Хорошенькое, укромное местечко — вот что надо виверне, чтобы отложить яйцо. В этом они похожи на кошек — те предпочитают растить котят под амбаром, подальше от человеческих глаз.

Уикка уже осмотрела несколько комнат в замке, но ни одна из них не подошла: эта чересчур душная, а в той, наоборот, гуляют сквозняки, третья — сырая, четвертая располагается слишком близко к туалету, а пятая — к спальне храпуна-кастеляна.

Уикка вздохнула. Слишком все это утомительно для драконихи, ожидающей малыша.

Она примостилась на выступе крепостной стены и, стараясь быть незаметной, наслаждалась теплом ласкового послеполуденного солнца. В саду у фонтана придворные слушали лютню и не замечали лишнюю горгулью у себя над головой.

Уикка расправила когти и начала неторопливо, по-кошачьи, вылизываться. Маленькая четырехлапая дракониха с небольшой изящной головкой и орлиным клювом была примерно такого же размера, как и каменные горгульи над водосточными трубами. Что бы ни говорилось в старых зоологических справочниках и современных словарях, у таких драконов действительно есть и передние, и задние лапы, а также мощные перепончатые крылья, как у летучих мышей. Крылатые драконы, их еще называют вивернами, очень похожи на кошек своей живостью, умом, повадками и тщеславием. У них узкие кошачьи глаза, втягивающиеся когти, и мурлыкают они совсем по-кошачьи.

А ведь как хорошо начиналось утро! У дальней стены заброшенной королевской часовни за гобеленом Уикка нашла небольшой сундук. В нем лежали наполовину изъеденные книжными червями молитвенники. Из их страниц можно было сделать чудесное мягкое гнездо, а в маленькой часовне было тепло, сухо, тихо и безлюдно. Там давно обитали только полевки да летучие мыши.

Она удовлетворенно мечтала, какую подстилку сделает в гнезде: свежая паутина, пух молодых сов, возможно, несколько длинных золотистых волосков с гребня принцессы, — когда в церковь вошли люди.

Старый король недавно женился на молодой благочестивой француженке. Кто-то вспомнил о часовне: ее решили вычистить, побелить и проветрить, а старую мебель сжечь, и в первую очередь — сундук, так приглянувшийся Уикке. Она спряталась на хорах и наблюдала, как красивые резные скамьи монахов превращались в дым. Надо было начинать все сначала.

Существовал, конечно, и более легкий способ. В комнате ее хозяина Гидеона, Королевского Чародея, было тепло, сухо и тихо. Гидеон знал, что Уикка скоро отложит яйцо, поэтому отгородил ее любимую лежанку и стал давать ей после обеда немного масла из лебяжьей печени. Можно было бы просто разодрать одну-две подушки, положить сверху мышиные усики и крылышки мотыльков — и дело с концом.

Но чувство собственного достоинства не позволяло Уикке принять помощь. Нельзя получить гнездо просто так. Его надо найти самостоятельно и держать втайне от всех, особенно от волшебников. Даже от своего хозяина.

Солнце скрылось за тучей, и сразу похолодало. Дракониха пошевелилась. Яйцо делало ее неловкой, она почувствовала его движение, когда с трудом поднялась. Ее переполняло непреодолимое желание копать и рвать что-либо — надо было устраивать гнездо. Но где?

Она побежала, если можно так сказать о быстрой ходьбе вперевалку, в дальний конец сада к осыпающейся стене, которая только и осталась от древнего замка, давным-давно разрушенного во время осады. Уикка утоляла свое желание устроить гнездо тем, что рыла глубокую яму среди дынь. И вдруг она наткнулась на это.

Сначала ей показалось, что она дорыла до стены, но то был не камень. И не земля, и не огонь, и не лед, и не воздух, и вообще ничего из того, что она знала. Кроме одного. Уикка села на задние лапы и удивленно фыркнула.

Оно пахло волшебством.

Волшебство ее хозяина хранилось в плотно закрытых бутылках и банках. Его выпускали, когда луна была на ущербе, а ветер дул в нужном направлении. И только тогда его щепотку растирали в ступке с ячменным вином и золой до тех пор, пока оно не приобретало силу, достаточную, чтобы отгонять демонов или притягивать крылатых драконов.

А это волшебство никогда не знало, что такое сосуд. Оно было диким, сильным и необузданным. Внезапно оно обратилось в огромное зияющее отверстие, большее, чем самая крупная дыня, большее, чем сама Уикка. От него, как от окон, покрытых ледяным узором, веяло чем-то прохладным, серебристым, слышалось тихое жужжание. Оно призывало ее к себе, как волны притягиваются луной, неумолимо и жадно.

Вдруг дракониха поняла, где она построит гнездо.

Виверна медленно вытягивала шею, пока кончик ее клюва не прорвал мерцающую поверхность. Появилась рябь, послышался звук, как будто кто-то тронул струну арфы, и в мгновение ока Уикка исчезла. На грядке не осталось ничего, кроме спутанных дынных плетей и темной раскопанной земли.

Когда виверна не явилась к обеду, Гидеон не обратил на это внимания. Уикка обычно не сразу являлась на его зов. Она предпочитала делать вид, будто пришла по собственной воле. Сворачиваясь клубком на коврике перед камином, Уикка всем своим видом говорила, что только собаки и другие неразумные создания прибегают на свист.

Но когда стало темнеть, а она все еще не вернулась, Гидеон встревожился. Он надеялся, что глупышка не застряла в склепе или того хуже — в темнице. Волшебник особенно боялся, что ее могут похитить. Даже привороженная виверна — та, которая была вызвана заклинанием и получила золотой ошейник и имя, — все-таки магическое существо. Уикка могла быть сильным оружием против своего хозяина, если бы попала в руки его врагов.

Например, кого-нибудь вроде Кобольда.

Гидеон и Кобольд выросли вместе и, когда им исполнилось шестнадцать лет, были отданы в учение Королевскому Чародею. Оба молодых человека понравились при дворе. Поэтому, когда старый маг удалился на покой разводить пчел, юноши держали испытание, кто из них более достоин высокого положения Королевского Чародея. Звание и волшебную палочку получил Гидеон, а Кобольд отправился странствовать, добывая себе хлеб насущный колдовством у провинциальных графов и престарелых военачальников. К сожалению, у него оставалось много свободного времени, чтобы лелеять свою обиду и оттачивать мастерство в заклинании младших демонов. Кобольд посылал их в замок шпионить за Гидеоном. Королевский Чародей подумал, что если виверна пропала, то Кобольд скоро об этом узнает. А уж он придумает, как воспользоваться ситуацией.

Гидеон набросил плащ и пошел искать Уикку. Он начал с проверки ее любимых местечек. Она не пила сливки в маслодельне, не дремала у огня в сушильне при прачечной, не охотилась на лягушек в зарослях лилий. Не дразнила нервных соколов, сидящих в клетках, и не принимала песчаные ванны на поле для турниров.

Волшебник лег на живот, чтобы заглянуть под голубятню, и в этот момент услышал сладкий голос:

— Ты что-то потерял, Гидеон?

Он вылез, отряхивая перья и пыль. Рядом с голубятней в платье из серебристо-голубой парчи стояла Фебрис, фрейлина королевы и одна из шпионок Кобольда. Ее можно было назвать красавицей, если бы не мертвенная бледность кожи. Волосы, выбившиеся из-под головного убора, были скорее белыми, чем золотистыми, а глаза водянисто поблескивали. В сумерках ее силуэт казался сотканным из холодного лунного света и пыли. Гидеон подумал, что, возможно, так и было.

— Мне показалось, что лиса проскользнула под голубиную клетку, — сказал он.

Она хищно глянула на него, как сова на мышь.

— Лиса? А почему бы не послать за ней виверну? Зачем пачкаться, когда она могла бы тебе помочь? — Слова капали с языка, как мед с ложки, но это напомнило магу вкус протухшего мяса, покрытого сахарной пудрой. Он засмеялся, и Фебрис испуганно отступила назад. Смех — сильное оружие против демонов.

— Послать виверну за лисой? Шум вышел бы жуткий, а нашей новой королеве не понравится, если ее вечерние молитвы прервутся таким образом. В любом случае, возможно, и не было никакой лисы — мне это просто почудилось. Но ты можешь проверить сама. — Он махнул рукой в сторону голубятни.

Фебрис наморщила нос:

— Конечно, я верю тебе на слово, Гидеон.

Она повернулась и ушла со двора.

Гидеон посмотрел ей вслед, понимая, что обмануть ее не удалось. Она сообщит все Кобольду. Нельзя терять времени.

Волшебник бросился в свою комнату. Аппарат для привлечения виверн чрезвычайно сложный. Придется работать почти всю ночь. Но если он станет упорно трудиться, все будет готово за час до зари, когда привораживающие чары сильнее всего.

Он пошел коротким путем через огород и именно там увидел загадочное сияние, исходящее от дынных грядок. У Гидеона екнуло сердце.

Нельзя было перепутать: следы от когтей точно принадлежали Уикке. И нельзя было ошибиться, увидев расплывчатое кольцо света, маслянисто мерцающее и тихо жужжащее, подобно прялке. Гидеон со стоном опустился на землю. Дракониха прошла через это кольцо света, бывшее чем-то вроде входа в волшебную кроличью нору, ведущую сквозь пространство и, что гораздо хуже, — время.

Он начал просовывать руку в эту дыру, но остановился. Бесполезно было бросаться за Уиккой, не подготовившись. Маг вернулся к себе и в течение часа убирал реторты с зельем и волшебные книги под замок, для пущей уверенности налагая на него защитные чары.

Уикка не могла выбрать для побега более неподходящий момент. На носу были ежегодные экзамены по полетам у молодых драконов, нужно наконец разрешить спор между людьми и троллями о правах на разработку копей и устроить пышный пир в честь гномов-посланников. И кто будет вместо него председательствовать на очередном заседании Верховного Суда Гильдии? У него едва ли оставалось время на собственные занятия генеалогией демонов или усовершенствование универсального противоядия. Последняя партия этого снадобья сделала придворного дегустатора невесомым на целую неделю. Теперь-то Гидеон понимал, почему его предшественник бросил все и удалился в провинцию разводить пчел.

На верхней полке свернулась двухголовая змея, а рядом с ней сиял под стеклянным колпаком холодный голубой огонь, горевший без воздуха и топлива. Это были его близкие друзья: змейка Оуроборос, старая, как само время, и Игнус — разумный огонь.

Гидеон отложил дорожный мешок, подошел к волшебному огню, поднял стеклянный колпак и протянул пустой кошель. Игнус слетел с полки в него. Чародей защелкнул кошель и положил в карман. Затем потянулся за Оуроборос. Змейка скользнула в рукав и обвила руку хозяина. В шве была маленькая дырочка, сквозь которую она могла выглядывать.

Осталось придумать, как объяснить королю свое внезапное исчезновение. Маг испортил два листа бумаги, прежде чем нашел подходящий предлог: вызов на чрезвычайное собрание Гильдии Мастеров Волшебных Искусств. Гидеон знал, что Кобольд быстро распознает ложь, но надеялся к тому времени вернуться вместе с Уиккой и успеть помешать любым попыткам лишить его положения Королевского Чародея. Он искусно сложил записку в виде голубя, произнес несколько слов на волшебном языке и проследил, как бумажная птичка полетела прямо в окно королевской опочивальни.

Он выпустил на волю тритонов и налил в блюдце сливки на тот случай, если Уикка все-таки скрывается где-то в замке.

— Замкнись! — приказал он двери и, когда засов послушно задвинулся, закинул мешок на спину и отправился к кроличьей норе.

— Почему мне нельзя поехать с тобой? — спросила Теодора Оглторп, сидя на отцовской кровати. Она старалась, чтобы голос прозвучал сердито, но оказалось, что трудно одновременно ворчать и любоваться пластмассовыми вампирскими зубами в зеркале над комодом.

Мистер Оглторп складывал гавайские рубашки и спортивные носки в видавший виды чемодан, покрытый таким слоем скотча и старых дорожных наклеек, что под ними едва можно было разглядеть потертую кожу. Ярко-оранжевый ярлык со словом «КАРАНТИН» был не до конца содран.

Большинство отцов сказало бы: «Додо, это слишком опасно», или: «Ты еще мала», или: «Ты будешь мешать», но мистер Оглторп подошел к комоду и, вытащив стопку маек и трусов, спросил дочь:

— Ну, если ты хочешь устроиться на работу в экспедиции, скажи мне, что ты умеешь. Вы говорите по-лаосски, мисс Оглторп?

Теодора отрицательно покачала головой.

— Ты можешь поставить палатку ровно за десять минут? А если палатку снесет, сделать бамбуковый шалаш?

Теодора сняла пластмассовые клыки и, держа их в руках, притворилась, что кусает ими покрывало на кровати, как терьер-вампир.

— Нет.

— Ты можешь приготовить обед на двадцать человек из угря и полкило риса, причем угря надо поймать самой?

Теодора почувствовала, что краснеет.

— Нет, но я могла бы делать пластмассовые слепки со следов, как ты учил меня прошлым летом, и помогать проверять ловушки для насекомых и упаковывать образцы.

Энди Оглторп сел на кровать рядом с дочкой. Он был высоким, с длинными сильными руками и ногами бывшего бейсболиста. Взяв у Додо вампирские зубы, он, не вставая, положил их на комод.

Теодора перевела взгляд с отца на свое отражение в зеркале. Она знала, что ничуть не похожа на него. В раннем детстве она была почти рыжая, как и отец, но, став старше, потемнела, так что все пожилые тетушки со стороны Оглторпов сказали, что она пошла в Гринвудов — родню с материнской стороны. Это означало, что у нее были мамины темные волосы и карие глаза, но она далеко не такая хорошенькая, как мама. Теодора невольно нахмурилась и откинула назад густые волнистые волосы.

— Видишь ли, дело вот в чем, — сказал отец, взяв ее за руки, — на эту экспедицию отпущено очень мало денег, поэтому каждый, кто едет, должен уметь делать все или почти все: ремонтировать джип, пользоваться коротковолновым передатчиком, лечить змеиные укусы, играть в покер. Ты можешь быть очень полезна, Додо, но ты еще многого не умеешь.

Девочка почувствовала, как в ней поднимается волна протеста, и подавила готовый сорваться отчаянный крик: «Это несправедливо!» В доме Оглторпов можно сердиться и даже повышать голос, но ни при каких обстоятельствах нельзя хныкать.

— А Мадлен Силверферн папа берет с собой, — тихо сказала она.

Как только у нее вылетели эти слова, лицо мистера Оглторпа стало непроницаемым. Он выпустил ее руки и встал.

— Ну, мы же знаем, кто ее отец, да? Иди надоедать Микко и дай мне собраться.

Теодора медленно пошла по холлу в кухню, где Микко готовила обед.

Микко появилась в их доме четыре года назад, когда Додо было семь лет и мистер Оглторп поместил в газете объявление, что требуется няня. Девушка жила в комнате рядом с кухней со своим голубоглазым котом Фрэнки. У Микко были длинные прямые светлые волосы и темные миндалевидные глаза. И она вовсе не была японкой. В действительности ее звали Мишель Колодни. Теодора знала это, потому что нашла нянины водительские права в сушилке для белья, но та просила называть ее Микко.

Все это было очень таинственно, но пытаться проникнуть в эту тайну оказалось бесполезно, она либо меняла тему разговора, либо рассказывала какую-нибудь фантастическую историю, которая едва ли была правдой. Не могла же она на самом деле сбежать из школы и поплыть на грузовом судне на Таити. Девочка была почти уверена, что Микко выдумывала, когда говорила, что ее мама — цирковая акробатка, а папа — врач и они познакомились, когда ее мама упала с трапеции, а папа склонился над ней, как раз когда мама открыла глаза, придя в сознание. Впрочем, экономка Оглторпов действительно могла сделать простой кувырок назад.

