Разве могла она не кормить свою дочь?

Эди Герцен пять лет, малышка… Впрочем, не такая уж и маленькая. Мать видела, как не видеть? Ручки и ножки, когда-то мягонькие и нежные, слишком уж налились, стали невероятно упругими. Ребенок должен быть таким, чтобы его могли сжать, потискать, а тело Эди превратилось во что-то твердое, точно цементный блок. Она и дышала слишком тяжело, как старый дед после обеда. Лестницы девочка ненавидела, она умоляла нести ее на руках четыре пролета, но мать и так надрывалась — продукты, сумка с библиотечными книгами, да и спина болела.

— Я устала, — пожаловалась Эди.

— Я тоже, — ответила мама. — Иди-ка, помоги мне.

Она протянула дочери сумку с книгами.

— Ты выбрала, ты и неси.

Мать и сама была не худышка. Без малого шести футов ростом, энергичная, она обладала статью и голосом огромной гордой львицы. Считала себя королевой среди женщин. Однако сейчас она вспотела, и голова у нее раскалывалась, а потому идти вверх по лестнице маме тоже было совсем не по душе.

Отец Эди всегда шагал через две ступеньки. Он был долговязый, бледный, с копной черных кудрей. На груди сквозь тонкую, почти прозрачную кожу проступали ребра и голубые вены. После секса жена лениво следила, как бьется его сердце — быстро, медленней, медленно.

К еде он относился как дикарь, как хищник. Он захватывал территорию, наклонялся над тарелкой, отгораживал ее одной рукой, а другой кидал пищу в рот, не жуя, без передышки. И все-таки не прибавлял ни фунта. Восемь лет назад по дороге из Украины в Чикаго ему пришлось голодать, и с тех пор он не мог наесться досыта.

Общего у этой пары было мало. Она всем сердцем любила Штаты, он патриотизмом не отличался. Она легче тратила деньги, считая, что в этой огромной богатой стране, в процветающем Чикаго, всегда можно заработать. Синагоги они посещали разные, он — ту, где собирались иммигранты из России, она — немецкую, основанную двумя поколениями раньше. Туда до самой смерти ходили ее родители, она выросла в этом храме и не смогла оставить его, даже когда вышла замуж. У мужа прошлое хранило больше тайн, и жизнь потрепала его сильнее. Жена знала о бедах только из новостей. И он всегда носил их дочь, Эди, куда та ни пожелает, на плечах, поднимая высоко в небо, поближе к богу. Мать же была совершенно уверена, что Эди пора ходить самой.

Однако они поладили. Договорились, как заниматься сексом (все, что угодно, без комплексов) и насколько часто (по меньшей мере каждую ночь). Оба считали, что пища сделана из любви и дарит любовь, оба не могли отказать себе в лакомом кусочке.

И если Эди, их любимая, большеглазая и уже очень сообразительная дочь, не по годам располнела — пускай.

Разве могли они ее не кормить?

Маленькая Эди Герцен, у которой не задался денек, поднималась по лестнице самым медленным шагом за всю историю подъемов и лестниц и наконец решила, что с нее хватит. В подъезде было жарко, пыльный воздух перегрелся от солнечных лучей, падавших сквозь стеклянную крышу, и когда Эди наконец села, бросив книги на пол, ее вспотевшие бедра хлюпнули.

— Эди, бюбеле,[1] не начинай.

— Мне жарко, — сказала она. — Я устала. Понеси меня.

— У меня руки заняты.

— Где папочка? Он бы меня понес.

— Да что с тобой сегодня?

Эди не собиралась вести себя как маленькая. Капризничать она не любила. Она лишь хотела, чтобы ее понесли, крепко обняли, дали бутерброд с теплым ржаным хлебом, ливерной колбасой и красным луком. Она хотела читать, разговаривать и смеяться, смотреть телевизор и слушать радио, чтобы перед сном ее укрыли одеялом и поцеловали мама или папа, а может, оба, неважно, кто, ведь она любила их одинаково. Она хотела смотреть, как мимо движется мир, придумывать истории обо всем, что видит, петь песенки, которым учили в воскресной школе, и считать, до скольких получится, а получалось уже до тысячи и дальше. Вокруг столько интересного, зачем ходить? Она скучала по своей коляске, иногда вытаскивала ее из кладовой и печально созерцала. Вот бы всю жизнь кататься, как принцесса в карете, обозревая свои владения, желательно с волшебным лесом, где танцуют крошечные эльфы. Эльфы, у которых есть свой магазин, где продают ливерную колбасу.

Ее мать поудобней обхватила пакеты влажными руками. Пахнуло какой-то кислятиной, и она вдруг поняла — от нее. Из подмышки выскользнул ручей пота. Мать хотела вытереть руку о пакет, но тот накренился, она попыталась его поймать, и тут начал падать другой, она сгорбилась, прижимая их к себе. Поздно: на голову Эди посыпались булка, зелень и помидоры, а две большие жестянки с бобами упали ей на пальцы.

Маленькая Эди Герцен, будущая львица, уже научилась реветь.

Мать бросила пакеты, схватила дочку, обняла и стиснула (снова думая, почему же Эди такая твердая?). Она утешала девочку, а в груди, как яйцо в бурлящей воде, кипела вина, какое-то двойственное чувство. С одной стороны, хотелось поскорей успокоить Эди: все пройдет; через пять минут, пять лет и полвека она об этом не вспомнит. И в то же время хотелось разрыдаться самой: она знала, что не забудет день, когда уронила банки ребенку на пальцы.

— Дай посмотреть, — попросила мать, но Эди ревела, мотая головой, и прижимала к себе кулачки. — Иначе мы не узнаем, что там такое.

Девочка рыдала и прятала руки. Соседи выглядывали в коридор и захлопывали двери, увидев, что это всего лишь толстушка из квартиры 6D капризничает и плачет, как это водится у детей. Мать целовала, упрашивала. Мороженое таяло. Неделю спустя один ноготок посинеет и выпадет, и по сравнению с визгом, который поднимет Эди, сегодняшний рев покажется сущим пустяком, но пока этого никто не знал. Шрамов не останется, хотя в жизни Эди их будет еще немало, однако сейчас никто не знал и этого.

Мать посидела, обнимая дочку, а потом прибегла к последнему средству. Взяла с пола булку ржаного хлеба в оберточной бумаге, еще теплую — ее испекли у Шиллера на Пятьдесят третьей улице не больше часа назад, — оторвала кусок и протянула девочке. Та и ухом не повела, продолжала всхлипывать, затаив обиду.

— Ладно, — сказала мать. — Мне больше достанется.

Много ли времени прошло, прежде чем Эди протянула к еде дрожащую руку? Прежде чем ее ротик приоткрылся выжидательно и робко, как у птенца? Хлеб. Жаль только, без ливерной колбасы. Мечты об эльфах. Скоро ли она показала другую руку — розовато-сине-лиловую, с кровью вокруг ногтя на указательном пальце? Прежде чем мама покрыла эту руку поцелуями?

Пища создана из любви и дарит любовь, и если ей можно утешить плачущего ребенка, тем лучше.

— Понеси меня, — попросила Эди, и на этот раз мама не смогла ей отказать.

Вверх по ступеням, четыре пролета, на шее — сумка с книгами, которая немного ее душила, в одной руке — пакеты с продуктами, в другой — любимая дочка, Эди.

Через неделю матери Робин, Эди, предстояла новая операция. Такая же, на другой ноге. Все повторяли: «По крайней мере мы знаем, к чему готовиться». В баре через дорогу от дома Робин и ее сосед снизу, Дэниел, пили за успех. Было холодно, в Чикаго наступил январь. Только чтобы перейти улицу, Робин натянула на себя пять одежек. Дэниел уже наклюкался. Ее мать режут в год по два раза. Ваше здоровье!

Бар был обыкновенный, ничем не примечательный. Робин всегда мучилась, объясняя, где он расположен. В единственном окне сияла неоновая вывеска, однако на двери не было никакого номера. «Между двести сорок вторым и двести сорок шестым», — говорила Робин, только почему-то сбивала всех с толку. Всех, кроме Дэниела. Тот знал дорогу.

— За операцию! — Дэниел поднял кружку.

Сегодня он пил темное. Обычно выбирал желтое или янтарное, но сейчас была зима.

— Это какая нога, левая или правая?

— Представляешь, даже не помню. Будто специально забыла. Ужас, правда? Я, наверное, скотина.

Гром грянул неожиданно, хотя исход был вполне предсказуем. Эди не соблюдала диету, не делала упражнений и за десять лет заработала ожирение. Два года назад у нее обнаружили диабет. Диабет и плохая наследственность привели к поражению артерий. Сначала в ногах покалывало, затем началась постоянная боль. Робин видела эти ноги после первой операции — от их синюшного оттенка ее чуть не стошнило. Почему мать вовремя не обратила внимания? И где был отец? Как вышло, что никто не заметил? Хирург вставил в ногу металлическую трубочку, стент, чтобы восстановить кровоток. (Робин не понимала, куда же раньше девалась кровь, если она не текла?) Сначала доктор предложил сделать шунт и всех перепугал. Он и теперь не отказался от этой мысли, если верить Бенни, брату Робин. «Скоро может стать хуже, — сказал ей тот, — нас предупредили». Однако Эди договорилась с врачом. Обещала взяться за ум, делать все, чтобы выздороветь. Она тридцать пять лет проработала юристом и умела защищать свои интересы. Прошло полгода, ничего не изменилось. Эди пальцем не шевельнула, чтобы себе помочь, и вот они вернулись туда, откуда начали.

— Мне не все равно, — сказала Робин. — Просто сил нет на это глядеть.

Нагляделась.

Чтобы проверить, до какой степени дошло все это безумие, на прошлых выходных она отправилась домой, в пригород, где выросла и откуда тринадцать лет назад сбежала. Робин думала, что никогда туда не вернется, но в последнее время торчала там постоянно. Мать встретила ее на вокзале и, свернув за угол, остановила машину перед кинотеатром. Близился вечер, в школе, где преподавала Робин, уроки закончились рано. (Она строила планы на этот свободный день: пробежаться вдоль озера или засветло выпить с Дэниелом, но мечты не сбылись.) После дневного сеанса из кинотеатра, точно в замедленной съемке, потянулись пенсионеры. Несколько мамочек вели своих малышей через дорогу, в сторону парковки. Робин едва не выскочила к ним из машины. Заберите меня отсюда!

— Хочу тебе кое-что сказать, — начала Эди, тяжело дыша.

Ее огромное тело скрывала шуба, виднелись только серое лицо, подбородок и шея в складках.

— Твой отец меня бросил. Не выдержал.

— Серьезно? — не поверила Робин.

— Да. Рванул на волю.

Что за странное выражение, думала Робин позже. Будто ее отец — домашний зверек, которого держали в клетке с днищем, покрытым засранной газетой. Ее отношение к отцу резко изменилось. Он повел себя как трус. Робин не презирала людей за трусость, однако дело коснулось ее родной матери — та заболела, и ей нужна помощь. При всей неустойчивости своих принципов Робин пришла к выводу: отец поступает подло. Она не стала рассуждать вслух, озвучила только вердикт: ему нет прощения. Отца она любила, но и раньше не одобряла его поведения, а потому быстро склонилась если не к ненависти, то по крайней мере к нелюбви.

Эди всхлипнула, и Робин взяла ее за руку, обняла за плечи. Мать дрожала, губы посинели. «Одной ногой в могиле», — подумала Робин.

— Зря я с ним так, — вздохнула Эди.

Зря, тут уж не поспоришь, и все-таки Робин обвиняла отца. Ричард Мидлштейн обещал до гроба не оставлять Эди Герцен, а ведь она еще жива.

Операция отодвинулась на второй план. Робин даже не спросила у матери, как здоровье. Все равно этими вопросами в основном занимался брат. В первый раз она вместе с родными просидела в больнице несколько часов. Делать там было нечего. Все знали, что операция несложная, с Эди ничего не случится и вечером ее выпишут. Перед второй операцией Робин заявила, что у нее слишком много дел. Думала, удачно отвертелась, и пусть на нее смотрят косо. Приедут Ричард, Бенни, ее серьезный, ответственный брат, живущий от родителей через два пригорода, его жена с переделанным носом и дети, Джош и Эмили. Все будут ждать, когда Эди очнется. Сколько же еще заботливых родственников нужно, чтобы вкрутить эту лампочку?

Однако сейчас речь шла о новой беде — предательстве и разбитом сердце. Тут брату никак не справиться. Робин задумалась, у кого еще Эди могла бы найти поддержку. Например, у старых друзей по синагоге: Конов, Гродштейнов, Вейнманов и Франкенов. Она знала их сорок лет. Но в этих парах никто не расставался, они в таких вещах ничего не понимали. Значит, придется самой. Робин всю жизнь одна и, возможно, не без причины. Теперь пришла ее очередь отбить мяч.

— Никакая ты не скотина, — сказал Дэниел, почесывая бороду.

Робин была уверена, что борода у него мягкая. У него все казалось мягким, уютным… и в то же время каким-то слабеньким. Борода, усы, волосы были курчавыми и золотистыми. На животе и груди тоже вились светлые кудряшки — прошлым летом Робин видела, как Дэниел загорает на балконе, развалясь в старом гамаке. Однажды она чуть его не погладила. Хотела потрогать волосы, а он решил, что она говорит «дай пять», поднял руку навстречу ее ладони, и Робин пришлось ему ответить.

Ну и ладно, волосы как волосы. Зачем их трогать? Есть и свои — длинные, черные, вьются как проволока, но все равно мягкие.

К тому же он тот еще красавец: живот раздулся от пива и висит над ремнем, как персональная подушка безопасности. Носит линялые фланелевые рубашки с дырами на карманах и манжетах, голубые джинсы или вельветовые брюки с потертыми коленями. Высокие кеды обмотаны скотчем, чтобы подошва не оторвалась. Глаза красные. Заусенцы. Сидит в Интернете круглыми сутками. (Конечно, он так работает, но все же это ее тревожило.) Дэниел выходил из дома, только чтобы пропустить кружку; в хорошую погоду его вытаскивала погулять Робин.

— Твой парень, — говорила о нем Фелиция, ее соседка по квартире.

— Он не мой парень, — поправляла Робин.

— Но ты себя так ведешь. О чем только вы с ним болтаете?

Например, о матери. Как сейчас.

— Даже не знаю, как ей помочь, — сказала Робин.

— Сочувствием, — ответил Дэниел.

Конечно, он был прав. Беда в том, что всякий раз, когда электричка набирала скорость и сверкающие небоскребы Чикаго медленно таяли вдалеке, превращаясь в пеструю вереницу торговых центров, Робин одолевала страшная тоска. Она знала, пригород не весь такой, однако из-за предубеждения и невроза ничего, кроме магазинов, не видела.

Все вышло бы иначе, останься она в Нью-Йорке. Робин продержалась там всего год, вместе с еще четырьмя девчонками снимала большую обшарпанную квартиру со скрипучим потолком и соседями, которые постоянно готовили. (Звон сковородок, шкворчание… почему они все время что-то жарят?) Одно окно выходило на пустую парковку, другое — на замусоренный переулочек позади дома; на обоих стояли решетки. Изнутри квартира напоминала тюрьму, однако на улице было хуже. Мужчины бросали вслед непристойности. Робин постоянно называли «белой девчонкой». Вроде и не поспоришь, а все равно противно. Она старалась хоть за что-нибудь полюбить это место, но так и не сумела. Тот год прошел в электричках — годился любой конец города, только бы дома не сидеть.

Жилье Робин снимала с такими же девушками, как и она сама. Дженнифер, Джули и Джордан — еврейки, каждая закончила колледж на Среднем Западе, у каждой — тайный счет в банке, общий с матерью, которая от случая к случаю пополняла его, чтобы дочка могла себя порадовать. Пятая девушка, если не ночевала у подруги, спала в гостиной на диване. Звали ее Тереза. Бойкая девчонка с Аляски, выросшая в городке, где все спились. В отличие от подруг дорогу в средний класс Тереза пробивала себе сама.

Их свела вместе программа «Учителя для Америки», а потом разбросала по жутким школам Бруклина, не милого романтичного района Парк-Слоуп, где жили приятные семьи с малышами, а тем, что находились восточнее, по дороге к ипподромам и аэропортам. Робин оказалась к этому не готова, хотя всю жизнь слышала, какими бывают школы в бедных районах. Ни фильмы, ни песни, ни серии «Закона и порядка», ни уроки в колледже, ни подготовительные курсы не помогли ей представить, насколько тяжелым окажется год среди трудных детей. Если Робин искала надежды и вдохновения или думала, что поможет кому-то их найти, она ошиблась местом. Здесь она стала белой вороной. Все это видели, а она и не притворялась.

Каждый раз, проснувшись утром, Робин думала: может, она приносит больше вреда, чем пользы? Она за свои деньги покупала бумагу и маркеры. Пыталась использовать новые методы: взяла большую жестянку (вчера для соуса к макаронам понадобились резаные томаты), наклеила на нее листок с надписью «Банка жалоб и предложений» и поставила перед классом.

— Если вас что-то бесит или расстраивает, напишите, — объяснила Робин. — Обещаю, что все прочту.

После урока она разбирала записки. Иногда попадались простые.

В доме Герценов помешались на Голде Меир. Отец, его друзья по университету и синагоге, несколько новых эмигрантов из России, которых он, по обыкновению, опекал, выходные напролет просиживали за кухонным столом и говорили о ней, курили, пили кофе. На тарелках лежали кусочки белой рыбы и сельди, бублики, лосось, паштеты. Яркие зеленые овощи, лопающиеся от маринада. Пирожки с вишней, покрытые волнистыми полосками подтаявшей глазури.

Зажав губами сигарету, мать возле раковины резала помидоры и лук, — пышные черные волосы высоко подобраны, на запястье всегда новый золотой браслет. Она в отличие от мужа не принимала такие вопросы близко к сердцу и синагогу посещала редко, только по большим праздникам. Десять лет назад, когда они переехали в Скоки,[3] мать вдруг охладела к религии — синагога, куда она ходила девочкой, осталась в Гайд-Парке,[4] и без связи с прошлым все это потеряло значение. Однако она поддерживала мужа и его друзей — пусть молятся от ее имени, а она позаботится, чтобы они были сыты. Ни один из этих одиноких бедолаг не уйдет из ее дома голодным.

Встав из-за стола, мужчины отправлялись в синагогу, приходили обратно, кто-нибудь оставался ночевать и спал, растянувшись на диване в гостиной. Израилю отовсюду грозили бомбардировки. Все считали, что если бы за дело взялась Голда, а не слабак и заика Эшколь, проблема давно была бы решена. Глядя на взрослых, Эди вспоминала стих Элиота, который учили в школе: «В прихожей дамы негодуют, о Микеланджело толкуют».[5] У нее дома негодовали мужчины, и толковали они о Меир.

Иногда родители спорили, сколько денег пожертвовать Израилю.

Эди ела то же, что и мужчины, но больше, чем они. Они курили, она жевала. Они пили кофе, она — кока-колу. Вечером она доедала то, что осталось. Не беда, еще купят. Она ела, чтобы Голда Меир победила рак. Ела за Израиль. Ела, потому что любила есть. Вместе с желудком наполнялись и сердце, и душа. Абрахам, старый друг отца, как-то говорил о ней с Номаном, бледным голубоглазым выпивохой. Тот был всего на несколько лет старше Эди, она могла бы с ним сойтись, если бы захотела.

— Ну и толстуха. Обожает поесть, — сказал Абрахам.

Ну и что, могла бы ответить Эди. Слова ее немного задели, но все-таки это значило, что на нее по-прежнему обращают внимание.

Давным-давно, в молодости, Абрахам проколол барабанные перепонки, чтобы его не забрали в русскую армию во время японской войны, и с тех пор носил слуховой аппарат. Все друзья отца уважали его за подвиг против режима, они ненавидели Россию (а иногда — и Америку, зато любили Израиль). Эди же считала такой поступок безумием. Оглохнуть навсегда? Она-то, может, и перестанет есть, а вот Абрахам навсегда останется глухим.

Отцы Эди и Номана познакомились в детстве, когда еще жили в Киеве. Друзьями они не были, просто ее отец не умел отказывать, когда его просили о помощи. Несколько месяцев Номан периодически ночевал в гостиной, на диване со скользкой клеенчатой обивкой. И как только умудрялся не упасть? Абрахам засыпал в подвальном этаже, полусидя в кресле. Мать укрывала обоих одеялами. По утрам, когда сонная Эди спускалась завтракать, одеяла лежали аккуратно сложенные, а мужчин уже не было — они уходили на работу, которую подыскал для них ее отец.

Эди соображала намного лучше большинства одноклассников. Она обогнала их на год, а через три закончила Северо-Западный университет, где училась бесплатно, потому что там работал отец, — и закончила с отличием. Она поступила в юридический колледж и впервые начала отставать, закончив его со средненьким результатом. Может, потому, что в ее группе собрались одни умники, а может, потому, что на первом курсе заболела мать, а на втором — отец. Потому, что встретила будущего мужа и влюбилась, а может, потому что это был предел ее возможностей.

В то время она была красавицей: румянец на щеках, глаза блестят, темные кудри — мягкие и такие длинные, что можно было шарфом обмотать вокруг шеи, тончайшие прядки порхают на ветру, гладя подбородок и щеки. Она чувствовала себя интеллектуалкой, элитой, знала, что всего добьется и помешать ей не в силах никто, кроме нее самой.

Большая Эди Герцен.

— Правда, в крупных девках что-то есть. Даже в очень крупных, — сказал Абрахам.

— Вот и я о том же, — ответил Номан.

Эди даже не знала его имени.

Номан на диване. Абрахам в цокольном этаже. Родители спят наверху.

Эди совсем недавно пристрастилась к ночным перекусам. Весь день говорили об Израиле и Меир. Отец выкурил пачку «Пэлл Мэлл» и забыл поесть. У них осталась половина ржаного хлеба, а между кусками ржаного хлеба можно положить столько вкусного. Все это лежало в холодильнике, на кухне, рядом с гостиной.

Эди на цыпочках спустилась — ковролин, плитка, линолеум. Кто-то курил, но ей было все равно. С тех самых пор она всегда вспоминала о сигаретах, когда садилась поесть. Всю жизнь ненавидела и любила их запах.

Она сразу, не оборачиваясь, поняла, что свет включил Номан. Он сел за стол. Рта не успел открыть, а Эди уже знала, в чем дело. Она давно могла бы к нему подойти, провести пальцем по распухшим губам. Девчонки делали так все время, это считалось в порядке вещей. Половина класса вдруг превратилась в хиппи. Ее родители по-прежнему любили друг друга, держались за руки, сидя за столом, целовались утром и вечером. В том, чтобы хотеть кого-то, нет ничего дурного, если это правильный человек. Но Эди взвесила Номана и невысоко его оценила.

Где уж было ему догадаться? Он слишком много думал о ее весе, о том, каково это — сжать ее задницу, уткнуться в груди, прижать их к щекам. Каково спать с девчонкой бесплатно? А еще он думал о водке. Работа мало его тревожила.

Той весной мать наняла человека подстричь кусты, им придали необычную форму, и в боковом окне темнела зеленая спираль, залитая лунным светом. Между кусочками хлеба — ростбиф и салат из капусты с майонезом. Эди села за стол и начала есть. Номан снова закурил. Она его не боялась.

— Ты всегда голодная, — сказал Номан, злой, но не унывающий, одинокий иммигрант, что засыпал на скользком диване и неизменно просыпался на полу, хорошо хоть падение смягчал ковролин. — Все время тянешь что-нибудь в рот.

«Молчи», — подумала Эди.

Ее отец устроил Номана уборщиком, чистить школьные туалеты в Уиннетке.[6]

Салат был жирный и кисловатый.

Номан глубоко, пьяно затянулся и выпустил дым через нос. Он явно себя не контролировал. Эди во многих смыслах — тоже. Она его жалела. И все-таки уж лучше ему было промолчать.

— Может, лучше сунуть в рот кое-что другое? — спросил он.

— Стану я трахаться с тем, кто чистит сортиры.

— Для тебя и такой — удача. Потаскуха.

Эди продолжала есть. Она не торопилась, потому что хотела утолить голод; потому что сидела у себя дома, и здесь она была королевой; потому что женщины держат мир в кулаке. Доев бутерброд, Эди завизжала, сама удивляясь, каким пронзительным получился крик. Он разбудил мать с отцом и еще полквартала. В окнах гостиных и спален вспыхивали огни, все суетились, все волновались — все, кроме Абрахама, который снял на ночь слуховой аппарат и проспал весь переполох. Эди ни капельки не жалела. С ее точки зрения, никакой трагедии не случилось.

Свекровь Рашели чувствовала себя неважно. Назвать эту женщину хилой не поворачивался язык: ростом Эди была метр восемьдесят. В шелковых домашних платьях ее тело напоминало гигантское яйцо, и казалось, что в них она сама светится. Тем не менее, полгода назад Эди поставили стент в гниющее бедро — осложнение диабета, — а через несколько недель ей предстояла вторая операция. Кроме того, у свекрови почернели два зуба. Рашель не на шутку заволновалась, а еще ей стало противно. И все же она никак не могла начать этот разговор.

Вообще-то это было не ее дело — напоминать Эди о зубной гигиене. И без того хватало забот — хозяйство, дети, подготовка к бней-мицве.[7] (Все знали, что Рашель устраивает бней-мицву: ее парикмахер и тренер по пилатесу, учитель танцев, которого наняли для Эмили и Джоша, подруги, дотянувшие с рождением детей до тридцати. «Думаете, вы заняты? — говорила Рашель бывшим сокурсницам. — Это все цветочки».)

Она как могла поддерживала свекровь. Часами сидела в больнице вместе со свекром, Ричардом, и мужем, Бенни. Когда у Ричарда было много дел в аптеке, Рашель возила Эди по врачам и за продуктами. Готовила у них дома еду, терпеливо слушала, как Эди и Ричард препираются из-за всяких мелочей — кондиционера для белья, газона, домашних расходов. Споры всегда кончались одинаково: Ричард уходил, махнув рукой, Эди поворачивалась к Рашели, говорила вполголоса: «Брак — что птичья клетка», а потом изображала, будто чирикает.

Рашель поступала так ради мужа, ради семьи. Если уж надо, она все сделает, что ей стоит?

Однако среди обязанностей матери, жены и хозяйки не значились разговоры о гнилых зубах.

— Почему твой отец молчит? — спросила мужа Рашель. — Он что, не замечает?

Был поздний вечер, дети уже легли спать, отправив друзьям последние эсэмэски. Рашель и Бенни стояли на заднем крыльце. Он не спеша докуривал сигарету с марихуаной, Рашель дрожала, как дорогая породистая собачка. Они, наверное, с ума сошли, ведь январь на дворе. Бассейн укрыли брезентом. Прежде чем выйти, пришлось надеть огромные дутые куртки.

— Я знаю не больше тебя.

Нижний левый резец и зуб рядом с ним почернели у корня. Рашель видела их, только если свекровь улыбалась, но когда рядом были внуки, та улыбалась постоянно.

— Обязательно говорить об этом сейчас? — спросил муж.

Пар его дыхания и дым сигареты слились в большое облако. Бенни растер окурок носком ботинка.

— Когда же еще? — спросила Рашель.

Он погладил ее по шее, захватил волосы. В такие минуты она всегда терялась, не зная, кто хозяин положения.

— А может, вообще не стоит?

— Она твоя мать. Неужели тебе все равно?

— Я о ней ни на минуту забыть не могу, — печально сказал Бенни.

Он широко раскрыл глаза, сглотнул и расплакался. Рашель обняла его, они замерли — две куртки в холодной ночи. Муж и жена думали об одном и том же: эта беда — их общая, и если один споткнется, другой должен устоять.

— Может, поговоришь с ней завтра? — наконец сказал Бенни.

Его борода уколола щеку, и Рашель пришла в себя.

— Хорошо. Пока дети будут на уроке танцев.

— Вот и славно, — тихо ответил он.

Джош и Эмили брали уроки хип-хопа три недели, получалось уже неплохо, но Рашель боялась, что они не успеют закончить к празднику или, хуже того, опозорятся. Их выступление после ужина, дальше по плану фильм о том, как дети взрослели. Потом — угощение, отдельный столик, за которым гости смогут сами делать мороженое, и шоколадный фонтан, окруженный печеньем, кусочками бисквитного торта и клубникой. Рашель видела эти фонтаны на бар-мицвах и одной свадьбе. Она считала, что от них больше хлопот, чем радости — беспорядок просто кошмарный! Однако теперь такие фонтаны на каждом празднике, а она не хотела, чтобы расстроились дети — ее малыши, ее сокровище.

Они сами уговорили Рашель нанять учителя танцев. Нечего было и думать о том, чтобы спеть, как делал кое-кто из их ровесников. У Джоша как раз ломался голос, а Эмили с ее хриплым баском три года подряд не принимали в школьный хор. Однако близнецы были прилежными детьми, с первых классов играли в футбол, стали сильными, ловкими, понимали, что значит тренировка. Они обещали заниматься как следует. Обещали не подвести.

А еще Рашель полагалась на их учителя, Пьера, который исколесил всю страну и даже выезжал за границу с постановками бродвейских мюзиклов. Все это она выяснила, перерыв Интернет. В прошлом Рашель была отличницей и очень серьезно подходила к сбору информации. Кроме того, она не могла оставлять детей на целый час, да еще три раза в неделю, с первым попавшимся стариком, у которого есть туфли для степа и офис, арендованный на несколько лет.

Правда, беспокоилась Рашель зря — Пьер оказался находкой. Он переехал в их места года два назад, чтобы жить поближе к матери, которой поставили какой-то страшный диагноз, чуть ли не лейкемию. А ведь на первый взгляд и не скажешь, что рядом существуют такие ужасные недуги.

— Нужно заботиться о близких, — объяснил ей Пьер. — Кроме близких, у нас никого на свете нет. Вы же понимаете.

Рашель усиленно закивала. Он попал в самую точку.

И хотя его студия располагалась в дальнем углу бесконечного делового центра, что стоял в квартале от нового «Уолмарта» на Восемьдесят третьем шоссе, войдя в нее, Рашель сразу поняла, что Пьер — талант, а не проходимец. Помещение выглядело скромно — маленький кабинет, зал с белыми стенами, зато в прихожей висело множество фотографий хозяина с бродвейскими актерами, поп-певцами и телезвездами. Снимки были явно не постановочными: на берегу моря веселый Пьер обнимает тонкой, как макаронина, рукой белозубого мужчину с голым торсом; Пьер сидит за столом в окружении знаменитостей, его большие ласковые глаза блестят; вспотевший Пьер после выступления, рядом — другие танцоры, его гладкая кожа цвета какао покрыта слоем грима, улыбка светится счастьем. При взгляде на эту фотографию Рашель показалось, будто она слышит стук его сердца и тяжелое дыхание. Пьер заражал своей энергией и жизнелюбием. Она еще не встречала таких людей, как он.

