Мистер Сингх, к великому потрясению семейства, от доставки газет получал удовольствие. Кто бы мог подумать, что Гурдиал Сингх, в прошлом старший инженер крупнейшей в мире транспортной компании «Индийские железные дороги», станет разносчиком газет. Он мог и не работать. Однако, перебравшись четыре года назад в Торонто, сам настоял на этом. И не важно, что в будущий четверг ему исполнялось семьдесят четыре. «Да, — соглашался он в разговорах с женой Бимал и тремя дочерьми, — работенка не бог весть, но мне нравится».

Ранним зимним утром в понедельник, 17 декабря, насвистывая себе под нос старинный индийский мотивчик, мистер Сингх, как обычно, бодро отправился по адресам.

Войдя в мраморный вестибюль Маркет-плэйс-тауэр, элитного жилого дома на Фронт-стрит, он приветливо помахал рукой мистеру Рашиду, ночному консьержу. Пачка газет «Глоб энд мейл» аккуратно лежала при входе за дверью возле миниатюрной искусственной новогодней елочки.

«Как странно, что в стране, где сплошь и рядом растут леса, люди покупают пластиковые елочки», — подумал мистер Сингх. Он поддернул свои серые фланелевые брюки и, наклонившись, перерезал перочинным ножом стягивающую газеты бечевку. Затем разложил газеты на двенадцать стопок — по одной на каждый этаж. Нетрудно запомнить, кому из жильцов они предназначались, и уж совсем несложно пройтись по пустынным коридорам, бросая под каждую дверь по газете.

Безлюдье было весьма приятным — полная противоположность шумному Дели. Мистер Сингх знал, что, добравшись до верхнего этажа, он увидит одного неизменно бодрствующего человека — мистера Кевина. Хотя тот считался одним из самых известных людей в Канаде, мистер Сингх никак не мог запомнить его фамилию. В ожидании утренней газеты он будет стоять, почесывая плечом седеющую бороду, в своем стареньком халате, со спрятанной сигаретой в правой руке и чашкой чая — в левой.

Мистер Кевин вел какую-то популярную утреннюю радиопередачу. Мистер Сингх попытался пару раз к ней приобщиться, но услышал там лишь бесконечную болтовню о рыбалке в Ньюфаундленде, скрипичной музыке в Оттава-Вэлли и фермерских хозяйствах в прериях. Смешные эти канадцы: обитают в основном в городах, но страсть как любят поговорить о деревенской жизни.

Несмотря на несколько неопрятный вид, мистер Кевин был истинным джентльменом. Да еще и довольно застенчивым. Мистер Сингх с удовольствием предвкушал их традиционную утреннюю беседу.

— Доброе утро, мистер Сингх, — обязательно поздоровается мистер Кевин.

— Доброе утро, мистер Кевин, — непременно ответит мистер Сингх. — Как поживает ваша красавица жена?

— Стала еще краше, мистер Сингх, — скажет мистер Кевин. Затем, взяв сигарету в рот, он разожмет ладонь и протянет мистеру Сингху кусочек апельсина.

— Спасибо, — поблагодарит мистер Сингх, отдавая газету.

— Только что порезал, — ответит мистер Кевин.

Потом они немного поговорят о том, как ухаживать за садом или как готовить еду или чай. Казалось, мистер Кевин никогда не торопится, какими бы мыслями ни была занята его голова. Во время беседы в несусветную рань он был неизменно вежлив и любезен. Необычайно культурный человек.

Чтобы спокойно добраться до двенадцатого этажа, мистеру Сингху, как обычно, понадобилось двадцать пять минут. Там, на верхнем этаже, всего две квартиры. Квартира мистера Кевина, 12А, располагалась слева за углом почти в самом конце длинного коридора. Другая газета предназначалась одинокой пожилой даме, проживающей в квартире справа, и мистер Сингх всегда оставлял ее на потом.

Мистер Сингх подошел к двери мистера Кевина — она по обыкновению оказалась наполовину открыта. Однако мистера Кевина не было видно.

«Может, просто оставить газету здесь?» — подумал мистер Сингх.

Но тогда бы не состоялась их традиционная утренняя беседа.

Он чуть подождал. Постучаться? Но это невежливо. Он начал напевать чуть громче и пошаркал ногами, рассчитывая таким образом возвестить о своем прибытии, однако никто так и не появился.

Мистер Сингх немного поразмыслил — он же был инженером и любил, когда все шло своим чередом, упорядоченно. Он вспомнил, когда в одиннадцатом классе учитель по математике сказал, что параллельных линий не существует. И объяснил это тем, что земля круглая и любые параллельные неизбежно пересекутся. Юный Сингх лишился тогда сна чуть ли не на неделю.

Из квартиры донесся шум. Странный глухой стук. Весьма непривычный. Затем — звук закрывшейся двери.

«Вот и хорошо», — подумал он, продолжая ждать.

Но затем вновь последовала тишина.

Может, ему стоит уйти? Однако вместо этого почтальон кинул предназначенную мистеру Кевину газету на паркетный пол возле двери. Она приземлилась с довольно громким шлепком, который обязательно должен намекнуть о нем. Мистер Сингх никогда так прежде не делал.

В квартире вновь послышался шум, теперь уже затихая. Шаги? Что же делать? Войти нельзя — неприлично.

Мистер Сингх подождал. Его взгляд случайно упал на первую страницу газеты. Там была фотография какого-то хоккеиста с поднятыми вверх руками и статья о местной команде «Торонто мэпл лифс».[1] Как странно, что вопреки правилам грамматики в последнем слове названия команды вместо букв «вз» в конце красовались «фс». А сам кленовый лист на свитере хоккеиста был синего цвета. Мистеру Сингху доводилось видеть красивые желтые и красные кленовые листья, но синие — никогда.

Наконец до него донесся звук приближающихся шагов. Мистер Кевин появился, как обычно, в халате, и распахнул дверь настежь. Мистер Сингх услышал, как она тихо стукнулась об ограничитель.

«Где же его сигарета? А чай?»

Мистер Кевин смотрел на свои руки. Он тер свои пальцы. Мистер Сингх заметил, что кончики пальцев в чем-то красном.

«Может, красные апельсины? Такие вкусные!» Недавно мистер Сингх обнаружил, что в это время года они начинают появляться в канадских магазинах.

«Неужели мистер Кевин порезал один из них?»

Мистер Кевин поднял руки и поднес их к свету. Теперь мистер Сингх увидел красную жидкость более отчетливо. Она оказалась густой и тягучей — совсем непохожей на апельсиновый сок.

У мистера Сингха заколотилось сердце. Это была кровь.

Открыв рот, мистер Сингх уже собирался что-то сказать, но прежде чем успел произнести хоть слово, мистер Кевин, подавшись к нему, прошептал:

— Я убил ее, мистер Сингх. Я убил ее.

Офицер Дэниел Кенникот бежал что есть сил.

— Куда мне? — крикнул он своей напарнице Норе Беринг, отставшей от него всего на полшага.

— Я — в вестибюль, ты — наверх, — отозвалась Нора, когда они влетели в Маркет-плэйс-тауэр.

Стоящий за длинной деревянной стойкой человек в униформе на секунду оторвался от газеты, когда они пронеслись мимо. Мраморные стены внутри здания украшали объемные скульптуры. Повсюду стояли букеты свежих цветов и тихо звучала классическая музыка.

Именно Беринг, как старшей по званию, надлежало руководить в экстренных ситуациях. Она на бегу позвонила диспетчеру на сотовый, чтобы миновать сканеры, отслеживающие полицейские телефонные звонки. Основная информация заключалась в том, что в 5:31, то есть двенадцать минут назад, Кевин Брэйс, известный радиоведущий, встретил разносчика газет, некоего мистера Сингха, у дверей своей фешенебельной квартиры номер 12А. Брэйс заявил, что убил свою жену. Сингх видел лежащее в ванне явно безжизненное женское тело. По его словам, тело казалось холодным, а Брэйс выглядел спокойным и не был вооружен.

«Ничего удивительного, что подозреваемый выглядел спокойным и даже безмятежным. Это характерно для преступлений на бытовой почве, — умудрился размышлять на бегу Кенникот. — Состояние аффекта сменится шоком».

Беринг указала на находившуюся возле лифта дверь на лестницу:

— Выбирай — лестница или лифт.

Кивнув, Кенникот глубоко вдохнул.

— Если поедешь на лифте, — продолжала Беринг, — по инструкции нужно выйти двумя этажами ниже.

Кенникот вновь кивнул. Он узнал об этом на основном курсе подготовки, когда поступил на службу. За несколько лет до этого двое полицейских приехали по, казалось бы, рядовому вызову и поднялись на двадцать четвертый этаж жилого дома в пригороде. Когда двери лифта открылись, перед ними оказался вооруженный отец семейства, успевший убить жену и единственного ребенка, и уложил их на месте.

— Поднимусь по лестнице, — ответил он.

— Помни: каждое слово подозреваемого крайне важно, — говорила Беринг, пока Кенникот делал очередной вдох. — Будь точен в записях на все сто.

— Да, конечно.

— Входи с оружием наготове, — наставляла она. — Но будь с ним поосторожнее.

— Хорошо, — кивнул Кенникот.

— Свяжись со мной прямо перед тем, как подняться на последний этаж.

— Понял, — ответил Кенникот, уже выскакивая на лестничную клетку.

Задачей второго офицера на месте совершения убийства являлось обеспечение сохранности. Это напоминало защиту песчаного замка от бури, потому что каждую секунду мелкие детали и улики могли пропасть подобно разносимым ветром песчинкам. Он бросился вверх по лестнице, перепрыгивая сразу через две ступеньки, но пуленепробиваемый жилет, оружие, рация и еще килограмма четыре амуниции дали о себе знать. «Не рвись», — урезонил он себя и стал продвигаться через ступеньку. Достигнув третьего этажа, он вошел в нужный ритм.

Отдежурив четыре ночи подряд, Кенникот и Беринг уже собирались домой на четырехдневный отдых, и тут раздался экстренный вызов. Они находились через дорогу, прогуливаясь по крупному продовольственному торговому центру, который готовился к дневному приему покупателей.

Добравшись до шестого этажа, Кенникот почувствовал, что взмок. До этого вызова ночь проходила довольно спокойно. В Риджент-парк тамил откусил у жены часть уха, но когда они туда приехали, женщина заявила, что упала на осколок стекла. В Кэбиджтауне в трейлер супружеской пары гомосексуалистов вломился вор и оставил на их персидском ковре экскременты. Несовершеннолетняя проститутка заявила, что ее ударил по лицу старый алкаш, предоставлявший ей жилье в обмен на ежедневные сексуальные услуги. Затем она предложила эти услуги Кенникоту. Одним словом, рутина.

К десятому этажу Кенникот уже дышал тяжело. Поступив на службу три с половиной года назад, он отказался от многообещающей карьеры молодого юриста в одной из ведущих адвокатских фирм города. Все удивлялись: почему? За год до этого был убит его старший брат Майкл. И когда следствие зашло в тупик, он принял решение поменять адвокатскую мантию на полицейский жетон.

«Это именно то, чем я хотел заниматься», — убеждал он себя мысленно, вновь перепрыгивая через две ступеньки.

— Это Кенникот, — сообщил он по рации Норе Беринг. — Поднимаюсь на одиннадцатый.

— Принято. Криминалисты, следователи и еще куча народу уже в пути. Я отключила лифты. По лестнице никто не спускался. Выключи рацию. Это поможет тебе войти бесшумно.

— Понял. Выключаю.

Кенникот влетел в дверь на двенадцатом этаже и остановился. Перед ним тянулся длинный коридор. Он поворачивал — видимо, к лифту и второй половине этажа. Белеющие настенные светильники приглушенно освещали желтоватые стены. В этой части этажа была лишь одна квартира.

Кенникот осторожно направился к двери с табличкой 12А. Она была наполовину открыта. Глубоко вдохнув, он толкнул дверь, распахивая ее до самой стены, и одновременно достал пистолет. Шагнув вперед, он оказался в длинной просторной прихожей со светлым деревянным полом. Стояла тишина. Казалось нелепым вот так вломиться в эту фешенебельную квартиру с пистолетом наготове подобно ребенку, играющему «в преступников» во дворике на лужайке.

— Полиция Торонто, — громко произнес Кенникот.

— Мы в малой столовой для завтраков — она в глубине квартиры, — раздался мужской голос с ост-индским акцентом. — А покойная дама — в той ванной, что в прихожей.

Заглянув за входную дверь, полицейский медленно двинулся дальше. В прихожей глухо раздавался стук его шагов по деревянному полу. Где-то посередине, с правой стороны, была приоткрытая дверь. Там горел свет, и он увидел полоску белого кафеля. Кенникот не надел перчатки, и ему пришлось толкнуть дверь локтем.

Помещение оказалось небольшой ванной комнатой, и дверь распахнулась почти до самой стены. Он сделал два шага вперед. В ванне, широко открыв глаза, лежала женщина с иссиня-черными волосами. Ее лицо было почти таким же белым, как ванна. Она не шевелилась.

Он попятился к выходу, стараясь ничего не задеть.

— Мы здесь, — вновь донесся ост-индский голос.

Сделав еще несколько шагов в глубь прихожей, Кенникот очутился в большой кухне-столовой. Справа от него на стуле с каркасом из кованого железа молча сидел Кевин Брэйс, известный радиоведущий. Он держал керамическую кружку. На нем были потрепанные тапочки и изношенный халат, глухо запахнутый на шее. Благодаря неухоженной бороде и коронным большим старомодным очкам в проволочной оправе его невозможно было не узнать. Брэйс даже не поднял головы.

Сидящий напротив Брэйса смуглый мужчина почтенного возраста, в костюме и при галстуке, перегнувшись через стол, наливал ему в кружку чай. Над столом между двумя мужчинами нависала разноцветная лампа от Тиффани, похожая на огромный пузырь. Под лампой стояла тарелка с остатками нарезанных апельсинов. Кенникот обратил внимание на их красный цвет.

Здоровенные — от пола до потолка — окна на противоположной стене выходили на юг, на озеро Онтарио, похожее на большущую черную лужу. Едва заметная в свете раннего утра, через залив в виде дуги-полумесяца тянулась цепочка маленьких островков.

Обескураженный панорамным видом и немой сценой, Кенникот на мгновение застыл. Все еще держа наготове пистолет, он ступил на скользкий кафельный пол кухни-столовой. Внезапно поскользнувшись правой ногой, он резко выставил вниз руку, чтобы предупредить падение, и пистолет отлетел по полу на середину помещения.

«Ловчее не придумаешь, — поднимаясь, усмехнулся про себя Кенникот. — Великолепно! Детектив, который займется этим делом, будет в восторге».

Брэйс как ни в чем не бывало продолжал сидеть за столом, наливая себе в кружку мед.

Осторожно, чтобы не поскользнуться, Кенникот направился к своему пистолету.

— Вы Кевин Брэйс? — спросил он.

Брэйс старался не встречаться взглядом с Кенникотом. Его очки были заляпаны. Ничего не сказав, он сосредоточенно помешивал ложкой чай, походя на швейцарского часовщика за работой.

Кенникот поднял пистолет.

— Мистер Брэйс, я офицер Дэниел Кенникот, полиция Торонто. Женщина в ванне — ваша жена?

— Именно так, — отозвался мужчина с ост-индским акцентом. — И она, несомненно, мертва. Я видел много смерти, когда работал старшим инженером в крупнейшей в мире транспортной компании «Индийские железные дороги».

Кенникот посмотрел на мужчину.

— Понятно, мистер…

Почтенный мужчина так проворно вскочил со стула, что Кенникот невольно отшатнулся.

— Гурдиал Сингх, — подсказал он. — Я являюсь человеком, который приносит мистеру Брэйсу утренние газеты. Я связался с полицейской службой.

«…Являюсь человеком, который приносит утренние газеты», «связался с полицейской службой», — мысленно соображал Кенникот. Эти фразы прозвучали настолько странно, что он едва сдержал улыбку.

— Я прибыл на минуту раньше своего обычного времени — в 5:29, и позвонил в 5:31 — как только подтвердилось, что произошло несчастье, — говорил мистер Сингх. — Мистер Кевин и я в ожидании вашего прибытия пили чай. Мы пьем уже по второй чашке. Это особый «Дарджилинг». Я приношу его первого числа каждого месяца. Лучшее средство при запорах.

Кенникот взглянул на Брэйса. Тот разглядывал чайную ложку, словно бесценный антиквариат. Убирая пистолет в кобуру, Кенникот вновь шагнул к столу и дотронулся до плеча Брэйса.

— Мистер Брэйс, вы арестованы за убийство, — произнес он и сообщил Брэйсу о его праве обратиться к адвокату.

Взгляд Брэйса не изменился. Подобно фокуснику, который внезапно вытаскивает что-то из рукава, он лишь резко вытянул в сторону Кенникота свободную руку — там, между окровавленными пальцами оказалась визитка: «Нэнси Пэриш, юрист, адвокат по уголовному праву».

Кенникот с легким щелчком включил рацию.

— Это Кенникот.

— Твое местонахождение? — спросила Беринг.

— Я в квартире, — Кенникот старался говорить негромко, — с подозреваемым и свидетелем, мистером Гурдиалом Сингхом — человеком, который приносит утренние газеты. Здесь все спокойно. Жертва в ванне. Ванная комната — в прихожей. Судя по всему, скончалась до нашего приезда. Я произвел арест.

Сообщить о том, что жертва скончалась до их приезда, было крайне важно.

— Как он себя ведет?

Кенникот взглянул на Брэйса. Седеющий радиоведущий наливал в чай молоко.

— Пьет чай, — ответил он.

— Хорошо. Наблюдай за ним. Помощь скоро будет.

— Принято.

— Да, и еще, Кенникот: фиксируй любое сказанное им слово.

— Понял. Принято.

Кенникот сунул рацию в чехол и почувствовал, как всплеск адреналина постепенно стихает.

Что теперь? Он внимательно посмотрел на Брэйса. Теперь ложка лежала на столе, а сам он попивал чай «Дарджилинг». Задумчиво глядя в окно, Кенникот понимал, что сейчас возможен любой неожиданный вариант развития событий, но, наблюдая за мирным чаепитием на кухне, не сомневался, что Кевин Брэйс не произнесет ни слова.

— Да прекрати же зевать, — буркнул себе под нос детектив Ари Грин, припарковывая «олдсмобил» 1988 года на узкой дорожке возле бунгало отца.

Схватив с пассажирского сиденья бумажный пакет, он сунул в него руку: слава Богу, купленный в «Грайф» хлеб еще теплый. Сунув руку в другой пакет, он вытащил оттуда молоко. Пошарив под сиденьем, достал пустые пластиковые пакеты и отыскал тот, что из продовольственного магазина «Доминион».

«Так-то лучше», — подумал Грин, кидая в пакет молоко. Если отец вдруг обнаружит, что молоко из магазина, где он покупал хлеб, строгое внушение обеспечено: «Ты брал молоко в „Грайф“? Почем? Два девяносто девять? В „Доминион“ на этой неделе молоко по два сорок девять, а в „Лоблоз“ — по два пятьдесят один. И у меня еще остался купон на десять центов». Все это было бы выпалено скороговоркой, в присущей отцу манере, на смеси английского с идишем.

Грин возвращался со своей десятой подряд ночной смены. Он слишком устал, чтобы второй раз ехать в продовольственный магазин. В жизни его отца и так все складывалось непросто. А теперь еще не хватало узнать, что его единственный оставшийся на этом белом свете сын не умеет нормально делать покупки.

Выпавший за ночь снег лежал тонким слоем. Грин взял лопату и тщательно почистил бетонные ступеньки. Затем поднял лежащий под дверью номер «Торонто стар» и вставил ключ от отцовского дома в замок.

Войдя внутрь, он услышал из гостиной бубнеж работающего телевизора. Он вздохнул. С тех пор как умерла мать, отец не захотел спать в спальне. Он смотрел в своей комнате телевизор, пока не засыпал на кушетке.

Грин скинул ботинки. Положив хлеб на стол, а молоко — в холодильник, он намеренно оставил пакет с надписью «Доминион» на видном месте и тихо прошел в гостиную. Отец лежал, свернувшись под ветхим шерстяным коричнево-белым пледом, который супруга связала сыну на семнадцатилетие.

Отодвинув от тахты журнальный столик, Грин опустился возле спящего отца на колени. Проработав последние пять лет детективом по расследованию убийств, а перед этим — двадцать лет полицейским, он повидал немало «крепких орешков». Однако всем им было далеко до этого тщедушного польского еврея, которого, несмотря на усилия, так и не смогли сломить нацисты.

— Папа, это я, Ари. Я дома. — Грин слегка тронул отца за плечо и тут же отпрянул. Отец не шелохнулся. Грин сжал плечо отца чуть сильнее. — Пап, я купил теплых бубликов и молока. А зубную пасту привезу тебе завтра.

Отец внезапно открыл глаза. Этого момента Грин боялся каждое утро, с самого детства. От какого же кошмара очнулся отец в очередной раз? Тот непонимающе смотрел на сына своими серо-зелеными глазами.

— Пап, бублики еще теплые, а молоко…

Отец посмотрел на свои руки. Подвинувшись поближе, Грин подсунул отцу под голову подушку, погладил по лицу.

— Mayn tochter, — пробормотал отец, что означало: «Моя дочь». И потом — ее имя: «Ханна». Свою дочь он потерял в Треблинке.

Грин усадил его на кушетке. Отец постепенно приходил в себя подобно надувной кукле, в которую стал медленно поступать воздух.

— Где ты брал молоко? — спросил он.

— «Доминион».

— У них были купоны?

— Закончились. Ты же знаешь, как это бывает перед Рождеством.

Отец потер лицо руками.

— Знаю. Перед Рождеством ты, выручая друзей, работаешь сверхурочно. Ты выглядишь усталым. Прошлой ночью работал?

— Всего несколько часов, — соврал Грин. Он почти не сомневался: отец знает, что это неправда.

— Сегодня выходной?

— Первый на подаче. — Грин ткнул пальцем в пейджер на ремне. «Первый на подаче» означало, что он дежурный на вызове. — Может, мне повезет и день пройдет спокойно.

Отец похлопал его по плечу, одновременно щупая ткань на лацкане.

— Этот твой модный портной шьет все лучше.

В глубине души отец все еще оставался портным. Будучи молодым, но уже женатым, он занимался шитьем в своем маленьком польском городишке вплоть до той минуты, когда сентябрьским утром 1942 года его окружили нацисты. Когда в Треблинке их построили в шеренгу, его друг шепнул украинскому охраннику, что он сапожник. Им он и стал. Приехав в Канаду, открыл обувную мастерскую в пригородном районе, населенном выходцами из Европы. И оказалось, работая у нацистов, он приобрел великолепные практические навыки. Два года он чинил обувь евреям со всех уголков Европы, и благодаря этому ему был знаком чуть ли не каждый ботинок.

— Иначе и быть не может. — Грин расстегнул пиджак и показал отцу подкладку. — Он шил его два месяца.

— Два месяца, — фыркнул отец. — Садись, я заварю себе кофе. Ты будешь чай?

— Нет, спасибо, пап, — улыбнулся Грин.

Он опустился на вычурную декоративную кушетку, которую ненавидел с тех пор, как достиг возраста, когда уже мог приглашать к себе домой друзей — обеспеченных детей, родители которых говорили без акцента, умели кататься на лыжах и играть в теннис.

Все эти годы его распирало от желания сжечь эту чертову кушетку, но вместе с тем не хотелось ссориться с отцом. Никогда не хотелось. Сейчас Грин чувствовал смертельную усталость. Он лег, пододвинув журнальный столик, чтобы положить на него ноги.

— «Листья» опять продули? — окликнул его из кухни отец. — Я заснул в конце второго периода. Было два — ноль в пользу Детройта.

— Ты не поверишь, — отозвался Грин, — в последние десять минут они забили три шайбы и выиграли у «Крыльев»[2] три — два.

— Невероятно! — воскликнул отец. — Хотя бы одну игру выиграли. Но все равно они отвратительно играют.

Грин поерзал, пытаясь поудобнее пристроить спину. Услышав скрип и хруст искусственной обшивки, поморщился. Единственный еврей в «убойном» отделе, он в это время года «набирал баллы», отрабатывая сверхурочные смены.

Имея всего одно нераскрытое дело, он был в подразделении на хорошем счету. В такое время года это могло считаться удачей. На протяжении трех минувших лет в декабре у него «висело» по три убийства, а нынешний год выдался спокойным.

По комнате поплыл аромат растворимого кофе. Грин не любил этот запах с детства. Он слегка повернулся на кушетке. Пейджер на ремне уперся в жесткую обивку.

— Пап, попробуй сливочный сырок, который я привез тебе в пятницу.

— Я и пытаюсь найти. Наверное, плохо его завернул. На третий день он уже испортился, — донесся из кухни голос отца. — Хочешь малинового джема?

— Конечно, пап, — ответил Грин, чувствуя, как веки тяжелеют. Как бы он ни презирал кушетку, сейчас ему было на ней удобно.

Нащупав пейджер, он отстегнул его от ремня и взял в руку. Так-то лучше. Его глаза закрывались сами собой…

Через пару минут, он резко сел, выпрямившись, на вновь хрустнувшей жесткой обивкой кушетке. Пейджер жужжал как сумасшедший.

«Д-е-н-ь-г-и-д-е-н-е-ж-к-и-д-е-н-ь-ж-у-л-и

В-с-е-д-е-н-е-ж-к-и

В-с-е-д-е-н-е-ж-к-и-О-в-о-т-в-е

В-с-е-м-о-и-д-е-н-е-ж-к-и

Вот так — все мои деньги, — думал Овотве Аманква, машинально вычерчивая буковки в своем зеленом блокноте. — И все благодаря тебе, ваша честь госпожа правосудие, Хетер Хилгейт. Тебе и вынесенному тобой окончательному решению о разводе, по которому я теперь могу видеться с Фатимой и Абдулом лишь по средам с 17:30 до 21:00 да по субботам днем, с 14:00 до 17:00. И еще по одному телефонному звонку каждый вечер с 19:30 до 20:00. Вот и все. А цена? Восемьсот долларов алиментов ежемесячно».

— Хотите, чтобы дети у вас ночевали, — найдите собственное жилье, — заявила ее честь, как он мысленно ее называл, когда они в последний раз были в суде.