Однажды Вэл, подруга Теодоры, спросила, не думает ли она, что ее папа и Микко влюбятся друг в друга и поженятся. Додо размышляла целую минуту и сказала, что нет. Она просто не могла себе представить, как Микко пьет кофе в старом зеленом махровом халате, вместо того чтобы наслаждаться чаем в кимоно, разрисованном белыми журавлями.

Няня была доброй и умела делать по крайней мере сотню полезных вещей. Теодора часто думала, что, если бы Микко не устроилась к ним, то могла бы быть хорошей шпионкой. А сейчас она стояла у стола в их солнечной кухне и готовила суши. На ней была черная шелковая свободная блуза, легкие брюки и белые сандалии. На руке болтался браслет из светло-зеленого нефрита, который время от времени звякал о стол или кухонный кран. Додо наблюдала, как Микко заворачивает полоски крабового мяса, авокадо и рис в лист из водорослей, затем разрезает его и укладывает на деревянное блюдо.

Приготовление суши было одной из тех полезных вещей, которые умела делать Микко. Она также могла слышать сквозь стены. Няня сказала, не оборачиваясь:

— Вероятно, это не лучшая стратегия, Додо. Упоминать о Силверфернах.

Теодора взяла лист из сушеных водорослей и посмотрела сквозь него на свет.

— Не растравляй рану.

Малколм Силверферн, отец Мадлен, был заведующим кафедрой зоологии в университете и, что даже более важно для семьи Оглторп, возглавлял комиссию по аттестации научных сотрудников. Микко считала, он виноват в том, что отец Теодоры еще не получил должность профессора. Хотя никто не говорил об этом, все знали, что если мистера Оглторпа вскоре не назначат профессором, то ему придется искать работу в другом университете, а возможно, и в другом штате.

Теодора сложила лист из водоросли в виде рупора и сказала в него, направив широкий конец конуса к няне:

— Что если папа найдет в Лаосе новый вид животного, о котором никто ничего не знает?

Микко отобрала у нее лист и начала делать еще один суши.

— Он мог бы назвать его в честь тебя, — сказала она. — Трам-бам-бамс теодоренсис.

— А что если он найдет что-то сногсшибательное, а не просто новый вид жука? Это было бы здорово! Силверферну пришлось бы сделать его профессором.

— Вероятно. — Микко открыла банку, достала палочками для еды мягкий розовый ломтик маринованного имбиря и искусно сделала из него розочку.

— Это вполне возможно, — сказала Теодора. — Ведь не думали же, что еще остались не известные науке млекопитающие, а потом нашли новый вид оленя во Вьетнаме и новый вид обезьяны в Южной Америке.

— Даже если твой отец и откроет что-то, это может и не помочь, Додо.

— Будем надеяться на лучшее, — сказал мистер Оглторп, появившись в дверях. — Микко, вам не стоило так беспокоиться. Нас вполне устроила бы и жареная рыба.

Микко склонила голову набок, рассматривая деревянное блюдо с тщательно продуманной композицией из суши. Выражение ее лица оставалось непроницаемым. Обычно трудно было догадаться, о чем она думает.

— Я отдыхаю за этим занятием, — сказала девушка. — Похоже на оригами, только это можно есть.

После обеда Теодора с отцом пошла в Инман-сквер поесть мороженого в кафе Коунхедов. Керри, его владелица, похоже, удивилась, увидев их, но, наполняя мороженым вафельные трубочки, болтала с ними как ни в чем не бывало. Пока мама девочки была жива, Оглторпы часто заходили в это кафе. Но после того, как она умерла, отец и дочь долго здесь не появлялись.

Старые деревянные стулья в уголке, где они обычно сидели, были отполированы до блеска спинами бесчисленных посетителей. Теодора и ее отец молча ели мороженое. Странно сидеть здесь, где все так знакомо, только вдвоем. Девочка грустно улыбнулась, и отец улыбнулся ей в ответ.

В тот же вечер мистер Оглторп пришел поцеловать дочь на ночь. Чтобы присесть на краешек кровати, ему сначала пришлось освободить место от видеодисков, компьютерных игр, голографических картинок. Когда он переносил их на письменный стол, что-то соскользнуло на пол.

— Что это? — спросил он, подняв маленькую квадратную картинку из пластика. Свет от ночной лампы просвечивал сквозь нее.

— Это тату Гильдии Хранителей драконов, — сказала Теодора. — Оно смывается.

Отец покачал головой:

— Додо, я думал, ты больше не будешь тратить свои карманные деньги на эту драконью чепуху.

— Это не обычные драконы, а крылатые.

Теодора вылезла из постели, взяла тату и аккуратно положила ее в постоянно пополняемую и свято хранимую коллекцию виверн под окном.

— Я и не тратила на нее деньги, а получила бесплатно в пакете с мюсли.

Мистер Оглторп закатил глаза:

— Лучше бы я никогда не брал тебя на тот фильм. Надеюсь, ты не забыла, что сейчас летние каникулы.

К восторгу Теодоры, он сказал это под распростертыми крыльями виверны из папье-маше, которую она сделала на уроке изобразительных искусств. На нее полностью ушли два воскресных выпуска «Бостон Глоб»: размах крыльев виверны достигал шести футов. Ее открытый клюв оказался всего в нескольких дюймах над головой мистера Оглторпа.

— Я не хочу, вернувшись, обнаружить, что ты превратилась в одну из тех слепых саламандр, которые живут в пещерах. Тебе следует отказаться от мюсли с мармеладками в форме виверны и стать серьезнее.

Теодора скользнула под одеяло.

— Если ты возьмешь меня в Лаос, я оставлю дома всю свою коллекцию, даже карточки с картинками.

Мистер Оглторп поцеловал ее и остановился на пороге, положив руку на выключатель.

— Радуйся, что я не принял предложение тети Мэрайи и не послал тебя во французский лагерь. А теперь засыпай.

На следующее утро они вместе с багажом погрузились в машину и поехали в аэропорт. Мистер Оглторп летел в Нью-Йорк, где должен был присоединиться к другим участникам экспедиции и отправиться в далекий Лаос. У выхода на посадку Микко стояла поодаль, пока Теодора прощалась с отцом.

— Задушу тебя в объятиях, — сказал мистер Оглторп и крепко обнял дочь, оторвав ее от пола.

— И я тебя тоже! — воскликнула Додо, обнимая папу, когда он снова поставил ее на ноги.

Затем ученый помахал Микко, сказал: «До августа!» — и исчез в проходе металлоискателя.

На обратном пути Теодора все время молчала, только иногда глубоко вздыхала. Все шло к тому, что лето будет отвратительным. Двое ее лучших друзей — а других-то и не было — вернутся в город только за неделю до окончания каникул. Мило уехал с матерью и отчимом на два с половиной месяца в Калгари, штат Альберта, а Вэлери томилась в оркестровом лагере в Адирондаках.

Когда еще один глубокий вздох послышался с заднего сиденья, Микко взглянула в зеркало заднего вида. Додо настолько съехала вниз, что виднелась только макушка.

— Я захватила куски старой булки, — сказала Микко, прерывая следующий вздох. — Пойдем кормить уток?

Они повернули к Маунт-Оберн, большому викторианскому кладбищу недалеко от Харвард-сквер. Микко припарковала машину, и они пошли по дорожке к их любимому утиному пруду вдоль могил с мраморными урнами, обелисками, увитыми розами крестами, меланхоличными ангелами и даже миниатюрными греческими храмами. Кладбище Маунт-Оберн не было таким уж печальным благодаря пронизанным солнцем огромным старым каштанам и дубам и малиновкам, прыгающим по блестящей зеленой траве между могилами.

Микко и Теодора сняли туфли и сели, свесив ноги в воду. Они брызгались водой, поросшей ряской, и бросали крошки диким уткам. Няня любила вздремнуть, совершенно как кошка, и через несколько минут она уже посапывала на поросшем травой берегу. Ее темные очки съехали набок. Додо вскоре совсем забыла, что отец уехал без нее в лаосские джунгли открывать удивительные неизвестные существа. Она воображала, что она — ученица Хранителя виверн и сидит сейчас на подъемном мосту, болтает ногами во рву с водой и бросает хлеб живущему там дракону.

По всему поэтому ни Микко, ни Теодора не заметили небольшого переполоха неподалеку. Вороны слетались на ближайший дуб, прыгая и каркая, пока не заполнили все его ветви. Они привыкли нападать стаей на хищных птиц и прогонять всех рыжехвостых ястребов, которые пытались обосноваться на кладбище. Но на этот раз, когда они хотели вспугнуть незваного гостя, притаившегося в самой гуще ветвей, раздался предостерегающий звук, одновременно похожий и на шипение змеи и на рев льва. Струя пламени брызнула из зелени, как вода из брандспойта. Одна ворона упала на землю, испуганная, с опаленными перьями, но в целом невредимая, а остальные с криками улетели.

Спрятавшись на дубе, Уикка размышляла над своим положением. Это место выглядело вполне привлекательно: вода, много высоких деревьев, а также животных и птиц, которых можно дразнить. Но оно было недостаточно уединенным. Как только стемнеет, ей придется двинуться дальше и найти более подходящее убежище для таинства появления на свет нового дракона.

Путешествие сквозь коридор времени прошло в мгновение ока. Только что он был на дынном поле позади замка, а сейчас его толкают со всех сторон на прокуренном, озаряемом ослепительно яркими мелькающими вспышками света танцзале клуба «Голгофа», что на Сентрал-сквер в городе Кембридж штата Массачусетс. Для волшебника из тринадцатого века темный, похожий на пещеру клуб и его дьявольского вида посетители выглядели как двор короля демонов.

Гидеона окружало море мечущихся тел. Несмотря на внешность окружающих — пестро разрисованные и украшенные всевозможными колечками лица, волосы серебристого, зеленого и синего цвета, — он все же не думал, что это бесы. Но только по одной причине: эти извивающиеся тела не источали запаха гнилой капусты и серы, свойственного демонам.

Он не стал раздумывать, одержимы ли они или просто корчатся от боли. Удостоверившись, что Оуроборос благополучно сидит на его руке, и крепко держа мешок, волшебник стал пробиваться сквозь толпу. На полпути к двери он почувствовал, как кто-то лезет к нему в карман. Маг протестующе вскрикнул, но его крик утонул в шуме, а вор уже исчез в давке.

Гидеон понял, что, торопясь догнать Уикку, он забыл принять меры предосторожности против мошенников, и произнес заклинание, защищающее содержимое своих карманов. Ругая себя за беспечность, он тихонько свистнул, и кошелек прыгнул обратно к нему в руку. Поплотнее запахнув плащ и сделав последнее усилие, волшебник протиснулся к двери и оказался на залитой дождем улице.

— Оуроборос, — сказал Гидеон, глядя на уличные фонари, протянувшиеся высоко над головой, — что это за странные факелы?

Та вылезла из рукава туники мага и свободно обернулась вокруг его шеи. Змейка порылась в своей обширной памяти, которая охватывала и прошлое, и будущее.

— Что-то вроде укрощенной молнии. Они называют это электричеством, — сказала она. — Впервые его научились использовать для освещения лет сто тому назад, но с тех пор с его помощью передают голоса по проводам и рисуют движущиеся гобелены на стекле.

Гидеон приподнял бровь:

— Оно послушное, как Игнус?

— Да, но боюсь, что оно не живое и не разумное. С ним надо обращаться осторожно.

— Ясно.

Именно ее отцу следовало бы сейчас бодрствовать. Но в то время, как Энди Оглторп видел десятый сон, вытянувшись на трех сиденьях большого реактивного самолета, летящего высоко над темным океаном, Теодора не думала даже и дремать. В полночь она сидела на кровати, скрестив ноги, а перед ней на стеганом одеяле, как магический пасьянс, лежали карты «Волшебники и виверны». Всего их было двадцать восемь. Это, конечно, мало по сравнению с обычной колодой, состоящей из пятидесяти двух. Но надо иметь в виду, что каждая карта была из двухфунтового пакета мюсли с мармеладками.

Вернувшись домой, Мерлин и Гидеон сели за поздний завтрак.

— Поймите, — сказал Мерлин, намазывая толстый слой джема на тост, — что в двадцать первом веке искусством привораживания пренебрегают.

Они сидели в чистенькой, облицованной кафелем кухне. Здесь ничего не напоминало о тринадцатом веке: ни тебе закопченных стен, ни очага с бараньей ногой на вертеле. Она вся сверкала хромом, на столиках выстроился ряд механических устройств для алхимии превращения исходных продуктов в аппетитные блюда.

Гидеон только рассеянно поддакивал. Он пристально смотрел на тостер, ожидая, что сейчас, по звонку невидимого колокольчика, выпрыгнет третий кусок поджаренной булки. Мерлин сам обычно завтракал кукурузными хлопьями, бананом и черным кофе, но так как кукуруза и кофе были еще двумя растениями Нового Света, неизвестными в Европе тринадцатого века, то он предложил гостю тост с клубничным джемом и чай. Это было полезнее для средневекового человека, с трудом оправляющегося от тяжелой тошноты, вызванной скачком во времени.

— Часть проблемы состоит в том, что сейчас практически нет виверн и других драконов. Когда охота на ведьм была в разгаре, Гильдия неодобрительно относилась к привораживанию, слишком уж легко было принять его за вызывание демонов и черную магию. К тому времени, когда они снова это разрешили, все крупные драконы уже исчезли. А большинство людей не станет утруждаться привораживанием такой мелочи, как василиски.

Оуроборос и Игнус находились на соседнем столе. Змейка тоже завтракала. Ей дали взбитое яйцо с несколькими каплями соуса чили и блюдце чая с молоком. А Игнус, будучи волшебным, горел без всякого топлива. Пока его подруга ела, он исследовал плиту. Сначала Игнус решил, что голубое пламя, которое так послушно выпрыгивало, тоже разумно. Игнуса поразило, что его использовали для такой простой работы, как кипячение воды. Но когда Мерлин объяснил, что это неразумный огонь, хранящийся в специальном сосуде в виде газа, Игнус заинтересовался и все плясал вокруг горелок, пытаясь вызвать глупый огонь.

— Поэтому, — продолжал Мерлин, — после того как некого стало привораживать, лучшие мастера по приборам для приманивания драконов совсем забросили свое ремесло.

Когда Гидеон доел четвертый тост, Мерлин поставил кружки и запачканные джемом тарелки в волшебный ящик для мытья посуды. Правда, ему пришлось несколько раз открыть и закрыть посудомоечную машину, чтобы показать Гидеону, как она работает.

Они перешли в украшенный гобеленами кабинет, и Мерлин взял с полки небольшую книгу в переплете из овечьей кожи. Гидеон узнал официальное руководство по привораживанию, изданное Гильдией. Оно называлось «Привораживание, вызывание и связывающие чары», сокращенно ПВСЧ.

— Конечно, это ПВСЧ издано в Эдинбурге в тысяча семьсот сорок девятом году, — сказал Мерлин, — но я уверен, что большая его часть будет вам знакома. Одно соглашение что-то исключает, а следующее вновь возвращает.

Он сел за широкую дубовую столешницу, которую поддерживали резные грифоны. Она служила и письменным, и лабораторным столом. Профессор стал осторожно перелистывать хрупкие страницы.

— Гм… гм… да, я так и думал.

Он закрыл книгу.

— Если мы хотим выполнить привораживание полностью, включая и те пункты, что были сокращены в Толедском соглашении тысяча пятьсот двадцатого года, то должны найти, чем заменить недостающие глаз тритона и перо василиска. А что у вас с собой?

Гидеон взял свою сумку со стула у камина и вытряхнул ее содержимое на ковер.

Он не отправился в будущее неподготовленным. Чего там только не было: кошелек, набитый немного вытянутыми монетами, какие в наше время встречаются только в музеях, оловянная коробочка, в которой хранились трут и кремень для добывания огня, средневековый набор первой помощи, состоящий из льняных бинтов и травяных мазей, странное приспособление из кожи и золотых колец, напоминающее уздечку, соединенную с намордником, моток легкой и прочной серебряной проволоки и последнее, но не менее важное — коробка странных коричневых комочков, которые выглядели как жеваный табак.