Однако, стоя в кабинете и наблюдая через стекло за детьми, Рашель видела, какие они до сих пор неуклюжие. У Джоша вроде бы получалось лучше, он попадал в ритм, хоть и держался скованно, зато Эмили постоянно сбивалась, порой замирая и глядя в пространство, и беззвучно шевелила губами, отсчитывая такт, пока учитель в который раз показывал им движения. Пьер никогда не выходил из себя, говорил мягко, подбадривал, а когда Джош наконец одержал маленькую победу, крикнул: «Давай-давай, парень, жги!»

«Я из них конфетки сделаю», — обещал он, и Рашель ему верила. В конце концов, Пьер знаком с Рики Мартином.

Близнецы попрощались с учителем и прошли мимо, уткнувшись в «айфоны» — подарок на прошлую Хануку. Рашель купила их скрепя сердце. Все эти исследования насчет опухолей и рака! Она даже не разрешала детям говорить по смартфонам, только писать сообщения.

— Проголосуйте завтра, — напомнил Пьер.

— Конечно, — отозвалась Эмили.

— Вы тоже могли бы, — сказал он Рашель, кивая на одну из фотографий.

На ней Пьер и голубоглазый парень с ирокезом и азиатской внешностью чокались стаканчиками мороженого. Пьер объяснил, что это — его бывший ученик, который участвует в шоу «Так значит, ты умеешь танцевать?». Он прошел в финал, и теперь ему нужны голоса зрителей.

— Принимают и звонки, и сообщения, если писать вам больше нравится.

Ей не нравилось, но почему не попробовать?

Урок шел полтора часа, а дом родителей мужа — тот самый, где выросли Бенни и его сестра, Робин, — был в десяти минутах езды от студии. Это значило, что у Рашели есть по крайней мере час. Вполне достаточно, чтобы поговорить со свекровью о зубах и, возможно, о более серьезной проблеме — здоровье, которую Эди даже не пыталась решить, несмотря на серьезные предупреждения врачей и близких. Ноги, зубы, сердце, сосуды. Эди разваливалась. Весила уже больше трехсот фунтов. Если она не начнет худеть — умрет, врач им так и сказал. Из теоретической возможности шунтирование скоро может превратиться в необходимость. Сколько еще операций нужно, чтобы она взялась за ум? Неужели ей на себя плевать? Ни Рашель, ни Бенни, ни их знакомые — никто не мог себе такого представить.

Отец Бенни все время отмахивался: «Ты же знаешь свою мать. Если упрется, ее не заставишь». Больше на эту тему он не распространялся. Просто не хотел спорить с женой. Со своими детьми, внуками и Рашелью она обращалась чудесно, а Ричарда постоянно клевала, будто воробей крошку, до которой никак не добраться. Рашель этого не одобряла.

Она была уверена, что поддерживать Эди — обязанность мужа, но в конце концов пришлось взяться самой. Рашель проехала длинную вереницу новых домов, потом еще одну и оказалась в переулочке, полном зданий, построенных еще в шестидесятые. Владельцы так и не продали их застройщикам или напрямую — новым жильцам. Одинаковые дома попадались через один. Многие — в деревенском стиле, у каждого задний двор окружен забором. В теплое время здесь цвели старые американские вязы. Славный тихий квартал. В семейных альбомах Рашель видела, каким был дом тридцать лет назад. У толстой ивы, покрытой сережками, стояли Бенни и Робин. Сестра — коренастая, под рубашкой-поло — маленькие груди торчком, брат — в кепке с логотипом команды «Кабз» и бейсбольной перчатке. Улыбка до ушей, на зубах брекеты, весь так и светится. Как вышло, что Бенни — такой жизнерадостный, а Робин всегда мрачная? Никто не знал. Гены — вот и все, что можно было предположить. Иву спилили, напротив гаража на две машины росли теперь лишь низкие кустики, неровно подстриженные Эди, которая по весне иногда кромсала их огромным секатором. «Люблю свежий воздух», — говорила она.

Рашель остановилась на другой стороне улицы, но из машины не вышла и зажигание не выключила — так и не смогла себя заставить. «Несправедливо!» — думала она. Слово жарко вспыхивало, жгло ее, точно клеймо. Почему она согласилась? Потому что это — их общая беда. Потому что ее задача — беречь здоровье и счастье близких. Потому что в трудную минуту муж подставлял ей плечо, и она платила ему тем же. Например, сейчас.

Дверь открылась, вышла Эди в необъятной норковой шубе и такой же шапке, что достались ей в наследство от рослой и грузной матери. («Морально я против меха, — однажды сказала Эди. — Но если шуба уже есть, ведь не выбросишь». Рашель тогда погладила мех изящной наманикюренной ручкой и представила, что однажды возьмет эту шубу себе. «Да, норкой разбрасываться нельзя», — согласилась она со свекровью.) Рашель и глазом не успела моргнуть, как Эди села в свою машину и уехала.

Невестка, не раздумывая, последовала за свекровью. Мимо школьного стадиона, где шел матч и на цифровом табло мигала надпись «Вперед, ребята!», потом к «Макдоналдсу». Эди почти не задержалась у окошка «Макавто», вернулась на дорогу, но поехала не домой, а в другую сторону. Рашель продолжала следить, снедаемая постыдным любопытством. Следующим оказался «Бургер кинг», снова окошко для водителей. Прежде чем выехать на главную дорогу, Эди приостановилась на парковке перед мусорным контейнером и швырнула в него скомканный пакет из «Макдоналдса» и пустой стаканчик. Меткий бросок.

Эди уезжала от дома все дальше, и Рашель совсем загрустила. Уголки ее губ слегка опустились, она тихо, покорно вздыхала, выпуская воздух через нос. Примерно через милю свекровь повернула к торговому комплексу. Остановилась возле китайского ресторана, едва освещенного в это раннее время, положила в урну пакет из «Бургер кинга» и вошла. Молодая официантка поспешила ей навстречу с распростертыми объятиями.

«Она же умирает, — подумала Рашель. — Неужели мы не сможем ей помочь?»

Хотелось ворваться в ресторанчик, схватить Эди за воротник ее прекрасной шубы и потребовать… потребовать чего? Чтобы она прекратила есть? Прекратила есть все подряд? Но тогда станет ясно, что невестка за ней шпионит, а в этом Рашель ни за что не призналась бы.

Она поехала в студию — квартал и еще квартал, поворот налево, потом направо. До конца урока осталось двадцать минут, и Рашель успела понаблюдать, как занимаются близнецы. Какие же они славные, здоровые, стройные! Линией рта Эмили немного напоминала тетю Робин, у нее такие же грустные, плотно сжатые, но привлекательные губы. Джош был вылитый Бенни — темные густые волосы ежиком, на удивление красивые брови, сдержанная, решительная улыбка. Разве могут они превратиться в подобия своей бабушки? Правда, Эмили иногда хандрила. Скорей всего, не из-за проблем с питанием, однако проследить за этим не мешает.

Пока дети собирались, Рашель и Пьер стояли в дверях. Она принялась осторожно выяснять, что думает учитель.

— Надеюсь, дети не совсем безнадежны?

— Неограненные бриллианты, — ответил Пьер и подмигнул. — Ждут своего часа, чтобы засверкать.

Он взмахнул руками, и Рашель готова была поклясться, что в воздухе остались искорки волшебной пыльцы.

— Дорогая Рашель, а как ваши дела? Вы готовитесь к большому празднику!

Она уже плакалась ему насчет фонтана. При мысли о литрах шоколада, что взлетают и падают в булькающее озеро, ей становилось дурно. Прямой путь к кариесу — по меньшей мере. Но что делать? Праздник устраивали не для нее, а для детей и близких. «Немного шоколада никому не повредит», — сказал тогда Пьер и расхохотался. Рашель тоже засмеялась, хоть и не уловила смысл шутки.

— На следующей неделе разошлю напоминания с датой. Мы заказали такие магнитики…

Она достала один из кошелька. На нем была надпись: «Бней-мицва Дожша и Эмили, 5 июня 2010 года. Сегодня повеселимся!»

— Вы, конечно же, в списке гостей.

Само собой выскочило. Она ведь не собиралась его приглашать. Правда, будет замечательно, если Пьер станцует.

— Очень мило с вашей стороны, — сказал он.

Рашель покраснела.

— Я понимаю, вы — человек занятой. Вас, наверное, зовут на все вечеринки.

— Нет, приглашают меня не так уж и часто. Думаю, многих беспокоит, с кем я приду, — засмеялся Пьер.

Шутка касалась его личной жизни, которую он не особенно скрывал.

— Приводите, кого хотите, — сказала Рашель, украдкой взглянув на фотографии звезд.

Она и в самом деле не возражала.

— Я посмотрю свое расписание, — ответил Пьер.

Рашель просто сердцем чувствовала — знала! — что он тоже говорит искренне.

Когда они вернулись, Бенни накрывал на стол. Рядом стояла коробка с пиццей. Он еще не снял костюм — старенький, стрелки на брюках еле видны. «Завтра же отнесу его в секонд-хенд», — подумала Рашель. Муж явно только что приехал. Сегодня была его очередь готовить, а он сжульничал и заказал пиццу.

— Ты хотя бы салат купил? — спросила Рашель. — Хоть что-нибудь полезное?

Бенни достал из сумки большую коробку салата.

— Я что, сумасшедший? Ты же меня тогда отправишь спать в конуру.

— У нас нет ни конуры, ни собаки, — заметил Джош.

— Это выражение такое, — объяснил Бенни. — Шутка. Где твое чувство юмора? И когда мой сын успел стать занудой?

— Он совсем не зануда, — сказала Рашель. — Видел бы ты, как он сегодня танцевал.

Сели ужинать. Бенни расспрашивал близнецов, как прошел день. Он действительно занимался детьми, и Рашель это очень ценила. Ее отец — несчастный, измотанный, уставший от работы, жены, ребенка, жизни, всего на свете — редко обращал внимание на дочь. Он ужинал с каменным лицом, под его суровыми взглядами Рашель с матерью даже пикнуть не смели.

— У папы был тяжелый день, — шепотом говорила та.

В доме Рашели за столом не молчали никогда.

После ужина сели смотреть «Так значит, ты умеешь танцевать?». Выступал ученик Пьера, Виктор Лонг. Его волосы стояли торчком от геля, глаза сияли. Лонг подпрыгивал, и его ноги взлетали к ладоням расставленных рук. Он падал, скакал, как мяч, вскидывал колени. Все это происходило под музыку, в которой то и дело завывало что-то вроде автомобильного гудка. Рашель не понимала таких танцев, но восхищалась грациозным, подтянутым Виктором. Дети были от него в восторге.

— У меня так никогда не получится, — протянула Эмили, сунув большие пальцы под мышки. — Только облажаюсь.

— Все будет хорошо, — сказала Рашель.

— У меня даже лучшее движение — полный отстой.

Девочка утерла слезу, вышла, и материнское сердце потянулось за ней.

Уложив детей, Бенни и Рашель, закутанная в теплое пальто, вышли покурить. На этот раз она тоже сделала несколько затяжек. Бенни привязался к травке сильнее. Для него сигарета была наградой после длинного рабочего дня. Рашель курила марихуану только ради забавы, но сегодня, после слежки за Эди, она грустила и чувствовала, что имеет полное право расслабиться. В конце концов, она так занята весь день! И по хозяйству надо успеть, и детей отвезти. Четыре раза в неделю Рашель ходила на пилатес, иногда встречалась в синагоге с пожилыми дамами из общины, которые считали себя очень мудрыми, а на самом деле знали только самую малость, и то — не до конца. Она ездила в салон красоты (регулярно подстригала челку и раз в месяц красила волосы), делала маникюр, педикюр, эпиляцию, готовила, покупала продукты. Рашель любила читать. (Она состояла в трех книжных клубах, но приходила, только если там обсуждали книгу, которая ей нравится.) В хорошем расположении духа на вопрос, чем занимается, она отвечала: «Трачу мужнины деньги». Шутила. Однако это была чистая правда.

— Так у ребят никаких успехов? — спросил Бенни.

— У Джоша что-то получается. А вот Эмили никак не попадает в ритм.

— Ну, ведь они только начали.

Он взъерошил ей волосы.

— Не надо!

— А что такого? — Он опять взлохматил волосы, и прядки упали на лицо. — Укладочку сделала?

Бенни захохотал. Совсем накурился. Он погладил щеку жены и вдруг сжал ее подбородок.

— Какой он у тебя хорошенький!

Он поцеловал Рашель. Та забрала сигарету.

— Хватит с тебя.

Она сунула руку в карман его брюк, нащупала сквозь ткань член, приласкала.

У мужа было такое хорошее настроение, что Рашель не хотела заводить разговор о свекрови, но тут он сам о ней вспомнил.

— Ты видела сегодня миссис Мидлштейн?

— Миссис Мидлштейн-старшую?

— Именно.

Они хотели съесть по бургеру в клубе, где играли фолк. Встречу назначили на семь, но потом оказалось, что анализы могут прийти сегодня вечером, в крайнем случае — завтра. Из-за этой неопределенности, непредсказуемости всего и вся, Эди закрылась в туалете отцовской палаты и рыдала, стиснув зубы. Она позвонила парню, с которым шла на свидание вслепую, и вежливо спросила, не может ли он встретиться с ней пораньше и поближе к больнице.

— Как жаль, — сказал он. — Говорят, что клуб отличный.

— Почему?

— Не знаю. Там весело.

— А не все равно где перекусить? — не выдержала она.

— Я хотел попробовать что-то новенькое.

— Слушай, ведь я тебя не видела ни разу. Откуда мне знать, что для тебя новенькое, а что старенькое?

— Ну, вот мы и начали узнавать друг друга, — сказал он, смеясь.

Эди оторопела, потому что в этой жизни не было ничего смешного, совсем ничего.

Прошлой зимой тихо умерла мать. Удар, кома, один день в сознании, когда она, онемевшая, со слабой улыбкой тянулась к родным, и — конец. Окна палаты выходили на парковку. Ночью, когда у матери случился удар, выпал снег. На следующее утро Эди смотрела, как старик убирает его лопатой, насыпая вокруг площадки маленькие горы. Когда мать умерла, сугробы почернели от грязи.

Теперь слег отец. Кое-кто подергал за ниточки, и его положили в больницу рядом с юридическим колледжем, где училась дочь. Один русский позвонил другому, и для хорошего человека организовали отдельную палату. Эди каждый день ездила на учебу, потом — в библиотеку, а теперь к этим путешествиям прибавилось еще одно — в больницу, вверх на лифтах, по коридорам, через бесконечные двери. Она весь день проводила на ногах. Поесть забывала, не говоря уже о том, чтобы мужа искать, а ведь это, если верить Карли, ее соседке, важнее всего. (Но разве они — не феминистки? Эди не хватало сил даже спорить).

Она не жила, однако жизни в ней было все-таки больше, чем в отце. Его кожа посерела, голова усохла, и от этого уши и нос выглядели слишком большими. Врачи никак не могли поставить диагноз.

А тут этот парень, с которым у нее свидание, невозмутимо рассуждает о новых ресторанах.

— Хватит спорить, давай встретимся в шесть перед общежитием? — предложила она.

— Как я тебя узнаю?

— Я — девушка, которой все равно, где ужинать.

Эди покривила душой. О еде она думала. (О мужчинах — нет. Невозможно привязаться к тому, чего не знаешь.) Раньше еда приносила ей счастье, но Эди так измучилась, что уже не помнила этой связи. Глядя в зеркало, она видела скулы, обтянутые кожей, в основании шеи проступали какие-то косточки, словно раковины, присыпанные песком. Еда стала обыкновенным топливом, чтобы можно было ходить: из общежития — в колледж, обратно, потом в больницу. Тридцать лет спустя она перестанет различать эмоции, все сольется воедино, и останутся только «чувства и еда». Пока же вкус пищи, как и вкус радости, от нее ускользал.

А тут еще этот незнакомый парень, Ричард Мидлштейн. Карли встретила его в синагоге. Он пригласил ее на свидание, не заметив, что на пальце сверкает помолвочное кольцо. Когда она помахала перед ним рукой, он смущенно и очаровательно втянул в плечи голову с густыми темными кудрями. Высокий, одет в костюм (слава богу, не хиппи, хиппи закончились), через год станет фармацевтом. Не против ли он встретиться с очаровательной девушкой? Конечно, не против! И не поленился спросить, какие блюда ей нравятся. Может, выкроишь минутку и поговоришь с ним?

— Пойдем к Джино, — предложила Эди.

— Мне там нравится, — ответил он. — Я сам из Нью-Йорка, но в Чикаго, по-моему, пицца лучше. Только не говори никому, что я так думаю.

— Мне и рассказывать некому.

Три часа спустя она ждала его, прислонившись к беленой стене общежития. Эди надела красивое зеленое платье, которое теперь болталось на ней, как на вешалке. Раньше у нее было роскошное тело, а теперь она чувствовала себя пугалом. Куда подевались груди? Их почти не осталось. Где ее формы? Их стерла какая-то неведомая сила. Она взглянула на озеро, по которому скользили парусные лодочки. Эди редко обращала внимание на то, что происходит за вереницей машин, летящих по скоростному шоссе. Две недели назад Карли отправилась кататься на яхте со своим богатым женихом и приглашала подругу с собой, но Эди отказалась, даже не дослушав. Ведь скоро она останется сиротой. Отец умирает. Первый анализ не показал ничего конкретного, но в глубине души она знала, что курение не прошло даром и платить придется не центами. Разве сироты ходят под парусом?

На улицу высыпали студенты. Все они преуспеют в учебе и жизни больше, чем Эди. У нее было столько дел, и наверстать никак не получалось. Она впервые училась всего лишь сносно. Даже не знала, каким юристом хочет стать, а пора бы с этим определиться. И с чего ей вздумалось есть пиццу с незнакомым парнем?

Волосы Эди распустила, удачная мысль — каштановые кудри соблазнительно выделялись на зеленой ткани. В ящике комода под нижним бельем она отыскала губную помаду, которая упала туда полгода назад. Эди забыла про нее не так уж случайно, словно боялась, что даже привкус косметики на губах ее расслабит.

Парень пришел в костюме (своем единственном, но Эди об этом пока не знала). Он улыбался (в час, когда Ричард встретил Эди, его лучшие дни остались позади, но он пока об этом не знал). Он был высокий, намного выше ее — с ним она чувствовала себя малышкой, — и ходил с таким самодовольным видом, будто гордился тем, что болтается у него между ног. Его волосы и правда были темными и густыми, совсем как у нее, и потому он сразу показался ей родным. Возможно, другая на ее месте не захотела бы сходства. Возможно, лет через пять — кто знает? — Эди тоже не искала бы похожего на себя человека. Ведь Ричард, хоть и родился в Нью-Йорке, был точно таким же, как она. А сейчас, когда отец замер на краю неизвестности, бледнел, высыхал и таял, словно вот-вот исчезнет, в ее жизни появился человек — высокий, здоровый и полный чего-то такого, на что Эди захотелось наброситься.

— Пойдем, — сказала она.

Далеко ли они ушли? Квартал-другой, и показалась больница. Сколько шагов Эди сделала мимо, прежде чем сердце потянуло ее назад? Напрасно отец уговаривал ее встретиться с этим холостым еврейским парнем. «Какая разница, когда получишь анализ, результат не изменится», — сказал он. Однако на углу Сент-Клэр-стрит Эди встала как вкопанная, застывшая и живая одновременно. Ветер трепал подол ее платья и волосы.

«Знаешь, а мой отец перевел на английский три книги русской поэзии. Так, ради удовольствия. Даже не по работе, просто любил стихи. У меня есть эти книги, могу показать. На обложках — золотое тиснение», — вот что она хотела сказать этому парню, который сыпал шутками и трогал ее за локоток.

«Он любил мою мать и помогал людям», — вот что она хотела сказать этому парню, смотревшему на ее губы.

«Ты хоть представляешь, что такое прожить хорошую жизнь?» — вот что сказала бы Эди, владей она собой.

— Мой отец болен, — произнесла она вслух.

Все еще глядя на Ричарда, Эди махнула рукой в сторону больницы.

— Да, ты говорила.

— Есть что-то не хочется.

— Тебе нужно есть, — ласково сказал он и взял ее за плечи. — И я об этом позабочусь.

Вот так и вышло, что их первое свидание закончилось в больничной палате. На прикроватном столике лежала коробка с пиццей от Джино. Отец кашлял и смеялся над каждой шуткой Ричарда. Все делали вид, будто Эди не выходила в ванную дважды, чтобы поплакать. Эту историю она рассказала на десятую годовщину свадьбы, когда они еще немного любили друг друга.

— Он не бросил меня в трудную минуту, — сказала Эди друзьям, собравшимся в отдельном зале ресторана. — С этого все и началось.

Гости подняли бокалы. За любовь, сказали они. За любовь.

— С одной стороны, — говорил Ричард Мидлштейн, еврей, владелец местного бизнеса и бывший житель Нью-Йорка, — нашему браку почти сорок лет, мы с женой всего достигли вместе, у нас есть дом, друзья, дети с внуками, мы участвуем в жизни храма.

Впрочем, их отношения с синагогой в последнее время разладились. По нескольким причинам, одной из которых, и не последней, стало здоровье жены.

— Я подумал о детях. Однако решил, что Робин до нас особого дела нет, а Бенни занят, ублажает свою женушку. Разве что внуки расстроятся, и то вряд ли сильно.

С другой стороны, — продолжал Ричард Мидлштейн, новоиспеченный холостяк, еще не слишком старый мужчина, респектабельный, уставший, однако не сломленный, — моя жена, конечно, умная женщина и сделала в жизни много добра, надо отдать ей должное, но она меня совсем измучила. Каждый день клевала до крови. В последнее время стало просто невыносимо, вы и представить себе не можете. К тому же она растолстела, до того что я уже не мог ее любить по-прежнему. Не поймите превратно, мне нравится, когда есть за что ухватить. Я видел, на ком женился. Но ведь она себя убивает, и день за днем — все больше. Сил нет смотреть на это. — Он понизил голос. — У нас давно уже не было супружеских отношений.

Он-то думал, что к шестидесяти желание угаснет. Думал, ему станет все равно, что они спят на разных концах кровати, держась за угол, будто за край обрыва. Однако шестьдесят исполнилось, а страсть не желала угасать, нерастраченная, живая — взрывной заряд, ждущий своего часа. С другой стороны, Ричард знал точно, что больше не прикоснется к рыхлому, покрытому венами, раздутому телу жены. Когда же еще уходить, если не сейчас?

— У меня просто не осталось выбора… Нас разведут месяцев через шесть, плюс-минус.

(Плюс.)

— Уверен, вы понимаете.

Хорошенькая рыжая Джилл, с которой он познакомился в Сети, юридический секретарь пятидесяти лет с хвостиком, три года назад потеряла горячо любимого мужа. Дорожное происшествие, пьяный водитель (не он, второй мужчина). Джилл ходила на свидания скрепя сердце. Она все на свете отдала бы, чтобы вернуть свою любовь. И нет, она не понимала. Она сидела, сжав руки, смотрела в стол и вспоминала их свадьбу — скромную церемонию в Мадисоне, где она выросла. Джилл представляла мужа, как делала теперь слишком часто, признавая, что это уже напоминает болезнь: он склонился над ее коленом, стягивая подвязку, а вокруг смеялись и хлопали их самые близкие друзья.

Как и на всех предыдущих неудачных свиданиях, Мидлштейн оплатил счет сам.

Мидлштейн знакомился через Интернет уже три месяца. С того самого дня, как ушел от жены, оставив ей книги, мебель, фотоальбомы — все, что напоминало о прошлом. Квартиру в новом доме, через дорогу от своей аптеки, он снял за два месяца до разрыва и обставил, тайком посещая «Икею» в Шомберге.[8] Таких визитов было три. Ричард с тележкой лавировал среди других покупателей между пестрыми рядами товаров. Сначала неловко — еще не привык к самостоятельной жизни. (С тех самых пор, как они поженились, все решения по хозяйству принимала Эди, а он не мог и рта раскрыть. Да и хотел ли? Нет, пожалуй. Теперь уже не разберешь.) Тем не менее, после каждой успешной поездки уверенность росла: в шведских названиях невозможно запутаться, никто не заставляет тебя делать покупку до самой кассы, и даже тогда выходи спокойно с пустой тележкой. В конце концов, может, ему цветовая схема нужна. Может, он человек такой.

А как выгодно там покупать! Конечно, попадалось много ерунды, и его покойный отец, который всю жизнь торговал элитной мебелью в Джексон-Хайтс,[9] наверное, чертыхался в гробу, глядя, из чего сделана кровать сына. Однако Ричард был небогат. Может, с точки зрения голодающих детей Индии он жил по-королевски, но рынок съел половину пенсионных сбережений, а потому выбирать не приходилось.

Теперь его мило обставленная квартирка (с бело-синим в мелкую клеточку постельным бельем), его сердце и его жизнь оказались в Интернете, выставленные всем на обозрение. Сначала, используя свободу по полной, Ричард ходил на свидания каждый день, а иногда и дважды: с одной женщиной обедал, а с другой ужинал. Евреек от сорока до пятидесяти пяти были тысячи. Ровесниц Мидлштейн не искал, он хотел встречаться с молодыми, полными сил, ни в чем не уступающими ему — такому, каким он себя видел. Тысячи вдов, разведенных и таких, которые ни разу не были замужем. Ричард выбирал в пределах сорока миль (еще чуть-чуть, и начал бы встречаться с кем-то из Висконсина, но он считал, что это неправильно, да и неизвестно, есть ли там еврейки). Сказать по правде, его привлекали те, кто поближе — на дорогах стало не протолкнуться из-за ремонтных работ. Только спросишь о встрече, и все с радостью соглашаются. Множество одиноких дам искали вторую половинку. «Тем лучше для меня», — думал Мидлштейн.

Он встретился с пятнадцатью разведенками. Некоторые были очень злы на жизнь, даже больше, чем его жена, зато они отличались от остальных чувством юмора. Боль закалила их, а бумажная волокита, суды и визиты к психологам помогли заглянуть в себя и посмеяться над своим положением если не от души, то хотя бы с иронией. Это были ветераны первых свиданий. Они шли на контакт, активно искали нового партнера.

Встретился он и с десятком вдов, большинство из которых впитали свою трагедию, точно губка. Эти женщины не хотели свиданий. Они приходили, потому что их кто-то заставил — дети, мать, сестра или коллега. Будь их воля, в пятницу вечером они остались бы дома, но разве просидишь дома до конца жизни? В анкетах они писали, что энергичны и любят жизнь, однако при встрече успешно притворялись лишь первые полчаса, а после ничто уже не могло скрыть их горя. Три женщины расплакались. Мидлштейн им сочувствовал. Он продолжал играть свою роль, но в итоге начал мысленно возмущаться. Если ты не готова, зачем пришла? На нем потренироваться? Он не встречался с вдовами целый месяц, вычеркнул их из списка, однако эта рыженькая на фото была хороша — роскошные груди, длиннющие ресницы. Ричард чувствовал, что вот-вот влюбится, жаль только, ушла поспешно.

Оставались те, кто не был замужем. Несчастные женщины, думал он поначалу, представляя, как, наверное, страдало их «я», когда беззаботная молодость промелькнула и однажды они проснулись старыми еврейскими девами. Они не знали, что такое посвятить себя семье, а Ричард знал. К лучшему или нет, но благодаря этому он кое-что понял и стал тем, кем стал. Впрочем, поговорив с такими женщинами, он начинал думать, что им, возможно, и повезло. Жизнь их не поломала, как остальных, или по крайней мере поломала иначе. У них были свои победы и поражения. Большинство так и не завели детей. Большинство еще вполне годились для брака. Ричард подозревал, что после свидания они тут же о нем забывают. Его фотография в Интернете была нечеткой, но при встрече все выплывало наружу. Если бы он, стараясь привлечь кого помоложе, изменил свою анкету, им с первого взгляда стало бы ясно, что этот парень не занимается йогой и вряд ли ездит на пикники в Миллениум-парк. Он — чей-то отец и дед, старик.

А еще была та проститутка или почти проститутка, кто ее знает. Трейси написала Мидлштейну пару дней спустя после его регистрации на сайте. Ему бы сразу догадаться — слишком уж молода, тридцать девять лет, всего на четыре года старше Бенни! Что ей могло понадобиться? Все тут было понятно, и все-таки он пригласил ее на чашку кофе. Трейси сначала предложила выпить чего покрепче, а за час до встречи написала, что вот только пришла из тренажерного зала, падает с ног и просто умирает от голода. Не лучше ли вместе поужинать? Она выбрала дорогой ресторан, и, конечно же, отказать Ричард не смог. Не хотел показаться жадным или бедным.

Трейси была великолепна, хоть и явно старше, чем написала в анкете. Темные блестящие глаза, полные губы, шикарный зад, гладкие каштановые волосы на голых плечах. Платье без бретелек, сшитое из какого-то черного эластичного материала, кончалось выше колена. Мидлштейн давно уже не видел вблизи настолько обнаженную женщину. И пахла она волшебно — тем особенным сочетанием цветочного аромата и запаха детской присыпки. Загорелая кожа, сильное тело, она была само совершенство. Ричард смотрел, как она медленно кладет ногу на ногу, как гладит пальчиками лакированную стойку, и перед ним разворачивались перспективы.

Сначала они расположились у бара — Трейси посасывала мартини, он пил пиво, затем их пригласили за освободившийся столик. Ричард не отдавал себе отчета, к чему все движется, до той минуты, когда они сели и заказали себе по стейку. Он спросил, нравится ли ей работать администратором на курсах массажа. Трейси накрыла его руку своей.

— Вообще-то я ищу себе папочку, чтобы никогда больше не работать, — хихикнула она, и Ричард уставился на нее, забыв о приличиях.

— Если вы понимаете, о чем я, — добавила она вполголоса.

