолжал поглаживать ее по щеке. Посмотрев на ведро с водой, он скривился.

— Мадам Суй! — закричал он. — Принесите чистой воды. Эта вода грязная!

— Да, да, ваша честь. Конечно! — пробормотала хозяйка и, подбежав к ним, схватила ведро. Анна посмотрела на нее, и их глаза встретились. — Вы, благородная леди, дождитесь губернатора. Он вам поможет, — сказала мадам Суй, которая немного задержалась возле Анны, чтобы передать ей это сообщение.

Анна нахмурилась, пытаясь понять, что она имела в виду. Неужели губернатор привезет ей опиум? Конечно! Какая же она глупая! Поставщики опиума всегда сотрудничают с местными властями. Нелегальная торговля процветала только благодаря тому, что местные чиновники всегда охотно брали взятки.

У нее снова появилась надежда, и в глазах загорелись яркие огоньки. Однако вместе с этой надеждой появились и вопросы, на которые ей не терпелось найти ответы. Знает ли губернатор, что этот мандарин — императорский палач? Неужели губернатор такой же правильный и добропорядочный, как палач? Может, совсем наоборот? Тогда он наверняка отблагодарит ее, если она предупредит его об опасности. Анна снова покосилась на мандарина. Нужно попытаться выведать у него что-нибудь.

— Этот губернатор — ваш друг?

Анна знала, что Китай — довольно странная страна. В системе управления этого государства сочетались феодальные и демократические принципы. Китаем управлял император, но его правление осуществлялось с помощью губернаторов, которые властвовали над огромными провинциями. Это был самый настоящий феодальный строй. Простые люди платили налоги мэрам городов, те в свою очередь платили налоги губернаторам, а губернаторы — императору.

Каждый губернатор назначался лично императором из числа тех, кто сдал экзамен Государственной Службы. Поэтому любой человек, который выдерживал этот экзамен, мог стать губернатором. Казалось бы, весьма демократичный подход. Но на самом деле в Китае только богатые люди могли позволить себе получить образование и заплатить за экзамен. Это, в свою очередь, означало, что почти все губернаторы — представители высших слоев общества, которые хорошо знают друг друга.

Задав этот вопрос, Анна на самом деле хотела выяснить, придерживается ли губернатор тех же моральных принципов, что и палач, или он принадлежит к числу коррумпированных правителей, которые сами зачастую употребляют опиум. К сожалению, таких было гораздо больше.

Мандарин покачал головой, и она уловила какой-то странный блеск в его глазах. Может быть, он хитрит?

— Нет, губернатор мне не друг, — ответил он. — Но разве ты не пришла бы повидаться со мной, если бы я приехал в твой город?

Анна глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться и вернуть ясность мыслей. Для того чтобы сосредоточиться, сбросить наваждение и вернуться на грешную землю, она посмотрела прямо ему в лицо. Как это ни странно, но ей не хотелось убегать от него. Сейчас, когда он вот так сидел на корточках напротив нее, она желала только одного — смотреть на него, вглядываясь в тонкие черты лица. Его брови были похожи на изящные мазки кисти и еще больше подчеркивали выразительность ярких глаз. У него был длинный тонкий нос и красивая линия губ. Он был похож на прекрасную картину, нарисованную китайской кистью для чернил, — изысканную, изящную…

Может, она что-то упустила? В его лице, в выражении его глаз было нечто особенное…

— Ты убежала от меня, — тихо сказал Чжи-Ган, стараясь, чтобы никто, кроме Анны, не услышал его.

Она быстро заморгала, пытаясь оторваться от столь загадочного лица и понять смысл его слов.

— Я не сделала ничего плохого, — солгала она. — У тебя нет оснований задерживать меня.

— Ты — моя жена, и я могу делать с тобой все, что захочу.

Она сощурилась, так что глаза превратились в узкие щелки, через которые она видела только темные дуги его бровей и светящиеся зрачки.

— Ты не имеешь права жениться на белой женщине. Ты — высокопоставленный китайский чиновник, мандарин и советник Трона Дракона. Евнухи с огромными мечами просто выгонят тебя из Запретного города.

Он вздрогнул, и это мистическое «что-то» исчезло. Теперь его лицо было напряженным и даже злым.

— Когда-то давно я любил одну женщину. Она должна была стать моей первой женой и избранницей моего сердца, но она употребляла опиум. От этого она и умерла. Она была племянницей вдовствующей императрицы.

Он продолжал нежно поглаживать ее щеку, но при этом его голос звучал довольно твердо.

— С того времени у меня появилась цель, и эта цель стала самой главной целью моей жизни, — сказал мандарин. — Моя задача — положить конец торговле опиумом в Китае. Сын Небес и его вдовствующая мать возложили на меня эту важную миссию. До тех пор пока я выполняю свою работу, нахожу и уничтожаю это зло, я могу делать все, что захочу. Я могу убить любого по своему усмотрению. — Чжи-Ган отвел руку от ее лица. — Я даже могу жениться на белой женщине, — добавил он после небольшой паузы.

Анна глубоко вздохнула и внимательно посмотрела на него. В его глазах полыхал огонь. В них отражалось все — и непоколебимая преданность своему делу, и свобода от необходимости оправдывать свои действия и решения. Ей нужно было что-то ответить, и она сделала вид, что не боится его.

— Я не верю тебе, — солгала Анна. — Никто в Запретном городе не признает мужчину, у которого белая жена.

— Мы не в Запретном городе, — заметил Чжи-Ган и резко встал на ноги, так что его длинная коса подпрыгнула за спиной. — Приведи себя в пристойный вид, жена. Нам предстоит встреча с губернатором.

Он ушел, и она вновь с ужасом осознала, что оказалась в безвыходном положении. Неужели отныне она полностью зависит от этого мужчины? Ее жизнь, ее безопасность, ее будущее — все это находится в руках палача. Она не могла бы сказать однозначно, хорошо это или плохо, но в дикой стране, которая называется Китаем, он, будучи императорским палачом, олицетворял собой закон.

Странно, но сейчас его занятие уже не казалось ей таким ужасным, как раньше. Палач убивает людей, но делает это с определенной целью — он стремится положить конец торговле наркотиками. И она не может ненавидеть его за это. Ей было известно, что торговцы опиумом продают еще и маленьких девочек. Странно, но когда Анна решила смириться со своим положением, она почувствовала себя намного увереннее. Если теперь ее жизнью будет распоряжаться палач, то она будет помогать ему во всем, ожидая удобного момента, чтобы осуществить задуманное.

Она сделала все возможное, чтобы тщательно вымыться, а потом занялась туникой, которую дала мадам Суй. Зная, что ей предстоит встреча губернатором, Анна постаралась подогнать одежду по своей фигуре, чтобы она не висела на ней, как мешок. Закончив приводить себя в порядок, она в сопровождении охранника поднялась на второй этаж к своему так называемому мужу-мандарину. Войдя в комнату, она увидела, что он разговаривает со своим другом-слугой. Цзин-Ли выглядел усталым. Он сидел, понурив голову. От его обычной веселости не осталось и следа.

— Оба сбежали, — говорил Цзин-Ли палачу. — А теперь, когда работорговец мертв… — Он замолчал, качая головой.

Анна замедлила шаг. Работорговец? Значит, напавший на нее мужчина, чью кровь она никак не может смыть с себя, работорговец? Ее могли избить, изнасиловать, а потом продать в какой-нибудь бордель. Она украдкой посмотрела на палача. Сообразив, что мандарин спас ее от ужасной участи, она почувствовала себя не в своей тарелке. Больше всего Анну раздражало то, что она, вспоминая об этом страшном происшествии, пропускала самые неприятные моменты и думала только о том, как палач держал ее на руках. Он крепко обнял ее своими сильными руками, и ей сразу стало тепло и уютно. Он что-то говорил ей, но она не могла вспомнить, что именно. Скорее всего, он пытался успокоить и подбодрить ее.

Все это было так необычно, что просто не укладывалось в голове. Анна чувствовала себя совершенно сбитой с толку. Ей просто хотелось уехать, хотелось вернуться в Англию. Там, по крайней мере, не случаются такие странные вещи. Об этом ей рассказывали в миссии. Сестры говорили, что в Англии живут цивилизованные люди, и жизнь там подчинена строгому распорядку. Она не понимала, что это значит, но не оставляла надежды побывать в далекой стране и посмотреть на ее жителей собственными глазами. Ей не терпелось узнать, что же такого хорошего есть в этой Англии. Но поскольку у нее не было возможности туда поехать, то сейчас все ее мысли были заняты тем, как бы достать опиум и выкурить трубку. Однако вместо курительной трубки неожиданно явился ее загадочный супруг, который с каждой минутой казался ей все более и более… привлекательным.

Тем временем Цзин-Ли продолжал что-то тихо бормотать.

— Нам не стоит оставаться здесь. С нами никто не станет разговаривать. Нужно ехать в Шанхай.

Палач удивленно посмотрел на него.

— Подожди там, — сказал он, указав другу на дверь. — Поешь пока рисового отвара.

Цзин-Ли охватил такой ужас, что, посмотрев на него, Анна чуть не засмеялась. Мандарин же не удержался и прыснул от смеха. Затем он перевел взгляд на нее, и у Анны перехватило дыхание. Во рту сразу появилась какая-то сухость, а сердце стало биться медленнее. Она не понимала, почему ее тело так странно реагирует на внимание этого мужчины. Но когда он смотрел на нее, у нее все замирало внутри.

И тут палач засмеялся еще громче.

— Ты выглядишь, как мокрая цапля, которую завернули в мешок, — произнес он сквозь смех.

Анну обидели его слова, хотя она, конечно, понимала, что он прав. Мокрые пряди волос прилипли к голове, а туника из грубого полотна, которую она подвязала веревкой, чтобы хоть как-то подчеркнуть свою талию, действительно напоминала мешок. Когда Анна осмотрела себя, она не могла не согласиться с этим замечанием. Но она очень старалась придать себе более привлекательный вид. Она хотела…

— И все-таки ты очень красивая, — неожиданно сказал мандарин и добавил: — Даже в этом одеянии. Мне еще ни разу не приходилось встречать белую женщину, на которую я смотрел бы, затаив дыхание.

Анна облегченно вздохнула. Этот мужчина был таким непредсказуемым, что она не понимала, как реагировать на все его выходки. Он мог засмеяться в самый неподходящий момент, он всегда говорил то, что думает. Казалось, у этого человека весьма переменчивый нрав, а сам он ограничен и лишен проницательности. И все же под этой маской таился холодный, расчетливый ум и нечто… темное. Очень темное. Оно притягивало ее. Помедлив, Анна плавной походкой направилась к нему.

— Я сделала все, что было в моих силах, — глядя ему в глаза, сказала она.

Мандарин уже не смеялся.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он и приветливо улыбнулся ей.

Анна вздохнула, пытаясь унять бушевавшую в ее душе бурю противоречивых чувств.

— Я хочу уехать из Китая, — призналась она, а потом, испугавшись, что выдала себя с головой, крепко сжала губы. Что с ней, в конце концов, происходит? Нужно думать, прежде чем говорить!

Улыбка сразу же исчезла с лица палача, и все его тело словно бы обмякло.

— Жить в Китае, конечно же, небезопасно. Поживи со мной хотя бы некоторое время, и я подумаю, как тебе помочь.

Она заставила себя улыбнуться. Конечно, он сейчас солгал ей, и они оба понимали это. Но, посмотрев ему в глаза, она почти поверила.

— Вы — очень хороший бизнесмен, — пробормотала Анна. Она хотела сказать «мошенник», но не знала, как это звучит по-китайски. К тому же ее приемный отец всегда, когда пытался обмануть чиновников, называл себя бизнесменом.

Мандарин в ужасе отшатнулся от нее.

— Ты всегда намеренно обижаешь тех, кто хочет тебе помочь?

Она недоуменно захлопала ресницами. В окружении ее отца это слово считалось самым большим комплиментом. Но, как выяснилось, не для палача.

— Однако… — пробормотала она.

— Я — ученый, белая женщина! Я изучал Хуана Ди Цзиня и Сюнь Цзы. Я вел дискуссии на темы морали с самим императором! Я — последователь учения Конфуция и сторонник… — Он еще какое-то время продолжал говорить громко и страстно, перечисляя какие-то неизвестные имена и названия. Она же изумленно смотрела на него, забыв даже извиниться.

Когда же он, желая подчеркнуть важность последних слов, ударил кулаком по столу, Анна вздрогнула и сказала первое, что пришло на ум:

— Неудивительно, что мы первыми изобрели военные корабли.

В комнате воцарилась напряженная тишина. Эта тишина действовала ей на нервы. Наконец она не выдержала и, пристыженная, опустила голову. Кто она такая, чтобы давать этому человеку советы по поводу того, как нужно управлять страной? От него сейчас зависела ее жизнь. Нужно быть последней идиоткой, чтобы так дразнить его. Но теперь уже поздно сожалеть. Слово не воробей, вылетит — не поймаешь. Краем глаза она заметила, как Цзин-Ли шагнул к ней и поднял руку, собираясь ударить. Она зажмурилась и съежилась в ожидании удара. В конце концов, она вполне заслужила подобное обращение: недопустимо быть такой глупой.

Но ее не ударили. Вместо этого она услышала громкий голос палача:

— Объясни, что ты хотела этим сказать.

Анна подняла голову и изумленно посмотрела на него. Дело в том, что она уже забыла, о чем шла речь. Подумаешь, брякнула какую-то ерунду. Она посмела оскорбить мандарина в его собственной стране. Это ни к чему хорошему не приведет. Хотя то, что она сказала, совсем не ерунда.

— Я жду объяснений! — требовательно произнес он. — По поводу ваших военных кораблей.

Она пыталась найти какие-то подходящие слова и в конце концов решила сказать ему чистую правду.

— Вы — важный человек в этой стране. Императорский палач. Вы считаете себя ученым и с пренебрежением относитесь к ремесленникам и торговцам. Вы размышляете, учитесь и ведете умные беседы, но всем остальным людям нужна еда, разные инструменты… — «И опиум», — мысленно продолжила она этот перечень и выдержала небольшую паузу. — Среди белых людей тоже есть ученые. Однако нашей страной управляют деловые люди, которые разбираются в инженерном деле, в производстве оружия, в том, как выращивать различные сельскохозяйственные культуры, — сказала она и подумала, что опиум — самая лучшая на земле культура. Она приносит наибольший доход. По крайней мере, так говорил Сэмюель.

— Варвары! — презрительно произнес Цзин-Ли и плюнул в сторону. Посмотрев на него, Анна поняла, что у него так и чешутся руки ударить ее. Она быстро перевела взгляд на мандарина. Как это ни странно, но слуга оказался более жестоким, чем сам палач.

— Я — женщина и совершенно не разбираюсь в мужских делах, — солгала она. — Однако, руководствуясь только соображениями высокой морали, вы вряд ли сможете понять, что такое безнравственность и варварство. А это значит… — Анна замолчала, пожав плечами. — Варвары изобрели оружие намного мощнее вашего и смогли захватить вашу несчастную страну.

— Вы смогли захватить Китай совсем не потому, что у вас есть военные корабли, — пылко возразил мандарин.

Она услышала, как презрительно фыркнул Цзин-Ли, сидевший рядом с ним. Палач вздохнул и искоса посмотрел на друга.

— Военные корабли, конечно, помогли вам в этом деле, но нашу страну разрушило другое зло. Ваш проклятый опиум.

Едва Анна услышала это слово, как у нее во рту начала выделяться слюна. Сейчас она испытывала такую сильную потребность, что едва сдерживала себя, чтобы не вскочить на ноги. И все же она заставила себя сосредоточиться на непростом споре с мандарином.

— Образование — это великая вещь. Но поскольку я женщина, у меня нет возможности получить хорошее образование, — сказала Анна. Так оно и было, хотя она знала гораздо больше любой китайской женщины. — Тем не менее я могу понять то, чего не можете понять вы. Я имею в виду нужды бедных и обездоленных людей. — Она снисходительно улыбнулась, ибо говорила сейчас горькую правду, которую палач и его друг не могли не признать. — Если женщине нечего есть, то она купит себе наркотик, лишь бы забыть о голоде. Если ей не на что надеяться, она скорее заплатит за то, чтобы немного поспать, прежде чем наступит еще один безрадостный день. И если ее жизнь — это сплошной кошмар, то почему не покурить, чтобы хоть немного расслабиться?

Анна отвернулась, пытаясь сообразить, не слишком ли она разоткровенничалась. Неужели мандарин догадался, что она говорит о собственной жизни? А может, он успел понять, что она чувствует большую привязанность к самым бедным китайским крестьянам, а не к людям белой расы?

— Подойди сюда, жена, — ласково произнес мандарин и жестом пригласил ее сесть на скамейку, которая стояла возле кресла, похожего на трон.

Она без возражений подчинилась ему. И не потому что он приказал ей это сделать, а потому что его лицо выражало понимание и сочувствие. Все это, конечно, сплошное притворство, ничего более. Она решила не поддаваться на эту уловку, однако сопротивляться такому сладкому обману было бесполезно.

Анна подошла к нему, но не успела сесть, так как Цзин-Ли отбросил скамейку в сторону.

— Жена должна сидеть на полу! — заявил он, злобно посмотрев на нее. Затем он повернулся к мандарину.

Чжи-Ган, даже не удостоив его взглядом, глубоко вздохнул и обратился к Анне:

— Прости его, жена. Он всегда следит за тем, чтобы мне выказывали должное уважение.

Анна склонила голову. Ей хотелось выглядеть смиренной и послушной. Особенно сейчас, когда на лестнице раздались чьи-то шаги. Она сначала не расслышала их, потому что ее внимание было приковано к мандарину, и теперь с интересом наблюдала, как в комнату с великой помпой входил какой-то мужчина в сопровождении четырех охранников. Наверное, это губернатор, подумала Анна и решила вести себя как хорошая китайская жена, дабы упрочить высокий статус мандарина. \

Она уже собиралась сесть на пол у ног палача, но он остановил ее, схватив за локоть.

— Здесь очень грязно, — пробормотал Чжи-Ган. — И пол очень твердый.

Он снял свой жакет. Под ним оказалась украшенная вышивкой туника. Но именно жакет привлек всеобщее внимание. Когда он вывернул его наизнанку, все увидели официальную эмблему, ярко засверкавшую на солнце. Потом он свернул его и положил ей под ноги. Анна услышала изумленный вздох Цзин-Ли, но мандарин только пожал плечами.

— На нем пятна крови. Обычная грязь по сравнению с этим просто ничто.

Цзин-Ли ничего не сказал ему, но весьма неодобрительно посмотрел на мандарина, когда тот помог Анне сесть. Даже сквозь ткань туники она чувствовала жар его руки. Казалось, что горячие пальцы палача выжгли клеймо на ее коже. Даже после того как он убрал руку, она еще долго ощущала его прикосновение.

Она старалась не думать о нем, но понимала, что это невозможно. Мандарин сидел рядом с ней, и она каждой клеточкой своего тела чувствовала его присутствие. Находясь в одной комнате с этим человеком, она не могла не ощущать его энергию. Интересно, насколько сильно она будет чувствовать ее, сидя рядом с ним? Сможет ли эта сила заставить ее забыть об опиуме? Вскоре Анна поняла, что сможет, поскольку сейчас она думала только о нем, а не о сладком дурманящем наркотике. Эта сила заставила ее забыть обо всем на свете.

— Приветствую вас, губернатор Бай, — сказал он. — Кажется, мне удалось убить крысу, жившую в вашем саду.

Губернатор поклонился в знак приветствия и сел напротив мандарина. Сидел он точно так же, как Чжи-Ган, — широко расставив ноги. С его пояса свисал безобразно длинный меч.

— Приветствую вас, — громко произнес Бай гнусавым голосом. — О да, эта крыса недавно завелась в моем доме. Я все никак не мог найти время для того, чтобы лично извести ее.

— Конечно, конечно. Только боюсь, что она жила здесь гораздо дольше, чем вы думаете.

Губернатор удивленно вскинул брови. Анна тоже поразилась не меньше, чем он. Крайне невежливо выказывать недоверие человеку, находясь у него в гостях, но мандарина, похоже, это совершенно не волновало. Он продолжал нести всякую околесицу.

— Лет десять, я думаю, или даже больше, — сказал он, наклоняясь вперед. — Десять лет назад отсюда увезли маленькую девочку. Младшую дочь одного бедного ученого. Увезли и продали в… — он понизил голос. Намек мандарина был понятен: он хотел выяснить, куда именно ее продали. В какой бордель работорговец поставлял свой живой товар.

Анна сдержала вздох удивления. Палач, конечно, был человеком умным, но совершенно не умел вести переговоры. Такого рода сведения лучше добывать в другой обстановке. Например, наслаждаясь вкусной едой и хорошим вином. А он сейчас просто взял и открыто выложил губернатору, что ему очень нужно знать, где находится эта девочка. Взглянув на хитрое лицо губернатора, Анна поняла, что мандарин теперь заплатит высокую цену за интересующую его информацию.

Но что сделано, то сделано. Затаив дыхание, все теперь ждали, что же ответит губернатор. Мандарин тем временем протянул руку и погладил Анну по щеке. Это был такой непроизвольный жест, как будто он погладил любимое животное, и Анна застыла на месте от обиды. Однако она не отстранилась от него. Ей ни в коем случае нельзя было подрывать авторитет мандарина.

Губернатор Бай довольно откровенно смотрел на нее, прищурившись, а затем сказал:

— Какая странная у вас… компаньонка.

Бросив на Анну удивленный взгляд, мандарин воскликнул:

— О да! Это моя вторая жена.

— Белая? Вы не боитесь за свое здоровье?

— Это подарок, от которого я не мог отказаться, — как ни в чем не бывало пояснил Чжи-Ган и, улыбнувшись, пожал плечами. — Я не боюсь белых людей.

Анна изо всех сил старалась сохранять спокойствие, хотя ей очень хотелось надерзить мандарину, который вдруг превратился в жестокого и расчетливого дельца. Каждым своим словом, имевшим двойной смысл, каждым своим прикосновением палач давал понять, что с белыми людьми он на короткой ноге. Однако что он хотел этим сказать? Что ему было нужно?

Впрочем, губернатор Бай хотел того же. Всплеснув руками, он вскочил на ноги.

— Пойдемте отсюда! — воскликнул он. — Не можем же мы разговаривать прямо здесь, распивая этот странный чай с налетом пыли! Мы отправимся в мой дом и поговорим как цивилизованные люди. Я даже распоряжусь насчет паланкина для вашей прелестной второй жены.

— Айе, — произнес мандарин, вздохнув, и Анна поняла, что он задумал какую-то хитрость. — К несчастью, ваша крыса причинила нам некоторые неудобства. Эта женщина очень расстроена и напугана, а наша одежда… — Чжи-Ган покачал головой, показывая, насколько он потрясен все этим.

— В моем доме мы сможем привести вашу одежду в порядок! — пылко заверил его губернатор. — Там есть шелковые платья и украшения из нефрита, которые помогут успокоить расстроенные нервы вашей жены. Еще у меня есть прекрасный пекинский чай — подарок самого главного евнуха императора, — добавил он, намекая на то, что находится в дружеских отношениях с самим Сыном Небес.

— О да, Ле-Цзы всегда охотно угощает чаем императора. Лично я предпочитаю особую смесь вдовствующей императрицы, — сказал Чжи-Ган, давая понять, что он более тесно связан с императрицей.

— Конечно, конечно. Однако когда я в последний раз был в Пекине, мне показалось, что вы находились рядом с императором. На самом деле, — медленно произнес губернатор, в голосе которого звучала явная угроза, — я в этом просто уверен.

Анна нахмурилась, сделав вывод, что губернатор Бай — опасный человек. Она почувствовала, как мандарин крепко ущипнул ее за щеку, но не могла понять почему. Потом она все вспомнила. Примерно месяц тому назад император заболел и переехал в Летний дворец, где его здоровьем занялись многочисленные доктора. Ходили даже слухи о том, что его отравила собственная мать — вдовствующая императрица, которая теперь управляла страной от имени сына. С тех пор не проходило и дня, чтобы мать не отменяла какой-нибудь из реформаторских указов императора.

Короче говоря, вдовствующая императрица совершила государственный переворот. Революционное движение за обновление Китая было подавлено, проводилась твердая политика закрытых границ, направленная на искоренение влияния европейцев. Анну не интересовали все эти события, потому что она собиралась уехать из Китая. Однако этим двум мужчинам необходимо было решить, чью сторону принять — либо свергнутого императора, либо победившей императрицы. И от того, насколько правильным будет это решение, зависело очень многое.

Поэтому она не удивилась, когда мандарин в конце концов сдался. На самом деле Анна подозревала, что он специально делал все, чтобы попасть в дом этого человека. В общем-то, его желание было понятно. Где еще он сможет вкусно поесть, получить новую одежду и выспаться на мягкой кровати? Но она была уверена в том, что мандарин явно задумал что-то еще.

— Очень хорошо, — медленно произнес Чжи-Ган. — Но только на одну ночь. Дело в том, что я выполняю срочное поручение императрицы-матери.

— В таком случае позвольте мне как можно скорее сделать необходимые распоряжения, — сказал губернатор, вставая. Он намеренно задержался и окинул Анну таким взглядом, что ей показалось, будто ее облили каким-то липким жиром. — Я сделаю все, чтобы вам было удобно, благородная леди, — пробормотал Бай. — Очень удобно, — добавил он и, поклонившись мандарину, вышел из комнаты.

Именно в этот момент Анна поняла, какого рода сделку заключили мужчины. Она ощутила такую жгучую боль, словно ее грудь пронзила стрела, выпущенная из мощного арбалета. Ее только что продали! Палач получит всю необходимую ему информацию о работорговце и пропавшей девочке. В обмен на это он разрешит гнусному губернатору Баю провести с ней ночь.

Она резко повернулась и посмотрела на мандарина. Нет, это неправда. Он не мог вот так просто взять и продать ее. Ведь он только что убил работорговца, который собирался сделать с ней то же самое. Сердцем она не хотела верить, что это правда, но умом понимала, что не ошиблась в своей догадке. Их брак — сплошная фикция, поэтому палач может поступать с ней так, как ему заблагорассудится. Для многих китайцев белые люди были чем-то вроде животных, которые, на их взгляд, немногим отличались от обычных обезьян. Конечно, он может продать ее, чтобы получить необходимую информацию. И помешать ему она никак не сможет. Она снова попала в ловушку, хотя сейчас ее уже не окружает толпа разъяренных крестьян.

— Нет, — с ужасом прошептала Анна, даже не успев понять, что она попыталась возразить ему.

— Всего одну ночь, — сказал палач и понимающе улыбнулся. — А затем мы подумаем, как помочь тебе уехать из Китая.

Чжи-Ган неспешно попивал чай, удобно устроившись в главной гостиной дома губернатора Бая. Хозяин не лгал. Им действительно подали любимый чай императора. Видимо, губернатор хорошо знаком с Ле-Цзы, и ему, возможно, известно о том, что Чжи-Ган и Цзин-Ли являются лучшими друзьями императора, которым пришлось пуститься в бега во имя спасения своей жизни. Но если Бай знает о том, что Чжи-Ган — палач, то он наверняка дрожит как осиновый лист, боясь расправы. Тем не менее это всего лишь предположение, ибо трудно сказать, о чем сейчас думает губернатор.

Чжи-Ган улыбнулся хозяину дома, делая вид, что наслаждается вкусом этого особенного чая. На самом же деле он только слегка смочил губы. Сейчас ему было не до чая. Ему нужно было разработать план дальнейших действий. Он совершенно ничего не понимал в придворных интригах, предпочитая обсуждать вопросы государственной политики и конфуцианской этики. Однако для того, чтобы выжить в Пекине, ему все же пришлось кое-чему научиться. Он уже насладился вкусным обедом, предварительно удостоверившись в том, что пища не отравлена. Чжи-Ган так до сих пор и не понял, собирается ли губернатор Бай убить его прямо сейчас, а потому наслаждался приятным напитком и обсуждал последние новости. Правда, при этом он старался внимательно осмотреть дом губернатора.

Этот человек был явно не чист на руку, любил роскошь и имел слабость к женскому полу. Чжи-Ган слышал о том, что у него пять жен, и уже сам этот факт свидетельствовал о том, что губернатор берет взятки. Ни один китайский мужчина не в состоянии содержать нескольких женщин только на одно официальное жалованье. Вспомнив о том, как губернатор пожирал глазами Марию, несмотря на то что на ней была эта мерзкая бесформенная туника, Чжи-Ган задумался.

В конце концов он решил, что ему стоит согласиться на сделку. Ведь женщина — это всего лишь вещь, созданная для того, чтобы ублажать мужчину, который может распоряжаться ею по своему усмотрению. Именно такое отношение к женщине ему внушили еще в раннем детстве. Именно так поступали все мужчины из высшего общества. Все, но только не Чжи-Ган. Особенно теперь, когда к нему снова вернулись его ночные кошмары. Он никогда не забывал, что его родную сестру продали в рабство, а потому не мог позволить, чтобы белую жену постигла та же участь.

Тем не менее он все-таки предложил ее Баю. Она послужила приманкой для того, чтобы заинтересовать и слегка поддразнить губернатора. Это дало ему возможность проникнуть в дом Бая и обыскать его. Цзин-Ли уже, наверное, начал свое собственное расследование. Скорее всего, он сейчас расспрашивает прислугу. Вдвоем они обязательно найдут немало компрометирующей информации, чтобы потом шантажировать этого продажного пса. А это значит, что его маленькая жена-наркокурьер будет принадлежать только ему одному.

И Чжи-Ган улыбнулся в предвкушении истинного наслаждения. Тем временем Цзин-Ли начал насвистывать смешную арию из своей любимой оперы. Это был сигнал, означавший, что Цзин-Ли удалось кое-что разведать. Что ж, это прекрасно, но он вряд ли воспользуется добытыми другом сведениями, ибо сам уже достаточно разузнал. Он видел, что Цзин-Ли занял очень удобную позицию: он стоял возле двери, закрыв проход. Итак, пришло время переходить к активным действиям.

Чжи-Ган отпил несколько глотков из своей наполненной до краев чашки и слегка откинулся на диванные подушки. Так ему легче будет достать свои ножи, которые, как всегда, были привязаны к его поясу. Их с хозяином дома разделял только стол, а это достаточно маленькое расстояние, чтобы он прекрасно видел даже без очков и действовал наверняка.

— Вы не солгали, — сказал Чжи-Ган, указывая на чашку с чаем. — Это действительно любимый чай императора, и вы, по всей вероятности, на хорошем счету у Сына Небес.

Губернатор был явно доволен собой.

— Вам, я полагаю, известно, что император заболел и теперь его матери, многоуважаемой вдовствующей императрице, приходится править страной вместо него?

Губернатор кивнул в ответ. Все, даже губернаторы, знали о том, что в этой тихой заводи образовалась брешь.

— Значит, вам также известно, что все это — ложь.

Губернатор Бай даже подался вперед.

— Правда? Что конкретно вы имеете в виду?

Вспыхнув от ярости, Чжи-Ган выплеснул чай прямо в лицо этому идиоту, а затем в мгновение ока оказался по другую сторону стола и прижал оба своих ножа к мясистому подбородку губернатора. Бай не успел произнести ни звука. Чжи-Ган уже не скрывал своего гнева.

— Не лги мне, изменник Китая! Ты подал мне чай императора, отравленный наркотиками, и думаешь, что я не догадался, кто ты такой?

— Нет, нет! — закричал Бай, задыхаясь от волнения. — Чай чистый! Я сам все время его пью!

Это была явная ложь. Губернатор заваривал этот чай только для особо важных гостей, желая удивить их. Он не стал бы понапрасну тратить столь драгоценную смесь. Обвинения Чжи-Гана тоже не имели под собой никаких оснований, однако палач еще сильнее прижал нож к подбородку Бая и сделал вид, будто собирается нанести ему смертельный удар.

— Глупец! Я знаю, что в него подмешана отрава белых людей. Она ослабляет волю человека, и у него сразу же развязывается язык.

Бай испуганно смотрел то на Чжи-Гана, то на дверь. Он никак не мог понять, куда подевались его охранники. Похоже, Цзин-Ли позаботился о них. Отвлечь ленивых охранников не составило большого труда. Стоявший у двери Цзин-Ли вышел из тени, и губернатор увидел его.

— Признавайся во всем, губернатор, — произнес Цзин-Ли. — Только так ты сможешь спасти свою жизнь.

— Признаваться? — заикаясь, пролепетал Бай. — В чем признаваться?

— Нам все известно. Мы знаем, что ты находишься в сговоре с императором, и вы хотите отравить все население Китая…

— Нет!

— Мы знаем, что ты покупаешь у белых варваров опиум и продаешь его китайским беднякам, которых поклялся защищать.

— Айе… — Они так и не поняли, что хотел сказать губернатор, но по его лицу было видно, что он признает свою вину.

— И рабов тоже покупаешь, — продолжал свою обвинительную речь Чжи-Ган. — Девушек, цвет Китая, ты продаешь белым! И помогала тебе в этом та крыса, которую я убил сегодня утром.

От злости глаза губернатора налились кровью, но он обеими руками вцепился в Чжи-Гана и умоляюще прошептал:

— Это не я…

— Мерзкая собака! Неужели ты не понимаешь, что мы уже все знаем? Или ты думаешь, что я убил работорговца, предварительно не добившись от него признания? Нам все известно о твоих преступлениях! — воскликнул Чжи-Ган, а затем, понизив голос, нанес последний удар: — Я — императорский палач! Я имею право убить тебя за совершенные тобой преступления.