Мерлин осторожно взял один и понюхал.

— Драконье лакомство?

— Да, мой рецепт: вяленая крольчатина, сушеная шелковица и немного драконьей мяты.

— Ах да. Кошачья мята для виверн.

Мерлин поднял серебряный моток, оказавшийся лассо, сильно дернул его и одобрительно кивнул.

— Волос русалки?

— Да, с небольшой добавкой шелка из паутины.

— Русалки всегда заламывают непомерную цену за унцию волоса, вычесанного в полнолуние, — сказал Мерлин. — Если не будешь осторожным, они попытаются продать тебе волос более низкого качества, вычесанный в новолуние или даже средь бела дня, а он никогда не бывает таким же сильным.

— Никогда, — согласился Гидеон.

Затем старший волшебник взял золотую уздечку.

— Вижу, что это не позолота, а настоящее золото. Вам, наверно, интересно узнать об усовершенствованиях, сделанных позже, вот хотя бы спички и бинты. Но с вашей стороны было мудро взять с собой лассо и золотую уздечку. Их весьма трудно найти здесь. Что касается остального, — он поднял мешочек со средневековыми монетами, — нам с вами предстоят покупки. Да и боюсь, вам придется переодеться — на Харвард-сквер можно увидеть все, что угодно: от чалмы сикха до кожаной одежды байкеров, но никак не мантию средневекового волшебника.

Даже заклятия не могли превратить коричневый шерстяной костюм довольно упитанного Мерлина во что-нибудь подходящее для Гидеона. Вместо этого Мерлин помог более молодому волшебнику выбрать наряд из каталога готовой одежды, а затем вырезал его ножницами. Фотографии рубашки с короткими рукавами из батика, разрисованной изображениями рыбы-молота, шорт цвета хаки со множеством удобных карманов, черных теннисных туфель с кожаными шнурками разложили на столе. Мерлин произнес над ними волшебное слово: «Престо-чанго», и появилась настоящая одежда, аккуратно сложенная, только немного помятая от магии.

Все сидело на Гидеоне отлично. Он посмотрелся в большое зеркало на дверце шкафа и подумал, что выглядит очень необычно, но Мерлин одобрительно кивнул:

— Ваши волосы немного длиннее, чем сейчас носят, но сойдет и так. Кстати, я бы не особенно привыкал к этой одежде. Она исчезнет завтра в это же время.

Оуроборос пролезла в петли на шортах и стала похожа на ремень из змеиной кожи. Игнус разместился в отделении для чернил перьевой авторучки, любезно предложенной Мерлином.

— У меня раньше тоже был свой огонь, — объяснил Мерлин, — пока он не переселился в неонового фламинго в витрине туристического агентства. Когда он жил со мной, мы считали, что лучше всего ему путешествовать в этой ручке.

Гидеон поклонился и сказал:

— Вы оказали нам честь.

Мерлин ответил на поклон.

— Ну а теперь осталось еще одно дело, прежде чем мы выйдем на улицу. Вы должны решить, будете ли вы застегивать ворот на рубашке. Если нет, ваша сова будет видна и любой встречный волшебник поймет, что вы член Гильдии.

У Гидеона на шее на цепочке висела такая же сова с хрустальным шаром, как и та, что украшала лацкан Мерлина. Маг колебался:

— А сколько волшебников здесь, в Бостауне?

Он все еще не мог произнести «Бостон».

— Бог его знает сколько, но не так много, как раньше. Прошли годы с тех пор, как быть членом Гильдии считалось весьма почетным, сейчас уже не те времена, однако все же нас больше, чем вы могли бы подумать. Но дело даже не в том, сколько нас, а в том, кто мы. Я не скрываю свою сову, это правда, но меня никто не ищет.

Гидеону пришло в голову, что Кобольд, возможно, уже спешит за ним по коридору времени. Он мог воспользоваться заклинанием для преследования и идти за волшебником по пятам, но существовала и вероятность того, что его враг не выйдет из коридора в том же месте. Но наверняка Кобольд попадет именно в это время, если уже не попал.

— Я пока оставлю ее застегнутой.

Мерлин кивнул и, подхватив длинный предмет из черного шелка — складную переносную крышу, называемую зонтиком, направился к выходу.

— Ну, тогда пойдемте.

— Говорю же тебе, что мы ошиблись, — капризно протянула Фебрис.

На ней был тесно облегающий фигуру костюм и туфли на толстой пробковой подошве, модные лет этак шестьдесят назад, совершенно не подходящие для прогулки по мокрому песку. Используя заклинание, Кобольд сделал из мешковины и золы одежду, а хрустальный шар показал, какие фасоны носили в том периоде, который был на другом конце коридора времени. Очевидно, у его шара была легкая близорукость, так как одежда здорово отстала от моды.

Кобольд жалел, что взял с собой демона, но не хотел и думать о том, что случится, если он вернется без виверны или без Гидеона. Колдун никогда не видел своего хозяина, только слышал его голос, сильно измененный чарами, но и так ясно, какова будет расплата за неудачу.

Демон мог бы оказаться полезным, хотя лучше было взять чертенка, с ним намного легче иметь дело и от него гораздо лучше пахло. Кобольд мечтал, что, когда задание будет выполнено, он сможет иметь не одного чертенка, а пару, или карманный складной котелок, который превращается из железного в хрустальный, или одну-две унции слез единорога, чтобы усладить свой сон.

Но, конечно, самой сладкой наградой будет месть Гидеону.

Кобольд брел вперед, не обращая внимания на нытье Фебрис и удивленные взгляды подростков в плавках и бикини, пересек круг ребят, играющих в волейбол, перешагнул через заснувшего загорающего и прошел по песочному замку. Его строитель, девчушка лет шести, вскочила, сердито крикнув: «Эй!» — но мать остановила ее, тихо сказав что-то и заинтересованно глядя вслед странно одетой паре.

Как и у демона-слуги, наряд Кобольда соответствовал последней моде середины двадцатого века. На нем была мягкая фетровая шляпа, синий костюм из гладкого блестящего искусственного шелка, короткий и широкий галстук с рисунком из гавайских танцовщиц и сандалеты. Внезапно набежавшая пенистая волна лизнула ноги и намочила носки. Забыв о главном требовании Гильдии — не показывать свою магическую силу среди обычных людей, если нет острой необходимости, — Кобольд произнес заклинание. Следующая волна замерла на полпути. Молодежь прекратила играть в волейбол, все изумленно притихли.

Спасатель, сидевший на высокой бело-голубой наблюдательной вышке, резко засвистел:

— Эй, вы! Это государственный пляж. Нельзя вытворять такое с водой. Сейчас же это прекратите!

Раздалось магическое шипение, затем хлопок — спасатель был превращен в лающего тюленя со свистком на шее.

— Тяв, тяв, тяв!

Малышка усердно трудилась, восстанавливая песочный замок. Она прокапывала ракушкой новый ров, не обращая внимания на ругающегося тюленя. Случайно, а может, и не совсем, она была ребенком необычных родителей, и поэтому странные события ее не удивили.

Мать девочки оторвалась от журнала, прищурив глаза, посмотрела поверх затемненных очков и закусила нижнюю губу.

— Пойдем, Кэйти, нам пора.

Девочка неохотно оставила замок с незаконченным рвом. Пляжные полотенца, тент, коробки с соком и кукла-русалка с волосами цвета лаванды полетели в полотняную сумку на колесиках. Пойманный краб, сидевший под ракушкой в игрушечном ведерке, возвратился в море. Мать с ребенком пробирались сквозь поросшие травой дюны к парковке, охая и ахая, когда наступали на горячий от солнца песок.

Они остановились у серебристо-белого мини-автобуса с номерами Нью-Джерси. Женщина достала из кармана ключи от машины. Они крепились к брелку — маленькой сове, сжимающей хрустальный шар.

Кэйти уже устроилась на заднем сиденье, когда ее мама кое-что вспомнила. Она обернулась и указательным пальцем начертила в воздухе сложный знак в направлении башни спасателя, добавив короткое заклинание на волшебном английском языке (одобренном Майамским соглашением 1973 года).

Когда их машина отъехала с места парковки, волна, остановленная Кобольдом, завершила свой бег, а спасатель, вновь принявший человеческое обличье, смотрел на пляж, потряхивая головой, как будто вода попала ему в ухо.

Ближе к вечеру Микко и Теодора вернулись в Кембридж. Они сделали остановку на Сентрал-сквер.

— Мне нужно купить кое-что, — сказала няня. — Почему бы тебе не пойти в магазин искусств и ремесел и не посмотреть, что там интересного? Я встречу тебя в отделе красок.

Теодора согласилась, но подумала, что оставлять ее вот так не очень-то хорошо со стороны Микко. В отделе красок продавалось увеличительное стекло, которое можно было крепить к столу, поднимать, опускать и даже поворачивать. Оно было очень дорогое. Додо подсчитала, сколько ей придется копить, чтобы купить его, и решила, что может воспользоваться деньгами, которые тетя Джейн и тетя Мэрайя подарили ей на день рождения. А пока она удовлетворилась покупкой очень тонкой собольей кисточки и двух крошечных горшочков с краской: синей, как Кришна на миниатюре, и розовой, как сари. Когда девочка расплачивалась за них, подоспела Микко с пластиковыми сумками из бакалеи в каждой руке.

— Готова?

Теодора кивнула. Они вышли на улицу и влились в людской поток. Додо уже хотела взять одну из сумок, чтобы донести до машины, когда Микко вдруг сказала:

— Подожди минутку, Додо. У тебя что-то прилипло к подошве. Подними-ка ногу.

Девушка потянулась, чтобы отодрать нечто тонкое с босоножки Додо. Но вместо того, чтобы выбросить его, она изумленно застыла.

— Додо, — сказала она потрясенно, — что это?

Определенно, это был не лотерейный билет. И даже не кусок картона. Это была игральная карта, нарисованная красками, сиявшими, как драгоценные камни. На ней была изображена черная виверна со спиной, выгнутой дугой, нападающая на маленького фиолетового чертенка, сжавшегося в углу. Едва взглянув на эту карту, можно было понять, что она очень-очень старая. Теодора почувствовала, как мурашки пробежали по спине.

— Это недостающая карта виверны, — сказала она.

Мерлин О’Ши стоял посреди двора Гарвардского университета. Коричневый твидовый пиджак висел на руке, красные подтяжки натянулись, как струны, на солидном брюшке. Рукава рубашки были закатаны до локтя, а сама рубашка намокла от пота. Лицо профессора стало почти такого же цвета, как подтяжки, а глаза диковато блестели. Он тыкал зонтиком в направлении дерева, вокруг которого лежала густая тень.

— Вон там! Оазис!

Он бросился туда, спотыкаясь на ходу. И Гидеон, чья рубашка чудесным образом осталась совершенно сухой, последовал за ним.

Они устроились на газоне под деревом. Мерлин тяжело дышал.

— Ну, где же вода?

Гидеон передал ему пластиковую бутылку. Профессор сделал лишь несколько глотков, он все-таки предпочитал чай, смочил носовой платок и со вздохом положил его на лицо. Приподняв уголок платка, Мерлин сердито глянул из-под него.

— Мы делали покупки, и я совсем выбился из сил, — сказал он мрачно. — В прежние дни, до того, как парни из больших компаний оккупировали Харвард-сквер, здесь можно было найти приличный заменитель глаза тритона, не говоря уже о настоящих галошах и мужских носовых платках.

Убедившись, что проходящие мимо студенты не обращают на них внимания, Гидеон выпустил Оуроборос в прохладную траву.

С помощью магии он медленно и осторожно усилил тень под деревом, как будто кто-то пролил большое ведро черной краски как раз там, где они сидели. Любой, кто присмотрелся бы к этой тени, подумал, что она какая-то странная, но чары еще и отводили любопытные взгляды. Маг наконец вытащил из сумки плоды их утренних поисков: банку крупных фаршированных оливок, фальшивое глазное яблоко, заключенное в прозрачный пластмассовый куб, из магазина шуточных сувениров, и несколько бусин, слегка напоминающих глаза. Но ничто из этого не было по-настоящему похоже на глаз тритона.

Гидеон покачал головой:

— Не думаю, что это сработает, Мерлин.

— Да уж, — сказал другой волшебник из-под носового платка, — и я тоже. Это, как говорится, возможно лишь с большой натяжкой.

С пером василиска дела обстояли не лучше. Они нашли только крашеные куриные перья в магазине ремесел и блестящее черное воронье перо, которое острые глаза Оуроборос (все четыре) разглядели перед памятником Джону Харварду.

Со средневековыми монетами им повезло больше. Они зашли в маленькую конторку над кинотеатром, в которую вела узкая лестница. Сидевший там человек разволновался, увидев три монеты, протянутые ему Гидеоном, и хорошо заплатил за них. Теперь у мага в его новом нейлоновом бумажнике на липучке лежала пачка хрустящих зеленых банкнот с портретом Бенджамина Франклина. Франклин был также запечатлен и на волшебных серебряных монетах, размером гораздо меньше пенни, лежащих у Мерлина в кошельке. «Выдающийся американский патриот и изобретатель, — пояснил Мерлин, — а волшебник-то он был так себе. Больше всего он известен своей работой по естественной истории послушного огня». Но за все доллары в мире нельзя купить то, чего не существует в две тысячи втором году.

— А что если мы все-таки попробуем совершить привораживание? — спросил Гидеон.

Мерлин снял носовой платок. Его лицо уже не походило на помидор, но не казалось веселее.

— Мы рискуем приворожить кого-нибудь другого: дракона с острова Комодо или чью-нибудь домашнюю игуану. Может быть еще хуже: мы получим только часть Уикки, например клюв, кончик хвоста.

Гидеон содрогнулся.

— Но не печальтесь, мой друг. Попробуем заглянуть в еще одно место. Забирайте Робби (так он называл Оуроборос) и достаньте жетон для метро, который я вам дал, а то парень в будке может заметить, если вы опять заколдуете турникет.

Уикка провела утро охотясь. Перемещение во времени и устройство гнезда утомили ее, а она ничего не ела с тех пор, как прошла сквозь кольцо. Спрятав яйцо под соколиным пухом, дракониха отправилась на поиски чего-нибудь съестного. Она летела так высоко, что если бы кто-то увидел ее в небе, то подумал, что это хищная птица или большая чайка, случись это близ воды. Когда ей надо было снизиться, она принимала оттенок в тон неба, взъерошивая свои чешуйки, нижняя сторона которых блестела, как зеркало. Это умение называлось «ловить на блесну», и Уикка владела им превосходно. Она провела много летних дней, забавляясь так и сводя с ума королевских ястребов.

Она отвергла многолюдный рыбный рынок Хэймаркет — воровать там было легко, но слишком привлекло бы к ней внимание. Ей также не хотелось драться с чайками за рыбу, которую бросали с кораблей на пристани. У виверн острое обоняние, и Уикка, следуя своему чутью, полетела за реку к большому замку, башни которого выбрасывали облака удивительно ароматного дыма.

На кондитерской фабрике «НЕККО» началась вторая смена. Главный кондитер проверил огромные чаны с карамелью, нугой и половинками шоколадных оболочек и одобрительно кивнул дежурному мастеру. Тот включил большой станок, который принялся штамповать сотни и сотни конфет с тягучей начинкой. Густой шоколадный аромат полился из высоких труб и разнесся над окрестностями Кембриджа.

Уикка опустилась на большой купол главного здания Массачусетского технологического института, глубоко вдыхая восхитительный, изумительный запах. Дракониха понятия не имела, что это такое, но, несомненно, оно съедобно.