Присутствовала при этом и Клэр — очень чопорная, словно для роли жены из «Шоу Билла Косби», в окружении свиты высокооплачиваемых юристов, таскавших его в суд чаще, чем его бывшая жена меняла любовников. Аманква уже не мог позволить себе адвоката и защищал себя сам.

На осуществление его следующего намерения — забирать детей с ночевкой — требовались деньги, очень много денег.

В поисках подработки Аманква устроился ночным дежурным в «Торонто стар» — крупнейшее в стране газетное издание, где уже работал репортером без малого добрый десяток лет.

Он сидел в радиорубке, именуемой также «бункером», «презервативом» или «комнатой страха», расположенной в северном конце громадного отдела новостей «Торонто стар». Это была даже и не комната, а маленькая застекленная будка с невероятным количеством оборудования. Там стояло пять сканеров, но подключены были только два — те, что были настроены на частоты полиции и «скорой помощи». Они работали постоянно вместе с круглосуточным телевизионным каналом новостей, по которому ночью крутили отупляющую рекламу тренажеров и бытовой техники. В довершение ко всей этой какофонии негромко, но постоянно бубнила круглосуточная новостная радиостанция.

В его обязанности входило отслеживать все это плюс еще два источника, выдающих информацию на здоровенный старый монитор. Кроме того, необходимо было ежечасно делать великое множество телефонных звонков по списку: полицейские управления не только в Торонто, но и во всех близлежащих городах, включая Дарем, Пил, Холтон, Милтон, Йорк, Оуквил, Орора, Берлингтон.

Вся эта территория, известная как «Золотая подкова», считалась пятым по плотности населения регионом в Северной Америке, так что ему было где развернуться. В его обязанности также входило поддерживать связь со всеми пожарными, транспортными и медицинскими службами, с полицейским управлением провинции Онтарио и не забывать про результаты лотереи. По мере уменьшения потока информации следовало пробежаться по некрологам на случай любопытной истории.

На первый взгляд все это могло сбить с толку, однако работа была рассчитана исключительно на новичков — начинающих журналистов, студентов-практикантов, — а не на таких видавших виды репортеров, как Аманква.

Он постоянно держал свой блэкбери[3] включенным, чтобы получать электронную почту от коллег-репортеров и на случай телефонного звонка по поводу детей. Сквозь окно, выходившее на полупустой в это время отдел новостей, ему был виден ряд часов на противоположной стене. Они показывали время в крупнейших городах мира — Париже, Москве, Гонконге, Токио, Мельбурне, Лос-Анджелесе. Аманква мечтательно смотрел на них — как бедный подросток на лимузин. Ему хотелось стать иностранным корреспондентом — первым чернокожим корреспондентом «Торонто стар», — и чтобы его послали куда-нибудь за рубеж. Но теперь его мечта разбилась. Он взглянул на часы, под которыми значилось «местное время», — 5:28. Еще полчаса дежурства. Затем четыре часа, чтобы добраться до квартиры сестры в Торнклифе, где для него поставили кушетку, быстро принять душ и вернуться на работу к десяти часам — началу своей рабочей смены.

Он вновь перевел взгляд на окно, облепленное старыми памятками-инструкциями, нелепыми выдержками из новостей и разноцветными стикерами-записками. По установившимся правилам репортерам следовало выписывать услышанные за ночь смешные обрывки диалогов и приклеивать их к оконному стеклу.

В радиорубке было тепло. Аманква сидел без пиджака и с ослабленным галстуком. Каждые пятнадцать минут он аккуратным почерком делал в блокноте подробные записи. Это можно было назвать дурацким занятием, но он все же считался хорошим репортером. И свою работу выполнял прилежно.

Ночь проходила спокойно. Предрождественские дни были мертвым сезоном в плане новостей, и редакция буквально умоляла его найти материал для первой полосы.

Он пока не знал, что предложить. В пригороде пара юнцов-азиатов ограбила таксиста-иранца, бывшего преподавателя истории, угрожая ему ножом. Ребятишки оказались не слишком сообразительными. Прошлой ночью в пригороде выпал снег, и полиция вышла по следам прямо к дому одного из нападавших. Несколько студентов-пакистанцев, вооружившись битами для крикета, пришли в пончиковую и побили своего бывшего дружка. В районе увеселительных заведений пьяный водитель наехал полицейскому на ногу. Обычная ерунда. Ничего достойного первой полосы.

Где-то в районе часа ночи появился намек на скандальную историю. Солидный врач из Форест-Хилл застал жену в постели с подростком — лучшим другом своего сына — и полоснул юнца кухонным ножом, якобы отрезав любвеобильному парню член. Аманква позвонил в редакцию, и там воспряли духом, но часом позже выяснилось, что подросток отделался царапиной на руке.

«Вот тюфяк — этот врач…» — размышлял Аманква.

Он посмотрел на время — 5:30. Проверил последние сводки новостей. Ничего. Послушал получасовой выпуск новостей по радио. Ни-че-го. С минуту слушал диспетчеров такси. Пусто. Наконец решил проверить полицейский сканер.

Оттуда донеслась обычная болтовня. И вдруг он услышал: «Красный код». Аманква повернул ручку громкости. Полиция меняла коды каждую неделю, но было несложно догадаться, что «красный код» означает что-то экстренное. Возможно, убийство.

Он послушал адрес: Маркет-плэйс-тауэр, номер 85А по Фронт-стрит, квартира 12А. Аманква вздрогнул. Черт побери! Это же квартира Кевина Брэйса, известного радиоведущего. Несколько лет назад Аманква и Клэр участвовали в его радиопередаче и были приглашены на рождественскую вечеринку, которую Брэйс со своей молодой женой устраивал ежегодно в первых числах декабря. Тогда Аманква и Клэр еще слыли блистательной парой — успешные молодые чернокожие, а сам Аманква, начинающий энергичный репортер, был лицом чуть ли не всей рекламы в газете.

Аманква прикусил губу. Дом Брэйса находился всего в нескольких кварталах. Уменьшив громкость, он прильнул ухом к динамику, стараясь разобрать, о чем переговариваются уличные полицейские. Те предусмотрительно не упоминали имя Брэйса в эфире.

Даже трудно себе представить — Кевин Брэйс. Мистер «любимец всей Канады», как называли его почитатели. А еще они называли его «голосом Канады». Новички-практиканты, дежурившие в «радиорубках» трех других городских газет, этого не услышат. «Горячие новости» о том, что, возможно, в квартире Брэйса произошло убийство, пролетают вне зоны захвата радара, и Аманква оказался единственным, кто об этом узнал.

Аманква посмотрел на полупустой отдел новостей. Один из редакторов «сидел» в Интернете, другой вымучивал статью. Надо было немедленно поднять их на ноги, но…

Они передадут материал кому-нибудь из дежурных журналистов. В лучшем случае Аманкву одобрительно похлопают по плечу, а потом про него забудут.

Он заходил взад-вперед. В любую минуту новость может разлететься повсюду.

«Сохраняй спокойствие», — мысленно говорил он себе.

Аманква нервно переложил бумажник из пиджака в задний карман брюк, схватил цифровой фотоаппарат, забитый снимками детей. Стараясь держаться непринужденно, вышел из душного помещения и нарочито зевнул.

— Пойду выпью кофе, — бросил он, неторопливо проходя мимо сидящего ближе к нему редактора и позвякивая мелочью в кармане.

Перед лифтами возле отдела новостей стояла ночная уборщица — тучная португалка. Аманква нажал кнопку «вниз» и, прислонившись к стене, выдавил очередной зевок. Кафетерий находился этажом ниже. Кнопка «вверх» оказалась уже нажатой.

Двери открылись с громким звонком, и уборщица вошла в лифт, шедший наверх. Аманква изобразил равнодушие. Как только двери лифта закрылись, он рванул к лестнице возле застекленной западной стены и бросился вниз по бетонным ступенькам, перепрыгивая через одну. Его шаги раздавались гулким эхом. Миновав пять этажей, он притормозил и с небрежным видом прошел в дверь пожарного выхода. Махнув охраннику возле стойки, открыл входную дверь и оказался на Янг-стрит. Сопротивляясь порывам ветра, он устремился на север.

Ему нужно было пройти по тоннелю под уродливой автострадой Гардинер-экспресс-вей, построенной в пятидесятые и отделяющей город от озера. Похоже, инженеры-планировщики просто-напросто забыли о способности людей ходить пешком. В качестве убогого снисхождения пешеходам вдоль дороги была выделена узкая полоска тротуара, стиснутого бетонным ограждением. Каждое утро там творилось светопреставление: люди, многие из которых жили на островах к югу от города и регулярно пользовались паромом, спешили на работу. Еще чуть-чуть, он попал бы в давку.

Аманква побежал, сжимая в руке фотоаппарат, как эстафетную палочку. Выскочив из северного конца тоннеля, он оказался на Фронт-стрит и свернул на восток. Холодный ветер трепал его рубашку.

Еще квартал. Уже виден Торговый центр телебашни.

«Мне нужен этот материал, мне нужен этот материал, мне нужен этот материал», — приговаривал он.

Детектив Ари Грин наслаждался ездой по пустынным утренним улицам. Его всегда изумляло, насколько быстро можно проскочить через весь город в эти часы. А полицейская «мигалка», которую он ставил на крышу автомобиля, давала ему полную свободу действий, позволяя игнорировать светофоры. Уже через час улицы будут забиты транспортом.

Добравшись до Фронт-стрит, он свернул на восток и быстро поехал вдоль старинных, с любовью отреставрированных четырех-пятиэтажных домов из красного кирпича. По обеим сторонам улицы на необычно широкий тротуар выходили большие, со вкусом оформленные витрины магазинов, придающие улице уютный, почти европейский облик. Маркет-плэйс-тауэр гордо возвышался в конце длинного фешенебельного квартала.

Повернув на углу на юг, Грин припарковал автомобиль в переулке за старым грузовиком, на крыше кабины которого все еще лежал снег. Наверное, привез товар на рынок Сент-Лоуренс, что через дорогу. Зимними утрами, когда снег на городских улицах уже таял, прибывающий из более холодных пригородов автотранспорт привозил его с собой на крыше.

Грин вылез из машины и поспешил к дому. Миновал подъездную дорожку с предупредительной табличкой: «Стоянка только для жильцов Маркет-плэйс-тауэр. Гостям просьба обращаться к консьержу». Он шел очень быстро, но не бежал. У детективов, занимающихся расследованием убийств, есть неписаные правила: прилично одеваться, не носить с собой оружие и, главное, никогда не бежать за исключением экстренных ситуаций.

Двойные двери жилого дома раскрылись автоматически. За длинной палисандровой стойкой человек в униформе с вышитым именем Рашид над левым карманом куртки, «Торонто сан».

— Детектив Грин, отдел по расследованию убийств, полиция Торонто, — представился он.

— Доброе утро, детектив. — Парень говорил быстро, с характерным акцентом.

«Наверное, дома имел докторскую степень в области физики», — подумал Грин.

Поодаль впереди, занимая выверенную позицию возле лифтов и дверного проема, который скорее всего вел на лестницу, стояла женщина-полицейский. Словно почувствовав его появление, она повернулась.

Грин улыбнулся, узнав ее. Офицер Нора Беринг кивнула в знак приветствия и, бросив взгляд на лифты, двинулась ему навстречу.

— Приветствую, детектив. — Беринг ответила на рукопожатие. — Я отключила лифты. Мой напарник поднялся по лестнице на двенадцатый этаж. Он вышел на связь из квартиры — там все спокойно. Медики приехали. Жертва скончалась до их приезда. Подозреваемый и свидетель доставлены в управление. Детектив Хоу из судмедэкспертизы поднимается в квартиру. Мой напарник — на месте, обеспечивает сохранность.

Грин кивнул. Беринг — одна из лучших офицеров в подразделении.

— Кто ваш напарник? — поинтересовался он.

Беринг на мгновение замялась.

— Офицер Дэниел Кенникот.

Грин медленно кивнул. Он чувствовал на себе взгляд Беринг. Четыре с половиной года назад был убит брат Кенникота, и расследование вел именно Грин. Это было его единственным нераскрытым делом.

Год спустя после убийства, когда Кенникот, бросив адвокатскую практику, стал полицейским, газеты, естественно, не оставили без внимания историю о подающем надежды молодом юристе, который пренебрег фешенебельными офисами на Бэй-стрит. И дело не только в том, что Кенникот оказался симпатичным, холостым и красноречивым, — он явно старался не привлекать к себе внимание, что еще больше подкупало.

Грин относился к Кенникоту как к любому другому человеку, у которого погиб кто-то из близких. После их многочисленных и частых встреч в самом начале в дальнейшем все пошло по привычной схеме — они виделись раз в два месяца, чтобы обсудить ход дела. Когда Кенникот поступил на службу в полицию, они пересекались, но не на дежурстве. Без погон.

К чести Кенникота, он никогда не претендовал на особое к себе отношение. Однако спустя годы его разочарование становилось все более ощутимым.

Определенная напряженность в отношениях между ведущим расследование убийства детективом и близкими жертвы неизбежна. Их ожидания — немедленный арест преступника, признание его виновным и вынесение строгого приговора — часто оказывались обманутыми, наталкиваясь на бюрократию полиции и судебной системы. Прокуратура намеренно держалась в стороне, чтобы общение происходило только между пострадавшими и детективом: когда — ради удобства, когда — для выплеска негативных эмоций.

На службе Грин и Кенникот избегали друг друга. Это происходило само собой, и обоим казалось, что так лучше.

«Возможно, пришло время это изменить», — подумал Грин.

Словно старший брат, он тайно следил за карьерой Кенникота и был впечатлен успехами молодого человека. Как говорили в управлении, «хочешь попасть в убойный отдел — ищи себе раввина» — кого-то, кто бы покровительствовал и помогал продвигаться по службе.

— У Кенникота все под контролем, — сказала Беринг.

— Само собой, — отозвался Грин. Он повернулся к Рашиду, консьержу. — Сколько лифтов идет до двенадцатого этажа?

— Вот эти два, и еще один — грузовой — сзади.

Облокотившись на стойку, Грин взглянул на включенные телемониторы.

— На них все выходы видны?

— Да-да, конечно, парадные двери.

Его что-то насторожило в ответе консьержа.

— А других дверей нет?

Рашид замялся.

— Только одна — в подвале, на подземную стоянку. Там нет камеры. Но ею редко пользуются, и она закрывается изнутри.

Грин перевел взгляд на Беринг.

— Я отключила все три лифта, включая грузовой, — сказала она, — и до приезда остальных следила за лестницей. У меня не было возможности проверить подвал.

— Все правильно, — кивнул Грин.

Расчет был прост: Беринг находилась здесь одна и должна была следить за теми, кто хотел войти или выйти из вестибюля. И прекрасно понимала, что нельзя терять из виду Рашида.

— А как вы узнаете, когда ту дверь открывают? — поинтересовался он у консьержа.

— Проверяю, когда делаю обход.

— Сегодня утром проверяли?

— Еще нет. Ею редко пользуются. В этом доме всегда все спокойно.

«Уже нет, — возразил про себя Грин, — начиная с того момента, когда жена Кевина Брэйса оказалась мертвой в ванне».

— А что, если кто-то подложит под дверь кирпич?

Рашид покраснел.

— Такое иногда бывает.

Грин кивнул. Уже второй раз в ответах Рашида чувствовалась уклончивость.

Он направился к лифтам, мысленно оценивая ситуацию: Беринг — в вестибюле, подозреваемого и свидетеля уже увезли, судмедэксперт на месте. Ему не терпелось подняться наверх, но надо проверить подвал. Как только он подошел к двери, ведущей в подвал, она распахнулась. Из двери решительно вышла пожилая дама небольшого роста, с элегантно зачесанными наверх седеющими волосами, в длинном черном пальто с аккуратно повязанным вокруг шеи ярко-голубым шарфом.

— Доброе утро, Рашид, — бросила дама консьержу.

Грин подоспел, когда незнакомка была уже возле дверей. На плече дама несла свернутый в рулон коврик, под мышкой — два белых полотенца, и большую бутылку воды в руке.

— Простите, мэм. — Грин показал полицейский жетон. — Детектив Ари Грин, полиция Торонто. Мы на несколько минут перекрыли доступ в здание. — Ему не хотелось представляться детективом из отдела по расследованию убийств.

— Перекрыли доступ? Что значит «перекрыли доступ»?

У дамы был легкий британский акцент, словно ее английский изменился после длительного проживания в Канаде. Грин обратил внимание на высокие скулы, подчеркнутые возрастом. Макияж отсутствовал, кожа сохраняла свежесть. То, с каким подчеркнутым достоинством она держалась, вызвало у Грина улыбку.

— Мы проводим в здании расследование, — сообщил он.

— А какое это имеет отношение ко мне? У меня через одиннадцать минут начинается занятие.

Грин уже стоял перед ней, закрывая путь к дверям.

— Боюсь, дело серьезное.

— Я уверена, Рашид может предоставить вам любую необходимую информацию.

Грин раскрыл блокнот в бордовом кожаном переплете и достал ручку со своими инициалами — ту, что ему подарил начальник управления Хэп Чарлтон, когда он перешел в отдел по расследованию убийств. Дама подошла чуть ближе. Грин почувствовал легкий запах ее духов. Это вновь вызвало у него улыбку.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя, — попросил Грин.

— Эдна Уингейт. Это надолго? Не люблю опаздывать. Инструктор по йоге не выносит, когда опаздывают на занятие.

— Вы живете в этом доме, мисс Уингейт?

— Квартира 12Б. Я занимаюсь интенсивной йогой, детектив. — Она лукаво улыбнулась. — И всегда беру с собой два полотенца.

— И как долго вы здесь живете?

— Двадцать лет. Вам стоит попробовать интенсивную йогу. Мужчинам нравится.

— Мы отключили лифты, — сказал Грин. — Приношу свои извинения за то, что вам пришлось спускаться по лестнице.

— Я никогда не пользуюсь лифтом, — кокетливо хихикнула Уингейт. — Двенадцать этажей вверх и вниз. Мой инструктор по йоге говорит, что у меня самые упругие мышцы, которые ему доводилось видеть у восьмидесятитрехлетней.

Грин позвонил диспетчеру. Он знал, что на верхнем этаже лишь две квартиры.

— Вы ничего не заметили на двенадцатом этаже прошлым вечером или сегодня утром? — поинтересовался он.

— Конечно, — не моргнув глазом ответила женщина.

— И что же?

— Свою газету. Я беспокоюсь за мистера Сингха — работает без устали каждый божий день.

— Больше ничего?

— Нет. Умоляю, мне надо бежать.

— Давайте договоримся, — предложил Грин. — Я выпущу вас из здания, чтобы вы успели на занятие, если вы позволите мне заскочить к вам завтра утром и задать несколько вопросов.

Она быстро взглянула на часы, весьма стильные, марки «Свотч».

— В таком случае вам предстоит отведать моего рождественского печенья. — Она наградила его обворожительной улыбкой.

— В какое время — до шести?

— Приходите в восемь. У меня только по понедельникам занятия рано утром. Благодарю. — Женщина положила руку ему на плечо, словно в вальсе, и проскользнула мимо. Безупречная осанка.

Он посмотрел, как Уингейт легкой походкой пересекла пустынную улицу и исчезла в утренней темноте. Все еще ощущая аромат ее духов, Грин помедлил, прежде чем отправиться наверх, где в ванне лежало тело мертвой женщины.

«Шесть часов. Отлично, — подумал Альберт Фернандес, вытирая лицо полотенцем и зачесывая назад свои черные волосы. — Десять минут, чтобы побриться, подровнять ногти, почистить зубы и вытереться насухо. Затем еще пятнадцать, чтобы одеться, а если поторопиться — то и десять. В 6:30 включится кофеварка, а в 6:50 буду уже в дверях. За тридцать минут доберусь на машине до центра и припаркуюсь за десять минут до критического времени — 7:30 — для тех, кто приезжает пораньше, чтобы занять там место».

Обернувшись пушистым зеленым полотенцем, Альберт тихо вышел из ванной. Марисса спала. Он остановился. Ее черные волосы разметались по белой простыне, ему были видны ее изящные плечи.

Они были женаты уже два года, однако Фернандес никак не мог привыкнуть к мысли, что каждую ночь он ложится в постель с этой красивой женщиной. «Все-таки стоило привозить такую молодую невесту из Чили вопреки родительской воле», — подумал он.

Родителям хотелось, чтобы он женился на канадской девушке из добропорядочной семьи каких-нибудь социалистов — сродни тем, кто принял их как политических беженцев в семидесятых, — но он, отправившись на родину, нашел невесту там, в одной из самых богатых семей в стране. С тех пор ни отец, ни мать с ним не разговаривали.

Кинув влажное полотенце на стул, Фернандес прошел в наилюбимейший в квартире уголок — гардеробную. Ему нравилось смотреть на свои элегантные костюмы.

«Мои пропуска к успеху», — думал он, щупая габардиновый рукав темно-синего пиджака. Провел рукой по ряду висящих на плечиках многочисленных сорочек и выбрал кремовую, из египетского хлопка, с отложными манжетами. Он поднес рубашку к свету и, покачав головой, пару раз укоризненно цокнул языком. Марисса росла, окруженная прислугой и еще не научилась гладить. Придется обратить ее внимание на воротнички. Нежно погладив свою увесистую вешалку с галстуками, он остановился на темно-красном от Армани.

Элегантная одежда являлась важной частью личного бизнес-плана Фернандеса. Чтобы иметь возможность ее покупать, он мог экономить на чем угодно. В основном прокуроры из центральной канцелярии Высокого суда[5] одевались как учителя или торговые агенты — обувь на каучуковой подошве, коричневый костюм и скромный галстук, — но Альберт всегда одевался безупречно, как и следовало истинному юристу.

Выбрав мягкие кожаные туфли, он внимательно их осмотрел — надо почистить. На это у него уйдет еще две-три минуты.

Накинув рубашку, он завязал галстук, затем надел брюки и выбрал один из любимых ремней — кожаный, гладко-коричневый, с простой полированной металлической пряжкой.

Став работником прокуратуры, Фернандес купил энциклопедию моды для мужчин, и там было сказано, что пряжка должна находиться на третьем делении. Он начал застегивать ремень и попытался затянуть его до хорошо натертой линии после третьего деления. Однако этим утром ему показалось туговато. В какое-то мгновение он даже не понял, что ему пришлось втянуть живот, чтобы привычно застегнуть ремень.

Заволновавшись, он расстегнул рубашку и посмотрелся в зеркало. Его тонкая талия, несомненно, раздалась. Невероятно. Он всегда презрительно косился на коллег-юристов, с их нависающими на виниловые ремни животами.

«Вот тебе на!» — мысленно чертыхнулся он.

Больше никаких бутербродиков или пончиков из традиционного пакета, который ходил по офису в конце каждого рабочего дня!

Наконец, полностью одевшись, он вышел в полутемную спальню. На светящемся циферблате часов было 6:18. На две минуты раньше намеченного графика. Марисса пошевелилась во сне и повернулась. Сползшая простыня слегка обнажила ее грудь.

Фернандес на цыпочках подошел к кровати и нагнулся, чтобы поцеловать ее волосы. Его взгляд невольно опустился туда, где сползла простыня. Хотя он часто видел жену обнаженной, но не мог отказать себе в удовольствии всякий раз при удобном случае подглядывать за ней.

Теплая рука коснулась его бедра.

— Ты недоволен моя глажка? — сонно-хрипловатым голосом пробормотала Марисса.

Должно быть, она услышала его цоканье.

— МоЕЙ глажкОЙ, — поправил он. — Да, тебе нужно еще потренироваться.

Рука Мариссы сползла с его ноги.

«Черт! — ругнулся он про себя. — Постоянно совершаю одну и ту же ошибку».

У него в гардеробе между двумя свитерами была спрятана книга, которую он читал по вторникам вечером, когда Марисса уходила на занятия учить английский. Книга называлась «Как сохранить брак в первые годы совместной жизни». Среди ключевых выводов, повторявшихся вновь и вновь, там говорилось, что супругам надо не осуждать, а поддерживать друг друга.

— Но я не сомневаюсь, что у тебя все получится, — быстро добавил он, нащупывая ее руку.

— Мне нужно делать утюг более горячо, да? — спросила она. Ее рука вновь поползла вверх по его ноге, нежно гладя по штанине.

— Да, горячее, — сказал он. — На это нужно время.

Теплые губы Мариссы приоткрылись в едва заметной улыбке.

— А жать нужно более сильно? — спросила она, водя рукой по его ноге.

— Да, сильнее. Вот видишь, как ты быстро схватываешь.

— Горячее и сильнее, — повторила она, вытаскивая из-под одеяла вторую руку и начиная гладить его по бедру.

Фернандес невольно бросил взгляд на часы. Они показывали 6:26. Теперь он уже на минуту отставал от намеченного графика. Если не найдет места на «ранней» парковке, другая обойдется ему на четыре доллара дороже.

Марисса облизнула губы, подвинулась к нему поближе и потянулась к пряжке ремня. «Интересно, она заметит, что он застегнут на другом делении?» — забеспокоился Фернандес, когда супруга начала расстегивать ремень.

Он отвел взгляд от часов.

«Альберт, ты это заслужил, — мысленно сказал он себе. — Я всегда приходил на работу первым. Что случится, если вдруг приду в офис вторым или третьим?»

Марисса расстегивала ему брюки.

«В конце концов, чтобы компенсировать четыре доллара, пожертвую обедом. Может, и похудею немного…»

Взяв его руку, она прижала ее к груди. От соприкосновения с мягкой ладонью ее сосок стал упругим. Она повела его руку ниже вдоль своего тела к приподнятым бедрам.

Он стоял с расстегнутым ремнем и спущенными до колен брюками. Марисса обхватила его и притянула к себе.

Вот уже несколько месяцев Марисса выражала недовольство:

— Альберт, ты слишком рано уходишь по утрам, а возвращаешься домой слишком поздно.

— Так надо, — объяснял он. — Чтобы продвинуться по службе, я должен работать больше других.

— Но ведь и своей жене ты нужен, — не отступала она.

«Конечно, нужен», — поддакивал про себя Фернандес, когда ее губы разомкнулись и она вобрала его в себя.

Их тела начали двигаться в унисон; ее черные волосы разметались по белой постели. Он вдыхал ее нежный аромат.

«Закрой глаза и наслаждайся», — велел он себе.

Когда Альберт застегивал брюки, часы показывали 6:39 — наверняка поздновато для «ранней» парковки. Включенная на кухне кофеварка работала почти десять минут. Кофе перестоял, однако варить свежий времени не было. Он перелил его в свой старый термос со стеклянной колбой. Каким бы плохим ни казался ему этот кофе, он будет в сто раз лучше, чем жуткое офисное пойло.