Мидлштейн невольно прикинул расходы, убрал ноль из суммы на банковском счету, хотя свой ответ уже знал: она — совсем не то, что ему нужно. Он не отказался бы потискать ее булочки, но увы… Ужин, не больше. Кроме того, если Трейси нельзя пригласить на июньскую бней-мицву, она вообще не стоит вложений. Вот уж будут шептаться гости. Он и сам шептался бы, если бы кто-то так поступил. Дети, и особенно сноха, никогда его за это не простят.

— Ну как? Хотите быть моим папочкой? — спросила Трейси, и на Мидлштейна вдруг навалилась тоска, он уставился в кружку, будто искал на дне свою гордость.

Когда он поднял глаза, ее улыбка погасла.

— Я просто ищу хорошую женщину, — ответил Ричард.

Это было не совсем так, но ближе к правде, чем то, что предлагала она.

— А может, я как раз она и есть, — сказала Трейси.

Последние остатки ее кокетства улетучились — она пришла сюда не оправдываться, а рекламировать свои достоинства.

Принесли стейки, мясо было превосходное. Половину своей порции Трейси забрала домой в бумажном пакете, который после, на парковке, держала, прижав к груди. Поцелуй в щеку. Шепот. Если что, ты знаешь, как меня найти.

Он смотрел на листок с телефонным номером и думал, не позвонить ли ей после такого дня, после такого месяца, года и в целом — жизни. Джилл ушла в слезах, спасибо, хоть сразу не разрыдалась. Пару часов спустя Ричард встретился с дочерью. Они не виделись с тех пор, как он ушел от жены, только раз поговорили по телефону. Дети встали на сторону матери, а ему объявили бойкот. Бенни держался холоднее, чем Робин. Неудивительно. Его жена, взвинченная маньячка, маленькая мисс Чопорность, пришла в ярость, услышав о разводе, будто раньше никто не разводился, будто бы она знала все о семье и браке, будто ее поставили судить, что правильно, а что нет, и это не она забрюхатела, едва окончив университет. Пусть радуется, что сидит на чужой шее с тех самых пор, как встретила его сына. А он, Ричард, справится. Нечего ей судить его поступки.

— Она не хочет, чтобы ты к нам приходил, — сухо сказал Бенни по телефону. — Ты мой отец, я дал ей понять, что не перестану с тобой общаться. Подождем, когда она успокоится.

Мидлштейна потрясло известие о том, что он не сможет видеться с любимыми внуками. Такого он представить не мог. Он думал, все поймут, что жить с этой женщиной у него больше нет сил. Ведь все знали, какие муки он терпит. Могли бы его понять. Однако никто не понял. С ним обошлись, будто он преступник, будто он кого-то убил, тогда как это его супруга, Эди, убивала себя и тянула его за собой в могилу.

С дочерью разговор пошел чуть лучше, но для начала ей нужно было выплеснуть злость. Она с рождения так себя вела — сначала визжала и ревела, мало-помалу скатываясь в некое подобие спокойствия. Ричард ее не понимал. Да и так уж ли это необходимо? Его отец тоже не понимал сына. Почему люди хотят, чтобы с ними цацкались? Почему нельзя просто принять тот факт, что он ушел от жены, и с уважением отнестись к его решению? Почему он должен перед всеми оправдываться?

А такое впечатление, что в последнее время он только и делает, что оправдывается. «Я не должен тебе ничего объяснять», — вот что он хотел сказать дочери. До сих пор он так и говорил, и — неважно, соглашалась она или нет, — всегда поступал по-своему. Теперь все изменилось. Он не мог обойтись без Робин. Почему? Потому что иначе останется один. Потому что она заступится за него перед Бенни, и тогда сноха разрешит увидеть внуков. И пусть Ричард не обязан давать ей отчет (ведь она — его дочь и должна молча слушать), ему все-таки хотелось узнать, ненавидит она его или нет, потому что иначе он не смог бы спокойно уснуть. Теперь по вечерам Ричард принимал снотворное и даже иногда запивал его виски. А что будет дальше? Поначалу Мидлштейн думал, что плохо спит из-за белья. Простыни комкались, матрас был жестким. Ричард уже не знал, на что бы свалить бессонницу, но видеть причину в себе упорно отказывался.

Они решили поужинать в тайском ресторанчике неподалеку от железнодорожной станции. Робин — его худенькая (а может, и болезненно худая, ведь в детстве она была пышкой), вспыльчивая, умная девочка — принялась читать нотации:

— Мама умирает, буквально гробит себя, а ты ее бросил, будто вы чужие и ее жизнь ничего не стоит.

Ричард в миллионный раз подумал, что глаза у нее материнские — черные, сверкающие гневом бусины. При виде этих знакомых глаз у Ричарда сжалось сердце. Он больше двух месяцев не видел никого из родных.

— А как насчет меня? — спросил Мидлштейн.

Он с трудом удержался, чтобы не грохнуть кулаком по столу, чувствуя, что без дополнительных знаков препинания донести свою точку зрения не выйдет. Демонстрация физической силы иногда бывала очень кстати. Однажды, ругаясь с Эди, он пробил дыру в стене гаража, но это случилось давно, когда он еще не сдался, еще горел желанием показать ей, кто тут главный.

— Моя жизнь чего-нибудь стоит? Разве я не имею права на счастье?

— Конечно, имеешь, — ответила Робин, и ему показалось, что дочь немного смягчилась. — Как и все мы.

Почти улыбнулась? Улыбка тут же исчезла.

— Но это жизнь, и… поверить не могу, что приходится тебе объяснять, ведь ты — мой отец. По-моему, ты должен понимать такие вещи. — Робин скривилась, будто ее вот-вот стошнит, потом взяла себя в руки. — Ты имеешь право на счастье, да. Однако не все в жизни просто! И в трудные времена, хотя к чему тут избитые фразы, и так все ясно, — в трудные времена, когда становится совсем тяжко, близких бросать нельзя. Особенно женщину, с которой прожил сорок лет. Папа, она ведь твоя жена! Жена!

Он вдруг понял, что никогда еще не ужинал с дочкой наедине. Раз в пару месяцев Робин встречалась с матерью. Прежде ему в голову не приходило взять телефон и куда-нибудь ее пригласить. (Он вообще когда-нибудь звонил ей сам? Вряд ли. Кажется, с Робин все время созванивалась Эди, а потом, в самом конце, давала ему трубку. Он бурчал пару слов про свою работу, дочь притворялась, будто ей интересно, и оба тут же забывали о разговоре. Все важные новости передавала ему жена.) Вот и все, что ему теперь осталось — ужины в заштатных этнических ресторанчиках, под огромной фотографией какого-нибудь водопада, низ которой забрызган кетчупом.

— Я хочу задать один вопрос, папа, очень серьезный.

Робин сидела, пощипывая венку на тонкой сильной руке. Как гадко. Ну какому парню такое понравится? Впрочем, вопрос о ее замужестве его уже не касался. Может, в один прекрасный день она и найдет себе жениха, но Мидлштейн больше ей слова не скажет.

Дочь подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Как думаешь, мама бы так поступила? Бросила бы тебя в беде?

— Она давно меня бросила, — ответил Ричард.

Неважно, что там думали Робин, Бенни и этот генерал в юбке, его женушка, — он говорил чистую правду.

— Когда?

— Сто лет назад.

Никаких обсуждений. Не хватало еще раскрывать дочери всю подноготную. И ужин принесли. Разве нельзя поесть без скандала? Однако Ричард все-таки добился от Робин обещания встретиться с ним еще и, по возможности, замолвить за него словечко перед Бенни. Мидлштейн тешил себя надеждой, что смог ее убедить и теперь дочка ненавидит его чуть меньше, но иллюзия развеялась, когда они вышли на парковку. Он спросил:

— Как мама?

Робин взглянула на него так, будто хочет убить, оторвать ему голову своими сильными жилистыми руками.

— А ты как думаешь? — сказала она и, даже не обняв отца на прощанье, зашагала по мартовскому холоду к станции. Тощая, разгневанная, злая, полная молодости и жизни.

У Ричарда в мобильном остался номер Трейси, но было почти девять, и он решил, что звонить слишком поздно. Отправить письмо — другое дело. Если она не спит, то прочтет или получит завтра, а он к тому времени, возможно, и передумает. «Я хотел бы встретиться еще раз». — «Я не против», — вскоре ответила она и пригласила его приехать прямо сейчас, поставив в конце строки смущенно краснеющий смайлик.

Такого поворота Ричард не ожидал. Даже те женщины, кто не работал (многие жили на деньги, полученные в наследство), соблюдали некое подобие приличий и назначали свидание через денек-другой, хотя делать им явно было нечего — они, как и Ричард, убивали время, сидя в онлайне. Он догадывался, что все это значит, но боялся попасть в щекотливую ситуацию. Он не дурак. Он смотрел сериал «Закон и порядок» и программы, где рассказывали о преступлениях. Он знал о шантаже, мошенничестве и других подобных вещах. Однако еще ни с одной женщиной Мидлштейн не продвигался так далеко. К тому же они с Трейси жили не на Манхэттене, а в пригороде Чикаго и Ричард явно был не миллионер. Возможно, она просто увидела, что он — хороший человек, хоть и бросил больную жену (в самые тихие утренние минуты, лежа один в постели, он сознавал, что совершил поистине ужасный поступок). Разве не может случиться так, что он пусть немного, да нравится Трейси? Разве это такая уж безумная мысль?

Вот как рассуждал Ричард Мидлштейн по дороге к почти проститутке, стараясь оправдать себя в собственных глазах. Хотелось думать, что если бы к ней отправился его друг, Ричард не посмотрел бы на него косо. Все-таки древнейшая профессия в мире. Библейская. Не суди, да не судим будешь.

Улочки были пусты, и Ричард приехал к ее многоквартирному дому на пятнадцать минут раньше. Как назло — никаких пробок. Пришлось немного понарезать круги. Он проехал мимо огромного «Кеймарта» с магазином для садоводов, при виде которого заскучал по своему дворику, даром что жена не разрешала ничего и пальцем трогать. Торговый центр, еще один и еще. Закусочная с окошком для водителей. Кстати, не съесть ли хот-дог? Лучше не надо, иначе хот-догом от него и будет пахнуть. А вот и школа, куда через два года пойдут его внуки. Ричард надеялся увидеть, как они ее закончат. Эмили и Джош, умницы, он всем об этом говорил. Такого счастья, как эти двое ребят, в семье давно уже не случалось, и Ричард готов был сражаться за них до последнего, черт бы побрал его невестку.

Ровно через семь минут он развернулся и поехал обратно, к Трейси. Перед ее подъездом посверкивал и журчал фонтан. Как и просили, Ричард припарковал машину на гостевом месте и заторопился вверх по ступеням. Он сам не ожидал, что будет так спешить, к последнему пролету лестницы совсем запыхался.

Трейси чмокнула его в щеку, нежно тронув за локоть. На ней был розовый топик из тех, что висят на одном плече, оставляя другое обнаженным. Он напоминал часть пижамы, но мог оказаться и милой рубашкой — что Ричард понимал в моде? Трейси выпрямила волосы, и теперь они казались еще длиннее. Темный шелк прядей ниспадал на розовый, и выглядело это потрясающе. Член Мидлштейна немного затвердел.

В комнате бренчала джазовая песенка. Квартира Трейси оказалась раза в три больше, чем у него. «Разве могу я содержать такую женщину?..» Комнаты были обставлены с претензией на роскошь и выглядели так, будто хозяйка годами ходила по чужим домам и в каждом брала по одному предмету. Длинный, узкий стол из стекла, белые пластиковые кресла, рядом — стул из прессованной фанеры, мохнатый половик, в углу — обеденный стол, глубокое мягкое кресло, дубовый шкаф конца девятнадцатого века — все это втиснули только в первую комнату. Посредине стояла огромная кушетка, обитая красным бархатом. На нее-то Трейси гостя и усадила. Наверное, любит здесь отдыхать, подумал он, представляя, как она картинно лежит и дышит, приоткрыв рот.

— Тут очень мило, — сказал Ричард.

— Спасибо. Досталось мне по наследству.

На бронзовом столике рядом с кушеткой стояла фотография Трейси с белой собачкой. Мидлштейн кивнул на нее.

— Очаровательный пес.

— Да, Митци была красавица. Умерла в прошлом году. — Трейси выпятила губу, сделав печальное лицо. — Грустно, — сказала она. — Я коплю на новую такой же породы, но они ужасно дорогие. Это бишон фризе. Я всегда покупаю бишонов. У меня было уже три. Главное, идти к заводчику, а не в зоомагазин.

— Почему?

— Там ужасно обращаются со щенками. — Трейси, похоже, искренне расстроилась и сменила тему. — Давайте поговорим о чем-нибудь хорошем. Например, о нас. — Она погладила Ричарда по колену, а другую руку положила ему на ладонь. — Я знала, что вы еще вернетесь. У меня было такое предчувствие.

Она поцеловала его.

Поцелуй Мидлштейна поразил. По двум причинам: во-первых, потому что он его не ожидал, во-вторых, потому что целовалась Трейси восхитительно. У нее были нежные, но упругие губы, она чувствовала мужчин, знала, чего они хотят: взять инициативу или расслабиться; им в угоду она постанывала или смеялась. Так же она вела себя и в спальне. Сверху, снизу, боком, любые позы. Трейси давно не получала удовольствия от секса, так что какая разница? Мужчины намного старше, чем она, выжимали из нее эту страсть еще с тех пор, как она была подростком. Почему до сих пор никто не купил ей собаку? Может, этот, как его там, наконец купит?

Мидлштейн помедлил, растягивая удовольствие от поцелуя, и тут мысленно увидел себя со стороны — шестидесятилетнее тело, еще довольно подтянутое (он много лет занимался бегом, пока пару лет назад не заболели колени), но кожа местами обвисла. Грудь старческая, мышцы вокруг сосков потеряли упругость, волосы везде поседели. Не кошмар, но возраста было не скрыть. Заметь Ричард в опытном взгляде Трейси хотя бы тень разочарования, его самолюбие все равно пострадало бы. Однако потом он подумал, что речь сейчас идет не столько о том, чтобы оказаться перед ней голым, сколько о том, чтобы увидеть голой ее, настоящую здоровую женщину, — увидеть рядом, наедине, в спокойной обстановке. Но что же дальше? Стоит ли это все каких бы то ни было затрат?

Ричард отстранился, погладил ее по волосам, затем по плечу, которое, как он заметил позже, Трейси посыпала блестками — они остались у него на пальцах и на штанах.

— Я не могу, — произнес он. — Столько времени прошло с последнего раза. По-моему, я даже забыл, как это делается.

«Лучше сказать, что смущен», — подумал Ричард. Правда была намного унизительнее. К тому же он все равно не соврал.

— И ты приехал в такую даль просто так? — спросила она.

Эта подначка сработала бы с кем помоложе, только не с ним. В его чреслах горел особый огонь. Положение было отчаянное, но Ричард не позволил бы себя подгонять. Не для того он прожил столько лет, чтобы им вертела какая-то незнакомка.

— Наверное, мне и этого хватит.

— Хочешь, я сделаю все рукой? — тихо предложила она.

Он кивнул, Трейси быстро встала и пошла по коридору в ванную. Вскоре она принесла два полотенца и бутылку крема с дозатором. Крем поставила рядом с фотографией Митци, одно полотенце положила на колени себе, другое — Ричарду. Снова поцеловала его.

— Тебе нравится целоваться? — спросила она.

Он кивнул. Трейси погладила его щеку, рука заскользила ниже, по груди — слишком быстро, ему хотелось помедленней. Сказать ей, и она сделает все как надо, но Мидлштейн совсем потерял над собой контроль, онемел. Рука опустилась к промежности, пошарила там — да вот же он, как ты не замечаешь? — и наконец отыскала, что нужно. Трейси приласкала его через ткань, быстро расстегнула на брюках пуговицу, молнию и вытащила из семейных трусов его член. Погладила, потянулась к бутылочке и несколько раз надавила на дозатор. Мидлштейн увидел, что это антицеллюлитный крем. Трейси намазала им его пенис.

— Нравится? — спросила она, озорно, по-девичьи глядя ему в глаза. — Ну конечно, нравится.

Не дожидаясь ответа, она сжала член. Послушай, чего ты от нее хочешь? Вторник, время — пол-одиннадцатого, давай уж, поехали, старина. Очень скоро он кончил.

Домой Мидлштейн летел как на крыльях. Дороги свободны? Отлично! Он был в восторге уже потому, что сегодня ночью уснет как убитый. А сейчас внутри у него все пело. Словно на десять лет помолодел. Боже, как она хороша! Вряд ли он позвонит ей снова — целую сотню баксов за то, что мог бы сделать и сам? — и все же не мешает сохранить листок с ее номером на всякий пожарный случай. Трейси чистенькая, с ней спокойно. Правда, действовал на нервы тот факт, что для этого придется спонсировать, пусть даже по мелочи, женщину с квартирой больше, чем у него.

И все же это было роскошно — снова ощутить нежное прикосновение женщины. Затаив дыхание, отдаться ее ласкам, испытать маленькую смерть — и возрождение. И пусть о близости двух любящих людей тут не шло и речи, Мидлштейн был глубоко тронут. Он решил изменить критерии поиска.

Ричард сел за свой чистый письменный стол, включил компьютер и открыл закладку еврейского сайта знакомств. Сорокалетние слишком молоды. Он давно это знал, а теперь понял окончательно. Занимаясь любовью, он хотел раздеваться догола, но так, чтобы они с партнершей чувствовали себя на равных. Надо искать женщин от пятидесяти до шестидесяти лет.

И тут ему выдали две сотни новых анкет, целый мир открылся только потому, что он решил встречаться с теми, кто больше подходит ему по возрасту. Ричард прочитал штук десять объявлений и наконец наткнулся на фотографию кудрявой черноволосой толстушки, которая улыбалась и выглядела намного моложе шестидесяти. Она показалась ему невероятно знакомой, и Мидлштейна сразу же потянуло к ней просто потому, что он стосковался по близким. Он открыл ее страничку и вдруг понял, что глазеет на фото своей жены Эди, только десятилетней давности, сделанное, когда они еще не разлюбили друг друга и не отдалились так, будто живут на разных полюсах.

Он помнил эту фотографию: ее сделали в Италии. Первый отпуск вдвоем: Робин уехала в колледж. Им тогда было по пятьдесят. Последние двадцать пять лет они растили детей, и теперь в браке наступил второй этап. Мидлштейн читал о нем в журналах, слышал от друзей и предвкушал это время.

На деле же вышло, что они стали ссориться по любому поводу. Точнее, ссорилась Эди, она издевалась над каждым его предложением. Что он знает о Риме? Это она учила в колледже итальянский и после окончания две недели жила в Италии. Это она раньше владела языком почти в совершенстве и, конечно же, через день-другой снова с легкостью на нем заговорит. Зачем ехать на экскурсию, когда они могут сами погулять? Почему гостиница рядом с Ватиканом? Оттуда слишком долго добираться. И почему, наконец, он не надел ботинки поудобнее? (Они гуляли по Ватикану. Прошли всего милю, но в то время колени уже начали побаливать, и Ричард совсем измучился. Стоило пикнуть, Эди как с цепи сорвалась. Когда они добрались до Сикстинской капеллы, она практически визжала, только шиканье охранников смогло ее успокоить и то — не с первого раза.) Почему он до сих пор не отошел после перелета? Почему не хотел сесть в автобус, если ноги болят? Почему заказывает на ужин одно и то же? Почему не пробует нового? И почему не радуется? Наверное, эта поездка и убила их брак. Или стала началом конца. — Теперь отследить момент было трудно. «А может, подумал Мидлштейн, — у меня реакция замедлена лет на десять? Это сейчас мне кажется, что причин для расставания было множество, а на самом деле — лишь та ссора?»

Когда они дошли до фонтана Треви, Ричард хромал. Бедра, лодыжки, спина — все гудело. Эди уже выпила пять эспрессо, съела два мороженых, и он опасался, что она теперь никогда не уснет. Милая американская девочка чуть старше Робин, такая же туристка, предложила снять их у фонтана, даже не подозревая, что за ад творится у нее на глазах. В результате на фото получились два человека, стоящих поодаль. Ричард знал, что там не улыбается — на своей, отрезанной, половине. Со страницы в Интернете на него смотрела только Эди в том самом шелковом платье, которое так хорошо подчеркивало ее широкие сексуальные бедра. На согнутой руке — сумочка, волосы — роскошное облако кудрей (в то утро шел дождь, и воздух еще был влажным). Еще вполне привлекательная женщина с напряженной кофеиновой улыбкой. Умная, немного опасная. Ее лучшие годы прошли, но она по-прежнему притягивала взгляд. Если бы Ричард увидел ее впервые, он бы сказал, что она — как раз то, что надо. «Я хочу вернуться, — подумал он, — только пусть она меня любит». Однако он знал — знал давно, но в последние два месяца сделал все, чтобы это стало неизбежным, — Эди не полюбит его никогда.

Вот что было на подносе: «БигМак», большой пакет картошки фри, две коробочки с детским обедом и игрушкой, один «МакРиб» (ведь это новый сэндвич, а такое случается нечасто), одна диетическая кола, два апельсиновых сока, шоколадный коктейль, яблочные пирожки для всех, три печенья с шоколадной крошкой — для Эди, маленькой Робин и Бенни, который уже стал большим мальчиком. Эди определенно съела бы сэндвичи сама, хоть и спросила сына, не хочет ли тот попробовать. Она показала ему на рекламу, висевшую над ними, точно погремушка — над кроваткой младенца, и Бенни кивнул. Эди предложила ему шоколадное печенье, в пластиковой витрине оно выглядело так соблазнительно, или яблочный пирожок, а может, все вместе, но он ответил «нет», и она сказала: «Ну, давай тогда возьмем и то и другое. На всякий случай». Он пожал плечами. Ему было все равно, сколько она купит. Дома ничего не пропадало зря, в конце концов кто-то все съедал, а кроме того, мальчик прожил на свете всего шесть лет и еще не имел стойких убеждений, по крайней мере насчет съестного.

Что такое пища для шестилетнего? Бенни мог есть одно и то же неделями (почти всю зиму — макароны с сыром, весь март — сэндвичи с индейкой, иногда без мяса, а иногда — без хлеба). Эди не хватало сил с ним спорить. Дело тут было не во вкусе. Она подозревала, что это связано с каким-то приятным чувством или воспоминанием. Может, она дала ему макароны с сыром в первый холодный день года, и они так согрели его, что он хотел пережить это снова. А может, какой-нибудь персонаж из мультиков любил сэндвичи с индейкой. Или кукла из «Маппет-шоу». Но с его юным неискушенным вкусом это не имело ничего общего. С чего ему радоваться новому сэндвичу? Для шестилетнего это ничего не значит.

Эди приберегала «МакРиб» на самый конец — такая вкуснятина, почти десерт. Свою картошку фри она уже доела, проглотила сразу, едва сели за стол, а теперь занялась картошкой сына, который тем временем сосредоточенно разбирал пластиковую фигурку из коробки с обедом. Счастливая Робин так колотила по столу своей игрушкой, что мать наконец ее отобрала.

Теперь Эди мудро вынимала из «БигМаков» средний кусок булки. В тот единственный раз, когда она пришла на встречу желающих похудеть, Эди слышала, что половина всех проблем — хлеб. Она бы даже в «МакРибе» съела только начинку, но получился бы ужасный свинарник. Эди откусила большой кусок и прислушалась к ощущениям. Хлебный кругляш в зеленых кусочках салата и розовом, точно лососина, соусе лежал на столе. Вкус не изменился, и все же здесь чего-то не хватало — еще одного кусочка пористого, точно губка, удовольствия.

Боже, сколько она думала о еде!

Эди страшно устала и радовалась, что можно не думать о работе (хотя дела ее не тяготили, работать она любила и с малых лет усвоила, что евреи, к тому же американцы, — настоящие трудяги). Ей бы радоваться, что она проводит время с детьми, но те порой немного надоедали. Играя с ними, Эди скучала, и дело тут было не в малышах, а в сущности игры. Она никогда не любила играть, даже в детстве. Чтобы полностью погрузиться в придуманный мир, нужно стать кем-то другим, а ей и себя носить было тяжеловато.

— Что это вы притихли? — спросила она детей. — Чем сегодня занимались?

Бенни оторвал глаза от горки пластиковых деталей. Совсем недавно это был самолет.

— Я в школу ходил.

— Выучил что-нибудь? — спросила Эди.

С «БигМаком» она разделалась быстро, укусила раз-другой — и все.

— Мы считали. Много. А на перемене играли в мяч с мальчишками и одной девочкой: с Крейгом, Эриком, Расселом и Ли. Потом ей попал в голову мяч, и мы перестали. А еще я вот что сделал. — Бенни вытащил длинную резинку с оранжевыми и розовыми бусинами. — Это тебе.

Бенни улыбнулся. Ах, как он засиял! От его улыбки просто сердце таяло.

«Какое же я дерьмо», — подумала Эди.

— Вот это ожерелье! — сказала она и надела его на шею.

— Ты красивая, — сказал мальчик.

Нет, подумала Эди. Она давно не красавица. Деловые костюмы и пиджаки, юбки, брюки, колготки и даже туфли теперь были ей малы. Точнее, это она стала для них слишком велика, но Эди не могла заставить себя купить новую одежду. Может, пойти в этот раз на встречу общества? Она все время обещала себе, что сходит, и все время откладывала.

— А ты? — спросила Эди у дочери.

Утро девочка проводила в детском саду «Еврейского общинного центра», а день — еще с двумя такими же малышами, чьи родители работали с Эди в одной юридической фирме. Эди отвозила Робин к молодой женщине, которая жила через пригород. Няне едва исполнилось двадцать, если вообще исполнилось. Она якобы овдовела, муж ее приходился двоюродным братом одному человеку из руководства, но Эди почти не сомневалась, что это — его любовница. Трейси, итальянка из Элмвуд-Парк,[10] почему-то вдруг решила перебраться в пригород. У нее дома не было фотографий — никакого прошлого, истории — только новая мебель и модная, вечно тявкающая собачка. «Бишон фризе», — гордо протянула Трейси на французский манер. У Эди не было к ней претензий. Няня, похоже, искренне любила малышей, ей нравилось с ними возиться. Она часто вставала на четвереньки и ползала с ребятней в грязи, подняв кверху пухлый, но все же миниатюрный задик, и виляла им на собачий манер. Бишон лаял. Дети лаяли. Все притворялись собаками, а матери стояли рядом, смеясь над этим сладким, пусть с ужасным чикагским ацентом, но все же — итальянским помидорчиком, что катается в пыли с их ненаглядными крошками.

Эди, пожалуй, и встать не смогла бы, если бы опустилась на четвереньки.

— Я клубнику ела, — сказала Робин.

— Правда? Ты любишь клубнику! — удивилась Эди, будто узнала об этом только сейчас.

Робин кивнула.

— А картошку фри любишь? — Эди подвинула к себе пакетик. — Если не хочешь, я ее съем.

— Хочу.

Эди взяла две картофельные соломки. Дочь забрала пакетик и накрыла его ладошками.

— Мой!

— А можно мне еще два кусочка?

— Нет. Мой!

Когда-то Эди была интеллектуалкой. Любила хорошенько нагрузить мозги, особенно по утрам, в лучшие для размышлений часы. А теперь она сражалась с двухлетней девочкой за пакет картошки. Ее родители за столом говорили о человеческих стремлениях. Они верили в будущее, рассуждали, как сделать так, чтобы все люди мира, такие разные, ужились вместе. Ее покойные родители. Мать ушла первой, за ней — отец. Ему бы еще пожить, но он сгорел без любимой, как ни умоляла Эди остаться и не бросать ее. Когда-то она жила в доме, где на стеллажах тесными рядами стояли русские книги. Теперь библиотека родителей в коробках, обмотанных скотчем, хранится у нее дома, в подвале. Эди сбилась с пути. Ее отец помогал иммигрантам. Она работает в юридической фирме, которая занимается делами строительных корпораций, а те возводят торговые центры вдоль Данди-Роуд, от Девяносто Четвертой магистрали до Пятьдесят Третьего шоссе, и когда эта дорога кончится, они займутся другой.

Полный крах в тридцать лет. Ты только взгляни на весь этот мусор — пустые коробки, обертки, груда пластиковых деталей. Она теперь не знала, как выглядит ее задница. Давно боялась посмотреть в зеркало. Ах, Эди, Эди.

А ведь у нее был муж. Он открыл свое дело, вложив немалую часть ее наследства — толстенную пачку израильских облигаций. Их много лет покупал отец, и вот его пламенное стремление поддержать государство обменяли на другую мечту. (О том, чтобы вернуть ей эти деньги, сначала не шло и речи, потом о них предпочитали не думать и, наконец, успешно забыли.) Муж работал в аптеке не покладая рук, уходил ранним утром, когда Эди еще спала, возвращался, когда она с детьми уже давно была дома. Иногда его появление напоминало вечернее телешоу с восходящей звездой юмористического жанра. Под конец ужина Мидлштейн с лучезарной улыбкой входил в комнату, дети шумно радовались ему, и он рассказывал о каком-нибудь интересном случае, что произошел днем. Эди рассеянно смотрела на мужа, не понимая, в самом ли деле это все так забавно или нет? Иногда она смеялась. Бывает, что рассмеяться проще.

Играть с детьми Ричард любил. На работе он целый день общался с людьми, но Эди подозревала, что в душе ее муж — немного мизантроп. В конце концов, он выбрал себе профессию, где тебя отделяет от человека надежная граница, прилавок. Однако дети — их миниатюрные копии, особенно Бенни, папин мальчик — совсем другое дело. Их-то и не хватало Ричарду после рабочего дня. Они не спорили, не задавали вопросов, не привозили ему неправильные товары, как служба доставки, не требовали скидок, как выжившие из ума старушенции, не воровали и не просили в долг. Они лазили по нему, шептали на ухо милую чепуху. Ни Эди, ни Робин еще не знали: когда дети вырастут и у них появится свое мнение, Ричард с легкостью повернется к ним спиной. («Ну и ну», — думала Эди, когда он вылетал из комнаты после очередной ссоры с четырнадцатилетней дочерью. Ничего, у Робин есть еще и мать.)

— Хорошо, бери свою картошку.

Эди открыла коробку с «МакРибом» и взглянула на мясо в густом темно-красном соусе. Внезапно она почувствовала себя животным. Захотелось утащить еду куда-нибудь подальше — не в отдельную кабинку, не во двор с качелями и горками, а куда-нибудь в парк, в укромный уголок, что притаился в тени шелестящих ветвей, — и там, когда она убедится, что совершенно одна, разорвать сэндвич зубами. Однако нельзя же бросить детей. И высшего образования не нужно, чтобы понять: это преступление.