Он увидел, что губернатор несколько оправился от шока и теперь, прищурившись, внимательно рассматривал лицо Чжи-Гана.

— Но… но… — пробормотал Бай и побелел как полотно. — Но палач носит очки! — наконец произнес он. — Мне об этом сказал Ле-Цзы!

Чжи-Ган ухмыльнулся.

— Если ты хочешь, то я надену очки.

Губернатор что-то бессвязно пробормотал, обводя глазами комнату. Его охранники так и не появились. Чжи-Ган позволил ему еще немного понервничать и начал свой допрос.

— Расскажи мне о тех девочках, которых ты продал.

— Да это дело и гроша ломаного не стоит! — пробормотал Бай. — Крестьянские девочки, которых продали родители… — Он так и не закончил, онемев от изумления, когда Чжи-Ган пустил ему кровь. Алое пятно на лезвии поблескивающего в свете фонаря ножа становилось все больше и больше.

— Это просто безобразные крестьянские девчонки, — прошептал губернатор. — Ни одной, которая была бы достойна внимания…

От гнева у Чжи-Гана потемнело лицо и задрожали руки. Он едва сдерживался, чтобы не перерезать горло этому ублюдку. Бай просто мерзавец, порочащий звание губернатора, и важный винтик в системе нелегальной торговли людьми, которую пытался уничтожить император. На самом же деле Чжи-Гану было невыносимо тяжело даже на какую-то минуту представить, что эта ужасная система поддерживается Сыном Небес. Но он объявил себя преданным слугой вдовствующей императрицы, а это значит, что гнездо коррупции, находящееся во вражеском лагере, то есть в лагере ее сына, должно быть уничтожено.

И все-таки Бай обладал очень важной информацией, поэтому Чжи-Ган, которому порядком надоела эта грязная игра, кивнул Цзин-Ли, давая другу понять, что настала его очередь вести допрос.

Цзин-Ли молча пересек комнату и подошел к дрожащему от страха губернатору.

— Кто купил этих девочек?

Губернатор не ответил, и Цзин-Ли, накрыв ладонью руку Чжи-Гана, слегка надавил на нее. Только сейчас Чжи-Ган понял, как крепко он сжимал шею губернатора. Этот человек не посмел произнести ни звука, боясь, что палач перережет ему горло. Однако Чжи-Ган так и не смог ослабить хватку. Вместо этого он наклонился вперед и прошептал то, что ему хотелось громко крикнуть:

— Знаешь ли ты о том, что убиваешь Китай? Каждая взятка, которая согревает твое тело, забирает еду у других людей. Каждый раз, когда ты куришь трубку с опиумом, ты открываешь двери Китая для белых грабителей, уничтожающих нашу страну. Ты хуже собаки, потому что ты продаешь наших детей белым дьяволам. За это ты поплатишься жизнью, губернатор Бай. — С этими словами Чжи-Ган потянулся к поясу, снова собираясь вытащить ножи и покончить со всем этим, однако ему помешал Цзин-Ли.

Желая предупредить об опасности, друг посмотрел ему прямо в глаза, как бы говоря: «Не нажимай на него слишком сильно. Численный перевес на их стороне, а наши друзья сейчас далеко отсюда».

Чжи-Ган тяжело вздохнул. Коррупция уже давно стала неотъемлемой частью Китая. Она существовала еще во времена правления династии Цинь. Один человек, тем более такой, как Чжи-Ган, был не в силах искоренить это зло, несмотря на то что он ощущал жгучую потребность внести в благородное дело посильную лепту. Вот и сейчас, осознавая, что Цзин-Ли прав, он был вынужден остановиться. Презрительно фыркнув, палач отошел в сторону и повернулся спиной к негодяю, не без помощи которого была продана его сестра.

— Ты можешь спасти свою жизнь, губернатор, — тихо произнес Цзин-Ли, стараясь, чтобы его слова слышали только они втроём. — Расскажи нам об этих девочках. Куда их увели отсюда? Кто купил их?

— Я… я знаю только три места. Это бордели в Шанхае, где… где меня обслуживали бесплатно.

— Назови их.

И Бай все рассказал, причем с такой легкостью, как это обычно делают постоянные клиенты. Чжи-Ган не сводил с него своего пронзительного взгляда.

— Когда ты приходил туда заниматься развратом, как ты мог смотреть в глаза этим девочкам? Узнал ли ты в них детей твоих слуг, которые приносят тебе воду, и детей крестьян, которые выращивают для тебя хлеб? Видел ли ты их? Вспомнил ли ты их, когда шарил у них между ногами?

Губернатор недоуменно смотрел на него, явно не понимая, о чем он говорит. Чжи-Ган терпеливо ждал, когда он ответит ему.

— Но они всего лишь крестьянские девчонки, — наконец выдавил из себя Бай.

Чжи-Ган отреагировал молниеносно. Он прыгнул вперед и, сам не сознавая, что делает, перерезал этому мерзавцу горло. Второй раз за сегодняшний день он убил человека в порыве неистовой ярости. На этот раз кровь полилась на пол, а не на лицо женщине.

— Черт возьми! Дерьмо собачье! — закричал Цзин-Ли и отпрыгнул в сторону. — Ты считаешь своим долгом убивать каждого смердящего пса, который повстречается на твоем пути? Так ты скоро превзойдешь самого генерала Кэнга по количеству трупов. И что же мы теперь скажем его женам?

Чжи-Ган аккуратно вытер свои ножи о шелковые штаны, обтягивающие толстые ноги Бая.

— Скажи им правду, — спокойно произнес он. — Скажи, что императорский палач признал их мужа виновным в измене Трону Дракона и, приговорив его к смерти, привел этот приговор в исполнение, — добавил он. — И вели приготовить мне ванну.

Чжи-Ган подождал, пока жены губернатора покинут комнату. Вскоре из коридора донеслись скорбные вопли и стенания. Видимо, первая жена наконец-то вспомнила о том, что им надлежит оплакивать смерть своего мужа, а не радоваться полной и окончательной свободе.

После того как он сообщил им эту печальную новость, женщины вздохнули с облегчением. На лице младшей жены появилась слабая улыбка. Даже если бы Чжи-Ган не знал, каким человеком был покойный губернатор Бай, то, глядя на этих женщин, сплошь покрытых синяками и ссадинами, сразу бы понял, что после его смерти в Китае стало на одного мерзавца меньше.

Как это ни странно, но ложную скорбь обычно выражают гораздо громче, чем настоящее, неподдельное горе. Когда рыдания и вопли превратились в пронзительный, оглушающий крик, Чжи-Ган просто закрыл глаза. Ему показалось, что от этих резких звуков у него вот-вот расколется голова. По традиции жены должны оплакивать смерть мужа в течение сорока пяти дней. Как хорошо, что завтра утром он уедет отсюда. Однако сейчас ему необходимо было допросить свою беспутную жену.

Одетая в великолепное платье из черного шелка, которое плотно облегало ее полную грудь и было свободным в талии, Анна вызывала у него искреннее восхищение. Если бы они сейчас были в Пекине, то он нанял бы лучших портных и разодел бы ее в платья, которые выгодно подчеркивали бы ее соблазнительные формы. Но он не собирается возвращаться в Пекин. Будучи императорским палачом, Чжи-Ган имел неограниченную власть в отдаленных китайских провинциях, поэтому никто не посмеет ему перечить, если он захочет взять себе белую женщину. В Пекине же все было по-другому. Там руководствовались соображениями высокой политики, и это, как всегда, портило дело. Невозможно предугадать, как отнесутся к его решению жениться на белой женщине вдовствующая императрица и послы европейских государств. Во всяком случае Чжи-Ган предполагал два возможных варианта: либо его будут считать прогрессивным человеком, либо — и это вероятнее всего — устроят показательную казнь, чтобы другим было неповадно.

Он вздохнул и опустился на стоявший рядом с ним стул. Анна сидела в противоположном конце комнаты, съежившись от страха и напряженно прислушиваясь к каждому звуку. Когда он увидел ужас в ее широко раскрытых глазах, ему стало не по себе. Тем не менее он понимал, что сейчас ничем не может ей помочь. Чжи-Ган во что бы то ни стало стремился узнать правду, но для того, чтобы заставить сестру Марию во всем признаться, нужно было ее как следует напугать.

Он вздохнул.

— Ты сочинила чудесную историю. Да у тебя просто талант придумывать небылицы.

Анна потупилась и до боли сжала руки. Наверное, мелькнуло у него в голове, она не хотела, чтобы он видел, как дрожат ее пальцы. Но когда она заговорила, ее голос звучал так уверенно и громко, что его не могли заглушить даже громкие вопли губернаторских жен.

— Они хотели услышать красивую сказку. Женщинам просто необходимо верить в то, что на свете существует любовь.

Палач нахмурился, явно озадаченный ее ответом.

— Зачем?

— Потому что люди очень редко находят ее.

— Значит, ты действительно веришь в то, что любовь существует?

— А ты действительно собираешься помочь мне уехать из Китая живой и невредимой?

Чжи-Ган удивленно заморгал, никак не ожидая того, что она посмеет дерзить ему. Все это было так забавно, что он даже улыбнулся. Сестра Мария, однако, крепкий орешек.

— Я дал слово, что помогу тебе уехать из Китая, и сдержу его. Мне абсолютно все равно, каким образом ты исчезнешь из этой страны — уплывешь на корабле или твое бездыханное тело зароют в землю.

— Тогда отпусти меня. Я просто хочу уехать из вашей ужасной страны.

Он покачал головой.

— Согласно твоей истории, мы с тобой безумно любим друг друга. Что скажут люди, если ты возьмешь и уедешь сейчас?

Она сидела, низко опустив голову, и молчала. Как это ни странно, но роль послушной китайской жены очень шла ей. Правда, под этой маской смиренной женщины скрывалась…

— Ты — не монахиня, — вдруг заявил он. — Тот опиум, который курил Цзин-Ли, принадлежал тебе.

Услышав слово «опиум», Анна быстро подняла голову и посмотрела на него. Ее лицо было бледным как полотно.

— Да, — настаивал палач. — Цзин-Ли курил его вместе с нашим капитаном и его семьей. Я нашел и уничтожил твой опиум, но я не уверен, что это был единственный тайник. Я не рискну плыть на этой лодке, пока не очищу ее от заразы. Капитан, обкурившийся опиумом, не может управлять судном. Не хватало, чтобы он посадил его на мель или разбил о скалы.

Чжи-Ган замолчал и пристально посмотрел на нее. Она изо всех сил старалась казаться спокойной, чтобы скрыть свое отчаяние и страстное желание получить опиум. Ему часто приходилось видеть людей, подверженных этой пагубной страсти.

Он глубоко вздохнул, чувствуя нестерпимую боль во всем теле.

— Ты — наркоманка, — жестко произнес он. И это была горькая правда.

Анна вздрогнула, но не проронила ни слова. Какой смысл отрицать очевидную истину?

— Но как это могло произойти? — не скрывая удивления, спросил он. — Где и у кого белая женщина может приобрести такое количество опиума? — добавил он и посмотрел на свою красавицу жену — лгунью и мошенницу. — По всей вероятности, ты — наркокурьер. Притворившись миссионером, ты доставляла опиум в отдаленные провинции Китая, продавала его, а потом снова возвращалась в Шанхай за новой партией.

Лицо Анны стало смертельно бледным, однако глаза были ясными, а голос звучал громко и уверенно.

— Если это правда, то зачем мне нужно было бежать на юг с мешком опиума?

Всю дорогу до Хуай-ань он задавал себе этот вопрос, но так и не смог найти на него ответ. Все прояснилось несколько минут назад, когда он случайно услышал рассказ сестры Марии о любви и ее желании. Достаточно было внимательно послушать эту историю, и все тайное сразу же стало явным.

Она говорила о страстном желании, о том, что сильно нуждается в чем-то таком, что для нее является необходимостью, без которой ей не жить. И если это попадет к ней в руки, то она уже не расстанется с ним ни за что на свете. В своем рассказе она называла это любовью, но Чжи-Ган знал, что это неправда. Ей нужен был опиум, она думала только о нем.

Он засмеялся, однако смех его был невеселым.

— Ты наркоманка, попавшая в собственные сети. В те сети, которые ты расставляла для моих соотечественников. Ты убежала, потому что не могла продавать наркотик, в котором сама отчаянно нуждалась. — Он покачал головой, удивляясь подобной глупости. — Ты прекрасно знаешь, что тебя могут убить. Это сделает либо покупатель, который не получил свой товар, либо тот, кто поставляет тебе опиум. И что же ты собираешься делать, когда израсходуешь весь свой порошок? — спросил он и снова покачал головой. — Глупо, все это ужасно глупо.

— Ты хочешь сказать, что так может поступить только женщина, — медленно, растягивая каждое слово, произнесла Анна и тоже засмеялась. — Жить только настоящим и не задумываться о будущем. Умный мужчина обычно оставляет что-нибудь для себя. Это даже в порядке вещей — так сказать, плата за выполненную работу. Можно украсть немного для себя, а остальное продать. В результате мой товар останется целым, я получу свою долю опиума и никому в голову не придет мысль о том, чтобы убить меня. Ты думаешь, что я не могу мыслить ясно, потому что я женщина?

Так оно и было. Но то, как уверенно она держалась, свидетельствовало об обратном. А если она и в самом деле говорит правду? Нет, это невозможно! Однако ему очень хотелось верить ей.

— Тогда расскажи мне всю правду. Кто ты? Почему ты развозишь опиум?

Анна покачала головой, тем самым подтвердив его подозрения.

— Твой друг Цзин-Ли, — сказала она, уходя от ответа, — он ведь тоже наркоман?

«К сожалению, она права», — подумал Чжи-Ган, но сказал совсем другое:

— Речь сейчас не о моем друге.

— Неужели он не делает глупостей, когда накурится опиума? — Анна с присущим ей упорством продолжала гнуть свою линию и не обращала на его возражения никакого внимания. — Он, наверное, болтает без умолку или молчит как рыба, а может, делится своими, а заодно и чужими тайнами?

И да, и нет. Палач и его друг до сих пор живы только по одной причине: евнухи думали, что Цзин-Ли, одурманенный опиумом, не понял того, что императрица организовала заговор против собственного сына. Цзин-Ли проснулся слишком поздно и не смог помочь императору, но зато успел спасти Чжи-Гану жизнь.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— А что бы ты делал на моем месте, — ответила Анна вопросом на вопрос, — если бы тебя с самого детства заставляли заниматься торговлей опиумом? Если бы, кроме этого, в твоей жизни ничего больше не было?

— У белых людей есть и другие возможности заработать себе на жизнь. Мы не приглашали вас в Китай, и мы не хотим, чтобы вы жили в нашей стране.

Она кивнула в ответ.

— Я тоже не хочу здесь жить. Но женщины — англичанки или китаянки, не важно — всегда зависят от мужчин, — сказала она и, вскочив на ноги, стала быстро расхаживать по комнате с пылающим от злости лицом. — Я не-на-ви-жу эту страну! Я ненавижу опиум, который мне приходилось доставлять. Я ненавижу людей, покупающих этот чертов порошок и отравляющих им крестьян, которые потом до конца своей жизни попадают в зависимость от этого зелья. Знаешь, я видела всех этих людей — крестьян, их детей, торговцев и даже высокопоставленных чиновников. После нескольких лет употребления опиума все они оказывались в нашем госпитале. В том, что находится в миссии. Я видела, как они медленно умирали и все равно умоляли дать им в последний раз покурить эту отраву. Я видела всех этих людей, — яростно прошипела она.

— И ты стала такой же, как они?

— Да! — закричала Анна. На ее глазах заблестели слезы, и она отвернулась от него.

Она еще никогда не была так красива, как сейчас, когда ее душили слезы отчаяния, вызванные тем, что ей пришлось обнажить перед ним свою душу. Тем не менее ничего не изменилось. Она осталась такой же, какой была раньше.

— И ты решила украсть опиум, который должна была доставить покупателям. Но зачем? Чтобы потом самой его выкурить?

— Нет… То есть да, — сказала она, раздраженно взмахнув рукой. — Я не знаю. Да и какое это сейчас имеет значение?

Но для Чжи-Гана это имело значение. Сестра Мария призналась в том, что занималась нелегальной торговлей опиумом. Он должен (ведь это входило в его обязанности) казнить молодую женщину за совершенные ею преступления. Торговлю опиумом необходимо прекратить. В этом деле нельзя проявлять мягкотелость и снисходительность, особенно ему, императорскому палачу. Но… ему не хотелось убивать ее. Он во что бы то ни стало стремился во всем разобраться.

— Куда же ты направлялась?

Анна не ответила. Подняв руку, она коснулась пальцами шеи. Он помнил, что еще недавно у нее на шее висел крест. Похоже, что она до сих пор по привычке прижимает руки к груди как раз в том месте, где он находился.

— Куда? — прорычал он.

Испугавшись, Анна опустила руку и посмотрела на него.

— В Англию! Или в Австралию! — крикнула она, подавшись вперед всем телом. Похоже, она действительно хотела уехать. — Какая разница, куда именно, — сказала она и отвернулась от него. — Я просто хотела уехать.

— С опиумом?

— Я больше не могла его продавать! — воскликнула она. — Его продавали крестьянам, матерям, людям, у которых просто не было денег для того, чтобы купить опиум. Неужели ты не понимаешь? Мы продаем самих себя, продаем наши семейные реликвии, даже собственных детей, лишь бы купить этот мерзкий порошок! Я не могу больше этим заниматься! Просто не могу, — пробормотала она сквозь слезы.

Чжи-Ган резко вскочил на ноги, намереваясь подойти к ней, обнять и крепко прижать к своей груди. Ей сейчас было очень плохо. Он видел, что она вся сжалась от боли и отчаяния, он слышал ее прерывистое дыхание. Однако он — палач, и ему необходимо узнать всю правду до конца. Ему нужно выяснить, кто же она такая и что она сделала. Только тогда он сможет спасти ее.

— Что ты сделала? — мягко спросил Чжи-Ган. — Что ты продала?

Анна покачала головой, отказываясь отвечать на его вопросы. На этот раз он все же подошел к ней, обнял ее и прижал к себе. Он гладил руки молодой женщины, окружая ее своей силой и успокаивая. И все же он должен выяснить правду.

— Что ты продала? — повторил он свой вопрос.

Чжи-Ган чувствовал, как ее тело напряглось от волнения. Ему следует только немного подождать, и она сама все расскажет. Он понимал это, но, тем не менее, не желал признавать. Ему хотелось помочь ей спрятаться от мучительных воспоминаний о том, что она совершила.

— Мария… — произнес он.

— Анна, — прошептала она. — Меня зовут Анна. И я не знаю…

Он удивленно заморгал.

— Чего ты не знаешь?

Он все еще обнимал ее за плечи.

— Я не знаю, что я продала, — сказала она, опустив голову. — Я тогда накурилась опиума. А когда проснулась… — Она осеклась и замолчала. Похоже, что каждое слово давалось ей с трудом.

Он обнял ее еще крепче, пытаясь передать свою силу. Вскоре она немного успокоилась и снова заговорила:

— Когда я проснулась, то увидела, что была совершенно голой. Потом заметила кровь… там, где ее не должно было быть. И у меня болело все тело. — Она всхлипнула. — Помню, что я боролась с ним. С ними. Но они были гораздо сильнее меня, — сказала она, глубоко вздохнув, и слезы ручьем потекли по ее щекам.

Чжи-Ган осторожно развернул ее к себе. Она даже не сопротивлялась и сразу уткнулась лицом ему в грудь.

— Тогда я в первый раз попробовала опиум. Потом я попробовала его еще и еще раз… — произнесла она. — Для того чтобы забыть о том, что случилось со мной…

— Кто это сделал? — решительно спросил он.

Анна вздохнула.

— Он тоже курьер. Именно он обучал меня премудростям этого ремесла, — призналась она. Внезапно выпрямившись, она посмотрела на него полными отчаяния глазами. — Убей меня, прошу тебя. Только… сделай это быстро. Но сначала дай мне немного покурить. Совсем немного. У первой жены губернатора есть опиум. Я уверена в этом. Разреши ей дать мне немного. Совсем немного, а потом… потом ты можешь делать со мной все, что захочешь. Ты можешь делать это вместе с Цзин-Ли. По очереди. Делайте что хотите, только дайте мне немного покурить… Я не буду сопротивляться…

И тут Чжи-Ган понял, что случилось с ней на самом деле. Он не знал, когда и как она стала наркоманкой. Наверное, не сразу, а через несколько лет. Продавцы всегда выкуривают немного опиума перед своими покупателями, чтобы показать им, что опиум не отравлен.

А если продавец — красивая женщина, то ее просили выкурить еще немного, а потом еще и еще. Привыкнув к этому наркотику, она уже не могла остановиться. Разве она способна была сопротивляться, находясь в состоянии опиумного дурмана? Сколько раз ее насиловали? Сколько мужчин — продавцов и покупателей — пользовались ею, прежде чем она дошла до того, чтобы просить палача лишить ее жизни?

Смерть для нее будет избавлением. По законам империи он должен сделать это немедленно. Торговцам опиумом нет пощады. Быстрым движением выхватив один из своих ножей, он высоко поднял его над головой сестры Марии и даже прижал клинок к ее шее.

Она вздохнула, и лезвие дрогнуло, но не дрогнула его рука.

— Что такое? — усмехнувшись, спросил Чжи-Ган. — Ты не проклинаешь мои яйца и все моих потомков в последнюю минуту своей жизни? Куда подевалась та женщина, которая три дня назад стояла передо мной на коленях, навевая на всех ужас? Взрослые мужчины хватались за свои члены и испуганно убегали от тебя. Куда же она исчезла?

— Быстрее, умоляю тебя, — прошептала Анна.

Нет, он не сможет сделать это. Он не сможет перерезать горло женщине. И совершенно не важно, кто она такая и какое преступление совершила. Так он уговаривал себя, хотя понимал, что все это ложь. Ему уже приходилось убивать женщин — наркокурьеров и содержательниц борделей, потому что они наживались на страданиях других людей. Он убивал их без всякой жалости.

Однако эту женщину он не сможет убить — несмотря на то что она заслуживает смерти и сама умоляет его об этом. И не важно, по какой причине. Просто не сможет и все.

Но ведь и остановить ее он тоже не сможет! Чжи-Ган вдруг резко повернулся и схватил Анну за руку. Потом он вложил ей в ладонь свой нож и снова прижал лезвие к ее шее.

— Немного отведи руку назад, — инструктировал он ее. — Нужно быстро отвести локоть назад, и тогда ты сможешь перерезать собственное горло. Все произойдет быстро, ты почти не почувствуешь боли.

Затем он убрал руку и отошел от нее. Она смотрела на него округлившимися от ужаса глазами. Он и не знал, что у белых женщин глаза могут быть такими темными. Глаза Анны стали почти черными. Зрачки так расширились, что не было видно радужной оболочки. Он представил, что через эти зрачки заглядывает ей в душу.

Там, внутри, Чжи-Ган увидел боль и страстное желание, даже потребность испытать еще более сильную боль. Он увидел себя самого — свое отчаяние и все свои страхи. И конечно, свою надежду. А еще он увидел, как она напряглась, закрыла глаза и крепко сжала рукоятку ножа. Она приготовилась к смерти! Она собралась убить себя прямо у него на глазах!

В следующее мгновение он бросился к ней, чтобы выхватить из ее рук нож.

Но было уже поздно. Громко вскрикнув, Анна размахнулась и… швырнула нож на пол. Не в силах остановиться, Чжи-Ган налетел прямо на нее, и они оба упали на пол. Обхватив Анну руками, он придавил ее своим телом. Она все еще кричала, и ее голос эхом отдавался в его голове. Женский крик. Нет, это кричит девочка. Нет, женщина. Нет, все-таки девочка. Она все кричала и кричала, пока кто-то не оттащил его от нее.

Вряд ли все это происходило наяву. Скорее он снова окунулся в один из своих ночных кошмаров. Но на этот раз он должен что-то сделать, дабы предотвратить несчастье. Анна безутешно рыдала. Чжи-Ган крепко прижал ее к себе и держал так до тех пор, пока рыдания не превратились в тихие всхлипывания.

— Ну что ж, — прошептал он, касаясь губами ее волос, — вероятно, ты просто не хочешь умирать. И ты начинаешь понимать, что тебе больше никто не даст опиум.

Продолжая дрожать всем телом, она молчала.

— Скажи, ты хочешь жить? Ты хочешь навсегда избавиться от этого кошмара?

Анна, признаться, не понимала, о чем он ее спрашивает. Он рассказал ей слишком мало, чтобы она могла его понять. К тому же для него это не имело никакого значения. Сейчас ему нужно было услышать от нее только одно слово. И Чжи-Ган молился о том, чтобы, произнеся его вслух, она потом не отреклась от своего обещания.

Но Анна молчала, уткнувшись лицом ему в грудь. Он чувствовал на своей коже горячее дыхание женщины и едва сдерживал охватившее его волнение.

— Скажи это вслух! — потребовал он. — Ты хочешь жить?

Она снова содрогнулась всем телом, но он крепко держал ее в своих руках. Еще сильнее сжав ее плечи и слегка откинув назад голову, чтобы посмотреть ей в глаза, Чжи-Ган настойчиво повторил свой вопрос:

— Ты хочешь жить? Скажи это!

— Да! — яростно закричала она. — Да, я хочу жить!

— Значит, ты будешь мне помогать? — не отставал от нее он.

Анна настороженно посмотрела на мандарина. Лампа светила уже не так ярко, и ее лицо было наполовину в тени. Однако они находились так близко друг к другу, что Чжи-Ган мог разглядеть каждую черточку ее лица. Она была напугана, причем страшно напугана, но он по-прежнему не отпускал ее.

— Я хочу найти тех, кто поставляет опиум и продает крестьянских девочек, — сказал Чжи-Ган. — Я хочу пройти по всей этой цепочке от работорговца до губернатора и обратно, к самому источнику.

— И куда же ведет этот след?

— В Шанхай. В этом признался губернатор Бай перед тем, как я его убил. Он сказал, что тех девочек продали в Шанхай.

Он почувствовал, что Анна снова напряглась, и прижал ее к себе еще крепче.

— Твой поставщик тоже из Шанхая?

Она неуверенно кивнула.

— Даже не пытайся лгать мне.

— Я тебе не лгу, — прошептала она. — Мой поставщик… он живет в Шанхае.

— Твой выдуманный отец? — уточнил Чжи-Ган. Он достаточно внимательно слушал ту историю, которую она придумала для жен губернатора.

Она вновь кивнула.

— Значит, мы сможем пройти по этому следу до самого Шанхая. Мы найдем этих девочек и твоего мнимого отца. Ты поможешь мне в этом?

На этот раз Анна кивнула более уверенно.

— Если ты поможешь мне выявить всю эту порочную цепь от начала до самого конца, то я клянусь, что посажу тебя на корабль, плывущий в Англию или в Австралию. Ты отправишься туда, куда захочешь, подальше от презренных берегов моей родины, и я навсегда забуду о тебе.

В ее глазах засветились огоньки надежды.

— Ты клянешься? Клянешься своими предками и… и своими яйцами?

Он усмехнулся.

— Клянусь своими молодыми, здоровыми яйцами, — сказал он и потянулся губами к ее губам. К тому моменту его дракон успел стать тяжелым и твердым, а женщина так плотно прижалась к нему своими бедрами, что он ощутил тепло, пульсирующее у нее между ногами. Он посмотрел ей в глаза и увидел в них неприкрытое желание. Он все еще лежал на ней, придавив ее своим телом, и она затаила дыхание, а потом… Неужели она тоже слегка сдавила его своими бедрами?..

— Я расскажу тебе о своем так называемом отце, — сказала Анна. Хотя она говорила довольно быстро, ее слова звучали как клятва. — Я расскажу тебе все о Сэмюеле Фитцпатрике.

— Прекрасно. — Чжи-Ган довольно улыбнулся. Он даже не сдвинулся с места, продолжая лежать между ее бедрами и пристально смотреть ей прямо в глаза. Он чувствовал, как в узком пространстве между их телами начал нарастать жар. — Ты хочешь опиум? — спросил он низким завораживающим голосом.

Анна, пораженная услышанным, уставилась на него.

— Да, — прошептала она. — О да.

Он быстро вскочил на ноги, легко увлекая ее за собой.

— Тогда пойдем.

— Куда? — Растерявшись, она отступила на шаг назад.

Он улыбнулся, глядя на ее заплаканное лицо. При каждом вздохе ее груди соблазнительно поднимались. Вид у нее был ужасный, но, тем не менее, Чжи-Ган с удовольствием представлял, как раздвигает ее бедра и кладет свою голову на ее пышную грудь. Мысль эта была довольно порочной, однако его всегда называли порочным.

— Я — императорский палач, поэтому не могу дать тебе опиум. Если ты все время будешь курить опиум в моем присутствии, то мне придется убить тебя.

Она кивнула, похолодев от страха.

— Ты больше никогда не прикоснешься к трубке. Ты понимаешь меня?

— Да, я понимаю, — твердо произнесла Анна. — Опиум убивает человека. Я осознала это еще много лет назад.

Он больше не наседал на нее. Похоже, она действительно понимает, что играет с огнем. Не многие наркоманы способны на такое.

— Прекрасно. Теперь, когда мы поняли друг друга, самое время сделать следующий шаг: нужно подумать, как нам поступить с этой сжигающей нас страстью.

Она удивленно заморгала, даже не догадываясь, что он имеет в виду.

— Я не заставляю тебя, — сказал Чжи-Ган, — но ведь это тебе взбрело в голову придумать красивую сказку.

— Какую сказку? О чем ты говоришь?

— О том, что мы страстно любим друг друга, — напомнил Чжи-Ган, гордо вскинув подбородок. — Ты рассказывала об этом женам губернатора. Или это я все выдумал?

— Да, но…

— Не беспокойся, — сказал он, предупреждая все ее возражения. — Я знаю, что нужно делать. — Чуть наклонившись вперед, он хотел нежно поцеловать ее, но вместо этого прижал свои губы к ее губам и начал ласкать языком ее рот. Он нежно поглаживал ее губы до тех пор, пока она слегка не приоткрыла их. А потом он отстранился он нее.

— Со мной, прекрасная Анна, тебе никогда не захочется курить опиум.

Фыркнув, она недоверчиво посмотрела на него.

— Это невозможно.

Чжи-Ган усмехнулся.

— Я принимаю твой вызов. А теперь пойдем, моя возлюбленная жена. Пришло время показать всем, как сильно мы любим друг друга.

Анна похолодела от страха.

— Это всего лишь выдумка, — мягко произнесла она. — Мы не любим друг друга, — пробормотала она и почувствовала, как сжалось ее сердце. — Жены будут оплакивать губернатора Бая всю ночь. Нет никакой необходимости…

— Неужели тебе сейчас не хочется опиума?

О да. Казалось, что это слово, подобно гулкому эху, прокатилось по ее телу и душе. Но она не захотела открыто признаваться в этом.

— Почему? — не унимался Чжи-Ган.

— Что почему?

— Почему ты хочешь опиум? Когда мы увидели тебя возле Великого канала, ты не была в состоянии наркотического ступора. Ты пронесла опиум через полстраны. Признайся, ты иногда покуривала?

— Нет, — заявила Анна. Она постоянно думала об этом, поглаживая мешок с опиумом, но не курила. Один раз ей представился случай, однако… — Опиум — это моя плата за билет на корабль.

Он кивнул, как будто заранее знал ее ответ.

— Тогда почему сейчас тебе так хочется покурить?

Анна просто задохнулась от злости.

— Потому что ты хотел убить меня! Потому что ты собираешься…

— И что же я собираюсь сделать? — перебил он, провоцируя ее. Она вся напряглась, но в конце концов решилась ответить.

— Ты собираешься изнасиловать меня! — бросила она ему в лицо обвинение.

Губы палача растянулись в мягкой, доброй улыбке. В его глазах светилась неподдельная нежность. Такими же нежными были и его прикосновения. Он ласково провел пальцем по ее щеке и сказал:

— Я ничего не сделаю против твоей воли. Клянусь тебе.

Она не поверила ему, но не посмела обвинить его во лжи и сказать ему об этом прямо в лицо. Не посмела она признаться и в том, что ей хотелось, чтобы он прикоснулся к ней. Анна испытывала неукротимое желание понять, что же она почувствует к мужчине, находясь в трезвом уме, а не под действием опиумного дурмана. Сейчас, когда она все осознает и… даже чувствует себя слегка заинтригованной.

Чжи-Ган отвел руку от лица Анны и заглянул ей в глаза.

— Мои друзья… — сказал он, тяжело вздохнув. — Цзин-Ли, например, принимает опиум, когда ему ни о чем не хочется думать. Я же считаю, что если человек никому не подчиняется и, так сказать, сам себе господин, то у него появляется слишком много свободного времени и он растрачивает свои силы и способности впустую. Другие же, например, евнухи, таким образом пытаются на некоторое время забыть о своей однообразной и беспросветной жизни.

Анна кивнула.

— Блаженное забытье, — прошептала она. — Все мы хотим о чем-то забыть.

Он подошел к ней еще ближе, и она, испугавшись, хотела отстраниться от него, но передумала, заметив веселые огоньки в его глазах.

— Я знаю более приятное средство, которое наверняка поможет тебе забыться на некоторое время. Честно говоря, мне уже не раз приходилось проверять на себе его действие.

Она презрительно поморщилась.

— Мужчины забывают обо всем, когда занимаются сексом, но с женщинами такого не происходит.

— Ты в этом уверена? — спросил он.

Нет, конечно. Однако она ничего не сказала ему, а просто еще плотнее сжала губы.