Выходя из дверей квартиры, он поднял лежащую там «Торонто стар». Пробежал ее глазами в поисках ответа на единственный интересующий его вопрос: не произошло ли минувшей ночью убийство? На первой полосе красовалось фото хоккеистов Торонто с поднятыми вверх клюшками в ознаменование своей победы. Быстрый просмотр не оправдал надежд: ни одного убийства во всем городе. Убийства не совершались вот уже четыре недели.

«И надо же оказаться в таком пролете», — вздохнул Фернандес и с досадой отшвырнул газету.

Последние пять лет Альберт Фернандес продвигался вверх по служебной лестнице не быстро, но и не останавливаясь. Он неуклонно следовал своему четкому плану. Нужно приходить первым, а уходить последним, ежедневно. Всегда быть собранным и безукоризненно одетым. Хорошо знать судей — в дальнем уголке нижнего ящика его рабочего стола лежала стопка алфавитных карточек, на которых он своим аккуратным почерком писал характерные особенности и предпочтения каждого из судей. И выигрывать дела.

Его упорство принесло плоды. Около месяца назад главный прокурор Дженнифер Рэглан вызвала его к себе в кабинет.

— Альберт, — она сдвинула в сторону огромную стопку дел на своем вечно заваленном столе, — я знаю, тебе не терпится взять дело об убийстве.

— Я с удовольствием возьмусь за любое, — ответил он.

Рэглан улыбнулась.

— Ты заслужил «пробный шар». Довольно впечатляющее достижение для проработавшего каких-то пять лет. Следующее убийство — твое.

Он спустился в подземный гараж и, пока прогревалась его старенькая «тойота», достал из бардачка черные кожаные водительские перчатки.

Он не успел подняться с постели, как Марисса прошептала ему по-английски:

— Это была лишь разминка для игра. Игра будет сегодня вечером.

— Разминка ПЕРЕД игрОЙ, — прошептал он в ответ.

— Перед игрой… но мы займемся любовью?

— Конечно.

— Этот твой английский какой-то странный.

«Да, сегодня мне стоит поторопиться домой на „игру“, — улыбнулся Фернандес, надевая перчатки. — Чего мне сейчас не хватает, так это ночного убийства. А так, за исключением перестоявшего кофе, утро замечательное».

— Вот дьявол, этому уж точно не учили на юридическом, — чертыхалась Нэнси Пэриш, натягивая на стройные ножки вторую за утро пару колготок, окончательно изодрав предыдущую минутой раньше. Открыв дверь гардеробной, она не могла не посмотреть на себя в полный рост в зеркало — единственное в ее крохотном жилище.

«Какой чудный утренний видок! — мысленно отметила она. — Незамужняя почти сорокалетняя женщина в одних колготках».

Пэриш бросила взгляд на древний автоответчик. Каждую ночь она включала в офисе переадресацию телефонных звонков на домашний номер. По молодости она, энергичный адвокат, отвечала на них среди ночи, но несколько лет назад стала перед сном отключать звонок.

Мигающий указатель оставленных сообщений показывал, что их было семь.

«Целых семь чертовых звонков, а я еще даже не успела выпить кофе, — вздыхала она. — Генри, паразит, все из-за тебя!»

В прошлом месяце бывший муж, продюсер на популярной утренней радиопередаче Кевина Брэйса «Рассвету навстречу», уговорил ее прийти в качестве гостьи на эфир. Тема передачи была «Незамужние успешные женщины: счастливы ли они?».

«Только дура вроде меня, — мысленно сетовала она, — могла, поддавшись уговорам бывшего муженька, растрепать на всю страну, как субботними вечерами я в одиночестве поедаю яичницу».

Генри настоятельно советовал ей следить за своим языком. А она? У нее вылетело из головы, что радио слушает больше миллиона людей. Да еще этот обаяшка Брэйс… А в довершение всего, уже после злополучной «яичницы», она возьми да и заяви: «Мужчины боятся секса с женщинами, которые больше их зарабатывают».

Это стало апофеозом. Дни напролет ей на автоответчик звонили мужики со всей Канады и севера Соединенных Штатов, убеждая, что готовы справиться со своими страхами. Даже несколько женщин позвонили. Невероятно.

Пэриш взглянула на пол — туда, куда, перед тем как залезть в постель, швырнула свои новые кожаные сапожки.

«Проклятие», — мысленно ругнулась она.

От дорожной соли сантиметров на пять выше каблука выступили белые разводы. Пэриш потрясла головой. В сентябре она впервые умудрилась купить обувь к зимнему сезону заранее. Заплатив за них полную стоимость, рассчитывала, что у нее наконец-то появилось достойное приобретение. Голосок суетливого продавца, из-за которого она сделала злополучную покупку, до сих пор звучал в ушах.

— Когда придете домой, обрызгайте их вот этим. — Он показал маленький баллончик стоимостью 19,99 доллара. — Через двадцать четыре часа обрызгайте еще раз, а потом обработайте вот этим. — Он показал бутылочку с жидкой коричневой гадостью. — Это стоит всего 12,99 доллара. И делайте так раз в неделю.

— Так, через двадцать четыре часа опять, потом — раз в неделю, — машинально повторила Пэриш, указывая на два флакончика и мысленно прибавляя к их цене налог.

«Хитро, — отметила она. — Это мое ритуальное посвящение в тайное общество людей, которые знают, как ухаживать за обувью зимой: СНОБы — Сестры, носящие обувь без разводов».

— А каждый вечер протирайте их тканью, смоченной в обычном уксусе, — продолжал продавец. — И никакой воды. От воды соль только забивается глубже в кожу.

— И никакой воды, — заверила она.

— Для обуви необходимы распорки. Нужно вставлять их не позднее, чем через пять минут, после того как сняли обувь — пока она еще теплая.

— Пять минут, — вновь повторила она.

Распорки для обуви обошлись ей в очередные тридцать три доллара, не включая налог.

«Какая бездарная трата денег», — сожалела она через месяц.

В октябре и в ноябре погода стояла теплая, и у нее вылетели из головы эти обувные премудрости. Холода со снегом завернули в начале декабря. Но к тому времени она уже забыла, куда запихнула дурацкий спрей и кондиционер для кожи, а когда наконец все это нашлось, так и не смогла вспомнить, чем надо брызгать раз в сутки, а чем — раз в неделю.

«Похоже, срок моего членства в СНОБах истек». — Пэриш бросила сапожки на пол, делая, однако, мысленную заметку не забыть в магазине про обычный уксус. У нее дома был только бальзамический.

«Получилась бы неплохая карикатурка, — думала она, пытаясь вспомнить, где блокнот. — Хорошо одетая супружеская чета роется в кухонных шкафах и по запаху подозревает, что кто-то из них во что-то вляпался. „Черт побери, Гвинет, — восклицает мужчина, обращаясь к супруге, — дети опять добрались до бальзамического уксуса!“»

Она локтем нажала на кнопку прослушивания сообщений, начиная с самого первого.

«Здравствуйте, мисс Пэриш. Мы с вами незнакомы, но я пытаюсь найти своему сыну адвоката. У нас нет денег, но я слышала о вас много хорошего — то, что вы помогаете…»

Шмякнув по кнопке кулаком, Пэриш внимательно посмотрела на себя в зеркало. Волосы были еще мокрыми после душа, и, продолжая вытирать их полотенцем, она стала мысленно оценивать свое обнаженное тело.

«Волосы — одно из моих достоинств. Еще густые и упругие. До самых плеч. Пока могу позволить себе носить длинные волосы, но как долго это продлится? Прошлой зимой в Уистлере на вечеринке после лыжной прогулки какой-то подвыпивший тип заявил, что, глядя на мои роскошные волосы, ему захотелось орального секса. Превосходно. Эта поездочка стоила больше двух тысяч долларов, а меня там даже никто не поцеловал».

Следующее сообщение: «Привет, Нэнси. Это опять Джеймс. Вы были правы — мне следовало держаться подальше от Люси, но… сами знаете, как это бывает. Я — в пятьдесят пятом отделении. На этот раз они меня задержали. Этим утром я буду в сто первом суде…»

Она вновь нажала на кнопку.

«Лицо. Я всегда считалась привлекательной, но не красавицей. Кожа гладкая, но уже без былого блеска. Как-то в молодости, когда мы с Генри вели богемный образ жизни, пожилой мужчина пригласил меня на Симфоническом балу на танец. „У вас такая замечательная кожа, — сказал тогда он. — Вы можете обходиться без макияжа лет до сорока“. И вот в следующем месяце мне исполняется тридцать восемь. Хотя бы румянами приходится пользоваться практически всегда».

Следующее сообщение: «Нэнси, девочка. Мы с отцом собираемся в среду вечером на балет. Понимаю, тебя вряд ли это заинтересует, но все же… не хочешь составить нам компанию, а потом прогуляться и полюбоваться рождественскими витринами?..»

Стоп.

«Шея и плечи. Мое главное достоинство. Мужики — идиоты, обращают внимание только на сиськи и задницы. А Одри Хепберн, а Грэйс Келли! Только взгляните на эти длинные изящные шеи, на эти точеные хрустальные плечики…»

«Мисс Пэриш, это Бренда Крофорд из Юридического общества Верхней Канады. Мы так и не получили ответа на наш запрос по поводу изменений вашего финансового счета. Как вам известно, если ответ не будет получен в течение…»

— Проклятие! — Она шлепнула по кнопке кулаком.

«Грудь. Еще ничего. Особенно если не приглядываться. Нос. Ненавижу носы. Взять любую в мире женщину скажем: Джулию Робертс — разве не красавица? А теперь взгляните на ее нос и повнимательнее. Уже через несколько секунд ее лицо вам покажется безобразным».

«Эй, привет, это я. Как насчет Кубы?»

— Зелда, — еле слышно пробормотала Пэриш, качая головой.

Зелда Эвинруд, лучшая подруга, взялась за устройство ее сексуальной жизни.

«Есть неплохие туры, если рвануть до Рождества. Не хочется встречать ни дома, ни в скучной компании с родителями. А зажигательные кубинские ребятишки очень даже ничего».

Пэриш шагнула к зеркалу. Стало видно ее маленькую горбинку на носу — прямо посередине.

«Мы с вами незнакомы, но я на днях слышал вас по радио…»

— Хватит! — взвизгнула она.

Оставался лишь один звонок.

«Мисс Пэриш, это детектив Ари Грин из отдела по расследованию убийств. Сейчас 7:14 утра, 17 декабря. Не могли бы мы встретиться в управлении полиции как можно быстрее? Речь идет о вашем клиенте — господине Кевине Брэйсе. Он дал нам вашу визитную карточку».

Отдел по расследованию убийств.

Кевин Брэйс.

Черт.

Еще раз взглянув на себя в зеркало, Пэриш схватила сапожки с солевыми разводами и нырнула в гардеробную.

Дэниел Кенникот не имел своей машины — ни к чему, поскольку он жил и работал в центре. Когда родители попали в аварию, он при всякой возможности старался избегать садиться за руль.

Это случилось почти восемь лет назад. Как всегда по пятницам, мать с отцом ехали вечером в северном от города направлении. Они были точны, как часы — всегда выезжали из дома ровно в восемь. Километров за десять до загородного дома пьяный водитель вылетел на встречку и столкнулся с ними лоб в лоб. Сам парень почти не пострадал. Родители Кенникота от лобового удара скончались на месте.

Трудно сказать, что угнетало его больше — смерть брата, нераскрытое дело или гибель родителей по вине какого-то безответственного кретина. Парня посадили в тюрьму на несколько лет. Но какое это имело значение? Ведь родителей не вернешь.

Кенникот сидел за рулем машины детектива Грина, шустро мелькающей в пока еще неплотном транспортном потоке утреннего Торонто. Этот старенький «олдсмобил» не очень соответствовал предполагаемо солидному образу детектива из отдела убийств. Несколько лет назад, когда Грин только начинал вести расследование убийства его брата, Кенникот поинтересовался у него про машину.

— Самый безопасный автомобиль, — ответил тогда Грин. — Сделан из настоящего железа. Широкий. Его и бульдозером не перевернуть.

«Еще и довольно мощный», — подумал Кенникот, прибавив газу, чтобы обогнать трамвай.

Он старался выиграть время. Двадцать минут назад появившийся в квартире Брэйса Грин, быстро осмотревшись, протянул Кенникоту ключи от своего «олдсмобила».

— Я хочу, чтобы вы быстрее доехали до Кинг-Сити, — сказал он. — Там живут родители покойной. Она была единственным ребенком. Попытайтесь добраться туда, пока об этом происшествии не передали в новостях.

Сообщать семье о смерти любимого человека — одна из самых сложных задач в работе полицейского. На занятиях учили: установите визуальный контакт, чтобы вызывать доверие; говорите уверенно — неуверенность лишь усиливает тревогу; говорите простым доступным языком — люди плохо реагируют на жаргон; не будьте многословны.

Кенникот помнил, как Грин сообщил ему недобрые вести Майкл. Он сидел тогда в кабинете Ллойда Грэнуэла, возглавлявшего коллегию адвокатов. Они находились на Бей-стрит, в высотном доме с окнами на старое здание муниципалитета. Грэнуэл, знакомый абсолютно со всеми, позвонил шефу полиции Хэпу Чарлтону. Потом последовало тягостное ожидание. Часы на старой городской ратуше пробили девять, и в кабинет вошла секретарша Грэнуэла.

— Вас ждут в вестибюле, мистер Кенникот.

По ее опущенным глазам Кенникот понял: произошло что-то нехорошее. Он вышел и увидел высокого, хорошо одетого мужчину с бордовым блокнотом в руке. Сердце заныло.

— Здравствуйте, мистер Кенникот. Я детектив Грин, полиция Торонто, — произнес мужчина. — Мы можем с вами поговорить?

Вспоминая этот разговор, Кенникот понимал, насколько профессионально вел себя Грин. Он установил прямой визуальный контакт, говорил спокойно, негромко, просто и доходчиво. Ни разу не отвернулся. И, представляясь, сказал, что он из полиции Торонто, а не из отдела по расследованию убийств.

Оставив трамвай позади, Кенникот пересек трамвайные пути. В этом автомобиле ощущалась уютная надежность. Он включил старинную магнитолу — хотел убедиться, что случившееся еще не стало достоянием новостей. Передача шла на французском. Он переключил на другую станцию. Опять французская речь.

За четыре с половиной года Кенникот узнал о Грине не много. Тот никогда не рассказывал о личной жизни. Кенникот и не представлял, что детектив владеет французским. Любопытно. Слушать в чужой машине выбранные ее владельцем радиостанции все равно что просматривать содержимое ящиков его рабочего стола — можно в некоторой степени понять, что у человека за душой. Третьей станцией оказалось «Радио 102,1», — «На острие», молодежная радиостанция. Следующим в «списке» значилось «Радио 107» — главный конкурент «Острия».

«Видимо, в семье Грин есть кто-то подросткового возраста, — решил Кенникот. — Странно, что он ни разу не упоминал о своей семье».

Кенникот переключил радио на очередной канал и услышал голос Доналда Дандаса — молодого ведущего, обычно замещавшего Кевина Брэйса с утра по понедельникам. Дандас делал анонс предстоящей программы. Он поставил какую-то народную ритмичную музыку в исполнении ансамбля из северной части Онтарио, который собирался в Рим по приглашению папы, и отрывок беседы с группой женщин из провинции Альберта, пытающихся попасть в Книгу рекордов Гиннесса за изготовление самой большой в мире ледяной скульптуры гигантского бобра.[6]

— Далее — новости, — объявил Дандас. — Я буду вести передачу до конца недели. — В его обычно уверенном голосе ощущалось волнение. Ему словно не терпелось выйти из эфира. — Услышимся в восемь.

Полилась традиционная сладкая музыка — лейтмотив программы. Дандас ни словом не обмолвился о Брэйсе.

В часовом выпуске новостей ничего не прозвучало ни об аресте Брэйса, ни о его жене, обнаруженной мертвой в ванне.

«Хорошо. Возможно, в семье еще ничего не узнали».

Кенникот переключил на «Радио 107».

— А вот шокирующая новость, — говорил молодой голос. — Кевин Брэйс, ведущий популярной во всей стране передачи «Рассвету навстречу», арестован по подозрению в убийстве первой степени.

— Ух ты, — вторил ехидный голос соведущего программы, — теперь у нас станет меньше маститых конкурентов на этом и без того переполненном рынке.

— Точно, — отозвался первый голос. — Ну да ладно. Главное, что «Листья» вчера выиграли, так что все благополучно в «кленовом королевстве».

Весело хихикая, они начали обыгрывать эту избитую тему.

Кенникот выключил магнитолу. Он уже свернул с автострады и подъезжал к Кинг-Сити — небольшому пригороду к северу от Торонто, населенному богатыми фермерами-любителями, сумевшими сохранить здесь некую старомодную прелесть назло повсеместной урбанизации.

В отличие от Торонто, где свежевыпавший снег быстро превратился в гадкую бурую жижу, здесь по обеим сторонам тротуаров высились сугробы. Кенникоту показалось, будто он приехал в зиму.

В центре городка он повернул на север и на узкую проселочную дорогу. Идеально очищенные от снега дорожки вели к шикарным особнякам. Проехав километра полтора, он поравнялся с домом, отличающимся от своих ухоженных соседей ветхой деревянной изгородью. В конце длинной подъездной дорожки, очищенной от снега весьма условно, на простом куске фанеры было намалевано: «ТОРН».

Остановившись перед вместительным гаражом, Кенникот вышел из машины. В холодном воздухе ощущался резкий запах конского навоза. Постройка представляла собой хаотичное сооружение с центральным фермерским домом, который в дальнейшем оброс всевозможными дополнениями, воздвигнутыми по чьей-то прихоти. Ступени оказались нечищеными, и Кенникоту пришлось пробираться по снегу до самой двери. Он взглянул на часы. Они показывали 7:10.

«Будем надеяться, они еще не слушали новости», — подумал он и постучал.

В доме раздался сумасшедший лай. До него донесся топот в прихожей, сопровождающийся стуком о входную дверь, и скулеж.

«Этого мне только не хватало», — вздохнул Кенникот и отодвинулся от двери.

В доме послышался мужской голос:

— Плэйс, Шоу, на место.

Лай прекратился так же внезапно, как и начался. Кенникот ждал, что дверь вот-вот откроют, однако этого не произошло. Подождав еще немного, он вновь постучал. Ни звука.

Справа до него донесся звук открывающегося гаража. Оттуда вышел высокий седовласый мужчина в расстегнутой меховой куртке и направился к нему. За ним послушно, как овцы, плелись две огромные собаки.

— Доброе утро, — поздоровался мужчина.

— Здравствуйте, — ответил Кенникот, спускаясь по ступенькам. — Доктор Торн?

— Зовите меня Арден. Мы никогда не пользуемся входной дверью. — Он протянул для рукопожатия свою большую руку. — Всегда ходим через гараж.

— Извините за столь раннее вторжение… — пробормотал Кенникот.

Торн улыбнулся. На фоне румяных щек и светлых волос его глаза казались ясно-голубыми.

— Я уже с пяти часов на ногах. Чистил трактором дорожку. Мы везем лошадей на шоу в Западную Виргинию.

Кенникот не сводил глаз с Торна.

— Я офицер Дэниел Кенникот, полиция Торонто.

— Не обращайте внимания на собак — у них деревенское воспитание, и ничего с этим не поделаешь. Мы всегда держали двух собак. Мне кажется, это эгоистично — иметь лишь одну для себя: ей же плохо без компании.

— Сэр, ваша жена дома?

Торн отпустил руку Кенникота.

— Она там, в конюшне.

— Вы бы…

Он кивнул и, повернув голову, крикнул:

— Элли! Ты не подойдешь к нам сюда?

Через пару секунд из двери конюшни вышла пожилая женщина в массивном тулупе с уютно повязанным вокруг шеи длинным шарфом. У нее на ногах были высокие резиновые сапоги.

Подняв лацканы куртки, Торн вновь повернулся к Кенникоту, продолжая одной рукой держать их запахнутыми на груди.

— Благодарю, — произнес Кенникот.

— Я побывал на войне, — не сводя глаз с полицейского, тихо произнес Торн и нежно потрепал свободной рукой собак. — И мне известно, каково это, когда кто-то приносит плохие новости.

Альберт Фернандес ненавидел слушать радио в машине. Он считал это бездарной потерей тех тридцати минут, что уходили у него на дорогу до центральной канцелярии Высокого суда, расположенной в старой городской ратуше. Вместо этого, повышая свой образовательный уровень, он слушал кассеты — записанные на пленку книги и речи великих политиков и государственных лидеров. В этом месяце он слушал речи военных лет Уинстона Черчилля.

Фернандесу было одиннадцать, когда его родители покинули Чили по политическим мотивам и перебрались в Канаду. Никто в семье не говорил по-английски. Его младшая сестра Пальмира научилась быстро, но для Альберта овладеть новым языком оказалось весьма непросто. Откуда в нем столько слов, обозначающих одно и то же? Но похоже, никому из тех, для кого английский родной, такая проблема не досаждала. Однако для Фернандеса это стало пыткой. Оказываясь перед выбором, он, как нарочно, употреблял неверное слово.

Самые болезненные воспоминания о первых месяцах пребывания в Канаде остались у него от ноябрьской поездки классом в заповедник. Сразу после обеда неожиданно похолодало и пошел дождь. Фернандес, в неподходящих для такого мероприятия туфлях, поскользнувшись возле реки, скатился с берега в воду. Столпившиеся на берегу мальчишки, обутые в сапоги и кроссовки, смеялись.

— Поспособствуйте мне! — крикнул он им, протягивая руку.

Дети расхохотались.

— Ты хочешь пособие? — кривлялись они. — Альберт хочет, чтобы ему помогли, и кричит «поспособствуйте».

Целых три года его в школе звали не иначе, как «способный Альберт».

Решить языковую проблему ему удалось лишь в университете, когда начался курс лингвистики. На первом занятии преподаватель — тощий молодой человек с жидкими светлыми волосами, едва зайдя в шумную аудиторию, широким шагом подошел к доске и мелом разделил ее на две части, написав слово «англосаксонские» с одной стороны и «норманнские» — с другой.

По обе стороны доски он начал писать различные слова с абсолютно одинаковым значением. Английский, как объяснил он, это не язык, а автокатастрофа: полное смешение всех языков — германских, латыни, скандинавских и даже некоторых кельтских. Однако благодаря французскому вторжению в Англию в 1066 году две основные ветви — англосаксонская и норманнская — стали развиваться параллельно.

Фернандес слушал преподавателя, затаив дыхание. Все его непонимание этого странного языка неожиданно рассеялось.

Вот почему он решил теперь послушать речи Черчилля. Большой знаток английской истории и языка, Черчилль великолепно чувствовал силу и мощь простых англосаксонских слов. Он предпочитал их более вычурным и растянутым норманнским словам иностранного происхождения. И его знаменитая речь «Мы будем драться с ними как на море, так и на суше…» — ярчайший тому пример. Все слова в ней были англосаксонскими, кроме последней фразы: «…но мы ни за что не сдадимся». «Surrender» оказалось единственным трехслоговым словом во всей речи — растянутое слово, заимствованное из французского, вместо простого и короткого англосаксонского «give up».[7] Тем самым Черчилль подчеркивал, что даже идея капитуляции была чужда его британской аудитории.

Позже Фернандес, сидя на заседании суда, слушал показания свидетеля. Поначалу рассказ мужчины казался ему абсолютно правдоподобным, но в самом сложном месте истории все изменилось. Фернандес сразу определил, что мужчина лжет, но не мог понять, почему так решил. И только позже, знакомясь со стенограммой, поймал себя на том, что машинально обводит рукой норманнские слова.

Не было сомнений: когда свидетель использовал в своей речи простые англосаксонские слова, он говорил правду: «Я вошел на кухню и увидел Тамару. Она готовила ужин». Однако, начав употреблять норманнские слова, он стал юлить: «Насколько я вспоминаю… описав дугу, сковорода в ее руке… стараясь быть предельно точным… я счел, что она намеревалась запустить ее в моем направлении… я начал подумывать о том, чтобы в целях самозащиты связаться с полицией…» Он врал.

Улыбнувшись, Фернандес вставил кассету в автомагнитолу и лихо выкатил из подземного гаража. Долгие годы он не переставал поражаться, как часто простой анализ показаний свидетеля приносит свои плоды.

Тридцать пять минут спустя он заезжал на стоянку, расположенную к северо-западу от зала судебных заседаний, находившегося в старом здании муниципалитета. Было уже около восьми. Мало того, что опоздал на «раннюю» парковку, так еще трое сотрудников приехали раньше его — их автомобили уже стояли здесь.

Проклятие. Уже много месяцев Фернандес появлялся на стоянке к 7:25 — раньше остальных. Стоит только ради короткого удовольствия задержаться дома, и вот пожалуйста. Он занял ближайшее свободное парковочное место.

Чтобы выйти к старой городской ратуше, надо было пересечь широкую площадь перед новым зданием муниципалитета. Даже в такой ранний час в этом месте оказалось полно спешащего на работу народа. На большом открытом катке на южной стороне люди скользили по льду на коньках: кто-то — в деловом костюме, кто-то — в спортивной одежде.

Когда Фернандес был маленьким, родители, подкопив денег, купили ему подержанные коньки и по воскресным дням таскали его на этот каток — так делали все иммигранты. Как ни старался, ему не удавалось удержать ноги прямо, и он не переставал удивляться легкости, с какой канадские ребятишки скользили по ледяной глади.

Он стремительно пересек Бей-стрит и через заднюю дверь нырнул в здание старой городской ратуши. Махнув удостоверением молодому полисмену, взбежал по старой металлической лестнице и приложил свой пропуск к электромагнитному устройству, чтобы пройти в дверь.

Центральная канцелярия Высокого суда Торонто находилась в огромном помещении с непомерным, как в муравейнике, количеством офисов — горькое наследие планировщиков, умудрившихся запихнуть тридцать пять офисов в пространство, рассчитанное на двенадцать. Большинство комнат были забиты бумагами и книгами, горами белых картонных коробок с надписями типа «Сандрилингхэм — убийство второй степени — проверка свидетеля — право на адвоката», сделанными от руки сбоку черным маркером. А вот Фернандес содержал свой офис в чистоте.