Наконец вошел муж, поморщился, вдохнув особенный запах «Макдоналдса». (Эди его обожала. Столько всего обещал этот солоновато-сладкий воздух, напитанный ароматом жареного мяса.) Ричард размашистым шагом направился к столику, неся в себе последний заряд энергии, большую часть которого сохранял для детей и лишь малую толику — для жены. Оглядев беспорядок на столе и разрушения, произведенные Эди, он сел рядом с Бенни. Тот обхватил отца руками. Ричард взял коробку с «МакРибом» — сэндвич еще лежал на месте — и заглянул в нее.

— Можно мне?

— Я как раз собиралась его съесть, — ответила она.

Муж наклонился к Робин, сидевшей на высоком стульчике, чмокнул ее в кудрявую макушку и взял картофельную соломку.

— Мое! — сказала Робин.

— Нужно делиться, малыш, — сказал Ричард.

— Ты опоздал на двадцать минут, — заметила Эди.

— Пробки.

— Хватит валить все на пробки, ты работаешь в миле отсюда.

— Если не веришь, выйди и сама посмотри. Бампер к бамперу.

— Ненавижу тебя, — спокойно произнесла Эди.

Понимает ли сын, что значит это слово? Что значит — ненавидеть?

— Ну что ж, сегодня, стало быть, четверг, — весело сказал Ричард. — Бенни, посмотри, что ты наделал!.. — Он порылся в деталях самолетика. — Эй, жена! Я голодный. Мне точно нельзя сэндвич?

— Нет, нельзя, — прошипела Эди, закипая. — Мы лишь двадцать минут назад купили себе поесть, а час назад я забрала детей, полтора — уехала с работы, десять — отвезла их к…

— Знаю, знаю, — перебил Ричард.

— Ты много чего знаешь, я посмотрю.

— Давай мы с ребятами сходим на горки, а ты минут пять посидишь одна со своим сэндвичем?

— Я не хочу тут сидеть, — сказала Эди.

Ей вдруг стало противно смотреть на весь этот мусор, коробки, обертки — напоминание о том, что она ела.

— Тогда посиди где-нибудь еще. Мне без разницы. А ну, кому важно, куда пересядет мама?

Нет, это никого не волновало.

Она ушла в дальний угол, в кабинку рядом с туалетом. Там никогда никто не ел, кроме обслуги на перерыве. Эди оглянулась на мужа, который помогал детям собираться, и тот ей кивнул. Она села и вдруг начала дрожать. Ей стало холодно вдали от детской возни и тепла родных, всего, что ее отвлекало. Эди вытащила из сумочки газету. Откусила «МакРиб», разгладила первую страницу. Неужели это не сон и все именно так, как она хотела?

Позже, когда они с семьей отправлялись в какой-нибудь ресторан, Эди ела за отдельным столиком. Через некоторое время они вообще перестали обедать вместе. Подрастающие дети привыкли думать, что так и надо. Сначала им в голову не приходило, что бывает по-другому, а потом стало уже поздно. Много лет спустя взрослая Робин заметит, что ведет себя точно как мать: всегда ест в одиночестве и при этом читает, а вот Бенни, его любящая жена и дети каждый вечер вместе садятся за стол, на котором стоит горячая здоровая пища. Однако, в конце-то концов, тут не было ничего ужасного. «Все могло сложиться гораздо, гораздо хуже», — сказал Бенни на похоронах матери, и Робин с ним согласилась. «Представь, если бы нас морили голодом», — сказала она. «Или избивали», — продолжил он. В эту игру они могли играть часами.

В тот день, когда Эди в одиночестве ела сэндвич, исполнился год с извержения вулкана Сент-Хеленс. Хотя произошло оно в другом штате, газета посвятила ему первую полосу. Трагедия зреет в памяти. Пятьдесят семь человек погибли. Они думали, что гора — их друг. Не хотели бросать дома.

«Какие дураки, — подумала Эди. — Я бежала бы сломя голову».

Робин не соблюдала традиций иудаизма тринадцать лет. Никаких Великих праздников[11] с родителями, никаких бар-мицв у дальних родственников. В университете она не посещала еврейский клуб. Не отмечала ни Пурим, ни Песах, ни Шаббат. Ничего, кроме Хануки в доме Бенни, для которой сделала исключение, потому что на Хануку принято вручать подарки, а еще — ради племянника с племянницей: Робин их очень любила, а дети обожали этот праздник.

И вот после стольких лет ее угораздило попасть на пасхальный ужин, седер. Она здесь — в городке Нортбрук, штат Иллинойс, в гостях у родителей своего скорей-всего-парня. Робин в элегантном синем платье стояла в гостиной, полной народа, и держала за руку Дэниела. Она вцепилась в него инстинктивно, потому что иначе ее унесла бы толпа. Робин совсем не кокетничала, не играла в нежные чувства — она всего лишь спасала свою жизнь.

— И откуда в тебе эта неприязнь? — сказал Дэниел недели за две до Песах.

Он только что пригласил ее к своим родителям: вкусно поесть, развлечься, познакомиться с семьей. Дэниел очень хотел, чтобы она поехала — получив отказ, он не сдался. Обычно решение оставалось за Робин: они пили и занимались любовью, когда хотелось ей. Кстати, для обоих это был лучший секс в жизни. Они наконец поняли, что такое пара, хотя бы в физическом смысле — по тому, как прижимались друг к другу их соленые от пота, переполненные желанием тела, по тому, как разговор перетекал от непристойностей к нежной чепухе. Однако совместное будущее они не обсуждали, говорили в основном о матери и ее болезнях, о папочке-козле, о том, как прошел у Робин день, иногда — о том, что случилось у Дэниела, и только. Порой она жаловалась:

— Родители совсем сбрендили, до психушки меня доведут.

— А ты не думала обратиться к психологу? — спрашивал он.

— Хочешь сказать, мне пора?

Тут он уходил, подняв руки. Отвечать на такой вопрос? Нашли дурака! Робин всегда командовала парадом. Однако стоило сказать, что к родителям она не поедет, как он вскинул голову с мягкими, светлыми волосами и пристально взглянул на подругу.

— Не сложилось у меня с иудаизмом, — сказала она.

— Обычный семейный ужин. С небольшим оттенком еврейских традиций.

— Пожалуйста, не настаивай.

— Это я говорю «пожалуйста», а ты мне отказываешь.

Она плюхнулась на диван и обхватила руками колени, прижав к ним голову.

— С чего ты так уперлась? Это ужин, отличный ужин с милыми людьми. Сущие пустяки.

— Если это пустяк, зачем уговаривать?

Дэниел сел рядом, наклонился к ней и с неожиданной твердостью спросил:

— Объясни-ка, в чем дело?

Робин устало бродила по комнатам, словно приклеенная к руке Дэниела. Это был и его дом — в конце концов, он тут вырос. Правда, потом уехал на учебу, пять лет провел в Сан-Франциско, шесть месяцев работал фрилансером в Нью-Йорке и наконец перебрался в Чикаго, поселился в квартирке прямо под той, которую снимала Робин, и жил там тихо и счастливо. (И почему он всегда такой довольный? В чем тут секрет?) И все-таки это место Дэниел вспоминал чаще и говорил о нем теплее, чем о других. Когда он сказал, что едет на выходные к себе, Робин сразу поняла, куда именно.

Остальные тоже чувствовали себя здесь как дома. Всюду сидел народ, на полу возились дети, лежали книжки для раскрашивания и коробки цветных карандашей. (Последнее Робин, как учитель, одобряла. Хорошо, что нет никаких сирен и пищалок. Они уничтожали Америку, не говоря уже о шумовом загрязнении. Как и любой человек с небольшим доходом, Робин ценила свой «айфон», однако считала, что детям должно хватать воображения, а ему сейчас оставляют все меньше места.) Она познакомилась с двумя братьями и сестрой Дэниела, его племянницами и племянниками, двоюродными братьями и сестрами разных возрастов, двумя наборами дядь и теть, единственным живым прадедушкой, бывшими соседями, которые перебрались во Флориду, но приезжали сюда несколько раз в год и были все равно что родственники; с родителями, двоюродной бабушкой Фей и ее подругой Наоми, которые весь вечер просидели на кухне в маленькой нише, отдавая приказы матери Дэниела.

— Проверь грудинку, — сказала Фей, когда Робин с другом вошла на кухню.

Его мать, энергичная женщина с добрыми глазами, ровесница Эди, не слишком тихо вздохнула, откупорила бутылку «Манишевица» и поставила рядом с другими. Эта женщина все держала под контролем, что бы там ни думала Фей. На столах были аккуратно расставлены блюда, накрытые фольгой.

— Если ты такая умная, почему не проверить грудинку? — спросила Наоми.

— Ладно, сама посмотрю, — сказала Фей.

— С ней все в порядке, — возразила мать.

— Что ты в этом понимаешь? — Фей, шаркая, подошла к плите, открыла духовку и заглянула внутрь. — Нужно еще подержать, — заключила она.

— И так было ясно, — ответила мать. — Я знаю, когда ее пора вытаскивать.

— Я голодная, как волк, — сказала Фей подруге. — А ты?

— Я тоже, — кивнула та.

— Готовку надо было раньше начинать, — упрекнула Фей.

Говорила она с восточноевропейским акцентом. Старушка села и тут заметила молодых людей.

— Иди сюда, Дэнни, поцелуй меня. И ты. — Она показала на Робин. — Подойди-ка.

Он обнял бабушку, Робин наклонилась и сделала то же самое. На ощупь та оказалась худенькой, хрупкой, точно ребенок, и благоухала «Шанелью» номер пять. В ушах, на шее и пальцах сияли бриллианты, седые волосы посверкивали, как снег.

— Вы посмотрите, — сказала она, потрепав Робин по щеке. — Посмотрите, кого нашел Дэниел.

— Тебе и в самом деле так хочется знать? — с несчастным видом начала Робин, не зная, куда деваться.

В последнее время у них постоянно происходил разбор полетов, и начинал его Дэниел. Он подталкивал их вперед как пару, как единое целое. Он решил, что Робин — та самая девушка. Еще никто не нуждался в нем так сильно, пусть она этого и не признавала.

— Да, очень хочется.

Дэниел откинулся на спинку дивана и обнял Робин. Она прильнула к нему.

— Я ненавидела еврейскую школу.

— А кто ее любил?

— Остальные дети вместе учились, а летом отдыхали в одном лагере. Они каждый день проводили вместе, все были лучшими друзьями, а я — чужая, да еще толстуха. Я говорила тебе, что в детстве была жирной?

Да, она ему говорила.

— Все надо мной смеялись. Особенно девчонки, маленькие стервозы. Два часа, три раза в неделю я жарилась в аду. И так лет пять.

Робин прищурилась, скривила губы, и в ней сразу появилось что-то неприятное. Эти гримасы никак ее не красили, но признаться ей Дэниел не мог. Что поделать, у всех свои плюсы и минусы. Когда Робин обнимет его, пробежит рукой по волосам, начнет гладить лицо, покроет поцелуями шею, Дэниел забудет, как она щурит глаза, когда злится.

— Сочувствую, — сказал он, — но разве можно из-за этого отвергать религию? Мы все много пережили, взрослея.

В детстве Дэниел был юным гением, потом — гением-подростком. (Правда, теперь, после десяти лет пьянства и продолжительного романа с амфетаминами, он, вероятно, стал всего лишь очень умным.) Он не понимал, за что в школе травят одаренных. В старших классах его особенно доставал один футболист, сидевший сзади на уроках испанского. По меньшей мере один раз в день он тыкал Дэниела карандашом в затылок, пока однажды парикмахер не обнаружил на голове зеленую, сочащуюся гноем дыру. Дэниела бегом отвели к врачу, сделали снимки — целых девять. Через неделю, вернувшись в школу, он узнал, что его пересадили за парту, что стояла в углу, одного. Сейчас-то Дэниел видел: над этим стоило призадуматься, но тогда испытал только громадное облегчение.

Однако ему грех было жаловаться — то, что раньше служило причиной страданий, теперь помогало зарабатывать деньги. Кроме того, он знал, что футболист, парень с хриплым голосом и желтеющей кожей, работает сейчас официантом в ресторане «Маккормик и Шмик», расположенном на территории одного торгового центра. В прошлом году Дэниел видел его, когда ходил с матерью за покупками. Он никогда не ждал награды за то нелегкое время, но в тот момент почувствовал истинный триумф: даже мурашки по спине побежали, хотя, может, виноват в том был кондиционер.

Робин глубоко вдохнула, сжала кулаки и стиснула губы. Видимо, она хотела сказать что-то очень важное, однако только проговорила:

— Этой религией меня пичкали насильно.

Его девушка оправдывалась. Наверное, когда-нибудь он услышит историю целиком, а может, и нет, но Дэниел подозревал, что Робин все-таки разговорится. В каждой клеточке ее тела было столько напряжения! Он любил наблюдать, как оно выходит. В свои переживания — кстати, не только плохие, временами Дэниелу открывались такие нежные оттенки и страсть, будто он смотрел ей в самую душу, — Робин погружалась целиком. Она пила их большими глотками, а остатки передавала ему. Амфетамин взял свое: чувства Дэниела притупились, и теперь он жадно поглощал любую эмоцию. Когда он общался с Робин, ему казалось, что в него вонзается миллион булавок. Он и вообразить не мог, как это приятно.

— Вижу, ты натерпелась.

— Ты даже не представляешь как, — всхлипнула она.

— В таких случаях неплохо обратиться к психологу.

Робин вскинулась, но это все они уже проходили. Конечно, проблема не в ней, а в них. Дэниел уже знал, как закончить фразу.

— Нет, я не думаю, что тебе надо к врачу. Вовсе нет. А вот приехать к нам на семейный ужин не помешает.

В гостиной поставили карточный столик, рядом — длинный стол, потом еще один — уже в прихожей, а дальше, в столовой, — роскошный обеденный стол из дуба. За ними разместились все родственники Дэниела. За одним — малышня, за другим — взрослые дети, за третьим — родители тех и других. В доме витал аромат грудинки. Если не считать малышей, которым дали пластиковую посуду, все ели серебряными приборами с тарелок из сервиза и пили из одинаковых бокалов. Столы были просто великолепны, они так и сверкали в свете свечей. Перед каждым гостем стоял текст Пасхальной агады[12] и зеленая резиновая лягушечка. Робин надела одну на мизинец и помахала Дэниелу.

— Это символ одной из казней, — сказал тот.

Робин припомнила, что лягушки как-то связаны с Исходом. Все это она вычеркнула из памяти очень давно.

— А где те, красивые, агады? — крикнул один из двоюродных братьев, сидевших в гостиной; иначе гости в разных комнатах друг друга и не услышали бы.

— Да, они были намного лучше, — заметил другой.

— Подвал затопило, — объяснил отец Дэниела.

— А что они делали в подвале? — спросила из кухни Фей.

— Не хочу даже вспоминать об этом, — шепнула мать.

Робин она давно понравилась — они встречались и раньше. Тогда знакомство с родными Дэниела не представляло проблемы, ведь он был всего лишь соседом снизу, с которым она напивалась в «счастливые» пятничные часы, когда алкоголь в баре продавали со скидкой. (Иногда напивалась и по воскресеньям за поздним завтраком, и, конечно же, по четвергам, потому что без этого не дожила бы до вечера пятницы). Мать Дэниела много лет работала школьным библиотекарем, потом закончила магистратуру и сделала карьеру в Северо-Западном университете, где преподавала теперь библиотечное дело. Робин восхищалась ее умением добиваться цели, а спокойствию завидовала. За это она и Дэниела любила. Если бы кто-то заставил ее по пунктам перечислять, почему он ей нравится, спокойствие вошло бы в список.

Вино оказалось таким сладким, что даже Робин не смогла его пить. Она почти не притронулась к бокалу, если не считать нескольких глоточков, положенных по обряду.

— А еще почему? — спросил Дэниел.

Он был готов к любым отговоркам. Наконец-то у него нашлась цель, за которую стоило побороться.

Робин все никак не могла признаться: если она поедет на праздник к его родным, то предаст своих. С тех пор как она восемь лет назад вернулась из Нью-Йорка, брат и его жена каждый год приглашали ее на седер, и она всегда отказывалась. Звали ее и родители, когда еще жили вместе — они расстались месяца два назад. Перед Великими праздниками она получала от них приглашение («Порадуй отца», — говорила мать), а после — упрек («Не могла сделать матери приятное», — ворчал отец). Двойной удар, никуда не денешься. Робин и хотела бы всем угодить, но точно знала, что часы, которые предстоит провести в молитвах, обернутся сущим мучением.

Она и так много времени отдавала близким. По крайней мере, своей — теперь одинокой — матери. Жена брата, Рашель, столько всего придумала, чтобы страдающая ожирением, больная диабетом и брошенная мужем Эди похудела и встала на ноги. Робин получила письмо с подробным планом. Если они возьмутся за дело сообща и станут работать строго по расписанию, без перерыва, у Эди появится надежда. Не могла бы Робин взять на себя субботы, а Рашель позаботится об остальном. Раз в неделю Робин теперь ездила в пригород. Следуя указаниям невестки, они с матерью проходили милю по школьному стадиону. Эди пыхтела, хромала, однако не жаловалась — не хотела признать, что это все ненормально, что они в жизни не гуляли вместе целую милю, да еще и по беговой дорожке. Ведь тогда пришлось бы признать, что и со здоровьем у нее беда. Мать и дочь боялись об этом говорить, каждая — по своим причинам, хотя кое-какие совпадали.

Потом они сидели на кухне и пили. Пили как следует, в час по две бутылки.

— Знаешь, каков твой отец? — начинала Эди. — Ох, я тебе сейчас такое расскажу.

Язык у нее заплетался.

— Хочешь правду? Если бы ты только знала…

Робин теперь знала все.

Потом она пьяной садилась в электричку и ехала домой, но вместо того, чтобы подняться к себе, всего на один этаж выше, заходила в квартиру Дэниела со всеми его мониторами, фотографиями, поваренными книгами, которых он никогда не открывал, потому что помнил любимые рецепты наизусть. Иногда они говорили, иногда она прикладывала пальцы к его губам и просила «пожалуйста», а он отвечал «хорошо», и они просто засыпали, а когда просыпались, он входил в нее и лежал неподвижно, лишь изредка двигаясь, чтобы сохранить эрекцию, и шептал: «Не нужно ничего делать, надо просто быть». Временами она валялась на диване, глядя в потолок, словно труп, а он сидел в углу и наигрывал на гитаре старые песни в стиле инди, слова которых Робин вроде бы помнила. Или же они шли в бар по соседству — их бар — и напивались там еще больше, а дома занимались иногда болезненным, но таким необходимым сексом, после которого она прятала глаза, хотя Дэниел не сводил с нее взгляда ни на секунду.

«Мне постоянно кажется, что ты ждешь от меня каких-то слов», — однажды сказала она ему. В мыслях, где такие вещи можно было произносить спокойно.

Дэниел ждал, что еще придумает Робин, чтобы не ехать к нему на ужин, а у нее отговорки кончились.

— Мне привезти с собой что-нибудь? — спросила она, потому что мать хорошо ее воспитала.

После Четырех Вопросов (которые очень искренне задала младшая из двоюродных сестер Дэниела, Эшли, громогласная девочка девяти лет), после перечисления казней (отец Дэниела, серьезный, большой, с густыми бровями, торжественно окунал палец в бокал вина), после шумного исполнения «Дайену» (слова которой Робин, как оказалось, помнила), после фаршированной рыбы и супа с шариками из пресного теста, после грудинки, курицы, мацы в шоколаде и в карамели, медового торта с орехами (Робин съела слишком много всего, и потому на нее сначала навалилось чувство вины, затем отвращение к себе, потом тоска), гости наконец стали потихоньку расходиться. Пальто, разговоры, пожелания и мечты. Толпа евреев отправлялась домой.

Кто же повезет на станцию Дэнни и его девушку? Какая ты милая. Как хорошо, что ты приехала.

«Я не его девушка», — хотела сказать Робин.

Она заметила на обеденном столе две тарелки, тут же придумала план спасения и улизнула на кухню. Посуда! Она будет мыть посуду, пока не наступит пора уходить. На кухне мать Дэниела орала на его отца.

— Я весь вечер ее слушала, с меня довольно! Просто отвези ее домой. Чья это тетка, твоя или моя?

Оба вскинули глаза, по лицам, как рябь по воде, скользнули рефлекторные улыбки. Вечер был долгий, и притворяться уже не хватало сил.

— Посуда. — Робин смущенно показала измазанные кремом тарелки.

Мать забрала их.

— Ужин получился чудесный, — сказала Робин.

— Приезжай к нам, когда захочешь, — ответила женщина.

— Я отвезу вас на станцию, — вставил отец.

Дэниел как-то ухитрился загнать ее на ужин к родителям, хотя она много месяцев старалась держать с ним дистанцию. С той самой ночи, когда они первый раз переспали и она прошептала ему на ухо: «Это ничего не значит». Он тогда промолчал, и Робин восприняла это как согласие или, по крайней мере, отсутствие возражений. Он был для нее соседом и другом, но отношений она больше не хотела. Нет ничего хуже, чем отношения. Столько обязательств. Компромиссов. Споров. Кто-то всегда страдает в конце. Иногда страдают оба.

В электричке было много тех, кто возвращался домой с пасхальных седеров, но Робин и Дэниел ни на кого не обращали внимания. Они сели и сползли пониже в креслах. Дэниел вытащил из кармана двух резиновых лягушечек, надел их себе и Робин на пальцы и постучал головой одной игрушки по голове другой.

— Я застала твоих родителей на кухне. Они ругались, — сказала Робин.

Он пожал плечами.

— Да, у них случается.

— Это было ужасно.

— Не все ссоры кончаются разводом.

Дэниел снял с пальца лягушку и посмотрел в окно.

— Ты теперь в этом специалист? — спросила Робин.

Она вдруг потеряла над собой контроль: говорила не то, что думает, сердце горело, руки и ноги стали как тряпочные.

— А ты не допускала мысли, что твоим родителям лучше друг без друга?

Каждый день, с тех самых пор как мать сказала, что Ричард ее бросил.

— Нет, — ответила Робин, красная, потная, надутая ложью.

Она объелась грудинкой и везла домой еще целую коробку. Мясо Робин собиралась тут же выкинуть. Может, выкинуть и Дэниела?

— Слушай, до этого часа все шло прекрасно. И вечер вполне себе удался, ведь правда? — Он легонько ткнул ее в плечо. — Не так уж и плохо немного побыть еврейкой.

— Ничего особенного.

— Да что с тобой? Разве такой праздник может не понравиться?

— Дело в другом. Мне кажется, если уж повторять все эти слова, хранить верность обычаям, соблюдать традиции, нужно действительно верить. Любить по-настоящему. А я не вижу, за что любить. Почему это — правильно, а все остальное — нет? Никогда не понимала.

— Не усложняй. Можно присоединиться, просто чтобы почувствовать связь с чем-то высшим. Мне так спокойнее. Я знаю, что не один.

— Для этого есть друзья.

— Иногда друзей не хватает.

— Все равно ты меня не убедил.

«Мы всю жизнь будем об этом спорить», — подумала она.

— Да ты прямо скала. Расслабься.

— Нет.

Кто осудил бы ее за то, что она заплакала? Разве кто-то поверил, что она и в самом деле — скала? Кто назвал бы ее слабачкой, нюней, жалкой девчонкой, если она расплакалась, потому что проигрывает спор, теряет себя и растворяется в другом человеке, чему противилась так долго? Кто отвернулся бы от нее, кто перестал бы ее уважать, узнав, что она из тех девушек, которые рыдают, поняв, что влюблены?

Письмо пришло в пятницу, но Эди уже знала, о чем оно. Дочка, Робин, с несчастным видом шваркнула его на кухонный стол. Эди приехала с работы и сидела совершенно без сил, положив руку на упаковку диетического печенья (без жиров, самый криминальный ингредиент — сахар). Она торопливо подцепила край тонкой пленки, посредине открылась рваная щель, и вместо одного ряда темных бисквитиков появилось целых два. Эди чуть расширила трещину пальцами, и глазам предстали все три. Вот они. Ждут. Печенья совсем не пахли, будто сотканные из воздуха, и в желудке от них оставалось такое же чувство. Сколько ни съешь, никогда не наешься. Однажды ночью, убедившись, что все спят, Эди проглотила две коробки — просто для проверки — и ничего, ничегошеньки не почувствовала.

Она подвинула коробку поближе к дочери, та встала, взяла половину ряда и снова уселась на другом конце стола. Шесть обезжиренных бисквитов.

— Похоже, дело серьезное, — сказала Эди.

Робин устремила на нее пустой мрачный взгляд — веки припухли, изо рта торчит край печенья, точно беспомощная мышь у кошки из пасти. Дочь была такой же пухленькой и розовощекой, как Эди в ее возрасте, только пониже ростом, а потому казалась шире в бедрах. Робин проглотила печенье. Она не разговаривала с матерью два дня, потому что Эди не разрешила вовремя съездить в больницу, а потом осталось только вот это письмо.

Его прислали из школы. Робин уже прочла его и спрятала обратно в конверт, поэтому Эди вытащила листок одной рукой, держа в другой печенье.

Мальчик покончил жизнь самоубийством. Другого отправили в психиатрическую лечебницу. (Это в письме не упоминалось, но Эди сегодня звонили на работу из школы.) Неделей раньше, на выходных, оба мальчика и ее дочь ездили на рок-фестиваль, где выступали «Смэшин Памкинс». Хотя Робин вернулась пьяная, Эди не стала устраивать скандал. Напиваясь, дочка вела себя примерно: никакого нытья и похмелья на следующий день. Держать ей волосы, пока она склонилась над унитазом, тоже не приходилось, как в молодости — соседкам по общежитию. Робин просто хихикала и бредила концертом; судя по всему, к ней никто не приставал. Может, и стоило прочитать нотацию о вреде алкоголя, но кто была Эди, чтобы учить людей, что им пить и есть, а что — нет.

Они с дочерью дружили всегда, а особенно сблизились, когда Бенни уехал в учиться в Шампейн, и дом совсем опустел. Муж, Ричард, разрывался между тремя своими аптеками, вкладывал деньги в какие-то финансовые пирамиды, разъезжал туда-сюда и, несмотря на все неудачи, работал не покладая рук (тут надо было отдать ему должное). Мать и дочь остались вдвоем и объединили силы на кухне. Эди рассказывала, что произошло за день (иногда то, что рановато слышать подростку). Например, о коллегах по юридической фирме, которые всегда оказывались намного интереснее, чем выглядели в своих резюме: воровали из офиса канцелярские принадлежности, играли в свободное время джаз, пили, а кто-то перенес операцию по удалению опухоли. Или о женщине из очереди в продуктовом, у которой было слишком много детей, блузка с огромным вырезом и целая сотня скидочных купонов — почему-то все на кошачий корм! А еще всегда было что сказать о семье, о дальних родственниках, которые разводились — она-то знала, что долго их брак не продержится, — или вспомнить что-нибудь грустное о тех, кто приехал из России до войны и сразу после, потому что «нужно знать свои корни». Мать и дочь сидели вдвоем на кухне, перед ними на столе высилась гора продуктов и упаковки со всякими вкусностями — обе их очень любили.

Потом Эди отправляла дочку делать уроки, а сама начинала готовить ужин, что-то существенное: курицу, стейк или макароны. Конечно, в семью за столом уже не играли — Ричард приезжал слишком поздно или не приезжал вовсе. Эди даже не ставила ему тарелку. Иногда Робин ела в своей комнате, и мать была не против. Она знала, как приятно остаться наедине с едой. Ритм их жизни был необычен, но это все же был ритм.

Полгода назад Робин перешла в старшие классы и завела друзей, двух мальчишек. С тех пор она стала отдаляться от матери. Поздно приходила домой или убегала после ужина. Звонила по ночам. В первые недели музыка в ее комнате гремела по нарастающей, потом стала затихать, а теперь ее было почти не слышно. Эди стояла в коридоре, затаив дыхание и прижав ухо к двери. У Робин явно что-то играло. Что слушает ее девочка? Эди привыкла знать о ней все, однако теперь ответить на этот вопрос не могла. Ей было и стыдно, и тревожно.

Одноклассник Робин выпил слишком много снотворного. В письме ничего не говорилось, но Эди прочла об этом в газете. И школьный сотрудник по воспитательной работе так сказал. Мальчик продержался два дня. Робин умоляла отпустить ее в больницу, однако мать запретила, потому что если бы на месте бедняги оказалась ее дочь (боже успаси!), Эди не подпустила бы к ней никого, кроме родных. К тому же она хотела оградить свою девочку от этого ужаса. Когда в шестом классе Бенни заболел ветрянкой, Эди неделю не разрешала Робин с ним общаться, но тут было совсем другое дело. Сейчас она еле сдерживалась, чтобы не ворваться в комнату дочери с обыском и не перевернуть ее вещи вверх дном. Черт возьми, ее девочка не будет сидеть в реанимации с родственниками парня, которого спасают от передозировки!

— Мне очень жаль, что твой друг умер.

Робин взяла еще бисквитов и продолжила крестовый поход по методичному уничтожению диетических сладостей Америки.

На стене висела плетеная сова с огромными стеклянными глазами. Эди повесила ее туда в восьмидесятом, когда они переехали. Робин была совсем малышкой. Домработница протирала макраме каждую неделю, и все равно на нем оставался застарелый налет. В лапах сова держала ветку. Эди собиралась выбросить ее десять лет. Серьезно, целых десять. Все руки не доходили. Сначала она занималась благотворительностью: давала бесплатные консультации — хоть какое-то отвлечение от пригородной скуки. Затем, в восемьдесят восьмом, ее добровольческая деятельность обрела великую цель. Дукакис — женатый на еврейке! — баллотировался на пост президента, и Карли, бывшая однокурсница, активно собиравшая средства для демократов, попросила Эди помочь. Та отправила чек и позвонила друзьям: Конам, Гродштейнам, Вейнманам, Франкенам — чудесным людям. Не успела она оглянуться, как начала звонить незнакомцам. Оказалось, что у нее талант. Бумажная работа и телефон. Уверенней всего Эди чувствовала себя там, где можно спрятаться, не видеть реакции людей на свой лишний вес. Это читалось даже в глазах коллег. Теперь она пригодилась, теперь от нее был толк. Старая подруга ни о чем не догадывалась, но Эди не знала, как ее и благодарить, ведь Карли спасла ей жизнь. Кого волнуют макраме на стенах, когда из Белого дома нужно выкинуть республиканцев?