— А что, если мы заключим с тобой сделку? Всего-то на несколько минут. Этого будет достаточно, чтобы убедить жен губернатора в том, что все, о чем ты им рассказала, — чистая правда и мы действительно любим друг друга.

— Но это же просто смешно! Мы не должны им ничего доказывать! Кроме того, они думают, что ты злишься на меня за то, что мой отец шантажирует меня, требуя вернуть ему опиум.

Чжи-Ган кивнул.

— Совершенно верно! Однако ты ведь знаешь, как хорошая жена обычно успокаивает своего мужа.

— Нет, не нужно этого делать! — воскликнула Анна. — Все это сплошной обман! — Сжав кулаки, она уже хотела ударить Чжи-Гана в грудь, но он схватил ее за руки и крепко прижал к себе, так что она ощутила его запах — запах пряного вина. Да, ей казалось, что он него пахнет каким-то пряным, необычайно чарующим вином.

Они стояли буквально в шаге друг от друга, и он по-прежнему держал ее за локти. Потом Чжи-Ган притянул ее к себе, но она стыдливо отвернулась от него. Он был так близко, что ее сердце бешено забилось от волнения, а губы затрепетали в ожидании его прикосновения.

Неужели ей нравится этот мужчина? Нет, этого не может быть! И все же в глубине души Анна понимала, что это правда. С той самой минуты, когда она увидела его возле Великого канала, ее голова постоянно была занята мыслями об императорском палаче. Когда она ласкала себя, сидя в ванне, то представляла рядом с собой этого молодого человека. И даже убежав от него, она все время думала о том, ищет ли он ее и что с ней будет, если ей не удастся скрыться от него. А когда он спас ее… Она почему-то была уверена в том, что именно он должен был спасти ее.

Может, это любовь? Конечно нет. Скорее, это просто какое-то влечение. Возможно… сильное сексуальное желание?

— Я научу тебя, как можно забыться, не принимая опиум. Я покажу тебе, как сделать так, чтобы ты думала только о моем языке, ласкающем твои соски, о всепоглощающем огне, который обжигает твое лоно. Я постараюсь, чтобы ты не видела ничего, кроме наших слившихся в порыве наслаждения тел.

— Значит, ты собираешься заменить один грех другим? Ты толкаешь меня на то, чтобы я занималась сексом с кем попало, лишь бы не курила опиум? По-твоему, лучше быть развратницей, чем наркоманкой?

Чжи-Ган пожал плечами, так и не ответив на ее вопрос. Он решил не говорить, а действовать и придвинулся к ней еще ближе. Анна подумала, что он хочет о чем-то сказать ей на ухо. Но вместо этого Чжи-Ган провел языком по мочке ее уха. Его язык был влажным и холодным. Сначала она подумала, что это вызовет у нее отвращение, но все оказалось совсем наоборот. Ощутив на своей коже его горячее дыхание, она с наслаждением вдохнула исходивший от него аромат.

Что же ей суждено пережить — ужас или… неземное наслаждение? Может, ночь, проведенная с мандарином, подарит ей такое же блаженство, как и наркотический дурман? А может, все это закончится тем, что она будет испытывать к палачу такое же непреодолимое влечение, как и к опиуму? И во что тогда превратится ее жизнь?

— Я даже не знаю твоего имени.

— Чжи-Ган, — ответил он. — Тау Чжи-Ган.

— Палач императора, — сказала она.

На какое-то мгновение он замер. Прислушавшись к его дыханию, она поняла, что он сейчас чувствует. Похоже, его охватила какая-то непонятная тревога, смутное беспокойство. Признаться, она даже не могла объяснить, каким образом ей удалось понять, что творится в его душе.

— Да, — после довольно продолжительной паузы произнес Чжи-Ган. — Я жестокий человек. Я убиваю людей. И ты знаешь об этом.

— Но кроме этого, мне известно, что ты — ученый, — заметила она. — Ты изучаешь Конфуция и Лао-Цзы[1]. Это, наверное, тяжело — быть ученым и воином одновременно.

Он чуть отодвинулся от Анны и, заглянув ей в глаза, прошептал:

— Да.

— Да, — повторила она, понимая, что готова подчиняться ему во всем. По правде говоря, она предвидела эту неизбежность. Без опиума Анна чувствовала себя какой-то потерянной, поскольку не сомневалась, что он легко сможет управлять ею. Она просто слабое и жалкое существо. Но когда он коснулся губами ее шеи почти возле самого воротника платья, она уже не чувствовала себя ужасной, потерянной и одинокой. Так трепетно и нежно ее еще никто не целовал.

Анна знала, что все это сплошной обман, самая большая ложь, придуманная мужчинами. Она все знала, все понимала и все же, едва он погладил ее руки и нежно сжал локти, уже не могла сопротивляться. Ей хотелось верить — пусть даже какое-то короткое время, — что она его любимая жена, что он просто боготворит ее и что все ее выдумки, предназначенные для других женщин, чистая правда.

— Я — твоя обожаемая жена? — полушепотом спросила Анна, чувствуя, как его руки осторожно скользят по ее телу. Потом он нежно сжал ее левую грудь.

— О да, — ответил Чжи-Ган низким завораживающим голосом, и по ее спине пробежала легкая дрожь.

— А кем я стану утром? — не скрывая иронии, поинтересовалась Анна.

— Женщиной, познавшей настоящую любовь, — ответил он.

При слове «любовь» у нее учащенно забилось сердце. Ложь, все это сплошная ложь, вновь подумала она, однако выбора у нее все равно не было. Либо она проведет ужасную бессонную ночь, мучаясь и страдая, оттого что не сможет покурить опиум, либо попытается облегчить свои страдания другим способом.

— В таком случае, — сказала Анна, бросая ему вызов, — тебе придется очень постараться, чтобы я забыла обо всем на свете и думала только о тебе. — И она запрокинула голову, предлагая ему свои груди.

Чжи-Ган улыбнулся и прикоснулся губами к ее коже. Он крепко сжимал ее локти, и она выгнулась, отклонившись назад. Затем, не говоря ни слова, Чжи-Ган обхватил руками ее бедра, и, не успела она открыть глаза, как почувствовала, что он легко поднял ее и, словно мешок с рисом, перебросил через плечо.

Анна удивленно вскрикнула, когда он просунул руку под ее узкую юбку и его большая горячая ладонь оказалась между ее бедрами. В тот же миг она сильно сжала ноги, не давая ему возможности продвинуться выше. Это несколько отвлекло ее внимание от резких толчков, которые она почувствовала, когда он быстро зашагал к двери.

Выйдя в коридор, Чжи-Ган даже не обратил внимания на третью жену губернатора, которая, похоже, так удивилась этой встрече, что даже перестала рыдать, и теперь во все глаза смотрела на них.

— Покажите мне дорогу в спальню, — приказал он ей.

Она молча кивнула и быстро побежала вперед. Он последовал за ней, упорно пытаясь продвинуть руку, которую Анна крепко сжимала между ногами, еще выше. Видя, что она упорно сопротивляется, он ущипнул ее и добился своего, продвинувшись немного дальше. Анна тяжело дышала. Эта странная игра ее изрядно утомила. Сколько времени она сможет держать оборону? Интересно, где бы сейчас оказалась его рука, если бы она не сдерживала его натиск?

Приподняв голову, Анна заметила, что третья жена губернатора все еще смотрит на них, стоя у двери. Однако больше всего Анну удивило то, что в широко раскрытых глазах женщины читалось самое настоящее желание. Казалось, что она, глядя на мандарина, который нес Анну, перекинув ее через плечо, пыталась запомнить все как можно точнее, чтобы потом вспоминать столь соблазнительное зрелище до конца своих дней.

Анне хотелось ей что-нибудь сказать. Ей хотелось объяснить наблюдавшей за ними женщине, что это всего лишь игра и что Чжи-Ган ничуть не лучше других мужчин. Но в этот момент он подбросил Анну вверх и она, перелетев через его плечо, плюхнулась на огромную кровать. Она успела только вскрикнуть от удивления, потому что его рука все еще находилась меж ее ног.

Когда она упала на кровать, ее бедра раздвинулись настолько, что он смог просунуть свою руку до самого конца. Потом он стал на колени между ее ногами и развел их еще шире. Анна услышала, как затрещала шелковая ткань, и, тяжело вздохнув, поняла, что ее юбка разорвалась. Чжи-Ган, не обращая внимания на ее вздохи, лег на нее, устроившись между ее бедрами. Она почувствовала сквозь ткань брюк, что его дракон стал большим и тяжелым. Наконец, поерзав еще немного, Чжи-Ган занял удобное положение и посмотрел на нее. В полумраке комнаты его глаза горели темным огнем.

— Закройте, пожалуйста, дверь, — попросил он женщину, которая, казалось, не собиралась уходить и смотрела на них во все глаза.

Чжи-Ган неподвижно лежал, ожидая, когда закроют дверь. Третья жена довольно долго выполняла его просьбу, и все это время Анна пристально смотрела на мужчину, а ее ноги раздвигались все шире и шире, пока она не почувствовала, что его горячий живот прижался к ее интимному месту.

В конце концов дверь закрылась, и Чжи-Ган улыбнулся ей.

— Не забывай о том, что ты должна все время кричать, — пробормотал он. — Они обязательно будут подслушивать под дверью.

Анна удивленно заморгала, но не проронила ни слова.

Он покачал головой.

— Ну ладно, не думай об этом. Я сам позабочусь, чтобы они получили то, что им нужно.

Все происходило настолько быстро, что Анна даже не успела отдышаться, не то что обдумать происходящее. Она не считала нужным вникать в смысл его слов и лишь чувствовала, как вибрирует какой-то низкий звук между его грудью и ее животом. Видимо, это к лучшему, решила она.

Когда Чжи-Ган зашевелился, лежа между ее бедрами, а его горячий орган потерся о ее интимное место, Анна выгнула спину. Потом она почувствовала, что на ее бедре лежит его рука. Неужели она все время была там? Она не знала. Ей уже было все равно. Да и вообще, разве можно отрицать очевидную истину? Она хотела этого. Она хотела его.

Он слегка приподнялся всем телом, и она неожиданно ощутила своей разгоряченной кожей легкое прикосновение холодного ветерка. Но потом он положил ей на живот свою руку, и его пальцы коснулись ее интимного места. Она почувствовала, как напряглись ее ягодицы и, выгнувшись, еще плотнее прижалась к нему. Ей показалось, что в нее ударила молния и внезапно вспыхнувший огонь, пробежав по спине, обжег ее мозг. Это именно то, что ей было нужно. И ей захотелось ощутить все это еще раз, а потом еще и еще…

Несмотря на то что у нее все плыло перед глазами, она увидела, что Чжи-Ган улыбается.

— Великолепно, — пробормотал он.

Анна слегка приподняла голову и посмотрела ему в глаза. Затем, глубоко вздохнув, она внезапно поняла, что хочет его так же сильно, как когда-то хотела получить опиум. Ей вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он прикоснулся к ней, раскрыл ее, наполнил ее. Она испытывала безудержное желание почувствовать все, что он может ей дать, а затем повторить это еще много раз и заснуть в изнеможении.

— Тебе придется как следует потрудиться, Тау Чжи-Ган, — сказала Анна, гордо тряхнув головой. — Так просто меня кричать не заставишь.

— Да уж, — ответил он и усмехнулся. — И все-таки ты будешь кричать.

Анна закрыла глаза и полностью отдалась новым для нее ощущениям. Ей не хотелось ни о чем думать, поэтому она все время искала это полуреальное, полузагадочное ощущение, которое дает опиумный дурман. Пусть он делает все, что ему хочется, решила она. Она ничего не знает, ничего не чувствует. Она вообще ничто.

Нет, ей вряд ли удастся впасть в то состояние, которое обычно дарит опиумный дурман. Без этого зелья она не сможет ощутить плавное, легкое покачивание, притупляющее все остальные чувства, возникающие от прикосновения мужских рук, которые раздвигают ее бедра, от жаркого дыхания, обжигающего кожу, и нежного дуновения возле лепестков ее лотоса.

Анна вздрогнула. Сначала задрожали ее живот и плечи, потом эта волна прокатилась по всему телу. Это было так приятно и так… необычно. Она чувствовала, что Чжи-Ган улыбается, уткнувшись лицом в ее бедра. Ей казалось, что она хорошо знает, что должно произойти после этого, но он не двигался и ничего не делал, и Анна в недоумении нахмурилась.

— О чем ты думаешь? — тихо пробормотал Чжи-Ган, обдав ее живот горячим дыханием.

Она открыла глаза. Он скользнул вверх по ее телу, но при этом продолжал держать ноги Анны разведенными в стороны.

— Я… я думаю, — неуверенно произнесла она. Заметив, как его брови удивленно поползли вверх, она, запинаясь, пояснила: — Я не… я хочу сказать, что мне интересно знать… в смысле… что ты сейчас собираешься делать?

Он, похоже, был изумлен ее ответом.

— Ты что, еще никогда не делала этого?

Анна покачала головой, и на ее глаза навернулись слезы — слезы стыда.

— Делала. Я просто… видишь ли…

— Ты была под действием опиума и поэтому ничего не помнишь, — перебил ее Чжи-Ган. — Неужели ты всегда сама соглашалась на это?

Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам потекли горькие слезы. Как же ему объяснить?

— Я не помню, — наконец призналась Анна. Она и сама не понимала, зачем рассказала ему об этом. Наверное, этот мужчина как-то странно на нее действовал. Ей все время хотелось разговаривать с ним, поддразнивать его и… заниматься с ним этим. Чем же все-таки он отличается от остальных?

Чжи-Ган тем временем сел рядом с ней. Теперь он пристально и с необыкновенной нежностью смотрел на нее. Однако его рука все еще покоилась на ее теле, согревая кожу и напоминая о том, что должно произойти.

Она почему-то не испытывала к нему никакой ненависти, хотя его широкая ладонь слишком уж по-хозяйски лежала на ее правом бедре. Разведя пальцы веером, он слегка сжимал выступающую тазовую кость. Нет, в душе Анны не было ненависти. Наоборот, ей нравилось, как он прикасался к ней — действительно всего лишь прикасался без всякого давления и нажима. Его нежность и ласки связали их неразрывными узами на все то время, которое они проведут вместе. По правде говоря, ей казалось, что это… любовь. Она попыталась поднять голову, чтобы посмотреть на его руку, лежавшую на ее бедре.

— Расслабься и наслаждайся. Я обещаю, что ты не забудешь эту ночь.

— Я… — пробормотала Анна. Как же ей объяснить, что она не хочет ничего помнить? Но, посмотрев на его большую и сильную руку, поглаживающую ее, она решила, что ей все-таки не хотелось бы забыть о том, что здесь произойдет. Наконец она подняла голову и посмотрела ему в глаза. Его лицо выражало нежность и, что самое главное, спокойствие. Глаза Чжи-Гана не блестели, а рука не дрожала от нетерпения. Он просто смотрел на нее и ждал. Признаться, Анна не понимала, чего именно. И она улыбнулась ему, радуясь тому, что должно произойти. Это не вызывало у нее никаких неприятных ощущений.

— Я не думаю об опиуме, когда я с тобой, — неожиданно для самой себя призналась она.

Чжи-Ган улыбнулся.

— Это просто замечательно, — сказал он и наклонился, чтобы поцеловать ее.

Их губы встретились, и она почувствовала, как у нее во рту разливается обжигающее пламя. Она удивленно вздохнула, но не отстранилась. Он медленно провел языком по ее губам.

Она помнила другие поцелуи: чьи-то влажные губы неумело, с торопливой грубостью трутся о ее губы. Сейчас все было по-другому. Она ощутила сладкую дрожь, и в ней зародилось желание. Внутри все сжалось, и ей захотелось познать новые ощущения.

Анна еще сильнее прижалась губами к его губам, открыв рот в ожидании встречи с его языком. Почувствовав, что Чжи-Ган сделал то же самое, она подалась вперед и выгнула шею, как бы помогая ему. Однако он не просунул язык ей в рот, а просто потерся губами о ее губы.

Дрожь улеглась, но после этих прикосновений губы Анны пылали огнем. Она была совершенно сбита с толку. Может, она все делает неправильно? Чжи-Ган ничего не сказал ей, не дал даже малейшего намека на то, что нужно делать. Она больше не могла ждать и начала действовать на свой страх и риск. Она коснулась языком губ Чжи-Гана и просунула его ему в рот, чтобы… чтобы он втянул его туда. Но когда Анна попыталась вытащить язык обратно, не тут-то было. Чжи-Ган сжал зубы и даже слегка оцарапал ее язык, но отпустил его не сразу. Открыв глаза, Анна посмотрела на него. Она опять ничего не понимала. У нее просто кругом шла голова. Чжи-Ган, заметив ее растерянность, лишь усмехнулся. Он неотрывно следил за ней и продолжал молчать. В конце концов она потянулась губами к его губам и, обхватив любовника рукой за плечи, придвинулась к нему поближе.

Их губы снова встретились, и на этот раз Анна без колебаний провела языком по зубам Чжи-Гана, а затем засунула его ему в рот, полностью отдавшись этой ласке. Вскоре ей пришлось сесть, потому что так было удобнее заниматься тем, чем она занималась. Ей нравилось сидеть, прижавшись к нему, сидеть, так сказать, вровень с ним. Хотя нет, прижавшись к нему плотнее, она оказалась немного выше его.

Некоторое время Чжи-Ган позволял делать все, что хотелось Анне. Ему, похоже, нравилось поддразнивать ее своим языком. Потом он стал действовать более активно. Анна почувствовала, что свободной рукой он начал расстегивать застежки, находившиеся на ее плече и шее. Первой он расстегнул самую верхнюю застежку на воротнике платья. Потом его руки заскользили вниз по тугому шелку. Она и не думала, что ткань платья настолько сильно стягивала ее грудь. Она хотела поскорее освободиться от этого тесного платья и вдохнуть полной грудью. Ей не терпелось узнать, сможет ли он сделать так, чтобы ее грудь трепетала от возбуждения.

Не успела Анна подумать об этом, как все уже свершилось. Ее соски стали твердыми, и огонь, полыхавший у нее во рту, перекинулся на груди. Она отодвинулась от Чжи-Гана и принялась расстегивать свое платье. Ее пальцы двигались быстро и уверенно. На какое-то мгновение она остановилась и посмотрела на свои руки. Все было в порядке. Анна прекрасно сознавала, что делает, и отдавала отчет своим действиям.

Одновременно она украдкой наблюдала за ним. Чжи-Ган тоже замер на пару секунд и окинул ее внимательным взглядом. Просто невероятно! Эта молодая женщина полностью контролировала себя! Как ей это удавалось? Анне не хотелось отвечать на этот вопрос, но разве запретишь думать об этом?

Чжи-Ган поймал рукой правую руку Анны и медленно поднес ее к своим губам. Потом он коснулся языком ее пальца, выпрямил его и засунул себе в рот. Он пропихнул большой палец своей руки под согнутые пальцы женщины и начал им чертить круги на ее ладони. Посасывая ее палец, он все дальше и дальше засовывал его себе в рот. А потом полностью вытащил его. Или почти полностью. Потом он снова засунул его в рот и снова вытащил. И так повторилось несколько раз.

Анна поняла, что тем самым он имитирует половой акт, и почувствовала, как при этом напряглось ее тело. Теперь она думала только об этих кругах, которые он чертил влажным пальцем на ее ладони.

Затем Чжи-Ган левой рукой начал расстегивать последнюю застежку на блузе. Ту, которая находилась почти возле самой талии. Он провел рукой по ее животу, отодвигая блузу, и холодный воздух заструился по узкому каналу от пупка, между грудями и до самого подбородка. Наконец-то она могла дышать свободно! Глубоко вздохнув, Анна почувствовала, как шелковая ткань трется о груди. Одновременно с этим она провела пальцем по его языку, попробовав, какой он на ощупь. Чжи-Ган повторил движение свободной рукой и сдвинул блузу еще дальше. Он расширил канал от живота вверх и стал поглаживать ее ладонью от центра в стороны до тех пор, пока блуза не упала с груди.

У Анны задрожал живот, когда она представила себе, что он гладит ее не рукой, а китайской кистью для письма. Он пишет на ее коже какие-то иероглифы. Эта надпись означает, что теперь она принадлежит ему, что он… В этот момент Чжи-Ган положил свою руку между ее грудями. Его пальцы широко раздвинулись, и он через всю грудь Анны до самого плеча нарисовал иероглиф, означающий огонь.

Он ласкал ее руками, отодвигая блузу все дальше и дальше. Однако он не смог убрать ее совсем. Ему мешала согнутая в локте рука Анны. Он снова положил руку на ее живот, но уже с другой стороны, чтобы оголить тело полностью.

Теперь руки Анны были как бы связаны шелковой тканью за спиной, и ей пришлось выгнуть спину, поднимая к нему свои груди. Она думала, что он будет смотреть на них, но этого не случилось. Не сводя с нее своего пронзительного взгляда, он в последний раз засунул ее палец в рот, а потом медленно вытащил его.

Влажный палец Анны блестел в пламени свечи, окутанный холодным воздухом. Потом Чжи-Ган заставил ее опустить руку вниз. Она отвела глаза от его лица, чтобы посмотреть, что он сделал с ее пальцем. Он прижал его к ее упругому соску, а потом начал поглаживать им сосок.

Анна едва не задохнулась от восторга, когда ее, словно молнией, ударило в самое лоно. Однако Чжи-Ган не остановился и продолжил водить ее пальцем вокруг ее же соска, а потом прижал ноготь к самому его центру. Она смотрела на него, как зачарованная. Так же, как и из своей руки, он сделал из ее пальца кисточку. Он заставил Анну писать на коже какие-то символы и слова и тем самым как будто помогал ей создавать саму себя.

— Ты помнишь, в каком месте ты прикасалась к себе, когда принимала ванну? Я наблюдал за тобой, — сказал он. — Никогда прежде мне не доводилось видеть ничего более…

Чжи-Ган произнес какое-то слово по-китайски. Она не знала, что оно означает, и просто повторила его вслух, словно эхо.

Он покачал головой.

— Я не знаю, как это можно назвать по-английски, — пробормотал он. — Чувственное. Прекрасное… — Протянув свободную руку, он обхватил ладонью вторую грудь. Она почувствовала, как его пальцы сжимают ее плоть. Большим пальцем он прочертил линию от грудины до соска, а потом погладил сосок пальцем, поскреб его ногтем и ущипнул. Она же закрыла глаза и наслаждалась теми новыми ощущениями, которые рождали его прикосновения.

— Расскажи мне о том, что ты чувствуешь.

— Все, — ответила она, и ее душа наполнилась страхом. — Все это такое… настоящее и такое… новое.

— Говори, — настаивал Чжи-Ган.

— Одна сторона холодная, — сказала она, пытаясь подобрать правильные слова. — Другая же… такая полная. Ты сделал ее легкой и горячей. И…

— Это хорошо?

— Это прекрасно.

— Продолжай рассказывать, — настаивал Чжи-Ган. — Мне нравится твой голос, — добавил он и, наклонив голову к ее правой груди, взял в рот сосок.

Сначала она почувствовала прикосновение его волос. Ей показалось, что ее коснулась мягкая шелковистая кисть. Его волосы были заплетены в маньчжурскую косу, и, когда он наклонил голову, она упала Анне на плечо. Потом ее захватили другие, более сильные ощущения. Он ласкал ее сосок языком и слегка посасывал его.

— Рассказывай мне обо всем, что ты чувствуешь! — велел Чжи-Ган, посмотрев ей в глаза.

Анна покачала головой.

— Это трудно передать словами! — воскликнула она, но все-таки попыталась описать свои ощущения. — Моя грудь… Мне тяжело дышать. Мое сердце бьется все сильнее и сильнее.

Чжи-Ган на мгновение отстранился от нее, а затем прижался губами к ее шее.

— Здесь? — прошептал он, и она представила, как под его губами пульсирует тугая жилка.

— Да, — еле слышно ответила Анна. — Однако мой сосок снова стал холодным. Моя грудь такая пустая без тебя, — добавила она, понимая, что выбрала совершенно неподходящее слово. Но Чжи-Ган, будучи опытным любовником, понял ее и, снова обхватив сосок губами, начал его посасывать.

Она говорила простыми словами, пытаясь выразить свои беспорядочные, бессвязные, но необычайно приятные мысли. Эти слова проясняли то, что она чувствовала, и заставляли думать только о нем и о ней самой. И о том, что он делал.

— Эти посасывания… кажется, что бьется еще одно сердце. Твое сердце. Сильно бьется. Это биение притягивает меня к тебе. Всю меня без остатка. Я чувствую каждое твое прикосновение. Чувствую его своей грудью, своим животом. У меня даже пальцы ног сжались.

Чжи-Ган поднял голову и улыбнулся.

— Прикоснись к себе, — приказал он и снова прижал ее руку к ее же собственной груди. — Ущипни себя, а потом потяни.

Она сделала все так, как он велел, и увидела, что его глаза широко раскрылись, ноздри затрепетали. Его лицо находилось прямо возле ее руки.

— Мне нравится смотреть на тебя с такого близкого расстояния, — пробормотал Чжи-Ган и снова заглянул ей в глаза. — Я награжу тебя, если ты скажешь что-нибудь необычное.

Анна замерла от удивления.

— Что?

Он не стал ей ничего объяснять, но она все же поняла его. В качестве дополнительного стимула он слегка щелкнул языком по ее соску. Этот быстрый щелчок заставил Анну затаить дыхание и выгнуться, требуя повторить подаренное ей удовольствие. Потом он поцеловал ее руку. Ту, которой она все еще сжимала свою левую грудь.

— Не забывай о груди. Продолжай ласкать ее, — сказал он. — Мне хочется смотреть на то, как ты ласкаешь себя.

Анна растерялась, не зная, что ответить ему. Но потом, чуть помедлив, все же сделала то, о чем он просил ее — помассировала грудь, сжала пальцами сосок и даже предложила его ему. Затаив дыхание, Чжи-Ган жадно смотрел на нее. Его губы едва касались ее кожи.

— Скажи что-нибудь, — требовательно произнес он.

У нее просто голова шла кругом.

— Я хочу остаться здесь, — сказала она и запрокинула голову. Она почувствовала, что выражение его лица изменилось. Чжи-Ган удивленно вскинул брови и наклонился к ее груди.

— Очень хорошо, — пробормотал он и в качестве награды снова щелкнул языком по ее соску. Анна затаила дыхание, поражаясь тому, как бурно реагирует тело на его ласки.

— Я уже много лет хочу уехать из Китая, — продолжила она. — Мне кажется, что именно поэтому я и принимаю опиум. Понимаешь, это такой своеобразный способ оказаться далеко-далеко отсюда.

Чжи-Ган кивнул, и она почувствовала, как он потерся своим жестким подбородком о ее грудь. Потом он обвел языком вокруг соска и взял его в рот. Она ждала, когда он начнет посасывать его, однако Чжи-Ган не сделал этого.

— Сейчас я не хочу уезжать. Я хочу, чтобы ты продолжал… прикасаться ко мне… — глухо произнесла Анна и вдохнула. — Пожалуйста, прошу тебя, пососи мою грудь.

Он выполнил ее просьбу. Его ритмичные движения доставляли ей такое удовольствие, что она вновь выгнулась, стараясь прижаться к нему плотнее. Когда ее рука замерла, перестав массировать грудь, он слегка прикоснулся к ней, как бы напоминая о том, что нельзя останавливаться. Анна почувствовала дрожь в животе, почувствовала, как сжалось ее лоно. Она принялась пощипывать свою грудь, стараясь делать это в одном ритме с Чжи-Ганом. Уже через несколько секунд лоно увлажнилось и ей захотелось широко раздвинуть ноги. Однако же ей мешала узкая юбка.

— Я хочу снять юбку. Она слишком узкая.

Оставив грудь, он начал осторожно поглаживать ее живот.

— Ты когда-нибудь раздевалась догола перед мужчиной?

Анна покачала головой и захихикала.

— Думаю, что в этом деле я невинна, как младенец, — сказала она.

Чжи-Ган перестал целовать ее и замер на какой-то миг. Казалось, он обдумывает ее слова.

Испугавшись своих бесстыдных слов, Анна покраснела как рак. Она подняла руки, намереваясь оттолкнуть его: ей не хотелось, чтобы он видел ее позор. Однако Чжи-Ган остановил ее, поцеловав в живот. А когда он поднял голову, то она увидела, что он улыбается.

— Это самое приятное из того, что ты сказала мне сегодня. И за это я тебя щедро вознагражу, — пообещал он.

Чжи-Ган легко расстегнул юбку и ловко снял ее с Анны. Он действовал с такой быстротой, что она не успела даже вздохнуть, как оказалась полностью обнаженной. Ее разгоряченное тело задрожало, ощутив прикосновение холодного воздуха.

— Ты прекрасна, — восторженно прошептал он. — Ты похожа на изящную статуэтку из слоновой кости, освещенную пламенем свечи.

Ей показалось, что она уловила в его голосе благоговейный трепет, и тут же подумала, что этого не может быть. Но, взглянув на лицо Чжи-Гана, она поняла, что у нее нет причин сомневаться в его искренности. И тогда на глаза Анны навернулись слезы. Она смутилась и быстро заморгала, пытаясь их сдержать. Это был стыд? Или благодарность?

— Я не знаю, что я должна чувствовать, — прошептала она. — Скажи, что я должна чувствовать?

Ее охватило невероятное смятение. И все же ей не хотелось ни прикрывать свое обнаженное тело, ни прекращать эту необычную игру. Правда, в какой-то момент у нее возникло желание спрятаться от Чжи-Гана, но потом оно исчезло и ей вновь хотелось оставаться с ним и не скрывать от него своего тела.

— Не пытайся понять то животное, которое сидит в тебе. Мы — обыкновенные люди со своими естественными нуждами. Видишь ли, можно оставаться человеком разумным и одновременно удовлетворять свои животные потребности, — прошептал он.

Она нахмурилась.

— Из того, что ты сейчас сказал, я не поняла ни единого слова.

Чжи-Ган невесело улыбнулся.

— Я — ученый. Нас постоянно заставляли думать, работать головой и при этом игнорировать плотские желания, ибо, как нам объясняли, мозг должен быть отточен до совершенства, — с грустью произнес он и, пожав плечами, быстро встал с кровати. — Однако многие китайские ученые просто убивают себя. Они принимают опиум, чтобы ни о чем не думать, или становятся пьяницами и обжорами. Некоторые из них, обуреваемые жадностью, начинают испытывать непомерную тягу к деньгам. — Чжи-Ган быстро снял свою тунику и добавил: — Довольно часто эти люди проявляют жестокость и злость.

В приглушенном свете гладкая кожа на его мускулистой груди казалась золотистой. Каким, однако, огромным было его тело! Обычно все маньчжурские одежды шились так, чтобы плечи казались шире, а грудь мощнее. Теперь она поняла, что ему совершенно не нужно прибегать к подобным уловкам. У него были широкие плечи и мускулистая грудь. Словно зачарованная, Анна смотрела на игру теней и света на его обнаженной груди.

— Я думаю, что это происходит потому, что они игнорируют потребности плоти, — продолжал рассуждать Чжи-Ган. — Очищающие чаи. Обет безбрачия. Уф-ф! Только глупец подавляет в себе плотские желания. Мы — люди и поэтому должны внимательно относиться к потребностям своего тела.

Он быстро снял брюки, и Анна невольно приподнялась на локтях, чтобы получше разглядеть его. Она и не думала, что у него такие узкие бедра, мягкие ягодицы и сильные ноги. Но больше всего ее поразил его дракон — большой, темный дракон, который вытянул свою голову в ее сторону. У самого его основания росли черные шелковистые волосы. Они напоминали ей мягкую кисть, а шея дракона — рукоять этой кисти. Это сравнение показалось ей таким забавным, что у нее на губах заиграла улыбка.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Чжи-Ган и, опустив голову, посмотрел на себя.

Уставившись на его орган, Анна весело произнесла:

— Глядя на него, я вспомнила кисть для письма.

— А-аа, — пробормотал Чжи-Ган, — значит, ты уже не боишься.

Она удивленно захлопала ресницами и на этот раз пристальнее вгляделась в его лицо.

— Нет, не боюсь, но… — Анна осеклась. Да, она уже не боялась, однако ей было немного стыдно. И все же с ним она чувствовала…

— Расскажи мне о том, что ты сейчас чувствуешь! Я хочу знать! — требовательно заявил Чжи-Ган.

Она закусила губу.

— Мне стыдно и в то же время совсем не стыдно, — сказала Анна и, протянув руку, попыталась дотянуться до него, но остановилась на полпути. — Я хочу прикоснуться к тебе, хотя понимаю, что не должна этого делать. — Она потупилась, не в силах выдержать его пристальный взгляд. — Я хочу, чтобы ты снова ласкал мои груди, и понимаю, что не должна тебе этого позволять, — призналась она и бросила на него стыдливый взгляд. — Объясни мне, что я должна чувствовать.

— Нет, — сказал Чжи-Ган и, мягко сжав ее плечи, заставил лечь на спину. — Это ты будешь рассказывать мне об этом.

Он снова взял в рот ее сосок, и Анна выгнулась навстречу его ласкам. Она так хотела этого! Она хотела его. Он начал энергично посасывать ее сосок, и вскоре Анна почувствовала, как у нее помутилось в голове. Ее ноги раздвинулись сами собой.

— Скажи мне еще что-нибудь, — прошептал он, переходя к другому соску.

— Я чувствую жар. У меня все тело горит.

Он погладил рукой ее живот, и она беспокойно задвигала бедрами. Потом он просунул свою вторую руку между ее ногами и провел большим пальцем вдоль лепестков лотоса. Они были влажными и скользкими. Она сжала ягодицы и, подавшись вверх, выгнулась.