Замок, из которого исходил аромат, не имел никакой защиты: ни рва, ни бойниц, ни амбразур, с которых воины могут лить кипящее масло на осаждающую армию. Однако, несмотря на отсутствие даже крепостной стены, Уикка не понимала, как туда проникнуть. Она видела довольно маленькую дверь, в которую входили и выходили люди, обмениваясь приветствиями. С другой стороны замка был вход побольше. Возле него люди грузили коробки в большой амбар на колесах с надписью «НЕККО» на боку.

Уикка подумала, что это, должно быть, волшебное слово, как абракадабра. Она научилась узнавать некоторые написанные слова, но не могла их произнести. Очень жаль. Возможно, волшебное слово открыло бы доступ к дразнящему аромату.

Оказалось, что на крыше имелось отверстие, которое она искала. Виверна воспрянула духом. Она пролезала и в более узкие лазейки в своем замке. Она расправила крылья, проплыла по воздуху и приземлилась на фабричную крышу рядом с трубой, на которой тоже было написано огромными буквами «НЕККО».

Выхлопное отверстие было достаточно широким, но когда она вылезала с другого конца, у нее не хватало нескольких чешуек. (К счастью, ни одна из них не попала в пачки с вафлями.) Запах здесь стал еще сильнее, но она все еще не понимала, откуда он идет. Оглушительный шум оборудования испугал ее, и она клюнула пару покачивающихся шлангов, зашипевших и пустивших в нее пар. Выгнув спину, как испуганная кошка, Уикка зашипела в ответ, а потом ринулась вперед и перекусила толстый моток разноцветных проводов.

Замигали огни, зазвучали тревожные сигналы, и автоматизированное кондитерское оборудование, установленное всего лишь год назад, заскрежетало и остановилось. Включилась система безопасности, и, чтобы предотвратить перегруз дорогой техники, на конвейере открылся люк, и все конфеты, выходящие из секции формовки, падали во временный контейнер.

Здесь-то и очутилась Уикка. Она вскрикнула от удивления, так как на нее посыпались тысячи шоколадно-кремовых конфет с начинкой из вишневой карамели. Ее окутал нежный запах теплого шоколада, даже более чудесный, чем кошачья мята.

Так виверна и открыла для себя, что она очень любит — нет, обожает — божественное вещество, которому поклонялись ацтеки и называли его чокоатль, известное нам как шоколад.

Мерлин и Гидеон со змейкой и Игнусом исходили Чайна-таун в Бостоне вдоль и поперек. Они заходили и в крошечные бакалейные лавки, и в огромные супермаркеты, и в семейные китайские аптеки, где сушеный корень женьшеня соседствовал с записями гонконгских боевиков.

В последней аптеке Гидеон осмотрелся и впервые за тот день почувствовал себя как дома. Она напоминала большие аптекарские лавки его времени. Одна стена была полностью занята стеллажами с сотнями деревянных выдвижных ящиков размером с обувную коробку и надписями на китайском языке. Молодая помощница аптекаря в фартуке подкатила низенькую скамеечку к травнице и передала ей ящички, наполненные корнем лотоса и корой кассии. Таблица на стене сообщала, что в продаже имеются традиционные лекарства из коконов шелкопряда, оболочек цикад, морских раковин и даже сушеных скорпионов. Травница, китаянка средних лет, работала за металлическим прилавком, взвешивая снадобья на весах с медными гирьками и заворачивая их в бумажные пакетики.

Мерлину и Гидеону пришлось ждать, пока она объясняла, как принимать лекарство, молодой матери с капризным ребенком в коляске. Наконец подошла их очередь.

Мерлин владел китайским языком. Он долго разговаривал с травницей на мандаринском диалекте, сильно жестикулируя и утвердительно кивая, а китаянка отрицательно качала головой. Потом она заглянула в несколько больших книг и исчезла за занавеской.

Пока она отсутствовала, помощница принесла им блюдо с кисло-сладкими консервированными сливами и маленькие чашечки зеленого чая. Когда травница вернулась, в руках у нее был небольшой сосуд с темной жидкостью. В ней плавало нечто похожее на тысячелетнее яйцо-пашот, слегка овальное и покрытое зелеными и черными пятнами. Она протянула банку Мерлину, все еще покачивая головой и быстро лопоча что-то по-китайски. Каждый раз, когда профессор хотел взять у нее банку, китаянка отводила ее в сторону, и следовало еще одно бурное высказывание, Гидеону казалось, что она ругает его друга.

Наконец Мерлин с кислой миной повернулся к волшебнику, прижимая к себе сосуд.

— Это глаз дракона. Она говорит, что это самое подходящее из того, что у нее есть. Он очень старый и сильный, мы должны быть крайне осторожны с ним.

Травница подала бумагу, на которой были нарисованы какие-то иероглифы. Профессор быстро проглядел и подписал ее.

— Я только что освободил ее от всякой ответственности и пообещал не преследовать, если что-то пойдет не так.

— Освободил от ответственности? — недоуменно повторил Гидеон.

Оуроборос обратилась к своей памяти будущего.

— После твоего времени. Юридическое нововведение семнадцатого века, — шепнула она.

Несколько портретов Бенджамина Франклина сменили хозяина, и китаянка теперь сияла улыбкой. Она радостно крикнула им вслед:

— Спасибо! Заходите еще, пожалуйста.

Кухня превратилась в мастерскую. Обеденный стол накрыли старой простыней. Из кабинета мистера Оглторпа позаимствовали вращающуюся настольную лампу. На посудном полотенце лежало множество крошечных губок, кисточек, металлических шпателей, рядом разместились маленькие бутылочки. Микко склонилась над предметом, соседствующим с увеличительным стеклом, а Теодора время от времени подавала ей какой-либо инструмент или малюсенькую бутылочку чистого спирта. Наконец Микко откинулась назад и перевела дух.

— Я всегда знала, что изучение художественной реставрации когда-нибудь пригодится, — сказала она. — А теперь, Додо, взгляни и скажи, что ты думаешь.

Теодора низко наклонилась, чтобы посмотреть. Иногда она задавала себе вопрос: есть ли что-нибудь, чему Микко не училась? Видимо, большая часть ее знаний связана с искусством или редкими книгами — девочка знала, что Микко чуть не стала доктором искусств.

Теперь, когда тонкую пластинку слоновой кости тщательно очистили от грязи с Сентрал-сквер, она засияла красками. Фиолетовый чертенок с красными глазами отшатнулся от нападающей виверны. Защищаясь, он вскинул когтистые лапы, а в зеленых глазах застыл страх. Сине-черная спина виверны блестела, а чешуйки, плотно прилегающие друг к другу, придавали ей сходство с лоснящейся шкурой тюленя. Перепончатые, как у летучей мыши, крылья, сложенные на спине, местами были такими тонкими, что просвечивали. Хищно изогнутый черный клюв отливал серебром, как дуло ружья, глаза блестели яркими изумрудами. Ярко-алый раздвоенный язык тянулся к загнанному в угол чертенку. (Вообще-то у настоящей виверны язык не алый и не раздвоенный, но сейчас это не важно.)

Под слоем грязи на полях обнаружились некоторые детали карты, которые раньше были не видны: во-первых, на виверне блестел золотой ошейник с серебряной веревкой, туго натянутой чьей-то рукой, во-вторых, хотя сам владелец руки был неизвестен, виднелся край его черной туники и загнутый вверх нос алой туфли.

Теодора оторвалась от картинки, ее глаза сияли.

— О, Микко, разве это не волшебство?

Уикка сидела на куполе Массачусетского технологического института, слизывая остатки вишневой карамели, застрявшей между пальцами. Ее живот был так набит шоколадом, что создавалось впечатление, будто она проглотила арбуз целиком. При каждом выдохе от нее исходило горячее облако паров жженого сахара. По ее жилам текла опасная смесь, состоящая из четверти драконьей крови и трех четвертей сахара и кофеина. Виверна ощутила прилив сил, ее обычная проказливость достигла критического уровня. Она чувствовала необходимость дать ей выход.

Уикка летела над городским садом, собираясь напугать туристов, катающихся на лодках, и погонять плещущихся в тростнике лебедей. Не успела она найти укромное место под раскидистым деревом, откуда удобно будет озорничать, как ее отвлекло какое-то движение теней поблизости.

Дракониха распласталась на земле и прижала уши, мысли ее смешались. Это и не кольцо времени, и не какая-то известная ей магия, дикая, укрощенная или иная. Однажды, когда она была еще совсем юной виверной, Гидеон попросил ее посидеть у огня, а сам открыл сундук и достал пузатую железную бутылку, опутанную семью струнами волшебной арфы. Размотав последнюю из них, волшебник вынул пробку и поводил бутылкой перед носом Уикки, затем вновь быстро заткнул горлышко сосуда, обвязал его и вернул в сундук. Виверна закашлялась и закрыла лапой морду, тряся головой, как будто хотела избавиться даже о памяти об этом запахе.

— Я не могу назвать его вслух, — сказал Гидеон. — Это магия, обращенная против самой себя, — магия, ставшая бешеной и мерзкой. Теперь ты знаешь ее запах. Если ты когда-нибудь почувствуешь его, то не приближайся. Возвращайся ко мне немедленно.

Пока Уикка наблюдала, сумятица в ее мозгу улеглась, тени успокоились, а колеблющаяся темнота сползла в дренажную канаву. Когда все закончилось, виверна больше не хотела гонять лебедей. У нее не было возможности вернуться к Гидеону, но она могла поспешить к своему гнезду и яйцу. Так она и сделала.

Высоко над гаванью Уикка сидела на гнезде и стонала. Чешуйки на животе были содраны при падении сквозь фабричную трубу, живот неприятно раздуло от обжорства. Теперь, когда запас сахара и кофеина в организме истощался, у нее начала ужасно болеть голова.

Однако, несмотря на туман в голове от переедания, материнский инстинкт виверны был силен. Каждый час она поднимала раскалывающуюся голову и проверяла состояние яйца. Проведя чувствительным кончиком клюва по скорлупе, она убедилась, что трещин нет. Она внимательно прислушивалась, не слышно ли слабых звуков «роу-роу», чем-то похожих на писк проклевывающегося цыпленка. Яйцо оставалось совершенно целым, а внутри было тихо. Довольная Уикка поглубже зарыла яйцо в пух, а сама как можно плотнее уселась на нем.

Вскоре она задремала, и ей снился шоколад.

— К счастью, китайские драконы на самом деле довольно приятные создания, — покашливая, сказал Мерлин.

Мерлин и Гидеон пытались запихнуть дракона в ванную: чешуя у него скользкая, и он обожал почесывания. Они толкали его со всей силы, а громадина перевернулась на спину, подставив живот для ласки.

— Нет, нет, нет! — воскликнул Мерлин. — Йинг, старина, не время для баловства. Гидеон, перелезайте через него и попытайтесь тащить с другого конца.

Маг перелез через чешуйчатое тело и стал прикидывать, как половчее ухватиться за дракона. Наконец он схватил его за рога.

— Я держу его.

— Ну, теперь на счет: раз, два… три — и-и!

Со звуком пробки, выскочившей из бутылки, дракон влетел через узкую дверь в ванную, при этом его когти дико заскрежетали по кафелю. Он ударился о стенку ванны, да так, что с потолка посыпалась штукатурка.

Мерлин пустил воду. Йинг-лонг сразу же перелез через край ванны, чтобы попасть под струи. Он был водяным драконом и любил влагу. Свернувшись кольцами, он заполнил всю ванну, но не поместился полностью. Его голова возвышалась над перекладиной занавески для душа. В огромных глазах читалось удовольствие.

— Оставайтесь здесь, — сказал Мерлин Гидеону, — и пойте как можно громче.

— Петь?

— Да! Танцевальные хиты тысяча двести семьдесят третьего года. Любые песенки, которые трубадуры исполняли в ваше время. Нужно скрыть, что здесь наш китайский друг.

Мерлин закрыл дверь.

Гидеон откашлялся и тонким дрожащим голосом затянул:

Мерлин вышел из ванной, как раз когда мистер Муфти открывал дверь отмычкой. Профессор видел, как чрезвычайно заинтригованная соседка из квартиры «3В», миссис Уиглсуорт, вертится в коридоре. Дверь распахнулась, и облако дыма с резким запахом тухлых яиц и пороха вырвалось наружу. Женщина взвизгнула и убралась от греха подальше.

Пожарный и ответственный по дому застыли, глазея на магическое оборудование, установленное в кабинете. Запись волшебного песнопения еще звучала. Мерлин торопливо махнул рукой в направлении стерео, и пение прекратилось.

Пожарный тщательно осмотрел электроплитку, затем стеклянную веревку, натянутую под потолком.

— Она не электрическая, для чего это?

— Это часть синтоистской религиозной церемонии. Дань памяти моим предкам, — сказал Мерлин, забрасывая ногой золотую уздечку и веревку из лунного света под диван.

— А для чего все остальное? — Пожарный показал на медный котел и плиту.

— Часть экспозиции для занятий по сравнительному фольклору, которые я веду. Это воссоздание, с использованием современных средств, средневековых предметов для вызывания дракона.

— В самом деле? — сказал пожарный, доставая блокнот и открывая чистую страницу. — Расскажите еще.

— Ну, люди в тринадцатом веке верили во множество странных вещей. Например, они считали, что мудрецы — волшебники, если хотите, — могут готовить снадобья и воздействовать чарами, чтобы вызывать драконов и других магических существ из эфира.

— Потрясающе! — Пожарный быстро записывал. — А скажите, что именно содержится в вашем средстве?

— О, хорошее бургундское, мед из клевера и орешник, — перечислил Мерлин. — По древним рукописям мы должны еще добавить глаз тритона, но мы же не можем пойти в аптеку и купить там его, не так ли?

Мистер Муфти и пожарный засмеялись. Мерлин присоединился к ним, но его смех звучал уж очень громко.

— Профессор О’Ши, вы сказали МЫ, «мы должны еще добавить глаз тритона». Вы проводили эту ночную церемонию не один? — спросил пожарный.

— Да, с моим бывшим выпускником, иностранцем. Он остановился у меня. Сейчас он принимает душ.

Как будто в подтверждение его слов еще один припев из «Когда хладеет нежный ветерок» донесся из ванной. Теперь и Йинг-лонг вступил, подвывая, как собака, на высоких нотах.

— Угу, — пробормотал пожарный, продолжая записывать. — В следующий раз, когда вы захотите вызвать дракона, делайте это в помещении с хорошей вентиляцией.

— Следующего раза не будет, — сказал мистер Муфти, строго глядя на Мерлина.

Существует не один способ привораживания виверны. Мерлин и Гидеон использовали тот, что официально принят Гильдией, предусматривающий сложную аппаратуру, песнопение и глаз тритона. Но есть и другой, непризнанный. Им воспользовался Кобольд.

Волшебник, не желающий использовать заклинания, одобренные Гильдией Мастеров Волшебных Искусств, мог начать с поисков книги, запрещенной Константинопольским соглашением 1100 года. «Книга молодого волшебника, или Секреты Гильдии Мастеров» написана мошенником, исключенным из Гильдии в десятом веке. Он собрал в ней сокращенные магические обряды, ненадежные и опасные. В книгу вошли также десятки заклинаний для вызывания того, что лучше было не трогать.

Один из сокращенных обрядов, записанных колдуном десятого века, предлагал более легкий способ привораживания виверны, особенно если требовалось направить ее против нынешнего хозяина. Можно произнести заклинание и вызвать тень настоящей виверны, ее обратную копию, подобную отражению в зеркале. Тень станет искать своего зеркального двойника, копия притянется к оригиналу, как металл к магниту.

Проблема заключалась в том, что Гильдия разыскала и уничтожила все экземпляры «Книги молодого волшебника» (именно в этой работе мастера преуспели). Кобольд не смог достать эту книгу в своем времени. Но он очень надеялся, что найдет ее в двадцать первом веке.

На экране в гостиной пентхауса он вызвал электронные «Желтые страницы» и отыскал раздел «Книги старые и редкие». Колдун выписал имена десяти книготорговцев, которые специализировались на книгах, созданных до изобретения книгопечатания, и литературе по оккультизму.