Обычно приходя первым, он, открыв дверь, сразу чувствовал острый запах холодной недоеденной пиццы и залежалого, остававшегося с вечера в микроволновке попкорна. Однако нынешним утром воздух уже пропитался запахами свежесваренного кофе, горячих тостов и только что почищенных мандаринов.

Не обращая внимания на доносящийся из холла гул голосов, Альберт поспешил к себе в офис. Присоединяться к утренней болтовне не в его стиле. Кроме того, коллеги, пришедшие на службу позже, проходя мимо его комнаты, увидят, как он упорно работает.

Вытащив из единственного в своем офисе канцелярского шкафчика дело об ограблении, он сел за стол. К восьми часам — времени, когда он обычно пребывал здесь в гордом одиночестве — хор голосов в холле стал нарастать. Кто-то включил радио, однако голос радиоведущего утонул в общем шуме.

В конце концов Фернандес не выдержал. Положив на место дело об ограблении, он взял желтый блокнот и направился по коридору мимо стоящего посередине ксерокса в кабинет Дженнифер Рэглан.

Рэглан, главный окружной прокурор Торонто, стояла, склонившись над заваленным бумагами столом. По комнате расхаживал Фил Каттер, самый рьяный из городских прокуроров, — лысый, почти пятидесятилетний, в видавшем виды костюме и в ботинках на каучуковой подошве с изрядно стоптанными с внешней стороны каблуками. Справа от Рэглан в деревянном кресле сидела Барб Гилд. Эта тоненькая брюнетка слыла лучшим толкователем положений закона, судебных решений и прецедентов. Типичный представитель рассеянных гениев, она отличалась тем, что забывала повсюду свои бумаги и документы. Все трое были увлечены беседой. Фернандес кашлянул. Никто не обратил на него внимания. Он сделал несколько шагов вперед. Его по-прежнему никто не замечал. Он уже почти вплотную приблизился к столу, когда Рэглан наконец взглянула на него.

— Альберт, а я уже думала, куда ты запропастился! — воскликнула она.

— Да я давно здесь. — «Вот черт», — ругнулся он про себя. — Работал у себя в офисе.

— Мы тут пытаемся выработать стратегию. Нельзя терять время, — продолжала Рэглан, будто не слыша его. — Похоже, твой дебют обещает стать громким. Надеюсь, ты успел купить рождественские подарки. К среде твое дело будет в процессуальном суде.

Что происходит? Фернандес словно вошел в зрительный зал на середине фильма, когда всем, кроме него, известно, что к чему.

— Думаю, события могут развиваться непредсказуемо, — вступил Каттер. Он говорил громко, и его голос напоминал собачий лай. Когда он собирался обращаться к судьям, они обычно просили его отойти подальше. Его лысина поблескивала при флуоресцентном освещении. — Скорее всего он заявит, что она сама напоролась на нож. Правда, трудно это представить, поскольку она оказалась в ванне. — Каттер рассмеялся резким грубоватым смехом.

— Вот негодяй! — воскликнула Гилд. — Какой лицемер!

Рэглан подняла голову, очки в черепаховой оправе держались на самом кончике ее орлиного носа. На лице был заметен результат долгих бессонных ночей и многочисленных чашек остывшего кофе, а волосы казались мышиного цвета, однако взгляд карих глаз по-прежнему завораживал, как и большой выразительный рот. Ее облик притягивал подкупающей уверенностью.

— Когда ты об этом узнал? — Она уставилась на Фернандеса.

Альберт пожал плечами. Он уже не мог притворяться.

— Должен признаться, я еще ни о чем не знаю.

Все уставились на него.

— Не знаешь? — переспросила Рэглан.

— Нет.

— Кевин Брэйс обвиняется в убийстве первой степени, — заявила Рэглан. — Сегодня рано утром его жена обнаружена мертвой в ванне. Ножевое ранение в области живота. Вот что тебе уготовано жребием в качестве дебюта.

Фернандес лишь кивнул.

— Непостижимо! — воскликнула Гилд. — А люди-то называли Брэйса первым феминистом Канады. Да я сама уже в это поверила.

— Пресса готовится устроить из этого нечто невообразимое! — прорычал Каттер. — Повезло тебе, Альберт!

Фернандес послушно кивал.

В углу стояло еще одно спартанское кресло. Он пододвинул его к себе и, щелкнув ручкой, демонстративно раскрыл блокнот.

— Что ж, давайте начнем. — Он старался казаться уверенным и деловитым. Нужно всех убедить в своем рвении и готовности. Что почти соответствовало действительности.

Без ответа оставался лишь единственный вопрос, который он не решался задать: кто такой Кевин Брэйс?

«И что творится с полицией Торонто?» — не переставала удивляться Нэнси Пэриш, глядя на разнообразный ассортимент еды и напитков в новом кафетерии полицейского управления: капуччино, кофе-латте, чай с мятой, йогуртовые десерты, фруктовые салаты, батончики-мюсли, круассаны, мини-бриоши…

«Мини-бриоши — подумать только! Не полицейская столовая, а настоящий ресторан. А куда подевался разбавленный кофе и пресловутые глазированные пончики?»

После целеустремленных поисков Пэриш наконец выбрала простую сдобную булочку, без всяких там пеканов и грецких орехов, и чашку черного кофе из хорошо прожаренных зерен, который выглядел так, словно был сварен несколько часов назад. Сойдет для начала.

«Это как заправка горючим, — успокоила она себя, присаживаясь на элегантный стульчик в полупустом кафетерии. — Временами, — размышляла она, принимаясь за еду, — для преодоления трудностей полезно что-нибудь простое».

Чертова булочка оказалась непомерно объемной, и часть брызнувшей начинки оказалась у нее на щеке. Она протянула руку за салфеткой и вдруг увидела рядом высокого мужчину в прекрасно скроенном костюме, хорошо отглаженной рубашке и черных, начищенных до блеска мягких кожаных туфлях. Его грубоватое лицо можно было назвать привлекательным.

— Мисс Пэриш? Детектив Грин, — поздоровался он, протягивая руку.

— Здравствуйте, детектив, — пробубнила Нэнси, судорожно хватая салфетку. Ей показалось, прошла целая вечность, прежде чем она, вытерев лицо, смогла ответить на рукопожатие.

— Я присяду… Не возражаете? — спросил Грин.

Пэриш хватанула кофе, чтобы проглотить остатки булки.

— Да, пожалуйста.

Кофе оказался настолько горячим, что обжег язык.

— Когда вы позавтракаете, я отведу вас наверх, к мистеру Брэйсу, — сказал Грин.

— Не до завтрака сейчас, — ответила Пэриш, втайне желая, чтобы в столе вдруг образовалась дырка, куда она могла бы спихнуть недоеденную сдобную булочку. — Пойдемте.

В лифте этажи были обозначены на английском, французском, китайском, арабском и шрифтом Брайля.[8] В кабине оказались еще три человека, и Грин не проронил ни слова. Пока они поднимались сквозь заполненный растениями атриум, механический голос вещал: «Этаж номер один, этаж номер два…» — и так далее приблизительно на десяти языках.

«Я бы свихнулась, если бы слышала это изо дня в день», — подумала Пэриш.

Опустив глаза, она заметила, что брюки лишь частично закрывают белые разводы на сапогах.

«Нэнси, девочка, распределяй дела по степени важности. — Она мысленно пыталась воспроизвести эти слова голосом матери. — Сначала — уксус, потом — Кевин Брэйс».

Они вышли из лифта, и Грин повел ее по пустынному коридору.

— Мы узнали о произошедшем из телефонного звонка на номер 911 некоего мистера Гурдиала Сингха в 5:31 утра. На данный момент нам известно, что мистер Сингх каждое утро в это время приносит на квартиру мистеру Брэйсу газету «Глоб энд мейл». Мистер Сингх сообщил, что мистер Брэйс вышел из квартиры в банном халате, с окровавленными руками и заявил, что убил свою жену. Мистер Сингх обнаружил тело жертвы, мисс Кэтрин Торн, гражданской жены мистера Брэйса, в ванне. За исключением того, что мистер Сингх является постоянным разносчиком газет, нами не обнаружено никакой связи между мистером Сингхом и Брэйсом или Торн. Мистеру Сингху семьдесят три года. Он иммигрировал в Канаду четыре года назад. Он гражданин Канады, женат, имеет четырех детей и восемнадцать внуков; на криминальном учете не состоит, прежде в полицию не обращался.

Грин излагал все это тоном опытного актера, уже в сотый раз играющего одну и ту же роль. Он шел быстро и уверенно, но в то же время не был похож на робота-профессионала, в нем чувствовалось человеческое тепло.

«Своей выверенностью он напоминает метроном, — подумала Пэриш, — красивый деревянный метроном».

— Мистер Сингх сообщил, что работал инженером в компании «Индийские железные дороги». Мы проверили это. У него богатый опыт оказания первой помощи. Прежде чем позвонить по номеру 911, он убедился в отсутствии у тела признаков жизни. Насколько он мог судить, тело было холодным. Офицер полиции Дэниел Кенникот произвел арест мистера Брэйса в пять пятьдесят три без каких-либо инцидентов. Подозреваемому было сообщено о праве молчать и о праве на адвоката. До настоящего времени им не было сделано полиции никакого заявления. Он обвиняется в совершении убийства первой степени. — Грин остановился у неприметной белой двери. — У вас есть вопросы?

Да, Пэриш хотела бы узнать, например: «Как насчет чашечки кофе?», «Как вам удается так начищать свои ботинки?», «В какой же все-таки момент мисс Кэтрин Торн, гражданская жена мистера Кевина Брэйса, перестала быть оной, а стала „телом“?».

— Он в наручниках? — лишь поинтересовалась она.

— Конечно, нет. Наручники надели на него в момент ареста. Как только он оказался в этом здании, наручники мы сняли.

Пэриш кивнула.

«Только не усложняй», — мысленно приказала она себе.

— Квартира находится на двенадцатом этаже. Балконов нет. Выходит окнами на юг, на озеро, — продолжал Грин как метроном. — Только одна входная дверь. Следов взлома не обнаружено, ни одно из внешних окон не повреждено. Следов ограбления не найдено. На двенадцатом этаже всего две квартиры — 12А и 12Б. В квартире 12Б проживает восьмидесятитрехлетняя вдова. Думаю, с этим все ясно.

Пэриш кивнула. Грин методично показывал ей неопровержимость своей позиции с самого начала развития ситуации.

«Не реагируй на этот поток обескураживающей информации, — убеждала она себя, — просто слушай. И думай. Сколько раз тебе уже доводилось проходить через подобное? Полиция неизменно представляет доказательства так, словно уже все ясно. Они стремятся убедить тебя в том, что дело безнадежное. Помни: имеет значение не то, что они говорят, а то, что недоговаривают. И что же Грин недоговаривает?»

— К сожалению, придется вас здесь запереть, мисс Пэриш, — сообщил Грин. — Я приставлю к вам полицейского констебля — она будет дежурить напротив двери, через коридор, чтобы ваша беседа была абсолютно конфиденциальной. Если что-то понадобится, просто постучите, и она поможет. Мы все никак не определимся с транспортом, так что мистер Брэйс какое-то время побудет здесь. Думаю, этого времени вам хватит.

Пэриш вновь кивнула. Ей льстило, что с ней были так профессионально обходительны. Большую часть своей двенадцатилетней карьеры она только и делала, что пыталась выцарапать у властей хоть каплю содействия. Это ее первое дело об убийстве. Прошло всего около часа, и она уже начала понимать, почему адвокатам нравится работать с делами об убийствах. Хотя ставки высоки и время безжалостно работает против тебя, к тебе относятся с уважением.

— Хорошо, — сказала она.

«У Брэйса есть право на адвоката, — говорила она себе. — Ты имеешь полное право здесь находиться. Грин не делает тебе одолжений. Однако где же прореха? Давай, Нэнси, не отвлекайся на красавца детектива в элегантном костюме. Лучше думай».

И тут она сообразила.

«Только не переигрывай», — тут же урезонила она себя.

Выждала момент, когда Грин двинулся назад к лифту, и подала голос:

— Секунду. Один вопрос, детектив.

— Конечно, мисс Пэриш.

Грин повернулся, словно фигурист в крутом развороте. Улыбка не успела исчезнуть с его лица.

— Орудие убийства — вам удалось его найти?

Улыбка на лице Грина на мгновение поблекла.

— Пока нет, мисс Пэриш. Через несколько часов, когда судмедэксперты закончат свою часть работы, я вернусь в квартиру для заключительного осмотра. И, скажу откровенно, приложу все свои усилия, чтобы его найти.

Улыбка вернулась на его лицо. Этот детектив — сплошное очарование. Он помахал ей, уже развернувшись и вновь направившись к лифту.

Пэриш взглянула на закрытую дверь и, глубоко вздохнув, распахнула.

Кевин Брэйс, вероятно самый популярный в стране радиоведуший, частенько в шутку называвший себя «самым известным лицом на радио», сидел в дальнем углу пустой и просторной белой комнаты. Из мебели здесь были только два деревянных стула. Брэйс сидел на дальнем из них — съежившийся и погруженный в свои мысли, словно старик в эмбриональной позе.

Пэриш тут же закрыла за собой дверь.

— Мистер Брэйс, — начала она, поспешно вытягивая руки вперед, — слушайте и молчите.

Он поднял голову. Она быстро села на свободный стул, пододвинув его поближе.

— Мистер Брэйс, эта комната не прослушивается, но здесь есть видеокамера постоянного наблюдения за вами. — Повернувшись, она указала на камеру, установленную на дальней стене на видном месте. — Советую вам сейчас ничего не говорить на тот случай, если кому-то вдруг однажды вздумается прочесть что-то по вашим губам. Сами понимаете — все может быть.

Брэйс медленно посмотрел на видеокамеру, потом вновь перевел взгляд на нее.

— Я бы хотела попросить вас либо качать головой, либо кивать.

Брэйс кивнул.

— Вам что-нибудь нужно? Вода? Туалет?

Он покачал головой.

— Вам известно, что вас обвиняют в убийстве первой степени?

Он взглянул ей прямо в глаза. В какое-то мгновение ей показалось, Брэйс что-то скажет. Однако он, выпрямившись, лишь кивнул.

— Здесь неудобно общаться, — сказала она. — Я приду к вам сегодня вечером в тюремную камеру, и тогда мы сможем поговорить.

Он вновь кивнул.

— Полиция попытается вас разговорить. Я предпочитаю, чтобы мои клиенты не говорили ни слова. Так вам ничего не смогут приписать. Договорились?

Он некоторое время смотрел на нее. Она помнила этот располагающий взгляд его карих глаз с того дня, когда он беседовал с ней в радиоэфире. Взгляд, вызывавший доверие и желание прильнуть к этому человеку и стать его лучшим другом.

Брэйс неожиданно улыбнулся.

— Вот и хорошо. — Пэриш достала блокнот-скоросшиватель. Открыв чистую страницу, она стала вслух проговаривать то, что писала: — «Я мистер Кевин Брэйс. Мне известно, что меня обвиняют в убийстве первой степени. Мне также известно о моем праве молчать. Желая воспользоваться этим правом, я не намерен ничего говорить в данный момент. Торонто, понедельник, 17 декабря».

Она провела под написанным черту. Под чертой заглавными буквами написала его имя.

— Вот. — Нэнси показала ему записку. — Подпишите и всегда носите при себе. Просто показывайте это полиции, когда кто-то попытается вас о чем-нибудь спросить. Точно так же поступайте и в тюрьме до моего прихода к вам сегодня вечером.

Протянув руку, Брэйс взял у нее шариковую ручку и стал ее внимательно рассматривать. Самая обычная «биковская»[9] ручка. Слава Богу, еще не изгрызенная. Она уже давно отказалась от идеи покупать дорогие ручки, тем более со своими инициалами: подобно зимним кожаным перчаткам, модным корректирующим темным очкам и дорогостоящим помадам они неизбежно терялись у нее в течение недели.

Он поставил свою красивую разборчивую подпись. Потом, не дожидаясь, что она скажет, раскрыл кольца скоросшивателя и вытащил подписанный листок, аккуратно сложил его пополам еще и еще раз и лукаво улыбнулся.

Пэриш была потрясена. Несмотря на случившееся, он выглядел невозмутимым. Возможно, сказывалась привычка стольких лет жизни «на острие», но Кевин Брэйс явно умел сохранять хладнокровие в критических ситуациях.

Из-за плотного движения Дэниел Кенникот довольно долго добирался в город. Припарковаться на Фронт-стрит оказалось негде, но ему посчастливилось найти место в переулке — там, где до него ставил свою машину Грин. Подходя по коридору к квартире 12А, он старался подавить зевоту.

«Надеюсь, теперь для меня это дело закончено», — думал он.

Это называлось правилом «первый на входе — первый на выходе», и он узнал о нем в прошлом году.

В декабре Кенникот со своей партнершей Норой Беринг приехал первым по вызову в большой частный дом. Миссис Фрэнсис Будро, именуемая в дальнейшем прессой как «не вполне нормальная особа», во время одной из предрождественских ссор запустила в неверного супруга ноутбуком. Удар пришелся в висок, и мужчина скончался от потери крови прямо под домашней рождественской елкой. Кенникот и Беринг были вынуждены тут же взять даму под арест в присутствии ее детей-близнецов и няни-филиппинки.

Однако все изменилось с приездом остальных, когда ситуация была уже под контролем. Два самодовольных детектива из отдела по расследованию убийств — в дорогих, сшитых на заказ костюмах, сорочках с отложными манжетами и вышитыми на них инициалами, в до блеска начищенных туфлях — неспешно появились на пороге дома и, вооружившись своими фирменными блокнотами и шикарными именными ручками, начали делать записи. Уже уходя, они перебросились парой фраз с Кенникотом и Беринг и освободили их от расследования, не сказав им при этом ни слова благодарности — «первым пришел — первым вылетел».

Теперь, благодаря большим окнам, квартира 12А была залита дневным светом, и Кенникоту пришлось на секунду прикрыть рукой глаза, когда он осторожно ступил на кафельный пол кухни. Детектив Грин стоял, опершись о кухонную стойку, рядом с высоким мужчиной. Кенникот уже узнал его со спины. У него под ногами, как всегда, лежали старенький «дипломат» и потрепанный рюкзак.

— Эй, офицер Кенникот, привет. Повезло вам, а? — воскликнул детектив Уэйн Хоу, поворачиваясь к Кенникоту и энергично протягивая для пожатия свою большую руку.

Хоу, судмедэксперт, удивлял необычно высоким для китайца ростом — под два метра. И хотя ему, вероятно, было около шестидесяти, он не уступал новобранцам в физической форме, а его энергии можно было позавидовать. Его высокий голос резко контрастировал с внушительной фигурой.

— А неплохо быть «голосом Канады», а? — Хоу сверлил Кенникота проницательным взглядом. — Вылезаешь каждое утро из постели и болтаешь часами по радио. Только представьте — получаешь деньги за болтовню. А что, если Брэйсу вести программу из тюрьмы? Их там в камерах рано поднимают, как в британской армии. С утра — сразу в бой.

Кенникот рассмеялся. Хоу работал и по делу его брата, а с тех пор как Кенникот поступил на службу, им много раз доводилось сотрудничать. Хоу тараторил, словно детская заводная игрушка. Присоединяться к их беседе не имело смысла, по крайней мере сейчас.

— Эй, видели это, а? Он, оказывается, еще и болельщик «Кленовых листьев», — продолжал Хоу, указывая металлической ручкой на расставленные на подоконнике разнообразные сине-белые кружки и стаканы. Он поочередно постучал по ним. — Вот беда-то, а? Никак им не выиграть Кубок Стэнли. Я считаю, тут виновата пресса — слишком они все раздувают. А игроки нервничают. Смотрите-ка: они чаще выигрывают в гостях, чем дома.

Кенникот взглянул на Грина, и тот смущенно улыбнулся.

— Вы собираетесь снимать отпечатки со всех этих стаканов? — все же решил подать голос Кенникот.

— Бессмысленно, — отозвался Хоу. — Отпечатки держатся на стекле месяцами, а то и годами, но только если… — Он с деланным прискорбием постучал своей ручкой по посудомоечной машине в такт бетховенской музыкальной фразе «та-та-та-таа». — …их не смоют вот в этой штуке. Посудомоечные машины — истребители улик. Стоит ее включить, как любой отпечаток пальца вместе с ДНК бесследно исчезает.

— Одну минуту. — Грин оторвался от записей.

Кенникот подошел к большим окнам и посмотрел на озеро. По внутренней гавани уже плавали льдины. В летние месяцы три вместительных белых парома увозили уставших от жары горожан на пляжи в парковую зону. Зимой навигация сокращалась до одного судна, курсирующего ради небольшого количества людей, круглый год проживающих в осовремененных коттеджных поселениях.

Кенникот наблюдал, как паром бороздит холодные воды. Остальная часть водной глади в гавани выглядела жутковато неподвижной. Позади островов открытое водное пространство озера было волнистым и неспокойным, отчего казалось еще холоднее. На горизонте солнце катилось по своей низкой, характерной для середины декабря дуге. Он подошел вплотную к окну, поближе к свету.

— Как все прошло? — Грин подошел к нему и протянул руку за ключами от своей машины.

Кенникот пожал плечами. Это был традиционный ответ на вопрос о выполнении непростого задания. Он собрался уходить. Скорее бы добраться до дома, принять душ — и спать.

— Похоже, весь отдел по расследованию убийств дружно отправился за рождественскими подарками, — заметил Грин. — Мне нужен помощник для проведения осмотра места с детективом Хоу. Хотите присоединиться?

— Конечно, — ответил Кенникот. Усталость как рукой сняло.

— Эй, вот и отлично, — отозвался Хоу, направляясь по просторной прихожей к входной двери. Он держал в руках планшетку с зажимом для бумаг. — Дверная коробка не повреждена. Дверь из листа твердой стали, никаких следов взлома, глазок. Двухзамковая система запирания, следов попыток насильственного проникновения нет. Я все сфотографировал и снял на видеопленку.

Двадцать минут детектив Хоу водил их по всей квартире. Начав с входной двери, они затем отправились в ванную, потом — в гостиную, хозяйскую спальню с уже другой ванной комнатой и, наконец, в кабинет. Хоу сопровождал весь этот поход непрерывными комментариями, время от времени делая интересные наблюдения типа: «У Брэйса почему-то больше всего книг об игре в бридж, чем на любую другую тему». Но иногда его замечания казались нелепыми: «Нет, посмотрите-ка — шикарная квартира, а в ванной даже нет мыльницы, а?»

В конце концов они вновь подошли к кухне-столовой. На солнце набежали облака, и в помещении потемнело. Включив верхний свет, полицейские продолжили «экскурсию».

Кенникот остановился возле стола, где впервые увидел Брэйса и Сингха. Посмотрел на банку с медом, керамические кружки и фарфоровый чайник: ничего особенного, — взглянул на плиту и кухонные шкафчики, окинул взглядом темный кафельный пол. Между плитой и соседним с ней шкафчиком был узкий зазор. В темной щели было трудно что-то разглядеть, и он подождал, пока глаза привыкнут к освещению.

И он увидел. И застыл на месте.

До этой минуты предмет сливался с темным полом. Кенникот оглянулся на стол — на то место, где впервые увидел Брэйса.

— Кенникот? — окликнул Грин, очевидно, что-то почувствовав.

— Думаю, вам стоит подойти, — отозвался Кенникот, скрестив руки на груди.

— Эй, что у вас там, а? — поинтересовался Хоу.

Кенникот всматривался в узкую щель, и очертания предмета становились все отчетливее. Подойдя к нему, Грин проследил за его взглядом. И… тихо присвистнул.

— Пожалуй, не стоит это трогать, а? — Грин тоже скрестил руки на груди.

— Пожалуй, — откликнулся Кенникот, улыбнувшись.

— Не снимайте перчатки, детектив Хоу, — велел Грин.

— Эй, — подоспел Хоу, — что тут у вас, а?

— Хорошая работа, Кенникот, — тихо отметил Грин.

Кенникот кивнул.

Наверное, следовало сказать: «Благодарю вас, детектив», — подумал он.

Однако вместо этого он лишь переводил взгляд со стоящей на столе кружки Брэйса на зияющую щель, в которой углядел черную рукоятку ножа.

Альберт Фернандес убрал со стола последнюю бумажку. Спрятал маленькую пластиковую коробочку, где хранил карточки с записями, в укромное место в нижнем ящике стола. Посмотрел на часы — 16:25.

Детектив Грин оставил сообщение, что они придут в 16:30.

Фернандес окинул взглядом свой опрятный офис площадью около двенадцати квадратных метров. Он точно знал, что там — 11,6 квадратных метра, потому что по государственным нормативам офис помощника прокурора в центральной канцелярии не мог быть ни дюймом больше. В комнате хватало места для стола, стула, канцелярского шкафчика и нескольких стопок коробок со свидетельскими показаниями. Открывавшаяся внутрь дверь занимала пятую часть помещения.

Согласно существовавшим в канцелярии неписаным правилам сотрудникам следовало работать при открытых дверях. В конце дня работники прокуратуры любили захаживать друг к другу в офис и посплетничать о сварливых судьях, хитрых адвокатах и «неудобных» свидетелях.

Фернандес ненавидел подобную трепотню, и коллеги знали об этом. После первого года работы в его характеристике отмечалось, что он хороший сотрудник, но не умеет «работать в команде». Одной из рекомендаций коллег было почаще оставлять дверь открытой и приобрести аппарат с жевательными шариками, чтобы сделать офис более привлекательным для дружеского посещения сотрудниками. Посыл был очевиден: «Послушай, Альберт, ты среди нас как „белая ворона“ со своей модной одеждой, претензией на утонченность и… в общем, со своими испанскими замашками. Для достижения успехов тебе стоит подумать над тем, как вписаться в коллектив…»

На следующий же день Фернандес вместо обеда отправился покупать аппарат для жевательных шариков. Точно пчелы на мед, коллеги с готовностью откликнулись на новую политику «открытых дверей». Сразу после заседаний суда драгоценные минуты, а то и часы, стали бездарно тратиться на бессмысленную болтовню, после того как они, в поисках сладкого, быстро проложили себе дорогу к его аппарату со жвачкой.