Но кто же такие эти мальчишки? Ей стоило задуматься раньше. Эди встречала их, однако как-то не обращала внимания. Один долговязый, с длинными (но вроде бы чистыми) волосами, другой — коренастый, бритоголовый. Оба носили фланелевые рубашки поверх футболок, рваные джинсы и высокие конверсы. Куревом не пахнет, зрачки нормальные. Оба мало говорили и всегда улыбались Эди, когда она открывала им дверь. Еврейские подростки. Итан, Аарон. Аарон, Итан. И не вспомнить, кто есть кто.

Когда мальчишка попал в больницу, Робин орала на мать весь день. Умоляла, требовала, чтобы ей разрешили увидеться с другом. Стояла на коленях в гостиной. А на лестнице, подперев руками подбородок, молча сидел, как всегда, бесполезный Ричард.

— Она меня никогда не слушает.

Вот и все, что он вымолвил. Худший отец на свете. Только и мог что рявкнуть приказным тоном и уйти. Не понимал, что с дочерью нужно по-другому, ведь она не собака. Эди считала, что умеет подобрать к Робин ключик, но сейчас, при такой-то истерике, оставалось лишь ее сдерживать. В детстве, если Робин не получала того, что хотела, она задерживала дыхание, пока не посинеет. Эди игнорировала эти выходки, пока однажды Робин не упала в обморок. После мать уже никогда не оставляла ее без внимания, но и дочь с тех пор не делала ничего подобного. Обе получили урок. А теперь она совсем обезумела, взбесилась. Только лицо было не синее, а багровое.

— Тебе там не место, — сказала Эди. — Ему нужны близкие.

— Я — одна из двух его лучших друзей!

«У нее волосы очень отросли, — подумала Эди, глядя на дочь, которая стояла, уперев руки в бока, и орала до хрипоты. — Какая же она красавица». Мать протянула к ней руки, и Робин, наконец, обняла ее.

Это произошло позавчера. Мальчик умер, Робин так и не повидала его. Правда, с кем бы она прощалась? Эди помнила, как сидела возле умирающего отца и мучилась от того, что видит. Он был совсем не таким, каким она хотела его запомнить. Серая кожа синела, потом становилась белой, словно что-то набегало и снова уходило, как волны отлива дразнят берег. Скорбь — страшное чувство, душа сдается. Эди ни за что на свете не согласилась бы испытывать его вновь.

Робин доела печенье, встала, чтобы взять еще.

— Бери все, у меня еще есть, — сказала Эди.

Дочь мрачно взглянула на нее, но забрала упаковку и вернулась на место.

— Мам, они — мои единственные друзья. Ты знаешь, что друзей у меня больше нет?

Нет, Эди не знала.

— А теперь я совсем одна.

Робин заплакала. Она плакала и ела.

— У нас по соседству много хороших ребят, — сказала Эди, сомневаясь, так ли это.

— Они все дерьмо. Нормальную музыку не слушают. Им важно только, какие на них джинсы, а я в джинсы даже не влезаю. И они гады. Травили меня, пока я не познакомилась с Итаном и Аароном. — Она икнула и взвыла: — А теперь их не-е-е-ет.

В упаковке Робин остался только один ряд печенья. Эди самой захотелось съесть штук пять.

— Тебе не тошно? — спросила дочь.

— Ты о чем?

— Об этом. — Робин поводила руками вдоль тела.

Эди смотрела на нее, не понимая.

— Жир. Мам, очнись. Мы с тобой обе жирные.

— Не говори так, — прошептала Эди.

— Слышала бы ты, как меня называют в школе. — Робин завладело другое чувство, не грусть, нечто новое и злое, вкус, который был лучше, чем весь сахар на свете: горечь. — Они и тебя обозвали бы, причем в десять раз хуже.

Она сунула в рот печенье и проглотила, почти не жуя.

— Потому что ты толще меня. О тебе сказать можно больше.

— Ну, прости, что я такая, — ответила подавленная и окончательно сломленная Эди.

— Зачем просить прощения у меня? Извиняйся перед собой.

Робин открыла рот, будто хотела сказать кое-что похуже, крикнуть, но изо рта у нее вылетела только черная шоколадная рвота, которая густой лужей растеклась по столу. Робин вытаращила глаза, и ее опять вырвало. Эди тоже почувствовала спазм, но как-то сдержалась, не отдала того, что попало в желудок.

С этого дня Робин стала быстро худеть. Неделю спустя она отправилась на похороны друга, а на следующее утро встала пораньше и ушла на пробежку. Еще неделя-другая, и она записалась на легкую атлетику. Через несколько месяцев Робин превратилась в обычную девочку — такую же, как все соседские дети. Эди осталась прежней — одна за кухонным столом, окруженная своими радостями.

— Сейчас я тебе расскажу, каков твой отец, — сказала Эди дочери, которая не хотела ничего слушать, но не знала, как отказаться.

Они сидели на кухне, в доме, где Робин выросла и куда не любила возвращаться. Эди теперь жила здесь совсем одна. Ходить ей, насколько могла судить Робин, было некуда. Неужели она проводит за этим столом все время и только ест и предается воспоминаниям?

В детстве Робин нравились рассказы матери. Эди любила посплетничать, но при этом была таким человеком, которому раскрывают душу даже посторонние. Она казалась мудрой, теплой. Если она не знала, чем помочь, то, по крайней мере, знала, как утешить. И только познакомившись с ней поближе, ты понимал, какой она бывает невыносимой.

Потом в жизни Робин кое-что изменилось, и рассказы кончились. Произошло несчастье с теми мальчишками. Хотя в семье его больше не обсуждали, Робин думала о нем так долго, что оно превратилось в частичку ее самой. Итан и Аарон стали ее первыми парнями. Все трое были влюблены: Аарон — в Итана, Робин — в Итана, Итан — в свою коллекцию пластинок, таблетки и любовь друзей к себе. Они с ума сходили друг по другу, месяцами сидели, тесно прижавшись, в комнате Итана и слушали музыку — настоящий винил. Несравненно лучше компактов по многим причинам, которые Итан перечислял восторженным, недавно огрубевшим голосом. «Да-да», — соглашались Аарон и Робин, очарованные его страстью и знаниями, выходящими за пределы школьной программы. Однажды они занялись сексом в машине Аарона, припаркованной в сумрачном тупике за квартал от дома Робин. По очереди целовали и трогали друг друга. Пухлая Робин с огромными грудями (мальчишки обалдели, когда она наконец высвободила их из лифчика), маленький Аарон с бритой головой и крепким торсом. Итан втиснул руку между ног Робин. Аарон трудился над членом Итана. Все стонали, чувствуя величайшее в жизни счастье — ни один с тех пор не испытал ничего подобного. Наконец осталось только застегнуться, неловко затолкать груди в лифчик и слегка покраснеть, вспомнив звуковые проявления своей страсти. Сигареты выкурены, таблетки съедены. Неделю спустя Робин отправила обоим письма с признанием в любви, но если они их и получили, никто не сказал ни слова. А всего через несколько дней Итан умер. Они были тут ни при чем. Семейные проблемы, обстоятельства. Аарон впал в депрессию, родные отправили его лечиться. Теперь он жил в Сиэтле и на каждую годовщину со смерти друга — до сих пор! — присылал Робин диск с записями тех самых групп, которые они тогда слушали. Любимые песни давно кончились, и теперь он их повторял. Робин хотела сказать ему, что уже хватит, и не могла — привыкла жить с этой болью. Она ждала, что скоро на смену ей придет новая, та, что гораздо сильнее.

В пятнадцать, после того ужасного случая, Робин отдалилась от матери. Столько лет прошло? Ведь ей тридцать один. Неужели она держалась от всех на таком большом расстоянии, живя всего в сорока пяти минутах езды? О своей жизни Робин рассказывала мало, разве что историю-другую о работе в дорогой частной школе — забавные случаи с детьми. Эди не знала, когда услышит что-нибудь новенькое, и выспрашивала все до мельчайших подробностей, а потом смаковала неделями, представляя, как живет ее дочь.

С чего Робин было раскрывать ей душу? Пусть даже Эди раскрывала свою. Причем раскрывала — мягко сказано. Она вонзала ногти в грудь, разрывала кожу, рылась в кровавых мышцах и раздвигала кости в поисках этой пульсирующей драгоценности — сердца. Она выкладывала его на стол. И каждый рассказ, каждая стонущая, завывающая сага звучала так, словно Эди колотит по сердцу кулаком. Оживит она его или уничтожит? Воскреснет она или погибнет? Предугадать было невозможно.

— Я тебе сейчас расскажу…

Сквозь дверь с москитной сеткой видно было, как на дубовой ветке качается под весенним ветром старая грязная кормушка.

За последние два месяца Робин уже всего наслушалась. Как Эди вышла замуж слишком рано и за первого встречного. Как они сказали перед алтарем «да» и разбили бокалы, станцевали хору, швырнули друг в друга тортами. («Он правда в меня попал, — вспоминала Эди. — Я глазурь вычищала из ушей».) Как обнялись перед фотографами, станцевали вальс под «Если мужчина любит женщину», расцеловались на прощание с друзьями Эди — юристами, друзьями Ричарда — фармацевтами, братьями, сестрами, тетушками, школьными друзьями, соседями, родителями — все как один были пьяны. И вот после этого всего, ночью, в номере для новобрачных Ричард наконец шепнул Эди: «А ты уверена?» Из-за чего, разумеется, она тут же засомневалась. Прекрасное начало семейной жизни. Браво, Мидлштейн!

Дальше — больше. Сегодня речь зашла об ужасной поездке в Рим. Она должна была стать для родителей новым началом, но кончилось тем, что Ричард все время жаловался. Начал в такси, что везло их чикагский аэропорт, а потом ныл до самого Ватикана и по дороге обратно.

— Почему он взял неудобные ботинки? Я что, должна обо всем думать за него?

— А почему вы просто не купили новые? — спросила Робин. — Вы же приехали в Италию. Там делают лучшую обувь на свете.

— Ну, в конце концов мы так и сделали, но это неважно.

Робин положила голову на стол и вздохнула. На улице зажглись фонари, подступали пыльные желтоватые сумерки. Время ужинать.

— Давай поедим? — предложила она. — Поехали куда-нибудь.

— Например?

— Куда хочешь, мам. Мне все равно.

Призрачно-белые, раздутые руки матери дрогнули. Робин видела: ужин вдвоем ей не по душе. Куда лучше рассказывать, как плох муж в постели. Или обсуждать все его финансовые просчеты за последние тридцать лет. Кстати, не желает ли Робин знать? Ее отец всегда любил больше жены свою мамочку.

— Почему ты не хочешь со мной поужинать?

— Ладно. Если уж ты проголодалась, я согласна.

— Машину поведу я, — сказала Робин, выпившая бокал вина.

— Нет, я, — сказала мать, выпившая три.

— И почему я должна все это выслушивать?

Возможно, Робин имела в виду, что странно спорить о том, кому садиться за руль, с женщиной, которая три месяца назад имела привычку класть в вино ледяные кубики. Но в более широком смысле речь шла об их теперешней жизни, о том, что мать и дочь поменялись местами, что Эди вспарывала себе грудь, швырялась в Робин чувствами, чтобы посмотреть, какое из них заденет. Эта новая жизнь была невыносима.

Робин победила.

— Ладно, ты выиграла.

— Что я выиграла?

Она повезла Эди по пригородам, по шоссе, ведущему к торговому центру «Вудфилд», и дальше, в сторону Чикаго. Мать показала дорогу к маленькой, чистенькой плазе со спорт-баром без окон, филиалом «Севен-Илевен» и магазином, где продавали мобильные телефоны. Робин припарковалась напротив китайского ресторанчика под названием «Золотой единорог», освещенного так ярко, что тротуар под витриной стал солнечно-желтым. Когда они вошли, свет упал на лицо матери, и Робин увидела, что та улыбается искренней, счастливой улыбкой.

Они пришли рано, и ресторанчик был пуст, если не считать молодой китаянки, сидевшей за столом, на котором высилась гора стручковой фасоли. Девушка встала и поспешила навстречу Эди. Они обнялись.

— Как долго вы не заглядывали! Мы уже соскучились.

— Неважно себя чувствовала, — ответила мать.

В самом деле? Робин и не знала, что́ у матери со здоровьем.

— Жаль, — огорчилась девушка.

Она была худенькая и выглядела по-панковски: в волосах лиловая прядь, высокие черные ботинки из толстой кожи, зашнурованные поверх обтягивающих черных джинсов.

— Болеть мы вам не дадим. Садитесь, я чаю принесу.

Робин стояла, растерянно глядя, как мать весело болтает с незнакомкой.

Наконец Эди представила их друг другу. Девушку звали Анна. Она заулыбалась и сердечно протянула узкую ручку, которая утонула в ладони Робин.

— Так это вы учите детей? Рада познакомиться. Ваша мама только о вас и говорит. Мы ее очень любим. Просто обожаем. Эди — наша героиня.

Робин опешила. Ее даже уязвило немного, что она не понимает, в чем дело. Почему это мать — героиня китайского ресторана?

Анна кивнула в сторону окна.

— Располагайтесь там, а я скажу папе, что вы пришли.

Мать неуклюже протиснулась к своему месту, они сели. На столе в стеклянной баночке плавали чайные розы. Робин взяла меню, но Эди ее остановила.

— Погоди. Они сами принесут лучшее блюдо.

Робин огляделась. На стенах — черно-белые фотографии далеких городов, столешницы из нелакированного дерева. Ресторанчик не похож на захолустный. Определенно, ему не место рядом с заведением под вывеской «Козел Билли».

— А тут очень мило, — заметила Робин.

— Это все Анна, — сказала Эди. — Дай волю ее отцу, здесь все было бы точь-в-точь, как в любом китайском ресторане. Анна хочет привлечь сюда яппи.

— И получается?

— С переменным успехом. Поживем — увидим.

Не так давно ее мать работала на компании, которые строили все эти пригородные центры. Она хорошо знала местные магазины, видела, как они появляются, а потом исчезают. У отца было свое мнение насчет того, как сделать бизнес успешным. Правда, он остался с одной аптекой, а ведь в девяностых у него было целых три. Робин в любой момент поставила бы деньги на то, что Эди окажется права.

— «Единорогу» нужно больше рекламы. В том числе в Интернете, — сказала Эди. — Я им помогаю. Оформила кое-какие документы. Мне ведь не трудно, все равно делать нечего.

Робин сразу стало легче: значит, у матери есть занятие, она не сидит постоянно на кухне и не варится в собственном соку — ненависти, досаде, обидах, злости, которые копила так долго. Если она бывает здесь часто и помогает людям, не все еще потеряно. Эди всегда кому-нибудь помогала — старикам, синагоге, на Рождество кормила бездомных, поддерживала женщин-политиков, бесплатно консультировала семьи по юридическим вопросам. И все это делала с полной отдачей, сидела за работой допоздна и ложилась, когда Робин с братом уже давно спали. Боже, куда пропала та энергичная, неравнодушная, общительная женщина? Неужели это она сидит напротив? Там, под всем этим весом?.. Робин позволила себе уронить в душу зернышко надежды, полила его зеленым чаем, и яркие лампы ресторана, как солнце, осветили росток.

Из кухни вышел китаец в куртке шеф-повара. У него были тонкие усики, брови дугой, на лбу и на щеках — длинные морщины. Он вытер полотенцем руки и аккуратно зажал его под мышкой.

— Эдит!

Ну конечно, подумала Робин. Она — Эдит в правах, в свидетельстве о рождении, в карточке избирателя. Так почему не быть Эдит в китайском ресторане?

Мужчина постоял, спокойно ожидая, когда Эди пригласит его за столик, сел, погладил ее запястье и сложил руки на столе.

«Интересно, — подумала дочь, — а мама знает, что он в нее влюблен?»

— Так вы — та самая Робин? — сказал китаец.

— Да. Я невероятно знаменита.

— Меня зовут Кеннет Сонг.

Он внимательно поглядел на нее с едва заметной улыбкой.

— Вы очень похожи на мать.

Робин с большим трудом удержалась, чтобы не дернуться, не вытаращить глаза и, сжав губы, не уставиться на него, будто спрашивая: «Ты что, обкуренный?» Этот взгляд она применяла с юных лет, он никому не нравился, тем не менее, хорошо действовал. Она хотела сказать: «Это каким же образом я похожа на женщину весом в триста пятьдесят фунтов?»

Наверное, он заметил что-то, чего не замечала она. В конце концов, у них были одинаковые глаза, черные сверкающие пули — глаза-то не спрячешь, — темные кудри до плеч и, возможно, улыбки. Если мать и дочь улыбались.

А может, Кеннет видел Эди такой, какая она внутри.

— Да, у нас глаза похожи, — тихо промолвила Робин.

— Мне пора, — сказал он. — В семь заказали большой ужин.

— Отлично! — порадовалась за него Эди.

Кеннет выскользнул из кабинки и, прежде чем уйти, элегантно повернулся к Робин.

— Ваша мать — святая, — сказал он.

Святая Эди Мидлштейн, покровительница китайских ресторанов. «Что ж, — подумала Робин, — значит, у мамы есть и другая жизнь. По крайней мере, ее здесь любят. Уже хорошо».

— У Кеннета весьма интересная история.

Эди кивком подтвердила ценность этого факта. История!

Из кухни вышла Анна и прищурилась, поглядев на потолок.

— Свет слишком яркий, — сказала она и ушла.

Стало чуточку темнее — именно так, как нужно для полного уюта. Робин устроилась на стуле поудобнее. Ресторанчик ей очень понравился. Почему Эди не привезла ее сюда раньше? На секунду Робин представила, как они все — кроме отца, конечно, — ужинают здесь, вместе с Бенни, его женой и детьми. Это примирило бы Робин с необходимостью ездить в пригород. Как хорошо будет, если у них появится место, где можно собраться в трудный период жизни.

Но тут пришло время обеда. Одно за другим на стол подавали блюда с горячей, изысканной, сочной, солено-сладкой пищей. Принесли роскошные горячие булочки со свининой и ярко-зеленую брокколи в густом белом соусе, липкую коричневую лапшу, сладкие креветки и глазированную курицу, блестящих моллюсков в нежной соевой подливе, луковые блины с кинзой. Дюжину пельменей с морепродуктами, приправленными чем-то соблазнительно-пряным, — Робин так и не определила, что там за начинка.

Она попробовала всего понемногу. Святая Робин, покровительница бывших толстух. Вкусно. Господину Сонгу в мастерстве не откажешь. Однако еды принесли слишком много — слишком! И вся она для матери ужасно вредна. Разве они не видят, что происходит с Эди? Разве не понимают, что каждый съеденный кусочек приближает ее к могиле?

Эди, похоже, не замечала, что напротив сидит ее дочь, или, по крайней мере, умело притворялась. Она съела все подчистую, при этом щедро черпая рис. Эди пришла и победила, уничтожила все до крошки. Что она чувствует, думала Робин, триумф? Одиннадцать пельменей, шесть блинов, пять булочек со свининой. Лапши, креветок, устриц, брокколи, курицы — без счета. Раскается ли Эди? Или она просто надеется упасть в обморок и обо всем забыть?

«Вы ее убиваете», — хотела крикнуть Робин. Но, конечно, это была не их вина. Мать убивала себя сама.

Мать и дочь сидели в машине на парковке. Неподалеку от них в спорт-баре две девушки вместе курили одну сигарету, прислонившись к стене; в «Севен-Илевен» мужчина из службы доставки покупал двухлитровую колу и два хот-дога, истекающих сырным соусом; в магазине сотовых телефонов скучающая продавщица, что зарабатывала на учебу в колледже, плюхнулась на стул за прилавком и стала набирать СМС подруге, которая взбесила ее на вчерашней вечеринке; в китайском ресторанчике с любовью готовил еду человек, который был когда-то вдохновенным поваром, обожавшим работу и жизнь, а потом его жена умерла от рака, и он надолго потерял ко всему интерес, пока его дочь не сказала «хватит», и тогда он вновь взялся за дело. Мать и дочь сидели в машине. Эди смотрела в окно, Робин положила голову на руль.

— Поедем, — сказала мать. — Не позорь меня перед Кеннетом и Анной.

— Больше никогда, никогда так не объедайся.

— Ты сама меня вытащила, — ответила Эди, и по ее щекам покатились слезы.

— Не хочу, чтобы ты умерла.

— Я думала, тебе все равно.

— Прекрати, — сказала Робин. — Не надо. Не навязывай мне вину за то, что я — это я.

Они помолчали, глядя, как течет жизнь торгового центра. Девушки бросили сигарету и разделили поровну жевательную резинку, с парковки выехал курьер, доедая за рулем первый хот-дог. Продавщица сотовых показала СМС напарнице и громко выругалась, напугав покупателя. В ресторанчик праздновать день рождения пришла компания из семи человек. Они всегда оставляли хорошие чаевые, а по внешнему виду и не скажешь.

— Я ведь с тобой сейчас, разве нет? — спросила Робин, однако ни та ни другая теперь не знали, есть ли у них надежда.

Однажды, проснувшись утром, Бенни Мидлштейн заметил, что лысеет. «Вот и конец, мой прекрасный друг», — подумал он.[13] У Бенни всегда росла густая шевелюра, он даже родился с розовой головой, покрытой темным пушком. Ничто не предвещало, что когда-нибудь ему придется переживать, по крайней мере уж точно не из-за волос. Тут и без них было о чем поволноваться.

Например, его дочь вошла в трудный возраст и начала демонстрировать норов. Стоило открыть рот, как она бросала на отца мрачные, раздраженные взгляды, точно вот-вот скажет: «Ну, ты даешь, папа!», швырнет эту фразу ему в лицо этаким снисходительным тоном. Он помнил, как взрослела младшая сестра. Скисшего молока уже не исправишь. Да, об Эмили стоило побеспокоиться.

А еще жена помешалась на весе и диабете — она только и говорила, что о его матери. Начинала с утра, едва открыв глаза. Не то чтобы это был пустяк. Нет, конечно. Однако иногда хотелось денек отдохнуть.

Рашель лежала рядом под одеялом и хмурилась, морща лоб во всех направлениях.

— Места себе не нахожу.

— Я вижу.

«Будешь морщить лоб, лицо таким и останется», — чуть не сказал он.

— А ты? — спросила она. — Почему ты такой спокойный?

— Я тоже очень волнуюсь.

Он накрыл голову подушкой, вдыхая запах кондиционера — химического заменителя горной свежести.

Поздно вечером, уложив детей, Рашель снова принялась рассуждать о «проблеме жизни и смерти». Они, как всегда, курили на заднем дворе марихуану.

— Ты можешь просто расслабиться?

Бенни помассировал ее плечи — узенькие, хрупкие, напряженные.

— На, затянись.

— Трава в могилу тебя сведет.

— Мы ее курим уже двадцать лет.

— И я двадцать лет хотела с тобой об этом поговорить.

Жаль, что такая красивая девчонка не умеет с достоинством носить свою смертность.

Днем она засыпа́ла его письмами. Иногда слала эсэмэски, а ведь Рашель ненавидела их писать — приходилось щуриться, тыкать пальцем в экран. Она следила за его матерью, точно детектив, — узнавала, что именно Эди съела, но никак не могла оставить это знание при себе.

Эди вышла на пенсию раньше срока, и юридическая фирма, в которой она проработала тридцать три года, согласилась почти полностью оплачивать ее лечение до смерти или более благоприятного исхода. Кроме того, ей сделали все выплаты по пенсионному плану и предложили немалую сумму за молчание. Ведь уходила она главным образом потому, что при виде ее фигуры очень расстраивались три новых совладельца — дети людей, нанявших Эди, когда она только закончила учебу, вышла замуж, еще не забеременела и не растолстела. В иное время она была гораздо принципиальнее, и та, старая, Эди сочла бы это ничтожной компенсацией. Никто и ни за какие деньги не вправе сказать тебе, притом не произнося ничего подобного вслух: «Ты толстая. А теперь — до свидания».

Однако Эди выбилась из сил, устала от жизни и в минуту слабости согласилась на предложение. Она даже улыбалась, пожимая владельцам руки. Может, это шанс начать все сначала. Зато будет почаще видеться с внуками. Через месяц врач сказал, что диабет прогрессирует. Стент избавит от невыносимых судорог, которые она (чаще всего) старалась не замечать, но, возможно, потребуется и шунтирование. «Есть риск, что состояние ухудшится, — сказал доктор. — Вы можете умереть». Тогда она мысленно поблагодарила начальство и за оплату лечения, и за сумму в банке, и за то, что ей дали время поправиться.

Назавтра предстояла первая операция. На другом конце коридора, в своей бывшей комнате, спал Бенни. В шесть утра он отвезет мать в Эванстон, так что Ричард спокойно может ехать в аптеку, где ему так понадобилось расписаться в накладной. Очевидно, на всей планете не нашлось человека, который сделал бы это за него. О том, чтобы Эди отвезла дочь, которая жила в городе, и речи не шло. Робин и на ужин трудно было зазвать.

Эди не спалось. Мысли как всегда летели со скоростью света, хотя сама она двигалась так медленно, что иногда казалось, будто стоит на месте. Она думала о еде, в частности — о большом пакете чипсов с морской солью и пластиковой банке лукового соуса, купленных сегодня. Они ждали ее на кухне, словно два друга, которые заехали выпить кофе и поболтать.

Было уже за полночь, ей сказали, что восемь, а лучше — двенадцать часов нужно поголодать, операцию назначили на восемь утра. Время истекло. Эди лежала и спрашивала себя, так уж ли страшно, если она съест несколько чипсин, всего лишь горстку, с этим прохладным, соленым соусом. Ведь сосус — даже не еда, это все равно, что стакан молока, да и чипсы такие легкие, раз укусишь — пуфф! — и нет их. То, что она съест, не наполнит и мизинчика. Нужно только встать с кровати, спуститься на кухню, и там Эди наконец воссоединится со своими лучшими друзьями.

Рядом — на первый взгляд невинно — похрапывал бесполезный муж. В последнее время он помогал ей лишь тем, что приносил таблетки, но ведь он — владелец аптеки! Ричард всю жизнь носил домой лекарства. Прости, Мидлштейн. Ни очка в твою пользу. Муж никогда не ворочался во сне, как ляжет — так и лежит всю ночь. «Приспособленец», — подумала Эди.

Она не знала, что целый день он прикидывал, как и когда ее лучше бросить. Через полгода, за несколько недель до второй операции, Ричард сказал, что между ними давно уже нет любви и обоим будет лучше, если он выйдет за порог и никогда не вернется. А еще недвусмысленно дал понять, что хочет заниматься сексом. Проклятый трус сбежал очень быстро, прихватив лишь чемодан, купленный для того кошмарного отпуска в Италии, — туда он сложил свою одежду, пока Эди не было дома. Ричард не оставил даже возможности с ним поругаться, да и что она могла ему сказать? Ведь он, пожалуй, прав.

И все-таки она станет переживать, плакаться дочери и сыну. Правда, некоторая порция слез будет рассчитана на то, чтобы дети возненавидели отца. Потом Эди успокоится, заметив, что ей все равно, где он. И загрустит оттого, что прожила жизнь с человеком, по которому даже не скучает. И вновь начнет страдать, обнаружив, что ей все-таки не хватает его или, по крайней мере, кого-то рядом, пусть они с Ричардом не очень-то и общались. В конце концов, хорошо, когда в комнате с тобой кто-то есть, скажет она Бенни. Конечно, нельзя говорить так сыну об отце, но сдерживаться Эди не умела. Теперь дом опустел. Она осталась одна. Совсем одна. Эди знала, тут и кроме развода найдется о чем горевать, впереди еще много печалей. Она прожила уже целую жизнь, а теперь ее ждет другая, придется начинать все сначала.

Тогда, в ночь перед первой операцией, ее занимали только чипсы и луковый соус — угощение для вечеринки, только вот это был не праздник. Завтра в ногу ей вставят металлическую трубочку. Процедура довольно простая. Конечно, в том, что тебя разрежут, нет ничего хорошего. С другой стороны, Эди сможет ходить как обычно, сразу, в первый же день. Придется попить обезболивающее. Ничего, выдержит. «Я сильная, я из русского теста», — повторяла Эди себе, хотя ее отец умер, не дожив до шестидесяти. А вот если бы не курил и не пил… Если бы она не ела…

Эди встала и отправилась в путешествие, наступая на те же доски, по которым ходила тридцать пять лет, — единственные, которые не скрипели под ней и не будили мужа. На ковролине образовалась вытертая дорожка. Зачем менять? Они мало времени проводили в спальне — щелкнешь выключателем, скажешь «спокойной ночи», и все. Синий ковролин был весь в катышках и каких-то пятнах. Обои с узором ромбиками отклеились по краям. Шторы не раздвигали годами, и комната давно не видела дневного света.

Эди с закрытыми глазами могла пройти от кровати до двери, по коридору, мимо спален Бенни и Робин, где на стенах висели школьные фотографии с выпускного, мимо ванной детей, где купалась теперь сама, выбрав укрытие для своего обнаженного тела. Вниз по лестнице. Ступени скрипели все, но какая разница — отсюда Ричард ничего не слышал. Через гостиную, где ковролин был посвежее, хоть и неновый, с облачно-серым ворсом. Его купили, когда родились внуки, чтобы те могли поиграть на мягком полу. Каждую ночь, направляясь на кухню, Эди с удовольствием ступала по нему, а дальше начинался потертый линолеум в коричневую и желтую клетку с оранжевыми ромашками. Сейчас они были еле видны. Тридцать пять лет назад эти квадратики радовали ее по утрам, а теперь, как и все прочее, превратились в обыкновенную поверхность, по которой нужно пройти, прежде чем она достигнет желанной цели.

Эди толкнула дверь на кухню и едва не вскрикнула: за столом с книгой и чашкой кофе сидел Бенни, рядом на тарелке лежало печенье в шоколадной крошке. Лицо у сына было усталое, измученное.

— Что случилось, мама? Ты пить захотела?

— Да… я попить.

Растерянная Эди взяла из шкафа стакан, сунула его в углубление в двери холодильника и надавила краем на рычажок. Посыпались кубики льда. Она прислонилась к холодильнику.

— Мне в спальню идти?

— Этот дом — твой. Делай что хочешь. — Бенни закрыл книгу и смущенно кивнул на обложку. — Гарри Поттер. Детям нравится, и я решил посмотреть, о чем тут.

— Как тебе?

Эди плеснула воды из кувшина с фильтром и села за стол.