Кобольд размышлял над списком, поджав губы.

— Эбенизер Абернати, букинист, Джой-стрит, — прочитал он вслух. Потом позвал своего демона.

Фебрис зашипела от отвращения:

— Я не хочу надевать женские туфли.

Но Кобольд только глянул на нее, и Фебрис со стоном потянулась за туфлями на высоких каблуках.

Этот летний день выдался по-особенному жарким, и кондиционеры в доме профессора тут же отказались работать. В его квартире сразу стало душно и нечем дышать. Гидеон развалился в кресле в кабинете, лениво перекидывая Огонь с одной руки в другую. Мерлин сидел за письменным столом, склонившись над экземпляром ПВСЧ-4, и, читая, задумчиво постукивал авторучкой по зубам. Единственный электрический вентилятор гонял по комнате теплый воздух. Оуроборос обвилась вокруг стакана чая со льдом, потягивая его через две соломинки, и просматривала «Харвард газетт».

Гидеон заговорил:

— Не проще ли будет вызвать китайца, который приносил нам еду в белых коробках, и велеть ему забрать Йинг-лонга с собой в Китай.

Мерлин оторвался от книги «Привораживание, вызывание и связывающие чары», которую он открыл на главе «Освобождение от чар».

— Мне льстит, что вы думаете, будто я могу заказать обед из другой части света, но, боюсь, у вас преувеличенное представление о моих способностях. Я действительно вызвал китайца, как вы говорите, но только из ресторана «Золотая панда», что на Харвард-сквер. Он прибыл сюда не на крыльях заклинания, а на моторизованной угрозе, называемой мопедом.

Гидеон позволил Игнусу вернуться на камин.

— Что говорится в книге об избавлении от китайского дракона?

— Ну, водяных драконов можно отправлять по бегущей воде, но только если она имеет выход в море. Бросить их в колодец или озеро нельзя, если только вы не хотите проблем. Но, увы, наш Йинг-лонг слишком уж заметен, чтобы тащить его к берегам реки Чарльз. А тем временем, боюсь, он нас разорит.

Оба волшебника не знали, чем кормить нежданного гостя. Наконец, по предложению Оуроборос они наполнили ванну рисовой кашей и жасминовым чаем, и Йинг-лонг, очень довольный, ел из такой кормушки. Также, похоже, ему нравился попкорн из микроволновки. (Мерлин считал, что звук лопающихся зерен напоминал дракону китайские хлопушки.) Пока что Йинг-лонг спал, переваривая завтрак, но попкорн уже закончился, и осталось совсем мало риса и чая. Ванну опоясывал ободок из засохшей каши, и, как мрачно заметил Мерлин, его можно удалить лишь отбойным молотком.

Обессилев от духоты и жары и устав ломать голову, волшебники уныло молчали. Вдруг послышался громкий всхлип — это Оуроборос шумно втянула через соломинку остаток чая со льдом.

— Полагаю, что я нашла решение, — сказала змейка. — Мерлин, у вас есть одежда, похожая на китайскую?

Мерлин немного подумал.

— Японская, но если немного переделать, то сойдет за китайскую, — сказал он. — Прошлой осенью я играл главную роль в «Микадо». Мой костюм был великолепен. Если я смогу найти его, то перешить будет нетрудно. И нам всегда может помочь парочка волшебных заклинаний.

— Оуроборос, что ты задумала? — осторожно спросил Гидеон.

— Слушай, — сказала мудрая старая змея, — я расскажу тебе.

Сине-белые полосатые тенты стояли вдоль берега реки Чарльз, в их тени торговцы продавали китайские закуски и сувениры. В одном киоске детям разрисовывали лица, чтобы они походили на Царя Обезьян и других персонажей пекинской оперы. Рядом, на временной сцене, студенты местной школы боевых искусств показывали приемы борьбы кун-фу. Люди смотрели, или прогуливались, или уминали жареных цыплят на бамбуковых вертелах. Однако больше всего народа толпилось вдоль реки, сражаясь за место на берегу или пешеходном мостике, чтобы с комфортом наблюдать старт Бостонских гонок лодок-драконов.

Дюжина блестящих, ярко раскрашенных лодок из тикового дерева с позолоченными носами, вырезанными в форме дракона, пришвартовались у кембриджского лодочного дома, ожидая начало гонок. Экипаж обычной лодки состоит из восьми человек и рулевого, который руководит гребцами и держит курс. Лодки-драконы имеют экипаж из восемнадцати человек: восьми пар гребцов, посаженных друг за другом, рулевого и барабанщика на корме, отбивающего ритм. С берега можно разглядеть разноцветные футболки команд, представляющих местные колледжи, компании, занимающиеся высокими технологиями, и бостонские радиостанции. Прибыли экипажи даже из Сингапура и Австралии. Некоторые гребцы по-дружески подшучивали друг над другом.

Лодка, позже всех подавшая заявку на гонку, держалась у берега, недалеко от стартовой линии, рискованно низко погрузившись в воду. Она казалась очень старой, и член гарвардской команды 1936 года, капитаном которой был Айен Мерлин О’Ши, смог бы узнать в ней лодку с парными веслами, выигравшую регату того года. Похоже, что экипаж этой «старушки» состоял из двух членов: полного пожилого мужчины в просторном красно-золотом одеянии и в шапке, отдаленно напоминающей головной убор мандарина, и более стройного молодого человека в черной университетской мантии, украшенной по кайме изображениями золотого дракона. То, что казалось грудой старых консервных банок под зеленым брезентом, иногда издавало странные пыхтящие звуки. Время от времени мужчины озабоченно склонялись над этой кучей и яростно шикали на нее.

— Мы привлекаем внимание, Мерлин, — сказал Гидеон, так как экипаж лодки колледжа Смита вытягивал шеи, чтобы получше их разглядеть.

Мерлин старался поплотнее закрыть Йинг-лонга брезентом.

— Боюсь, что мы немного бросаемся в глаза. Но держу пари, что экипажи настоящих лодок, пока мы им не мешаем, считают, будто нас наняли на потеху детям.

Трубач вскинул странную длинную трубу, просигналил старт, и гонки начались: гребцы яростно работали веслами, подчиняясь ритму барабана; зрители склонились над перилами мостов, неистово подбадривая свои команды и изо всех сил дуя в небольшие рожки. Блестящие лодки с гордыми драконами на носу легко и быстро скользили по воде.

Лодка Мерлина и Гидеона медленно двинулась следом. Едва она скрылась под первым же мостом, раздался громкий всплеск. Когда лодка вновь появилась за мостом, стало заметно, что она уже менее погружена в воду, а члены ее экипажа насквозь промокли.

Гидеон посмотрел в воду за кормой.

— Прощай, Йинг-лонг. Счастливого тебе пути домой.

— Дай бог, чтобы это действительно было прощанием. Будем надеяться, что он найдет дорогу в море, а не попадет в аквапарк Новой Англии. Или, что еще хуже, не вернется к нашим дверям в поисках каши и попкорна.

В ванной комнате пентхауса Фебрис с наслаждением опустила ноги в воду. Ванна из розового мрамора была размером с маленький плавательный бассейн. Три ступени вели к верхнему краю ванны, в воду тоже спускались по ступенькам. Нагретая вода лилась из позолоченных кранов в виде дельфинов, расположенных по краю. Вода бурлила и пенилась вокруг больных, натертых ног демона. Она вздохнула с облегчением.

Раздался звонок в дверь, и Кобольд пошел открывать. Рассыльный в коричневой униформе передал ему электронный регистрационный журнал. Волшебник взял подсоединенный к прибору специальный стержень для письма и написал: «Конрад Лэмбтон», вернул это устройство, получил маленький пакет и закрыл дверь.

Кобольд принес посылку в столовую и поставил ее на обеденный стол из стекла и хромированного металла.

— Раскройся! — скомандовал он, и пакет сразу же послушался: клейкая лента отстала, бумага развернулась, и показался слой мягкого оберточного материала.

— До конца, — раздраженно добавил Кобольд.

Обертка упала, и под ней обнаружилась книга. Когда-то у нее был красный кожаный переплет, украшенный лунным камнем, светящимся, как глаза животных. Этот же экземпляр состоял из потрепанных остатков по крайней мере трех книг, которым сильно досталось от времени. Уцелевшие страницы, умело реставрированные, переплели в гладкую зеленую ткань.

Кобольд взял книгу и открыл на первой странице:

Конечно, эти слова были написаны от руки черными готическими буквами, поскольку в 900 году еще не изобрели печатный станок.

В пакете оказалась и записка от Прунеллы Снайпс, занимавшейся книготорговлей:

Кобольд положил рукопись и записку на стол. С помощью запретных заклинаний из книги он мог бы вызвать тень виверны, чтобы захватить «друга» Гидеона и окончательно сокрушить его. Но вчера он видел карту виверны, принадлежащую молодой женщине и девочке. Эта карта может усилить его способности, что сделает месть сводному брату более полной.

Однако власть карты такова, что ею нельзя завладеть силой или с помощью заклятий. Ее должны отдать ему добровольно. Вероятность этого представить себе трудно, если только не…

Если не…

Фебрис не обращала внимания на зов хозяина, позволяя своим ногам с двумя длинными пальцами еще немного понежиться. И вдруг вода перестала течь из золотых кранов. С недовольным стоном Фебрис вылезла из ванны. Если Кобольд сильно разозлится, то может вместо воды пустить что-нибудь неприятное вроде вонючей серой слизи или кипящей грязи с запахом тухлых яиц.

Она появилась в дверях гостиной:

— Что прикажете, хозяин?

— Для тебя есть задание, но сначала ты должна принять новую форму.

Фебрис с отвращением зашипела. За исключением неудобств, причиняемых женскими туфлями, нынешняя внешность нравилась ей больше, чем любая другая, которую она когда-либо принимала. И уж конечно больше, чем ее истинное обличье. Но она обязана слушаться Кобольда.

Колдун поднял телефонную трубку и набрал номер.

— Объединенная почтовая система? Я бы хотел, чтобы из моей квартиры забрали тюк.

На другом конце провода ему что-то ответили, Кобольд улыбнулся и бросил косой взгляд на демона:

— Да, он уже готов к отправке.

Микко вышла, а Теодора долго стояла неподвижно, как будто превратилась в камень.

И вдруг она начала лихорадочно действовать. Сняла костюм, скомкала его и засунула поглубже в шкаф. Затем смела карты в коробку из-под обуви, достала из шкафа коробку еще большего размера и побросала в нее всю коллекцию: компьютерные игры, голографические татуировки, наклейки, торговые знаки, оловянные фигурки — все. В растущем неистовстве она сорвала с потолка над кроватью виверну из папье-маше и стала рвать ее в клочья.

Снимая со стен плакаты «Волшебники и виверны» и разрывая их на мелкие кусочки, она рыдала от злости на себя. Ну почему она такая идиотка? Микко больше никогда не будет ей верить. Теодора не удивилась бы, если бы она ушла от них, когда вернется папа. И нельзя винить ее за это.

Когда она наконец остановилась посреди комнаты, раскрасневшись и тяжело дыша, в ее спальне не осталось и следа от «Волшебников и виверн». Затем Додо поправила постель и вытащила из-под кровати пластиковую корзину для белья, набитую игрушечными зверюшками. Она смахнула пыль с тряпичного дракона, у него была чешуя из блесток и красный фетровый язычок. Игрушка принадлежала ее маме и вновь заняла почетное место на подушке.

Теодору вдруг осенило, что Микко ушла уже давно. Открыв дверь спальни, она выглянула в коридор. Из кухни не доносилось ни звука.

Додо пошла по коридору и остановилась, проходя мимо гостиной. Микко развалилась на диване, положив босые ноги на подлокотник. На кофейном столике стояло около дюжины бутылочек с лаком для ногтей. Ногти у нее на ногах были выкрашены во все цвета радуги: желтовато-розовый, желтовато-зеленый, бледно-желтый, фиолетово-красный, серебристый, темно-фиолетовый и темно-синий.

Да что же это происходит? Микко всегда отдыхала в своей комнате, лишь изредка присоединяясь к Оглторпам в гостиной, чтобы посмотреть кино. За четыре года, что она проработала у них, Теодора никогда, никогда не видела, чтобы няня клала ноги на подлокотники. Но еще больше поражал беспорядок: капли и брызги лака усеяли ковер и диванные подушки, а на столике растекалась темно-фиолетовая лужица.

Девочка, должно быть, шумно вздохнула, потому что Микко приподнялась на локте и обернулась, чтобы посмотреть на нее.

— Теодора, дорогая, тебе нравятся мои пальцы на ногах? Правда, хорошенькие?

Она пошевелила ими с довольным видом.

— Микко, лак повсюду! Разве не надо его убрать?

Няня посмотрела вокруг и прищурилась:

— Наверно.

Додо сложила руки на груди:

— И уже почти два часа. Когда мы будем обедать?

Теперь Микко выглядела обеспокоенной.

— Обедать? Ты имеешь в виду, что нужен обед? Да, видимо, действительно надо что-то сделать.

Она поднялась, наступив ногой в маленькую лужу серебристого лака, и пошла на кухню, оставляя отпечатки пальцев.

Теодора завинтила крышки на всех флакончиках и принялась усердно оттирать пятна салфетками. Занимаясь этим, она напряженно размышляла. Может быть, Микко так разозлилась, что временно помешалась? Или просто на нее так подействовал запах лака? Но, прежде всего, чего ради она накрасила ногти на ногах? Можно подумать, что она пьяна, но ведь в доме не было спиртного, кроме китайского шерри для выпечки и пыльной старой бутылки шотландского виски, которую мистер Оглторп держал для особого случая.

Все еще озадаченная, Теодора отправилась на кухню, чтобы выбросить салфетки. Микко стояла у стола. Держа венчик для взбивания ручкой вниз, она взбивала в миске яйца. Вместе со скорлупой. На столе ждали своей очереди пакетик с мармеладками и банка анчоусной пасты. На мгновение Микко призадумалась, да и всыпала в миску по полчашки перца горошком и шоколадной стружки.

— Не успеешь и глазом моргнуть, — сказала она Теодоре, широко улыбаясь.

Девочка испуганно отступила. Она увидела, что зубы у няни мелкие, ровные и гладкие, как у куклы.

Потом Теодора заметила Фрэнки. Кот стоял на холодильнике, выгнув спину. Его безупречно белая шерстка стояла дыбом. Глаза были размером с шарики для пинг-понга.

Додо оглянулась на Микко. Та выливала яичную жидкость на горячую сковородку. Кухню наполнил дым и отвратительный запах смеси шоколада с анчоусами. Когда Микко стала тыкать в омлет венчиком, девочка на цыпочках вышла.

Она бросилась на кровать и уставилась в потолок, где остались следы содранной краски от клейкой ленты, державшей виверну из папье-маше. Кто бы или что бы ни находилось на кухне, но это была не Микко. Ни запах лака, ни нервный срыв не могли объяснить такое странное поведение.

Дверь спальни скрипнула, и Теодора села. Оказалось, что это Фрэнки. Его шерсть немного опустилась, глаза сузились. Он подошел к кровати и тоскливо взглянул на девочку, как бы говоря: «Ну и что же мы будем делать?»

Додо наклонилась и погладила его.

— Не знаю, Фрэнки, — шепнула она ему, — но я что-нибудь придумаю.

— Говорю же вам, Мерлин, я чувствовал ее, прямо здесь. — Гидеон бил себя кулаком в грудь. — Уикка была очень близко, я знаю.

— Вполне может быть и так, но говорю вам, мой друг, я уловил некий запах прямо здесь, — ответил Мерлин, постукивая себя по носу. — Несомненный запах Демона Первого Класса. Кроме того, нельзя войти в чужой двор без приглашения. Это не принято.