Однажды кто-то из опытных прокуроров поинтересовался у него на тему перекрестного допроса одного из свидетелей — там фигурировало неподписанное заявление в адрес одного из полисменов. Фернандес был в курсе дела и целых полчаса разъяснял ситуацию более опытному коллеге. Вскоре об этом узнали, и многие стали забегать к Фернандесу не только за жвачкой и потрепаться, но и для того, чтобы выслушать его мнение по тому или иному сложному правовому вопросу. Дверь Фернандеса оставалась открытой, аппарат бесперебойно пополнялся жвачкой, и на службе «взошла его звезда».

Однако он по-прежнему не любил бездарно растрачивать драгоценное время и стал все чаще закрывать дверь. А в один прекрасный момент жвачка в его аппарате закончилась и он даже не удосужился заполнить его. В конце концов аппарат однажды переместился за дверь, да так и остался стоять в этом закутке. Выкинуть его Фернандес не мог, но и заряжать не стремился. В большинстве случаев тот служил вешалкой для одежды.

В дверь постучали, и Фернандес вскочил на ноги. Перегородив узкий дверной проем, на пороге офиса плечом к плечу стояли детектив Ари Грин и офицер Дэниел Кенникот. У Грина в руке был конверт.

— Проходите, — пригласил Фернандес. — К сожалению, здесь только один стул.

Мужчины переглянулись.

— Мы постоим, — сказал Грин после обмена рукопожатиями.

Раздался очередной стук в дверь, и в комнату вошла прокурор Дженнифер Рэглан.

— Приветствую всех. — Она скрестила руки на груди и встала возле Грина.

Фернандес присел на свой старый стул, на что тот отозвался скрипом.

— Прежде чем слушать этот компакт-диск, — Грин показал конверт, — я бы хотел пробежаться по своему списку ТНС.

Все закивали. Фернандес смотрел на Грина, пытаясь скрыть смущение. Перехватив взгляд Фернандеса, Грин улыбнулся.

— Список того, что надлежит сделать, — пояснил он, раскрывая бордовый блокнот в кожаном переплете. — Начну с Кэтрин Торн. Сорок семь лет. Пятнадцать лет жила с Брэйсом в гражданском браке. На криминальном учете не состоит, в полицию не обращалась. Единственный ребенок в семье. Кажется, большую часть свободного времени тратила на верховую езду. Выросла в Кинг-Сити, где до сих пор живут ее родители. Отец — ветеран Второй мировой, пенсионер, по профессии врач. Мать — домохозяйка, в свое время была известной наездницей. Кевин Брэйс, как вы знаете, популярный радиоведущий. Ему шестьдесят три. На учете не состоит. В полицию не обращался.

Фернандес быстро делал записи на чистом листе своего блокнота.

— Сегодня утром офицер Кенникот оповестил семью о несчастье, и, похоже, они приняли это с должной стойкостью. А там — кто его знает. Я уведомил службу по оказанию помощи жертвам преступлений и постараюсь договориться насчет вашей с ними встречи. Может, даже завтра. — Грин держал блокнот раскрытым, но в него ни разу не заглянул. — Сегодня вечером Кенникот просмотрит все пленки видеокамер, установленных в вестибюле дома, дневники Торн и Брэйса и тому подобное. Кроме того, узнает, чем они занимались на прошлой неделе. Наши люди обойдут все квартиры в доме, близлежащие магазины и рестораны. Напарник Кенникота, Нора Беринг, поговорит с инструктором Кэтрин Торн по верховой езде. Завтра мы встречаемся с сотрудниками радиостанции.

Фернандес кивнул.

«Вот, значит, что такое — работать по делу об убийстве, — думал он. — Детектив — настоящий профессионал».

— Разговаривали с кем-нибудь из жильцов с двенадцатого этажа? — поинтересовался он.

Грин вернулся на несколько страниц назад.

— Единственная квартира на верхнем этаже, кроме «нашей», 12Б. В ней проживает Эдна Уингейт, овдовевшая еще в Британии во время войны. Ей восемьдесят три года. Вдовой была трижды. Переехала в Канаду в сорок шестом. Родители погибли во время бомбежки. Я случайно встретился с ней в вестибюле: она торопилась на утреннее занятие йогой. Ничего странного минувшей ночью не заметила. Я договорился с ней о встрече завтра утром.

Фернандес кивнул. Глядя на Грина и Кенникота, он восхищался ими. Парни занимались этим делом вот уже двенадцать часов, и сон, судя по всему, пока не входил в их планы. Оба держались спокойно. По глазам было видно, что они устали, но внешне это никак не проявлялось.

— Давайте прослушаем диск, — предложил Фернандес.

На компакт-диске было написано: «Тюрьма „Дон“, Кевин Брэйс, телефонные переговоры заключенного, 17 декабря, время: 13:00–17:00». Фернандес не переставал удивляться поведению даже самых матерых преступников: попадая под стражу, они тут же замолкали, и их можно было «подловить», только если привести в состояние шока и ярости.

Адвокат Брэйса — Нэнси Пэриш, быстро оказавшись на месте, сразу настроила подзащитного правильно. Фернандес рассчитывал на нечто, сказанное по телефону, что могло бы помочь во время судебного разбирательства или даже на предварительном слушании.

Фернандес вставил диск в свой компьютер. Раздался механический голос оператора телефонной сети: «Звонок за счет вызываемого абонента от… Кевина Брэйса. Нажмите „один“, если вы принимаете вызов, нажмите „два“, если…». Послышался резкий гудок.

— Алло, — произнес мужской голос.

— Папа? Это ты? — недоуменно переспросил женский голос. Он казался довольно молодым, однако звучал глухо и хрипловато. Встревоженно, почти на грани паники.

Фернандес раскрыл чистую страницу и в правом верхнем углу написал дату.

— Это Аманда? — послышался грубоватый голос с акцентом, похожим на карибский.

Фернандес никогда не слышал Брэйса, но не сомневался, что это не его голос.

— Кто это? — настаивала Аманда.

— Я здесь с твоим отцом. Он попросил меня позвонить и сказать: с ним все в порядке. — Мужчина говорил очень медленно, словно читая по бумажке.

— Все равно не понимаю.

— Он пока не хочет, чтобы ты к нему приходила.

Фернандес услышал, как Аманда повысила голос.

— Что? Сейчас же дайте мне поговорить с отцом.

— Он хочет, чтобы ты передала эти слова всем близким.

— Но…

— Мне пора. — Последовал резкий щелчок.

— Погодите… — закричала Аманда, но ее крик был прерван громким телефонным гудком.

Фернандес приподнял свою ручку. Он не написал ни слова.

— Аманда Брэйс — старшая дочь от первого брака, — пояснил Грин. — Двадцать восемь лет. Замужем. Работает в «Рутс»[10] координатором производства. На криминальном учете не состоит. В полицию не обращалась. Мы хотим выждать пару деньков, прежде чем поговорить с ней.

Детектив, казалось, пребывал в полной растерянности от услышанного. Фернандес с досадой чуть не скрипнул зубами.

Они слушали тишину на диске в ожидании следующего телефонного звонка. Фернандес в надежде занес ручку над бумагой. Ничего. Он увеличил громкость почти до отказа. В небольшом офисе раздалось гудение пустого диска.

— Вторая дочь, Беатрис, живет в провинции Альберта, — подал голос Грин. — Тоже замужем. На учете не состоит. В полицию не обращалась.

Минуту спустя Фернандес нажал кнопку перемотки и, подержав ее несколько секунд, отпустил. Нажал «воспроизведение». По-прежнему ни звука. Он повторил это дважды. Ничего. Записывающее устройство включалось, реагируя на голос. Слушать дальше не имело смысла: диск был пустой.

— Nada,[11] — вздохнул он. — Похоже, мы промахнулись.

Он перевел взгляд на Грина. Тот крутил пальцами свою ручку.

«Жернова правосудия вращаются медленно». Он словно наблюдал их вращение.

— Брэйс держит язык за зубами, — отозвался Грин.

— Правило «ни в коем случае», — заметил Кенникот.

Молодой офицер заговорил впервые. И все посмотрели на него.

— Когда я был адвокатом, — продолжил он, — меня учили «ни в коем случае» не подписывать никаких письменных документов, пока все страницы не будут вместе скреплены степлером. Таким образом, я буду гарантирован от подлога, если в дальнейшем возникнут вопросы, связанные с подписанными мной бумагами.

— Вы можете с уверенностью утверждать, что «ни в коем случае» не могли подписать нескрепленный документ, — подхватил Грин, — равно как Брэйс может поклясться, что «ни в коем случае» не открывал рта в тюрьме — защита в ситуации, если кому-то понадобится заявить, что Брэйс болтал с ним за решеткой.

— Очень хорошо, Кенникот, — отметила Рэглан.

Грин повернулся к ней.

— Полагаю, вы хотите, чтобы Брэйс был выпущен под залог, не так ли?

Она кивнула.

— Он заговорит, выйдя оттуда.

Все трое посмотрели на Фернандеса.

— Устрой-ка им там хорошенькое представление. Пусть Пэриш и Брэйс решат, что мы не хотим его выпускать, — велела Рэглан. — Но все-таки будет лучше, если ты им уступишь. — Она вновь повернулась к Грину. Было очевидно, что им уже не раз доводилось работать вместе.

— Кстати, — сказал Грин, — я подыщу Кевину Брэйсу сокамерника. Кого-нибудь из любителей бриджа.

— При чем тут бридж? — не понял Фернандес.

Все вновь перевели взгляд на Фернандеса.

— Да он же постоянно говорит о нем во время своей передачи! — воскликнула Рэглан.

— А в его кабинете полно книг о бридже, — добавил Кенникот.

Фернандес кивнул.

«Пожалуй, надо прекращать слушать записи и начинать слушать радио», — подумал он.

— Да, кстати, — вспомнила Рэглан, подходя с Грином к двери, — судьей назначен Саммерс. Будет интересно.

Фернандес подождал, пока за ними захлопнется дверь, затем залез в нижний ящик стола и вытащил оттуда коробочку с пометкой «Судьи». Он стал листать расположенные в алфавитном порядке карточки, пока не добрался до той, на которой было написано «Саммерс». Он помнил почти все, о чем там говорилось. Карточек было три. Первая относилась к начальному периоду его службы:

Фернандес умилился своей наивности пятилетней давности. В непонятных для себя в то время местах он ставил вопросительные знаки. Сейчас бы он ни за что не назвал хоккей «хоккеем с шайбой».

Вторая карточка появилась три года назад:

«Судаками» как прокуроры, так и адвокаты называли судей, которые, возомнив о своей персоне, превращались в напыщенных грубиянов. Саммерс мог послужить классическим примером. Он становился хамом, если вовремя не получал отпор. «Слаб по бытовой части» означало, что Саммерс имел обыкновение выносить оправдательный приговор мужчинам, обвинявшимся в физическом насилии над супругами. Не лучший выбор для дела Брэйса. Джо — Джо Саммерс. Недавно пришла в прокуратуру, уволившись из солидной фирмы на Бей-стрит. Трудолюбивая и добросовестная, никогда не появлялась на судебных заседаниях под председательством своего отца.

Третья карточка была годичной давности:

Фернандес хорошо помнил, как делал эту запись. Дело было жуткое. Калито Мартин, тощий чернокожий восемнадцатилетний парень из Скарборо, обвинялся в изнасиловании в изощренной форме. Прокурор Каттер убедил Саммерса отказать юноше в освобождении под залог, хотя он никогда не состоял на криминальном учете и считался одним из лучших учеников. В первую же ночь, скрутив вместе несколько наволочек, Мартин повесился. Полученный неделей позже результат анализа ДНК показал, что он был невиновен.

«Самый жуткий кошмар, который может преследовать государственного обвинителя, — размышлял Фернандес, вновь перечитывая свои карточки, — осудить за преступление того, кто невиновен».

«Интересно, можно ли в предрождественскую пору отыскать в мире более тоскливое место, чем тюрьма?» — думала Нэнси Пэриш, плетясь по длинному бетонному пандусу к дверям тюрьмы «Дон». И можно ли представить для одинокой женщины более жалкий способ провести вечер за неделю до Рождества, в то время когда весь мир веселится? Разумеется, кроме тех, кто сидит в тюрьме…

Тучная дама шла вниз по пандусу, держа за руку маленькую девочку. Малышка выглядела так, будто ее специально нарядили по случаю посещения тюрьмы, — волосы были заплетены в тугие симметричные косички, пальтишко тщательно отглажено. В одной руке она несла книжку в другой — палочку, которой вела по металлической ограде вдоль пандуса.

Пэриш улыбнулась, вспомнив, как в пятилетнем возрасте любила совать свои цветные карандашики в проволочную ограду, когда с отцом за ручку ходила на уроки рисования.

Мать девочки вдруг резко остановилась.

— Дай сюда, Клара. — Она выхватила у нее из рук палочку. — Мне надоел этот стук.

Пэриш заметила взгляд ребенка и едва сдержалась, чтобы не вырвать палочку у ее матери.

«Что ж, Клара, познакомься — это тюрьма „Дон“, — подумала она, когда мать с девочкой проходили мимо. — И лучше бы тебе ее не видеть».

Тюрьма «Дон» — известная всем просто как «Дон» — была построена в начале шестидесятых годов девятнадцатого столетия. Это серьезное сооружение в тогда еще молодом городе Торонто возвышалось над рекой Дон и городскими жилыми постройками. Своим устрашающим каменным входом и тяжелой готической архитектурой тюрьма бросала холодную тень викторианской эпохи на растущий город-порт. Попытки как-то ее приукрасить, снабдив, например, в пятидесятых годах двадцатого века более современными воротами, лишь усугубили ее мрачный вид и порождаемое этим местом чувство угрозы.

Возле металлической двери наверху пандуса виднелась решетка переговорного устройства. Пэриш нажала на маленькую кнопку.

— Да? — раздался сквозь потрескивание унылый женский голос.

— Адвокат, — ответила она.

— А я думала, Санта-Клаус. Входите.

Услышав электронное жужжание, Пэриш дернула тяжелую дверь. Внутри, в углу крохотного вестибюля, стояли три зеленых мешка с мусором. Вонь была невыносимая. Запихнув пальто в убогий шкафчик для одежды, она подошла к толстому стеклу, за которым сидела женщина-охранник.

— Я пришла к Кевину Брэйсу. — Пэриш просунула визитку в узкую металлическую щель под стеклом.

— Так, Брэйс… А… специалист по ваннам? Он на третьем этаже, — отозвалась охранница, сверяясь со своими бумагами. — Вам нужно здесь расписаться.

Пэриш вытащила новую «биковскую» ручку. Листок, где следовало записываться адвокатам, был датирован 17 декабря, однако, несмотря на вечернее время, там не оказалось ни одной подписи.

— Похоже, я так и останусь на сегодня единственным адвокатом, — заметила она, расписываясь.

— А почему вы не на какой-нибудь корпоративной вечеринке? — поинтересовалась охранница.

«Жаль, что я не юрист — специалист по увеселительным мероприятиям, — посетовала в душе Нэнси Пэриш. — Сидела бы сейчас на фуршете в четырехзвездочном ресторане в компании телевизионных продюсеров, сценаристов или актеров и наслаждалась ароматом роз на столе, а не мусорной вонью».

— Хотелось, да босс не позволяет, — ответила она.

— А что это он? — удивилась охранница.

— Когда работаешь сам на себя, — Нэнси забрала подсунутый ей под стекло пропуск, — твой босс оказывается порядочной сволочью.

Стоя перед очередной тяжелой металлической дверью в ожидании уже знакомого электронного жужжания, она услышала, как охранница рассмеялась. Пэриш поднялась в старом скрипучем лифте на третий этаж и, пройдя по коридору до конца, оказалась в маленькой комнате, где обнаружила высокого мужчину с короткой уставной стрижкой в стиле Джона Гленна.[12] Он сидел за громоздким металлическим столом, словно вдавленный в крохотное кресло. Его колени казались на уровне плеч, будто у сидящего в салоне самолета баскетболиста. На столе стояла металлическая тарелка с недоеденной индейкой, картофельным пюре с подливкой и зеленым горошком. На остатках еды валялись пластиковые нож и вилка. Мужчина читал «Торонто сан». Нэнси увидела заголовок, напечатанный большим черным шрифтом: «Листья» забивают три в третьем. «Крылья» подрезаны…

Этот охранник был в «Доне» постоянным действующим лицом — со всеми дружелюбный, всегда готовый чуть-чуть отступить от правил, чтобы немного помочь. Длина его стрижки не варьировалась ни на дюйм, благодаря чему он и получил расхожее прозвище.

— Приветствую, мистер Еж, — поздоровалась Пэриш.

— Добрый вечер, защитник, — ответил мистер Еж, отрываясь от газеты и мельком глянув на ее пропуск. — Как его там… — Он провел рукой по своим похожим на щетку волосам. Мистер Еж говорил с ярко выраженным славянским акцентом.

— Брэйс. Кевин Брэйс, — невозмутимо ответила Пэриш.

— Ах да. Парень с радио.

«Ну, поздравляю, мистер Брэйс, — отметила про себя Пэриш. — Со „специалиста по ваннам“ вас „продвинули“ на радио — начало вашей карьеры».

— Он вам никаких хлопот не доставит, — сказала Пэриш.

Охранник поднялся.

— Да никто из стариков не доставляет. Не волнуйтесь, я ради вас за ним пригляжу. Подождите в комнате 301. Я его приведу.

Нэнси вошла в маленькое помещение типа бокса с привинченным к полу стальным столом и двумя поставленными друг против друга пластиковыми стульями, тоже привинченными к полу. Пэриш присела на тот, что ближе к двери. На заре карьеры ее учили всегда предусматривать пути отхода при встрече с клиентом в тюрьме.

Она вынула из портфельчика блокнот с ручкой и стала ждать. Это казалось ей самой ненавистной частью посещения тюрьмы. И дело не в отвратительном запахе, казенной краске или грохоте железных дверей. Даже похотливые взгляды обитателей этого заведения — как охранников, так и заключенных — не особо трогали. Ожидание, ощущение беспомощности — вот что больше всего угнетало.

— Прошу вас, — раздался голос мистера Ежа, открывающего дверь комнаты 301. Пока Кевин Брэйс медленно входил, Пэриш быстро перевернула блокнот. На радиоведущем был стандартный тюремный комбинезон оранжевого цвета.

Брэйс избегал ее взгляда.

— У вас есть время до 20:30, — сообщил мистер Еж. — Возможно, при необходимости я смогу дать вам еще минут пятнадцать. Сегодня здесь не очень оживленно.

— Благодарю, — отозвалась Пэриш.

Подзащитный сел напротив нее и терпеливо ждал. Когда охранник скрылся, он, сунув руку в комбинезон, достал листок бумаги, который она дала ему в полицейском управлении. На обратной стороне уже было что-то написано. Брэйс расправил листок на холодном столе и развернул к ней. Подавшись вперед, она прочла:

Она посмотрела на Брэйса, и в какое-то мгновение их взгляды встретились.

— Право на конфиденциальность предусматривает любые формы общения между адвокатом и его клиентом, — тихо произнесла Нэнси. — Даже отсутствие общения. Я готова выполнять ваши поручения, изложенные в любой форме. Ничто из того, что вы мне сообщите, включая то, как вы это сообщите, не будет предано огласке.

Брэйс протянул руку за ее ручкой. Она дала ее. Развернув к себе листок, он вывел: «Что будет завтра?»

Она взяла назад свою ручку и написала вверху страницы: «Конфиденциальная форма общения адвоката с клиентом. Мистер Кевин Брэйс и его адвокат мисс Нэнси Пэриш».

— Пожалуйста, запомните, мистер Брэйс, — она вернула ручку, — если вы намерены мне писать, вам следует помещать такой заголовок на каждой странице.

Брэйс кивнул и вновь указал на свой вопрос.

— Завтра не произойдет ничего особенного. Закон требует вашего появления в суде в течение двадцати четырех часов. Habeas corpus. Распоряжение о представлении арестованного в суд. Однако, поскольку вы обвиняетесь в убийстве, у вас должно быть отдельное слушание. Я уже договорилась в суде. У нас назначено на послезавтра. Я постараюсь вытащить вас отсюда до Рождества.

Скрестив руки на груди, Брэйс кивнул, глядя куда-то в пустоту.

Пэриш с трудом сглотнула. Ничего подобного она не ожидала. Они виделись с Брэйсом дважды — на радио и затем, несколькими неделями позже, у него дома на вечеринке по случаю проводов старого года. И оба раза он был приветлив, обходителен и приятен в общении. С того самого момента, когда ранним утром раздался звонок детектива Грина, Нэнси пыталась понять, почему Кевин Брэйс, который мог нанять в этой стране любого адвоката, остановил выбор на ней.

Единственное объяснение — в ту минуту у него под рукой оказалась ее визитка, которую ее просили принести с собой на вечеринку. Визитные карточки гостей были раскиданы по многочисленным пивным кружкам Брэйса с символикой «Торонто мэпл лифс», и в конце вечера он наугад вытащил одну из них. Победителю предстояло в наступающем году стать соведущим Брэйса в одной из передач, и все скидывались по десять долларов на образовательный фонд, спонсором которого он был.

Да, смешно получилось. Брэйс вытащил ее визитку, и Нэнси Пэриш уже мечтала, как будет вести с ним передачу, но вместо этого оказалась его адвокатом.

— Я звонила вашим дочерям, и они уже начали составлять список свидетелей, необходимых нам для положительного решения вопроса о вашем освобождении под залог.

Брэйс кивнул.

— Множество людей изъявили желание прийти в суд, чтобы вас поддержать. Днем я уже поговорила с некоторыми. Вечером набросаю кое-какие письменные документы и поработаю над запросом о возможности залога.

Брэйс продолжал безучастно смотреть в сторону. Пэриш была поражена. Сидящий напротив нее человек даже отдаленно не напоминал словоохотливого радиоведущего — любимца огромного количества людей.

«А чего ты ожидала, Нэнси? — одергивала она себя. — У человека шок. Он даже не хочет вслух общаться».

Втайне она надеялась вместе с ним посмеяться над тем, как много мужчин решили после передачи предложить ей свои сексуальные услуги, или обсудить с ним ее будущую роль соведущей после окончания этого кошмара. От нелепых мыслей ей стало неловко.

«Не забывай, — повторяла она себе, — Кевин Брэйс — лишь один из твоих клиентов. Точка».

— Мы встретимся завтра утром до суда в камере цокольного этажа старого здания городского муниципалитета. Хорошо?

Брэйс опустил руки. Кивнув, он быстро встал. Их встреча была окончена.

Пэриш собрала бумаги, стараясь не переворачивать блокнот, чтобы Брэйс не заметил там набросанного ею ранее рисуночка.

Остановившись, Брэйс жестом вновь попросил у нее ручку и блокнот.

Она протянула ему то и другое. Он написал: «Можно я оставлю эту ручку себе? И не могли бы вы принести мне какую-нибудь тетрадку?»

— Разумеется, — ответила Пэриш, с облегчением отметив, что кончик ручки еще не обгрызен ею. — Завтра же принесу.

Он улыбнулся, встретившись с ней взглядом. Она стукнула по двери, и в коридоре появился мистер Еж.

— Готовы вернуться назад, чтобы присоединиться к общему веселью, мистер Брэйс? — спросил он.

Брэйс лишь молча сложил руки за спиной и поплелся с охранником.

«Условный рефлекс, — подумала Пэриш, оставшись одна в комнате 301. — Кевин Брэйс уже стал вести себя как заключенный. Всего за несколько часов исчезли признаки его яркой личности. Национальная икона сначала превратилась в „специалиста по ваннам“, а потом и просто в заключенного с третьего уровня „Дона“. А ведь прошло меньше суток».

Район Нижней Джарвис-стрит был любимым местом Ари Грина в Торонто. Старые особняки и великолепные церкви странным образом сочетались с дешевыми отелями и всевозможными лавками. Днем переулки заполнялись покупателями и конторскими служащими, а к вечеру их сменял другой контингент — проститутки, наркоманы и прочие городские «романтики», считавшие это место своим домом.

«Вечерами здесь можно запросто найти где поставить машину», — думал Грин, припарковывая «олдсмобил» на свободное место на стоянке. Тихо посвистывая, он взял с заднего сиденья гитару, запер машину и прошел пешком небольшой квартал до общежития «Армии спасения».

— Добрый вечер, детектив, — поздоровался молодой охранник, когда Грин открыл дверь. — Мы как раз начинаем.

— Отлично, — улыбнулся Грин и стал подниматься по лестнице, перешагивая через ступеньку.

На втором этаже он прошел в тускло освещенный зал с небольшой сценой, на которой высокий чернокожий мужчина подключал к усилителю гитару.

— Ты как раз вовремя, дружище, — окликнул он Грина.

Грин пробирался через весь зал, между фанерными столиками, за которыми сидели с отсутствующим видом местные обитатели. На каждом столике стояла бумажная тарелка с чипсами и поп-корном.

— Ребята, это детектив Грин, — объявил мужчина, когда Грин, вскарабкавшись на сцену, встал возле него. — Он иногда заглядывает сюда поиграть на наших «открытых» вечерах, так что прошу любить и жаловать.

В зале раздались жидкие аплодисменты. Улыбнувшись, Грин сел на сцене и окинул взглядом зал. Человек двадцать мужчин и несколько женщин. Кто-то сидит за столиками, кто-то расположился на стоящей у дальней стены продавленной кушетке.

Грин вынул из чехла гитару и быстро настроился.

— Ну что, может, это, Дейвон? — спросил он, взяв несколько аккордов.

— Понял. — Дейвон кивнул и стал негромко подыгрывать.

Затем в их дуэт стал подстраиваться ударник. Пожилая дама, поднявшись из зала на сцену, села за пианино. К большому удивлению Грина, она быстро подобрала мелодию.

Грин запел:

Дойдя до второго куплета старого блюза, он взглянул на непроницаемые лица в зале.

«Тихо, как на заседании суда во время обращения к присяжным», — подумал он, заканчивая песню под вялые аплодисменты.

Следующим номером они сыграли старенькую вещь Леннона-Маккартни, далее последовали «Криденс» и затем — ранний Дилан. После этого к микрофону подошел Дейвон.

— Кто-нибудь хочет что-нибудь сыграть? — поинтересовался он.

Одутловатый белый парень лет за тридцать робко, как первоклассник, поднял руку.

— Давай, Томми, смелей, — подбодрил Дейвон.

— Давай сыграй нам что-нибудь, Томми, — раздалось с кушетки.

Томми неуверенно подошел к пианино и поправил очки в металлической оправе.

— Я тут кое-что написал. — Он начал наигрывать традиционную блюзовую последовательность аккордов — G7, С7, G7, D7 — и повторил ее трижды.