— Скажи мне еще что-нибудь, — настойчиво повторил Чжи-Ган.

Анна громко вскрикнула — так ей хотелось, чтобы он снова взял в рот ее сосок.

— Говори же!

— Прикоснись ко мне! — задыхаясь, попросила она. Теперь она знала, что нужно делать. Она всегда делала это, когда ласкала себя. Она почувствовала, как у нее все сжимается в животе. Скоро, скоро она будет готова. Если бы он только коснулся пальцем ее жемчужины. Если бы он только нажал на это место.

— Нет! — закричал Чжи-Ган и, подняв ее ноги, широко развел их в стороны. Теперь, когда он стоял между ее ногами, она была полностью открыта перед ним. Обхватив руками ее ноги, он заставил Анну согнуть колени, так что ее интимное место возвышалось прямо над краем кровати.

— Смотри и рассказывай мне все, что ты видишь, — приказал Чжи-Ган.

Он сделал шаг вперед, и его огромный орган потянулся к ней. Его головка была влажной и блестела в неярком свете свечи.

— Он темнее, чем я думала, — прошептала Анна. — И более красный, но с золотистым оттенком.

— Тебе нравится, как он выглядит? Ты не боишься его? Она покачала головой.

— Я не знаю. Я… — пробормотала она, понимая, что сейчас должно произойти, и одновременно осознавая, что на этот раз все будет по-новому.

Он притронулся головкой своего дракона к лепесткам ее лотоса. Содрогнувшись, Анна прижалась к нему еще плотнее и очень удивилась, услышав, что Чжи-Ган застонал. Она посмотрела на него и требовательно произнесла:

— Теперь твоя очередь рассказывать о том, что ты чувствуешь.

— Мои бедра дрожат, но я сдерживаю себя. Мои ягодицы толкают меня к тебе, потому что ты горячая и влажная. Ты словно обнимаешь меня и заставляешь дрожать от желания, — ответил Чжи-Ган и снова провел головкой своего органа по ее лотосу снизу до самой жемчужины.

— Еще! — закричала она. — Прошу тебя, еще раз!

Он выполнил ее просьбу. Ощущения были такими сильными, что Анна опять выгнулась. Однако сейчас этого было недостаточно. Она обхватила Чжи-Гана ногами, плотно сцепив их у него за спиной, чтобы контролировать каждое его движение. Но он схватил ее за бедра, сжал их и неподвижно замер. Анна тихонько захныкала от досады. Его орган прижался к ее лотосу как раз возле входа в лоно, но так и не вошел в него. Вопреки ее ожиданиям, Чжи-Ган не стал гладить лепестки ее лотоса.

— Прошу тебя, Чжи-Ган, сделай что-нибудь.

Он подчинился и медленно провел головкой своего дракона вдоль лепестков лотоса, пару раз прижав свой орган к ее любимому месту. Потом он остановился. Она же напрягла ягодицы и попыталась приподняться, чтобы снова прильнуть к нему. Но Чжи-Ган с силой надавил Анне на плечи и заставил ее остановиться.

— Чувствуешь, как ты окружаешь меня даже здесь? Я, как и ты, тоже хочу большего. Однако тепло, трение и удивительно приятное скольжение — все это лучше ощущается самым кончиком моего органа. Это — самое чувствительное место.

И он снова провел своим органом вниз, а потом слегка просунул его, но не в ее лоно, а поперек, между лепестками ее лотоса. Это было так восхитительно, что они оба одновременно застонали.

— Смотри! — приказал он, и Анна быстро открыла глаза, даже не поняв, когда она успела смежить веки. Она увидела, как его орган медленно скользит вниз, и вся задрожала от наслаждения. Почувствовав, что он находится у входа в ее лоно, она замерла от удивления. Если она смотрит на это, значит, понимает, что действует вполне сознательно. Даже намеренно. И она окончательно решила, что хочет, чтобы это произошло. Она хотела, чтобы он вошел в нее.

— Пожалуйста, сделай это, — требовательно произнесла она. — Войди в меня.

Он продвинулся немного вперед. Сначала она почти ничего не почувствовала, но потом ощутила, что все стало большим и широким. Он открыл ее так, как еще никто и никогда не открывал.

— Что ты видишь? — спросил он.

— Себя, — ответила она. — Свои волосы. Свое тело. И тебя. Ты связываешь нас… Ты, словно мост, соединяешь нас.

Он продвинулся еще немного.

— Я чувствую твое упругое лоно. Ты сжимаешь меня. Я хочу еще более сильных ощущений.

Она напрягла мышцы, пытаясь втянуть его еще глубже. Однако это не помогло. Его орган не продвинулся ни на миллиметр дальше. Чжи-Ган, затаив дыхание, улыбался.

— Ты такой большой, — восхищенно произнесла Анна. — Мне нравится смотреть на тебя. Придвинься поближе.

Он скользнул еще дальше в ее лоно. Она почувствовала, что ее самое чувствительное место растягивается и открывается. Она не знала, что именно он сделал, но это было прекрасно. Все ее ощущения были прекрасными.

Она напрягла свои бедра, опускаясь на матрас, поближе к нему. Его орган продвинулся еще глубже. Скоро их бедра сольются…

— Я хочу, чтобы между нами не было этого моста. Я хочу, чтобы ты полностью вошел в меня.

Сделав последний рывок, его орган окончательно вошел в нее. Она ощутила небольшой толчок, который вызвал целый шквал неимоверно приятных ощущений во всем теле.

— Тебе нравится? — поинтересовался Чжи-Ган. Их волосы переплелись, и она уже не могла отличить, где ее волосы, а где его. Она видела мужские бедра между своими широко раздвинутыми ногами, видела его смуглую кожу. Он почти касался ее.

Она слегка повернулась и протянула руку, чтобы погладить его. Притронувшись к животу Чжи-Гана, Анна провела рукой между его бедрами и потрогала волосы. Она не понимала, зачем делает это. Ей просто хотелось прикоснуться к его горячему телу, чтобы окончательно убедиться в том, что все это происходит на самом деле.

— Поласкай себя, — неожиданно попросил Чжи-Ган. — Так, как ты это делала на нашей лодке.

Анна посмотрела ему в глаза и увидела в них неукротимое желание. Это желание было таким откровенным, таким сильным, словно его томила иссушающая жажда. Не удержавшись, она улыбнулась. Он хотел ее, и ей это нравилось.

— Отодвинься немного, — попросила она.

Чжи-Ган подчинился и медленно отодвинулся, а она инстинктивно выгнулась. Ей хотелось, чтобы его дракон находился в ее лоне как можно глубже. Однако он остановился, и она облегченно вздохнула, опустившись спиной на матрас. Теперь было достаточно свободного места, чтобы она могла действовать.

Она погладила живот Чжи-Гана, провела рукой по его волосам и дракону, соединявшему их. Он был скользким и бугристым из-за темных вздувшихся вен. Когда она прикоснулась к его дракону, Чжи-Ган затаил дыхание.

— Прикоснись к себе, — приказал он. — Я хочу посмотреть, как ты это делаешь.

Анна прижала средний палец руки к его органу, провела им по нему, а затем прикоснулась к лепесткам своего лотоса. Потом она раздвинула их и дотронулась до своей жемчужины. Надавив на нее пальцем, она почувствовала, что по всему ее телу прокатилась горячая волна наслаждения. Он вдруг отпустил ее бедра и схватил руками ее груди. Немного приподняв их, он начал массировать и слегка пощипывать напрягшиеся соски. Ее груди, лоно и жемчужина теперь были связаны воедино. Это ощущение было таким сильным и невыразимо приятным, что Анна громко вскрикнула.

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

— Все! — задыхаясь, пробормотала она и посмотрела на него. Чем дольше они смотрели друг на друга, тем становились смелее и откровеннее. — Все! — повторила Анна. — Но я хочу еще больше! — воскликнула она и крепко сжала ноги. Она держала его так сильно, что возбужденный дракон глубоко проник в лоно, а рука Анны, оказавшаяся между их телами, сжимала ее жемчужину. Громко вскрикнув, она почувствовала, что у нее все вибрирует внутри. Такое прекрасное, такое знакомое ощущение! Однако ей хотелось большего. Ей хотелось познать то, чего она еще никогда не испытывала.

Он был внутри нее, он был вместе с ней, он был частью ее естества.

Убрав руки с груди Анны, Чжи-Ган вдруг схватил ее за бедра и резким движением поднял ее. Рука женщины упала на матрас. Он слегка отстранился, а потом снова вошел в нее. Она почувствовала, как он сильно прижал ее жемчужину и снова глубоко проник в лоно. А потом повторил это еще и еще раз.

Теперь они двигались в едином ритме. Ее лоно сжималось все сильнее и сильнее, а он проникал в нее все глубже и глубже. Она поняла, что скоро они вместе достигнут пика наслаждения.

Когда же этот момент настал, Анна громко вскрикнула. Чжи-Ган тоже закричал. Но, несмотря на это, они продолжали двигаться так же быстро и согласованно.

Наконец все закончилось. Она пришла в себя. Сердце перестало бешено биться, и Анна смогла отдышаться. Открыв глаза, она увидела, что Чжи-Ган неподвижно стоит меж ее ног, закрыв от наслаждения глаза. Он так же, как и она, тяжело дышал. Через некоторое время он тоже пришел в себя и, посмотрев на нее, широко улыбнулся. И Анна с радостью улыбнулась ему в ответ.

Внезапно она почувствовала какую-то непонятную тревогу. Что-то беспокоило ее, и она не могла унять это неожиданное чувство. Она не могла…

Чжи-Ган быстро отстранился от нее, и эта потеря была такой ощутимой, что она просто замерла в изумлении. Прежде чем она успела сдвинуть ноги, он опустился на колени. Приподнявшись, она увидела, что его голова находится между ее бедрами.

Он улыбнулся ей озорной и вместе с тем необыкновенно нежной улыбкой.

— Ты думаешь, что на этом все закончилось? — спросил он. — Нет, прекрасная Анна, все еще только начинается.

Она не поняла, что он хотел сказать этим. Но когда он коснулся губами лепестков ее лотоса и начал целовать их, ей все сразу стало ясно. Она чувствовала, как его язык ласкает ее. Сначала он проник в ее лоно, а потом коснулся жемчужины и стал тереться о нее. Когда же Чжи-Ган принялся легонько сосать жемчужину, как он делал это с ее сосками, Анну охватила такая сильная буря эмоций, что она в одно мгновение села на кровати и еще крепче прижалась к его губам.

Ее захлестнула волна наслаждения. Этот мужчина подарил ей свободу, сломав все преграды, развеяв ее сомнения, устранив то, что связывало Анну с реальностью. Он продолжал ласкать ее до тех пор, пока она не задрожала всем телом. Ей показалось, что она взлетела высоко в небо, а потом снова опустилась… к нему. Снова вернулась к реальности.

К тому, что они сейчас делали.

Из дневника Анны Марии Томпсон

3 марта 1882 г.

Мне уже двенадцать лет! Двенадцать! Сегодня мне исполнилось целых двенадцать лет. За мной приехал отец, и мы отправились с ним обедать. Я чувствовала себя настоящей женщиной. Мы обедали в самом лучшем ресторане Шанхая, и на мне было мое новое платье и жемчужное ожерелье. Он сказал, что я самая красивая девушка в этом ресторане.

А после обеда он привел меня к себе домой. Я никогда раньше не бывала у него. У него просто ОГРОМНЫЙ дом! В нем столько много места для меня! Однако в нем пахло развратными женщинами, и я поняла, что мать Фрэнсис права. Он не ходит в церковь и не верит в Бога. Знаете, что я вам скажу на это? Мне нет до этого никакого дела! Ты слышишь меня, Бог? МНЕ ВСЕ РАВНО!!! Он — мой отец, и я люблю его. Кроме него, меня никто не навещает. Он приносит подарки мне и другим детям. Он приносит продукты в миссию. Мне наплевать, ходит он в церковь или нет. Он — мой отец, и я люблю его!

И он дал мне еще кое-что. Правда, он предупредил, чтобы я никому не рассказывала об этом. Он сказал, что раз уж мне исполнилось двенадцать, то я достаточно взрослая. А я ответила ему, что уже знаю про опиум и что я с шести лет время от времени принимаю его.

Мне почему-то кажется, что он не поверил моим словам. Ну и пусть. Он всегда себя так ведет. С самого начала он знал, что я лгу, но продолжает делать вид, будто верит мне. В конце концов, я всегда признаюсь ему, что солгала, и рассказываю всю правду.

Итак, он дал мне его попробовать. Это было просто УДИВИТЕЛЬНО! Я попытаюсь поточнее описать свои ощущения. Кажется, что все плохое и страшное просто исчезает. Все, что делает тебя жалкой и ничтожной против твоей воли или глупой, потому что ты чего-то не понимаешь, — все это исчезает. Остаются же только приятные ощущения.

Я все понимаю, и мне все нравится. Я начала разговаривать со своим отцом, серьезно разговаривать. И он слушал меня и все понимал, потому что опиум проясняет сознание. Потом вошла какая-то дама — это было подарком для меня — и запела песню. Она так красиво пела, что я даже заплакала. На этот раз все было совсем по-другому. Я не слышала, как она тяжело дышала и путала слова, я не слышала шум, доносившийся с улицы. Я слышала только музыку, прекрасную, чистую и вдохновенную музыку, какой ее создал Господь.

Жаль, что нельзя принять немного опиума перед мессой. Представляю, как это было бы великолепно. Я тогда могла бы наслаждаться гимном, этой торжественной песней, прославляющей Господа нашего, а не слушать фальшивое пение сестры Кристины. Однако отец сказал, что я могу принимать опиум только в свой день рождения, что его принимают в особых случаях, поскольку он очень опасен.

Ух-ххх! Как мне не хочется ждать! Я просто не могу ждать до моего следующего дня рождения, ведь только тогда мне еще раз дадут опиум.

Утро началось со скорбного плача, и Чжи-Ган попытался спрятать голову так, чтобы не слышать этих мерзких звуков. В конце концов он прижался к мягкому женскому телу. Скорее всего, это была грудь. Он уловил знакомый мускусный запах. Так всегда пахло после того, как он всю ночь занимался физическими упражнениями (так они с Цзин-Ли обычно называли это). Чжи-Ган смотрел, как поднимается и опускается прелестная женская грудь, слушал ровное дыхание женщины. Когда же оно стало прерывистым, он подумал, что Анна, наверное, тоже сейчас проснется.

Громкие стенания, доносившиеся из соседней комнаты, не прекращались всю ночь. Вдовы губернатора Бая выполняли свою печальную и крайне утомительную обязанность. Такова была традиция. Чжи-Ган не мог дождаться, когда он сможет унести ноги из этой мерзкой дыры. И хотя ему не хотелось бросать то дело, которым он сейчас занимался, палач был готов в любую минуту уехать отсюда.

Он потерся лицом о большую и мягкую грудь Анны, которая казалась ему прекрасной, и довольно улыбнулся. В утреннем свете ее белая кожа была еще белее. В том месте, где он коснулся ее своей небритой щекой, она слегка порозовела.

Анна. Очаровательная Анна.

Чжи-Ган вспомнил все, что происходило ночью, и его захлестнули противоречивые чувства. Это была какая-то странная смесь восторга и ужаса. Правда, восторга все же было больше. Удовлетворив свои физические потребности, он расслабился, но его мышцы до сих пор болели от перенапряжения. Честно говоря, этой ночью он не делал ничего необычного. И все же такого ему еще никогда не доводилось переживать. Эта белая женщина была какой-то удивительно открытой и с готовностью соглашалась на все, что он ей предлагал.

В том, что происходило между ними, было нечто особенное. Чжи-Ган вдруг вспомнил все, что она говорила ему. Сначала ее речь была торопливой и сбивчивой, но постепенно Анна успокоилась и стала выражаться яснее и точнее. Она рассказывала ему о том, что она хочет и что чувствует, когда он прикасается к ней.

Иногда она говорила весьма странные вещи, у нее возникали какие-то необыкновенные ассоциации, но его это не раздражало. Наоборот, так было даже интереснее, более эротично, что ли. Чжи-Ган прекрасно понимал, что все эти ассоциации были вызваны у нее его ласками. Именно он направлял ее воображение. Он думал о том же, что и она. Он делил с ней каждое мгновение этой удивительной ночи, и сам получал необычайно острые ощущения.

Анна отличалась от всех женщин, к которым он когда-либо прикасался, и это делало ее по-особенному привлекательной. Признаться, он не ожидал, что с ним произойдет что-то удивительное. Он не думал, что эта ночь будет какой-то иной, не похожей на все другие ночи. Но оказалось, что голова Анны переполнена странными и удивительными мыслями, над которыми он готов думать долгими часами. Ее суждения относительно каких-то вещей, как показалось Чжи-Гану, никогда не могут наскучить, не говоря уже о занятиях с ней любовью. Он мечтательно смежил веки, вспомнив, как входил в нее раз за разом.

Эта было так заманчиво, что он поймал губами ее сосок и стал ласкать его до тех пор, пока он не затвердел. Анна немедленно откликнулась на его ласки, и он услышал ее прерывистое дыхание. Его рука, лежавшая на ее животе, скользнула вниз и оказалась между ее ногами. Он почувствовал, что ее лотос уже стал влажным. Она была готова к его вторжению.

Чжи-Ган сразу забыл обо всех ужасах утреннего пробуждения. Мир вокруг него перестал существовать, потому что сейчас он ощущал неповторимый аромат женщины, готовой отдаться его ласкам. А потом она снова заговорила, и он уже не мог делать вид, будто рядом с ним просто какая-то очередная любовница. Нет, она была особенной и говорила то, что ему еще никто никогда не говорил. И самое главное заключалось в том, что он страстно хотел ее. Хотел больше, чем дышать.

— Скажи мне еще что-нибудь, — пробормотал он, ложась между ее бедрами. Ему было неудобно передвигаться и одновременно ласкать рукой жемчужину инь. Однако он справился с этой нелегкой задачей, и Анна выгнулась, наслаждаясь ласками, которые дарила его рука.

— Твои пальцы открывают меня, — сказала она. — Я представляю это в своем воображении. Ты открываешь меня.

— Так обычно открывают лепестки бутона. Мне просто не терпится попробовать пыльцу, находящуюся внутри этого цветка.

Он почувствовал, что ее грудь затряслась от смеха.

— Я думаю, что это больше похоже на то, как открывают занавес перед бессмертным бассейном Венеры.

Чжи-Ган вошел в нее. Ему понравилось это сравнение, хотя он понятия не имел о том, кто такая Венера.

— А сейчас? — спросил он. — Что ты видишь сейчас?

Анна открыла глаза и, посмотрев ему прямо в лицо, прошептала:

— Тебя. Я вижу тебя и чувствую тебя внутри себя.

Сжав ягодицы, он начал совершать ритмичные движения — медленно и расслабленно. Ему не хотелось спешить. Он хотел послушать ее, хотел узнать, что она чувствует.

— Когда я проникаю в тебя и выхожу, то думаю о том, что ты сжимаешь меня, вытягиваешь жизненную силу из моего органа и наполняешь ею мою кровь, мое сердце, мой разум.

— А мне кажется, что ты забираешь меня с собой — втягиваешь меня в себя, а потом выталкиваешь обратно. И снова втягиваешь, а затем…

— …затем ты втягиваешь меня в себя, — сказал он.

— О да…

Он улыбнулся.

— Мне это нравится.

— Каждый раз, когда ты входишь в меня, ты втягиваешь меня в себя все больше и больше. Каждый раз, когда ты выходишь из меня, ты забираешь с собой какую-то часть меня. И эта часть с каждым разом становится все больше и больше.

Чжи-Ган покачал головой.

— Я — мужчина, который изливается в тебя. Моя жизненная сила становится горячей, она обжигает, она готова излиться, — сказал он и подумал: «Нет, еще не время. Скоро, очень скоро, но не сейчас. Она станет частью меня. Я стану частью…»

— Ты погружаешься в бассейн Венеры, — произнесла Анна, сладострастно выгнувшись. У нее внутри все сжалось. Она приготовилась принять его. — Я — вода, которая окружает тебя.

— Возьми меня, — хрипло произнес Чжи-Ган. Теперь он двигался еще быстрее, еще плотнее прижимался к ее бедрам. — Сожми меня, — пробормотал он, и она выполнила его просьбу. Ощущения были такими восхитительными, что он широко открыл глаза и откинул назад голову.

— Наполни меня, — тяжело дыша, прошептала Анна и задрожала. Сначала эту дрожь ощутил его орган, а потом жаркая волна начала подниматься все выше и выше, становясь все сильнее и сильнее. — Возьми меня.

— Куда? — задыхаясь, спросил он, пытаясь удержаться. — Куда мы с тобой направимся?

— Мы полетим!

— О да! — воскликнул Чжи-Ган и излился в нее. Казалось, что он отдал ей все свое тело, разум и волю. Его взор затуманился, и он унесся в небеса вместе с ней, ощутив необыкновенную пустоту и легкость во всем теле. Теперь он не чувствовал ничего, кроме этого бесконечного и мощного потока, который изливался в нее. У него появилось ощущение, что она очищает его, и он был несказанно рад своему неожиданному обновлению.

Наконец все закончилось. Его душа снова вернулась в тело, с глаз спала пелена, и он услышал, как гулко бьется сердце. Он снова стал самим собой и, отдышавшись, заставил себя открыть глаза.

Он упирался руками в матрас, поддерживая свое тело, а она лежала под ним. Ее лицо заливал яркий румянец, влажные алые губы были слегка приоткрыты. Ее веки вздрогнули, и она тоже открыла глаза. Она удивленно посмотрела на него и улыбнулась, все еще прерывисто дыша. Глядя на ее слегка подрагивающий живот, Чжи-Ган представил, как пульсирует сейчас ее лоно (он чувствовал это ночью), вдохнул исходящий от нее аромат, и понял одну простую истину: он вступил в половую связь с белой женщиной, наркокурьером. Она была связана с сетью торговцев наркотиками и живым товаром, которая опутала всю страну. Вместо того чтобы навсегда выбросить ее из своей жизни и выгнать из Китая, он сейчас лежит между ее ногами. Да он просто подлый лицемер!

Чжи-Ган почувствовал, что его душа наполняется гневом. Ярость захватила его так же быстро, как и любовная страсть. Он крепко сжал руки, его лицо потемнело от злости.

Это состояние было хорошо знакомо ему. Так всегда происходило по утрам, когда он смотрел на лежавших под ним женщин. Но, посмотрев на Анну, он вдруг понял, что сейчас все его чувства были еще сильнее и откровеннее, чем обычно. Он не смог бы противиться им, даже если бы от этого зависела его жизнь. Но в то же время он не смог бы беспричинно наброситься на нее и обругать.

— О чем ты думаешь? — спросила Анна. Ее слова словно подстегнули Чжи-Гана, всколыхнув в нем жгучую ненависть.

Злясь на самого себя, а не на женщину, Чжи-Ган попытался скатиться с нее, но она опередила его. Анна так крепко обхватила его ногами, что он не мог даже пошевелиться.

— Ты не уйдешь, пока не ответишь на мой вопрос. О чем ты сейчас думаешь? — настойчиво повторила она.

— О том, что скорбные вопли вдов просто сводят меня с ума, — сказал он. Женщины действительно проплакали всю ночь, но и теперь, когда наступило утро, продолжили свое печальное занятие.

Она покачала головой.

— Зачем ты лжешь мне?

Он рассматривал ее белую кожу. В утреннем свете она казалась почти бледной, и Чжи-Ган отчетливо видел голубоватые прожилки вен. Подняв голову, он заглянул в ее круглые карие глаза.

— Ты не та, за кого себя выдаешь, — внезапно произнес он и удивился своим словам. Он намеревался сказать совсем другое.

— Я для тебя ничего не значу. Так, обычная белая пленница. Женщина, которой нужен был опиум, но вместо него она получила вот это… — В голосе Анны не было злости. Похоже, ее что-то беспокоило. — До этой минуты я даже не вспоминала об опиуме, — призналась она, и на ее губах появилась радостная улыбка. — Совсем не вспоминала, — добавила она и сморщила свой прелестный носик. — Но я не думаю, что отец Томас одобрит такую замену.

Все-таки она — странное существо. Ее мысли скачут друг за другом, не подчиняясь никакой логике. Еще минуту назад его это забавляло. Но сейчас ему показалось, что это… Чжи-Ган застонал и боком упал на матрас, наполовину придавив ее своим телом. Он еще ни разу не смог предугадать, что она скажет или сделает, и поэтому ему всегда было с ней интересно.

Анна повернулась вместе с ним, продолжая крепко держать его ногами. Однако он не чувствовал себя пленником. Даже его злость слегка поостыла.

— Эти рыдающие женщины когда-нибудь замолчат? — пробормотал он и выругался.

Она предпочла не отвечать и только после довольно продолжительной паузы заметила:

— Ты злишься, потому что я не та женщина, которая тебе нужна. Со мной можно провести ночь и утро, но не более того…

— Не читай мне нотаций, женщина! — крикнул он и уткнулся лицом в матрас.

Похоже, его злость ее удивила, и она замолчала. Затем, тяжело вздохнув, Анна пожала плечами.

— Ты говоришь прямо в простыню. Я не понимаю тебя.

— Не читай мне нотаций, женщина, — медленно и четко повторил Чжи-Ган, приподняв голову. Теперь его слова уже не имели первоначального эффекта, но он понимал, что сморозил глупость. Она не читала ему нотаций. Только Цзин-Ли иногда пытался этим заниматься, но его друг всегда умел выбирать для этого подходящий момент.

— Значит, у тебя такая вот привычка? — удивленно спросила Анна, внимательно рассматривая его с головы до ног. — Ты всегда просыпаешься в дурном расположении духа?

— Да, — злобно прорычал Чжи-Ган и нахмурился, осознав, что так оно и есть на самом деле. — Да, всегда.

Она кивнула, как будто ничего другого и не ожидала услышать.

— Утром, когда я просыпаюсь, у меня нет других мыслей, кроме как об опиуме. И это меня всегда злит, — сказала она и нахмурилась. — Какая женщина тебе нужна?

Чжи-Ган вспомнил прелестное личико маленькой девочки. Личико, перекошенное от страха и ужаса; по нему ручьем текли слезы, оставляя светлые полоски на грязных щеках. Он постарался изгнать из памяти это видение, однако не смог удержать в повиновении свой язык. Ему было так легко с этой женщиной, что он высказывал свои мысли вслух, даже не понимая, как это происходит.

— Девочка. Моя сестра.

Она в ужасе отшатнулась от него.

— Ты хочешь заниматься этим со своей сестрой?

— Нет! — воскликнул Чжи-Ган и, надавив на колени Анны, оттолкнул ее от себя. У нее не хватило силы удержать его, поскольку он, невероятно взволнованный, действовал очень грубо и резко. — Нет! — снова закричал он и замолчал. — Ты… это… — пробормотал он после долгой паузы и потер рукой заросший щетиной подбородок. Казалось, он хотел привести свои мысли в порядок. — Ты отвлекла меня, и я забыл о том, что собирался сделать. Я хочу найти свою сестру, а это… это все только отвлекает меня от поисков.

— А я думала, что нынешней ночью ты собирался отвлечь именно меня, — с грустью произнесла Анна.

Он вполне заслужил подобный упрек. Этой ночью он думал не головой, а своим драконом. Утром все опять встало на свои места. Он должен ехать в Шанхай.

Чжи-Ган тяжело поднялся с кровати. Холодный утренний воздух взбодрил его обнаженное тело. Расправив плечи, он начал заниматься утренней зарядкой. Его движения были быстрыми, но в то же время плавными. Он старался неукоснительно соблюдать режим, чтобы поддерживать себя в хорошей физической форме. Иначе он просто не сможет управляться со своими огромными ножами. После многолетних тренировок все его движения были отработаны до автоматизма.

Но сегодня все было как-то по-другому. Сегодня на него смотрела Анна, и он, занимаясь утренней гимнастикой, работал с удвоенной силой — имитируя сильные удары руками, растягивая ноги и даже энергично взмахивая воображаемыми клинками.

— Где ты научился этому? — поинтересовалась она, когда он перешел ко второй части своих упражнений.

— В Пекине. Там я научился всему.

— Но ведь ты родился в этой деревне, не так ли? Ты, как я поняла, даже жил здесь довольно долго…

Теперь ему было легко отвечать на ее вопросы. Пока он разговаривал с ней, одновременно занимаясь утренней зарядкой, его злость улетучилась, а вместе с ней и плохое настроение.

— Да. До тех пор пока отец не научил меня всему, что знал сам. Я уехал отсюда, когда мне было десять лет.

— А сейчас ты собираешься поехать в Шанхай, чтобы найти там свою сестру?

— Да.

— Как ты потерял ее?

В этот момент Чжи-Ган как раз поворачивался на пятках, опуская плечи перед тем, как сделать один очень сложный поворот, который он великолепно выполнял еще с пятнадцати лет. Услышав ее вопрос, он почувствовал, что у него сжался живот. Он сбился с ритма и потерял равновесие. Ему удалось удержаться на ногах, однако все это привело его в ярость. Покой Чжи-Гана снова был нарушен, и он крепко сжал кулаки, словно действительно держал в руках ножи.

Он бросился к ней, высоко подняв руки, как будто собирался разрубить ее своими ножами. Анна же видела только его огромные кулаки у самого лица. Однако она не закричала, не убежала и даже не вздрогнула. Просто спокойно лежала на кровати и смотрела на него. Она и глазом не моргнула, увидев, как его кулаки приблизились к ее шее. Они теперь находились от нее на расстоянии вытянутого клинка.

Она презрительно усмехнулась.

— Этой ночью ты узнал мою самую большую тайну. То, что мучило меня, мешая спокойно жить, — ровным голосом произнесла она. — Я рассказала тебе о том, что совершила и почему хочу унестись в мир грез. — Анна тяжело вздохнула. — Теперь ты знаешь, что я принимала опиум только для того, чтобы забыться. — С этими словами она обхватила руками его кулаки и продолжила: — У тебя тоже есть своя тайна, своя боль, которая гложет тебя, отравляя тебе жизнь и делая тебя злым и раздражительным. Иногда тебе удается скрыть ее. Скорее всего, тогда, когда ты над чем-то задумываешься или преследуешь преступника. Но мне кажется, что ты такой же наркоман, как и я. Мы оба с тобой хотим забыться и не думать об этой нашей тайной боли.

— Я никогда в жизни не пробовал опиума! — возмущенно воскликнул Чжи-Ган, потрясая кулаками у самого ее лица, но при этом даже не пытаясь сдвинуться с места. Она тоже продолжала неподвижно лежать на кровати.

— Я имею в виду не опиум. Ты пытался отвлечь меня с помощью секса. Я думаю, что себя ты тоже отвлекаешь таким способом, — снова вздохнув, сказала Анна. После этого она легко оттолкнула от себя его кулаки и откатилась на другой край кровати. Чжи-Ган видел, как подпрыгнули ее груди, когда она потянулась за своей юбкой. А потом, когда Анна расправляла смятую шелковую ткань, он, словно зачарованный, смотрел на ее упругие ягодицы.

— Я не принимаю опиум, — упрямо повторил Чжи-Ган, хотя прекрасно понял, что она имела в виду совершенно другое. Помедлив, он подошел к ней и провел рукой по ее спине, ощущая под своими пальцами мягкую, теплую кожу. Его дракон мгновенно напрягся и потянулся к ней, и Чжи-Ган без всякой прелюдии плотно прижался к ней. Несмотря на то что его орган был еще недостаточно твердым, чтобы войти в нее, Чжи-Ган знал, что очень скоро он обретет нужную силу.

Анна не убежала от него, но и прижиматься к нему тоже не стала.

— Сейчас я совершенно не думаю об опиуме, — мягко произнесла она. — Мне больше не нужно отвлекаться таким образом. — Она слегка повернула голову и посмотрела на него через плечо. При этом ее каштановые локоны откинулись на спину, обнажив белые округлые груди. Он не смог удержаться и, взяв в руку один из этих белых шаров, сжал сосок. Она тихо застонала от удовольствия.

— Где твоя сестра, Чжи-Ган? Почему, когда ты вспоминаешь о ней, тебе сразу же хочется бежать к первой попавшейся женщине?

Он мог бы сейчас оттолкнуть ее, грубо выругавшись. Может, даже сильно сжать ее грудь, которую он так нежно ласкал сейчас. Но Анна снова накрыла своей рукой его руку, и вся его злость прошла. Выгнувшись, она прижалась к нему своими ягодицами и начала поглаживать ими его орган до тех пор, пока он не стал большим и твердым.

— Ответь на мой вопрос, и ты получишь награду, — тихо произнесла она, повторив то, что он говорил ей этой ночью. — Что случилось с твоей сестрой?

Чжи-Ган закрыл глаза, вдыхая пьянящий мускусный запах. Его орган был твердым как никогда, и ему хотелось побыстрее войти в нее. Для того чтобы снова забыться и очиститься.

Однако она требовала, чтобы он говорил, и Чжи-Ган не мог ей отказать. Наверное, она была первой женщиной, которая заставляла его отвечать на вопросы и тем самым убеждала его в своей правоте. Слегка надавив ей на спину руками, он вынудил ее нагнуться и упереться руками в кровать. Она не сопротивлялась, но и не помогала ему. И Чжи-Ган начал говорить.