Идти домой было жарко, и волшебники зашли в угловой магазин купить лимонада. Они пили его, сидя на скамейке возле городской библиотеки и наблюдая за человеком, бросавшим пластиковый диск собаке. Теперь они оба молчали, мрачно размышляя о демонах, пропавшей карте и судьбе виверны Гидеона.

Молодой волшебник выпил лимонад и взглянул на друга:

— Но что же произошло с Теодорой Оглторп?

— Я об этом думая. Мне кажется, возможны четыре варианта. Первый — она в доме с демоном и не понимает опасности. Второй — ее держат в плену. Третий — она могла обнаружить опасность и сбежать. Четвертый…

— Ею самой мог овладеть демон.

— Да, это четвертый вариант.

Снова повисла тишина, еще мрачнее, чем прежде. Наконец Мерлин заговорил:

— Учетчики.

Гидеон отвлекся от наблюдения за игрой с собакой. Он думал, что такой диск был бы полезен для тренировки виверны.

— Учетчики, — повторил Мерлин. — Инспекторы газовой компании. Служащие надзора за животными, живодеры, как их называли в моем далеком детстве.

Гидеон терпеливо ждал, уже зная, что за загадочными восклицаниями Мерлина обычно следуют объяснения.

Профессор хлопнул себя по колену, пролив остаток лимонада.

— Вот оно! Дорогой Гидеон, они все — служащие, профессия которых дает им доступ к частной собственности, например во двор Теодоры Оглторп. А сейчас давайте вернемся домой, и я немного почитаю о том, как изгоняют демонов Первого, Второго и Третьего Класса.

Теодора достаточно долго оставалась на своем дереве, чтобы выплакать все слезы и ужасную, болезненную тоску по отцу, поэтому теперь она могла вернуться домой и встретиться лицом к лицу с лже-Микко. Решив, что больше нельзя откладывать, Додо начала нащупывать ногой нижнюю ветку и вдруг поняла, что все еще держит гладкий сердцевидный камень.

Она с минутку подержала его на ладони и чуть было не выкинула, но передумала. В конце концов, уже много чего выброшено сегодня, ничего страшного, если сохранится один маленький камешек. И вообще, с ее везением отец не получит постоянную работу и они потеряют этот дом, этот двор и это дерево. Теодора потянулась к тайному дуплу, чтобы положить камень на место.

Но на сей раз на дне мшистой расщелины она нащупала что-то свернувшееся среди сухих листьев. И это что-то укусило ее.

Теодора отдернула руку, онемев от испуга. Осторожно пошевелила пальцами, но не увидела следов укуса, а только красную отметину. Она прислонилась к толстой ветви и зажмурилась. Может, это бельчонок, оставленный в гнезде, когда другие его покинули. Или птенец малиновки, не научившийся летать. Но не было ни запаха гнезда, похожего на запах давно не чищенной клетки хомяка, ни пуха, ни шерсти, зацепившихся за кору вокруг отверстия.

Отец просто убил бы ее, если бы знал, что она собирается сделать, подумала девочка, снимая кроссовку и надевая носок на руку для безопасности. Стараясь не думать об угрозе бешенства, Додо воспользовалась кроссовкой как приманкой: опускала его в дупло и помахивала, чтобы привлечь внимание обитателя. Почувствовав, как что-то уцепилось и держится, она потянулась в дупло защищенной рукой и схватила существо, извивающееся на самом дне.

ОНО было слишком крупным для бельчонка, и больше двух сопротивлявшихся лап не казались птичьими. Надежно захватив упирающееся животное и вытащив его на свет, Теодора поняла, что это было.

Представьте себе создание, гладкое и мускулистое, как молодая выдра, но целиком покрытое темной, почти металлической чешуей, с клювом вместо усатой мордочки и крыльями летучего мышонка, и вы поймете, какое животное Додо держала в руках. Детеныш посмотрел на нее большими желтыми глазами и что-то произнес.

Теодора была так поражена находкой настоящего живого малыша виверны, что чуть не выронила его. Она хотела воскликнуть: «О боже!» — но получилось только слабое: «О-о-о!»

— Роа, — сказала виверна.

Девочка осторожно погладила ее по голове и под клювом (это место больше всего напоминало подбородок).

— Все хорошо, — сказала она. — Все в порядке. Теперь ты в безопасности.

Виверненок перестал вырываться и занял положение, как подсказывал ему инстинкт, наиболее надежное: распластался на груди Додо, как альпинист на скале, вцепившись острыми коготками в майку девочки.

Теодора взволнованно размышляла. Она не могла принести виверну в дом, пока там была лже-Микко. Но куда ее спрятать от соседей, бродячих собак и городских енотов? Ей надо что-то придумать до того, как стемнеет.

И надо найти, чем ее кормить. Очевидно, что она слишком мала, чтобы отнять ее от матери. Теодора понимала, что молоко виверны не продают в магазинах. В фильме «Волшебники и виверны» ученик хранителя виверны кормил детеныша смесью из кошачьего молока и меда. Однако, посмотрев на малыша, Додо решила, что сценарист это придумал. Она просто не могла вообразить, чтобы у Фрэнки появилось молоко, даже если бы он был Франсиной.

Но мысль о коте подсказала ей план. Теодора сняла с груди виверненка и осторожно вернула его в дупло.

— Побудь здесь, — сказала она ему. — Не беспокойся. Я скоро вернусь.

Она смогла незаметно пробраться в дом и тихо забрать все, что нужно, из подвала и кухни. Закончив приготовления, Додо пошла искать лже-Микко. Оказалось, что самозванка примеряла красные шелковые китайские тапочки. Туфли всевозможных фасонов, от башмаков на деревянной подошве до бальных туфель из черного атласа, валялись на полу няниной комнаты.

Теодора стояла в дверях, со школьным рюкзаком на плече и клеткой для переноски кошки в руке.

— Пока. Я ухожу.

Лже-Микко повернула голову. Выражение ее лица было одновременно и подозрительным, и раздраженным.

— Уходишь? Куда? Зачем?

Додо нахмурилась:

— Разве ты не помнишь? Мы говорили об этом утром.

Она подняла клетку:

— Я отнесу Фрэнки к ветеринару, а потом переночую у Вэл.

Так как это не вызвало никакой реакции, Теодора закатила глаза:

— Вэл. Вэлери ван дер Зик. Моя лучшая подруга, которая была здесь только вчера.

Крохотный умишко демона с трудом воспринимал новые понятия: «ветеринар», «переночевать», «лучшая подруга». Ей следовало бы спросить Кобольда, что они означают. Но она вспомнила совет хозяина: когда сомневаешься, кивай и улыбайся. Изобразив улыбку, в которой она практиковалась перед зеркалом, демон кивнула и обнажила зубы.

— Хорошо! — сказала она весело. — Хорошо!

Она все еще продолжала твердить: «Хорошо!» — а Теодора уже вышла через кухонную дверь.

Всю дорогу от Оксфорд-стрит до Сакраменто зверек в кошачьей клетке жалобно стонал. Теодора очень старалась ехать аккуратно, без толчков, но слышала, как виверна цепляет коготками и толкает проволочную дверцу. Его крики становились все отчаяннее, но клетка ведь привязана сзади, и девочка не могла успокоить малыша.

Красный свет на углу Массачусетс-авеню горел целую вечность. Пока Додо ждала, ей пришлось отпугнуть мужчину с маленькой дочкой, которые захотели взглянуть на «киску в клетке».

— Я бы не подходила слишком близко, — сказала Теодора, повернувшись назад и закрыв дверцу рукой, прежде чем они смогли разглядеть зверька. — У нее полосатая клещевая малярия. Это очень заразно.

Мужчина схватил девочку на руки и бросился прочь. Наконец зажегся зеленый свет, и Додо поехала дальше. Здесь дома выглядели причудливее, чем в их квартале. Некоторые имели башенки и витражи на окнах, а газоны и сады были как на фотографиях в журналах.

В этой части Кембриджа жил Мило с матерью и отчимом, который что-то делал с чужими деньгами, но мало в этом преуспел. Они жили не в одном из этих вычурных домов, а в длинном кирпичном многоэтажном доме, построенном в стиле средневекового замка. Мило шутил, что с зубцов крыши через машикули можно лить кипящее масло на торговцев, которые ходят по домам и навязывают свои товары. Мило знал много таких слов, как машикули, немногие даже взрослые люди отваживались играть с ним в «Эрудит» больше одного раза.

Прошлой зимой, словно предчувствуя, что скоро они станут слишком взрослыми для подобных занятий, Теодора, Вэл и Мило образовали тайный клуб на чердаке здания. Возможно, этому способствовало то, что Мило обнаружил узкую лестницу, ведущую из старого угольного подвала в заброшенную кладовку под крышей, которую они использовали для своих собраний.

Их клуб отличался от обычных тем, что у него не было названия и пароля, да и других членов клуба тоже. Их заседания заключались в долгих разговорах ни о чем и обо всем и поглощении клубного угощения — медведей из жевательного мармелада.

Теодора спрятала велосипед за оградой и нашла дверь, которая вела в угольный желоб. По спине побежали мурашки, как всегда перед тем, как зажмурить глаза и соскользнуть в прохладный темный подвал. В голове у нее мелькали видения страшных черных пауков. Додо приободрила виверненка и мягко спустила кошачью клетку по желобу в темноту. Услышав, как та ударилась о пол, девочка последовала за ней, сжимая в руках рюкзак.

Клетка приземлилась вверх дном. С бешено бьющимся сердцем Теодора перевернула ее и посмотрела сквозь металлическую решетку. Два больших желтых глаза, мигая, уставились на нее, и вместо «роа» послышалось шипение, очень похожее на звуки, издаваемые Фрэнки, когда Микко и Теодора несли его к ветеринару чистить зубы. Девочка облегченно вздохнула: малыш злится, значит, ему не больно.

Додо потребовалась вся ее сила, чтобы отодвинуть тяжелую клеть для угля, блокирующую дверь, которая вела на лестницу, но наконец ей это удалось. Поднявшись наверх, она поставила клетку на площадку и пошарила по пыльному выступу над дверью. Ключ оказался на месте и все еще открывал дверь. По дороге девочке пришло в голову, что дворник мог обнаружить их бывший клуб и поменять замок.

Все было так, как они оставили, от дохлых ос на подоконнике маленького восьмиугольного окошка до сломанной каменной горгульи, выглядывающей из-под верха от старой плетеной детской коляски. Табуреты из ящиков все еще стояли вокруг дымохода, служившего им столом. К крышке дымохода прилипло что-то зеленое. Теодора поняла, что это бывшие медведи из жевательного мармелада, растаявшие от летнего зноя, как Бастинда от ведра воды.

Теодора поставила клетку на пол и открыла ее. Детеныш высунул кончик клюва, а затем и всю голову. Девочка тихо разговаривала с ним, зажигая свечку и распаковывая рюкзак. Достала термос, воронку, пустую пластиковую бутылку из-под воды, резиновую перчатку и несколько бутылок, взятых из их кладовой.

— Подожди, — сказала она ему. — Я собираюсь приготовить тебе что-нибудь поесть. Все будет хорошо.

Переливая через воронку молоко из термоса в бутылку, Додо подумала, что вряд ли малыш ее понимает и уж в любом случае, наверное, не верит ей. Теодора и сама отнюдь не была уверена, что все будет нормально. Когда она добавляла кукурузный сироп, ее рука немного дрожала.

Виверненок на еще неокрепших лапах подошел к Додо. Сидя rio-турецки на полу, она готовила смесь, которая могла бы сойти за молоко виверны. Детеныш сел на задние лапы и очень серьезно наблюдал за тем, что делала девочка, а потом вдруг стал старательно чистить клювом свою чешую.

Громкое бульканье и вздох coобщили о кипении уже третьего кофейника. Мерлин потянулся, встал со стула, взял две пустые кружки и понес их на кухню.

Два кресла были придвинуты к письменному столу профессора. Тяжелый дубовый стол завален книгами. На нем лежали не только ПВСЧ-4, но и ПВСЧ-2 и -3, а также множество изданий с такими названиями, как «Справочник по демонам Нового Света» и «Тринадцать легких способов изгнания демонов». Среди них имелась даже старая книга, озаглавленная «Изгнанные демоны. Современный взгляд», в твердом переплете со штампом «СПИСАНО» Публичной библиотеки Салема, купленная Мерлином в 1972 году. Судя по иллюстрациям, изгонять демонов следует в костюме, представляющем собой нечто среднее между одеждой пчеловода и скафандром первых космонавтов, и с помощью металлодетектора, приспособленного для сбора следов слюны демонов. (У демонов в их истинном обличии все время течет слюна.)

Мерлин поставил кружки и вернулся к внимательному чтению книги «Демоны как орудие в чужих руках». На другом конце стола Гидеон закрыл книгу и уставился в пространство.

— Мерлин.

— М-м?

— Тот оракул… Вы сказали, что его нельзя использовать, чтобы найти виверну, особенно ту, которая не хочет, чтобы ее нашли.

— Угу.

— Но всегда ли это так? Не может ли он сказать нам, где найти виверну, которая слишком мала, чтобы знать такие хитрости? Если он не способен привести нас к Уикке, может быть, скажет нам, где ее детеныш?

Мерлин оторвался от книги. Глаза молодого волшебника ярко блестели.

— Возможно, — сказал он задумчиво. — Возможно. Мы занимаемся уже несколько часов. Полагаю, не помешает сделать перерыв.

Они положили доску на кофейный столик, и на этот раз Гидеон сам обратился к оракулу:

— О Великий Оракул, скажи нам, где найти детеныша виверны по имени Уикка, принадлежащей твоему верному слуге Гидеону.

Треугольная дощечка начала двигаться под их пальцами. Она подкатилась к номеру восемь и остановилась.

Волшебники подождали несколько минут, но треугольник больше не двигался.

— Спросите снова, — посоветовал Мерлин. — Немного иначе и с капелькой лести.

— Нет, теперь вы, — ответил Гидеон. — Он отвечал вам раньше.

Они установили дощечку на середине доски. Профессор откашлялся и сказал:

— О Могущественный Оракул, Величайший из всех Оракулов, мы молим тебя сказать нам, где находится детеныш виверны по имени Уикка, принадлежащей твоему самому верному и преданному слуге Гидеону.

Теперь треугольник постоял около цифры восемь, а потом показал ряд букв.

— О — Й — Э — Т — А, — сказал Мерлин. — Да что же это значит?

— Подождите, он еще двигается.

Наконец дощечка остановилась.

— Ж, — прочитал Мерлин. — Получается, восьмой этаж. Но где, вот в чем вопрос. Это не наш дом. Здесь только семь этажей.

— А может, есть скрытая комната? — спросил Гидеон.

В королевском замке, где он жил, было полно тайных комнат и фальшивых стен.

Мерлин резко выпрямился и щелкнул пальцами.

— Не скрытая, мой друг, но почти наверняка забытая. Два года тому назад всех жителей нашего дома обязали внести деньги на уничтожение семейства маленьких коричневых летучих мышей, живших в заброшенной кладовке под карнизом крыши. Если они могли туда проникнуть, то и виверна, конечно, тоже.

Оуроборос скоро поняла, что очень трудно заставить скунса сосредоточиться на поисках шоколада. Он легко отвлекался на всякие запахи, которые змейка находила неприятными и даже отвратительными, например гниющих отбросов.

— Уф! Да что же это такое? — спросила змея.

Они находились в переулке позади ряда домов, и скунс исчез с головой в первом из шести больших зеленых мусорных баков.

— Китайская еда, наверно, — сказал скунс, его голос заглушали стенки бака. — Похоже, кисло-сладкая свинина. А вот вроде бы пицца. Уже стала зеленой по краям.

— Жаль, что спросила, — пробормотала Оуроборос, подавляя тошноту. — Ну, если шоколада тут нет, нам лучше пойти дальше.