Грин подмигнул Дейвону и начал импровизировать на гитаре. Дейвон подхватил, тут же подключился ударник.

— Большое спасибо, Томми, — поблагодарил Дейвон, вновь подходя к микрофону.

Худенькая дама, поднявшись на сцену, спела старый английский танцевальный шлягер. Толстый парень ост-индской наружности спел «На причале».

— Кто-нибудь еще? — спросил Дейвон после песни Отиса Реддинга.[13]

Грин заметил чью-то голову, мелькнувшую в конце зала.

— Может быть, вы, сэр? — окликнул он.

Мужчина поднялся. У него была клоунская внешность.

Лысую макушку обрамляли длинные волосы, на разноцветном пиджаке выделялись многочисленные заплатки. Большинство людей в зале были Грину знакомы — он видел их либо на улице, либо в зале суда, либо здесь, когда приходил поиграть, — однако этого персонажа встретил впервые. Поначалу решил, что тому слегка за пятьдесят, однако вскоре изменил мнение. Скорее всего он моложе.

«На улице люди стареют быстрее», — размышлял он, пока мужчина неловко пробирался к пианино.

— Я немного играю, — сообщил мужчина. Он опустил голову, пряча глаза. — Обычно играю это в соль мажоре, но сейчас переложу в до мажор.

Усевшись за пианино, он потер лицо руками и потом опустил их на клавиатуру. Его постановка рук с поднятыми запястьями и согнутыми пальцами была идеальной. Все его тело расслабилось.

— Хорошо? — Грин взялся за гриф гитары. — Что будем играть?

— Вы знаете «Блюз покинутого бродяги»? — спросил мужчина.

Улыбнувшись, Грин взял минорный аккорд.

— Поехали.

Грин с Дейвоном исполнили традиционное блюзовое вступление. Мужчина начал играть, и по полусонному залу словно пробежала искра. Дейвон, взглянув на Грина, одобрительно закивал.

— Ничего себе! Похоже, у нас появился настоящий пианист!

Отыграв блюз до конца, они исполнили еще три классические блюзовые вещи.

— У нас осталось время лишь на одну песню, — сказал Дейвон. — Через двадцать минут тушат свет. У вас есть какие-то пожелания? — спросил он у пианиста.

— Давайте попробуем еще раз «На распутье», — шепнул он.

Начав играть, он впервые запел. В последнем куплете он спел:

Зал слушал в оцепенении.

— Где вы научились так играть? — поинтересовался Грин, убирая гитару.

Зал быстро опустел.

— Я подобрал ее только что, — ответил мужчина, по-прежнему отводя взгляд.

— Вы серьезно занимались музыкой, так ведь? — спросил Грин.

Мужчина наконец поднял голову. Его светло-голубые глаза казались прозрачными. Грин попытался представить, каким тот был в детстве — белокурые волосы, гладкая белая кожа, ясные глаза.

Мужчина вновь потупился.

— Да, несколько лет, — тихо ответил он.

— Дайте-ка угадаю: лет восемь по классу фортепиано — консерватория?

Мужчина застенчиво улыбнулся:

— На самом деле даже дольше. У меня диплом преподавателя.

Он замолчал, и Грин решил не настаивать на продолжении. Он понял, что лучше оставить его историю недосказанной — без предполагаемо грустного окончания.

— Я детектив Ари Грин из отдела по расследованию убийств, — представился наконец Грин, протягивая руку.

— Фрэйзер Дент. — Мужчина ответил слабым рукопожатием. — Для полицейского — это довольно необычный способ проводить свободное время.

— Я уже много лет этим занимаюсь. — Грин пожал плечами.

— Здорово, — отозвался Дент.

— Это мне и в работе помогает. Я стараюсь постоянно расширять круг знакомств. Кто-то мне помогает, кому-то я помогаю…

Дент обернулся, чтобы убедиться, что их никто не слышал. Зал был пуст. Он вновь посмотрел на Грина.

— Не беспокойтесь, мистер Дент, — кивнул Грин. — Я весьма осмотрителен.

— О какой помощи вы говорите?

— Позвольте сначала пару вопросов. Вы в бридж играете?

— Да.

— Хорошо?

Дент на секунду замялся.

— Неплохо.

— Попробую угадать. У вас, наверное, университетская степень, а может, и две?

— Две-три, — поправил Дент.

Грин рассмеялся. Дверь в торце зала, щелкнув, приоткрылась, заглянул Дейвон. Кивнув ему, Грин вновь повернулся к Денту.

— Судимости были? — тихо спросил он.

Дент прищурился.

— Уже успел отсидеть.

Дейвон закрыл за собой дверь.

— Что ж, пойдем прогуляемся, — предложил Грин.

— Прогуляемся? А время — назад-то пустят?

— Назад? — переспросил Грин, вешая на плечо гитару. — Разберемся.

Это была маленькая комната с тошнотворно-бежевыми стенами, сосновым столом, черным стулом, телевизором, видеомагнитофоном и несколькими аккуратно стоящими в углу одна на другой картонными коробками. Ни окон, ни лепнины, ни картин на стенах — ничего из того, что могло бы отвлекать.

«Полезная штука, когда приходится выполнять такую важную, но нудную работу», — размышлял Кенникот, глядя на составленную им за последние двенадцать часов таблицу.

Единственной его проблемой в четыре часа утра было не заснуть. Тем более что он уже очень долго просидел в помещении, а до этого несколько дней не спал. Однако он сам вызвался на это задание, и жаловаться не на кого.

Идея принадлежала детективу Грину. Поздним утром в понедельник, когда Кенникот обнаружил в квартире Кевина Брэйса нож, Грин привез его в отдел по расследованию убийств и усадил в этот кабинет. В его задачу входило методично запротоколировать жизнь Кэтрин Торн и Кевина Брэйса, используя мельчайшие улики, добытые детективом Хоу.

Первые несколько часов он провел за просмотром видеопленок, отснятых в вестибюле Маркет-плэйс-тауэр. В поле зрения камер оказался почти весь вестибюль. Каждый раз при появлении Торн или Брэйса Кенникот скрупулезно отмечал их действия в таблице с цветовой кодировкой. У него была колонка и для мистера Сингха, разносчика газет, и для Рашида, консьержа, и для миссис Уингейт, соседки по этажу. Грин велел обратить особое внимание на утро в день убийства.

Там был лишь один момент. В 2:10 минувшей ночи видеокамера запечатлела, как Рашид, поднявшись из-за стола, подошел к лифту и нажал кнопку. Затем вернулся к столу и кому-то позвонил. Проверив видео подземной парковки, Кенникот заметил, как в 1:59 подъехала машина Кэтрин Торн. Очевидно, консьерж вызвал ей лифт и позвонил Брэйсу, сообщая о приезде жены.

Закончив с пленками, Кенникот около часа просматривал журнал консьержа, внося имеющие отношение к делу записи в свою таблицу. Всю ночь офицеры приносили копии свидетельских показаний, взятых у жильцов дома. Почти все утверждали, что о Брэйсе и Торн им известно очень немного, отмечая лишь, что, будучи вместе, они всегда держались за руки.

После полуночи он приступил к разбору личных вещей Брэйса и Торн. У Брэйса таковых оказалось немного — ни дневника, ни сотового телефона, ни записной книжки. На столе у него стояла коробка с бумагами, и Кенникот потратил целый час на то, чтобы их прочесть. Половина из них была посвящена игре в бридж.

Он просмотрел ноутбук Торн, ее карманный компьютер, дневник, сотовый телефон, чеки оплаты картой «Виза» и прочие бумажки, включая те, что были примагничены к холодильнику, ее почту и содержимое мусорной корзины, которое Хоу добросовестно перебрал и запротоколировал.

Таблица Кенникота росла, и перед глазами вырисовывалась жизнь этой семейной пары. В ней просматривался определенный распорядок. Будни начинались ровно в 5:05, когда (это было отмечено на видео) мистер Сингх входил в Маркет-плэйс-тауэр. В своем заявлении Сингх показал, что в 5:29 встречался с Брэйсом в дверях квартиры 12А. Брэйс неизменно оставлял дверь наполовину открытой и всегда выходил навстречу Сингху с кружкой в руке. Торн в такое время никогда не вставала.

Брэйс ежедневно отзванивался на радиостанцию в 5:45 сообщить, что уже на ногах, и обсудить с продюсером животрепещущие темы. В 6:15 камера в вестибюле свидетельствовала о выходе Брэйса из дому. Он приходил на радиостанцию к 6:30 и в 8:00 появлялся в эфире. Программа заканчивалась в 10:00, и Брэйс еще час обсуждал с коллегами темы для очередного эфира. Его можно было вновь видеть входящим в вестибюль Маркет-плэйс-тауэр ежедневно около 12:30.

Утренний распорядок Торн был в равной степени предсказуем. Видеокамера, установленная на подземной парковке, показывала, что по вторникам, средам и пятницам она в начале одиннадцатого садилась в свою машину. По четвергам выезжала в 8:00. Согласно личному дневнику, в 11:30 или в 12:30 у нее был урок верховой езды в конюшнях Кинг-Сити, куда она добиралась примерно в течение часа. Около 14:00 Кэтрин Торн возвращалась домой. Видеокамера в вестибюле показывала, что ежедневно примерно в 14:30 она, переодевшись, вновь уходила, но уже без машины. Чеки, оплаченные по карте «Виза» говорили о том, что женщина делала покупки в близлежащих магазинах одежды и домашней утвари. Судя по ее библиотечной карточке, она побывала в этом учреждении культуры дважды за последнюю неделю. Ежедневно возвращалась, проходя через вестибюль, между 17:00 и 18:00.

Брэйс, должно быть, днем спал, так как не выходил из дому примерно до восьми вечера, когда они с Торн рука об руку проходили через вестибюль. В это время дня они впервые появлялись на видео вместе. Возвращались в районе десяти. Кенникот проверил банковские счета Торн по карте «Виза» и определил посещаемые ими рестораны — неизменно что-нибудь поблизости и недорогое. Их образ жизни определенно нельзя было назвать гламурным.

Единственным днем недели, когда нарушался распорядок, оказался понедельник, но этому имелось свое объяснение.

Напарница Кенникота, Нора Беринг, побеседовала с инструктором Торн по верховой езде. Он прочел показания Гвен Харден, владелицы конюшен Кинг-Сити:

Это было последним заданием Беринг по делу Брэйса. Ей предстоял шестимесячный отпуск, и она собиралась к отцу на Юкон.

«Только я могу зимой проводить свой отпуск в Арктике», — смеялась она.

Единственным за целый месяц исключением из жизненного распорядка, которое удалось обнаружить Кенникоту, была минувшая среда, 12 декабря. В тот день на видео Торн появилась в 13:15, и не на подземной стоянке, а в вестибюле — в деловом костюме, на каблуках, в руках у нее был длинный конверт. Немного поговорив с Рашидом, она минут пять посидела в вестибюле в мягком кресле, глядя в окно. Затем, что-то увидев, вскочила и выбежала на улицу. Рашид поспешил за ней. «Наверное, провожал до такси», — решил Кенникот. Он проверил журнал консьержа и нашел: «Такси для миссис Брэйс, 13:20, Рашид».

Ранним утром того же дня Брэйс вышел из дому как обычно. По словам его коллег на радиостанции, он вел себя как всегда, однако днем домой не вернулся.

Около пяти часов Брэйс и Торн вошли в вестибюль. Очевидно, они где-то встретились. Отмотав пленку чуть назад, Кенникот убедился, что на Брэйсе была та же одежда, что и утром, когда он уходил на работу. Ни в дневнике, ни в карманном компьютере Торн ничего запланированного на этот день не было. Тем вечером чета никуда вместе не выходила.

«Интересно, — думал Кенникот, — где же они побывали?»

Уже около четырех утра Кенникот добрался до бумажника Кэтрин Торн. Он намеренно оставлял его на потом. Бумажник мог сказать о многом, если до этого узнать как можно больше о ее жизни.

Ему уже доводилось изучать содержимое бумажников жертв преступлений. Четыре с половиной года назад он буквально вывернул наизнанку бумажник своего брата Майкла и другие вещи, которые удалось обнаружить. Чеки оплат по кредитным картам, телефонные счета, банковские счета, электронный календарь, жесткий диск компьютера, ящики письменного стола и даже мусорное ведро. Его поразило, как много узнаешь о покойном и насколько глубоко можно вторгнуться в его личную жизнь. Он нашел авиабилет до Флоренции, чек оплаты за взятую напрокат машину, бронирование гостиниц и массу брошюр об итальянском горном городишке Губбио. Неделей позже там должны были состояться ежегодные состязания по стрельбе из арбалета. Он так до сих пор и не понял, почему брат туда собирался.

Бедная Кэтрин Торн. Она была довольно скрытной. А теперь, когда лежит в морге, совершенно чужой человек в хирургических перчатках копается в ее жизни. Кенникот попросил судебную экспертизу сделать копии содержимого ее бумажника и затем положить все точно на свои места. Важно было не только то, что лежало в бумажнике, но и как это лежало. Имело значение и место, и порядок, и ощущение.

Он начал с кошелька с мелочью. Там оказалось два доллара двадцать три цента, три жетона для метро и квитанция из прачечной на три мужских сорочки. В первом отделении лежали купюры общей суммой на сорок пять долларов и шесть купонов на всякую всячину типа овсянки, хозяйственного мыла и жидкости для мытья посуды. Там же оказалась потрепанная карточка постоянного посетителя эспрессо-кафе-бара «Летьери» на Фронт-стрит, три из десяти клеточек которой были проштампованы.

«Похоже, она была довольно экономной», — думал Кенникот, заглядывая в следующий карман. Там оказались пластиковые карты «Виза» и «Мастер-кард», а также библиотечная карточка, карточка Королевского музея Онтарио и карточки пяти крупных супермаркетов. Это поразило больше всего: целевой клиентурой этих магазинов считалась небогатая часть населения и растущее число иммигрантов. У Кенникота была возможность в этом убедиться, когда он начинал работать адвокатом. Казавшиеся богатыми клиенты отчаянно пытались сводить концы с концами от зарплаты до зарплаты. И, набирая долги, рыли себе все более глубокую яму.

В третьем отделении кошелька лежали многочисленные чеки об оплате, квитанции и чековая книжка Торн. Кенникот все внимательно изучил. На каждом клочке бумаги она тщательно отмечала дату и категорию покупки: домашнее хозяйство, баловство, личное. Ее почерк был неровным и торопливым. Он просмотрел корешки чеков. В основном мелкие покупки. Единственная необоснованная роскошь, которую она себе позволяла, — предметы ухода за собой, приобретенные в модном магазине в районе роскошных городских бутиков. Кенникот хорошо знал это место. Когда его бывшая подружка Андреа попала в модельный бизнес, она превратилась в тамошнего завсегдатая и, подобно Торн, стала закупать неимоверное количество губок, травяных шампуней, органического мыла, лосьонов для тела, специально изготовленной косметики, импортных масок и кремов для лица и глаз, а также дорогущих увлажнителей-спреев.

Андреа любила затаскивать Кенникота в этот магазинчик. Ему же он казался чрезвычайно тоскливым.

«О, хватит ныть, Дэниел, — восклицала она, — тебе же нравятся красивые женщины, а это требует больших затрат!»

В последнем отделении оставался лишь один предмет — со вкусом оформленная тисненая визитная карточка. Кенникот внимательно ее изучил: «Говард Пил, президент компании „Параллел бродкастинг“».

Кенникот задумался и вернулся к длинному списку найденных в квартире предметов. Обнаружить связь оказалось несложно. В верхнем ящике стола Кевина Брэйса лежал неподписанный контракт между Брэйсом и «Параллел бродкастинг». Кенникот вытащил контракт и прочел. Затем вновь взглянул на визитку Пила. В отличие от остального в упорядоченном бумажнике Торн, где бережно хранилась каждая аккуратно сложенная бумажка, все четыре уголка визитки Пила были надломлены и измяты. Словно Торн нервно теребила ее, как взволнованный поклонник скребет этикетку на бутылке вина в дорогом ресторане.

Он вновь взглянул на контракт. Он был от 12 декабря. Порывшись в видеозаписях, сделанных в вестибюле, Кенникот поставил кассету с записью того дня. Это оказался день, когда Торн пропустила урок верховой езды. Он перемотал кассету до того места, где они с Брэйсом вошли в вестибюль уже ближе к вечеру. Впервые при просмотре ему показалось: что-то не так. Что же?

Ему пришлось просмотреть кассету трижды, прежде чем он догадался. Это была единственная запись, на которой Брэйс и Торн вошли в вестибюль, не держась за руки.

К западу от Маркет-плэйс-тауэр Ари Грин наблюдал за группкой прогуливающихся с колясками мамаш, попивающих свой утренний кофе-латте.

«Может, и мне стоит приучиться к кофе?» — зевая, думал он.

За последние полчаса Грин уже третий раз незаметно прохаживался возле здания. На сей раз в вестибюле никого не оказалось.

Консьерж Рашид был один. Он читал первую полосу «Торонто стар» с помещенной там большой фотографией Кевина Брэйса в наручниках, выходящего из дверей квартиры в сопровождении двух молодых офицеров полиции; на заднем плане маячил мистер Сингх. Крупный заголовок привлекал внимание: «Капитан Канада обвиняется в убийстве». Чуть ниже виднелся подзаголовок: «Эксклюзивные фотографии ареста, сделанные известным фоторепортером».

— Доброе утро, детектив, — поздоровался Рашид. У него в руке была шариковая ручка, и он ею машинально щелкал. — Поедете наверх?

Остановившись, Грин положил на его стойку плоскую кожаную папку.

— Пока нет. Хочу сначала задать вам несколько вопросов. Ничего особенного.

Грин начал раскрывать папку. В мраморном вестибюле раздался характерный металлический треск открываемой «молнии». Рашид, в очередной раз щелкнув ручкой, что-то пометил в своем журнале.

— Я уже давал показания и передал все видеопленки с журналом дежурств офицеру Кенникоту.

Грин кивнул и намеренно неторопливо раскрыл вынутую из папки тетрадь.

— Ну, вы же знаете, как это вечно бывает с нами, полицейскими: все время какие-то вопросы, потом — опять вопросы.

Грин не спал всю ночь, обдумывая расследование. Ровно в восемь утра отправился «на чай» к Эдне Уингейт — соседке из квартиры 12Б. Ее жилище оказалось зеркальным отображением квартиры Брэйса, только, в отличие от последней, сплошь уставлено цветами и домашними растениями и содержалось в исключительной чистоте. Казалось, все вокруг пестрело маленькими бирками, указывающими, для чего отведено то или иное место, — вплоть до того, где надлежало храниться зимним перчаткам. Она вновь не преминула напомнить, что инструктор по йоге отметил небывалую упругость ее мышц в восьмидесятитрехлетнем возрасте.

Рашид перестал щелкать ручкой. В какое-то мгновение его взгляд скользнул по папке Грина.

«Так, хорошо», — отметил Грин и раскрыл свою тетрадь.

— Как по документам ваше полное имя, сэр?

— Рашид Мубарак Расман Сари.

Грин стал записывать.

— Дата рождения?

— 5 февраля 1949 года.

— Место?

— Иран.

— Образование?

— Инженер-строитель, выпускник Тегеранского университета.

— И в Канаду приехали…

— 24 сентября 1982 года как политический беженец. Я принял канадское гражданство сразу, как только получил на это право.

— На церемонии в Культурном центре Этобикоук, — добавил Грин, чуть повысив голос и резко захлопнув тетрадь. — Верно?

Рашид не ожидал столь резкой перемены тона.

— Да, правильно.

Консьерж, похоже, немного испугался.

Именно этого Грин и добивался.

— После падения шаха вас схватили и продержали в заключении девять с половиной месяцев. Семья вашей жены подкупила кого-то из чиновников, и вы оказались на свободе. В течение двадцати пяти дней. В марте 1980 года вам удалось выбраться в Италию, затем вы переехали в Швейцарию, позже — во Францию, а уже оттуда попали в Канаду. — Грин говорил быстро, не сводя глаз с Рашида.

Рашид не отводил взгляд. Он уже догадывался, что попал в ловушку.

— Насколько я понимаю, детектив, вы прочли мою просьбу о предоставлении политического убежища.

— Вот она.

Грин вытащил белую папку. В ней было пять свежих желтеньких закладок.

Рашид вновь защелкан ручкой.

— Вы из обеспеченной семьи. — Грин застегнул «молнию» на папке. — На слушании вашего дела вы сказали Комиссии по делам беженцев, что в самом начале революции вашего младшего брата с отцом убили.

Рашид вновь посмотрел на Грина.

— Убийство чьей-то семьи — страшная вещь.

Грин вспомнил о цифрах на руке отца, оставшихся со времен концлагеря, однако сдержался, чтобы не кивнуть. Вместо этого начал рассказывать:

— В конце семидесятых я провел месяц в Париже.

— Красивый город.

— Но для иностранца мне в январе показалось холодновато. Однажды я забрел в чайную на улице Мальты. Там на полу лежали теплые подушки, пахло свежезаваренным чаем и благовониями. Хозяевами чайной были иранцы — беженцы от режима аятоллы. Мы стали хорошими друзьями.

На лице Рашида, подобно пластиковой маске, появилась искусственная улыбка.

«За столько лет это стало для него привычным делом, — думал Грин, — и быстро его не возьмешь».

— Многие из моих новых друзей пробирались через горы в Турцию, — тихо продолжал Грин.

Улыбка стала медленно сползать с лица консьержа.

— Я слышал штук двадцать подобных историй, — говорил Грин. — И ни у кого из них не уходило на это больше четырех дней.

Рашид громко рассмеялся.

— Через горы много путей, детектив.

«Ну, пусть немного покуражится», — решил про себя Грин.

Он раскрыл папку на месте первой желтой закладки. Хотел, чтобы Рашиду стало видно, что он читает часть, озаглавленную «Досье заявителя в годы проживания на родине».

— Детектив, — начал Рашид, внимательно глядя на папку, — этот вопрос решался на слушании моего дела…

— Где вы полностью отрицали принадлежность к ненавистной шахской гвардии САВАК.[14] Отрицали, что работали на Нематоллу Нассири, возглавлявшего эту организацию.

— Разумеется…

— Разумеется. — Грин продолжил читать. — Нассири был отправлен в Париж при содействии сочувствующих ему военных из иранских военно-воздушных сил. Не так ли?

— Кажется, я что-то слышал об этом, — поддакнул Рашид.

Грин перевернул еще несколько страниц.

— Итак, вы инженер-строитель по образованию.

Рашид молча наблюдал за ним. Грин вновь заглянул в фолдер.

— Попали в Канаду из Франции.

— Как вы сами сказали, детектив, в Париже много таких, как я.

Грин перестал листать страницы, остановившись на той, где было написано: «Доказательства применения пыток».

— Мистер Рашид, многих из моих парижских друзей пытали. Мне довелось видеть страшные шрамы.

— Нам всем пришлось через это пройти.

Грин глянул на Рашида и, облокотившись на стойку, подался вперед.

— Однако у вас их нет и никогда не было. Или я ошибаюсь?

— Детектив, прошу вас… — Рашид не знал, куда спрятать глаза. Грин почувствовал, как тот вспотел. — Я не украл ни цента у этой страны, не пользовался государственным пособием. Меня ни за что не задерживали и ни разу не штрафовали. Моя жена целыми днями работает в пекарне. Мои дети учатся в университете. У меня две дочери…

— Учатся в Университете Торонто, — продолжил Грин. — Старшая — на стоматолога, младшая — на фармацевта.

— Прошу вас, детектив… Я отдал офицеру Кенникоту все пленки, журнал дежурств, дал показания…

Грин стал медленно расстегивать «молнию» на папке. Затем, сунув туда руку, вытащил цветной листок бумаги.

— Офицер Кенникот просмотрел все видеопленки, сверил их с записями в журнале и все перепроверил, побеседовав с другими консьержами, дежурившими на минувшей неделе. Да вот, взгляните, ваши смены выделены синим цветом.

С опаской человека, идущего по высокому мосту и заглядывающего вниз через перила, Рашид посмотрел на протянутый Грином листок.

— Было несложно понять, что рассказанное вами при нашей первой встрече оказалось не всей правдой, — продолжал Грин. — И несложно было прийти к выводу: ваш рассказ на Комиссии по делам беженцев — сплошное вранье.

Рашид не отрываясь смотрел на Грина. Его взгляд потух.

— Мне бы этого очень не хотелось, Рашид. Мой отец был беженцем. Чтобы попасть в эту страну, приходилось делать какие-то до сих пор непонятные мне вещи. Я бы с удовольствием убрал это, — он ткнул пальцем в папку, — куда-нибудь и забыл.

— Прошу вас, детектив… Если меня отправят назад, это погубит…

— Идет расследование убийства. Кэтрин Торн мертва. Мистеру Брэйсу грозит двадцать пять лет лишения свободы. И мне необходимо знать, что произошло. — Грин вновь взялся за «молнию» на папке.

Испуганный консьерж смотрел на нее словно на ожившего мертвеца.

— Детектив, прошу вас, уберите это.

Однако Грин начал медленно застегивать «молнию». Единственным звуком в вестибюле было характерное металлическое пощелкивание.

— Стойте! — воскликнул Рашид, когда «молния» уже почти закрылась.

Прежде чем остановиться, Грин продвинул ее еще на один зубчик и только потом посмотрел Рашиду в глаза.

— Поверьте, — произнес Грин, — я бы очень хотел запрятать эти материалы куда-нибудь, где их никто никогда не найдет.

Дэниелу Кенникоту нравилось подниматься по широким гранитным ступеням готического строения, которое много лет назад превратилось из муниципалитета Торонто в здание главного городского суда, известного теперь как старая городская ратуша и ласково именуемого просто ратушей всеми, кому оно не было чуждо, — полицейскими, преступниками, государственными обвинителями, адвокатами, репортерами, судьями, переводчиками, клерками и журналистами. Это было единственное здание в центре города, построенное словно на пьедестале, отчего оно возвышалось над окрестностями подобно облаченному в мантию судье.

Ратуша занимала почти целый городской квартал. Массивную каменную постройку, асимметричную по форме, с многочисленными закругленными карнизами, круглыми колоннами, мраморными стенами, улыбчивыми херувимами, нависающими горгульями, венчала высокая башня с часами слева от главного входа, похожая на гигантскую неправильно установленную свечу по случаю дня рождения. Над центральным арочным входом, спрятанные среди причудливо извивающихся узоров, лент и бантов слова «здание муниципалитета», напоминали о ее изначальном предназначении.