— Мою сестру продали в публичный дом, когда мне было десять лет, — сказал он и полностью вошел в нее. Ее лоно было еще влажным, и поэтому дракон легко проник внутрь. А еще оно было достаточно тугим и так плотно обхватило его орган, что Чжи-Ган ощутил неземное блаженство. Анна же, затаив дыхание, наслаждалась его движением.

— Но это еще не все, — напомнила она ему.

— О да, — согласился Чжи-Ган и обхватил руками обе ее груди.

Анна замерла, и он почувствовал, что она полностью расслабилась.

— Ты пытаешься разыскать ребенка, которого продали… Когда это произошло?

— Почти двадцать лет назад.

Она еще немного прогнулась, и он снова смог двигаться, входя в нее и плотно прижимаясь.

— Итак, подведем итог. У тебя двойная миссия. Прежде всего, ты — императорский палач, который должен положить конец торговле опиумом в Китае. Но, кроме этого, ты еще хочешь найти в Шанхае свою потерянную сестру.

— Да, — подтвердил он, продолжая свои ритмичные движения. Он двигался в быстром темпе, входя и выходя из нее, и это успокаивало его. Чувство вины словно бы улетучивалось. Скоро, совсем скоро память снова очистится от всего, что угнетает его душу.

— Однако императора посадили под арест. Теперь мать-императрица управляет от его имени и собирается уничтожить всех, кто был близок к нему, — неожиданно вставила Анна.

Чжи-Ган уже почти достиг кульминации и вот-вот должен был излиться в нее, но, услышав эти слова, замер в изумлении.

— Откуда ты знаешь об этом?

Она засмеялась, и этот смех как бы перетек из ее тела в его тело.

— Я тоже живу в этой стране. Почему я не могу знать, что происходит в Китае?

Потому что она — женщина. Да к тому же еще и белая женщина. Он остановился на какое-то время, чтобы как следует обдумать услышанное.

— Ты не должна знать о таких вещах.

— А ты не должен использовать женщин для того, чтобы забыться.

— А ты не должна курить опиум и продавать его моим соотечественникам.

Анна замолчала, и Чжи-Ган понял, что она так же взволнованна, как и он. И для того, чтобы успокоить их обоих, он решил воспользоваться единственным действенным в этой ситуации средством. Его рука скользнула вниз по ее животу и оказалась между ее бедрами. И она с радостью откликнулась на такой маневр. Однако ответила она ему не словами, а своими тихими, прерывистыми вздохами, от которых у него кровь закипела в жилах.

Он продолжал свои ритмичные движения и одновременно ласкал пальцем ее жемчужину инь, проникая все глубже и глубже в лоно. Постепенно увеличив темп, он слушал ее учащенное дыхание. И вскоре она закричала, достигнув пика наслаждения и задрожав всем телом.

Чжи-Ган последний раз глубоко вошел в нее и излил в ее лоно свое семя. В этот миг он вновь почувствовал, что его душа очистилась, а тело содрогнулось от ощущения долгожданного освобождения.

Сплетясь в экстазе, они какое-то время молча стояли, а потом в изнеможении упали на кровать. Чжи-Ган слегка отодвинулся в сторону, когда Анна безвольно рухнула на матрас. Он устроился рядом с ней, и у него хватило сил только на то, чтобы обнять ее и крепко прижать к себе.

Он сгреб Анну руками и уткнулся лицом в ее волосы. Он крепко держал ее, думая о том, оттолкнет она его или нет. Она не оттолкнула его. Через несколько секунд Анна глубоко вдохнула и полностью расслабилась.

Вскоре они оба заснули. Сначала он слушал ее ровное дыхание, потом его глаза закрылись и он тоже заснул. Долгожданное забвение было рядом, и Чжи-Ган поспешил окунуться в него.

Неожиданно скорбные стенания женщин прекратились.

Он постоянно слышал этот вдовий плач и уже не обращал на него внимания. Однако только до тех пор, пока он не смолк. Похоже, Анна тоже поняла это, потому что она напряглась и подняла голову. Чжи-Ган задумался. Скорее всего, произошло нечто очень важное, заставившее женщин замолчать.

После этого он услышал, как кто-то быстро пробежал по коридору. Чжи-Ган насторожился. Неужели это кричит Цзин-Ли? Наконец это слово проникло сквозь стены, и он отчетливо услышал его.

— …пистолеты!

Сначала Анна не могла разобрать ни единого слова из того, что кричал Цзин-Ли, ибо он говорил с акцентом, которого она не понимала. Чжи-Ган вскочил с кровати и начал быстро одеваться.

— Пистолеты? — тихо прошипел он скорее для себя, чем для Анны. — Чьи пистолеты? — Затем он перевел взгляд на нее и сказал: — Одевайся.

Анна уже встала с кровати и схватила свою шелковую юбку. Но Чжи-Ган, наблюдавший за ней, тут же закричал:

— Только не это! Что-нибудь такое, в чем бы ты была похожа на служанку.

Она с сожалением посмотрела на юбку, которую держала в руках, а потом огляделась по сторонам. Здесь не было никакой другой одежды.

Чжи-Ган, похоже, понял причину ее замешательства и тихо выругался.

— Надень на себя все, что сможешь найти, — сказал он. Сам он уже почти оделся, только не успел застегнуть тунику.

Быстро подойдя к двери и открыв ее, Чжи-Ган громко закричал:

— У кого пистолеты?

Анна подумала, что он, вероятно, обращался к Цзин-Ли, который, громко стуча каблуками, подбежал к их комнате. Она быстро натянула юбку, обулась и теперь напряженно вслушивалась, пытаясь что-нибудь понять.

— Белые люди, — тяжело дыша, сказал Цзин-Ли. — Они говорят на шанхайском диалекте. Они убили охранников, которые стояли у ворот.

У Анны мурашки побежали по спине, а руки так задрожали, что она никак не могла застегнуть последнюю пуговицу на воротнике своей блузы. Люди из Шанхая? Может, это люди ее отца? В Шанхае много торговцев опиумом, но не каждый из них может заехать так далеко вглубь страны. Пожалуй, только Сэмюель и, возможно, еще пара человек, но не больше.

— Сколько их? — спросил Чжи-Ган.

— У ворот было пятеро, но я видел, что вокруг дома ходят еще как минимум четверо.

«Нет, — подумала Анна. — Наверняка ты видел мальчиков или набитые соломой чучела, но не живых людей».

— У них пистолеты, которыми обычно пользуются белые люди, — продолжал рассказывать Цзин-Ли. — Сейчас с ними разговаривает первая жена губернатора, но они не верят, что губернатор мертв.

— Ей нужно показать его тело.

Цзин-Ли, который еще не успел отдышаться, пробормотал:

— Жены Бая боятся, что их изнасилуют. Они требуют, чтобы мы защитили их.

— В том, что здесь произошло, виноват их глупый муж. Я уверен, что это его шанхайский поставщик. Бай, наверное, крал у него деньги. Все они время от времени занимаются воровством.

«И это правда», — подумала Анна. Однажды Сэмюель признался ей, что воровство для него является самой большой проблемой. Она вздрогнула от ужаса, вспомнив, что он обычно делал с ворами. Если Бай действительно крал у него деньги, то сейчас он собирался продемонстрировать вору свою силу и показать, каким ужасным будет возмездие за воровство. Все будет зависеть от того, как много Бай украл у него денег. Если достаточно много, то всех женщин в доме изнасилуют, мужчин жестоко изобьют, а потом всех заживо сожгут.

— Сколько их? — пробормотал Чжи-Ган и, резко повернувшись к другу, приказал: — Найди жен губернатора. Скажи им, чтобы они спрятали детей, а сами оделись как служанки…

Чжи-Ган замолчал и перевел взгляд на Анну. Он так пристально смотрел нее, что ей захотелось ответить ему, но она не могла оторвать глаз от двери. Она неподвижно сидела на кровати, так и не застегнув верхнюю пуговицу на воротнике блузы. Анна словно окаменела — она не могла даже пошевелить рукой, не то чтобы бежать куда-то сломя голову. Она понимала, что ситуация требует немедленных действий с ее стороны, но ничего не могла с собой поделать.

— Анна? Что с тобой? — спросил Чжи-Ган. Она не ответила, и тогда он быстро подошел и, схватив ее за плечи, встряхнул что есть силы. Она сразу подняла голову и посмотрела на него. — Ты что-то знаешь?

Анна покачала головой, и Чжи-Ган увидел в ее глазах слезы.

— Я ничего не знаю… Я не уверена.

Он продолжал внимательно смотреть на нее. Она же пыталась унять волнение и подобрать нужные слова.

— Ты видишь, как они передвигаются? — наконец спросила она. — Видишь тех людей, которые сидят на деревьях вокруг дома? Что они сейчас делают?

Чжи-Ган подозрительно прищурился.

— Мы не говорили, что они на деревьях, — сказал он.

Анна внезапно вздрогнула и кивнула.

— Их тела, руки… они двигаются?

В этот момент в комнату снова вошел Цзин-Ли и, бросив на нее снисходительный взгляд, заявил:

— Все это не имеет никакого значения. Если они пустились на такие хитрости… Солдаты приучены передвигаться тихо и незаметно.

— Это просто соломенные чучела, которые они выдают за солдат, — сказала Анна, опустив голову. — Это излюбленная уловка всех торговцев опиумом. Они… мы не можем разъезжать по Китаю целыми толпами, и если нужно показать свою силу… — Она пожала плечами. — Белые люди думают, что соломенное чучело может напугать так же сильно, как настоящий солдат. Иногда мы нанимаем для этого местных мальчишек за пару пенсов на каждого. Им выдают специальную одежду и заставляют сидеть на деревьях.

Цзин-Ли нахмурился и внимательно осмотрел центральную часть дома.

— Я проверю, — коротко бросил он и уже хотел уйти, но вдруг остановился. Подойдя к Чжи-Гану, Цзин-Ли коснулся его руки и сказал: — Первая жена не сможет задержать их надолго. Как ты думаешь, они могут ее убить? — Он вопросительно посмотрел на Анну.

Она пожала плечами. Некоторые из людей ее отца действительно способны на такое. Торговцы опиумом — народ непредсказуемый.

— Иди, — твердо произнес Чжи-Ган, обращаясь к Цзин-Ли. — И постарайся узнать, кто нас пытается запугать — дети или соломенные чучела.

— Погляди, нет ли там повозки! — крикнула ему Анна. — Настоящие солдаты не пользуются крестьянской повозкой, чтобы спрятать свой реквизит. Найди самого зоркого человека, и пусть он внимательно посмотрит, нет ли в этой повозке травы.

— Нужен ребенок, — сказал Чжи-Ган, засунув руку в карман. — Дети — самые лучшие шпионы. Найди какого-нибудь мальчишку, который быстрее всех бегает.

Цзин-Ли ушел, так и не дослушав его. Анна все это время смотрела на Чжи-Гана и видела, как он постепенно превращается из нежного любовника в императорского палача. Интересно, что он задумал? Признаться, она уже догадалась, что именно, и содрогнулась, вспомнив его ножи с рукоятками из оленьего рога, кровь и того беспощадного убийцу, которого она впервые увидела в саду губернатора Ваня. Однако то, что он вытащил из кармана, полностью развеяло ее опасения, а ужасная картина, которую она нарисовала себе, исчезла.

Это были очки. Чжи-Ган вытащил из кармана туники обычные европейские очки и водрузил их себе на нос. Анна удивленно уставилась на него, захлопав ресницами. Она уже видела эти очки. Он надевал их, когда они были на корабле. Но она совершенно забыла о том, что он носит очки.

— Ты — ученый, — задумчиво произнесла Анна, обращаясь скорее к себе самой, чем к нему. Еще недавно она воспринимала его только как императорского палача — солдата и убийцу. Поэтому, увидев его без оружия и в очках в тонкой металлической оправе, которые сидели на самом кончике носа, она была явно озадачена.

Заметив это, Чжи-Ган скривился.

— Я действительно хочу им быть, — с некоторой печалью в голосе произнес он и осторожно вытащил свои ножи. — Но сейчас мне придется сменить род занятий.

Когда он заговорил, Анна почувствовала, что постепенно приходит в себя. Она уже могла свободно дышать и двигаться. И думать.

— Что? — спросила она.

— Теперь я обыкновенный солдат! — почти крикнул он в ответ и, прищурившись, посмотрел на нее. — Ты можешь драться?

— Могу, конечно, но солдат из меня точно не получится, — ответила Анна, не в силах побороть ощущение собственной ничтожности в ситуации, которая сейчас сложилась.

— По крайней мере, ты — физически сильный человек. Да к тому же еще и умный, — сказал он и посмотрел на ее ноги. — И здоровьем тебя Бог не обидел.

— Ты хочешь, чтобы я помогла защитить детей? — Это скорее было утверждением, чем вопросом.

Он покачал головой.

— Не детей, а жен губернатора. В таком большом доме дети наверняка найдут подходящее место, где можно спрятаться. Они затаятся в укромном уголке и будут сидеть там тихо как мыши. Однако женам действительно угрожает большая опасность. Эти женщины привыкли к грубости и побоям. Я хочу, чтобы ты проследила за ними, ибо они способны наделать глупостей.

Чжи-Ган схватил Анну за руку и потащил к двери. Он не причинил ей боли, хотя держал ее достаточно крепко, и ей ничего не оставалось, как последовать за ним. По правде говоря, Анне было совершенно все равно, так как только рядом с ним она чувствовала себя в полной безопасности.

— Ты спрячешься за ширмой на женской половине… — сказал Чжи-Ган и остановился. — Кто из жен может нам помочь?

— Первая жена самая сильная, но вторая жена самая хитрая и умная. Рядом с тобой должна быть именно вторая жена.

Он покачал головой.

— Я хочу, чтобы рядом со мной была ты, но ты белая, и тебе будет трудно во всем этом разобраться.

Она ничего не ответила ему, но вдруг почувствовала необыкновенную легкость во всем теле и ускорила шаг, чтобы не отстать от него.

— Ты будешь вместе со второй женой наблюдать за происходящим из-за ширмы, — продолжил Чжи-Ган. — Как ты думаешь, она способна на предательство? — спросил он, нахмурившись.

— Этого не случится, если тебе удастся подкупить ее.

Он недовольно поморщился.

— Я лучше промолчу. Ты должна сделать так, чтобы вторая жена стала нашей союзницей.

Анна кивнула, обдумывая, как это можно сделать.

— А остальные?

— Цзин-Ли прикажет им сидеть в женской комнате. Я выделю одного человека, который в случае необходимости будет их защищать. Они должны вести себя тихо и ни при каких обстоятельствах не поддаваться панике.

Вздохнув, Анна замедлила шаг.

— Я поговорю с ними. Они меня лучше поймут, если я расскажу им о том, что происходит на самом деле.

Чжи-Ган замер на месте и, пристально посмотрев на нее, больно сжал ей руку. Анна понимала, что в одно мгновение все может измениться.

— И что же здесь сейчас происходит, Анна? — спросил Чжи-Ган. Его голос звучал довольно ровно, однако это спокойствие было обманчивым. Она ясно видела, что он снова разозлился и готов взорваться в любую секунду.

— Я не знаю, — честно призналась она. — Я действительно не знаю! Может, это простая случайность. Если губернатор действительно крал деньги у своего поставщика, то весь этот спектакль устроили только для того, чтобы напугать его, чтобы, так сказать, ему впредь неповадно было. — Она глубоко вздохнула и добавила: — А может, все это из-за меня…

— Из-за тебя?

Она кивнула.

— Люди Сэмюеля ищут меня. И если им удастся найти меня здесь… — Анна содрогнулась от ужаса, представив, какое наказание, возможно, ожидает ее.

Чжи-Ган неотрывно смотрел на нее. За стеклами очков его глаза казались непроницаемо черными. Потом он медленно притянул ее к себе и крепко обнял.

— Я тебя никому не отдам, — твердо произнес он. — Мне все равно, кто эти люди и что здесь должно случиться. Ты мне еще нужна.

Как это ни странно, но Анну не испугали слова палача, не испугал и мрак, царивший в его душе. Сейчас она даже не думала о побеге, как не думала и об опиуме. Все ее мысли были обращены к Чжи-Гану, и она несказанно удивилась, когда увидела улыбку на его лице.

— Ты тоже нужен мне, — торжественно, словно клятву, произнесла она. — Только не отдавай меня.

Он смертельно побледнел, и его взгляд стал каким-то рассеянным. Она поняла, что сейчас он вспомнил о ком-то другом. Может, о своей сестре? Однако у нее не было времени задуматься над этим, потому что Чжи-Ган быстро прижался губами к ее губам, а затем повторил:

— Я тебя никому не отдам.

— Ах, как романтично! — крикнул появившийся из-за угла Цзин-Ли. — Но вот что я вам скажу — нас четверо против целой армии.

— Значит, солдаты — настоящие? — спросил Чжи-Ган, быстро повернувшись к своему другу.

Цзин-Ли кивнул.

— И они совершенно не прячутся. Я думаю, что они хотят, чтобы мы их заметили.

— Выходит, что они местные. Скорее всего, не обученные военному делу крестьянские мальчишки, — сказал Чжи-Ган, отпуская руку Анны. — Позаботься о женщинах и заставь вторую жену спрятаться за ширмой. Первая жена…

— Она уже впустила их, — перебил его Цзин-Ли.

Анна не стала задерживаться и со всех ног побежала в женскую комнату. Войдя туда, она недовольно поморщилась и про себя пересчитала присутствующих. Все жены, кроме первой, были на месте. Они сидели, прижавшись друг к другу, и держали на коленях детей. В отличие от прошлой ночи, теперь они плакали неподдельными слезами. Их обуревали горе и страх.

— Где ваши слуги-мужчины? — спросила Анна, повернувшись ко второй жене. Она единственная не плакала и не успокаивала плачущих детей. На ее лице застыло какое-то отсутствующее выражение, как будто ей было и горько, и досадно одновременно.

— Сбежали, — презрительно усмехнувшись, ответила женщина. — Когда ваш муж убил нашего мужа, они убежали, опасаясь за свою жизнь.

— Трусы! — воскликнула Анна и плюнула. — Что ж, возможно, без них нам будет только лучше. Они все равно не умеют сражаться.

Вторая жена удивленно посмотрела на нее.

— Именно это я и хотела сказать. Но теперь мы совсем беззащитные.

— Вы не беззащитные! — сердито закричала Анна и сама удивилась тому, откуда в ней взялась эта злость. — Мой муж и его люди спасут нас, — добавила она. Жены и дети заметно притихли, и теперь она могла говорить. Анна гордо вскинула голову, стараясь казаться смелой и уверенной. — Но мы и сами способны защитить себя.

Вторая жена громко выругалась и сплюнула.

— Что мы можем сделать? — Она показала на свою искалеченную ногу, а потом обвела рукой комнату. — Мы — хромые, беременные, с детьми на руках. Мы обречены!

Анна глубоко вздохнула, молясь про себя о том, чтобы Чжи-Ган оказался прав относительно детей. Она повернулась и внимательно посмотрела на притихшую ребятню.

— Вы можете спрятаться где-нибудь и сидеть там тихо-тихо?

Самый старший мальчик — ему было лет девять — вышел вперед.

— Я — глава семьи. Я не позволю, чтобы моя мама…

— Ты же не станешь подвергать опасности свою маму, сестер и братьев? — ласковым голосом спросила Анна. — Они слушаются тебя?

— Конечно! Я же старший! — ответил он, раздув от гордости щеки.

— Только не лги мне, мальчик. От твоего ответа зависят наши жизни. Не повторяй ошибок своего отца, которого погубила собственная глупость.

Для ребенка, который недавно потерял отца, слушать такие слова было невероятно обидно. Но мальчишка, похоже, был довольно смышленым и прекрасно знал, каким был его отец на самом деле.

— Мой отец…

Она не поняла, о чем сказал мальчуган, но по выражению его лица догадалась, как он относится к губернатору Баю. Ее догадка подтвердилась, когда он выпрямил спину и, показав рукой на вторую жену, объяснил:

— Моя мама и первая тетя научили меня всему, что нужно. Мои сестры и братья выполнят все, что я им скажу.

Анна посмотрела на вторую жену:

— Он сможет их защитить?

Женщина кивнула.

— Он знает, что такое ответственность. И она тоже. — Вторая жена указала на девочку, которая, скорее всего, была ее дочкой. Маленькая и грациозная, с перебинтованными ступнями, девочка храбро смотрела на Анну своими блестящими черными глазами. Судя по всему, она понимала, что должна во всем слушаться своего старшего брата, дабы ничем не ущемить его мужскую гордость.

— Очень хорошо, — довольно произнесла Анна. — Следующие несколько часов покажут, останемся ли мы в живых или нет. — Она повернулась к старшему мальчику, но при этом успела окинуть взглядом всех детей. Анна прекрасно понимала, что у нее очень мало времени. Кто знает, что сейчас происходит в гостиной? Но если ей удастся убедить губернаторских жен в том, что их не бросят одних и обеспечат им защиту (даже если это будет делать только она и двое старших детей), то они станут более смирными и послушными.

— Дети должны спрятаться и сидеть тихо, — сказала Анна, стараясь говорить как можно убедительнее. Она посмотрела на старшую девочку. Девочки лучше понимают, что значит соблюдать тишину. — Позаботься о том, чтобы они сидели тихо как мыши.

Старший мальчик резко повернулся к сестре и поучительным тоном произнес:

— Представь себе, что отец превратился в ужасное привидение, от которого надо убежать.

Девочка ничего не ответила. Она уже собирала вокруг себя младших детей и шепотом давала им наставления. Прежде чем убежать вместе со всеми, она повернулась к Анне и пообещала:

— Мы сможем надежно спрятаться.

— И чтобы все сидели тихо! — добавил мальчик.

Девочка проигнорировала слова брата и выбежала из комнаты вместе с двумя самыми младшими детьми. Анна с облегчением вздохнула. Теперь дети были в надежных руках. Сейчас ей предстояло решить самую трудную задачу, и она обратилась к мальчику:

— Ты должен спасти своих тетушек. Они очень напуганы. Кроме тебя, им не на кого надеяться. Сможешь защитить их?

— Конечно! — сказал он, гордо вскинув подбородок.

Анна поклонилась ему в знак уважения — теперь он был самым старшим мужчиной в семье.

— Мой муж пришлет человека, который будет охранять дверь в эту комнату, но его могут отозвать обратно. Тогда ты должен сделать так, чтобы все твои тетушки сидели очень тихо. Если понадобится, тебе даже придется помочь им спрятаться.

Мальчик уже открыл рот, чтобы ответить ей, как подобает настоящему мужчине, но Анна не стала с ним разговаривать и, повернувшись ко второй жене, взяла ее за руку.

— Вы должны пойти со мной. Моему мужу нужна ваша помощь.

Вторая жена удивленно посмотрела на нее, но, тем не менее, поднялась на ноги. Пока они вместе с Анной шли к двери, женщина устроила ей настоящий допрос.

— Значит, вашему мужу уже все известно?

— Да. Абсолютно все, — ответила Анна, и это была чистая правда.

— Хм-мм! — недоверчиво проворчала вторая жена.

— Мой муж сможет защитить нас, — заявила Анна, удивившись тому, что она действительно верит в это. Чжи-Ган — императорский палач, а потому он обязательно спасет их!

— Так это ваш отец напал на нас?

— Да, я думаю, что это он, — сказала Анна, хотя понятия не имела о том, кто это может быть. Но люди всегда охотнее подчиняются тебе, если ты полностью владеешь ситуацией. И кто лучше может понять мужчину, если не его собственная дочь?

Вторая жена вдруг остановилась посреди коридора и пристально посмотрела на Анну.

— Вы доверяете своему мужу? — спросила она и, повернувшись, посмотрела назад. — Есть очень хорошее место, где можно спрятаться. Это недалеко, почти рядом. Мы скажем, что просто потерялись.

Анна задумалась, однако продолжала идти дальше. Ей почти всю жизнь приходилось убегать и прятаться. Она покачала головой.

— Я доверяю своему мужу.

Вторая жена некоторое время неотрывно смотрела на нее, а потом, глубоко вздохнув, с завистью произнесла:

— Вы — счастливая женщина.

Анна кивнула и задумалась. Она никогда не считала себя счастливой, да и сейчас не считает. Но как же ей было приятно думать о том (пусть всего лишь на какое-то короткое время), что это правда: Чжи-Ган любит ее и сделает все, чтобы защитить любимую женщину.

Задумавшись, Анна не заметила, что вторая жена повернула не в тот коридор. Женщина уже почти подошла к двери, когда Анна схватила ее за руку.

— Куда мы идем? — удивленно спросила она. — Мой муж ждет вас в гостиной.

Вторая жена кивнула, но продолжала смотреть на решетчатое окно. Анна уже хотела поторопить ее, но женщина по-прежнему пристально смотрела куда-то вдаль. Анна, проследив за ее взглядом, не выдержала и поинтересовалась: — Что вы там увидели?

— Я вижу парня на дереве.

Анна кивнула.

— Это один из солдат. Сначала я думала, что это просто набитое соломой чучело, но… — Теперь ей было видно, что этот солдат сидел развалившись и от нечего делать покачивал ногой.

Вторая жена презрительно хмыкнула.

— Могла быть и просто солома. Это старший сын Дзеня. Более никчемного парня свет еще не видывал.

Анна подошла к окну, стараясь оставаться незамеченной. Она внимательно посмотрела на парня. Вторая жена была права. Парень, которому, скорее всего, не было и двадцати лет, совершенно не походил на матерых наемников ее отца. Внезапно ей в голову пришла одна очень интересная мысль. Забыв о своих романтических бреднях, Анна начала думать о жизни реальной.

— Этот юноша, — осведомилась она, — послушает вас? Он будет с вами разговаривать? Он готов подчиниться вам?

Вторая жена гордо выпрямила спину и презрительно усмехнулась.

— Я могу заставить этого парня продать отца родного, — заявила она.

Анна улыбнулась.

— В таком случае давайте пойдем по этому пути.

Чжи-Ган внимательно прислушался, однако за женской ширмой было тихо. Он не услышал ни шепота, ни шуршания шелка — ничего. Похоже, Анны там не было. Внезапно он почувствовал, что у него внутри все сжалось от страха. Неужели она воспользовалась очередной возможностью и снова сбежала? Она могла незаметно выскользнуть из дома и попасть в руки этих людей.

Чжи-Ган тряхнул головой, заставляя себя вернуться к реальности. Он не сможет ее остановить, и она все время будет возвращаться к своему смертельно опасному занятию. Как бы там ни было, но ему все же будет гораздо лучше без этой белой жены. Во всяком случае он пытался себя в этом убедить. Он слегка опустил плечи, чтобы выглядеть менее воинственно. Если эти негодяи признают в нем императорского палача, то немедленно убьют его.

Первая жена Бая так громко рыдала, что у него разболелась голова. Но с другой стороны, это только помогло Чжи-Гану прикинуться больным. Незваные гости вломились в дом, чтобы посмотреть на тело губернатора. Их было пятеро. Вооруженные до зубов наемные убийцы с маленькими мочками ушей и помятыми лицами, на которых был запечатлен злой рок, судя по всему, беспрекословно выполняли приказ еще более жестокого человека, чем они сами.

Чжи-Ган внимательно посмотрел на главаря этой маленькой банды. Этот сукин сын, полукровка, был самым высоким среди них и постоянно сутулился. У него был открытый лоб и маленькие черные смышленые глазки. Он держал в руках тяжелый меч, хотя уже один вид его огромных мясистых кулаков до смерти напугал мадам Бай. Чжи-Ган мысленно выругал себя за то, что раньше не пришел на помощь первой жене. Когда он подошел к гостиной, она уже лишила их единственной надежды на защиту, ибо открыла дверь и впустила их в дом. Они, конечно же, говорили, что просто посмотрят на тело губернатора и сразу уйдут. Только наивная мадам Бай могла поверить в эту ложь.

Сейчас Чжи-Ган ждал удобного момента, чтобы появиться перед незваными гостями, но при этом постоянно прислушивался, не появилась ли Анна. По правде говоря, не было никакой необходимости в том, чтобы она наблюдала за негодяями, которые осматривали тело губернатора, приводя в ужас мадам Бай. Хотя Чжи-Ган понимал, что Анна сейчас в безопасности, он хотел, чтобы она находилась рядом с ним, — только тогда она была бы под его защитой. Прошло еще немного времени, и он понял: медлить нельзя.

Чжи-Ган увидел, как главарь-полукровка вытащил кинжал и уже собирался вонзить его в тело губернатора. Возмущенная до глубины души мадам Бай не могла позволить, чтобы мерзавцы, ворвавшиеся в дом, надругались над телом ее мужа.

— Прекратите немедленно! — закричала она. — Я проклинаю вас за то, что вы собираетесь сделать с мертвым человеком! Пусть его душа…

Она не успела договорить. Получив сильный удар по лицу и закружившись, как юла, женщина отлетела в сторону и натолкнулась на медник, в котором курился ладан. Чжи-Ган подоспел как раз вовремя и поддержал ее, не дав опрокинуть медник. Если бы горящие угли рассыпались по полу, то весь дом сгорел бы буквально у них на глазах.

— Как вы смеете совершать подобное! — закричал он. — Где же ваше уважение к покойному? Неужели вы не боитесь, что его душа накажет вас?

Первая жена громко и возмущенно сопела, прячась за спиной Чжи-Гана, что неимоверно раздражало его. Хотя она помогла ему, так сказать, выйти на сцену, ей и сейчас угрожала смертельная опасность. Один из этих ублюдков мог перерезать женщине горло просто для того, чтобы заставить ее замолчать.

— Все это слишком тяжело для вас, мадам Бай, — повернувшись к ней, сказал Чжи-Ган и ободряюще улыбнулся. — Вам нужно пойти на женскую половину и успокоиться. Я сам здесь все улажу.

Первой жене не нужно было повторять дважды. Она так быстро выбежала из комнаты, что Чжи-Ган даже не успел попросить ее найти Анну. Недовольно поморщившись, он повернулся к главарю-полукровке, который безжалостно резал тело несчастного губернатора.

— Зачем вы издеваетесь над ним? — спокойно спросил Чжи-Ган. У них было слишком мало времени, и за ночь они успели только кое-как сколотить скромный гроб для покойного. Шелковая ткань, которой был обит гроб, в одно мгновение стала красной от крови.

В это время полукровка поднял покрывало, скрывавшее лицо губернатора, и прорычал, даже не повернувшись к Чжи-Гану:

— Ты кто такой?

— Я — новый губернатор, — с достоинством ответил Чжи-Ган. Это, конечно, была ложь, но после того как вдовствующая императрица совершила дворцовый переворот, по всей стране поспешно начали менять губернаторов, назначая верных ей людей. Однако сейчас перевес сил был явно не в его пользу. В доме находились в основном только женщины и дети, и поэтому Чжи-Ган пока не мог продемонстрировать свою силу. Это было бы слишком опасно для остальных, и ему вряд ли удалось бы выиграть сражение. Сейчас ему нужно не злить этого человека, а попытаться договориться с ним.

Здоровяк шмыгнул носом и недовольно поморщился.

— Значит, тебе придется заплатить долги старого губернатора.

Чжи-Ган засмеялся.

— Вы считаете, что деньги появляются из воздуха? Как вы думаете, почему его убили? — спросил он, указывая на покойника. — Из-за многочисленных долгов! Все ценное, что было у него, забрал убийца.

Полукровка поднял голову и посмотрел на него.

— Ничего, мы еще что-нибудь найдем.

— Тогда давайте заключим с вами сделку, — сказал Чжи-Ган. — Могу предложить опиум, девушек-проституток, даже домашнюю скотину, если хотите. Все это я помогу вам продать. Но вам тоже придется выполнять мои условия. И тогда я не буду тратить полученные доходы, другими словами, мне не нужно будет красть ваши деньги.

Парень презрительно усмехнулся.

— Сначала заплати долги.

— Нет, — твердо произнес Чжи-Ган. — Мне кажется, что вам нужно еще кое-что. «Если им нужна Анна, — подумал он, — то они сейчас обязательно скажут об этом».

Главарь вытащил свой меч и злорадно усмехнулся.

— Нам нужны наши деньги. Если не отдашь, мы убьем тебя.

Чжи-Ган почувствовал, что у него просто камень с души свалился. Они не охотятся за Анной, но они жаждут крови, а значит, у него нет выбора. Они убьют его, а потом перевернут вверх дном весь дом, если он их не остановит.

Чжи-Ган так быстро выхватил свои ножи, что охранники главаря не успели даже глазом моргнуть. Двое мужчин упали на пол с перерезанными глотками. Из пятерых врагов осталось только трое, но именно в этот момент Чжи-Ган оказался в безвыходном положении. Оставшиеся в живых выхватили свои мечи.

Чжи-Ган не сдвинулся с места.

— Что ж, — сказал он, пожав плечами, — у меня вон там и там стоят лучники. — Он махнул рукой в сторону двери и окна. — Советую хорошенько подумать, прежде чем нападать на меня. Вас убьют раньше, чем вы успеете сделать хотя бы шаг. — Презрительно прищурившись, Чжи-Ган посмотрел на главаря-полукровку. — Ты умрешь первым.

Парень явно растерялся, однако Чжи-Ган понял, что он был не из робкого десятка.

— Я оставил своих людей возле дома. Может быть, они уже убили твоих лучников.

Чжи-Ган намеренно широко раскрыл глаза, якобы удивившись.

— Если бы их убили, то сейчас именно они лежали бы на полу, истекая кровью. Кроме того, твои мальчишки не способны убить даже собаку. Вряд ли они справятся с моими людьми, — усмехнувшись, добавил он. Ему приходилось рисковать, но это был оправданный риск. Он поверил Анне, а его прелестная маленькая любительница опиума наверняка разбиралась в этом деле гораздо лучше, чем он. И если все это теперь поможет ему…

Полукровка задумался. Он явно не спешил с ответом. Чжи-Ган спокойно ждал, чувствуя, как напряглись его ноги, и поглядывал по сторонам, чтобы не быть застигнутым врасплох. Наконец его противник сделал знак своим людям, чтобы они спрятали оружие.