Две предшествующие остановки около помоек мало что дали. Нашлась мятая коробка из-под хлопьев с несколькими мармеладками в шоколаде и пустой пластиковый стаканчик с каплей шоколадного пудинга, прилипшей ко дну.

— Я не сказал, что шоколада нет, — ответил скунс.

Слышались шуршание бумаги и звук рвущегося намокшего картона, пока он добирался до дна бака.

— Нашел!

Скунс вылез, сжимая в зубах бархатную коробку из-под конфет. Внутри на мягкой золотой бумаге лежало девять больших трюфелей и мятая обертка из фольги еще от трех.

— С этим баком всегда так, — объяснил скунс. — Китайская еда и пицца, потом шоколад, а затем ничего, кроме листового салата, салата, салата. Сегодня день шоколада. Завтра опять будет салат.

Оуроборос попробовала языком воздух над трюфелями.

— Это должно быть превосходно. Но мы не можем отнести всю коробку.

Однако им удалось взять с собой пять штук. Скунс запихнул по трюфелю за щеки, а третий осторожно сжал острыми зубами. Змейка спрятала по одному в каждый рот. Пробираясь по обочине дорог, проскальзывая под заборами и огибая припаркованные машины, они пошли назад, в сарай Оглторпов.

— Ушла! — воскликнул Мерлин.

— Боюсь, что да, — ответила Оуроборос.

Гидеон ничего не сказал, только долго смотрел на детеныша, лежавшего у него на коленях. Затем полез в карман и достал авторучку, в которой находился Игнус. Он снял с нее колпачок и наблюдал, как разумный огонь стек с кончика пера тонкой струйкой и образовал облако высотой около восьми дюймов от земли.

— Шар! — скомандовал Гидеон, и Огонь послушно образовал полую голубую сферу вроде мыльного пузыря, только размером с футбольный мяч. Серебряные электрические искры с легким потрескиванием вылетали с его поверхности.

Гидеон поднял зверька и осторожно поместил его в шар. Виверна и руки волшебника легко прошли сквозь оболочку сферы, не повредив ее. Малыш сначала немного испугался, но вскоре почувствовал себя спокойно, как будто вернулся в безопасность яйца.

Маг произнес несколько волшебных слов — защитное заклинание против зла, тщательно соединив его с заклинанием для легкости, и сфера с детенышем начала подниматься, как шар, наполненный горячим воздухом, пока не оказалась среди ветвей медного бука.

Электрический шар голубого огня все еще виднелся, и Гидеон мягко послал еще одно заклинание в ветви дерева. Игнус начал зеленеть, так что скоро стало невозможно различить его среди листьев, даже если известно, что он там, всего в нескольких ярдах над головой.

— Очень хорошо, — прошептал Мерлин. — Действительно очень хорошо. Вам придется рассказать мне, как вы изменили магическую формулу, чтобы получить такой результат. Ну а сейчас нам надо бороться с демонами.

Гидеон скривил рот в гримасе:

— Да.

Он протянул руку, и Оуроборос обвилась вокруг нее, заняв привычное положение для сражения с демонами. Волшебник постоял минутку, закрыв глаза и сжав пальцами подвеску в виде совы. Потом он глубоко вздохнул, открыл глаза и посмотрел на Мерлина:

— Я готов.

В комиксах и мультфильмах времен детства отца Теодоры волшебники носили длинные пурпурные мантии с широкими развивающимися рукавами и высокие конусообразные шляпы, украшенные звездами, а колдовать можно было лишь с помощью волшебной палочки. Нынешние волшебники из видеоигр, фильмов и компьютерных спецэффектов совсем не столь примитивны. Эти маги сменили волшебные палочки на арсенал несущих смерть хрустальных кинжалов и извергающих пламя жезлов, способных превращать врагов в пепел и возводить замки в мгновение ока. Чародеи из «Волшебников и виверн» выглядели спортивными, одевались в облегающие костюмы, выигрышно подчеркивавшие крепкие мускулы, а их мужественные лица освещала белоснежная улыбка, свидетельствующая о достижениях стоматологии двадцать первого века (рот, полный крепких, здоровых, ровных зубов был почти так же редок в тринадцатом веке, как шкатулка мирры и мешок золота).

Но теперь, когда два настоящих живых волшебника сражались посреди ее гостиной, Додо открыла, что действительность сильно отличается от фантазии. Молчаливо сражаясь за обладание картой виверны, чародеи являли собой невероятную картину: Кобольд в дорогом костюме из итальянского шелка, Гидеон в линялых джинсах, спортивной рубашке и красных ботинках. И вооружены они не ртутными стрелами или огненными шарами сверхъестественной молнии, а словами. Впоследствии Теодора так и не смогла точно вспомнить, что же говорилось в заклинаниях. Что неудивительно, так как некоторые из них произносились на волшебном языке, другие на средневековом французском диалекте, а остальные на непонятном магическом, до сих пор употребляющемся в Кантабрианских горах Испании. Таким образом, заклинания, приведенные ниже, записаны так, как девочка их слышала.

— Лимерики и молния, слесари и лемуры! — прошептал Кобольд сквозь зубы.

Он держал только половину карты виверны, и это, по-видимому, на столько же уменьшало силу слов. Пол под Гидеоном разверзся, чтобы поглотить его, но он лишь провалился сквозь ковер и доски по колено, так и не выпустив карты и увлекая за собой Кобольда.

Теодора почувствовала, что рядом кто-то стоит, обернулась и увидела полного джентльмена, похожего на профессора. Он выглядел каким-то взъерошенным в рубашке с закатанными рукавами, красных подтяжках и коричневых твидовых брюках. Незнакомец отвлекся от наблюдения за борьбой и шепнул ей на ухо:

— Мисс Оглторп? Мы знакомимся при чрезвычайных обстоятельствах. Айен Мерлин О’Ши к вашим услугам.

Теперь Гидеон отразил чары Кобольда. Выбравшись из ямы, он произнес что-то вроде:

— Караваны и карамели, тмин и карусели.

От этих слов серый шелковый костюм вдруг превратился в одеяние из сотни блестящих серых кротов с розовыми звездчатыми носами. Одежда стала очень неудобной — слишком теплой, тяжелой и извивающейся. В гостиной запахло, как в зоопарке. Но Кобольд не решился сбросить новый наряд, не зная, что стало с его шелковыми боксерскими трусами.

— Вы не можете остановить их? — тихо спросила Додо у профессора.

Мерлин покачал головой:

— К сожалению, правила Гильдии отводят мне роль секунданта на дуэли. Я должен следить, чтобы борьба проходила честно, и оказать первую помощь, если потребуется.

Хватка Кобольда постепенно ослабевала, одежда из живых кротов вызывала ужасный зуд. Но ему удалось сказать еще одно заклинание:

— Левкои, ложь, лев!

Двухголовая змейка, обвившаяся вокруг руки хозяина, выросла до размеров анаконды, угрожая задушить чародея в своих кольцах. Гидеон все еще держал уголок козыря виверны одной рукой, а другую прижал к боку. Змея так сдавила его грудь, что он не мог вдохнуть достаточно воздуха для произнесения ответного заклинания. Наконец в отчаянии он выпустил карту и начертал в воздухе магический знак.

Кобольду понадобилась лишь секунда, чтобы осознать, что козырь виверны у него в руках. Он быстро забормотал запретное заклинание, но чары Гидеона сработали раньше. Слова стекали с губ колдуна густой струей меда, который образовал липкую золотистую лужу у его ног, а потом вылетели роем пчел, облепивших его лицо жужжащей маской. Они не жалили, но толстым слоем покрыли глаза, нос, рот и уши Кобольда так, что виднелась только ямочка на подбородке.

Оуроборос уменьшилась, но у Гидеона было сломано ребро, и дышал он с трудом. Это дало Кобольду время, чтобы тоже успеть начертать в воздухе знак. Маска из пчел мгновенно заморозилась и отделилась одним куском.

Теперь уже ничто не могло его остановить. Безобразные слова заклинания зарождались глубоко в груди колдуна, звучали низко и хрипло, как засорившаяся труба канализации, как будто он выплевывал что-то мерзкое.

Кобольд твердил заклинание, а посреди комнаты начало что-то проявляться. Сначала возник вращающийся туманный столб воздуха, мерцавший, как мираж на раскаленном шоссе. Затем он разлился черным, мрачным, гладким масляным пятном на темной воде. А потом превратился в молодую девушку, не старше шестнадцати лет, с растрепанными волосами, в рваном платье. Вызванная черной магией, она состояла из отражений и теней, неплотная, нереальная, но в то же время пугающе близкая. Она была очень красива, но сейчас ее бледное лицо и пристально глядящие глаза выдавали человека, безнадежно заблудившегося в лабиринте безумия.

Гидеон посмотрел на это видение и прошептал:

— Гвинлин.

Казалось, что ее вид причиняет ему боль, но все же он не мог отвести от нее глаз. Видение шагнуло к нему и протянуло руку. Каким-то образом Теодора знала, что, если двойник, или привидение, или что бы там ни было, коснется Гидеона, он тоже станет привидением. Неужели это честная борьба? Она повернулась к профессору О’Ши:

— Вы не можете помочь ему?

Мерлин уже шарил в кармане и вытащил пакет из фольги, очень похожий на серебристые пластиковые пакеты с мороженым для астронавтов. Отец Додо всегда вкладывал такое лакомство в ее рождественский подарок. Надпись на пакете предупреждала: «Спасательный пакет чар. Вскрыть только в случае необходимости. Хранить в прохладном месте». Мерлин разорвал его зубами, высыпал на ладонь что-то невидимое и набросил на Гидеона таким же движением, каким расстилают простыню на кровати. Его моментально покрыла тихо жужжащая, мерцающая сеть золотистого света, словно тысяча светлячков, пойманных в тонкую паутину.

Но Мерлин покачал головой.

— Это продержится всего несколько секунд, — сказал он, беря ее за руку. — Дорогая Теодора, одолжи мне свой разум и следуй за мной.

Почему-то она поняла, что профессор имел в виду. Зажмурившись, взяла руку Мерлина и мысленно вступила в схватку. Слово «желание» не совсем точно выражает то, что делала Додо. Оно лишь слабо отражает то умственное усилие, болезненное растяжение ее мыслей, от которого ей казалось, что голова вот-вот расколется. Девочка не слышала голоса Мерлина, только чувствовала, как их пальцы переплелись. И к ней вдруг пришло осознание того, что не она, Додо, нашла карту виверны, а та сама нашла ее, и решение надеть мамину брошь тоже было не случайным. У Теодоры возникло ощущение, что она обладает чем-то особенным — талантом, правом от рождения, чертами характера и внешности рода Гринвудов, унаследованными от матери.

Все это девочка осознала с неожиданной ясностью, словно ветер распахнул окно в темной комнате и ее залил солнечный свет. Но не время сейчас размышлять об этом! Она не стала думать о своем новом знании, а сосредоточила силы на спасении Гидеона.

Ей казалось, что ее лишили тела и велели ходить. Додо никогда и не подозревала, что у нее есть та часть разума, которую ее попросили использовать. И опять, не слыша голоса Мерлина и не чувствуя его присутствия в своих мыслях, она внезапно поняла, как идти вперед, посылая свои силы, объединенные с силой волшебника, против двойника Гвинлин.

Воздух вокруг них рябил и ходил волнами из-за запретного заклинания Кобольда. Теодору терзала буря страха и боли, а под ними она различала другие темные эмоции: зависть, ревность, гордость и убийственную ненависть. Ее потрясло, что они исходили не от Кобольда, а от Гидеона. Эти чувства кружили вокруг нее, и их можно было разглядеть. Додо знала также, что они исходили от Мерлина и нее самой, что двойник мог выпустить и обратить против них свои самые темные мысли.

Она понимала, что эмоции могут выйти из-под контроля и ее захлестнет темной волной, но держалась за надежную руку Мерлина и знала, что ей надо «желать» еще сильнее, из последних сил. Боль от этого стала так остра, что заставила ее пронзительно закричать. Она почувствовала, что ее отрывает от Мерлина, и знала, что, если это произойдет, зло в этой комнате победит.

Но как раз в этот момент, когда пальцы двойника Гвинлин уже готовы были сомкнуться вокруг руки Гидеона, раздался громкий звериный рык и что-то блестящее и темное стрелой пронеслось через комнату и прыгнуло на привидение, вызванное Кобольдом.

Никто потом не мог понять, откуда взялась Уикка или где она пряталась в их доме. Но позднее Теодора обнаружила несколько глубоких следов виверны под окном кухни соседнего дома, а также помятую и покусанную форму для выпечки шоколадного печенья с орехами. Аромат остывающего лакомства и потребность найти детеныша оказались сильнее боли от сломанной лапы. А когда Уикка вылезла из норы, то уловила слабый, но несомненный запах двойника Гвинлин.

Виверна, отчасти восстановившая силы, лишь немного щадя поврежденную лапу, схватила привидение за костлявую руку и трепала ее с собачьим усердием, от которого дребезжали фотографии на каминной полке.

Но двойник не исчез и после такой атаки. Заклинание было слишком сильным. Призрачное лицо Гвинлин исказилось от беззвучного крика и превратилось в гримасу безудержной ярости. Внезапно она обернулась великаном со множеством страшных черных глаз, как у паука, и с разинутой пастью, еще более жуткой от отсутствия зубов.

Виверна крепко держала это существо клювом и драла его когтями. Оно снова изменилось, обернувшись плачущим младенцем с зелеными эльфийскими глазами, но Уикка все равно не выпускала его. Тогда привидение раздвоилось, потом разделилось снова и снова, пока не появилась дюжина крошечных привидений, снующих по ковру, прячущихся за диваном и под кофейным столиком.

Это оказалось ошибкой. Виверна с победными криками, громко щелкая клювом, уничтожила их одно за другим.

Затем она набросилась на Кобольда, схватив его клювом за ногу и заставив опуститься на колени. Карта виверны полетела на пол, а Мерлин проворно наклонился и поднял ее.

Пока колдун морщился и ругался от боли, Оуроборос обвилась двумя полукольцами вокруг его запястий, не давая ему чертить в воздухе дьявольские знаки или посылать еще какие-то чары.

Остался только демон. Виверна повернулась, чтобы расправиться с игуанотаном, и он с криком отшатнулся от нее. Но Теодора быстро встала между ними, раскинув руки, чтобы защитить съежившегося от страха демона.

— Нет, — сказала она, — только не его. Он хороший.

Губы Фебрис дрожали, а длинные ресницы были мокры от слез.

— Уикка, ко мне! — приказал Гидеон.

Виверна села, раскрыв клюв и не сводя блестящих глаз с Кобольда.

Когда Гидеон подошел и надел на нее золотую уздечку, она не сопротивлялась.

Теодора совершенно забыла о взрослых на диване. Оглянувшись, она увидела, что Микко потрясенно раскрыла рот, доктор Нага смотрит с интересом, но без особого удивления, а отец проснулся и пришел в себя. Его лицо выражало смесь изумления, недоверия и волнения. Он что-то тихо шептал и быстро писал на обратной стороне конверта, выхваченного из груды почты на кофейном столике.

«Новая ветвь между примитивным архозавром и птерозавром? Но четвероногий, как келурозавр, — эти крылья созданы для махов во время полета, а не для парения. Эта клювоподобная челюсть — почти как у кератопса. Кожа не крокодилья, а покрытая чешуей — у некоторых птерозавров имеется что-то вроде меха… Мне бы хотелось получить несколько чешуек для исследования под микроскопом. — Потом он хлопнул себя по лбу. — Но это удивительное создание живое! Оно живое, живое, живое… Энди, Энди, Энди, ты полный идиот, все, что тебе надо сделать, — это взять немного крови и исследовать его ДНК!»

Мистер Оглторп отбросил ручку и закричал от радости. Он поцеловал доктора Нага, потом Микко, а затем в диком волнении стал быстро рассказывать художнице об особенностях скелета существ, которые могут летать.