Бенни был ниже ростом, но красивей отца — гладкая кожа, не такие густые брови, и сердце добрее. Просто загляденье, подумала она.

Сын покивал, глядя на книгу.

— Быстро идет. Твоим внукам нравится, когда все быстро.

— Они такие чудесные, — сказала Эди. — И красивые, и смешные.

— Ладно-ладно, бабушка, мы знаем, что ты от них без ума. Не расхваливай.

В детстве он был милым, остроумным ребенком и вырос в милого, остроумного мужчину.

Эди хлебнула воды, побарабанила пальцами по столу. Тоненькое обручальное кольцо совсем потускнело.

— А ты почему не в постели? Бессонница?

— Мне определенно не хочется тут сидеть, — ответил Бенни. — Но доктор сказал, что перед операцией тебе есть нельзя. Не просто из-за лишнего веса или угрозы сердцу. Это вопрос жизни и смерти. Хотел тебе напомнить, если забудешь.

— Я всего лишь пришла попить.

— А я всего лишь читаю.

Полгода спустя, в ночь перед второй операцией, он снова сидел на кухне. И Эди снова пришла в надежде, что его тут не окажется, и он снова не дал ей поесть. Бенни поддерживал ее как мог, однако чувствовать себя надзирателем ему совсем не нравилось. Он уважал свою мать, ведь она его растила с любовью, а кроме того, была умной женщиной, хоть и вела себя ужасно глупо. Он уважал человечество в целом и думал, что у всех есть право на слабости. Поэтому никому не сказал, что караулил Эди на кухне, даже своей жене. Все осталось между сыном и матерью. Он тактично предложил ей любовь и защиту, она равнодушно, устало приняла их. Это их не сблизило, но и не оттолкнуло друг от друга.

Эмили с бабушкой Эди брели по школьному стадиону так медленно и неохотно, что пользы от этого упражнения, пожалуй, не было. Можно ли ходить с омерзением? Если да, то у них это получалось.

Эмили, сообразительная, красивая девочка с каштановыми, как у матери, волосами, двигалась осторожно — всего неделю назад она упала со второго этажа, на руке был гипс, на виске — шов. В прошлом году ее толстая, вспотевшая, хромая бабушка перенесла две операции. Родители говорили, что в любой момент может понадобиться и третья, более сложная и серьезная, — шунтирование.

— Вы посмотрите на себя! Раненые солдаты! — пошутил часом раньше отец; он стоял, прислонившись к своему «Лексусу», и смотрел, как они ковыляют в сторону школы.

— Ха! — фыркнула Эди и приобняла девочку, даже не взглянув на него.

— Вот именно, — поддакнула Эмили.

— Ну что поделать, если вы такие хорошенькие, — заорал он. — Бабушка и внучка! Два поколения!

— Вот дурак, — сказала Эди.

Они едва дотащились до беговой дорожки и теперь ползли по ней, одолевая необходимую милю, как приказала мама, которая твердо вознамерилась спасти Эди жизнь.

— Заметила, что твой папа лысеет? — спросила бабушка.

— Ужас, правда? — сказала Эмили.

Все началось ни с того ни с сего. Еще недавно отец, красивый мужчина с густыми волосами, выглядел моложе своих лет, был полон сил и любил ее мать. Эмили жила, не зная печали.

Внезапно все рухнуло: у бабушки обнаружили диабет и кучу осложнений, дед ушел, начал встречаться с какими-то тетками из Интернета (Эмили слышала, как об этом говорили родители), и ее мать взбесилась. Просто с катушек съехала. Такой Эмили не видела ее никогда, а ведь мамуля и так была маньячкой, она пеклась обо всем на свете: о своей прическе, о доме и мебели, ковровом покрытии, газоне, прическе Эмили, прическе Джоша, оценках в школе, бней-мицве, прическах всех остальных людей и так далее. Рашель все хотела довести до совершенства. Если бы она могла изменить цвет неба в тон своим глазам, она бы это сделала, только потому, что так лучше.

И тут, в самый разгар событий, Эмили неожиданно для себя заметила, что в ней клокочет ненависть — сокрушительное и очень приятное чувство. Ее бесило все: и братец Джош (туповатый слабак, а иногда — и вовсе размазня), и девчонки в школе (одни парни на уме, будто не о чем больше поговорить — например, о передачах по телику, фильмах, книгах, чокнутых бабушках с дедушками, о чем угодно), и домашние задания (тягомотные, скучные, унылые и еще пятьдесят синонимов, обозначающих полное занудство).

Что уж и говорить о матери. Сам факт ее существования Эмили ненавидела так сильно, что неделю назад, поздним вечером, эта злость вынесла ее из окна на крышу и подтолкнула дальше, к высоким колоннам, по одной из которых она попыталась съехать вниз, но рухнула на подъездную дорожку, приложилась головой об асфальт и сломала левую руку. Правда, удачно, так удачно, что доктор даже сказал: «Тебе повезло». Эмили рассмеялась, и ее родители — тоже, потому что, конечно, все понимали, что хорошего тут мало.

Ее даже не удивило, что отец начал лысеть. День за днем с его головы исчезали целые клочья, будто по ночам к Бенни подкрадывался злой тролль, выдергивал их и убегал в темноту. Вот и еще одно несчастье, настигшее тех, кого она любит. Новая строчка в «Списке отстоя» — настоящем списке из ее дневника. Она хранила его под замком в школьном ящике. Это было единственное место на свете, куда не доберутся мать или Галенька, женщина, которая убирала их дом уже столько, что в комнате Эмили чувствовала себя по-хозяйски. Пятилетнюю девочку это не заботило; тринадцатилетняя сильно возражала.

«Смертность» — вот какое понятие она для себя открыла. Об этом говорили на уроке в еврейской школе. Эмили слышала его и раньше, но тогда еще не осознавала. Жизнь в библейском мире была такой хрупкой! Люди каждую минуту в страхе ждали гибели, бедствия имели грандиозный размах, отовсюду грозили бури, потопы, эпидемии. Диабет (еще один пункт из списка отстоя) выглядел по-библейски. Облысение тоже. Никогда еще Эмили не чувствовала, как тяжел этот мир — тяжел, словно тело бабушки, шагающей рядом по дорожке стадиона, тяжел настолько, что ей казалось, будто он давит на шею и плечи. Вряд ли Джош испытывал что-то подобное. Эмили жалела своего наивного брата и завидовала его свободе. Если бы она знала, что до конца жизни будет относиться так (мягко говоря) противоречиво не только к Джошу, но и ко всем на свете, она бы прожила свое детство — деньки счастливого, беззаботного неведения — совсем по-другому. Ведь если ты узнал, как устроен мир, забыть не получится.

Эмили уже начала узнавать.

— В нашем роду лысых не было, — пропыхтела бабушка. — Просто смешно. У нас прекрасная наследственность.

Вдалеке, на бейсбольном поле, разминалась команда гостей. Тренер подавал высоко летящие мячи. Даже с такого расстояния парни казались высокими. Мысль о том, что она тоже станет старше, приятно пощекотала самолюбие Эмили. Ей не терпелось пойти в старшие классы. Там все наверняка будет лучше: уроки, люди, обстановка.

— Никто и не представляет, какие у нас гены, — продолжала бабушка. — В тебе много русской крови, а русские устроены так, чтобы выжить суровой зимой.

С другой стороны, думала Эмили, ей сейчас живется не так уж плохо, а взросление влечет за собой и новые трудности. Просто она стремится к большему. Разве нельзя стать чуточку лучше? И ей, и всем остальным?

— Твой прадедушка приехал сюда с Украины. Он одолел снег, и лед, и горы, только чтобы сесть на поезд до Германии. В том поезде он провел несколько недель. У него с собой были только черствые хлебные корки и сыр. А еще — картофелина. Каждый день он срезал кусочек и часами держал его во рту, стараясь высосать все витамины. Представляешь?

Эмили в это не слишком верила, но любила послушать, как течет и меняет интонации задумчивый бабушкин голос. Она говорила будто в пьяном дурмане, однако слова произносила красиво и четко.

— Как тебе такое, малыш? Хочешь картофельную шкурку на ужин? — Бабушка легонько ткнула ее в живот.

Эмили отпрянула, смеясь.

— Нет, спасибо.

— А потом твой прадедушка приехал в Германию, увидел, какой там творится ужас, сел на корабль и четыре недели плыл в тесноте с другими евреями, которые хотели убраться оттуда подальше. И все это время он ел ту самую картофелину.

— Наверное, она была очень большая, — сказала Эмили, чуть не прыснув.

— Да, таких огромных, пожалуй, не найдешь, — согласилась Эди. — Но все же! Совсем не весело так долго есть одну картошку, правда?

Эмили серьезно кивнула.

— Поэтому, когда твой прадед оказался в Америке, он был ужасно худой, просто скелет ходячий. Он чуть не умер в дороге, — голос бабушки дрогнул, — и потерял много друзей и родственников. Слышала бы ты, как он об этом рассказывал. Жаль, ты с ним так и не познакомилась. Он был очень хорошим человеком. И прекрасно писал.

Здоровой рукой Эмили сжала бабушкины пальцы. Осталось пройти еще круг.

— Я вот к чему это говорю, девочка. Ты внимательно слушаешь?

— Да.

— После такого трудного пути, месяцами питаясь почти одной картошкой, прадедушка все-таки приехал в Америку с огромной копной волос, — торжествующе произнесла Эди. — Поэтому я не знаю, что не так с твоим папой.

— Я тоже.

— Что-то есть хочется. А тебе?

— Ужасно.

— Ты, наверное, умираешь с голоду после такого похода.

— Давай перекусим, — сказала Эмили.

— Что думаешь насчет китайской кухни?

Насчет китайской кухни Эмили думала, что блюда в ней по большей части слишком жирные, но ей нравились пельмени с креветками. Так или иначе, это было лучше еды, которой их кормили дома, а кормили там в основном (на самом деле — только) овощами — сырыми, иногда, если повезет, обжаренными в капельке масла, и ужасным тофу, который на вкус как прессованный творог (творог на завтрак — тоже гадость). Все это рассчитано было на то, чтобы сохранить их стройные, подтянутые тела, сделать сильнее, уберечь от диабета, словно диабет — какой-то вирус, а не болезнь, которую зарабатывают, годами питаясь вредной пищей, как бабушка. Один яичный рулет не повредит. К тому же в глубине души Эмили стеснялась ходить по стадиону старшей школы. Могли подумать, что она выпендривается, притворяясь одной из учениц.

Они с бабушкой поспешили домой — откуда только резвость взялась? — прыгнули в машину, снова проехали мимо школы и огромного цифрового табло, на котором вспыхивали манящие строчки: сообщения о выпускном бале, бейсбольных матчах, благотворительной ярмарке, будущем — будущем Эмили, когда она станет выше и старше, умнее, красивей, уже скоро, вот-вот. Потом Эмили оказалась в местах, где еще не бывала без мамы и папы, разве что — на школьных экскурсиях. Вот пиццерия «Чак И. Чиз», где им с братом однажды устроили день рождения. Вот супермаркет, где Рашель покупает еду, если нет времени съездить за экологически чистыми продуктами. А сюда они с мамой ходят за открытками (потому что «обязательно нужно выразить свою благодарность»). Вот магазин косметики, где со скидками продаются дорогие шампуни и кремы. Вот спортивные товары, куда они каждую весну ездят за бутсами и футболками, и огромный «Таргет», где покупают канцтовары для школы, но только не одежду (мать ни за что на свете не разрешит носить одежду из «Таргета»). Они с бабушкой неслись по дорогам, которые, с точки зрения Эмили, вели в неизвестность, — хотя, конечно, и там жили какие-то люди, — пока, наконец, Эди не остановилась у грязного торгового центра и китайского ресторанчика.

За стеклом Эмили увидела тетю. Она сидела грустная, на столе перед ней лежали какие-то папки, рядом стоял бокал вина (в семье все знали, что тетя Робин им увлекается). Эмили любила тетку больше всех, если не считать отца (лучшего человека в мире), брата (нытик или нет, а все-таки ее половинка), да еще школьной подруги, которая оказалась неплохой девчонкой. Если бы тетя приезжала почаще, она, возможно, заняла бы первое место в этом списке, но Робин заглядывала к ним редко, она жила где-то в городе, и это тоже делало ее привлекательной, добавляло таинственности и крутизны, хотя Эмили понимала, что на свете, в принципе, найдется и кто-то покруче. Робин всегда, сколько Эмили себя помнила, общалась с ней на равных или, по крайней мере, не как с ребенком, и девочка этим очень дорожила (особенно сейчас), хоть и не признавалась Робин.

Тетя искренне улыбнулась Эмили и бросила недовольный взгляд на Эди.

— Что? Нашла себе живой щит, старушка?

Робин встала, обняла племянницу, и они расцеловались, как француженки в кино или какие-нибудь элегантные нью-йоркские дамы.

— Не понимаю, о чем ты, — сказала бабушка, опускаясь на стул; тетя осторожно ее поддерживала. — Разве плохо, если я посижу тут со своими любимыми девочками?

— Ничего плохого, — ответила Робин. — Однако я рассчитывала кое-что обсудить.

Она погладила папки.

— Не стесняйтесь, — прямо сказала Эмили, — я, кажется, уже знаю, что вы хотели обсудить.

На самом деле она ничего не знала, но догадывалась, что разговор пойдет о здоровье бабушки — все только об этом и говорили уже несколько месяцев. Или больше? Да, больше.

Тетя и бабушка мрачно посмотрели друг на друга, и Робин спросила Эди:

— Ты что, хочешь объясняться с ее матерью?

— Сходи-ка руки помой, — сказала бабушка.

Эмили презрительно фыркнула. Этот смешок вошел у нее в привычку совсем недавно, однако с годами будет получаться все выразительнее. И все-таки она покорно встала и направилась в туалет через пустой, но очень милый ресторанчик с деревянными столами под старину и стеклянными баночками, в которых плавали розовые цветы. Она прошла мимо кухни, откуда звучал джаз, и задумалась, что же это за место, непохожее ни на какие другие.

В туалете с красными стенами был полумрак и пахло лавандой. Эмили включила горячую воду, ополоснула здоровую руку, потерла пальцы на другой, затем лицо и шею. Вода капала на грудь. Еще мыла. Эмили задрала футболку и стала тереть под мышками. Иногда она почему-то никак не могла остановиться.

Как оказалось, к этому ее приучила мать. Эмили обнаружит причину студенткой, в Нью-Йорке, где будет изучать киноискусство. Ее однокурсница и соседка по комнате, Агнес из Барселоны, спросит, почему Эмили так часто моется, и та, не думая, скажет:

— Мужчинам нравятся чистенькие. — А потом спохватится: — Вот ужас, я говорю совсем как мама.

И подруга ответит:

— Кстати, твоя мама не так уж права.

Позже Агнес притащит Эмили на вечеринку в одну бруклинскую квартиру на набережной. Взявшись за руки, они будут стоять на крыше среди таких же молодых и счастливых гостей, курить, пить, улыбаться, чувствовать себя невероятно сексуальными, смотреть на сверкающий огнями город, что простирается вдалеке, и удивляться тому, как он огромен. Они попробуют угадать, где какой мост, и спутают Манхэттенский с Бруклинским. Бородатый парень будет играть на аккордеоне, и все девушки — кроме тех, кто предпочитает девушек, — захотят с ним переспать. Эмили вспомнит, что здесь давным-давно жила ее тетя. Она рассказывала, какой это шумный и грязный город, как она разозлилась и сбежала домой, в Чикаго, и с тех пор ни разу об этом не пожалела. «Наверное, она попала в какой-то другой Бруклин, — подумает Эмили, — потому что я не уеду отсюда ни за что».

Но в двенадцать лет важней всего то, что у тебя прямо перед носом. Например, собственное лицо в зеркале: глаза — точно такие же, как у бабушки и тети. Струнки родства потянули девочку обратно, в зал, где Робин и Эди, наверное, обсуждают великие и важные истины, которые пригодятся во взрослой жизни. Когда Эмили подошла к столу, тетя положила в сумку одну из папок.

— Что в ней? — настороженно спросила племянница.

— Да так, всякие бумаги, — ответила бабушка с непроницаемым видом.

— У вас тут что, какая-то семейная тайна? Ой, как страшно.

— Слишком ты у нас умная, — сказала Робин.

— Интересно, откуда это в ней, — улыбнулась Эди. — Что ты хочешь съесть?

Она протянула внучке меню.

— Я буду только пельмени с креветками.

— Это очень хороший ресторан, — заметила бабушка. — Попробуй другие блюда.

— Зачем, если я не хочу?

— Для опыта.

«Я погляжу, тебе этот опыт очень помог», — подумала Эмили и покраснела, упрекая себя за жестокие слова, пусть даже невысказанные.

Тетя, должно быть, поймала ее мысли на какой-то семейной короткой волне, потому что вмешалась:

— Она же сказала, что не хочет. — Робин одним глотком допила вино, погладила папки и добавила тише: — Закажи ей пельмени.

— Да мне, вообще-то, и неважно, что есть.

— Будешь есть что хочешь.

Эмили с благодарностью посмотрела на тетю. Как хорошо, что Робин за нее вступилась! Хотя до сих пор она еще ни разу не нуждалась в защите — по крайней мере, не от бабушки. Через несколько лет тетя снова спасла племянницу, когда у той совсем испортились отношения с матерью. В доме стоял ор и крик, один раз дошло до таскания за волосы. Решено было раз в месяц, на выходные, отправлять Эмили в Чикаго, к тете и ее другу, потому что «одаренной и творческой девочке» (кстати, с неплохими способностями к математике, но этого никто не замечал) необходимо культурное развитие. Пусть походит по музеям, антикварным и книжным магазинам, кинотеатрам, где показывают экспериментальные фильмы. Кроме того, отлучки в город всем сберегали нервы — и матери, и отцу, да и самой Эмили. Она бы так и продолжала ездить к тете, если бы однажды ночью у Робин не случился нервный срыв: слишком много выпила и слишком переживала, потеряв ребенка, о котором никто, кроме Дэниела, не знал. Скорбь по ребенку, которого носила всего несколько недель, — не ребенку даже, а мысли о ребенке — терзала ее так сильно, что Робин не выдержала. Племянница испугалась: никогда не видела, чтобы кто-то рыдал так долго, всю ночь напролет, все утро. Эмили позвонила отцу, тот приехал ее забрать. «Она успокоится, и тогда можешь приезжать в любое время», — сказал, краснея, печальный Дэниел.

Однако Робин легла в больницу, потом долго посещала психолога, начала пить, перестала, снова начала и снова бросила. К тому времени, когда она успокоилась, Эмили давно уже поступила в колледж.

— Пельмени очень вкусные. — Смущенная бабушка уткнулась в меню. — С ними ты не прогадаешь.

Эди заказала несколько блюд у стильной официантки. Та, пожалуй, была ровесницей тети, но выглядела моложе из-за сиреневой пряди в волосах, высоких ботинок и кожаной мини-юбки.

— Принесите что-нибудь на свой вкус, — добавила Эди. — Хочу, чтобы внучка попробовала.

— Так это ваша внучка! — воскликнула девушка и протянула Эмили руку.

Такая радость озадачила девочку.

— Ну конечно! Вы все — прямо три капли воды.

Верно, у них были одинаковые глаза, только у самой младшей они пока не погасли.

— Познакомься, Эмили. Это Анна, — сказала бабушка.

Девочка все смотрела на пальцы официантки, точнее — на ее ногти, покрытые сиреневым лаком с блестками.

— Мы с Анной подруги, — продолжила Эди. — Ну, что же ты? Поздоровайся.

— У вас такой красивый лак, — сказала внучка, пожимая руку, и окончательно смутилась.

Ее впервые знакомили с официанткой. Эмили жила в кругу родных, одноклассников, прихожан синагоги, соседей, знакомых отца и матери, кое-каких дальних родственников. Однако с теми, кто обслуживает тебя в магазинах и ресторанах, близко не сходишься. Не потому, что ты лучше их (или они хуже тебя), а потому… Почему — она не знала. Наверное, потому что до сих пор не обращала на них внимания. Пожалуй, сегодня был первый раз.

— Он у меня с собой, — сказала Анна. — Я тебе дам попробовать.

— Какая ты славная, — улыбнулась ей Эди. — Но только после обеда.

Вскоре принесли семь блюд с разной едой и три чашки риса. Правда, Эмили было не до того, она все время посматривала то на папки, то на Робин, которая наблюдала за бабушкой. Зато Эди никого не замечала. Навалив себе в тарелку всякой всячины, она ела, ела, ела без остановки, опустив голову. В одной руке — палочки, в другой ложка, словно это какое-то состязание на скорость, только заканчивать бабушка и не думала. Казалось, она может есть вечно, все равно не наестся. «Вот как ты стала такой», — подумала Эмили. Сама она проглотила всего три пельменя. Они были вкусные, сочные, пухленькие и сладковатые, но от вида бабушки ее начинало тошнить. Робин, видимо, тоже. Не тошнило только официантку, которая с улыбкой забирала со стола пустые тарелки. Она одна ничего не знала. Эмили подумала, не стоит ли ей сказать? Ведь Анне наверняка не все равно.

После обеда принесли зеленый чай (и «всего один бокал вина» для тети — она, возможно, и допивать его не будет). Анна вручила Эмили лак, и девочка занялась ногтями, старательно и неловко проводила по ним кисточкой, осторожно дула, а Робин тем временем открыла первую папку.

— Мы тут немного поговорим о здоровье бабушки.

— Может, не надо при ней? — сказала Эди.

— Облажаться боишься? — спросила Робин.

— Да ситуация и так — полная лажа, — заметила Эмили.

Бабушка заплакала.

— Не плачь, — попросила девочка, и они с тетей заплакали тоже.

Анна принесла мороженое, охнула и ушла, так и не поставив серебряные тарелочки на стол.

— Прекратите, — сказала Робин, промокая глаза салфеткой.

— Все будет хорошо, бюбеле. — По щекам бабушки катились слезы. — Иди сюда, моя сладкая.

Она потянулась к внучке, и та прильнула к ней, обняв здоровой рукой.

— Дышим, — сказала тетя.

И они стали дышать. Подышали вразнобой, подышали вместе.

— А теперь за дело.

Робин открыла верхнюю папку, набитую брошюрами. Спа, курорты и санатории для людей с лишним весом.

— Жирофермы, — буркнула Эди.

— Надо с чего-то начинать, — сказала тетя.

— Никуда я не поеду. Как вы тут без меня?

— А вот кое-что про диетологов. — Робин вытащила гладкий лист.

На нем была фотография пышущего здоровьем мужчины с огромными белоснежными зубами, которые странным образом казались белее, чем сама бумага.

— Лучший доктор в Чикаго, занимается как раз такими, как ты. В пригородах работает по вторникам и пятницам.

— Я и так почти каждый день хожу по стадиону, — возразила бабушка.

— Этого мало.

— Я очень стараюсь.

— Я вижу, как ты стараешься, — зло бросила тетя, обводя рукой чистый стол.

— Мне тут нравится, — всхлипнула Эди. — Тут у меня друзья. Хочешь, чтобы я друзей бросила?

Эмили вдруг стало не по себе. Сложность человеческих отношений, обнаженные чувства тех, кого она любила и уважала, были для нее слишком тяжелы. Она пока не хотела этого знать.

— А что в другой папке? — спросила девочка.

Женщины взглянули на нее. Тетя нервно махнула рукой.

— Крайняя мера.

Эмили схватила папку и заглянула в нее. Ушивание желудка. Скобы и трубки.

— Это не сейчас. Наверное, ближе к концу года. — Робин потерла бледные щеки. — Гарантий никаких нет, и риск большой. — Она опустила глаза. — Просто одно из возможных решений. Мне оно и самой не нравится.

Она вдруг обняла Эди.

— Мама, не надо! Пожалуйста.

— Пожалуйста, — повторила Эмили.

Бабушка сжала руки дочери, потом, закрыв обе папки, положила их на стул рядом с собой и кивнула.

— Я почитаю вечером.

— Завтра я тебе позвоню, — сказала Робин. — Сразу, как проснусь.

— Хорошо, — согласилась бабушка. — Я твоим звонкам всегда рада.

Эди наконец вытерла слезы салфеткой и повернулась к Эмили:

— А ты когда-нибудь видела, какие в ресторанах кухни? Давай познакомлю тебя с шеф-поваром.

Вдвоем они подошли к дверям, Эди постучала и заглянула внутрь.

— Привет! К вам можно?

Эмили тоже просунула голову между створками. В углу сверкающей белой комнаты Анна обнимала за плечи высокого китайца с морщинистым лицом, поникшего и встревоженного.

— Конечно-конечно, — сказал мужчина. — Заходите.

— Что стряслось? — спросил он Эди.

— Да так, расстраиваемся по всяким пустякам. Это у нас наследственное.

— Три капли воды, — снова сказала Анна.

— Три очень мокрые капли, — пошутила бабушка. — Эмили, это отец Анны, Кеннет. Он владелец ресторана и шеф-повар.

И тут мужчина, этот посторонний человек — может, не такой уж и посторонний, но определенно не дедушка Ричард, — шагнул к Эди. Он прижал ее руку к своему лицу, потерся щекой и нежно поцеловал в пальцы. Наклонился, поцеловал в щеку, еще раз — в щеку, в краешек губ. Он чуть не поцеловал ее взасос, но сдержался. Напрасно — все и так уже поняли, как он относится к бабушке. И когда счастливая Эди залилась румянцем, обняла Кеннета и крепко его поцеловала, точно забыв, что рядом стоит ее внучка (весьма и весьма озадаченная), Эмили поняла, что бабушка никогда не поедет на жироферму и ни за что не перестанет здесь обедать. И винить ее было нельзя. Ведь если бы кто-то смотрел на Эмили так, как смотрит на Эди Кеннет, готовил для нее, целовал руки, щеки и губы, она осталась бы с ним навсегда, пока их не разлучит смерть.

«О Беверли!» — мечтательно думал Ричард Мидлштейн. Последний раз чувство такой силы он испытывал в конце шестидесятых, незадолго до того, как встретил жену (точнее, бывшую жену) и полностью (как недавно выяснилось — не совсем) посвятил свою жизнь этой женщине. Теперь со всей силой, на какую способен, он верил, что судьба дала ему второй шанс. Беверли, англичанка, которую двадцать лет назад увез в Чикаго муж-американец, рыжеволосая (однако не крашеная, несмотря на возраст — ей было под шестьдесят), с пухлыми щечками и большими зелеными глазами, откровенная, но не грубая, практичная, с чувством юмора, мудрая, умная, наполовину еврейка, но с правильной стороны. Прекрасная Беверли, всегда рассудительная, живущая так, как хотелось бы жить и ему.

Беверли! Она встречалась с ним днем всего раз в неделю, да и то — если повезет, не отвечала на письма и звонки, пока Ричард не понял намека: она любит независимость и поступает лишь так, как сама сочтет нужным. Беверли вела себя с достоинством, и Мидлштейн тоже старался быть таким. Он хотел знать все, что знает она.

Беверли! Вдова хорошего человека, офтальмолога, который оставил ей неплохое наследство. (На счету Мидлштейна денег было гораздо меньше.) Беверли — бездетная (никакого лишнего багажа!), но любящая детей. Беверли, у которой столько увлечений: кино, театр, футбол по телевизору, поездки на машине вдоль озера, велосипед, рестораны, элегантные вечеринки. Все, что не связано с долгой ходьбой. Просто великолепно для Ричарда с его больными коленями.

Беверли с милым британским акцентом. Очаровательная Беверли в футболке с воротником, сидящая в старом прокуренном пабе, где к завтраку подают красные, сморщенные сосиски (Ричард их терпеть не мог). Вместе с подругами-англичанками Беверли болела за «Тоттенхем», хотя (или потому что) это была команда неудачников. Однажды утром, в субботу, Мидлштейн тоже получил приглашение, и в баре они все кричали, просто ревели (да, «Тоттенхему» наконец повезло), женщины потягивали «Гиннесс», а Ричард — «Кровавую Мэри». А потом он рассказал о своих проблемах, и Беверли — о чудо из чудес! — решила их все, или, по крайней мере, большинство. После, вспоминая об этом, Ричард уверовал, что она прямо-таки читала в его сердце. Возможно, это ранняя выпивка помогла ей увидеть все в истинном свете. Теперь он надеялся, что его начнут приглашать каждую неделю. Явиться просто так Мидлштейн не решался, понимая, что тогда наверняка потеряет Беверли. Но она больше не звала его в бар. Вместо этого они просто где-нибудь ужинали. Конечно, посидеть в тихом ресторанчике было неплохо, однако Ричарду не хватало чего-то особенного — того, что произошло между ними в то хмельное утро. Он помнил, как Беверли тронула его за руку и погладила по щеке, с каким вниманием смотрела на него сквозь пыльные солнечные лучи. С тех пор между ними больше не возникало такой глубокой связи. Мидлштейн знал — нужно еще одно утро. Стоит Беверли еще раз проявить к нему такое искреннее участие, и они перешагнут границу вежливых поцелуйчиков, которыми она прощается с ним на парковке после очередного — увы, короткого! — ужина.

Именно Беверли посоветовала ему написать снохе и попросить у нее разрешения увидеться с внуками.

— Сын тебе не помощник, переговоры вести не ему, — сказала она в то утро. — Запрет исходил от Рашели, и ты должен обратиться к ней напрямую.

Вокруг ее головы сверкали пылинки.

— Никаких звонков, никакой электронной почты. Не ленись, напиши настоящее письмо.

«Не ленись» она произнесла слитно, точно это было особое действие, термин, придуманный ею самой, потому что Беверли обладала силой творить слова.

— Излей на бумаге душу, объясни, как тебе не хватает внуков, вложи листок в конверт, наклей марку и отправь.

«Я жизни не представляю без Джоша и Эмили», — написал Ричард. Он начал выражаться, как Беверли. Уже неплохо.

— А дальше?

— Жди.

И вот спустя неделю Рашель стояла перед ним с рецептом в руке и недоверием во взгляде.

— Я ничего еще не решила.

Она протянула ему рецепт на таблетки от сердца — для Эди. Если сноха рассчитывала, что Мидлштейн почувствует угрызения совести, то она не ошиблась.

— О чем ты? — спросил он.

«Побольше молчи, пусть она сама все скажет», — посоветовала Беверли. Ричард был с ней полностью согласен, он уже знал, что такое спорить с разгневанной женщиной.

— Я не хочу, чтобы дети думали, будто мы вас прощаем. Это не так.

— Конечно.