— Ты даешь нам девчонок — мы даем тебе опиум. По полфунта за каждую.

Чжи-Ган почувствовал, как в нем закипает ярость. Продавать китайских девочек для того, чтобы покупать опиум, — да это просто невиданное зверство! Пытаясь скрыть свой гнев, он медленно подошел к одному из мертвых охранников. Схватившись за кинжал, торчавший из окровавленного горла, он попытался вытащить его и сделал вид, будто для него это довольно трудная задача. Все знали, что императорский палач мастерски управляется со своими ножами, но чем меньше он будет сейчас похож на воина, тем лучше. И он продолжил свои переговоры.

— Ты думаешь, что девочки достанутся тебе так легко? Я хочу десять фунтов за каждую, — сказал он, сжимая в руках оба своих ножа.

— Ха! — презрительно воскликнул полукровка. — Неужели ты рассчитываешь…

Чжи-Ган метнул кинжал в шею ближайшего к нему охранника. Теперь врагов осталось только двое.

— Прекрати немедленно! — закричал полукровка. Потом, выбросив вперед руку с мечом, он кинулся на Чжи-Гана.

Единственный оставшийся в живых товарищ главаря находился буквально в шаге от него. Однако Чжи-Ган был готов к такому повороту событий. Он успел уклониться от удара, а потом нанес главарю ответный удар, обезоружив его. Меч полукровки упал прямо в руку Чжи-Гана, так что он вовремя успел отразить удар другого головореза. Его предположение о том, что эти мерзавцы не умеют сражаться, подтвердилось. Они пытались запугать противника своим оружием, но не умели с ним обращаться. Буквально через несколько секунд товарищ полукровки тоже лежал на полу, напуганный до полусмерти. Главарь же оказался прижатым к гробу, и Чжи-Ган, приставив нож к его горлу, медленно произнес:

— Ты утомил меня. Говори, кто тот кукловод, который дергает тебя за ниточки?

Парень недоуменно скривился.

— Что?

— Он имеет в виду Сэмюеля, идиот, — раздался знакомый женский голос.

Все моментально изменилось, когда в комнату вошла Анна. Рядом с ней стояла одна из жен губернатора — скорее всего, это была вторая жена — и долговязый юноша весьма мрачного вида, лицо которого украшал огромный синяк. Похоже, это был след от трости второй жены.

— Почему ты бросил свой пост? — спросил главарь у этого юноши.

За него ответила Анна.

— Потому что только идиоты нанимают таких тупиц, как он, — сказала она, выходя на середину комнаты и осматривая свежие трупы. — Да, вижу, что ты провернул здесь неплохое дельце, Половинка. — Анна указала рукой на последнего оставшегося в живых охранника и велела: — Ты. Убери их отсюда.

Охранник в нерешительности топтался на месте. Тогда Анна подошла к нему и хлестко ударила его по лицу.

— Здесь я отдаю приказы! Пошевеливайся, иначе я убью тебя!

Парень, явно напуганный, бросился исполнять ее приказ. Чжи-Ган не удивился тому, что Анна командовала с такой уверенностью. У него даже мелькнула мысль о том, скольких людей она успела убить до встречи с ним. Потом он понял, что она, скорее всего, блефует — так же, как и он. Хотя…

В конце концов, он почти ничего не знал об этой женщине. О белой женщине, которая так смело распоряжалась сейчас… Как там она назвала этого парня? Половинка, кажется. Она ведет себя так, будто хорошо знакома с этим ублюдком, а тот повинуется ей и выказывает должное уважение. Если это правда, то Анна не просто наркоманка или обычный курьер. Чжи-Ган вдруг подумал, что женщина, которую он целовал, с которой занимался любовью этой ночью и которая, возможно, даже забеременела от него, и есть руководитель огромной организации торговцев опиумом.

Когда он представил себе все это, у него едва не помутился рассудок. Но он продолжал играть свою роль, изображая из себя нового покупателя, который хочет нажиться на этой грязной торговле.

— Я устал от вас обоих, — раздраженно произнес Чжи-Ган. И это была чистая правда. — Где Сэмюель? Я буду говорить только с ним!

— Вот идиот, — ухмыльнулся Половинка. Похоже, он не смог подобрать другое бранное слово. — Сэмюель не может приехать сюда. Он ведь белый.

Чжи-Ган удивленно пожал плечами.

— Эта женщина тоже белая, но она ведь здесь.

Анна пренебрежительно фыркнула.

— Мы поедем к нему, губернатор. Или вы можете оставить себе ваших девочек и жить без опиума. У нас таких шлюх в Шанхае хоть пруд пруди.

Половинка раздраженно топнул ногой.

— Сэмюель не встречается с покупателями! Это моя забота, — заявил он и, прищурившись, посмотрел на Анну. — Кстати, что ты здесь делаешь? Мы ищем тебя по всему Китаю.

И тут вторая жена решила, что настал самый подходящий момент, чтобы начать действовать. Несмотря на то что она хромала и была довольно хрупкой, женщина умудрилась быстро подойти к полукровке и с силой ударить его по лицу. Учитывая, что в сравнении с огромным парнем она выглядела беспомощной, это показалось столь неожиданным, что все присутствующие просто застыли от удивления.

— Ты, обезьяна-полукровка, нам не о чем больше говорить ни с тобой, ни с ней! — воскликнула вторая жена, гордо выпрямившись. — В этом доме траур! Выметайтесь отсюда и обсуждайте свои грязные делишки где-нибудь в другом месте!

Анна удивленно вскинула брови — почти так, как это делают китаянки.

— Ну что, губернатор? Вы поедете с нами или будете сидеть здесь без опиума и без денег, живя только на то, что может заработать честный чиновник?

Это был вызов. Такого ему еще никогда не говорили. Возможно, ему стоит принять это довольно странное предложение? С помощью солидных взяток он легко может получить эту должность и управлять провинцией, где он когда-то появился на свет. А потом навести порядок, чтобы здесь никогда больше не происходило того, что когда-то случилось с его сестрой.

Или он может, оставаясь императорским палачом, попытаться воплотить в жизнь свою навязчивую идею и положить конец всему этому ужасу. Если, конечно, прекрасная маленькая Анна действительно рассказала ему всю правду. В чем он, однако, теперь сильно сомневался.

— И что ты сделаешь? — спросил он.

На какое-то мгновение ему показалось, что он увидел в глазах Анны страх, но она быстро взяла себя в руки и указала на Половинку.

— Ты слышал, что он сказал? Сэмюель ищет меня по всему Китаю. Мне нужно все объяснить своему приемному отцу, и я поеду к нему. — Она долго смотрела ему в глаза, а потом снова заговорила: — Я знаю, что он все равно меня найдет. Я поверила, пусть всего только на одну ночь, что этого не случится. Как это глупо с моей стороны!

Половинка презрительно скривил губы.

— Так, значит, ты пыталась сбежать! Сэмюель даже мысли не допускал, что ты могла совершить такую глупость, а я догадался сразу. Я знал…

— Молчать! — злобно прошипел Чжи-Ган, сильнее прижимая нож к его шее. Ах, как же ему хотелось всадить клинок по самую рукоятку, но положение было слишком серьезным, и он не мог себе этого позволить.

Тем временем Анна подошла к Половинке почти вплотную и презрительно посмотрела на него.

— Я все расскажу Сэмюелю. Только ему, никому другому. Если ты привезешь меня к нему, тебя ожидает одно из двух — либо награда, либо смерть. Выбирай.

Половинка надулся от злости и надолго замолчал. Сейчас он вряд ли станет оказывать сопротивление. Если бы только Чжи-Ган мог остаться с ней наедине, тогда все было бы по-другому. Помедлив, Анна коснулась руки Чжи-Гана, в которой он держал свой нож, и мягко надавила на нее, заставив его опустить оружие. Ему не хотелось подчиняться ей, но в этот момент его снова с головы до ног окутало исходившее от нее тепло. И он подчинился, даже не понимая, как это произошло.

— Оставайтесь здесь, губернатор, — жестко произнесла Анна. — Предоставьте мне право вести переговоры от вашего имени.

Неужели она старается защитить его, надеясь, что он и в самом деле станет губернатором и будет вести тихую, размеренную жизнь? Или она просто хочет сбежать от него? Да какая, собственно, разница? Во-первых, Анна еще нужна ему, а во-вторых, он по-прежнему императорский палач, а значит, должен выполнять свои обязанности. Он встретится с белым человеком, который продает девочек и отравляет его страну, а затем раздавит эту мерзкую змею.

— Я хочу лично встретиться с Сэмюелем! — заявил Чжи-Ган не терпящим возражений тоном.

Анна презрительно скривилась.

— Тебе выпустят кишки так же, как и им, если ты думаешь, что твое высокомерие может подействовать на Сэмюеля! — воскликнула она. — Подумай как следует, губернатор. У тебя есть женщины, земля. Тебя ожидает обеспеченная и спокойная жизнь. Ты можешь начать все заново. Ты уверен, что действительно хочешь заниматься торговлей с белыми негодяями?

Чжи-Ган прищурился и пристально посмотрел на свою жену, пытаясь понять ее. Как это ни странно, но его очки совершенно не помогли ему. То, что она говорила, и то, как она это говорила, — вот что на самом деле было главным. Чжи-Ган почувствовал скрытое волнение в ее голосе — она как бы предупреждала его, что если он последует за ней в Шанхай, то они, возможно, оба погибнут. И все же, когда он смотрел в ее глаза, то видел в них страх и одиночество. Может, состояние постоянной тревоги — это обычное состояние наркомана? А может, это та же непреодолимая потребность, которую ощущает и он сам? Ему постоянно хочется быть с ней рядом, защищать ее, любить и ласкать. Но как же это нелепо! Императорский палач испытывает сильные чувства к белой женщине! Он не готов к тому, чтобы забыть ее. Нет, он никогда не бросит ее.

— Я еду с тобой в Шанхай, — твердо заявил Чжи-Ган.

Анна кивнула в ответ. Ее лицо было абсолютно спокойным. Но когда она повернулась, собираясь покинуть комнату, вторая жена схватила ее за руку и, указав на Чжи-Гана, воскликнула:

— Вы обязаны оставить здесь своих людей, чтобы они защищали нас! К нам должны относиться так, как того требует наше высокое положение!

Чжи-Ган чуть не засмеялся. У нее, как у жены покойного губернатора, не было уже никакого высокого положения, и она не имела права приказывать ему. И все-таки он восхищался мужеством этой женщины. Он прекрасно понимал, что ей тяжело отказаться от своей прежней жизни.

Вместо того чтобы поставить женщину на место, он склонил перед ней голову.

— Здесь останется Цзин-Ли. Он будет управлять от моего имени, — сказал он и, бросив быстрый взгляд на Анну, добавил: — А сейчас прошу вас отпустить мою жену. Ей нужно собираться в дорогу.

Половинка, который внимательно прислушивался к каждому его слову, открыл от изумления рот.

— Жена? — переспросил он. — Ты — жена губернатора?

Чжи-Ган заметил, как побледнела Анна. Тем не менее она спокойно произнесла:

— Я уже все тебе сказала. Ты приведешь нас к Сэмюелю. Мы все объясним только ему, никому другому.

— Ха! — презрительно воскликнул Половинка. — Он либо наградит тебя, либо накажет. Трудно предугадать, что именно он сделает. Ха!

Анна как-то странно посмотрела на Чжи-Гана.

— Судя по всему, дорогой супруг, нас с тобой ожидает одинаковая участь. И это приятно осознавать, не правда ли?

— У меня есть еще немного. Хочешь поделюсь? — услышала Анна слова Половинки.

Она в это время чистила лошадей. Переодетая в бедного крестьянского мальчишку, Анна выполняла обязанности слуги. Именно так она всегда маскировалась, когда путешествовала с людьми отца. Иногда она, конечно, одевалась монахиней.

Раньше все это ее совсем не раздражало. Ей нравилось помогать другим. Живя в миссии, она с раннего детства привыкла выполнять тяжелую работу. К тому же, когда она была одета как мальчик, мужчины не отпускали в ее адрес разные мерзкие шуточки. Однако ей все время приходилось держаться в стороне от других, как, например, сейчас, когда она чистила лошадей после долгого дневного переезда. Именно в такое время к ней всегда приставал Половинка. И вот он снова оказался возле нее.

— Ты слышала, что я сказал, маленькая Анна? — тихо, почти шепотом спросил Половинка. — Я могу поделиться с тобой удовольствием.

Он имел в виду опиум. Он хотел поделиться с ней опиумом. А потом, когда она будет одурманена настолько, что не сможет двигаться, он начнет двигаться вместо нее. Она не помнила всех подробностей, но обычно он громко рассказывал о том, что делает. Это для того, чтобы остальные слышали. Только таким способом Половинка мог иметь женщин, и он, похоже, находил какое-то извращенное наслаждение в том, что женщина в этот момент была без сознания.

— Нет, спасибо, — громко ответила Анна, злясь на себя за то, что сказала это не очень неуверенно. По правде говоря, ей совсем не хотелось опиума.

Она вздохнула и наклонилась, чтобы почистить живот лошади, и быстро оглядела весь их маленький лагерь. Чжи-Гана нигде не было видно. Он помогал ей весь вечер, несмотря на то что Половинка всячески выражал свой протест, говоря, что если кто-то посторонний окажется рядом с ними, то это может показаться весьма странным.

Как выяснилось, Чжи-Ган не был изнеженным белоручкой. Он охотно собирал сухие ветки, сам развел костер и даже сварил вполне съедобный суп. Правда, с лошадьми он не умел управляться, но, будучи человеком смышленым, очень хотел всему этому научиться, чего она, кстати, не могла сказать об остальных их спутниках.

Сейчас он пошел мыть котелок и оставил ее один на один с лошадьми и Половинкой. Остальные трое мужчин уже удобно расположились для того, чтобы покурить на сон грядущий. Кроме Половинки, ей больше никто не предлагал опиум. Сейчас он подкрался к ней сзади и, наклонившись, что-то шептал ей на ухо.

Она нагнулась еще ниже и пролезла под животом лошади, чтобы оказаться по другую сторону от животного. Половинка не последовал за ней. Он был не таким проворным, как Анна. Но ей здесь хорошо было слышно все, что он говорил.

— Это моя месть, маленькая Анна. Не стоит убегать от Сэмюеля, иначе он будет злиться. И знай, что теперь я важная птица при нем. Он не будет возражать, если я немного позабавлюсь с тобой. Если ты будешь ко мне хорошо относиться, то я смогу защитить тебя от него.

— Я к тебе хорошо отношусь, — ответила Анна, ощутив во рту неприятную сухость. — Я привела тебе нового губернатора. Сам бы ты с этим не справился. К тому же это тебе нужно хорошо относиться ко мне. Если я скажу хоть одно слово Чжи-Гану, он не задумываясь расторгнет с тобой договор и уйдет.

Половинка презрительно хмыкнул.

— За опиум китайцы и мать родную продадут, — заявил он и, обойдя лошадь, криво улыбнулся. — Я стараюсь быть с тобой ласковым, а ты избегаешь меня.

Анна выпрямилась и посмотрела на Половинку. Она удивлялась тому, что когда-то считала этого грубияна приятным парнем. Но тогда ее привлекал не Половинка, а опиум. Она нуждалась именно в опиуме, а не в общении с молодым наркокурьером. Честно говоря, она и сейчас не прочь выкурить трубку. Однако это желание было уже не таким страстным, как раньше, потому что рядом находился Чжи-Ган. Она вдруг подумала, что Чжи-Ган не всегда будет с ней. Скоро он посадит ее на корабль и помашет ей с пристани рукой. И Анна почувствовала, что ее охватило сильное беспокойство.

От невероятной слабости во всем теле у нее даже помутилось в голове. Она не хотела снова превратиться в ту Анну, какой она была раньше, и делать то, что ей приказывал Сэмюель.

— Я замужем, Половинка, — наконец сказала она. — Оставь меня в покое.

Анна отвернулась от него и начала чистить другой бок лошади. Однако она по опыту знала, что Половинка так просто не отстанет. А еще она понимала, что больше не сможет сопротивляться. Руки, вопреки ее воле, сами тянулись к трубке, и она уже чувствовала во рту знакомый сладковатый привкус.

Нет, она не должна этого делать! Она должна пересилить себя! Но как? Ведь она всегда этим занималась! Анна так расстроилась, что у нее на глаза навернулись слезы.

В этот момент он схватил ее. Она предвидела, что это рано или поздно случится. Половинка не любит, когда ему отказывают. Она почувствовала на себе его руки, но они были какими-то маленькими и с силой сжимали ее пальцы. Она недовольно поморщилась. Но… Эти руки не причиняли ей боли. Они только поддерживали ее.

Подняв голову, она открыла от удивления рот. Это был Чжи-Ган. Он пристально смотрел на нее. В тусклом вечернем свете его глаза казались непроницаемо черными, и в каждом движении и вздохе она чувствовала тревогу.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

У нее просто не было слов, чтобы выразить ему свою благодарность. Она готова была благодарить его тысячу раз подряд за то, что он сейчас встал между ней и Половинкой. Она искренне радовалась тому, что Чжи-Ган еще на один день заслонил собою опиумную трубку.

— Анна? — с тревогой произнес он.

— Все хорошо, не волнуйся за меня, — после паузы сказала она. — Спасибо тебе. Только не уходи и не оставляй меня одну.

— Конечно, я буду с тобой, — ответил Чжи-Ган и еще раз внимательно посмотрел на нее, чувствуя, что она приходит в себя.

Анна выпрямила спину и усмехнулась: надо же, а ведь она не помнила, когда успела согнуться. Потом, расправив плечи и гордо подняв голову, произнесла:

— Я уже почти закончила чистить лошадей. Если ты немного подождешь, я помогу тебе почистить твои сапоги.

Чжи-Ган улыбнулся.

— Я сам почищу свои сапоги, Анна, но я с радостью помогу тебе управиться с лошадьми.

Она уже собиралась кивнуть ему в знак благодарности, но он вдруг резко повернулся и ударил Половинку кулаком в челюсть. Голова курьера дернулась, и он, потеряв равновесие, медленно упал на кучу навоза, словно срубленное под корень дерево.

Глаза Анны округлились от удивления, но уже в следующее мгновение на ее лице засияла широкая, довольная улыбка. Не многим удавалось так просто справиться с Половинкой. Во всяком случае, в течение последних нескольких лет этого никто не мог сделать.

Однако Половинка быстро пришел в себя. Охваченный злобой, он сжал кулаки и уже собирался позвать на помощь своих товарищей, но Чжи-Ган его опередил. Не успел Половинка подняться на ноги, как Чжи-Ган прыгнул вперед и наступил ему на горло сапогом.

— Если ты еще раз посмеешь заговорить с моей женой, — зло процедил он сквозь зубы, — я перережу тебе глотку вот этим ножом. — Чжи-Ган вытащил один из своих ножей и для убедительности взмахнул им перед лицом Половинки. Лучи заходящего солнца окрасили мастерски заточенные лезвия в кроваво-красный цвет.

Половинка был просто вне себя от ярости. Анна видела, как неистово сверкали его глаза, но сейчас он не мог оказать никакого сопротивления, поскольку Чжи-Ган так и не убрал свой сапог с горла полукровки и размахивал ножом прямо перед его носом.

— А ты вовсе не такой слабый, каким прикидываешься, — прошипел Половинка.

Чжи-Ган наклонился к нему и заговорил очень тихим и мягким голосом, но этот голос был страшнее любого крика.

— Если моя жена каким-нибудь образом снова попробует опиум — либо его подмешают в пищу, либо дадут ей покурить трубку, — то я приду за тобой и убью тебя! Ты понял? Мне уже приходилось убивать людей, и я без колебаний снова сделаю это, — сказал он и коснулся подбородка Половинки блестящим стальным лезвием. — Я за восемь секунд срезаю кожу с плода манго. Представляешь, что я могу сделать с тобой? — Чжи-Ган выпрямился, но продолжал давить сапогом на горло Половинки. — И учти, что после того как я сдираю с человека кожу, я обычно отрезаю его гениталии.

Половинка оцепенел от ужаса. Он смотрел на Чжи-Гана широко раскрытыми глазами. Он был так напуган, что даже не пытался сопротивляться. Когда Чжи-Ган наконец убрал ногу с его шеи, полукровка, не проронив ни слова, просто перевернулся на бок, а затем неуклюже поднялся на ноги. Испытывая какое-то смешанное чувство радости и страха, Анна смотрела, как он убегает.

— Он что-то заподозрил, — чуть слышно произнесла она. — И возможно, ночью, когда ты заснешь, попытается перерезать тебе горло.

Чжи-Ган повернулся к ней и лукаво улыбнулся.

— Вот и хорошо, потому что ночью я не собирался спать, а подумывал заняться более приятным делом, — сказал он. По озорному блеску в его глазах она поняла, чем он собирается заняться и с кем именно. Анна тряхнула головой, стараясь прийти в себя от пережитого потрясения.

— Ради меня еще никто такого не делал, — призналась она. Эти слова вырвались так неожиданно, что она даже не заметила, что произносит их вслух, пока не услышала свой голос.

Веселые огоньки сразу исчезли из глаз Чжи-Гана.

— Женщинам в Китае тяжело живется.

— Жизнь не балует женщин, — пробормотала Анна и отвернулась. Много лет назад она горячо молилась, надеясь на то, что какой-нибудь храбрый рыцарь приедет за ней на белом коне и увезет ее далеко-далеко. Монахини часто читали своим воспитанницам сказки о прекрасных принцах, неприступных замках и огромных драконах, которых нужно было победить, чтобы наступила счастливая жизнь. Как она тогда мечтала об этом!

Чжи-Ган осторожно взял Анну за подбородок и повернул ее лицом к себе.

— Больше не отходи от меня ни на шаг. По крайней мере, пока все это не закончится.

— Я и не отхожу никуда, — огрызнулась она. — Я чищу лошадей. Это ты пошел мыть котелок.

Чжи-Ган кивнул, соглашаясь с ней, но его лицо при этом оставалось серьезным.

— Никуда от меня не отходи, — настойчиво повторил он. — Я же клянусь ни на минуту не оставлять тебя.

Эти слова прозвучали подобно торжественной клятве. Ни в одной церкви мира еще никогда не произносили слова, которые имели бы большее значение и силу, чем те, которые он только что произнес. Анна почувствовала, что у нее по спине пробежал холодок.

— Я никуда от тебя не отойду, — пообещала она. И в это мгновение ей вдруг показалось, что он действительно является ее мужем, что они связаны друг с другом навсегда. Конечно же, это была всего лишь фантазия, но такая прекрасная фантазия, что ей захотелось, чтобы она когда-нибудь стала реальностью.

— Хорошо, — ответил Чжи-Ган. — А теперь давай закончим наши дела с этим пропахшим потом животным.

Улыбнувшись, он наклонился и энергично принялся за работу. Он даже насвистывал что-то себе нос, проводя щеткой по бокам лошади. Анна же стояла и смотрела на него, чувствуя, что ее сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Нет, это просто наваждение какое-то, говорила она себе. Это еще более сильное искушение, чем опиум, после которого утром наступает тяжелое пробуждение. Она прекрасно понимала, что смешанные браки в Китае не приветствуются. У них нет будущего, даже если Чжи-Ган даст ей то, что она хочет. Он просто использует ее для того, чтобы уничтожить сеть торговцев опиумом, а она использует его, чтобы убить своего дракона, своего приемного отца.

Короче говоря, это нечто временного обмана, игры, не имеющей ничего общего с реальностью, как и ее сестра Мария, в которую она время от времени перевоплощалась. И все же эта красивая сказка пленила ее. Ей в последний раз захотелось поверить в нее.

— Ты веришь в любовь? — спросила Анна, думая о том, что сейчас она, наверное, похожа на глупую девочку-подростка.

Чжи-Ган перестал орудовать щеткой и поднял голову.

— В любовь? В какую именно любовь? Любовь к родителям, к родине, к политике? — удивленно спросил он. — Или в такую любовь, которой мы с тобой занимались прошлой ночью?

Анна пожала плечами.

— Разве это любовь? — Она старалась говорить так же непринужденно, как и он. — Я думала, что это своеобразный способ отвлечься от тяжелых мыслей.

Он усмехнулся.

— И приятная забава.

— Но не любовь, — сказала она.

Чжи-Ган посмотрел ей в глаза, и его лицо снова стало серьезным.

— Нет, — медленно произнес он. — Это не любовь.

Она кивнула и твердо решила больше не затрагивать эту тему, но все-таки не удержалась и поинтересовалась:

— А ты веришь в любовь? В романтическую любовь между мужчиной и женщиной?

— Все ученые мужи верят в любовь. Ты когда-нибудь читала наши стихи?

Разумеется, она их читала. В них сплошь и рядом рассказывается о несчастных влюбленных, обреченных на бесконечные страдания. То их разлучает война, то злые родители, то боги.

— Значит, ты не веришь в то, что такое вообще возможно? Что мужчина и женщина могут жить вместе в любви и согласии?

Чжи-Ган посмотрел на нее своими черными как ночь глазами.

— Нет, — ответил он. — Я не верю в то, что такое возможно.

— И я тоже не верю, — заявила Анна и снова принялась за работу. Но не успела она взять щетку, как он крепко сжал ее руку.

— Однако сегодня ночью мы с тобой поверим в это. Сегодня ночью мы будем безгранично счастливы.

— А что будет утром? — спросила она, стараясь сдержать слезы.

— Утром мы поедем в Шанхай, чтобы встретиться с твоим приемным отцом…

И убить его. Но Чжи-Ган не произнес эти слова вслух. Утром, после страстных ночных поцелуев и нежных ласк, ему обычно снова приходилось возвращаться к своим обязанностям — уничтожать опиум, наказывать предателей и совершать убийства.

Крепко сжав губы, Анна продолжала вертеть в руках грязную щетку.

— Я поеду в Англию, к моей семье, — сказала она.

— Конечно, — спокойно произнес он, но его лицо при этом стало мертвенно-бледным. — Куда же еще ты можешь податься?

— Никуда. — Анна с грустью покачала головой. Ей больше и в самом деле некуда было ехать.

У Шанхая есть свой особенный запах и свои неповторимые черты. Чжи-Ган презрительно скривился, почувствовав этот запах. Однако не запах желтой шанхайской грязи вызвал у него тошноту. Это произошло, когда он попал в принадлежавший мадам Тин Сад благоухающих цветов и увидел, как Половинка обращался с девушками, которые там были.

Очевидно, после таинственного исчезновения мадам Тин именно Половинка управлял этим борделем. А это значит, что он представлял собой ценный источник информации, поскольку наверняка знал обо всех девушках, которых покупало это заведение десять лет тому назад. К несчастью, Чжи-Ган не мог вести с ним долгие беседы, потому что ему постоянно хотелось прирезать этого негодяя. Однако он не хотел перекладывать эту нелегкую задачу на плечи Анны, да и Цзин-Ли не было рядом. Он остался в Цзянсу.

Чжи-Ган смирился с тем, что ему придется сидеть в маленькой задней комнате вместе с этим сукиным сыном, которого он чуть не убил, и дышать смрадным воздухом, наполненным смешанным запахом пота, старого тошнотворного табака, опиума и сексуального вожделения. Анна ушла вместе с несколькими «цветочками», чтобы смыть с себя грязь и переодеться. Ему казалось, что ей небезопасно находиться здесь и что она снова может сбежать. Чжи-Ган почему-то думал, что если он выпустит ее из поля зрения хотя бы на пять минут, то уже больше никогда не увидит.

Но его опасения не имели под собой никаких оснований. В течение последних нескольких дней Анна была так увлечена планом мести своему приемному отцу, что ни о чем другом и думать не могла. Теперь она постоянно только об этом и говорила. И еле слышным шепотом, когда они вместе лежали в постели, и хриплым голосом, когда рассказывала о повадках лошади по кличке Иуда, и даже когда просто слонялась без дела, мимоходом рисуя тонкой веточкой какие-то каракули на влажной земле. Казалось, она действительно верила в то, что, если Сэмюеля убьют, ее жизнь моментально изменится к лучшему и в будущем у нее будут только счастливые и безоблачные дни.

К сожалению, Анна не понимала, что этого не произойдет. Чжи-Ган много раз говорил ей об этом и удивлялся, что, будучи далеко не наивной, она никак не хотела признавать его правоту. Смерть — даже смерть самого отпетого негодяя — не очистит человека от всех его грехов. Но как только он заговаривал об этом, Анна тут же начинала рассказывать свою историю о том, что будет, когда она приедет в Англию. Она говорила, какой прекрасный праздник устроит семья в честь ее приезда, какие чудесные подарки она получит, как много поклонников, претендующих на ее руку и сердце, появится у нее.

Он слушал все эти россказни, стиснув от злости зубы и делая вид, что верит ей. Он решил, что пусть уж лучше она думает о своей сказочной жизни в Англии, чем об ужасной реальности и о том, что они собирались сделать с ее приемным отцом. Именно по этой причине они приехали в Шанхай и сидели сейчас в борделе, принадлежавшем Половинке. В настоящий момент Чжи-Ган находился в маленькой задней комнате и слушал, как этот ублюдок-полукровка, жадно поедая жирные клецки, хвастался своими особыми привилегиями в отношении девочек.

— Десять лет назад ты тоже управлял этим заведением? — осведомился Чжи-Ган, стараясь вернуть Половинку к интересующей его теме.

— Я здесь с самого рождения, — ответил тот. В этот миг открылась дверь и в комнату вошла молоденькая девушка лет шестнадцати. В руках она держала поднос, на котором стояли чайные чашки и бутылка американского виски. — Сэмюель считает меня очень способным человеком и поэтому обучил всему, что нужно для управления таким заведением. Сейчас я — его правая рука. Именно так он меня называет.

Он явно лгал, но Чжи-Гану нравилось наблюдать за тем, как идиоты наподобие Половинки разглагольствуют о собственной значимости. При этом они обязательно сболтнут лишнее, упомянут какую-нибудь важную деталь.

— А как насчет новых девочек? Они всегда попадают прямо к тебе?

— Да, — с важностью произнес Половинка и довольно ухмыльнулся, наблюдая за тем, как девушка расставляет чашки и наливает виски. Ее лицо было невозмутимо спокойным, а движения неторопливыми и четкими. На какое-то мгновение Чжи-Гану показалось, что перед ним не человек, а машина. Однако Половинка тут же развеял все его сомнения. Когда девушка повернулась, собираясь выйти из комнаты, он обхватил рукой ее талию и, притянув, усадил к себе на колени. Девушка вскрикнула от неожиданности и попыталась вырваться, но он ударил ее кулаком по голове, и она сразу затихла. Хотя он ударил ее не очень сильно, она мгновенно успокоилась. Ее глаза стали какими-то пустыми и безжизненными, а слезы, появившиеся в них, тут же высохли.

— Что ты делаешь? — закричал Чжи-Ган. — Я не буду пить в присутствии женщины.

— Она все равно ничего не скажет. Пойми, именно об этом я тебе и рассказывал. Я помогал обучать девушек с тех самых пор, как начал превосходить их в весе.

Чжи-Ган вздрогнул.

— Меня интересует только одна девушка, — сказал он, однако Половинка не слушал его. Он был занят другим делом.

— Они все одинаковые. Просто половые щели, которые нужно открыть, — сказал он и раздвинул ноги девушки.

— Ты порвешь платье, — пробормотала она. Похоже, ее часто били и она привыкла подчиняться.

— У нас здесь платьев навалом, — ответил Половинка и задрал девушке юбку, обнажив ее красноватые ягодицы.

— Я не хочу смотреть…

— После моих тренировок они могут делать все, что угодно. А если они упрямятся, то для этой цели у нас есть кровати с цепями. Опиум делает их послушными. А еще толпа клиентов, которым очень нравится лишать их девственности, — сказал Половинка, и на его лице появилась довольная улыбка. Он явно гордился собой. — Но обычно первым это делаю я. Как говорится, своеобразная тренировка. Ты же знаешь, что у белых мужчин большие члены, и девушки должны быть готовы к этому. — Ухмыльнувшись, он засунул свой палец во влагалище девушки. — Они всегда кричат, когда я ими занимаюсь.

Половинка раздвинул ее ноги еще шире, но девушка совершенно не сопротивлялась. Она просто уставилась в одну точку и молчала. В отличие от нее, Чжи-Ган не мог спокойно на это смотреть. У него внутри все просто перевернулось от отвращения. Он понимал, что Половинка был еще слишком маленьким в то время, когда его сестру лишили девственности, но сейчас ему казалось, что это сделал именно ублюдок-полукровка, который насиловал сотни маленьких испуганных девочек, а потом издевался над ними при каждом удобном случае. Чжи-Ган почувствовал такое непреодолимое желание положить этому конец, что у него даже руки зачесались.

— Прекрати немедленно! — крикнул Чжи-Ган. — Мне совсем не нравится смотреть на это.

Но Половинка, не обращая на него внимания, продолжал заниматься своим мерзким делом. Тогда Чжи-Ган резко наклонился и схватил его за руку.

— Все это отвратительно, — процедил он сквозь зубы и сплюнул.

— Не хочешь поразвлечься? Она уже готова. Я даже не потребую с тебя денег.

Чжи-Ган проигнорировал его слова. Он схватил девушку, поставил ее на ноги и одернул задравшуюся юбку. Девушка посмотрела на него, и он заметил в ее пустых глазах вспыхнувшую искорку интереса.