У входа возвышался памятник горожанам, погибшим в Первую мировую войну. Названия мест во Франции и Бельгии, где происходили крупные сражения — Ипр, Сомма, Вими, Зеебрюгге, Пашендейль, Амьен, Аррас, Камбре, — были выбиты на нем с четырех сторон.

Нервозного вида адвокаты с клиентами, докуривая сигареты, толпились на ступенях здания. В воздухе висело облако табачного дыма. Пройдя мимо них, Кенникот открыл массивную дубовую дверь. Внутри для проверки службой безопасности выстроилась длинная беспорядочная очередь. Тут собрались все виды неблагонадежных личностей: и дерганые наркоманы, и прожженные проститутки, и щеголеватые молодые люди в драгоценностях, кроссовках и стильных мешковатых джинсах. Был даже мужчина в деловом костюме, который испуганно озирался по сторонам, неожиданно оказавшись среди такого скопища представителей «третьего мира» в самом центре Торонто.

Подняв высоко над головой свой жетон и выкрикивая: «Полиция, прошу прощения, полиция», — Кенникот стал протискиваться в начало очереди. Когда он наконец добрался до поста службы безопасности, дежурный полисмен попросил дать жетон ему в руки.

— Извини, приятель, — сказал молодой человек. — Новые инструкции. Проверяем даже своих.

— Понятно, — ответил Кенникот, проходя в просторную открытую ротонду.

На большом, высотой в два этажа, витражном окне была мастерски изображена картина создания города: там нашлось место и коленопреклоненным во время жертвоприношения индейцам, и кующим железо мускулистым рабочим, и строгим бизнесменам-банкирам. Перед окном располагалась большая площадка с двумя широкими лестницами, ведущими к располагающимся на втором этаже залам судебных заседаний. Две полутораметровые гротескные статуи грифонов из кованого железа украшали основание лестницы словно декорации, оставшиеся после съемок фильма о Гарри Поттере.

Нижний этаж с высокими коринфскими колоннами и мозаичным полом напоминал турецкий базар. В эти утренние часы перед началом судебных заседаний здесь ощущалось особое напряжение, ведь скоро праздник. Семьи, страждущие вызволить близких под залог, адвокаты, стремящиеся договориться о сделке и поскорее смотаться из зала суда, полисмены, потягивающие кофе из пенополистироловых стаканчиков и не торопящиеся поставить штамп в своей карте-наряде, чтобы получить оплату за сверхурочное время, и государственные обвинители, снующие по залам судебных заседаний с пухлыми папками дел в руках… все они создавали атмосферу нетерпения и тревоги, столь характерную для подобных учреждений.

Кенникот пошел по западному коридору вдоль колонн, обрамленных сверху лепниной в виде пухленьких ликов. Архитектор Эдвард Джеймс Леннокс, руководивший строительством ратуши в конце девятнадцатого века, облепил ее этими странными нереальными мордашками как снаружи, так и внутри. Перед завершением строительства Леннокс вступил в конфликт с членами городского управления и был уволен. На прощание он велел главному скульптору сделать карикатуры на всех своих противников. Кенникот любил разглядывать эти толстые физиономии: одни — с отвисшими усами, другие — в кругленьких очечках или жующие сигары. Это обнаружилось лишь много лет спустя, когда уже было поздно что-то менять. Единственным изображенным без издевки оказался сам Леннокс. Он также позаботился и о том, чтобы его имя высекли на каменных консольных выступах стены под свесами крыши. Кенникот не переставал восхищаться человеком, который умудрился увековечить себя таким тонким и оригинальным способом.

— Я бы хотел видеть обвинителя по делам об освобождении под залог, которые будут рассматриваться в сто первом зале заседаний, — сказал он, входя в офис в конце западного коридора и показывая свой жетон сидящей за тонким защитным стеклом секретарше.

— Проходите, — даже не взглянув на него, отозвалась женщина.

Кенникот прошел по узенькому коридору между огороженными помещениями к крохотному офису, к углу которого была приклеена бумажка с написанным от руки номером 101. Блондинка с роскошной гривой забранных наверх волос просматривала стопку бежевых папок, накручивая непослушную прядь на дорогого вида металлическую ручку.

— Извините… — обратился к ней Кенникот.

— Слушаю вас, — ответила она, не поднимая головы.

— Я пришел по делу Брэйса.

У женщины в волосах была необычная заколка из темного дерева.

— Брэйс. «Капитан Канада» и молодая красавица жена, убитая ножом в ванне, — произнесла она, по-прежнему не глядя на него. — В зале будет не продохнуть. День под девизом «Наплачь мне реку».[15] Все хотят на свободу до праздников. Всего семь предрождественских дней, чтобы пошерстить магазины.

Кенникот рассмеялся на ее шутку.

Продолжая накручивать прядь волос на ручку, блондинка взглянула на него очаровательными карими глазами. Кенникот тут же вспомнил, как увидел эти волосы и эту заколку во время учебы на юридическом. А эти глаза! Девушка присмотрелась к нему, и выражение ее глаз потеплело.

— Дэниел! — воскликнула она.

Между двумя передними зубами у нее была небольшая щербинка, и она провела по ней языком.

В то время она носила эту заколку каждый день. Как-то вечером, задержавшись допоздна в библиотеке, он случайно увидел ее в глубоком кожаном кресле, обложенную со всех сторон книгами. Она держала заколку зубами, а ее волосы были распущены.

— Привет, — сказал тогда Кенникот.

В отличие от большинства студентов-первокурсников, имевших обыкновение кучковаться, ее редко можно было заметить среди одногруппников.

— Привет, Дэниел, — ответила она, опираясь на локти, чтобы сесть попрямее, и убирая изо рта заколку. — Удивлен, что я с распущенными волосами?

Кенникот рассмеялся, чувствуя неловкость, и удивился, что она знает его имя.

— Удивлен, что вижу тебя в библиотеке, — ответил он.

— Это у меня из Мексики, — пояснила она, потерев заколку руками. — Индейская. Цивилизация майя.

Кенникот и его тогдашняя подруга Андреа находились в очередной стадии корректировки взаимоотношений. Немного постояв рядом, он улыбнулся:

— Что ж, удачи в учебе.

Увидев ее теперь, Дэниел вспомнил и волосы, и заколку, но никак не мог вспомнить имя. Он заметил лежащий у нее на столе Уголовный кодекс Канады. На открытых страницах черными чернилами было напечатано «С-А-М-М-Е-Р-С» — таким способом работники прокуратуры помечали свои настольные книги.

Поймав его взгляд, она улыбнулась:

— Я Джо… Джо Саммерс.

— Прошло столько времени, Джо, — улыбнулся в ответ Кенникот. — Да я еще не спал пару дней. А что ты делаешь в прокуратуре? Я думал, ты работаешь в крупной фирме.

— Наскучило охранять деньги богатых людей. Помимо всего прочего, это стало семейным призванием.

Кенникот кивнул, прослеживая связь. Саммерс. Она оказалась дочерью Джонатана Саммерса — самого «неудобного» судьи в ратуше. Его не любили ни защита, ни обвинение, ни полиция. Ветеран военно-морского флота. Суды под его председательством проходили «по-морскому» четко и по плану.

— Я принадлежу к четвертому поколению Саммерсов, практикующих уголовное право. Младший брат Джейк, у которого жена и двое детей, ухитрился со своей интернет-компанией заработать миллиарды. Когда он, приезжая в наш загородный дом, рассказывает отцу о своей очередной многомиллионной сделке, только что заключенной где-нибудь в Шанхае, отец остается безучастным. Но стоит мне поведать о своем судебном процессе по плевому делу о какой-нибудь краже в магазине, он будет целый час ходить под впечатлением.

— Должно быть, он тобой гордится.

Ее лицо неожиданно стало серьезным.

— Дэниел, я очень сожалею о несчастье с твоим братом.

— Благодарю.

Он перевел взгляд на окно позади нее, через которое виднелась площадь перед новым зданием муниципалитета. На открытом катке по-прежнему сновали любители кататься на коньках. Утреннее солнце бросало длинные тени.

— Я собиралась тебе позвонить, — сказала Саммерс.

— Ничего, — ответил Кенникот. — Увидимся на заседании суда.

Через двадцать минут крохотное помещение под номером 101 оказалось забитым до отказа. Пришли и молодые суетливые помощники адвокатов, и пребывающие в напряженном ожидании семьи, и так называемая банда четырех — журналисты четырех крупнейших городских газетных изданий, которые писали репортажи из зала суда: Керт Бишоп, высокий симпатичный репортер из «Глоб»; Кристен Тэтчер, напористая дама-репортер из «Нэшнл пост»; Закари Стоун, пухленький разбитной репортер из «Сан», и Овотве Аманква, ведущий репортер «Торонто стар», переживающий, как всем было известно, тяжелые времена, после того как его жена, красавица телеведущая, ушла к соведущему своей программы.

Дверь справа от трибуны судьи распахнулась. В зал вошел секретарь суда — мужчина средних лет в свободной черной мантии. Стоящему неподалеку Кенникоту были видны его мелькающие из-под мантии джинсы и мокасины.

— Слушайте! Слушайте! Слушайте![16] — официальным тоном провозгласил секретарь. — Заседание почтенного суда под председательством ее светлости мадам Рэдден объявляю открытым. Прошу садиться.

Пока он говорил, из двери слева от него в зал стремительно вошла подтянутая женщина в возрасте слегка за пятьдесят. На ней была безупречно отглаженная черная мантия. Она направилась к месту судьи, громко стуча высокими каблуками и не обращая внимания на собравшихся в зале.

Секретарь занял свое место внизу.

— Прошу тишины в зале суда. Прошу выключить все сотовые телефоны и пейджеры, прошу снять головные уборы за исключением допустимых по религиозным мотивам. — Его тон казался злым и раздраженным. — Никакой жестикуляции, взмахов, подмигиваний или шепота в адрес заключенных. И никаких разговоров в зале суда.

С громким лязгом дверь, ведущая к камерам, открылась. Трое мужчин неряшливого вида в оранжевых тюремных комбинезонах были выведены на застекленную скамью подсудимых.

— Имя первого обвиняемого, — требовательно произнес секретарь.

Мужчина наклонился к маленькому круглому отверстию в стекле.

— Уильямс. Делрой Уильямс, — ответил он.

— Уильямс. Это мой подзащитный, — откликнулась высокая чернокожая, с невероятно тонкими ногами адвокатесса, вытаскивая из папки листок с протоколом беседы. — Здесь его мать в качестве поручителя. Может, моя коллега согласится на его освобождение?

Джо Саммерс порылась в своих папках.

— Уильямс… Уильямс, — машинально повторила она, выпрямляясь. — Употребляет крэк,[17] украл из кафе на Джерард-стрит несколько кусков пиццы. Не сообщил полиции своего настоящего имени. Он может жить у своей матери?

Адвокат посмотрела в зал. Полная женщина, теребя маленькую дамскую сумочку, встала.

— Да. Я не против, — отозвалась она.

— У него длинный «послужной список»? — поинтересовалась уже заскучавшая судья Рэдден.

Вновь заглянув в папку, Саммерс пожала плечами.

— Две страницы — типичные для наркомана «подвиги»: кражи, хулиганство, хранение. Две неявки. В насилии не обвинялся. — Она говорила, обращаясь к его матери. — Вы сами приведете его в суд.

— Да. Я не против.

— И не хочу, чтобы он болтался в районе делового центра. — Саммерс повернулась к судье. — Территориальные ограничения: к северу — Блур, на западе — Спадина, на востоке — Шербурн, и озеро на юге.

— Отлично, — кивнула Рэдден. — Залог в одну тысячу долларов, мать назначается поручителем, никаких лекарств без рецепта. Следующее дело.

Так продолжалось примерно час. Саммерс была хороша на своем месте. Она вела заседание уверенно, быстро разделываясь с простыми делами. И лишь однажды, обернувшись, краем глаза заметила взгляд Кенникота, изобразила подобие улыбки и даже подмигнула ему.

В 11:00 в зал вошла адвокат Брэйса Нэнси Пэриш. Одетая в великолепный строгий костюм, она выделялась среди молодых юристов. Офицер, дежурящий возле скамьи заключенных, распахнул дверь.

— Брэйс! — выкрикнул он, словно «бинго!» во время игры.

Журналисты тут же приняли охотничью стойку, стараясь обеспечить себе наилучший обзор.

Зал затаил дыхание, когда Брэйса выводили в узкое застекленное помещение со скамьей подсудимых. Оранжевый комбинезон был настолько ему велик, что казалось, будто у человека нет шеи.

— Тишина в зале суда! — прикрикнул секретарь.

Брэйс был в своих знаменитых очках в металлической оправе. Его борода выглядела неопрятной, а волосы сальными, как и у большинства новоприбывших заключенных, которым минимум неделю приходится обходиться без шампуня и мыть голову выданным в тюрьме мылом. Он шел с поникшими плечами, а взгляд его карих глаз казался остекленелым и безучастным.

Подойдя к скамье подсудимых, Пэриш что-то говорила ему через отверстие в стекле. Кенникот наблюдал в надежде заметить кивок или отрицательное движение головой, однако голова у Брэйса даже не шевельнулась.

— Ваша милость, почтенный суд, с вашего позволения, я мисс Нэнси Пэриш, П-Э-Р-И-Ш, адвокат мистера Брэйса, — начала Пэриш, развернувшись к судье. — Мы бы хотели подать просьбу об освобождении под залог завтра. Судебным координатором нам назначено специальное заседание с судьей, участвующим в рассмотрении дела.

— Отложено до 19 декабря, наверху, зал 121, — объявила Рэдден. — Следующий заключенный.

Позади Кенникота раздался шум. Он обернулся. Молодая привлекательная дама во втором ряду встала с места и, пошатнувшись, чуть не упала. Пальто — в одной руке, другую руку она держала на животе. Женщине, похоже, совсем скоро рожать.

— Папа! — В ее голосе слышалась такая боль, что даже журналисты, мгновенно повернув к ней головы, застыли с ручками в руках. — Нет, папа, нет!

Кенникот вновь посмотрел на Кевина Брэйса. Его отстраненность от происходящего на мгновение поколебалась, когда он взглянул на дочь.

— Порядок в зале суда! — крикнул секретарь, поднимаясь с места.

Дежурный офицер сопроводил Брэйса к двери для заключенных.

Кенникот повернулся к дочери Брэйса. У нее были такие же темно-карие глаза, как у отца. Сидящие во втором ряду освободили ей проход. Она с большим трудом стала пробираться между тесными рядами. Черная тушь на ее ресницах потекла от слез, но ее это словно не беспокоило. Однако, несмотря на демонстративный всплеск эмоций, у Кенникота возникло ощущение, что эта женщина прекрасно владеет собой.

Большинство работников прокуратуры считали встречи с родными и близкими жертв преступлений самой тяжкой частью работы. Альберт Фернандес тоже понимал, что не сильно преуспел в том, чтобы терпеливо выслушивать и становиться отдушиной.

Пару лет назад в ежегодной характеристике Фернандесу рекомендовали поработать над умением сопереживать и послали на семинар по работе с семьями погибших. Он добросовестно провел целый день в конференц-зале гостиницы, слушая выступающих, листая брошюры с жуткими названиями типа «Утешение как ощущение завершенности и удовлетворенности: как помочь семье перевернуть страницу».

Ближе к вечеру, когда он пил уже четвертую чашку водянистого кофе, на подиуме появилась хрупкая женщина в элегантном деловом костюме, с изящным жемчужным ожерельем на шее.

— Утешение, — начала она, дождавшись всеобщего внимания, — это чушь.

Фернандес тут же словно очнулся.

— Десять лет мы ждали результатов анализа ДНК, чтобы найти человека, который, изнасиловав, убил нашу дочь.

В зале наступила полная тишина.

— День, когда его осудили, не принес никакого «утешения». Это не стало волшебной пилюлей — чуда не произошло. Это не Голливуд. Забудьте всю эту психологическую болтовню. То, о чем мы с вами говорим, есть горе — глубокое горе. Мы с мужем опровергли статистику — мы остались вместе. Думаю, у нас это получилось, потому что мы не искали легких ответов. И вот вам свежая новость, господа, — их попросту нет.

Когда семинар закончился, Фернандес, стоя в очереди за пальто, вдруг обнаружил, что оказался прямо перед той самой женщиной.

— Разрешите представиться. — Он протянул ей руку. — Альберт Фернандес, государственный обвинитель.

Дама настороженно посмотрела на него.

— Вы приехали на учебу, на семинар?

— Руководство считает, мне это нужно. Честно сказать, я не силен по части сострадания.

— Вот и хорошо, — отозвалась дама. — Всегда ненавидела фальшивое сочувствие. Люди начинают говорить с тобой шепотом. Плюс все эти книжонки с цветочками и солнечными закатами. Нам повезло. Наш прокурор говорил то, что думал.

— Кто был у вас прокурором?

— Дженн Рэглан. Вы ее знаете?

— Она мой шеф.

— Передайте от нас привет. И старайтесь быть похожим на нее, мистер Фернандес. Не надо ничего подслащивать.

Если руководство рассчитывало, что Фернандес, вернувшись с этого семинара, тут же превратится в эдакого эмоционально-проникновенного обвинителя, то оно глубоко заблуждалось. Во время последующих встреч с близкими погибших он выказывал не больше сочувствия, чем прежде, и не казался хоть сколько-нибудь душевнее. Однако произошла странная вещь — в формах, заполняемых родственниками по окончании слушания дела, отзывы о нем превратились из отрицательных в положительные.

Государственные обвинители встречались с близкими погибших в помещении службы помощи жертвам преступлений, расположенном на третьем этаже старой городской ратуши. Оно состояло из крохотного зала ожидания и большой комнаты, некогда служившей приемной главы городской канцелярии. Фернандесу было ненавистно все в этом помещении — и плакаты с нечеткими фотографиями на стенах, и заботливо укрытые салфеточками подносы с печеньем, расставленные на большом дубовом столе, и креслица нежно-коричневого цвета. Это место казалось безжизненно-тоскливым, а работающие там люди и того хуже. Они были одеты так, словно собирались на концерт фольклорной музыки, и постоянно носили свои здоровые «фирменные» значки-смайлики, на которых значились их имена, а также призыв: «Помни вчера, живи сегодня ради завтра».

Вдобавок ко всему висящий в углу комнаты огромный старый радиатор не поддавался регулировке. Порой, когда он замерзал ночью, утром температура в помещении оказывалась ниже нуля. Оттаивая, агрегат издавал оглушительный стук. В другие дни он вдруг ни с того ни с сего нагревал комнату до несносной жары. Единственное на все помещение маленькое круглое окошко под потолком не один десяток лет было наглухо закрашено.

Время подходило к обеду, а в помещении все еще стояла жара. Открыв дверь, Фернандес начал резко двигать ею взад-вперед, тщетно пытаясь хоть как-то разогнать жару.

«Вот чем приходится заниматься на работе, пока никто не видит».

В конце концов он решил отказаться от этого бесплодного занятия и просто оставил открытыми обе двери.

Вскоре в широком коридоре появились детектив Ари Грин и пожилая супружеская пара. На вид супруги как нельзя лучше подходили друг другу.

Встречаться с близкими погибших в присутствии ведущего расследование офицера — стандартная процедура. Они шли в сопровождении полной дамы в колышущемся при ходьбе платье и «биркенштоковских»[18] сандалиях. Она держала в руке планшетку с зажимом для бумаги, на обратной стороне которой был приклеен большой стикер в виде красного сердечка, а над ее внушительных размеров левой грудью красовался значок службы по оказанию помощи жертвам преступлений. На нем значилось ее имя: Энди.

— Доктор и миссис Торн, — поздоровался Фернандес.

— Зовите нас Арден и Элли. — Торн ответил твердым рукопожатием. — Мы не любим официоза.

Торн оказался выше, чем ожидал Фернандес, и в его руках чувствовалась сила. Он был в массивном свитере, с перекинутым через левую руку длинным — в три четверти его роста — кожаным пальто на шерстяной подкладке. Смотрел прямо в глаза. Хороший знак.

Миссис Торн была немного ниже его, в консервативного покроя платье с длинными рукавами и с тяжелым шерстяным пальто в руках. Ее шея и плечи были обмотаны ярко-красной шалью. Она слабо пожала его руку.

— Спасибо, что приехали, — начал Фернандес. — Надеюсь, машин было не так много.

— Здесь их всегда много, — ответил Торн. — Не знаешь, на что рассчитывать. А у нас в Кинг-Сити все завалило снегом. Пришлось целый час расчищать трактором дорожку.

— Проходите, пожалуйста, в комнату, присаживайтесь, — пригласил Фернандес. — Здесь, к сожалению, очень жарко. Здание старое, трудно что-то нормально отрегулировать.

— У нас старый дом, и все то же самое, — ответил Торн. — То жара, то холод — не поймешь.

Становилось ясно, что говорить от имени семьи будет он.

«Вот и хорошо, — подумал Фернандес, — для начала просто поболтаем».

Он взглянул на миссис Торн.

— Разрешите вашу шаль?

Она мельком посмотрела на мужа.

— Элли слишком застенчива, — ответил за нее Торн. — Надеюсь, вы не против, если сегодня по ее просьбе говорить буду я. Вы же понимаете, Кейт была нашим единственным ребенком.

— Конечно, — кивнул Фернандес.

Никогда не знаешь, какой окажется очередная семья. Кто-то приносил фотографии, письма и даже видео и мог говорить часами. Другие просто болтали о чем угодно, только не о деле и не о своих любимых. Но все же находились те, кто молчал. Именно с ними сложнее всего, поскольку невозможно постичь глубину переживаемого ими горя. Однако в одном они все похожи: цепляются за каждое сказанное вами слово точно пациент, внимающий хирургу перед сложной операцией.

— Хочу вас заверить: мы очень серьезно подходим к делу вашей дочери, — произнес Фернандес, глядя на Торна. Они разместились на двух кушетках, стоящих по обе стороны деревянного журнального столика. Грин с Фернандесом сели напротив четы Торн. «Служебная» Энди примостилась поодаль. — Я всегда начинаю с одного и того же вопроса: какие есть вопросы у вас?

Это могло стать моментом истины. У людей частенько оказывался заранее подготовленный список. Обычно все хотели знать, сколько продлится суд, какое наказание грозит обвиняемому, придется ли им давать показания.

Мельком посмотрев на жену, Торн вновь перевел взгляд на Фернандеса. После некоторой заминки он глубоко вздохнул. Фернандес встретился взглядом с Грином. Среди многочисленных книг на краешке стола он предусмотрительно поставил коробку салфеток «Клинекс» — не так, чтобы она бросалась в глаза, но в пределах удобной досягаемости.

Сунув руку в карман пальто, Торн вытащил клочок бумаги.

«Ну вот, — подумал Фернандес, — видимо, детские фотографии дочери».

Но это оказалось не фото, а маленькая прямоугольная белая бумажка.

— Где в этом чертовом месте можно поставить машину так, чтобы не платить ежедневно по тридцатке? — с досадой выпалил Торн и жестом игрока в покер бросил на журнальный столик чек.

— Мы знаем, что ваш рабочий день начинается очень рано, и благодарим за то, что согласились прийти к нам сегодня днем, — распинался Ари Грин перед Доналдом Дандасом — радиоведущим, заменившим Кевина Брэйса в программе «Рассвету навстречу». Грин раньше не встречался с этим человеком и даже не видел его фотографии, но много раз слышал его голос по радио, когда тот появлялся в качестве приглашенного ведущего передачи. Радиожурналист выглядел моложе и стройнее, чем Грин представлял. Он не переставал удивляться подобным вещам. Когда долгое время слышишь чей-то голос по радио, невольно рисуешь в воображении образ человека. И он неизменно ошибочен.

Они находились в видеокомнате отдела по расследованию убийств — длинном и узком помещении со столом посередине и тремя стульями в торце. Грин и Кенникот опрашивали там свидетелей, в основном с радиостанции, вот уже несколько часов.

— Рад, если могу чем-то помочь, — ответил Дандас. — Сегодня в семь вечера я веду занятия, так что к шести мне надо освободиться.

Обернувшись, Грин взглянул на висящие на стене возле двери часы. Они показывали около пяти.

— Все в порядке. — Грин подвел Дандаса к стулу в конце стола и сел рядом.

Он намеренно поставил свой стул почти вплотную к Дандасу. Поскольку видеокамера была установлена на стене в противоположном конце комнаты, она не показывала, насколько близко они сидели. Однако это выглядело именно так, и в данном случае он не случайно пренебрег общепринятыми нормами приличия. Предполагаемый Грином посыл свидетелям был следующий: «Я — здесь. И никуда не денусь. Могу стать лучшим другом или злейшим врагом. Выбирай».

Дандас был в спортивной вельветовой куртке, надетой на тонкий коричневый свитерок с высоким горлом, и шерстяных брюках. Он носил круглые очки в черепаховой оправе — такие были модны у студентов архитектурных факультетов много лет назад. Он походил скорее на выпускника-переростка, чем на радиоперсонаж. Правда, и небрежно одетый Брэйс в понимании многих тоже не был похож на знаменитость. Возможно, именно это делает работу на радио привлекательной для разных людей — нет необходимости особо заботиться о внешнем виде.

Грин сел под углом к столу. В таком ракурсе он попадал в объектив видеокамеры боком, в несколько уменьшенном размере, и выглядел на пленке не столь грозным.

— В этом помещении установлена видеокамера. Взгляните, она вон там — на дальней стене. И смотрит прямо на нас. — Грин старался говорить мягко. Он повернул голову, указывая взглядом на установленную прямо под потолком камеру, направленную точно на них. — Все, о чем мы с вами говорим, записывается.

Дандас кивнул. Казалось, ему абсолютно все равно.

— Хочу подчеркнуть: ваши показания являются добровольными, — продолжал Грин, придвигаясь ближе. — Дверь закрыта ради соблюдения конфиденциальности и для удобства. Она не заперта. Так что, мистер Дандас, вы можете покинуть эту комнату когда пожелаете.

Откашлявшись, Дандас бросил взгляд на закрытую дверь. Мужчина либо нервничал, либо, подобно некоторым медийным персонажам, с которыми Грину доводилось иметь дело, чудесным образом затихал, как только «спускался со сцены».

— Да, я даю показания добровольно, — отозвался Дандас. Его голос показался необычайно знакомым, как и должно быть. — Я понимаю, что могу уйти по собственному желанию.