Теодора видела отца таким счастливым и взволнованным только до болезни мамы. Она почувствовала волну облегчения. Это именно то, что нужно. Такое умопомрачительное открытие, несомненно, позволит ему остаться на новый срок. И им не придется переезжать и расставаться с Мило, Вэл и Микко. А потом, может быть, только может быть…

Но как раз в этот момент Додо оглянулась на волшебников и почувствовала, как у нее в животе что-то болезненно сжалось. У некоторых екает сердце, а она всегда ощущала разочарование в глубине живота.

— Он не может ее взять, да? — спросила она, подразумевая под этим, что мистеру Оглторпу не позволят запомнить виверну, не говоря уже о том, чтобы измерить ее и осмотреть, сделать анализ ДНК и написать об этом большую статью в научном журнале.

Гидеон печально улыбнулся и покачал головой:

— Это было бы неразумно.

Мерлин сочувственно положил руку на плечо девочки.

— Давайте уберем здесь, — он кивком указал на связанного и мрачного Кобольда, — и воссоединим бедняжку Уикку с ее малышом. Потом составим план. Как вы думаете, — тут он повернулся к Микко, — не могли бы вы дать нам чего-нибудь выпить? Волшебство вызывает такую жажду.

Наступил уже конец августа, и в доме Оглторпов все вновь шло по-старому. Но кое-что все же изменилось. Хотя волшебники и не позволили мистеру Оглторпу запомнить виверну, вышло так, что в заброшенном орлином гнезде на башне таможни, обращенной фасадом к Бостонской гавани, нашли фрагменты скорлупы необычного яйца.

Их прислали в лабораторию Энди Оглторпа для анализа и идентификации. Он написал научную работу о яйце и о странной чешуйке, найденной вместе с ним, и, вероятно, ее опубликуют в научном журнале.

Мистер Силверферн благосклонно отнесся к его заявлению с просьбой продлить его контракт на работу в университете, а Мадлен Силверферн даже позвала Теодору на свой день рождения. Оказалось, что она не так уж высокомерна, как можно было ожидать. Однако, когда Микко предложила пригласить ее в ответ, Додо сделала вид, будто ее тошнит, и отцу пришлось попросить ее не вести себя так за столом.

У Микко тоже не сохранилось воспоминаний о необычных событиях, случившихся летом. Хотя однажды Теодора застала ее в кладовке с банкой анчоусов в одной руке и пакетиком мармелада в другой. Она постояла с озадаченным видом, затем чихнула и продолжила проверку своей обширной коллекции специй, готовясь к вечеринке по поводу окончания лета.

Это бывало ежегодным событием до того, как умерла мать Теодоры. Когда ее папа предложил опять провести такую вечеринку, у Додо появилась идея праздника в индонезийском стиле: с большим блюдом риса и множеством маленьких чашечек с соусами и другими подходящими к нему специями.

Мило и Вэл пришли к ним в гости. Они очень повзрослели за лето. Вэлери теперь носила бюстгальтер (и очень гордилась этим), а Мило так вырос и загорел на ранчо, что его едва можно было узнать. Теодора раз или два поймала Вэлери на том, что та пристально смотрит на их друга, и это вызвало у нее какое-то чувство. Нет, не ревность, а понимание, что в шестом классе все пойдет по-другому.

Друзья вышли с чашками жареных бананов и мороженого во двор, чтобы посмотреть на первых летучих мышей. Слышались звуки музыки, разговоры и смех взрослых, а свет падал длинными полосами на темнеющую лужайку. После вялой игры в пинг-понг они лежали на траве и разговаривали о лете.

— Ну а как ты? — спросил наконец Мило.

— Да, — сказала Вэлери, — что ты делала, когда отец уехал?

— О, видишь ли, — ответила Додо, завязывая узелок на травинке, — я проводила время с Микко. Мы ходили в библиотеку и на пруд. Это довольно скучно.

Вэлери слегка улыбнулась. Она знала, что подруга что-то скрывает. Ей ужасно хотелось узнать, в чем дело, когда они останутся наедине.

На следующий день Теодоре исполнилось двенадцать лет. Она постаралась скрыть разочарование, когда открыла подарок от папы: девятиминутный диск с эпизодами фильма «Волшебники и виверны», не вошедшими в окончательный вариант, и компьютерная игра «Колдуньи и чародеи» — продолжение игры «Орки и предзнаменования». Несколько месяцев назад она бросилась бы к нему, визжа от радости и выражая вечную благодарность, а сейчас она выдавила искусственную улыбку и сказала спасибо, как старой тетушке, которая всегда дарит простое нижнее белье.

— Я знаю, — сказал папа, — ты выросла из всего этого, но я заказал фильм до того, как уехал в Лаос, чтобы обязательно получить его к твоему дню рождения. Но у меня есть еще кое-что, я думаю, это тебе больше понравится.

Теперь он достал из кармана что-то маленькое, синее и протянул ей.

Додо взяла, ничего не понимая.

— Это мамин паспорт, — сказала она уныло.

— Да, я хочу, чтобы он хранился у тебя до того, как ты сможешь получить собственный, — ответил отец. — В следующий раз, когда я поеду в экспедицию, ты поедешь со мной. Микко и я думаем, что ты уже готова к этому.

Теодора уронила паспорт, разрыдалась и бросилась папе на шею. Он тоже обнял ее и заплакал, и даже Микко, которая готовила на кухне, но не резала лук, пришлось вытирать глаза кухонным полотенцем.

Только позднее, глядя на фотографию матери на первой странице паспорта, девочка сообразила, что отец сказал: «Микко и я». Ей надо решиться спросить его, что он имел в виду.

На следующей неделе в гостиной доктора Нага состоялось небольшое собрание, на котором присутствовали только Гидеон, Мерлин, доктор Нага и сама виновница торжества, Теодора, сказавшая дома, что поедет к художнице на урок рисования. Мерлин торжественно вручил девочке ее собственный официальный брелок в виде совы с хрустальным шаром. На нем имелся зажим, чтобы прикрепить его к рюкзаку.

— Но я же ничего не сделала, — запротестовала Додо, когда Мерлин повесил его на металлическое кольцо ее рюкзака.

Гидеон улыбнулся ей:

— Ты просто не понимаешь, что ты сделала. Ты помогла нам найти малыша, и без твоей помощи мы не смогли бы справиться с призраком.

Теодора получила также написанное красивым почерком признание доблести от имени Североамериканского Совета Гильдии Мастеров Волшебных Искусств.

— Пергаментная копия будет готова через месяц-полтора, — объяснил Мерлин. — Их немного задерживают, но не потому, что так много актов доблести ожидает одобрения, а потому, что признание на пергаменте должно быть написано кровью саламандры. Поскольку это исчезающий вид, нам приходиться ждать, чтобы саламандры пожертвовали достаточно крови.

— Пожертвовали? — удивилась Теодора.

— Да. Через Пурпурный Крест.

После этого произносились речи и тосты с бокалами лимонада. Казалось несправедливым, что Микко не могла присутствовать при этом после того, что она сделала для восстановления карты виверны. Но Додо поняла, почему Гидеон, Мерлин и доктор Нага сообща решили лишить ее и мистера Оглторпа воспоминаний о Кобольде, Фебрис и обо всем остальном. Выяснилось, что доктор Нага хоть и не являлась членом Гильдии, но состояла в гораздо более древней сестринской общине со штаб-квартирой в Бомбее и филиалами по всей Индии и Непалу.

Гидеон и Уикка собирались возвращаться через коридор времени в тринадцатый век. Однако не через тот, который проходил от дынной грядки у замка до танцзала клуба «Голгофа» на Сентрал-сквер. Поскольку коридоры, ведущие из прошлого, были ненадежны, инженерный совет Гильдии разработал проект постоянных коридоров времени, действующих с точностью лондонского метро, осуществленный в девятнадцатом веке. Хотя несколько усовершенствованных коридоров располагалось и в самом Бостоне, Гидеон и Уикка отправятся через тот, который шел из внутреннего помещения кондитерского магазина в Салеме.

Однако Вирна, как Теодора назвала детеныша, не поедет с ними. Она не вернется в прошлое, где нет шоколада. Уикка еще способна избавиться от своего пристрастия, а малышка уже никогда не сможет принимать другую пищу. Мерлин собирался отказаться от своего положения в Гарварде и от квартиры. Ему надо начать новую жизнь. Он поживет полгода в ветхом замке на одном из уединенных Оркнейских островов к северу от Шотландии, где Вирна обретет возможность скрываться среди туманных руин, а полгода — на плантации какао на восточном побережье Коста-Рики. Там юная виверна легко может сойти за летучую мышь.

Когда Додо, извинившись, вышла в ванную, доктор Нага перевела взгляд с Гидеона на Мерлина и обратно.

— Вы ей скажете?

Мерлин немного подумал.

— Что она потомок волшебника? Думаю, еще нет.

Гидеон некоторое время рассматривал моментальный снимок матери Теодоры с резиновым цыпленком и наконец спросил девочку, есть ли у нее еще фотографии родственников с материнской стороны. Она принесла альбом, и среди старых снимков волшебник нашел выцветший и погнутый портрет молодой женщины, сходящей с парохода на острове Эллис примерно в 1900 году.

Без всякого сомнения, это была Гвинлин. Отец послал ее на далекий остров, чтобы излечить от сумасшествия, а какой остров мог быть более далеким, чем Манхэттен начала двадцатого века? Все женщины из ее рода, каждая по-своему, «замечательно умели обращаться с драконами». Это могли быть существа, отлитые в бронзе на сосудах из древнекитайских гробниц или извлеченные как «птеродактили» из известняковых каменоломен в Германии, или сказочные драконы, о которых ходят легенды в деревнях Уэльса.

— Я буду присматривать за ней, — пообещала доктор Нага. — Впереди достаточно времени, чтобы все сказать.

Вернувшись в гостиную, Теодора сделала волшебникам подарки на память. Она долго размышляла, что им купить, и основательно растратила свои сбережения. Гидеону она вручила серебристый жилет, легкий, теплый и непромокаемый, для утренних занятий с Уиккой, Оуроборос — забавную соломинку для питья, сделанную для двоих, Игнусу — красивую, узорчатую стеклянную бутылку с пробкой, в которой когда-то хранилось душистое масло. А Уикке — яркий оранжевый диск для игры: хозяин будет его бросать, а она — ловить.

Гидеона это очень тронуло. Они с Мерлином собирались идти в кондитерский магазин одни, с Уиккой в большом ящике с надписью «Какао». Поэтому ему пришлось попрощаться с Додо на ступеньках дома доктора Нага.

Он очень серьезно посмотрел ей в глаза, как будто увидел в них что-то от Гвинлин, потом рассмеялся над собой и поцеловал девочку в лоб.

— Храни тебя Бог, Теодора Оглторп, — сказал он.

И пошел к машине в новом серебристом жилете, а край оранжевого диска выглядывал из его сумки. Древняя зеленая машина доктора Нага, накренившись, поехала по узкой улице, Мерлин сидел за рулем, а большой деревянный ящик надежно привязали к крыше.

Доктор Нага взглянула на часы и обняла понурившуюся девочку за плечи.

— Я обещала Микко, что ты будешь дома к четырем. Не стоит идти в студию заканчивать урок, но у нас еще осталось время, чтобы погулять с Кипом и Руди в парке, а они побегают за теннисными мячами.

Волшебники находились во внутреннем помещении кондитерского магазина. Гидеон сидел скрестив ноги на огромном мешке жареного миндаля. Мерлин пытался сохранять достоинство, вытянувшись на огромной, литров в двести, цистерне с вишней. Они сдвинули в сторону железную крышку с волшебной надписью. Теперь вход в коридор времени мерцая посреди бетонного пола, ожидая их. Уикка дремала в ящике из-под какао.

— Мерлин, — сказал Гидеон, — перед тем как я вернусь в свое время, мне надо кое-что сказать вам.

Мерлин заинтересовался, но не удивился.

— Я догадываюсь, что. Я тоже это чувствовал во время изыскания. Продолжайте.

— Кобольд действовал не из любви, безумия или мести. Хотя, возможно, он и считал так, и хотел, чтобы мы в это верили.

Гидеон дергал молнию своего нового серебристого жилета вверх и вниз.

— Я не могу это доказать, не понимаю, откуда я это знаю, но мог бы поклясться — это делалось по чьему-то приказанию. Что-то другое было призом — не Уикка, не ее детеныш, не мое уничтожение. Если бы привидение схватило меня, в конце концов какая судьба ожидала бы меня? Возможно, меня использовали бы, как, по-видимому, использовали Кобольда. Но с какой целью?

Мерлин покачал головой:

— Еще больший приз.

— Но какой?

Мерлин обвел взглядом комнату, его глаза блестели за очками.

— Подумайте об этом, мой друг. Какой приз еще больше, чем Дикая Магия? Не владение коридорами времени, просто прошлым и будущим, а воротами в никогда-не-бывшее. В последние двадцать лет исследователи обнаружили несколько отверстий на дне моря, через них вытекает расплавленная горная порода, как в эльфийской легенде о расплавленном золоте в центре земли. Там живут странные существа, их необычность выходит за пределы воображения. Некоторые волшебники пришли к выводу, что существуют отверстия, из которых выходит магия, и необычные вещи так и притягиваются к тем разрывам в обыкновенной реальности.

Гидеон содрогнулся.

— Вывернутая магия? — спросил он.

Это была та отвратительная магия, которую он держал в бутылке, перевязанной струнами от эльфийской арфы, в заколдованной железной шкатулке.

Мерлин кивнул и посмотрел на часы.

— Надеюсь, что я ошибаюсь. Время покажет. Кстати о времени, мой друг, вам пора отправляться в путь. Постарайтесь иногда посылать мне письмо по коридору времени. Доктор Нага будет проверять каждый четвертый вторник и сообщать мне.

Гидеон кивнул и удостоверился, что Оуроборос находится у него на руке, а Игнус во фляжке в кармане. Потом он нагнулся, чтобы выпустить Уикку из ящика. Она протестующе крикнула, открыла свои кошачьи глаза и сонно прищурилась.

— Пойдем, — прошептал он, надевая на нее уздечку, — для тебя есть блюдце сливок на другой стороне.

Он прикрепил к уздечке веревку из лунного света и крепко обернул другой ее конец вокруг пояса, заговорив узел. Затем встал и протянул руку Мерлину:

— Прощай, друг.

Мерлин ответил на рукопожатие и, подчеркивая сильный ирландский акцент, сказал древнее благословение ирландских волшебников:

— Пусть луна восходит, чтобы встретить тебя, и ветер будет повиноваться тебе.

Позвав виверну, Гидеон ступил в круг, и они исчезли.

А что же стало с Кобольдом и Фебрис? Гильдия вынесла решение, что за произнесение запрещенных заклинаний и поведение, не подобающее члену братства волшебников, Кобольд должен подвергнуться Великому Понижению. Эта процедура представляла собой нечто среднее между лишением адвоката права на профессиональную деятельность и обрезанием когтей у кота. Это оставило ему лишь очень слабые способности, но все же их вполне хватало на то, чтобы вносить сумятицу во властные структуры в Вашингтоне или в магазинах на Уолл-стрит. Поэтому Кобольд, теперь зовущийся Конни Лэмб, был сослан в Голливуд работать вместе с другими волшебниками над спецэффектами. Если вы будете просматривать титры следующего фильма «Волшебники и виверны», то сможете увидеть его имя среди десятков других.

Фебрис не вернулась через коридор времени. Гидеон и Мерлин не смогли исполнить ее самое заветное желание — стать настоящей женщиной. Однако теперь она обладала слишком большим сердцем, чтобы найти работу в качестве Демона Первого Класса. Немного поразмыслив, волшебники привели ее в городской сад и под покровом темноты придали ей новый облик. С тех пор всякий раз, когда Теодора приходила в сад, она обязательно подзывала одного особого лебедя — обычно он с довольным видом шлепал перепончатыми лапами на мелководье — и кормила его мармеладом.