— Пойди и найди Анну, — сердито пробормотал он. — Белую женщину, которая приехала вместе со мной. Расскажешь ей, когда и где ты родилась.

Девушка продолжала неподвижно стоять, недоуменно уставившись на него. Чжи-Гану пришлось самому развернуть ее лицом к двери и вытолкнуть из комнаты. Плотно закрыв за ней дверь, он обратился к Половинке.

— Когда ты свяжешься с Сэмюелем? — спросил Чжи-Ган. — Я хочу знать время нашей с ним встречи.

Половинка пожал плечами.

— Он здесь частый гость. Как только узнает, что я вернулся, сразу же придет навестить меня. Скорее всего, завтра вечером.

— Точно? — спросил Чжи-Ган. — Разве ты не посылаешь к нему гонцов? Неужели он сам является в твой дом?

— Да, — ответил Половинка, и его глаза как-то странно заблестели. — Анну лишил девственности тоже я, — вдруг сказал он и гадко улыбнулся, очевидно вспомнив, как это произошло. — Она была тогда моложе — такая маленькая, упругая. Я тогда тоже был еще совсем юным, но уже достаточно большим, чтобы заставить ее кричать. Сильно кричать.

Потом Половинка наклонился, схватил кружку, до краев наполненную виски, и залпом выпил ее, слегка запрокинув голову. И это было последним, что он сделал в своей жизни. Чжи-Ган выхватил нож и всадил его прямо Половинке в сердце.

Минут через пять после этого в комнату влетела Анна. Чжи-Ган как раз просматривал расходные книги борделя, пытаясь найти хоть какое-то упоминание о своей сестре. Миссис Тин очень тщательно вела записи, и он нашел массу полезной информации о том, как шли дела в публичном доме. И только когда Половинка взял управление в свои руки, записи начали вести кое-как.

Когда Анна открыла дверь, Чжи-Ган тут же вскочил на ноги и выхватил свои ножи. Она резко остановилась и с ужасом посмотрела на тело Половинки.

— Тебя нельзя оставлять одного даже на пять минут!

Чжи-Ган пожал плечами.

— Я больше не мог терпеть эту свинью, — сказал он, бросив взгляд на мертвого полукровку. — Я позже сам все уберу. Мне нужно еще одно полотенце, — добавил он. Найдя грубую, сплошь покрытую жирными пятнами тряпку и ведро, он уже успел вытереть почти всю кровь.

Анна презрительно скривилась и ушла. Буквально через минуту она привела с собой двух слуг с кучей полотенец в руках.

— Надеюсь, вы знаете, что следует сделать, — сказала она им.

Они молча кивнули, однако продолжали неподвижно стоять на месте, недоуменно переглядываясь.

Чжи-Ган поднял голову от бухгалтерских книг.

— Теперь я здесь главный, — заявил он. — Выполняйте свою работу, и вас за это щедро наградят.

Как и предполагал Чжи-Ган, слуги просто растерялись, думая, что после смерти Половинки они могут остаться без работы. Но, услышав слова мандарина, сообразили, что с этим по-прежнему все в порядке. Они быстро принялись за дело, и тело Половинки исчезло из комнаты уже через несколько секунд.

— И скажите девочкам, что сегодня заведение закрыто! — крикнул им вслед Чжи-Ган. — Для всех, кроме особых клиентов.

Они энергично закивали в ответ, бормоча что-то себе под нос, и понесли тело дальше.

Анна, которая внимательно наблюдала за слугами, с явным удовлетворением произнесла:

— Видимо, им уже не раз приходилось заниматься подобным делом. После них не осталось ни капельки крови.

Чжи-Ган облегченно вздохнул, заметив, что Анна ведет себя совершенно спокойно.

— Шанхайские бордели самые лучшие и в то же время самые ужасные во всем Китае, — сказал он и бросил на нее вопрошающий взгляд. — Сейчас ты уже ничего не имеешь против того, что я убил…

— Я благодарна тебе за это, — ответила Анна, не дав ему договорить. — Ты даже представить себе не можешь, как здесь издеваются над женщинами.

Но для Чжи-Гана, которого постоянно мучили ночные кошмары о проданной в публичный дом сестре, все это было не в новинку.

— К сожалению, дело усложняется, — вздохнув, сказал он.

— Я так не думаю. Что это за «особый» клиент, которого ты ждешь? Сэмюель?

Чжи-Ган кивнул, и в этот момент его внимание привлекла запись в книге, сделанная красивым каллиграфическим почерком. На одной из страниц он прочитал имя своей сестры и дату ее приезда. Увидев записи, сделанные чуть ниже, он просто похолодел от ужаса. Это были мужские имена, и напротив каждого из них стояла сумма в долларах. Похоже, что не меньше семнадцати человек лишали его сестру невинности. А потом следовала последняя запись, напротив которой была указана невероятно большая сумма.

— Что это значит? — спросил он. — Что это такое?

Посмотрев через его плечо, Анна тоже заглянула в книгу. Он немного отодвинулся, чтобы не мешать ей, и она начала водить пальцем по странице, читая мужские имена и называя цифры, пока не дошла до самой последней записи. Там было написано всего два слова и указана сумма в долларах.

— Маленькая Жемчужина, — прочитала она и, подняв голову, медленно произнесла: — Я думаю, что ее продали Маленькой Жемчужине.

В тот же миг Чжи-Ган почувствовал, что его захлестнула волна неистовой ярости. Сердце так сильно билось, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Наконец-то он нашел доказательство, что его сестра находится где-то рядом. Скоро, очень скоро весь этот ужас закончится для нее.

— Кто такая эта Маленькая Жемчужина?

— Именно об этом я и хотела тебе рассказать, — произнесла Анна, выпрямившись. — Я поговорила с девочками, и они сообщили мне, что в Шанхае есть одна учительница, ее зовут Маленькая Жемчужина. Она обучает проституток очень искусным приемам. Это обучение стоит весьма дорого. Похоже, что только у нее мы можем узнать, где находится твоя сестра.

Чжи-Ган вскочил на ноги.

— Значит, мы должны найти Маленькую Жемчужину!

— После того как мы найдем эту женщину, ты и ее убьешь?

— Возможно, — с мрачным видом пробормотал Чжи-Ган. Он знал, что содержательницы борделей зачастую ведут себя еще хуже, чем Половинка, позволяя и даже приветствуя самые грубые и изощренные действия.

Анна вздохнула.

— Тогда давай подождем, пока мальчишки погрузят на тачку тело Половинки. Мы их возьмем с собой в качестве носильщиков. Я слишком устала и не хочу тащить мертвое тело через весь Шанхай.

Чжи-Ган изумленно смотрел, как его сестра разливала чай. Ее кожа была гладкой и чистой, а тело удивительно молодым. А самым невероятным было то, что ее глаза стали какими-то необъяснимо ясными и чистыми.

— Ты такая… такая… — произнес он, но так и не смог подобрать нужных слов.

И тут капитан Джонас улыбнулся, и в его глазах снова загорелись огоньки.

— …красивая, просто немыслимо красивая, — закончил он за него.

— Да, — согласился Чжи-Ган, хотя собирался сказать совсем другое. — Счастливая, — наконец нашелся он. — Ты выглядишь очень счастливой.

Сяо-Мэй грациозным движением поставила на стол чайник.

— Я очень долго злилась на тебя, брат, — призналась она, опустив глаза. — На тебя и на всю нашу семью.

— Ты невероятно похожа на маму, — заметил Чжи-Ган. — Даже еще красивее. Она была очень опечалена после того, как… как тебя не стало. Она так и не оправилась от этого горя.

Маленькая Жемчужина вздохнула и, скрестив руки, положила их на колени.

— Я хочу узнать как можно больше о нашей семье, — прошептала она. — Но не сейчас. Я должна привыкнуть к тому, что у меня снова есть брат.

— Сяо-Мэй, это потому, что ты… — начал он, но она покачала головой.

— Прошу тебя, просто выслушай меня, — настойчиво сказала она, и Чжи-Ган с готовностью подчинился. — Если бы ты появился здесь несколько месяцев назад, я бы, наверное, подсыпала тебе в чай яд, а потом выбросила бы твое тело на помойку и закатила роскошный пир.

Он посмотрел на свою пустую чашку и спросил:

— А сейчас?

Она засмеялась звонким и чистым смехом.

— А сейчас ты пьешь мой лучший чай и ешь мои самые вкусные клецки. И все это потому, что я больше не сержусь.

Чжи-Ган внимательно посмотрел на сестру. Он был поражен тем, какими ясными и спокойными были ее глаза.

— Но почему? — прошептал он, не понимая, откуда в ней столько благородства и почему она не осыпает его бранью за то, что с ней сделали?

— То, что когда-то случилось со мной, осталось в прошлом, брат. И мы уже ничего не сможем изменить.

— Но ты должна… Тебя продали в… — пробормотал он, но так и не смог произнести вслух название того заведения, в котором ей, наверное, пришлось познать горе и страдания. В этот момент Анна, сидевшая рядом с ним, крепко сжала его руку, пытаясь облегчить боль.

Маленькая Жемчужина, которая сидела по другую сторону от Чжи-Гана, тоже коснулась его руки. Ее прикосновение было удивительно нежным и легким.

— Это было ужасно, — сказала она, — однако уже давно закончилось. Почти десять лет назад я попала в дом тигрицы Тань. — Она чуть наклонилась вперед и спросила: — Ты знаешь, чему здесь обучают?

Он покачал головой. Ему не хотелось говорить о том, что это просто уроки распутства. Похоже, она догадалась о его мнении. Увидев, как брат смутился, Сяо-Мэй улыбнулась.

— Это не распутство, брат. Это наука о том, как достичь гармонии, ясности ума и наивысшего наслаждения. Ты что-нибудь слышал о тигрицах? Ты знаешь, кого называют драконом?

Чжи-Ган неуверенно кивнул.

— В Запретном городе шепчутся о каких-то странных упражнениях, которые продлевают молодость и помогают достичь бессмертия с помощью любовных утех. Женщин называют тигрицами, а мужчин — драконами. Они как-то по-особенному касаются друг друга и называют это неземным наслаждением.

— У меня есть сестры-тигрицы в Пекине, — призналась Маленькая Жемчужина. — Но одних прикосновений совершенно недостаточно.

От удивления Чжи-Ган вскочил со своего места. У него просто в голове не укладывалось, что она может верить в подобные глупости.

— Все это обычные женские сплетни и домыслы необразованных людей!

— В самом деле? — спросила Маленькая Жемчужина. — Посмотри на меня, брат. Я стала бессмертной. Ты можешь найти другое объяснение тому, почему я такая красивая и молодая? — Она улыбнулась и добавила: — И к тому же счастливая?..

Он не смог ей ответить. Ее красоте еще можно найти разумное объяснение — женщины часто пользуются всякими кремами и бальзамами, носят красивую одежду. Однако счастье Сяо-Мэй и та радость, которой она лучилась, свидетельствовали, что его сестра и впрямь… Нет, в это невозможно поверить… Чжи-Ган упрямо тряхнул головой.

— Этого не может быть, — после паузы сказал он. И все же, чем больше он смотрел на сестру, тем больше удивлялся.

— Это правда, — вмешался в разговор капитан Джонас. — Я тоже поначалу не верил во все это, но она очень сильно изменилась. Мы оба изменились.

Анна беспокойно заерзала на своем месте.

— С помощью секса?

— И любви, — капитан Джонас с благоговением посмотрел на Маленькую Жемчужину, и она улыбнулась ему в ответ.

— Да, — подтвердила Сяо-Мэй, — и любви. — Затем она перевела взгляд на Чжи-Гана. — Я могу научить тебя, брат. Если ты только будешь слушать меня. — Но он ничего не ответил ей, и она удивленно выгнула свои изящные брови. — Ты не хочешь мира и спокойствия, брат? Ведь тебе наверняка хочется получить ответы на свои многочисленные вопросы, — добавила она, и на ее губах появилась лукавая улыбка. — Я очень хорошо помню, что у моего любознательного братца всегда возникали самые разные вопросы.

Ему вдруг действительно захотелось понять, как Сяо-Мэй удалось стать такой счастливой. Если девочка, которую продали в публичный дом, светится любовью и счастьем, то, может быть, и для него еще не все потеряно? По всей вероятности, в этой ее религии есть какое-то рациональное зерно. Однако все это кажется таким…

Анна вдруг поднялась со своего места и неуверенным шагом направилась к двери.

— Анна, ты куда?

— Я… я… хочу немного прогуляться, чтобы… чтобы не мешать тебе и Маленькой Жемчужине…

Он пытался понять, о чем она сейчас думает. Тем временем капитан Джонас тоже поднялся со своего места.

— Наверное, вы хотите отдохнуть, — вежливо произнес он.

Анна благодарно кивнула.

— Это было бы чудесно. Спасибо вам.

Белый мужчина протянул ей руку, и она улыбнулась ему. Двое белых людей, стоявших рядом, смотрелись очень гармонично. Чжи-Ган быстро вскочил со своего места и встал между ними. Он обнял Анну за плечи и извиняющимся тоном произнес:

— Прости, я не представил тебя. — Затем, повернувшись к сестре, добавил: — Сяо-Мэй, познакомься, пожалуйста, это моя жена Анна.

— Нет, — прошептала Анна, сжав руку Чжи-Гана. — Не обманывай ее. Не начинай все заново.

Он повернулся и серьезно посмотрел на нее.

— Это не обман. Документ составлен по всем правилам. Наш брак вполне законный. Мы с тобой муж и жена.

— Но…

— И поэтому, — твердо заявил он, — я хочу, чтобы ты осталась здесь. — Я хочу, чтобы ты разделила со мной счастливейший момент в моей жизни — воссоединение с моей потерянной сестрой.

Маленькая Жемчужина встала и, прищурившись, подозрительно посмотрела на них.

— Белая женщина и китаец вступили в брак? Это невозможно! Только не говори мне, что наша семья одобрила твой брак.

От удивления у Чжи-Гана так округлились глаза, что на него нельзя было без смеха смотреть.

— Они ничего не знают. Но меня уже давно не волнует их мнение по поводу того, как я живу и что делаю.

Он глубоко вдохнул и решился наконец рассказать сестре все, что было у него на душе.

— Я достиг такого высокого положения только благодаря той жертве, которую ты принесла. Наши братья тоже занимают высокие посты в правительстве. Наш отец целые дни напролет пьет дорогой чай и рассуждает о политике. Я же служу Трону Дракона и уничтожаю торговцев опиумом. Я приехал в Шанхай, чтобы найти тебя и спасти из той неволи, в которую ты попала. Я хотел с почестями привезти тебя домой, но… — Чжи-Ган с восторгом огляделся по сторонам, рассматривая ее прекрасный дом. Такой роскоши их семья никогда не знала.

Сяо-Мэй улыбнулась.

— Я тоже живу очень хорошо, — сказала она. — И я совсем не хочу уезжать из Шанхая, — добавила она, подарив белому капитану еще одну очаровательную улыбку.

Джонас повернулся к Чжи-Гану и доверительно произнес:

— Мы с Маленькой Жемчужиной поженились…

— Тайно! — выпалила Маленькая Жемчужина. — Только никому не говори об этом!

Капитан Джонас кивнул и огромной ручищей обнял свою миниатюрную жену.

— Она боится кары небесной, — усмехнувшись, сказал он.

— Это вполне возможно, потому что мы очень счастливы.

Маленькая Жемчужина нахмурилась и сделала вид, что хочет освободиться от его объятий. Сидевшая рядом с Чжи-Ганом Анна беспокойно передернула плечами.

— Наш брак — это просто обман, — прошептала она. — Я и Чжи-Ган вынуждены притворяться, будто мы муж и жена, для того чтобы уничтожить опиумного короля, — пояснила она и посмотрела на супружескую пару. — Я желаю вам всего самого хорошего, хотя, как мне кажется, у вас уже все это есть. — Анна отодвинулась от Чжи-Гана и пошла в главный сад.

Маленькая Жемчужина схватила Чжи-Гана за руку и заставила его снова сесть на место.

— Глупый братец, — едва слышно прошептала она, — не мешай ей. Пусть она идет.

— Но… Анна! — закричал он вслед вышедшей из комнаты молодой женщине.

Анна не знала, что и думать. Мысль о том, что можно достигнуть просветления с помощью секса, казалась ей глупой и даже дикой. Однако ей еще не доводилось встречать такого образованного и мудрого мужчину, как Чжи-Ган. И что самое важное, ему не нужно было обманывать ее для того, чтобы затащить в постель. Зачем ему вспоминать о какой-то религии, чтобы переспать с ней? Может, он действительно верит во все это и думает, что постельные утехи помогут ему поговорить с ангелами?

Наверное, так оно и есть, ибо, когда они вместе шли в самую роскошную спальню в этом борделе, он был невероятно серьезным. Заведение закрыли на ночь, и все проститутки разошлись по своим комнатам. Наконец-то за долгое время им удастся выспаться. Вскоре в огромном доме наступила тишина. Анне она казалась какой-то жуткой. К счастью, в комнате, в которой они сейчас находились, сделали уборку и поменяли постельное белье. Через открытое окно врывался легкий ветерок и нежно шевелил выцветшие шелковые занавески.

Анна стояла посреди комнаты возле массивной кровати, и ей почему-то было невероятно смешно. Она изо всех сил старалась не засмеяться, но все ее усилия привели к обратному результату. Ее неуемное веселье так и рвалось из нее.

— Ты хочешь есть? Я прикажу принести клецки.

В словах Чжи-Гана не было ничего смешного, но она уже не могла сдерживаться и громко хихикнула. Он удивленно посмотрел на нее. Она сжала губы и покачала головой.

— М-мм, нет, — наконец сказала Анна, немного успокоившись. — Я не голодна.

Он кивнул и, подойдя к ней, положил руку ей на плечо. Анну словно током ударило, а по спине пробежала дрожь, но одновременно с этим у нее снова вырвался смешок. Она попыталась успокоиться, но вместо этого громко фыркнула. Момент, в общем-то, для смеха был явно неподходящим. И все же, посмотрев на Чжи-Гана, она увидела в его глазах веселые огоньки.

— Ты нервничаешь, — заметил он.

— Я… — произнесла она нараспев и замолчала.

— Я понимаю. — Он протянул руку, собираясь коснуться ее лица, но замер на полпути. — Все это как-то страшновато. Ведь мы собираемся беседовать с ангелами.

— Но… — Анна хотела возразить, заявив, что это не страшно, а просто смешно, однако не стала этого делать. Конечно, Чжи-Ган догадывался, что она думает о предстоящем эксперименте. Но раз уж она согласилась попробовать, то нужно подыграть ему. И она сказала совсем не то, что собиралась сказать: — Это как-то необычно. А меня всегда пугает неизвестность.

— Ты ушла из сиротского приюта к своему приемному отцу. Ты развозила опиум по всему Китаю. Ты пыталась убежать и сесть на корабль возле Великого канала, имея при себе опиум. Я еще не встречал в своей жизни более необычной женщины, чем ты.

Анна больше не могла сдерживаться и засмеялась.

— И все же мне кажется, что это более чем странно, и поэтому… — Она сделала паузу и, понизив голос, добавила: — Я, признаться, побаиваюсь.

Чжи-Ган нежно коснулся ее щеки.

— Тебе нечего бояться, ведь я с тобой.

Она закрыла глаза и повернулась к нему лицом. Она чувствовала, как его шершавые пальцы гладят ее щеки и подбородок. Потом он осторожно провел большим пальцем по ее губам, и Анна улыбнулась. Странно, что она улыбается, когда перед ней стоит палач. Но на ее губах действительно играла улыбка. Анна осознавала, что это он заставил ее улыбнуться, хотя и не понимала, как ему это удалось.

— Я не боюсь, — прошептала она, причем вполне искренно. С ним она чувствовала себя в безопасности. Она испытывала к нему разные чувства, но только не боязнь. И это уже само по себе было необычным.

Она высунула язык и лизнула его палец. Ее глаза по-прежнему были закрыты, поэтому она не видела, как Чжи-Ган отреагировал на это. Он не убрал свой палец, а легонько придавил им ее губы, а потом засунул его ей в рот. Она снова погладила его языком, ощутив едва уловимый аромат чая и соевых клецек, которыми угощала их Маленькая Жемчужина.

Подумав о сестре Чжи-Гана, Анна сразу вспомнила и о том, чем они сейчас собирались заняться. В тот же миг она отстранилась от него и, открыв глаза, увидела, что он, как зачарованный, смотрит на свой палец.

— Наверное, нам не стоит начинать с этого, — тихо произнесла она.

Чжи-Ган вздрогнул.

— Нужно выполнять специальные упражнения, — сказал он, пожав плечами. — Сестра говорила, что главное заключается в понимании того, что ты делаешь. А еще нужно чувствовать партнера.

Анна покачала головой.

— Я не понимаю тебя.

— Я собираюсь стимулировать твою энергию инь, чтобы потом смешать ее с моей энергией ян, и эта сила должна вознести меня на Небеса.

Анна удивленно посмотрела на него. Она ровным счетом ничего не поняла из того, что сказал Чжи-Ган. Да и он, похоже, довольно смутно представлял, как это все должно происходить. Она в недоумении развела руками и спросила:

— И что я должна делать?

— Позволь мне прикоснуться к твоим грудям.

Она и не вспоминала о своих грудях, пока он не произнес эти слова. Теперь же Анна почувствовала, как они напряглись под ее шелковой блузой. Она ощущала их тяжесть и то, как они поднимались и опускались при каждом ее вздохе. Ее соски еще не затвердели, но у нее появилось ощущение, будто они затрепетали, готовясь к тому, что должно произойти.

— Я… — пробормотала Анна. — Конечно, — согласилась она и, посмотрев на свою блузу, начала расстегивать воротник. Он хотел ей помочь, но она покачала головой. — Нет. — Ей почему-то не хотелось, чтобы он принимал в этом участие. — Нет. Я могу сделать это и сама.

Чжи-Ган кивнул и опустил руки. Анна чувствовала, что он внимательно следит за каждым движением ее слегка подрагивающих пальцев, наблюдает, как постепенно обнажается ее тело. Сначала она расстегнула крючки на воротнике, потом на плече и боку. На ней не было нижнего белья. Наконец обнажилась ее левая грудь, и они оба посмотрели на нее.

Анна залилась ярким румянцем. Ей казалось, что все это должно выглядеть более привлекательно и невероятно обольстительно, несмотря на некоторую странность. Что ж, похоже, она не справилась даже с самым простым заданием. Неужели она не может раздеваться как-то более эротично? Она не знала, как это сделать, не понимала, как ей следует вести себя, и бросила вопрошающий взгляд на Чжи-Гана, надеясь, что он поможет, и одновременно боясь увидеть его недовольство.

Однако он неотрывно смотрел на ее обнаженную левую грудь. Ей же все никак не удавалось расстегнуть последний крючок, находившийся почти на самом бедре. Приподняв вверх согнутую в локте руку, Анна пыталась другой рукой нащупать талию. В этой позе не было ничего красивого, но Чжи-Ган продолжал с восхищением наблюдать за ней.

— Почему? — прошептала Анна. — Почему ты, словно зачарованный, смотришь на мою грудь?

— У тебя такая тонкая, почти прозрачная кожа, — ответил он, не отрывая глаз от ее груди. — Я вижу твои вены. Они похожи на тоненькую сеточку, которая находится у тебя под кожей.

Она так и не поняла, нравится ли это ему или вызывает отвращение. Так обычно говорит врач, когда осматривает пациента. И все же она уловила в его голосе благоговейный трепет, когда он рассматривал ее грудь, освещенную последними лучами заходящего солнца.

— Все это очень странно, — пробормотала Анна.

Чжи-Ган улыбнулся.

— Я раньше никогда так внимательно не рассматривал женские груди, — сказал он. — Да, когда я был мальчишкой, мне очень нравилось смотреть на них. Все они — и большие, и маленькие, и полные, и упругие — казались удивительными, но только потому, что, глядя на них, я чувствовал, как мой член сразу становился твердым, и мне уже ни о чем не хотелось думать, кроме секса. Твоя же грудь…

— Просто грудь и все…

Он покачал головой.

— Да, просто грудь, но она состоит из плоти и тонкой сеточки кровяных сосудов, а еще в ней содержится молоко, которым кормят ребенка. И находится она прямо над твоим сердцем, — нежно произнес он и снова покачал головой. — Да, это просто грудь, но она удивительная.

Наклонив голову, она посмотрела на свое тело и недовольно насупилась. Грудь как грудь — обычной формы, обычного размера. Однако на душе у нее почему-то стало радостно. Ей нравилось, что он считал ее тело красивым. Умом она понимала, что все это глупо и даже странно, однако его слова приятно согревали ей сердце.

— Это часть обряда тигрицы? — спросила она, пытаясь расстегнуть последний крючок. Она сняла с себя блузу и оказалась по пояс голой. Вечерний воздух приятно холодил кожу, и она подумала о том, как он оценит ее правую грудь, покажется ли она ему такой же удивительной, как левая, или нет.

— Никакого обряда не существует, — ответил он. — Просто желание.

— Желание попасть на Небеса, — уточнила она.

— Желание пробудить твою энергию инь, — сказал он.

Она промолчала. Ей многого хотелось в этой жизни. Хотелось, например, вернуться в Англию и воссоединиться со своей семьей. Она уже почти двадцать лет собирается это сделать и, тем не менее, до сих пор еще в Китае. Однако даже если бы она смогла уехать, семья вряд ли приняла бы ее. Как показывает опыт, одного желания мало.

— Садись на кровать, — сказал Чжи-Ган, указав на переднюю спинку кровати. Сам же быстро подошел к кровати и аккуратно разложил на ней подушки.

Анна смотрела на все эти приготовления, неодобрительно насупившись.

— Ты хочешь, чтобы я легла на кровать?

Он улыбнулся какой-то грустной улыбкой.

— Если ты ляжешь на спину, то у нас ничего не получится. Я просто раздвину твои ноги и быстро войду в тебя, позабыв обо всех своих намерениях.

Она посмотрела на его штаны и увидела, как туго натянулась ткань. Похоже, что его дракон уже вытянулся в полный рост.

— Ты так сильно хочешь меня?

Чжи-Ган кивнул.

— Неужели ты до сих пор в этом сомневаешься? Я хочу тебя с той самой минуты, как увидел на корабле. Я хотел тебя еще до того, как ты дразнила меня, принимая ванну. Если бы я тебя не хотел, то не стал бы тогда подглядывать за тобой.

Она улыбнулась, склонив голову. Ей было невероятно приятно, что он так сильно хочет ее.

— Тогда почему бы нам не покончить с этими упражнениями тигрицы и…

— Нет! — воскликнул он. — Я хочу попробовать.

Анна ничего не ответила. Забравшись на кровать, она легла спиной на подушки и подтянула под себя ноги. При этом ее груди слегка покачивались из стороны в сторону, а он все смотрел и смотрел на них, не в силах оторвать свой взгляд.

— Твои ноги не должны быть согнуты, — предупредил он. — Тебе нужно выпрямить одну ногу, а вторую прижать к животу.

Она сделал так, как он сказал, — вытянула одну ногу, а вторую прижала пяткой к своему самому интимному месту. Однако ей мешала узкая юбка.

— Мне нужно снять юбку.

Он кивнул.

— Наверное, нам обоим следует раздеться.

Но ни он, ни она не сдвинулись с места. Они просто молча смотрели друг на друга. Анна чувствовала себя как-то неловко. Впрочем, она догадывалась, что Чжи-Ган испытывал похожие ощущения. Наклонившись, он посмотрел на себя, и его лицо залилось ярким румянцем.

— Да, — произнесла она, нарушив молчание. — Нам действительно лучше раздеться. — Теперь голос Анны звучал более уверенно, и она, встав на колени, быстро развязала свою юбку. Как ни странно, но она хотела именно этого и понимала, что сейчас ее уже ничто не остановит.

Анна сняла юбку и, совершенно голая, стояла на коленях на кровати. Чжи-Ган тоже полностью разделся и встал прямо перед ней. Последний луч заходящего солнца осветил его великолепное тело. Она рассматривала тугие мускулы, даже заметила несколько выпуклых шрамов на его теле, а потом вдруг вспомнила, что он говорил о ее груди. Да, тело Чжи-Гана тоже было удивительно прекрасным. Широкие плечи, узкие бедра — в течение многих лет он лепил его, словно скульптуру. Каждый день тренируясь со своими ножами, он добился потрясающих результатов. И все-таки Чжи-Ган не воин, а ученый. Его изящные длинные пальцы предназначены для того, чтобы держать тонкую кисточку для письма и выводить на листе пергамента китайские иероглифы.

В эту минуту она видела в нем сильного и решительного мужчину, способного перевернуть мир. Чжи-Ган опустился перед Анной на колено, как будто собирался пасть к ее ногам.

— Что ты делаешь? — прошептала она, восхищенно глядя на то, как черная шелковистая косичка скользит по его плечу.

Он поднял голову и недоуменно посмотрел на нее.

— Снимаю сапоги.

Анна кивнула в ответ и улыбнулась. Он больше не дарил ей себя, потому что она сделала это первой. Она уже давно подарила ему себя. Они обыкновенные мужчина и женщина, которые собираются предаться самым обычным плотским утехам.

Глядя на то, как он возится с сапогами, она пыталась отогнать от себя эти неприятные мысли. Неужели это правда? Неужели они просто занимаются сексом в борделе, который как нельзя лучше подходит для подобного рода занятий? Нет. Ей все-таки придется признать правду, несмотря на то что она боится этого больше всего на свете. Их связывает нечто большее, чем просто секс.

Она любит этого мужчину. И она уже давно поняла это. Однако сегодняшний день был особенным. Сегодня они…

Чжи-Ган поднялся на ноги, и Анна, мгновенно забыв обо всех сомнениях, восхищенно посмотрела на его половой орган. Готовый к бою дракон вытянулся во всю длину и повернул к ней свою голову. По правде говоря, он выглядел как-то странно — влажная и гладкая головка венчала мягкую шею со вздувшимися венами. Затем она окинула взглядом самого Чжи-Гана — его плоский живот, широкую грудь, острый подбородок и смуглое лицо. Он стоял перед ней во всей своей красе. Мужчина, которого она любит, который останется в ее прошлой жизни, когда она уедет из Китая.

Протянув руку, Анна прикоснулась к нему. Она не смогла дотянуться до его плеча и провела рукой по животу. Все мышцы его тела напряглись, и дракон еще выше поднял свою голову. Ради него она была готова на все. Она готова отдать ему не только свое тело, но и душу. И если он хочет, чтобы она помогла ему поговорить с ангелами, она с радостью сделает это. Потому что она любит Чжи-Гана.

А еще потому, что она расстается с ним. Сегодня ночью они будут любить друг друга, а завтра попрощаются навсегда. Он ясно дал ей понять, что в его сердце, как и в его стране, нет места для белой женщины. За то время, которое им осталось провести вдвоем, она отдаст ему всю себя без остатка. Воспоминание об этой ночи будет согревать и поддерживать ее всю долгую дорогу до Англии, а может, и всю оставшуюся жизнь.

Анна посмотрела на него и улыбнулась.

— Что я должна делать?

— Расположи свои ноги так, как я тебе сказал.

Она вытянула правую ногу, сдвинув ее чуть в сторону, и подогнула под себя левую. Анне еще никогда не приходилось прижимать ногу к интимному месту, поэтому все это казалось ей весьма странным. Поза была очень неудобной, она не могла расслабиться, к тому же ей не нравилось, что ее пятка трется о самое чувствительное место. Но если он хочет, чтобы все было именно так, она готова беспрекословно подчиниться ему.

Анна все еще пыталась лечь поудобнее, когда почувствовала, как он положил свои руки ей на грудь. Обхватив ее груди ладонями и подняв их еще повыше, Чжи-Ган начал поглаживать большими пальцами ее соски. Стоя возле кровати, он пристально смотрел на ее груди. Казалось, что это доставляло ему огромное наслаждение. Потом он внезапно замер и нахмурился.

— Я должен чертить круги или что-то наподобие этого… Честно говоря, я… я просто не помню.

— Это действительно очень важно? — поинтересовалась Анна.

Чжи-Ган не ответил ей и снова начал ласкать ее груди. Он не выписывал своими руками никаких геометрических фигур, а просто смотрел на ее груди, как одержимый. Казалось, что в этот момент он забыл обо всем на свете. Анна почувствовала, как по ее телу пробежала приятная дрожь. Она не знала, что именно заставило ее задрожать — его страстный взгляд или его пальцы, которые нежно ласкали ее соски. Но какое это имеет значение?

Она вздохнула и вытянула руки. Анне хотелось прикоснуться к нему, подарить ему такое же наслаждение, какое он сейчас дарил ей. Едва она погладила его, как он тоже задрожал всем телом. Вглядевшись в его лицо, она увидела, что его глаза стали темными, как два глубоких омута.

Потом Чжи-Ган слегка отстранился от нее.

— Я стимулирую твою энергию ян и соединяю ее со своей энергией инь, — медленно, почти нараспев, произнес он.

Она недоуменно посмотрела на него и убрала свою руку.

— Я думала, что это у меня энергия инь, а у тебя ян.

Он пробормотал что-то себе под нос и прижал ладони к ее груди. Потом он начал водить руками вокруг ее грудей, и она почувствовала, как у нее от наслаждения завибрировал живот. Но даже сейчас все это казалось ей весьма странным.

— Я стимулирую твою энергию инь и соединяю ее со своей энергией ян.

Не удержавшись, она обхватила ладонями его орган и начала осторожно поглаживать его.