Он даже не собирался объяснять, почему бросил жену с ее истериками, диабетом, сердечной недостаточностью и целым букетом других болезней. Рашель ничего и слушать не станет, пусть Ричарду его доводы казались вполне разумными.

И Беверли — тоже! Только она его понимала. Ее отец был горьким пьяницей — во время Второй мировой побывал в плену, и это его сломило.

«Мы очень его жалели», — сказала как-то раз Беверли. Ричард кивнул. Все они в детстве слышали рассказы о тех временах. И тут она грустно и чуть рассеянно добавила (кажется, тогда Ричард в нее и влюбился): «С такими людьми непонятно, что тяжелее: смотреть, как они живут или как умирают».

— Скоро бней-мицва, — продолжала Рашель. — Будут все родственники. Конечно, мы с Бенни хотим, чтобы вы пришли. И прочли киддуш,[16] разумеется.

Это же бней-мицва Мидлштейнов! Шутите? Мы бы ни за что ее не пропустили. Они практически самые старые наши друзья, если не на свете, то уж, по крайней мере, в синагоге. Мы все собрались: Эди и Ричард — гордые бабушка с дедом, Коны, Гродштейны, Вейнманы, Франкены. Мы всегда приглашали друг друга на бар-мицвы детей, их свадьбы и дни рождения, вместе праздновали годовщины, иногда — Песах и этот странный День благодарения и неизменно, каждый год, вместе заканчивали пост. Бней-мицва третьего поколения! Разве могли мы отказаться? Кто вообще знал, что мы доживем до этого дня?

Наши женщины купили новые платья и сделали маникюр, мужчины сносили в химчистку пиджаки и уступили визит в гольф-клуб новичкам, не знавшим, что бронировать поле нужно за месяцы. Мы недельку поголодали, чтобы на празднике попробовать все угощения. Кое-кто даже принимал диуретики чаще, чем нужно.

Весь день и вечер мы провели вместе. На службе мы сидели в четвертом ряду; первый принадлежал Мидлштейнам. С одной стороны от прохода разместились Эди со спутником — китайцем, чьего имени мы не знали, счастливые родители — Рашель и Бенни и сами близнецы. С другой — тетя Робин и ее славный парень по имени Дэниел, Ричард с подругой, которую нам тоже не представили. Ее британский акцент мы слышали даже через два ряда и не могли поверить, что это правда (хотя потом все так и оказалось). Рядом с ними — мать и отец Рашели, прямые, как стрелы, и хладнокровные, точно рыбы. Дальше осталось несколько пустых мест, будто гости решили, что там уже хватит народа. Следующие два ряда заполнили незнакомые люди, в основном — дети, а некоторые, как мы догадались, были не из нашего пригорода. Еще мы заметили Карли. Как ее не заметить? Она такая шикарная, даже в свои шестьдесят! Пришли друзья Бенни и Рашели. Пожалуй, мы могли бы сесть ближе, потеснив незнакомцев, но мы уже насиделись в первых рядах. Иногда лучше остаться в стороне — посмотреть, послушать, узнать что-нибудь новое.

Брат и сестра отлично пропели Гафторы. На высокой ноте мальчик дал петуха, и все чуть не рассмеялись. Темноволосая, сердитая, уже грудастенькая красавица Эмили загадочно улыбалась. Мы надеялись, что причина — в торжественности момента, но, скорее всего, так проявлялся в ней бабушкин характер. (Всем нам иногда случалось побаиваться Эди. Напугать она умела.) Эмили отбарабанила свой отрывок, словно хотела добавить восклицательные знаки всюду, где они не нужны. Никто из нас не мог разобрать, что она поет, но все видели, как ей не терпится закончить. Мы желали родителям удачи с этой девчонкой, она еще доставит им хлопот.

Мы вместе отправились на праздник в новый «Хилтон». Его построили два года назад, и мы сто раз проезжали мимо по дороге в оздоровительный центр, но бывать внутри пока не доводилось — у нас у всех есть дома, зачем спать где-то еще? Поэтому мы очень обрадовались, получив приглашения. Ого, сказали мы, «Хилтон»! О нем хорошо отзывались. Многие устраивали там бар-мицвы и свадьбы. Нас, правда, не звали — мы уже достаточно состарились, чтобы про нас начали забывать, хотя еще не достигли возраста, когда вокруг начинают удивляться, что ты до сих пор жив.

Конечно же, нас восьмерых посадили вместе. Мы даже не вчитывались в карточки, которые взяли у входа в зал. Они лежали на столике, украшенном композицией из обуви: блестящими чечеточными ботинками, розовыми атласными пуантами, огненно-красными башмачками для фламенко и парой туфель «Капецио» с шершавой подошвой. По бокам стояли ростовые фотографии Джоша и Эмили в костюмах танцоров, а на стене между ними висела надпись: «Да, мы умеем танцевать!» Разве не очаровательно? Шоу почти с таким же названием шло по телевизору. Некоторые из нас иногда смотрели его перед сном, а кто-то находил занятие и получше. Зачем забивать себе голову хламом, когда есть книги? Мы неодобрительно покивали друг другу, а некоторые при этом тихонько пожали руку жены или мужа.

Банкетный зал был просто великолепен. Огромные окна выходили в сад с аккуратно подстриженными розовыми кустами и шпалерой на заднем плане. Вдалеке сквозь решетку виднелось шоссе. Атриум в центре сверкал огоньками гирлянд. Каждый столик посвятили особой теме. Хип-хоп! Бродвей! Болливуд, сальса, крамп[21] (хотя крампа мы никогда не понимали). Нам достался столик номер восемь — вальс. Наверное, на нем свежие идеи закончились, потому что, кроме двух пар туфелек на высоком каблуке и коробки венского печенья, тут ничего не было. Один из мужчин сел первым, открыл коробку и предложил нам печенье, но все отказались. Только не перед едой.

Мы помолчали. На столе, усыпанном сверкающими звездочками, горели чайные свечи. Очень романтично, и все-таки что-то не так. Нам всем пришла в голову одна мысль: не лучше ли убрать туфли? Очень неаппетитные. Если мы их спрячем, пожалуй, никто и не заметит. Две женщины переглянулись, и туфли вдруг исчезли — их спрятали под стол.

Остальные гости расселись по местам, и мы снова обратили внимание, как все изменилось в семье Мидлштейнов. Традиционный главный стол не поставили, дети сидели с одноклассниками, Рашель и Бенни — с ее родителями и Эди. Китаец куда-то подевался. За другим столом расположились мрачноватая Робин, ее отец и Дэниел, который увлеченно болтал с англичанкой. Та казалась растерянной и даже немного возмущенной, хотя по-прежнему крепко держала Ричарда за руку. Мы заняли отличную позицию, однако не отказались бы превратиться в мух и полетать между Эди и ее мужем.

Мы подумали, не стоит ли подойти, — но к какому из двух столов? Если пара расходилась, мы никогда не принимали чью-то сторону. Мы по-прежнему здоровались с Ричардом в оздоровительном центре, мы общались с Эди, которая вела себя все так же непредсказуемо — то была вежливой и внимательной, то едва нас замечала. Мы всегда радовались встрече, жаль только, Эди давно от всех отдалилась. На своем веку мы повидали немало разводов — расставались наши ровесники, дети, братья и сестры, однако мы думали, что после определенного возраста люди остаются вместе до конца. Когда Ричард бросил жену — больную жену, вот что главное, — мы не знали, как к этому относиться. Все понимали: Эди — человек сложный, но все-таки есть за что ее любить. Неужели Ричард решил, что неписаные правила к нему не относятся? Кто же он? Смельчак в погоне за счастьем? Или трус, который не стал бороться за здоровье жены и сбежал? А может, просто бездушный человек?

Неужели мы совсем не знали эту пару?

С радостью сообщаем, что ужин удался. Семга была просто пальчики оближешь — мы, конечно же, выбрали не курицу, а семгу, потому что:

а) знали, что курицу щедро польют сливочным соусом и б) в современном рационе не хватает кислот омега-3. Нам подали превосходное совиньон блан, и женщины выпили по три бокала, переложив туда кубики льда из стаканов с водой. Мужчины, кроме тех двух, кого мы назначили водителями, целый вечер подливали себе «Хайнекен».

По крайней мере, двое из Мидлштейнов угощались наравне с нами. Робин положила голову на плечо своего парня и прикрыла глаза. А еще мы определенно видели, как от стола, за которым сидела Эди, в сторону Ричарда пролетел хлебный рулетик, но не попал и стукнулся о спинку его стула. Немного погодя спутница Мидлштейна, к нашему разочарованию, довольно-таки спокойно удалилась, чмокнув его в щеку. Мы все заметили, что она хорошенькая и младше Ричарда по меньшей мере лет на пять. Мы слышали, как в туалете она предлагала кому-то жевательную резинку. Эта женщина определенно родилась в Англии или провела там какое-то время. Жаль, что нас так с ней и не познакомили, потому что явно не принимали в расчет. Эди улыбнулась, глядя ей вслед, потом заметила, что мы смотрим, и начала подниматься. Бенни помог ей встать, и она направилась к нашему столику — медленно и все же с удивительной легкостью, учитывая вес и, конечно же, операции.

Надо признать, наша Эди сегодня была королевой, даже при том, что так сильно болела. Пока мы не виделись, она прибавила еще фунтов двадцать. Сколько же в ней сейчас? Триста? Или триста пятьдесят? Ее желтовато-серая кожа приобрела синюшный оттенок, но крашеные, черные как смоль кудри блестели, а вечернее платье сливового цвета искрилось золотой нитью. Украшения тоже были великолепны, особенно — длинное плетеное ожерелье с множеством подвесок, которое колыхалось у нее на груди. Эди остановилась, возвышаясь над нами. Не иначе, божественная сила (а может, и дьявольская) помогала ей весь вечер держаться молодцом.

— Друзья мои, — сказала Эди.

Милая! Мы предложили ей сесть, но она отказалась и только оперлась на спинку стула Бобби Гродштейна.

— Простите, что не подошла раньше. Сегодня такая суматоха.

— Ты красавица. Как здоровье?

— Да что это мы все обо мне. Какие у меня внуки! Правда?

— Ах, как тебе с ними повезло!

— Это точно.

— В самом деле, Эди, как ты себя чувствуешь?

— На вершине мира! — Она широко расставила руки и пошатнулась.

Эл Вейнман — он по-прежнему был в хорошей форме — вскочил и поддержал ее.

— Все в порядке. Просто разволновалась.

Мы спросили:

— Почему ты не сядешь? — И подумали: «Как стыдно, что муж не подошел ей помочь».

Наконец Эди села, и мы успокоились.

— Дети сейчас вам станцуют, — сказала она, подвигав руками. — Встряхнут всех немного. Эй, а вы догадались, какая у вас тема?

— Да, вальс. Старый танец для старых развалин.

Эди расхохоталась так, что гости начали оборачиваться, но у нее был такой прекрасный смех. Как же мы любили его! Как мы любили Эди, пусть она иногда нас пугала. Она многое принимала близко к сердцу, и если уж загоралась, то по-настоящему. Она возила нас по врачам, писала милые поздравления, когда женились наши дети, покупала продукты, когда мы сидели шиву́[22] по родителям. Это Эди убедила нас попробовать суси и пожертвовать деньги в фонд планирования семьи, хотя никто из нас, конечно же, никогда не делал абортов. Когда Эди чем-то увлекалась, ее было не остановить. Когда ее одолевала тоска — а в последнее время грустила она постоянно, — Эди не делала ничего, только ела.

— Туфли под столом, — шепнули мы ей. — Мы не хотели на них смотреть за ужином.

Эди расхохоталась еще громче.

— Как хорошо, что вы пришли, мои дорогие.

Широкая улыбка, очаровательный смех. Трудно поверить, что она годами себя убивала.

Лампы несколько раз мигнули, голоса зашумели и постепенно стихли. Эди поднялась, послала нам всем воздушный поцелуй и заковыляла к своему столику. В углу возле диджейской будки стояло возвышение с четырнадцатью свечами. Время зажечь их еще не пришло, было рано и для десерта, не говоря о том, чтобы ехать по домам, а вино и «Хайнекен» уже ударили нам в головы. Оставалось только сидеть и ждать, когда Эмили и Джош начнут свой танец.

Свет погас, динамики загудели, отбивая ритм, и вдруг на пол упал яркий луч прожектора. Боже, откуда здесь прожектор? Да в этом «Хилтоне» есть все!.. На сцену вышли Джош и Эмили в толстовках с капюшонами, широченных джинсах и высоких кроссовках. Заиграла песня, которая в эти дни звучала отовсюду. Ее слышали все мы — по крайней мере, те, кто смотрел телевизор, еще был весел, бодр и старался сохранить молодость хотя бы в душе. «Я чувствую, что сегодня будет прекрасный вечер». И тут Джош и Эмили начали танцевать! Они вскидывали руки, подскакивали, скрещивали ноги, выгибались, двигаясь почти синхронно, а потом взялись за руки и дружно подпрыгнули. Все в зале начали аплодировать, подбадривая их криками, а громче всех — Эди. «Мазаль тов! — крикнул диджей, и его голос стал электронным. — Лехаим!» «Лехаим! За жизнь!» — подхватили гости. Близнецы побежали по залу, хлопая поднятыми руками. И тут все — молодые и старики — дружно встали и тоже захлопали. Вряд ли их так расшевелила музыка. Скорее уж это Эмили и Джош заразили всех своей радостью, хотя мелодия, надо сказать, была привязчивая.

С потолка одновременно упали, разворачиваясь, три экрана. В этом «Хилтоне» просто неистощимый запас чудес!.. Появилась заставка шоу «Так значит, ты умеешь танцевать?», однако надпись гласила: «Так значит, ты умеешь танцевать хору?» Гости от души посмеялись шутке, но смех быстро сменился вздохами восхищения: на экранах появились фотографии близнецов, совсем еще крошек, потом снимки молодых родителей — Рашели и Бенни. Мы и позабыли, как скоропалительно они поженились — им тогда было всего-то по двадцать одному году. Дальше показали фотографию счастливой Робин. Поднимая заздравный бокал, она держала на руках малышку Эмили, которая выросла очень похожей на тетю. По крайней мере характером. Затем на экранах мелькнули гордые бабушки и дедушки, и зал на секунду притих, увидев с близнецами Эди и Ричарда. Эди уже тогда была полновата, но все же полегче на добрых сто фунтов. Совсем другое лицо — улыбка, ясные глаза, в них — душа. И подбородок очерчен лучше, и щеки не обвисли. Она еще не потеряла себя, все узнали прежнюю Эди — настоящую или хотя бы такую, какой мы ее считали. Куда же она исчезла? Куда пропала наша пятая пара — Эди и Ричард? Мы не могли взглянуть на Эди, сидевшую в зале. Мы боялись даже представить, что наши мужья или жены когда-нибудь будут такими, как она — перестанут заботиться о себе, или такими, как Ричард — перестанут заботиться о нас. В голову закрались мысли о горе и смерти, и от этого стало не по себе.

Мы замахали официанту и срочно потребовали еще пива и вина. Фотография растаяла, и мы увидели Эмили и Джоша в ванне, Эмили и Джоша — первоклассников, Эмили-балерину и Джоша-теннисиста, всю их жизнь — костюмы на Хеллоуин, милые рожицы, брекеты, мороженое, каникулы, ветрянку, школьные игры, пухлые щеки, стройные фигурки, короткие стрижки и длинные волосы. Дети росли, становились все выше. Тринадцать лет, а сколько еще впереди. Ах, эти личики!.. Экраны погасли, и мы захлопали, промокая глаза салфетками. Ведь наши внуки были такими же.

Перед зажжением свечей устроили перерыв, и мы решили еще угоститься. Какой тут лед, пили прямо из бутылок. Мы смотрели на часы, думали о делах на завтра, о том, как погуляем на солнышке, позвоним детям. Некоторые из них жили в других штатах, и мы ужасно скучали по внукам. На празднике мы провели всего два часа, но казалось, что время уже позднее.

Мы даже не заметили, как к нам присоединилась Карли — знаменитая Карли, которая работала в Белом доме и дружила с Мишель Обамой. (Все гости знали об этом благодаря фотографии, опубликованной на первой странице «Трибьюн» за месяц до выборов. На ней две женщины сидели за ланчем, наклонившись друг к другу, и понимающе улыбались. Однажды субботним утром мы все удивленно глазели на этот снимок, гадая, какой секрет жизни раскрыла Карли и почему его не раскрыли мы.) Ее кожа сияла — может, она была и слишком гладкой, но все равно лучше, чем у нас. Карли выглядела безупречно, а ее драгоценности, несомненно, затмили украшения всех других гостей. Она ослепляла и одновременно притягивала взгляд.

Карли подождала, пока ее не пригласят сесть — по старой привычке, ведь сесть ее приглашали всю жизнь.

— Леди, — сказала она, — и джентльмены.

— Карли!

— Нам нужно поговорить.

— Неужели?

— Вас разве не беспокоит Эди? Вы с ней общаетесь больше. Скажите на милость, что происходит?

— О чем ты?

— О ее здоровье! Лишнем весе! Вы — ее лучшие друзья. Как она докатилась до такого? А главное, что с этим делать?

Сказать ей правду? То, как ест Эди, нас ужасало, и мы перестали с ней обедать. С ее упрямством и нравом никто не сладит, а ведь у нас тоже полно проблем. У той рак, у другого кардиостимулятор, не говоря уже о мелочах: повышенном холестерине, давлении, дефиците железа и кальция, позвоночнике, коленях, камнях в желчнике, гормональной терапии и так далее. Нам и самим пришло время бороться за жизнь.

Мы хотели сказать: поговори с ее мужем, но промолчали.

— Поговори с Рашелью, — сказали мы. — Или с Бенни. За Эди следить не нам.

Мы допили вино. Что эта Карли о себе думает? Мы последний раз подняли взгляды и увидели ее разгневанные глаза.

— Конечно, — сказали мы, — это все очень печально.

Начали зажигать свечи, родственники и гости потянулись к возвышению, однако нам уже было не до того. Подали десерт: эклеры и пирожные со взбитыми сливками, вдалеке забулькал шоколадный фонтан. Мы наелись до отвала, но не попробовать шедевры хилтонского кондитера было бы невежливо. К тому же шоколадные фонтаны — удовольствие дорогое. Мы ели и ели, не поднимая головы.

К нам подошла Рашель в красном шелковом платье с лифом в виде сердца и с обнаженными плечами. В ушах, на запястье, на шее сверкали бриллианты. «Неплохо, — подумали мы, — но взгляни на Карли». Рашель улыбнулась. Никто не мог сказать о ней ничего плохого. Общительная, красивая, стройная. О такой невестке можно только мечтать.

— Мазаль тов, мазаль тов, — сказали мы.

— Незабываемый вечер, — заметила она. — Вам понравился танец?

— Дети были просто великолепны. А ты как?

Она вдруг сникла.

— Ужасная суматоха, вы понимаете. В последний момент пришлось менять гостей местами. Я до полуночи переделывала карточки.

— Да, обстоятельства быстро меняются, и глазом не успеешь моргнуть.

— Я старалась, чтобы всем было удобно. Вам ведь понравилось тут?

— Прекрасное место, и вечер чудесный. Какая честь, что мы приглашены.

Рашель озадаченно посмотрела на столик.

— Здесь были туфли. Вы их видели, когда сели?

Мы упорно ей улыбались. Мы допили вино и пиво, но все никак не могли ответить.

— Так, значит, их не было?

— Нам, пожалуй, пора, — сказали мы, и мужья помогли женам встать.

— Сейчас будут танцы, — сказала Рашель. — Оставайтесь.

И мы ненадолго задержались — потоптались на месте, обняв партнера. Мы вспотели, мы были пьяны и клевали носом. Мы похлопали, когда кончилась музыка, и бесстыдно ретировались, наверное, обидев хозяев. Но если бы мы не сказали всем до свидания, никто бы и не заметил, как мы ушли. Никто не спросил бы: «А где же Коны, Гродштейны, Вейнманы, Франкены?» А если бы и заметил, то просто: «Должно быть, поехали домой».

Мы стояли перед «Хилтоном» и ждали, пока подадут машины. Держали за руки своих мужей и жен. Смотрели прямо перед собой, притворяясь, будто не видим Эди и Ричарда, которые выскользнули на улицу и начали орать друг на друга. Мы не слышали, что они кричат. Не слышали, как Эди сказала: «Не надо просить прощения, ты никогда его не получишь. Много чести! Я не прощу ни единой обиды». Если мы это и слышали, то постарались скорее забыть.

Мы ехали в тишине, если не считать отрыжки, вздохов и слез. Думали о жизни, прожитой вместе, о взлетах, падениях и новых победах, а потом, уже дома, обнимали своих мужей или жен и занимались с ними любовью. Нас утешало, что чувства еще не остыли, что мы не одни и ночью нам есть к кому прижаться, что в наших телах еще теплится кровь, что мы — не Ричард и Эди, мы живы.

Кеннет жалел, что так получилось. В тот вечер он не хотел бросать Эди на празднике, тем более — один на один с мужем, о котором не слышал ни единого доброго слова. Но Кеннета ждал ресторан, заменить шеф-повара на кухне было некому. Нельзя пропускать субботний вечер — самый прибыльный на неделе, не считая воскресного, когда многие ленились готовить сами. Что поделать, надо оплачивать счета. Он задерживал выплаты не первый месяц, так что выбора не оставалось.

Однако сначала на своем стареньком «Линкольне Континентал» он отвез Эди из синагоги в отель. Привел ее в зал, где стояли большие фотографии внуков, Джоша и Эмили, чью бней-мицву сегодня праздновали, и посадил за стол, украшенный пуантами, — дань популярному состязанию танцоров, которого Кеннет не видел, потому что с восемьдесят девятого года у него не было телевизора. На секунду показалось, что они попали в сумасшедший дом. Кеннет поцеловал Эди в щеку и в губы, а ее сын, Бенни, шумно закашлялся. Кеннет поцеловал Эди руку. Сегодня его любимая надела искристое фиолетовое платье. Она пахла божественно. У нее были потрясающие огромные груди. Накануне ночью он зарывался в них лицом, сжимал, покрывал поцелуями, воскресая в этом наслаждении. Кашляй-кашляй, сынок. Я могу целовать ее весь день.

Тем не менее, жаль, что так вышло. Он хотел понравиться Бенни, хоть и понимал: Эди не разлюбит его лишь потому, что сын — против. Кеннет по себе знал, как важно мнение близких. Разве могло быть иначе для этой милой женщины?

И наконец он жалел, что не подошел к Ричарду Мидлштейну, не посмотрел ему в глаза и не сказал, что о нем думает. Ткнуть бы ему пальцем в шею. Кеннет с давних лет помнил один прием… впрочем, отношения Эди с мужем — ее личное дело, и вмешиваться было бы неправильно.

Отпустив ее руку, он твердо решил, что загладит свою вину.

За шесть часов обслужили двадцать столиков. Кеннет стоял на кухне и делал лапшу — высоко поднимал тесто, скручивал его, складывал пополам и снова растягивал. Он работал машинально — и все же с любовью. Кеннет обвалял тесто в муке. Получились длинные, толстые полосы. Он снова закрутил их, сложил и вытянул. Рядом лежало мясо ягненка, стояли приправы: семена тмина, чеснок и острые перцы. Эта еда согреет Эди. Он еще не встречал людей с таким огнем в душе и холодом в желудке.

Прошлым вечером она разрешила ему посмотреть свой опухший бледный язык. Ее пульс бился медленно. Кеннет положил руку ей на живот.

— Слишком холодный.

— Тогда иди ко мне, — сказала Эди, протянув к нему руки, и провела языком по краешку своих губ. — Согрей меня.

На кухню вошла Анна с последним грязным блюдом, сдула с лица сиреневую прядь и быстро прошла мимо, бросив взгляд на отца и стол с лапшой.

— Ужин на двоих?

Кеннет покраснел. Он еще думал о способах, которыми мог бы согреть Эди. Такой страсти он не испытывал давно — с тех самых пор, как встретил Мери, свою жену, которая умерла и парила теперь где-то в небе. Она ушла восемь лет назад, восемь лет он не занимался сексом и все это время чувствовал, что на нем лежит проклятье. Эди пришла и разрушила его.

— Хочешь, я и тебе приготовлю, — предложил Кеннет дочери.

Он вдруг забеспокоился, что не уделял ей достаточно внимания, с головой погрузившись в свою любовь. Правда, они с Анной все дни проводили вместе и постоянно общались, даже когда молчали.

Конечно, ей уже надоел старик отец. Анна присматривала за ним с тех пор, как умерла их любимая Мери. Шесть лет назад после серии неудач с ресторанами, которые Кеннет открывал на Среднем Западе, они с дочкой перебрались обратно в Чикаго. А ведь когда-то они с Мери были ловкими игроками. В любом городишке, в любом торговом центре на пустом месте создавали преуспевающий ресторан, обычно называя его «Золотой дракон», иногда — «Лотос», иногда — «Новая китайская кухня». Последнее Кеннету не нравилось, потому что звучало слишком буднично, однако Мери считала, что оно привлекает клиентов.

Названия выбирал ее отец. Он же со своими партнерами обеспечивал стартовый капитал, а когда дело начинало приносить доходы, нанимал менее опытных поваров, отправляя Кеннета и Мери в другое место. За плечами у них остались Цинциннати, Канзас-Сити, Блумингтон, Милуоки и много еще городов, но потом подросшая Анна упросила их выбрать один и остаться. Так они поселились в Мадисоне. Кеннета очаровали местные профессора, часто приходившие в ресторан, а Мери восхищалась тем, как жители берегут природу. Ему не нравились холодные зимы и пьяные студенты, которые вечно доставали курьеров, однако город был милый — зеленый и тихий. Неплохое место, чтобы растить ребенка. Они прожили там пять лет, потом Анна поступила в чикагскую школу искусств, и Кеннету захотелось сменить обстановку. Он любил путешествовать, но Мери хотела остаться.

— Неужели это все? Будем жить в Мадисоне до конца своих дней? — спросил он.

Его хрупкая, рассудительная, покладистая жена тихо сказала:

— А что такого? Люди живут и там, где намного хуже.

— А может, в Цинциннати? Мы ведь там провели полгода. Тебе нравилось.

Она, в принципе, не возражала. Чистый, спокойный город, хороший книжный магазин. Они втроем любили воскресными вечерами покупать мороженое у Грейтера. Шар в конусе из вафли был огромным, чуть ли не с голову маленькой Анны. Правда, с тех пор прошло почти пятнадцать лет.

— Зачем ехать туда, где мы уже были? — спросила жена.

Они переехали в Луисвилл, убедив отца Мери открыть ресторан в оживленном районе Хайлендс. Хорошо, когда ходит много народа, — можно повысить цены. Ресторан назывался «Кухня Сонга». Они сломали стену, убрали все из дальней комнаты и по выходным стали приглашать местных гитаристов и певцов. Кеннету и его жене тогда уже исполнилось по сорок пять, но казалось, что они сбросили лет двадцать. Только вот, что такое двадцать, они не знали, потому что все время работали и потому что родили дочь. Они сразу стали зрелыми. Никогда еще у них не было такого счастливого времени. Дочь, приезжавшая на зимние каникулы, не узнавала их.

— Кто вы такие и что сделали с моими родителями? — спрашивала она.

Однажды Анна задержалась допоздна — пошла выпить с певцом, который ехал из Нэшвила в Нью-Йорк, на концерт, и Кеннет заметил, что доверяет ей, как никогда раньше. Он только рассмеялся, услышав, как она ввалилась в дверь, выругалась и сказала себе «тсс». На следующее утро он над ней подшучивал. Все трое менялись. В Мадисоне их жизнь еще была прежней, а вот в Луисвилле, наверное, уже нет.

Через год Мери умерла от рака — такой редкой формы, что для нее не разработали даже экспериментальных лекарств. Правда, Кеннет и не хотел бы, чтобы жена пробовала их на себе. Она уже настрадалась от химиотерапии. Мери родилась и выросла в Штатах. Она верила в западную медицину, потому что ничего другого не знала. Кеннет думал иначе, но убедить жену так и не получилось, а потому он пытался вылечить ее с помощью разных блюд. Он днем и ночью готовил для нее, используя травы, которые, как считали у него на родине, могут ей помочь. Куркума, красный клевер, имбирь. Когда у Мери пропал аппетит, заваривал чай со шлемником бородатым. Анна взяла академический отпуск на полгода и приехала в Кентукки ухаживать за матерью. Когда та умерла, они оба сидели рядом, держа ее за руки. Отец и дочь онемели, потом разрыдались. Бледное исхудавшее тело — вот и все, что осталось от Мери.

Анна вернулась в школу, а Кеннет снова отправился путешествовать из города в город, но каждый раз новый ресторан через несколько месяцев приходилось закрывать. На вкус все казалось каким-то странным. Отец Мери выписал ему чек и сказал, что пора увольняться. Кеннет переехал в Чикаго и снял квартиру в десяти кварталах от дочки — в подвальном этаже, с задним двориком, служившим главной магистралью для котов. Кеннет часто сидел там, глядя, как они прыгают по заборам и плющу. Сидел даже зимой, на табуретке, которую нашел в мусорной куче за лютеранской церковью неподалеку от дома. Кеннет одевался тепло, но втайне молился, чтобы замерзнуть насмерть. «Вот где я проживу до конца своих дней», — думал он. Коты редко обращали на него внимание. Он курил длинные иностранные сигареты. Кончики пальцев потрескались и пожелтели. За два года он состарился на десять. В волосах вдруг появилась седина, щеки стали впалыми. Суставы по утрам хрустели, а пожаловаться было некому.

Ночью он читал стихи. Много лет назад по ним он и выучил язык, так что в шестнадцать, когда приехал из Сианя в Балтимор, к дяде, уже говорил по-английски, любил свою новую родину и настороженно к ней присматривался. Больше всего ему нравились битники — смелые революционеры, которые путешествовали по стране в поисках приключений. Он восхищался «Америкой» Гинзберга.

Это стихотворение Кеннет продекламировал будущей жене вскоре после знакомства. Его дядя работал на отца Мери, целеустремленного человека, который подростком эмигрировал из их родной провинции, а в Штатах создал преуспевающий ресторанный бизнес. Кеннета, потомственного шеф-повара, тоже взяли к нему, а Мери начала работать в конторе отца сразу после школы. Это она заключила с Кеннетом договоренность — устно, без оформления контракта. Он предложил ей вместе встретить Новый год, и они пили ужасное местное пиво на вечеринке у ее кузины, учившейся на медсестру. Кеннет прошептал стих Мери на ухо и засмеялся, дойдя до строчки: «Я надираюсь в Чайна-тауне, но так ни с кем и не трахнулся». Несмотря на их юные годы, Мери уже не была наивной, хотя он — быть может. Ее тонкая рука легла ему на плечо, губы удивленные, в глазах — усмешка. Или наоборот? Америка, я совсем не шучу.

Однако теперь, тридцать лет спустя, он учил стихи только для себя. Читать Гинзберга вдруг стало страшно. Америка, мне тебя не понять. Кеннет переключился на спокойного, рассудительного Роберта Фроста с его картинами сельской жизни, но даже сквозь эти нехитрые чары просвечивала тьма. Кеннет прочитал стихотворение о мертвом муравье. Прочитал, и перед ним простерлись годы одиночества. На месте муравья мог оказаться он сам. Это он мог умереть.

Только Анна ему не дала. Она присматривала за отцом, просила, чтобы он для нее готовил. У нее был дед, который ни в чем ей не отказывал. Дед в любой момент прислал бы внучке грузовик с долларами или уж, по крайней мере, столько, чтобы хватило на новый ресторан в пригороде Чикаго. Нужно было подписать бумаги, и дочь, которой не терпелось вытащить отца из подвала, наверное, прочла их не слишком внимательно. Юрист оказался неопытный — знакомый друга, окончивший какой-то колледж в Индиане. Ресторан открыли, но в документах был полный хаос. Во вторник вечером, еле обслужив посетителей, отец и дочь сидели за столиком в углу, смотрели на стопку бумаг и думали, во что же ввязались.

Последняя клиентка — яркая пышнотелая женщина с восторгом ела блюдо, которое приготовил Кеннет. Она медленно посасывала вилку, ложку, палочки, смакуя вкусы, его вкусы, пока на тарелке не осталось ничего. В последние две недели она приходила каждый вечер. Кеннету нравились ее глаза — черные, полные гнева. Это его не пугало. Кеннет все понимал, он чувствовал то же самое. Его жена умерла, уже давно, однако факт оставался фактом: она была мертва. А на что злилась эта женщина? Анна что-то сказала. Ее голос стал хриплым, глаза покраснели. Она очень старалась не плакать, и Кеннет боялся, что дочка вот-вот сломается. Он ни в чем ее не винил: Анна училась в школе искусств, а не в юридическом колледже. Документами в семье занималась Мери, она всю жизнь вела отцовскую бухгалтерию, а Кеннет с дочерью в этом не разбирались. Как же Мери могла оставить их?

Последняя посетительница, эта богиня позднего вечера, тяжело поднялась из-за стола, слизнула с пальцев крошки и подошла к Анне и Кеннету.

— Может, я вам помогу?

Когда-то, давным-давно, она работала юристом и еще не забыла того, что знала.

— У меня неплохо получалось, — заверила Эди Мидлштейн.

Она села рядом, разгладила бумаги. Прищурилась, охнула, увидев, в какую ловушку попали отец и дочь, и рассмеялась над хитрыми формулировками договоров.

Ничего страшного. Нужно только поработать немного, и все получится.

— Мне все равно делать нечего, — сказала она.

Кеннет вытер полотенцем руки. На столе лежала готовая лапша. Он бросил в кастрюльку с длинной ручкой тмин и подумал, не добавить ли корицы. Кеннет знал, что Эди больна, хоть она и не говорила: она тяжело дышала, у нее была слишком бледная кожа. Тмин укрепляет здоровье, а корица разжигает страсть.

Он обжарил зерна за две минуты, порезал перец и чеснок. Хрустящая корица и нежный ягненок — Эди понравится контраст. Она оценит текстуру и глубину и неожиданность крошечного взрыва. Кеннет вновь засомневался. Что скажет Эди, узнав, что он положил в еду афродизиак? Наконец он решил, что добавит в уже пылающий костер лишь капельку огня.

Зазвонил мобильник, и Кеннет сразу понял, что это Эди — никто не звонил ему так поздно, кроме нее и дочери. По правде говоря, Эди была его единственным другом.

— Привет, милая, — сказал он в трубку. — Ты хорошо себя вела?

Кеннет пересыпал обжаренную корицу в маленькую чашу.

— Отвратительно, — сказала Эди. — Даже швырнула в мужа кое-чем.

Он засмеялся.

— И чем же?

— Не знаю, перед глазами все расплывалось. Кажется, рулетом.

— Попала?

— Нет, он отскочил от спинки стула и упал прямо перед Ричардом, на стол.

Кеннет рассмеялся еще громче.

— И почему я все это делаю? — вздохнула она. — Ричард мне безразличен. Я люблю тебя.

— Когда-нибудь ты перестанешь на него злиться.

— Но почему это происходит? Ведь я с ума схожу по тебе.

— У людей в сердце иногда живет несколько чувств одновременно. Мы не муравьи.

Иногда он тосковал по Мери, хоть ни за что и не признался бы в этом новой возлюбленной. Как хорошо, что Эди ни внешностью, ни характером не похожа на его покойную жену, иначе он, вероятно, стал бы их сравнивать. Единственной общей чертой этих женщин была деловая хватка. Сам он разбирался только в корице и тмине.

— У меня тысяча разных чувств, — сказала Эди.

— Многовато. Значит, ты очень сильная.

— Или сумасшедшая.

— Между этим — тонкая грань.

— Тончайшая.

— Я готовлю тебе особенное блюдо, — сказал Кеннет. — Но для начала хочу кое-что спросить.

— Я вся внимание, — искренне ответила Эди.

— Я хотел положить корицы, а она иногда… она возбуждает.

— Правда?

— Ты ведь не думаешь, что я хотел тебя обмануть? Может, обойтись без корицы? Хватит и меня одного.

— Чем больше корицы, тем лучше, — сказала Эди и настойчиво добавила: — Положи побольше.

— Через час все будет готово.

— Приезжай скорее.

Что оставалось делать? Он поставил на плиту кастрюлю с водой, бросил туда мясо, тмин, красный перец и чеснок. Чайную ложку корицы. Соевый соус. Соль и черный перец. Кеннет почувствовал, как наполняется желанием. Больше корицы. Он плеснул на сковороду масла, нагрел, положил ягнятину и подсолил ее немного. Лапша закипела. Наконец-то уныние отпустило, наконец-то он загорелся. Через минуту ярко-красное мясо потемнело, взорвались несколько зерен тмина. Представив, как шлепнулся на стол Мидлштейна хлебный рулетик, Кеннет пожалел, что не видел этого.

Послышались тяжелые шаги. На кухню с последним грязным блюдом вошла его красавица дочь. Яркая одежда, стройные ножки, солдатские ботинки. Не верилось, что он произвел на свет такое необыкновенное существо. Она всегда поддерживала отца. Верная, любящая девочка.

— Есть хочешь? — спросил Кеннет.

— Не знаю. Устала.

Хорошо — неправильно кормить Анну тем, что он приготовил для своей женщины. Корица его доченьке не нужна. Кеннета охватила нежность к этой девочке — внезапно, будто его ударили. В груди, точно синяк, заныла любовь. Он вышел из-за плиты и обнял Анну. Какая же она хрупкая. И не похожа на Мери — другая.

— Ты знаешь, как я тебе благодарен? Я говорил когда-нибудь, что ты спасла мне жизнь?

Анна расплакалась.

— Вслух — нет.

— Спасибо, спасибо, спасибо, — повторял он.

Когда он наконец отпустил дочь, под глазами у нее появились бледные сиреневые разводы. Анна провела по коже кончиками пальцев.

— Папа, ты меня убиваешь.

Он потрепал ее по плечу и поцеловал в лоб.

— Ладно, больше не буду.

Отправив дочку домой, Кеннет переложил лапшу сначала в сито, потом в пластиковую коробку, добавил мясо и все перемешал. Он загрузил посудомоечную машину, снял белую поварскую куртку, умылся и, задрав рубаху, вымыл подмышки. Совсем устал. Кеннет похлопал себя по щекам. Его ждала Эди Мидлштейн.

Он ехал через пригороды. Издали все торговые центры были похожи, но он провел в них почти всю жизнь и знал, как они отличаются друг от друга, хотя бы людьми, которые там работают. Деловые американские муравьи.

Соседи уже спали, свет горел только в доме Эди. Неужели так поздно? Кеннет взглянул на часы. Скоро двенадцать, а он идет к любимой. Как юноша. Однажды, еще до свадьбы, им с Мери захотелось в Атлантик-Сити. Они приехали после полуночи и до утра играли на автоматах и целовались. От сигарет кружилась голова. Тем вечером он смог раз, второй, третий, четвертый, но сегодня решил ограничиться двумя.

Дверь была не заперта. Кеннет позвал Эди, та не ответила. В гостиной горел свет. Здесь они впервые целовались — в сладком изнеможении, часы напролет. Напротив дивана было открытое окно, выходившее на улицу. Их мог увидеть любой. Они не боялись, напротив, с гордостью выставляли себя напоказ, и в этом был свой, особый риск. Погибели предшествует гордость. Кеннет помнил отрывки из Библии, их он тоже выучил наизусть — просто хотел понять, почему ее ценит столько людей.

Повсюду на стенах висели семейные фотографии, но с Ричардом не было ни одной. Эди их сняла, и на обоях остались светлые квадратики. Неизвестно, что хуже: снимки или эти пустые места, напоминающие о прошлом?

Кеннет пошел на кухню, зная, что Эди там. Не дождалась его и ест свои любимые гадости: печенья, чипсы, крекеры. Огромные пакеты, коробки и банки дряни. Еда, сделанная машинами, а не человеческими руками, — вот что ее губит. Ничего, он начнет готовить для Эди сам, и все пойдет по-другому.

В открытом холодильнике стояло ведерко с мороженым, из него еще торчала ложка. На полу распростерлась Эди в сверкающем фиолетовом платье — одна рука откинута, другая застыла на груди, губы посинели. Это было неправильно. Он никак не мог поверить глазам. Кеннет встал на колени, коснулся ее щеки, и в холодной коже под пальцем образовалась вмятина.

Он отчаянно пытался вспомнить одно стихотворение, но строчки ускользали. Там было что-то про холодильник и сливы, кто-то их съел и просил за это прощенья, хотя, очевидно, ни капли не раскаивался.[23] Кеннет всегда воспринимал его как шутку. Чаще всего он запоминал смешные стихи. Шуткой казалось оно и теперь. Очень напоминало записку, которую оставляют на кухонном столе, когда уходят навсегда.

В глазах помутнело от слез, и Эди растаяла в дымке. Напрасно он думал, что счастье может прийти к нему снова. Это все гордыня. Кеннет прижал руку Эди к своей груди. В этой жизни никто не имеет на что-то права, тем более — на любовь.

Ричарду было неудобно в траурном костюме. Последний раз он надевал его пять лет назад. Тогда, в две тысячи пятом, умерли многие: мать и отец, тетя Элли, сын двоюродного брата, Борис. Мидлштейн с ним почти не общался, но жил неподалеку, а потому отправился на похороны как представитель родственников по своей линии (к тому времени он уже остался один). Умер сотрудник Эди (самоубийство), ребе Шуман (народу пришло так много, что пришлось поставить шатры) и еще кто-то — трое, если не больше. Имен Ричард вспомнить сейчас не мог, потому что едва дышал. Хотя за это время он почти не прибавил в весе, тело изменилось. Гравитация действовала, и кожа обвисла, образовав небольшую прослойку жира между стареющей грудью и еще молодыми ногами. Ричард заметил это, лишь когда застегивал молнию на брюках — пришлось втянуть живот. Так он и ходил уже несколько часов.

Хуже того, Ричард ел и никак не мог остановиться. В доме сына тарелки были повсюду — на кухне, в гостиной, в столовой, на больших столах, на карточных, которые принесли из гаража, на стеклянных, стоявших по бокам дивана. А еды все прибывало. Друзья Эди — когда-то они были их общими друзьями — шли и шли, приносили кугели,[24] кастрюли, накрытые фольгой, фруктовые салаты в огромных пластиковых контейнерах, выпечку в красивых коробках из картона, перевязанных завитыми ленточками. Самые старые друзья Ричарда по синагоге — Коны, Гродштейны, Вейнманы, Франкены — вместе приготовили несколько подносов отличной копченой сельди. Они упоминали об этом не раз и не два, но только если кто-то спрашивал, где же взяли такую вкусную рыбу.

— Мы пошли в магазин с утра, к открытию, — говорили они. — Это самое меньшее, что мы могли сделать.

Ричард охотно подбросил бы им денег, однако ему не позвонили. Ему вообще никто не звонил, даже чтобы выразить соболезнования. Только Бенни по телефону рассказал, как будут проходить похороны. Впрочем, чего удивительного? Почему кого-то должны волновать его чувства? Мидлштейн поставил тарелку на пол, уперся локтями в колени и повесил голову. Он принес две коробки ругелахов, сладких рогаликов, и тут же понял, что этого мало. Девять месяцев назад он вообще ничего не мог бы принести — тогда шиву проводили бы в доме, где они с Эди жили вместе. Почему он не взял больше ругелахов? Сколько рогаликов надо купить, чтобы не чувствовать себя так? Сколько их нужно съесть?

Ричард вскинул голову. Вот странно! Он наелся до отвала и все равно хотел еще. Вокруг тихо сидели люди с пластиковыми тарелками на коленях. Бенни — на низкой табуретке, к его плечу прислонилась Эмили и грустно смотрела вдаль. Ей тринадцать, это первые в ее жизни похороны. Робин сидела рядом с братом, на обычном стуле, старательно избегая взглядов отца. Парень по имени Дэниел держал и гладил ее руку. У него были строгие очки, но галстук этот малый завязал небрежно, будто за всю жизнь так и не научился. «Слюнтяй какой-то», — подумал Ричард. Вечно Робин спешит. Хватает кого попало, не узнав как следует.

Дочь упрямо не соблюдала традиции. Хорошо, хоть прикрепила к пиджаку черную ленту. Такие же ленты были у Бенни, Рашели, Эмили и Джоша, который ушел куда-то к столику с десертами. Без ленточки оказался только Ричард. Он сидел не на приземистой табуретке, а на диване, как все остальные. И на службе оставался в третьем ряду, не зная, слишком ли это для него близко или слишком далеко. Может, и сейчас ему стоило прислониться к задней стене, как некоторые? Сидячих мест в комнате не осталось. Он порадовался за Эди — ее не забыли, все хотели выразить свое уважение. Когда умрет он — о боже, ведь это когда-нибудь случится! — вряд ли на похороны придет столько народу. Теперь уже вряд ли.

Ричарду вдруг захотелось чего-нибудь соленого, такого, чтобы язык горел. Он встал. Почему колено так громко хрустнуло? И поясница… Так всегда было или только сейчас? Мидлштейн пробрался сквозь толпу, состоявшую из людей, которые когда-то при встрече хлопали его по спине, а теперь сторонились — с отвращением, не иначе. Ричард направился в столовую, где стояла селедка в белом соусе, положил себе на тарелку рыбы, схватил горсть тоненьких ржаных крекеров и встал, макая один за другим в пряную копченую рыбу. Он бы мог простоять так весь день, если нужно. По крайней мере, теперь у него появилось занятие, какой-то повод здесь находиться. В этот момент он, похоже, понял, почему Эди все время ела, неважно — что. Стоя в комнате, переполненной людьми, которые приняли сторону покойной, а на него не обращали внимания, Ричард наконец-то начал догадываться, почему жена свела себя в могилу. Потому что еда — отличное прибежище.

Когда Мидлштейн вернулся в гостиную, дочь пронзила его убийственным взглядом. В ее глазах дрожали злые слезы. Неприязнь выплескивалась на Ричарда со всех сторон. Что за несчастье! Дэнни, стоявший у Робин за спиной, сжал ее плечи, но она стряхнула его руки. Дэниел поморщился. «Я бы с радостью отвел ее к алтарю, просто чтобы избавиться, — подумал Мидлштейн, — хоть сейчас вручил бы ее этому парню». Робин встала, толпа расступилась, освобождая дорогу, и на Мидлштейна снова начали поглядывать. Дочь прошла мимо, оставив позади лишь тень язвительной усмешки, помедлила перед кухонной дверью и распахнула ее. У холодильника, прислонившись к нему плечом, стояла Рашель с чашкой кофе. Сноха была капитаном этого корабля, а Робин — взбешенным матросом. Назревал бунт.

— Надо поговорить, — услышал Ричард, и дверь захлопнулась.

Он перевел взгляд на круглый столик. Джош открывал коробки и раскладывал выпечку на огромной тарелке, в которой Ричард узнал блюдо своей тети. Она привезла его из Германии, а потом завещала племяннику вместе с мебелью, которую он потом частично распродал, а частично раздал. Но блюдо Ричард оставил себе. Светло-зеленое, из уранового стекла, оно светилось, точно криптонит из фильмов про супермена. Хитрая технология: казалось бы, летучее вещество, а его превратили в нечто полезное. Ребенком, в Квинсе, Ричард смотрел на это блюдо как завороженный. Он представлял, что оно сейчас взорвется. Бах! И не останется никаких Мидлштейнов.

Всего лишь неделю назад блюдо стояло в бывшей гостиной Ричарда, а теперь оказалось на столе у Бенни. Конечно же, дом разграбили. Рашель, наверное, заглянула во все шкафы и ящики и забрала все, что понравилось: антиквариат, украшения, две шубы. Теперь придется говорить об этом с сыном. В том доме все принадлежит ему, Ричарду. От начала и до конца. Они так и не развелись, никаких бумаг не подписали.

Джош открыл последнюю коробку и стал раскладывать по краю блюда шоколадное печенье. Закончив, мальчик подвинул тарелку на середину стола, отступил и с улыбкой взглянул на свою работу. Мидлштейн отвернулся, но тут же снова повернул голову: Джош выложил из печенья улыбающуюся рожицу.

— Джош! — сказал Ричард.

— А?

— Так нельзя. Это неприлично.

Тринадцать лет, а ничего не понимает. Неужели Ричард в его возрасте был таким же? Да и можно ли научить подобным вещам?

— Я просто хотел сказать, чтобы люди не унывали, — объяснил мальчик. — Всем очень грустно.

— А тебе разве нет? — спросил Мидлштейн.

— Не знаю.

— Стоит загрустить. У нас большое горе, умерла твоя бабушка.

— Думаешь, я не понимаю, — сказал Джош и расплакался.

Он выскочил из комнаты и бросился на второй этаж. Все посмотрели на Мидлштейна, и если раньше он еще не считался полным чудовищем, то сейчас определенно им стал.

Робин лишний раз это подтвердила. С кухни послышался ее голос, такой же, как у матери: требовательный, громкий, уверенный. Ричард подошел поближе к двери и встал, прислонившись плечом к стене.

— Ты ничего не знаешь, — говорила Робин.

— Они прожили в браке сорок лет, — ответила Рашель. — Ты и представить себе такого не в состоянии.

— Ясно. Значит, если ты замужем, а я — нет, со мной можно не считаться.

— Я не об этом.

— Она его возненавидела, разве не ясно?

Они спорили, что важнее — право мертвых или право живых. Верно: жена его возненавидела, и случилось это раньше, чем он ее бросил. И все-таки Мидлштейн втайне надеялся, что после развода, когда все утрясется, они станут друзьями: он с Беверли и Эди с новым мужчиной, китайцем (который недавно приехал и теперь стоял в углу со своей дочерью; оба молчали, раздавленные горем).

Об этом желании Мидлштейн никому не говорил и даже сомневался, что заслужил такую дружбу, но ведь они с Эди вместе родили детей, а те построили свою жизнь, у него с Эди появились прекрасные внуки (пусть Джош был плаксой, а Эмили — злючкой). Ричард представлял, как они закончат школу, потом университет, и бабушка с дедом еще станцуют у них на свадьбах. Он думал, что когда-нибудь они с Эди сядут рядом и будут дышать одним воздухом, смеяться, вспоминая о том, что случилось давным-давно — общие секреты, о которых знают только они и больше никто. Ричард бросил ее, потому что Эди убивала себя и его. Он спасся: полюбил женщину по имени Беверли, а она полюбила его. Ричард словно родился заново. Он хотел, чтобы нечто подобное испытала его жена, но ей было поздно. Слишком поздно любить. Теперь о том, что случилось когда-то, придется вспоминать ему одному. Только Ричард знал, что однажды Эди простила бы его. Ведь это он был с ней рядом в день, когда умер ее отец, это он держал ее за руку и гладил по волосам, взял ее в семью, в свой дом, когда она осталась одна и чувствовала себя сиротой. Когда-нибудь он напомнил бы ей об этом. Когда-нибудь она вернулась бы в его жизнь.

— Не он виноват в ее смерти, — сказала Рашель.

— И он тоже, — ответила Робин.

Наверху громко заиграла та самая песня, под которую танцевали близнецы на бней-мицве. Атмосфера в комнате стала еще тяжелее, люди побледнели и плотно сжали губы. Музыка была совсем не к месту. Бенни сделал вид, будто ему нужно отлучиться, но, как только дошел до лестницы, пустился вверх по ступеням бегом.

— Я теперь сирота! — хрипло крикнула Робин, и ее голос потонул в гуле басов.

«Она пожалеет, — подумал Ричард. — Она еще вспомнит об отце».

Но Робин так и не вспомнит, по крайней мере пока он жив. (На его похоронах она, убитая горем, безутешно рыдает в объятиях Дэниела. Другим родственникам не до нее, они сами тяжело переживают потерю.) В следующие десять лет Робин почти не разговаривает с отцом, только изредка, и то — быстро, по семейным вопросам. Порой они встречаются взглядами, она отводит глаза, кривит губы… Он дорожит такими моментами.

Когда все приходят на кладбище и с надгробия Эди снимают покрывало, Робин не обращает на отца внимания. Она держится от него в стороне и на днях рождения близнецов, и на церемониях, когда Джошу и Эмили вручают дипломы, и даже на двадцатой годовщине Рашели и Бенни. Она не приглашает его к себе на свадьбу. Ричард узнает, что дочь вышла замуж, лишь пару месяцев спустя, да и то случайно. Дома у Бенни он видит фотографию, на ней — Робин в подвенечном платье и Эмили, подружку невесты. Беверли, к тому времени — его жена, так огорчается за него, что Ричард не может удержать слез. Он уходит в ванную и слишком долго стоит там, вцепившись в раковину. Ему не хватает Эди, не хватает дочери. Неужели он поступил так ужасно? Неужели нет в жизни уровней и нюансов? Разве не раскрашена она во все оттенки серого и твои взгляды в двадцать, тридцать, сорок лет не отличаются от взглядов в шестьдесят и семьдесят? Боже, а ведь семьдесят уже скоро! Если бы только он мог объяснить Робин, что раскаяние приходит в любое время, когда его и не ждешь, и мучает тебя всю жизнь. Если бы только он мог все переделать, если бы ему дали вторую попытку, он бы изо всех сил боролся за свой брак с Эди, за ее жизнь. Впрочем, нет, неправда, потому что в дверь постучали: Беверли заглянула проверить, как он, и нежно взяла его за руку. Беверли! Его спасение, его поздний ангел — фигурка, улыбка, гладкая кожа, только у глаз появились лучики морщин. Вот она. Вот почему он обменял одну жизнь на другую.

Но сейчас, в гостиной, он только начал жалеть и понимать, скорбь ждала впереди. Робин спорила с Рашелью, Бенни вошел в комнату, сердито качая головой. Друг покойной жены сидел теперь на диване, вцепившись в колени, и вздрагивал от рыданий, а дочь обнимала его. Музыку наверху выключили.

— Она бы не захотела его здесь видеть, — сказала Робин. — Я знаю наверняка. Уж мне-то можно говорить от имени мамы.

— Он имеет полное право тут находиться, — ответила сноха, и Ричард понял, что разговор окончен.

Это все-таки ее дом. Тут уж не поспоришь. Хозяйка — Рашель, она и командует парадом.

Робин вылетела из кухни, хлопнув дверью. Люди отвернулись. Не надо смотреть на бедную девочку. Она потеряла мать. Робин выбежала на улицу, но вскоре появилась на заднем дворе. В окно было видно, как она плюхнулась в раскладное кресло у бассейна. К ней подошел Бенни и закурил. Брат с сестрой поставили кресла спиной к дому и сели, передавая друг другу сигарету с травой.

Ричард все стоял у двери и никак не мог сдвинуться с места. Из кухни выглянула сноха, увидела его.

— Простите, — сказала она.

— За что? — спросил он. — Ты ничего такого не сделала.

— За то, что мы подняли крик.

Рашель пожала худенькими плечами. На первый взгляд она была не так уж сильна, чтобы сладить с его дочерью, но Ричард видел — в своей вселенной сноха правит железной рукой. В другие дни она и внимания не обратила бы на истерику и запросы Робин: может, Рашель и хрупкая принцесса, но та — всего лишь младшая сестра. Сегодня же эта женщина восстановила порядок, хоть на малую толику, от имени Мидлштейна. Он этого никогда не забудет.

Сноха рассеянно оглядела столы, уставленные полными тарелками.

— И куда нам столько?

— Съедим, — ответил Ричард.

Он хотел сказать что-нибудь смешное о евреях и еде, евреях и похоронах, евреях и евреях, но в голову ничего не приходило.

Рашель прошлась по комнате и остановилась перед блюдом, на котором Джош выложил веселое лицо. Нахмурившись, она с подозрением взглянула на Мидлштейна.

— Это не я, — сказал он.

Сноха сдвинула печенья в кучку, убрала сверху несколько, наконец, взяла блюдо и, лавируя между людьми, вышла. Появилась она уже за окном, у бассейна. Протянула мужу и Робин блюдо с печеньем, взяла одно себе и стала есть, отламывая по кусочку. Помедлила, облизала губы. Подошел Дэнни, взял еще два кресла: для себя и для Рашели. Они сели и скрылись за высокими спинками.

Что оставалось делать Мидлштейну? Все его близкие сбежали. Пора было уходить. Ричард уже принес дань уважения, и теперь, что бы он там ни чувствовал, это касалось его одного. А еще он хотел снять костюм. И сжечь его.

Ричард пробрался сквозь толпу, кивая всем, с кем встречался взглядом. На крыльце подумал: не попрощаться ли с детьми? Нет, не стоит. Солнце пригревало. Мидлштейн чувствовал себя так, будто собственная кожа стала ему мала. Он расстегнул пуговицу на брюках и с облегчением выдохнул. Поблизости кто-то шмыгнул носом — у почтового ящика, под дубом, плакала Эмили. Мидлштейн снова втянул живот, застегнулся и подошел к ней. Когда его внучка была спокойной, она становилась похожей на Бенни. Наряжаясь, она выглядела как мать. Злая Эмили напоминала Робин и свою бабушку Эди. Умом и чувством юмора она тоже пошла в них. Что же в ней есть от него?

Эмили сидела под деревом и рыдала по бабушке. Ричарду тоже захотелось плакать. Он подошел к внучке, обнял, крепко прижал к себе. И так они стали близки. Разве не странно? Никто и представить не мог, что такое возможно. Никто и не догадался бы, что у них столько общего, кроме родства. Но они были близки до конца.

В работе мне оказала неоценимую помощь невероятно интересная и подробная книга Ирвина Катлера «Евреи Чикаго: из штетла в пригород». Я благодарна доктору Бенджамину Лернеру, который был очень внимателен и щедр на комментарии, консультируя меня по вопросам сосудистой хирургии и проблем американцев с избыточным весом. Лиза Энг посвятила меня в тонкости китайской кухни, если бы не она, я так и не узнала бы о чудесных свойствах тмина и корицы.

Автору нельзя пожелать лучшего читателя, чем Кейт Кристенсен. Источником вдохновения стали для меня беседы с Венди МакКлюр. Я благодарю Рози Шаап, Стефана Блока и Мору Джонстон за любовь, поддержку и диваны, на которые можно рухнуть без сил. Моего агента Дуга Стюарта, наверное, пора назвать святым, а мой редактор Хелен Этсма — неиссякаемый источник энергии и прекрасная женщина. И наконец я хочу сказать огромное спасибо «Ворд Бруклин», лучшему книжному магазину на свете.

Бюбеле (идиш) — ласковое обращение, часто используется в разговоре с детьми (здесь и далее — примечания переводчика).

Андерсонвилль — район Чикаго.

Скоки — северо-западный пригород Чикаго.

Гайд-Парк — один из южных районов Чикаго.

Из стихотворения Т.С. Элиота «Любовная песнь Дж. Альфреда Пруфрока», перевод К.С. Фарая.

Уиннетка — деревня к северу от Чикаго.

Бней-мицва (ивр.) — множественное число для бар— и бат-мицвы, праздников в иудаизме, посвященных достижению мальчиком (бар-мицва) и девочкой (бат-мицва) совершеннолетия.

Шомберг — северо-западный пригород Чикаго.

Джексон-Хайтс — квартал в районе Квинс, Нью-Йорк.

Элмвуд-Парк — деревня на северо-западе Чикаго.

К Великим праздникам (более точное название — Дни Трепета) относятся Рош ха-Шана, еврейский новый год, и Йом-Киппур, День Искупления.

Пасхальная агадá — текст, устанавливающий порядок пасхального вечера, седера. Включает в себя повестование об исходе евреев из Египта, объяснение символов и обрядов пасхального застолья, песни, молитвы и славословия.

This is the end beautiful friend — строчка из песни группы «The Doors».

Гафтора — название какого-либо отрывка из книг Пророков.

Миньян — в иудаизме кворум из десяти взрослых мужчин, необходимый для общественного богослужения и ряда религиозных церемоний.

Киддуш — благодарственная молитва за освященные и дарованные Богом дни Субботы и праздников.

Бимá — возвышение со столом или тумбой для чтения свитка Торы.

Шемá (Шма Исраэль) — главная молитва в иудаизме, произносимая дважды в день, во время утренней и вечерней службы.

Мазаль тов (в переводе с иврита — «счастливый случай») — фраза, которая используется для поздравления с каким-либо радостным событием.

Кадиш — молитва, прославляющая святость имени Бога и выражающая стремление к конечному искуплению и спасению.

Крамп — энергичный и агрессивный уличный танец.

Шива́ — в иудаизме семидневный траур по умершим близким родственникам. Во время шивы нельзя сидеть на стульях (только на низкой скамеечке, подушке или на полу), работать, выходить из дома.

Стихотворение Уильяма Уильямса «Записка».

Кугель — традиционное блюдо еврейской кухни, запеканка из лапши или различных овощей с яичной заливкой.