— Может, мне тоже попробовать стимулировать твою энергию ян, чтобы соединить ее со своей энергией инь?

— Нет! — воскликнул Чжи-Ган и отодвинулся от нее, так что она не могла дотянуться до его бедер.

— Но почему?

— Потому что все нужно делать по правилам, — назидательно произнес он. — По крайней мере, так говорила мне сестра. Я думаю… — Чжи-Ган глубоко вздохнул и опустил руки. — Я, наверное, выгляжу сейчас очень смешно?

Анна удивленно посмотрела на него.

— Твоя сестра говорит, что все должно происходить именно так?

Чжи-Ган кивнул.

— Тогда давай следовать ее советам. — Положив руки на бедра, Анна осведомилась: — Что я сейчас должна делать?

Он окинул ее взглядом своих непроницаемых темных глаз и улыбнулся.

— Смотри на меня. И что бы я ни делал, не отвлекайся. Слышишь? Что бы ни случилось, все время смотри на меня.

— Что ты собираешься делать? — невольно вздрогнув, взволнованно спросила Анна.

Он ободряюще улыбнулся ей в ответ.

— Мы никогда с тобой не стимулировали свои энергии. Не будем заниматься этим и сейчас. Я думаю, что нам прежде всего нужно установить прочную связь между собой. Мы просто будем смотреть друг на друга, и наши глаза станут тем самым мостом, который соединит наши энергии.

Анна не поняла ни единого слова из того, что сказал Чжи-Ган, но с готовностью подчинилась ему, ибо уже сделала свой выбор. Теперь она смотрела, как он, наклонившись, поправлял подушки.

— Ты можешь лечь на спину. Раздвинь бедра пошире, — велел Чжи-Ган.

Она послушно легла на подушки и свесила ноги с кровати. Он встал между ее ногами, так что ее колени уперлись прямо в его бедра. Ей хотелось открыть его, обхватить ногами сильные мужские бедра и, плотно прижавшись к нему, заставить Чжи-Гана войти в нее. Еще ей хотелось поменять позу и перевернуться на живот.

Вскоре Анна осознала, что все дело действительно было в том, как они смотрели друг на друга. Они еще никогда так пристально не смотрели друг другу в глаза. Ей казалось, что она понимает все его мысли и чувства, а он читает ее как открытую книгу. Теперь она поняла, что Чжи-Ган называл энергетическим мостом. Хотя она уже много раз лежала перед ним полностью обнаженной, эта их неразрывная связь посредством взгляда обнажила перед ним не только ее тело, но и ее душу.

Анна смотрела на него, изумляясь тому, с какой силой бурлили в ней чувства, которые сейчас напоминали полноводный поток. Она хотела сказать ему, что любит его. Ей хотелось громко заявить об этом. Но она все же сдержалась. Похоже, он еще не видел ее любви, а она не могла передать ее на словах. Нет, пока она не могла сделать этого.

Чжи-Ган низко наклонил голову. Она же приподнялась, чтобы видеть его глаза и постараться не нарушить их визуальную связь. Потом он обеими руками сжал ее груди и, приподняв их, схватил губами ее сосок. Проведя по нему языком, он взял его в рот и начал посасывать. По телу Анны пробежала горячая волна наслаждения, и она в изнеможении закрыла глаза.

— Смотри на меня! — крикнул он, на миг оторвавшись от ее груди.

Анна мгновенно открыла глаза и посмотрела на него. Она тяжело дышала и, выгнувшись ему навстречу, придвинулась поближе, чтобы он мог еще глубже засунуть в рот ее грудь. Другой рукой он начал ласкать второй ее сосок, а она в это время поднимала и опускала свои колени и терлась ими о его бедра с внешней стороны.

Все эти движения она делала совершенно бессознательно, думая в этот момент только о том, чтобы не утратить их связи, чтобы все время смотреть ему глаза. Ей хотелось взглядом рассказать ему о том, что она чувствовала, о том, чего хотела. И ей показалось, что Чжи-Ган понял ее. Отпустив ее сосок, он слегка отклонился. Его глаза были широко раскрыты. Он так же, как и она, с трудом дышал. В какой-то момент Анне даже показалось, что он смотрит прямо в ее душу.

— Я погружаюсь в тебя, — пробормотал Чжи-Ган, и у него вырвался короткий нервный смешок. — Как я смогу поговорить с ангелами, если я вижу перед собой только тебя? И ничего, кроме тебя?..

Анна не ответила ему. Подняв ноги, она крепко обхватила ими его бедра. Продолжая смотреть на нее, он взял ее за талию и подтянул к краю кровати. Теперь она была полностью открыта перед ним, и ее живот задрожал в ожидании его вторжения. Однако он не вошел в нее. Вместо этого Чжи-Ган прижал большие пальцы рук к ее интимному месту, а потом, погладив ими лепестки лотоса, открыл его. Поласкав жемчужину, он засунул пальцы в ее влажное лоно.

Анна едва не задохнулась от восторга, и по ее телу пробежала сладкая дрожь. Но она ни на секунду не отводила от него своего взгляда, стараясь не прерывать эту чудесную связь.

— Наполни меня, — прошептала она.

Его пальцы проникли еще глубже в ее лоно, а потом он медленно вытащил их и снова погладил ее жемчужину. Анна почувствовала, как у нее отяжелели веки, но она усилием воли заставила себя не закрывать глаза. Ведь все, что они сейчас делали, больше нужно было ему, чем ей. Она не имела права забывать об этом и думать только об удовлетворении своих потребностей.

И он наполнил ее. Она увидела, как у Чжи-Гана затрепетали ноздри, почувствовала, как напряглись ягодицы, и приготовилась принять его. Однако на этот раз все было не так, как она себе представляла.

Он наполнил ее, но не только тем, что его дракон оказался внутри нее. Душа Чжи-Гана тоже находилась в ее теле. И это проявлялось в том, как он смотрел на нее, как ласкал ее тело, как вздыхал от восторга. В его глазах она увидела отчаяние и неуемное желание. Эти два чувства тесно переплелись между собой. Анна была потрясена, осознав, что любимый мужчина чувствует сейчас то же, что и она, и все ее тело задрожало от восторга.

Сегодня все было по-другому: они неотрывно смотрели друг на друга и дарили друг другу свои мысли и ласки. Именно в этот момент она почувствовала, что должна открыться ему. Она должна рассказать ему о том, что у нее на душе, потому что все равно не сможет спрятать от него свои чувства. По правде говоря, ей и не хотелось их скрывать. Отныне она без остатка принадлежала ему, и так будет всегда.

— Я люблю тебя, — пошептала Анна.

Он прикоснулся дрожащими пальцами к ее губам. То, что она увидела в его глазах, она уже не сможет забыть никогда. Казалось, они просто вспыхнули. Глаза Чжи-Гана стали огромными, и в них засверкали темные огни, похожие на мерцание свечей. А сам он становился все больше и больше, пока не поглотил ее целиком. Он окружил ее собою, зажег ее, он стал ею.

Это было сильнее любых наркотиков и слаще плотских утех. Его душа вырвалась наружу и соединилась с ее душой. Она почувствовала, как по всему ее телу разливается тепло. Анна с головой погружалась в любовь. А потом она вынырнула из нее и взлетела на небо. Это чудесное чувство полета просто невозможно описать. Она летела подобно птице. Нет, они оба стали птицами и теперь летели над морями и океанами, поднимаясь выше облаков, к самому солнцу.

Анна почти не почувствовала ни того, как ее лоно начало сжиматься все сильнее и сильнее, ни его мощных толчков, ни даже того, как в нее излилось его семя. Она, конечно, понимала, что происходит, но все это было лишь слабым отголоском необыкновенного по своей мощи танца их душ. Они радостно соединились в одно целое. И здесь, в бескрайнем небе, она почувствовала огромную, всепоглощающую любовь.

— Значит, это и есть мой новый зять?

Чжи-Ган резко сел на кровати. Лежавшая рядом с ним Анна вздрогнула от неожиданности и испуганно вскрикнула.

Чжи-Ган спустил одну ногу с кровати и прищурился. Когда же его зрение несколько прояснилось, он замер от неожиданности, увидев, словно в тумане, печальную картину. Уже наступило утро. Они с Анной, совершенно голые, лежали на кровати, а с обеих сторон от их ложа стояли незнакомые мужчины. Один из них, огромный китаец, держал в руках ножи Чжи-Гана с рукоятками из оленьего рога. Другой, белый мужчина средних лет с длинными седыми усами, презрительно ухмылялся. И наконец, третий, жилистый китаец, с равнодушным видом поигрывал пистолетом.

Почему он не слышал, как они вошли? И где его очки?

Чжи-Ган смерил взглядом мужчину, который стоял к нему ближе всех и, язвительно улыбаясь, угрожал ему его же собственными ножами. Этот сукин сын делал вид, что он не знает, как управляться с отточенными, стальными клинками. Хотя он сжимал руками не середину рукоятки, его пальцы, тем не менее, лежали совершенно правильно и он в одно мгновение смог бы поменять хватку. Чжи-Ган старался ничем не выдавать своей злости, поскольку понимал, что этот мужчина хорошо владеет ножами и разоружить его будет непросто.

— И какая же ты у него по счету жена, Анна? — растягивая слова, медленно произнес белый мужчина. — Шестая или седьмая?

Краем глаза Чжи-Ган увидел, что Анна подняла голову.

— Я его единственная жена, — с достоинством ответила она.

Чжи-Ган вздрогнул. Это было не совсем так, но он не располагал временем, чтобы пуститься в обстоятельные объяснения. Приемный отец Анны, Сэмюель, презрительно засмеялся.

— Сомневаюсь в этом, дочь. Искренне сомневаюсь.

Чжи-Ган вскочил с кровати, совершенно не стесняясь своей наготы. Хотя для китайца он был довольно высокого роста, белый мужчина оказался не ниже его, а громила, поигрывал ножами, и вовсе гораздо выше.

— Выйдите из нашей спальни, — с холодным высокомерием произнес Чжи-Ган. Этому он научился у самого императора. Потом он схватил покрывало и набросил его на Анну. Она закуталась в него, оставив свободными ноги.

Посмотрев на нее, он невольно порадовался. Другая женщина на ее месте стала бы кричать и биться в истерике, но его жена не опустится до подобных глупостей. Она уже подтянула под себя ноги, приготовившись отражать нападение. Однако никакого нападения не будет. Чжи-Ган подошел к белому мужчине и пристально посмотрел на него. Он увидел, что этот мужчина далеко не молод — вокруг рта залегли глубокие морщины, да и спина заметно сгорбилась. Это уже было кое-что.

— Подождите за дверью, пока мы оденемся, — приказал Чжи-Ган. — Попросите принести вам чай и клецки.

Сэмюель слегка откинул голову и скрестил руки на своей широкой груди.

— Уверяю вас, что моя дочь привыкла к тому, что в ее спальне постоянно толпятся мужчины, — ухмыльнувшись, сказал он.

— Это неправда! — крикнула Анна, покраснев от стыда.

— Меня не интересует, что было в прошлом, — заявил Чжи-Ган, раздраженно взмахнув рукой. — Меня интересует только настоящее и будущее. — И, понизив голос, он добавил: — Или вы немедленно уйдете, или я, несмотря на настойчивые просьбы моей жены, найду себе других поставщиков.

Сэмюель, окинув Чжи-Гана холодным взглядом, процедил сквозь зубы:

— Или я прикончу тебя за то, что ты убил Половинку.

— Половинка был… — начала Анна, но Чжи-Ган жестом заставил ее замолчать.

— Этот идиот посмел прикоснуться к моей жене, — сказал он. Вспомнив об этом, он почувствовал, как в нем закипает злость. — Если бы вас это действительно волновало, то я был бы уже мертв. — Чжи-Ган, как и Сэмюель, скрестил на груди руки. — Уходите немедленно, иначе вы больше никогда не увидите ни вашу дочь, ни меня. Я найду себе других компаньонов.

Сэмюель огляделся по сторонам, а потом пристально посмотрел на Анну.

— Для меня это не новость. Я уже давно контролирую провинцию Цзянсу.

— Губернатор Бай мертв! — взволнованно крикнула Анна. — Его убили за то, что он крал деньги, — добавила она и, повернувшись, посмотрела на Чжи-Гана. — Теперь он новый губернатор, и тебе придется заключить с ним новый договор.

Разозлившись, Сэмюель двинулся прямо на нее.

— Ты смеешь угрожать мне после того, как сбежала с целым мешком товара?

Анна вздрогнула, но при этом ее голос звучал довольно жестко:

— Мне нужно было скрыться. За мной гнался палач.

Сэмюель выругался и сплюнул.

— Но я еще никогда не возвращалась к тебе с пустыми руками, — напомнила она, а потом едва слышно добавила: — И ты это знаешь так же хорошо, как и я.

Сэмюель недовольно скривился.

— Твой муж — новый губернатор этой провинции. Гм. Посмотрим, что из этого выйдет. — Он перевел взгляд на Чжи-Гана и сказал: — Я буду в кабинете. Поторопитесь. Я не люблю ждать. — Плотно сжав губы, Сэмюель повернулся и вышел из комнаты. За ним двинулись его люди. Последним шел мужчина, державший в руках ножи Чжи-Гана.

Чжи-Ган подождал, пока за ними закроется дверь, и, повернувшись к своей жене, спросил:

— С тобой все в порядке?

Анна кивнула и, протянув руку, схватила свою одежду.

— А с тобой?

— Не понимаю, почему я не слышал, как они вошли, — пробормотал он, хотя давно понял причину происшедшего. То, что ему довелось испытать этой ночью, было не только потрясающе прекрасным, но и крайне утомительным. В результате он впал в глубокое забытье. Но даже сейчас он не мог думать ни о чем другом, кроме этой женщины. Даже сейчас, когда эти ужасные люди вышли из комнаты, он не мог оторвать глаз от ее прекрасного тела. Анна как раз надевала юбку. Он смотрел на округлые бедра, на то, как при каждом движении подпрыгивают тяжелые груди, вспоминал ее запах, ее вкус, ее радость.

Их радость.

Их любовь.

Он сел на кровать, стараясь прийти в себя, и начал одеваться. Неужели он действительно полюбил белую женщину? Женщину, которая была наркокурьером и дочерью самого главного опиумного барона? Все это просто в голове не укладывалось. Но разве он не знал об этом?

— С тобой все в порядке? — снова спросила Анна. Ее голос проник в его мысли так же легко, как и она сама проникала в него.

Он молча кивнул, натягивая сапоги. Ему нужно все как следует обдумать. В конце концов он — императорский палач и должен выполнять свои обязанности. От этого сейчас зависели их жизни.

И все же он постоянно возвращался к тому, что произошло этой ночью. Он никогда не думал, что станет героем китайского любовного романа, где, как правило, герои-любовники испытывают невероятные страдания, но потом все заканчивается их трагической смертью. Ему пришлось много работать, а его семье пожертвовать всем, даже собственной дочерью, чтобы он мог получить высокую должность при дворе и стать влиятельным человеком. Он мог выбрать себе в жены любую девушку. Почему же он связал свою жизнь с белой женщиной-наркокурьером?

Чжи-Ган завязал тунику так, чтобы она не стесняла его движений, если придется обороняться. Он не позволит Сэмюелю и дальше заниматься мерзкой торговлей. Он заключит с ним сделку, а потом вернется сюда с батальоном солдат. Так будет безопаснее для него. И для Анны. У него сейчас просто нет другого выбора.

— Ты уже почти оделся, — сказала Анна, подавая ему очки.

Он посмотрел на нее и нахмурился. Анна уже полностью привела себя в порядок, даже успела заколоть волосы, чтобы они ей не мешали. Заметив его смущение, она улыбнулась.

— Мы с тобой уже почти закончили все наши дела, — тихо произнесла она. — Нам необходимо завершить только одно, последнее, дело. После этого каждый пойдет своей дорогой.

Она хотела сказать, что скоро сядет на корабль капитана Джонаса и уплывет к своей семье в Англию. Что ж, так все и должно быть. Он кивнул, но внезапно почувствовал такую боль, как будто его грудь готова была разорваться на части. Эта боль казалась просто нестерпимой.

— Нам лучше немного задержаться, — сказал Чжи-Ган, надевая очки. Посмотрев на Анну, он увидел, какой она была невероятно красивой. — Мы сейчас в невыгодном положении.

Анна медленно подошла к нему, и он моментально раскрыл ей свои объятия. Прижавшись лицом к ее волосам, он крепко обнял ее и почувствовал, как утихает боль. Анна подняла к нему лицо, и он подумал, что она хочет его поцеловать.

Однако перед тем как их губы встретились, она прошептала ему на ухо:

— Мы не можем больше кормить всех этой ложью. Кто-нибудь обязательно узнает тебя, и мы уже никогда не сможем подобраться так близко к Сэмюелю. Нам необходимо прямо сейчас положить всему этому конец.

Чжи-Ган вздохнул, чувствуя, что его начинает обуревать злость: как в такой момент она может трезво рассуждать и думать о том, чтобы побыстрее расправиться с Сэмюелем? Однако он вынужден был признать, что, будучи сильной женщиной, Анна мыслит последовательно и ясно, а он, в отличие от нее, все еще находится в плену удивительных грез, навеянных воспоминаниями об этой чудесной ночи. Неужели она действительно так спокойна, как хочет казаться? Или…

Он слегка отстранился от нее и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ночью ты сказала, что любишь меня.

Он увидел в глазах Анны явное смятение, но буквально через несколько мгновений она снова взяла себя в руки и спокойно посмотрела на него. Она не стала прятать от него свои печальные глаза.

— Да, сказала, — после паузы прошептала она. — И это правда, — добавила она и, оглянувшись на дверь, добавила: — Сэмюель не любит долго ждать.

Чжи-Ган кивнул, понимая, что она сейчас делает то, что и должна делать — отметает назад свое прошлое и думает о настоящем. Но с какой удивительной легкостью она делает это! Ему не мешало бы последовать ее примеру, но его все еще терзали сомнения. Может, он все неправильно понял и она действительно любит его? Но разве это имеет какое-то значение?

— У меня есть еще жены, — неожиданно для себя самого признался Чжи-Ган. — Одна из них уже умерла, а на другой я женился по политическим соображениям. Она для меня ничего не значит, но…

Анна прижала палец к его губам, заставляя его замолчать.

— Мне все равно, — сказала она и, закрыв глаза, прижалась лбом к его лбу. — Это правда. Я люблю тебя, и мне все равно, есть у тебя другие жены или нет.

— У меня только одна жена, — прошептал Чжи-Ган. — Это ты.

Ему хотелось поцеловать ее, крепко обнять и признаться в своих чувствах, но на это уже не осталось времени. Одно было понятно — если они останутся в этой комнате, то ничего не смогут сделать. Сейчас нужно разобраться с Сэмюелем. Он снова должен стать палачом. И как только все это закончится…

Анна уедет в Англию, и это будет правильно.

Чжи-Ган кивнул, в последний раз вдыхая ее неповторимый аромат.

— Итак, будь что будет, — решительно произнес он и, отойдя от нее, повернулся лицом к самому злейшему врагу Китая.

Анна молчала. Трупы уже убрали, стены и пол отмыли от крови, и ее руки еще были влажными после того, как она тщательно ополоснула их. И все-таки сейчас ей почему-то было очень хорошо. Ей казалось, что она выздоровела после долгой болезни или пришла в себя после тяжелой операции. Опухоль вырезали, пациент идет на поправку, и все теперь будет хорошо.

Она стояла возле двери и наблюдала за сидевшим у стола Чжи-Ганом. Его очки сползли на самый кончик носа. Он был полностью поглощен изучением лежавших перед ним расходных книг. В этот момент у нее снова защемило сердце. В последние несколько часов оно у нее часто болело.

Пришло время подумать о новой жизни, которая начнется у нее в Англии. Чжи-Гану не нужна белая жена, а у нее нет никакого желания оставаться в стране, где она познала столько горя. Во всяком случае она пыталась убедить себя в этом.

Сейчас ей не хотелось думать о будущем, и она подошла к нему, сказав то, что ей первым пришло в голову:

— Ты можешь читать по-английски?

— Плохо, — отозвался Чжи-Ган и посмотрел на нее. — Ты, я вижу, уже собрала свои вещи и подготовилась к отъезду.

Анна посмотрела на небольшой узел, который держала в руках. Вещей у нее было очень мало — два платья из прочной хлопчатобумажной ткани и шаль, в которую она их завернула. По английским меркам, конечно, крайне мало, но, пока она будет плыть на корабле, ей этого вполне хватит. Как только она снова ступит на твердую землю, то обязательно купит себе что-нибудь в английском духе.

— У меня есть деньги в Шанхайском банке. Я сниму их со счета и к вечеру буду уже на корабле.

— Это прекрасно, если, конечно, у тебя достаточно денег.

Она кивнула в ответ. Денег у нее было вполне достаточно, чтобы обустроиться где угодно.

— А что собираешься делать ты? — поинтересовалась Анна и приблизилась к Чжи-Гану почти вплотную. Ей хотелось в последний раз сократить расстояние между ними. — Тебе придется иметь дело не только с китайцами, но и с белыми. Долго ли ты сможешь водить их за нос, рассказывая эту сказку?

— Какую сказку? — спросил Чжи-Ган, прищурившись.

— О том, что Сэмюель жив и что ты управляешь от его имени, — спокойно произнесла она, уже догадавшись о его намерениях. Чжи-Ган надеялся, что преступная сеть, сплетенная Сэмюелем, просуществует еще довольно долго и ему удастся выследить всех торговцев опиумом и живым товаром, которые замешаны в этом деле.

Он медленно покачал головой.

— Наверное, недолго.

— Но ты все же хочешь попытаться, не так ли? Ты собираешься…

Чжи-Ган вдруг напрягся.

— Я — императорский палач. И я выполню свой долг. — Эти слова прозвучали как торжественная клятва. И все-таки это была какая-то мрачная клятва, наполненная болью и отчаянием. А та сила, с которой она была произнесена, являлась неотъемлемой частью самого Чжи-Гана. Она определяла предназначение этого человека и в то же время обнажала его сердце.

По крайней мере, подумала Анна, она облегчила его ношу, сделав хоть что-то полезное для этой несчастной страны. Если бы только…

— Что ты будешь делать в Англии? — спросил Чжи-Ган, с утомленным видом вставая из-за стола.

Анна растерялась от неожиданности.

— Я… разыщу свою семью, — сказала она. — Они примут меня с распростертыми объятиями и устроят праздник в честь моего возвращения. В этом я даже не сомневаюсь. А потом я буду пить чай и есть пончики до тех пор, пока не лопну.

Он кивнул и встал из-за стола.

— Ты любишь чай и пончики?

— О да, — солгала Анна. Она никогда в жизни не ела пончиков.

— А как же наш брак? — неожиданно спросил Чжи-Ган, понизив голос почти до шепота, и она почувствовала, как у нее по коже побежали мурашки. — Как ты им все это объяснишь?

Анна повернулась к нему лицом и неуверенно ответила:

— Не знаю… Они, скорее всего, захотят выдать меня замуж. В Англии так заведено. Я… мм… я скажу им, что я вдова. Тогда, наверное, они поймут, почему я не хочу снова выходить замуж.

— Но ведь я не умер, — сказал Чжи-Ган, подходя к ней.

Она не стала уклоняться от него, хотя ей очень хотелось сделать это. У него же сейчас было несколько странное настроение — не палач и не любовник, а так, нечто среднее между ними.

И все же у нее больше не возникало желания удариться в бега. Поэтому она гордо распрямила плечи и посмотрела ему в глаза.

— Ты женился на мне только для того, чтобы получить законное право убить меня.

Он кивнул.

— Да, именно так я тебе все это и объяснил.

Анна бросила на него недоверчивый взгляд.

— Так это ложь?

Чжи-Ган смотрел на нее сверху вниз своими темными загадочными глазами.

— Конечно. Я думаю, мне просто хотелось иметь законные основания для того, чтобы затащить тебя в постель. — Он чуть заметно пожал плечами. — Одному Богу известно, почему я это сделал. Во всяком случае мне трудно сказать что-нибудь вразумительное.

Анна внимательно следила за ним, пытаясь понять, что он сейчас чувствует. Она чувствовала, что в его душе по-прежнему темно, и знала, что эта темнота всегда будет с ним. И не только потому, что он палач, — просто Чжи-Ган никогда не забудет о том, какие страдания пришлось перенести Маленькой Жемчужине по его вине. И тем не менее она увидела в его душе и нечто светлое — то, отчего блестели его глаза и расплывались в улыбке губы.

— Теперь ты знаешь, чего хочешь, — мягко произнесла Анна. Это был не вопрос, а скорее утверждение. Она поняла, что это правда, ибо заметила, каким спокойным и уверенным стал Чжи-Ган.

— Я всегда это знал. Я хочу положить конец торговле людьми. Я хочу сделать это еще и потому, что работорговля тесно связана с торговлей опиумом.

Анна догадывалась, что это еще не вся правда.

— Существует кое-что еще, — сказала она и, протянув руку, прижала ладонь к его груди. Ей хотелось почувствовать неразрывную связь с любимым человеком, хотелось ощутить, как бьется его сердце.

Сердце Чжи-Гана билось гулко и часто.

Она посмотрела на него.

— Чего ты сейчас хочешь?

— Ты вручила мне сильное оружие. Если я останусь в Шанхае, то смогу выдавать себя за Сэмюеля и постепенно вырву…

— Да, да! — воскликнула она, прервав его речь. — Я знаю это.

— Поддерживая миф о том, что твой приемный отец жив, я смогу сделать это намного быстрее, но только при условии, что… что ты будешь помогать мне. — Чжи-Ган указал на книги Сэмюеля. — Некоторые из этих записей зашифрованы.

Анна посмотрела ему в глаза и на этот раз все-таки отошла от него, сделав шаг назад. Но только для того, чтобы не броситься в его объятия. Для нее сейчас важно было понять, чего именно он хочет.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе расшифровать записи Сэмюеля?

— А еще выследить всех курьеров и помочь проникнуть в публичные дома, чтобы я мог выявить тех, кто торгует живым товаром.

У нее бешено забилось сердце, и сказка о счастливой жизни в Англии в одно мгновение потеряла для нее всякую привлекательность. Теперь перед ней открывались новые, весьма заманчивые перспективы. Она может остаться в Шанхае и помогать Чжи-Гану. И она действительно сумеет оказать ему огромную помощь.

— Я хочу тебе помочь, — сказала Анна. Эти слова вырвались у нее помимо ее воли. Ей отчаянно хотелось этого, так же отчаянно, как когда-то хотелось опиума.

— Тогда сделай это, — твердо произнес он.

— Я… — У Анны задрожал голос, и она замолчала, пытаясь справиться с волнением. — Неужели ты не понимаешь? Я стремлюсь покончить со своей прошлой жизнью. Я не хочу больше снабжать клиентов опиумом и девочками. Я не хочу быть чужой на этой ужасной земле! — Она наконец осмелилась облечь в слова свои самые сокровенные мечты. — Я мечтаю о том, чтобы стать уважаемой женщиной, иметь мужа и детей.

Чжи-Ган ничего не ответил. Просто погладил ее по плечам. Его ладони были такими теплыми, и гладил он ее так нежно, что она невольно прильнула к нему. Но Чжи-Ган слегка отстранился от нее, и его рука медленно заскользила вниз по ее телу до самого живота.

— Возможно, это уже случилось и в тебе растет маленький человечек.

Анна почувствовала, как у нее задрожали руки, и она сжала их в кулаки, чтобы он не догадался, как сильно ей этого хотелось. Она испытывала смешанное чувство страха и радости. Ребенок полуангличанин-полукитаец? И все же, подумав о том, что у нее будет мальчик, такой же страстный и решительный, как Чжи-Ган, или девочка с такими же, как у него, выразительными темными глазами, она ощутила сладкую боль в сердце. А что, если это правда и она действительно беременна? Да, ей хотелось этого больше всего на свете, однако… что же ей теперь делать?

— Нет, этого не может быть! — взволнованно воскликнула Анна. — Я не смогу справиться с этим сама. Я просто не представляю, что я буду делать. Я не могу…

— Если ты уедешь в Англию, тебе и в самом деле придется нелегко, — согласился он. — Там ты будешь в полном одиночестве.

Она не ответила ему. Вероятно, Чжи-Ган, как и она, догадывался, что у нее в Англии нет никакой семьи.

— Оставайся со мной, Анна. Мы будем жить вместе с моей сестрой. Ты поможешь мне положить конец страшному злу, которое отравляет Китай, — сказал он и, нежно погладив ее по животу, добавил: — У твоих детей будет отец и защитник. — Он пронзительно посмотрел на нее. — Чего еще тебе желать?

— Мне больше нечего желать, — солгала она.

— Анна… — произнес Чжи-Ган и убрал руку с ее живота. — Анна… — повторил он и осторожно взял ее за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Ты любишь меня? — неожиданно для самой себя спросила она. Уже в следующее мгновение, осознав смысл прозвучавшего вопроса, она пришла в ужас. В ее глазах заблестели слезы. Но Анна уже не могла себя сдерживать. — Я давно тебя люблю, — прошептала она. — Помнишь ту историю, которую я рассказывала вдовам губернатора? Так вот, это не просто красивая ложь. Я говорила о том, что на самом деле чувствую, — призналась она и глубоко вздохнула. — Чжи-Ган, я люблю тебя и хочу, чтобы ты тоже меня любил. Но я белая. Я развозила по всей стране опиум. Я наркоманка. Во мне собрано все, что вызывает у тебя ненависть, не говоря уже о том, какими ужасными делами я занималась. Ты…

Чжи-Ган поцеловал ее. Крепко прижав свои губы к ее губам, он заставил ее слегка приоткрыть рот. Его язык, проникнув в нее, снова и снова клеймил ее, как будто Чжи-Ган заявлял свои права на нее. И так же, как раньше, она подчинилась, полностью отдаваясь ему. Этот мужчина был ее спасением, ее любовью, и она умрет, если он не будет любить ее. Он должен нуждаться в ней так же, как она нуждается в нем.

Анна отстранилась от него и посмотрела ему в глаза, ожидая увидеть в них только сожаление о том, что сказочной мечте о любви не суждено сбыться. Однако…

— Я люблю тебя, Анна, — искренно произнес Чжи-Ган. Эти простые слова прозвучали так неожиданно, что она уставилась на него, открыв от удивления рот.

— Но… Ноя…

— Да, ты далеко не идеальна, Анна. Но я ведь уже женился на тебе, белая беглянка. И сделал это только потому, что ты вызывала во мне огромную, непреодолимую страсть.

— Страсть, — прошептала она. — Это не любовь.

— Нет, это любовь, — возразил он. — Я люблю тебя. Я полюбил тебя задолго до того, как ты сочинила красивую сказку о нашей романтической любви. Задолго до того, как я искал тебя по всей провинции Цзянсу. Мне кажется, что я полюбил тебя в тот самый момент, когда ты проклинала меня возле Великого канала.

— Но почему? — чуть слышно спросила она. — За что ты полюбил меня?

Чжи-Ган пожал плечами. Ему совершенно не хотелось разбираться во всех этих тонкостях.

— Сердцу не прикажешь. Оно живет своей особенной жизнью. Мое сердце выбрало тебя.

Анна задумалась над его словами и поняла, что он прав. Доказательством тому были его крепкие объятия.

— Но ты угрожал убить меня! — воскликнула она и ударила его кулаком в грудь.

Он кивнул.

— Такое тоже иногда происходит, когда мужчина влюбляется. Мне очень не понравилось, что я попал в ловушку. Да еще к белой женщине-наркокурьеру.

— Это не я тебя поймала в ловушку, — заметила Анна. — Это ты взял меня в плен!

Он улыбнулся и прижался лбом к ее лбу.

— Ты останешься в Китае, прекрасная Анна? Ты поможешь мне уничтожить то зло, которое разрушает эту страну? Ты…

— Ты хочешь узнать, согласна ли я растить вместе с тобой наших детей, каждую ночь наслаждаться любовью в твоей постели и, проснувшись утром, помогать тебе во всех твоих делах?

— Да, — сказал он.

— Да, — ответила она.

А дальше события развивались с невероятной быстротой. Не успела она и глазом моргнуть, как Чжи-Ган подхватил ее на руки. Она выпустила из рук узелок со своими вещами, и он понес ее в спальню. Потом они целовали и ласкали друг друга, восторженно радуясь своему воссоединению. И в этот раз все было еще прекраснее, чем раньше, потому что они по-настоящему любили друг друга.

И вместе достигли вершины наслаждения.

Уже намного позже, когда Анна, совершенно обессиленная, лежала рядом с ним, Чжи-Ган поцеловал ее в лоб и сказал:

— Если захочешь, мы начнем изучать религию моей сестры. Мы постигнем тайну бессмертия и, возможно, вознесемся на Небеса.

Анна кивнула, с большим трудом заставив себя пошевелиться. Он действительно был удивительным, восхитительным и неутомимым любовником, который мог довести женщину до полного изнеможения.

— Небеса… это прекрасно, — пробормотала она и, слегка приподняв голову, посмотрела ему в глаза. — Скажи мне, чем это отличается от того, что происходило сейчас между нами?

Чжи-Ган задумался на какое-то время, а потом ласково посмотрел на нее и еще крепче прижал к себе.

— Ты права, — после паузы сказал он. — Мы с тобой уже достигли своих небес.

Анна усмехнулась.

— Тогда я остаюсь здесь. Навсегда.

Лао-Цзы (Ли Эр) — легендарный автор древнекитайского трактата «Лао-цзы» (VI–III вв. до н. э.), канонического сочинения даосизма. (Примеч. ред.)