Кенникот протянул Грину бежевую папку. Фамилия Дандас была написана на черно-белой этикетке в верхней части обложки, а также крупными печатными буквами на титульном листе. Грин велел Кенникоту завести папки на всех, кого они собирались опрашивать, и передавать их через стол на глазах у каждого из свидетелей. В папках находился информационный материал плюс чистые страницы для объема и солидности. Словом, для пущей важности.

Грин также попросил Кенникота принести несколько пустых коробок с наклейками «Брэйс» и поставить их одна на другую в углу комнаты возле двери, где их будет видно людям, которых они опрашивали, но не будет видно видеокамере.

— Театральный реквизит — залог успеха, — пояснил Грин Кенникоту во время этой подготовки к опросу свидетелей.

Грин раскрыл папку, делая вид, будто просматривает ее впервые. На самом деле Кенникот, отметив там все ключевые моменты, заранее прошелся с ним по всем собранным материалам. Грин чувствовал на себе взгляд Дандаса, и заметил, как тот ковыряет свои обгрызенные ногти.

— Что ж, отлично! — воскликнул наконец Грин, захлопнув папку. — Начнем с протокольных формальностей: я — детектив Ари Грин из отдела по расследованию убийств. Со мной офицер Дэниел Кенникот. Офицер Кенникот в основном выступает здесь в качестве, как мы называем, писца. Хотя наш разговор и записывается на пленку, офицер Кенникот будет вести записи, чтобы потом нам не пришлось ждать стенограмму. — Грин улыбнулся Дандасу. — Мы здесь немного старомодны. Новые технологии — вещь, конечно, замечательная, однако мы имеем дело с живыми людьми, и то, что они нам рассказывают, частенько становится ключом к разгадке преступления.

— Понимаю, — ответил Дандас.

— Прошу вас представиться. Для протокола, сэр. Ваше полное имя и дата рождения.

Дандас откашлялся.

— Мое полное имя Доналд Элистэр Брок Ноэл Дандас. Родился 25 декабря 1957 года.

— Рождественское дитя, — отозвался Грин.

Дандас не улыбнулся шутке.

Грин пробежался по традиционным вопросам биографии Дандаса, чтобы немного его «размять». Поинтересовался образованием, карьерой, когда тот еще был пишущим журналистом, и задал парочку вопросов о личной жизни. Дандас оказался холостяком, никогда не был женат, имел домик в пляжной зоне города с небольшой радиостудией в подвале. Постепенно они дошли до того времени, когда Дандас познакомился с Брэйсом и три года назад начал замещать его в качестве ведущего программы. Что-то в Дандасе казалось слегка раздражающим.

«А может, это „что-то“ есть во всех людях из шоу-бизнеса… — думал Грин. — Такое впечатление, что все, что они говорят, на сто процентов отрепетировано».

— Вы общались с Брэйсом вне работы? — поинтересовался Грин.

— Не особо, — ответил Дандас. Казалось, этот вопрос вызвал у него заминку. — Честно говоря, у нас были разные сферы общения. Я имею в виду, он был женат, а я — холост. К тому же мы принадлежим к разным поколениям.

Грин кивнул. Выражение «честно говоря» — классический пример промедления с целью уклонения от прямого ответа. Хитрые свидетели частенько пользовались этим, чтобы выиграть время и правильно сформулировать ответ. Дандас сбился с ритма. Это было почти незаметно, но это случилось.

Грин часто читал лекции в полицейском колледже, где вел курс «Техника опроса свидетелей». Он подчеркивал, что в любой беседе наступает некий поворотный момент. «Если беседа идет нормально, рано или поздно наступает момент истины, — говорил он студентам. — Определите его. Если вы добросовестно подошли к выполнению домашнего задания и правильно готовили беседу, тут же задайте прямой вопрос».

Грин подождал, пока Кенникот закончит делать запись. Он резко положил папку, и она звонко шмякнулась об стол. С широкой улыбкой он посмотрел на Дандаса в упор.

— Когда-нибудь были у Брэйса дома?

— Так, пару раз.

— А Кевин Брэйс у вас? — Грин уже не делал пауз. Он стал сыпать вопросами один за другим.

— Кажется, нет. Не думаю.

«Не думаю». Очередное промедление. Не меняя ритма, Грин методично продолжал. Это была та самая техника при наступлении поворотного момента.

— А Кэтрин Торн? — Грин старался говорить спокойно, словно интересуясь, который час. — Она у вас бывала?

Дандас украдкой взглянул на дверь.

Грин и Кенникот выжидающе молчали. Дандас окончательно замешкался с ответом, сбивая свой «ритм». С каждой секундой, по мере усугубляющейся тишины, он чувствовал себя неуютнее.

— Э… э… я могу не отвечать на этот вопрос? — выдал он наконец.

Грин почувствовал, как заколотилось сердце, однако постарался сдержать эмоции. Медленно взяв со стола папку, он вновь раскрыл ее. Это был уже не спектакль. В голову пришла одна мысль, и он хотел кое-что прочесть. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы найти то, что искал. Он несколько раз кивнул, прежде чем повернуться к Дандасу.

— Она приходила к вам утром по четвергам?

— Я бы хотел поговорить со своим адвокатом. — Дандас скрестил руки на груди.

— Нет нужды, — ответил Грин. — Вы пока не арестованы. И можете уйти в любой момент. Дверь не заперта.

Сунув руку в карман пиджака, Грин вытащил бумажник и достал визитку. Он понимал, что Дандас больше не ответит ни на один вопрос.

— Вот, пожалуйста. — Он протянул ему свою визитку. — Пусть ваш адвокат позвонит мне. — Он вновь опустил взгляд на папку и через мгновение услышал скрип ножек отодвигаемого Дандасом стула об бетонный пол. Когда дверь захлопнулась, Грин посмотрел на Кенникота.

— Нравится? — Он видел, что Кенникот очень устал. Они занимались расследованием второй день без перерыва, а накануне парень не успел очухаться от ночной смены.

— Сам на это подписался, — ответил Кенникот.

— Вот так, как он, во время беседы по делу об убийстве от меня уходили лишь четверо, — сообщил Грин, убирая тетрадь.

— И что потом?

Грин пожал плечами.

«Так же отреагировал бы и мой отец», — подумал он.

— Их всех признали виновными.

— Невеселая для него перспективка-то? — заметил Кенникот.

— Не полагайся на статистику, — возразил Грин. — Она, как правило, ничего не доказывает.

Кенникот кивнул.

«А он способный ученик, — подумал Грин. — К тому же чертовски целеустремленный».

— Теперь у нас — вскрытие. — Кенникот посмотрел на часы.

— Встретимся в шесть в морге, — ответил Грин. — А потом отправлю тебя домой. Отдохнуть.

Чем Дэниелу Кенникоту запомнился морг, так это вонью разлагающейся плоти. Неописуемой и незабвенной. И еще звуком. Звуком электропилы, спиливающей по кругу верхнюю часть черепа точно макушку сваренного вкрутую яйца.

Кенникот побывал здесь лишь однажды, на опознании тела брата, однако воспоминания прочно засели в голове. Сегодня, когда его попросили посидеть в комнате ожидания, он, просматривая номер журнала «Ньюсуик» годовой давности, изо всех сил пытался сосредоточиться на настоящем. Грин просил его быть здесь к шести. Он пришел на пятнадцать минут раньше.

— Добрый вечер, офицер Кенникот, — скрипуче пропищал Уоррен Гарднер, старший дежурный, входя в комнату с большой пластиковой кружкой кофе в руке. На вид он был чуть выше полутора метров ростом и с круглой, почти сферической, грудью. У него вряд ли получалось скрестить на груди свои коротенькие пухлые ручки, что делало его похожим на известного мультперсонажа Хампти-Дампти.[19]

Кенникот запомнил его в свой первый визит в морг. И даже запомнил имя. Странные вещи происходят иногда с подобными мелочами.

— Вы вряд ли меня помните, — начал было Кенникот, отвечая Гарднеру рукопожатием. Рука у коротышки оказалась весьма твердой. — Несколько лет назад я уже был здесь. Еще до службы в полиции.

— Старший брат, пуля за левым ухом, — не моргнув глазом продолжил за него Гарднер. — Лето. Единственный остававшийся у вас родственник. Ваши родители погибли еще раньше в автокатастрофе. По вине пьяного водителя. Ну, как у меня получается?

Кенникот кивнул.

— Вы были очень любезны. Я собирался написать вам благодарность.

— Не стоит. У наших клиентов много забот на маленьком отрезке времени. Кофе хотите?

— Нет, благодарю.

— Можем пойти внутрь, если желаете. Детектив Хоу из «опознания» уже здесь.

Гарднер повел Кенникота по идеально чистому кафельному полу вдоль длинной стены, напоминающей огромный стальной картотечный шкаф. Именно в нем хранились трупы. Они вошли в застекленное помещение, где на длинном металлическом столе лежала обнаженная Кэтрин Торн. Ее тело казалось поразительно белым. Мешок, в котором его привезли, лежал, свернутый, внизу в ногах.

Детектив Хоу снимал крупным планом ранение в верхней части живота чуть ниже грудины. Рядом лежала серая линейка. В углу Кенникот заметил его старенький чемоданчик с рюкзаком.

— Эй, добрый вечер, офицер Кенникот, — как всегда бодро, поприветствовал Хоу. — А миссис Торн оказалась еще красивее, чем в ванне, а?

Хотя Кенникоту не хотелось поддерживать шутку, но он не мог не признать, что Хоу прав. Лицо Торн странным образом похорошело, с тех пор как он впервые увидел ее — мертвой, в ванне. Ее длинные волосы были забраны наверх, тело казалось сильным. Маленькое отверстие в животе выглядело чем-то неуместным на гладкой коже.

— Беда с этой водой, а? — сказал Хоу.

— А что такое? — недоуменно переспросил Кенникот.

— Следы уничтожает. Мы сейчас можем снимать потрясающие отпечатки с кожи. Но вода все смывает.

— Кто наш патологоанатом? — поинтересовался Кенникот.

Хоу переглянулся с Гарднером, и оба закатили глаза.

— Сейчас познакомишься, — хмыкнул Гарднер, облачаясь в резиновый фартук с ярко-красными инициалами «У. Г.» в нижнем левом углу. — Доктор Роджер Маккилти, прозвище Киви Вундеркинд. Как только мешок раскрыли, он пошел попить кофейку.

— Чертов новозеландец. Дай Бог, хоть слово понять из того, что он говорит, — добавил Хоу. — Ему, поди, еще и тридцати пяти нет, а степеней больше, чем делений на градуснике.

— Неплохо! — удивленно воскликнул Кенникот.

— Можешь спросить у него, — кивнул Хоу. — Да еще и шустрый. Работает так быстро, что о морге могут плохо подумать. — Хоу рассмеялся собственной шутке, и его смех отозвался эхом в стенах обработанного антисептиком помещения.

Гарднер усмехнулся:

— Хороший доктор — заработает свои тысячу сто долларов, и его уже здесь нет.

— Это недельный заработок в ресторанчике моих родителей, — заметил Хоу. — Только представьте, сколько блинчиков пришлось бы продать, чтобы столько заработать.

Кенникот приблизился к телу.

— А это от чего? — спросил он, показывая на следы на плече Торн.

Хоу мельком взглянул.

— Трупные пятна. Обычная вещь. Помните, она лежала на спине, а сердце не работало, так что все красные кровяные тельца стали самотеком опускаться, вызывая такое синюшное обесцвечивание в верхней части туловища.

Кенникот кивнул, продолжая внимательно разглядывать кожу. Обойдя с другой стороны, он наклонился. Там тоже оказались пятна. Он уже собрался задать Хоу очередной вопрос, но тут вошел детектив Грин в сопровождении стройного, энергичного на вид, светловолосого мужчины. Он мог сойти за двадцатилетнего.

— Здравствуйте, — обернулся к нему Кенникот. — А я тут разглядывал пятна у нее на плечах.

Грин и вошедший с ним мужчина переглянулись: мол, именно это новички в первую очередь и замечают.

— Синяки на верхней части тела, как правило, ни о чем не говорят с точки зрения судмедэкспертизы, — заметил мужчина.

У него был ярко выраженный носовой новозеландский выговор. Хоу оказался прав: разобрать, что тот говорил, было непросто, — однако его снисходительно-утомленный тон распознавался безошибочно.

Вновь обойдя тело, Кенникот подошел к Грину.

— Офицер Дэниел Кенникот, познакомьтесь с доктором Маккилти, — представил Грин.

— Очень приятно, доктор.

— Да, да, — отозвался Маккилти. Ответив Кенникоту вялым рукопожатием, он взглянул на часы. Было ровно 6:00. — Может, начнем, джентльмены? — В его голосе сквозило нетерпение.

Маккилти подошел к телу и быстро осмотрел его с головы до ног. Внимательно взглянул на руки, затем — на живот. При этом совершенно не обращал внимания на ранение.

— Похоже, наша девочка немного попивала, — выдал он с гнусавым акцентом и повернулся к детективу Грину. — Когда получите медицинскую карту, проверьте уровень тромбоцитов. — Он взглянул на Кенникота утомленно. — Тромбоциты — крохотные кровяные тельца. Бесцветные. Они словно маленькие липкие пластинки, которые способствуют свертыванию крови. Без них все бы кровоточили до смерти. Теперь что касается питья. Увеличенная селезенка свидетельствует о больной печени. Это вызывает тромбоцитопению — пониженное содержание тромбоцитов в крови: если меньше двадцати — покроется пятнами, как переспевший банан. Так что, может, те пятна на плечах ничего и не значат.

Продолжая осмотр, он склонился над телом.

«Работая с мертвецами, можно пренебрегать общепринятыми нормами соблюдения дистанции», — думал Кенникот.

— Теперь давайте осмотрим ранение. — Маккилти махнул Кенникоту. — Смотрите сюда.

Кенникот встал рядом с ним и наклонился.

— Почти вертикально, — пояснил Маккилти. — Я бы назвал это «одиннадцать тридцать пять — одиннадцать тридцать». — Он имел в виду время на часах для описания угла ранения. — Видите разницу между краями? — Он немного отодвинулся. — Присмотритесь.

Кенникот еще ниже опустил голову.

— Верх закругленный, низ клиновидный.

— Именно. Ранение нанесено ножом с одной режущей кромкой. Лезвие было обращено вниз. Угол ранения говорит о том, что нож держали сверху вниз — так обычно держат нож, когда хотят что-то проткнуть.

Кенникот кивнул.

— А что это за потемнение на коже вокруг раны? — поинтересовался он.

— Очень хорошо, — отметил Маккилти. — Называется «след эфеса», то есть от ручки ножа. Говорит о том, что он вошел по самую рукоять и с большой силой. Плохо дело. — Он поднял голову. — Будьте добры, мистер Гарднер.

Гарднер передал ему узкую металлическую линейку.

— Ширина ранения — один и три четверти дюйма, что составляет почти четыре с половиной сантиметра, — произнес Маккилти в крохотный микрофон, закрепленный у него на лацкане халата. Он вставил линейку в отверстие ранения. — Примерная глубина… — Он отметил пальцем там, где линейка касалась кожи, и затем вытащил ее, словно механик, проверяющий уровень масла в машине. — Семь с половиной дюймов, то есть чуть больше девятнадцати сантиметров.

— Эй, как раз! — воскликнул Хоу. — Размеры того самого кухонного ножа, что мы нашли в квартире. — От возбуждения он чуть не вскрикнул, будто выиграл в лотерею. — Сильно же ее пырнули.

— Не торопитесь с выводами, — урезонил Маккилти. Он посмотрел на Кенникота и поднял обе руки вверх. — Представьте, что живот — перьевая подушка в плотной наволочке. Кожа. Пронзить ее не так просто. Однако потом, — он хлопнул руками, и резкий звук эхом раздался в облицованном кафелем помещении, — уже никаких преград. Да, глубина ранения семь с половиной дюймов, но если тело надвигалось на нож, это тоже могло способствовать проникновению. Даже учитывая след эфеса, не стоит делать преждевременных выводов.

Кенникот посмотрел на Грина, который стоял чуть поодаль, наблюдая за действом с отрешенно-безучастным видом. Кенникот уже не первый год знал Грина, но ему никак не удавалось уследить за ходом его мыслей. Видимо, успевал охватывать всю картину и одновременно размышлять в нескольких направлениях.

Например, он явно сосредоточился на текущем моменте. Будто записывал происходящее на внутренний магнитофон, всегда готовый воспроизвести в виде показаний в суде увиденное и услышанное. Параллельно он наблюдал, как разворачиваются события в целом, и одновременно словно пребывал в другом месте — его ум постоянно работал, перебирая возможные варианты, подобно воде, текущей с гор и отыскивающей впадины и расселины на своем пути.

«Такой он и есть — детектив Грин, — размышлял Кенникот, — явно присутствующий и одновременно, незаметно для других, отсутствующий».

— Боюсь, тут придется повозиться. — Маккилти вскрыл брюшную полость Торн изящным скальпелем и уверенным движением повел им вправо от входного отверстия раны. При вскрытии брюшной полости наружу вырвался жуткий запах. — Видите? — Словно не замечая вони, Маккилти указал скальпелем на сочащуюся прозрачную жидкость бледно-желтого цвета. Его голос впервые зазвучал взволнованно. — Асцит. Скопление жидкости в брюшной полости. Она явно пила. Возможно, часть вытекла при получении ранения. Жуткая штука.

Кенникот кивнул. Он вспомнил, как поскользнулся на кухонном полу в то утро, когда влетел в квартиру 12А.

Гарднер уже держал наготове страшного вида хирургические щипцы. Они раздвинули кожу. Маккилти продолжал комментировать в крохотный микрофон, методично отрезая и осматривая внутренние органы. Гарднер раскладывал все это по отдельным сосудам, снабжая каждый из них соответствующей наклейкой, словно готовил к отправке мясные продукты. Оба двигались будто в хорошо отрепетированном танце — шеф-повар и помощник.

— Гм, — недоуменно хмыкнул Маккилти. — Нож вошел под грудину. Кровь попала в средостение — не в брюшную полость. — Он взглянул на Грина. — Говорите, ее обнаружили в ванне?

Грин кивнул.

— Гм, — вновь хмыкнул Маккилти. — Если бы она стояла на сухом месте, там не оказалось бы ни капли. Вот в чем причина. — Он вытащил нечто белое, похожее на губку округлой формы. — Разрез грудной аорты.

Маккилти положил извлеченную массу на чистый хромированный поднос и махнул Кенникоту.

— Взгляните. — Он подвинул ее ближе к краю, точно повар, проверяющий готовность мяса. — Вот и все, что требовалось. У бедной девочки не было ни шанса. Аорта — основной источник кровоснабжения. Кровь находится под давлением. Стоит ее перерезать, и вам конец.

Неопытный глаз вряд ли смог там что-либо разобрать, однако когда Маккилти указал на нужное место, Кенникот увидел и измененный цвет, и разрез. Было жутковато вот так воочию убедиться, насколько легко могла угаснуть чья-то жизнь.

Он старался не думать о том, что его брат лежал здесь же, на этом холодном столе, а расторопный мистер Гарднер сортировал его органы. Но он не мог оторвать глаз от обнаженного тела, которое только что было вскрыто и выпотрошено.

Прошло уже сорок восемь часов с того момента, как Дэниел Кенникот заступил на ночное дежурство с Беринг, и тридцать шесть часов с тех пор, как занимался этим делом. Он чувствовал, как усталость берет свое.

Гарднер взял иглу с нитью и принялся зашивать Кэтрин Торн.

— Все остальное — скучные медицинские формальности, — сказал Маккилти, глядя на Грина и затем на Кенникота. — Вам нет смысла здесь больше оставаться.

«Наконец-то я смогу поспать», — думал Кенникот в надежде, что ему ничего не приснится.

Всякий раз, направляясь с портфельчиком по Бей-стрит из своего офиса на Кинг-стрит в зал суда в старой городской ратуше, Нэнси Пэриш испытывала волнение. Особенно утром.

Ее наблюдательный отец однажды сказал, что Торонто — город прямых улиц и правильных углов — построен шотландскими банкирами, чтобы делать деньги, а не для того, чтобы любоваться прекрасным озером, лесами и долинами. В принципе он был прав, но Бей являлась редким исключением в этой прямоугольной городской сетке.

Выходя из офиса на север, ей было видно, как улица устремлялась, через несколько кварталов, к Куин-стрит (как и в любом другом городе Канады, большом или маленьком, некоторые улицы Торонто носили «монархические» названия), затем поворачивала налево, огибая старую городскую ратушу с башней, которая возвышалась посередине Бей словно восклицательный знак.

Бей-стрит считалась финансовой «столицей» страны — эдакой канадской Уолл-стрит, — и десятиминутная прогулка по ее узким многолюдным тротуарам была похожа на экскурсию в экономическое прошлое города. В ее начале преобладали изящные современные небоскребы (каждый — собственность одного из пяти крупнейших банков страны). Их названия разнились: от педантичных — «Банк Новой Шотландии»[20] и «Монреальский банк» — до претенциозных: «Торонтский банк Содружества наций», «Королевский банк Канады» и «Канадский имперский торговый банк». Далее к северу сталь и стекло сменялись более старыми каменными постройками, начиная с «Торонтской фондовой биржи» и следующим за ней кварталом элегантных высотных офисных домов в стиле ар-деко,[21] возведенных в золотое для города время: десятых-двадцатых годах двадцатого столетия. У большинства из них были выразительные названия, типа «Северное Онтарио», «Стерлинговая высотка» или «Канадский дом».

Далее начиналось строительство. На западной стороне большой земельный участок приобрел Доналд Трамп, и вот уже несколько лет огромная рекламная растяжка возвещала о грядущей сдаче в эксплуатацию нового жилого дома. К северу от растяжки целый городской квартал был огорожен сетчатым проволочным забором, за которым мощная строительная техника сносила старый бетонный парковочный гараж.

Квартал перед Куин-стрит занимало здание «Хадсон-Бей компани» — прабабушка универсальных магазинов. Сейчас его звучное имя сократилось до «Бей», а само здание было частично демонтировано. Однако, подобно рафинированным дамам из прошлых веков, которые с возрастом лишь худели, доброкачественный остов здания остался неприкосновенным.

Пропустив грохочущий трамвай, Пэриш пересекла Куин, поднялась по ступеням старой городской ратуши и поспешила на второй этаж. Услышав бой часов на башне, она побежала по коридору в сторону 121-го зала заседаний. Худой седовласый мужчина в форме констебля, с ленточками и медалями на лацканах, стал звонить в медный колокольчик.

— Начинается судебное заседание, — провозгласил он.

— Едва успела добежать, Гораций! — подлетая, воскликнула Пэриш.

— Капитан занимает свое место на мостике, — улыбнулся он ей.

Пэриш секунду помедлила, переводя дух и успокаиваясь, затем открыла витиевато украшенную дверь.

Несколько лет назад в этом старом помещении, которое в свое время служило залом заседаний городского совета, снимался фильм «Чикаго». Несложно понять почему: благодаря темным дубовым скамьям, открывающейся в обе стороны деревянной калитке, которая вела к длинным столам, где восседали представители суда, и опоясывающему зал балкону здесь нагнеталось довольно мрачное ощущение. И сегодня зал был до отказа забит представителями прессы, друзьями Брэйса, защитниками женских прав и судебными наблюдателями. Все предвещало драму.

— Слушайте, слушайте, слушайте! — возвестил секретарь суда, открывая дубовую дверь возле места судьи и входя в зал. Он нарочито официозно закатал рукава черной мантии и занял свое место у подножия кресла судьи. — Всем встать. Суд идет! — крикнул он, без труда перекрывая шум в большом зале. — Суд под председательством почтенного Джонатана Саммерса. Все, кто хотел высказаться перед судом королевской скамьи, будут выслушаны.

Тощий констебль суетливо подоспел к столу судьи со стопкой книг. Следом за ним целеустремленно, словно опаздывая на теннисную игру, вышел судья Саммерс, облаченный в темную мантию и накрахмаленную белую сорочку. Стремительно миновав констебля, он направился к своему высокому креслу. Констебль нервно поспешил за ним и услужливо положил книги перед судьей.

Саммерс взял лежащую на стопке книг тетрадь. Раскрыв ее на первой странице, он церемонно полез в карман жилета, достал хорошо послужившую авторучку фирмы «Уотермэн» и начал писать.

— Можно садиться, — объявил секретарь раскатисто.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Саммерс соизволил взглянуть на собравшихся, да так, словно все эти люди вломились к нему в личный кабинет, чтобы украдкой подсмотреть труды великого писателя.

Саммерс глянул на стоящие напротив него два длинных стола. Фернандес сидел за тем, что слева, Пэриш — за тем, что справа.

— А где обвиняемый? — грозно рыкнул судья.

— В пути, — испуганно шепнул секретарь, словно Боб Крэтчит мистеру Скруджу.[22] — Перевозка из тюрьмы «Дон» запаздывает.

Саммерс демонстративно громко хмыкнул и опять окинул взглядом переполненный зал заседаний.

— Леди и джентльмены, представители прессы и все присутствующие. Как видите, мы все здесь готовы к работе. Однако наше правительство не обеспечивает нас всем необходимым для отправления правосудия. Если бы я так управлял своим судном, когда служил на флоте, поверьте, мне бы это даром не прошло.

Он вновь посмотрел на Пэриш.

«Ну вот, начинается», — вздохнула она тихо.

— Мисс Пэриш, внимательно изучив материалы, касающиеся вашего запроса об освобождении под залог, равно как и ответ на это мистера Фернандеса, я не обнаружил там подписи подателя сего — мистера Брэйса.

Нэнси Пэриш встала.

— Да, ваша честь. Я прошу суд в качестве небольшого исключения позволить ему поставить свою подпись, как только его доставят сюда.

Саммерс решил устроить небольшую показуху перед прессой. На самом деле это была стандартная процедура в тех случаях, когда подобные заявления готовились в максимально сжатые сроки.

— Что ж, хорошо, — ответил Саммерс.

Пэриш села. Рано или поздно Саммерс выберет себе кого-то из них в качестве козла отпущения. Трюк состоял в том, чтобы этим «кем-то» оказался не ты.

Судья снова начал что-то писать. На столе секретаря зазвонил телефон. Схватив трубку, тот заговорил приглушенным голосом, все сильнее морща лоб.

— Он будет здесь через пять минут, — вновь полушепотом произнес секретарь суда.

— Подождем. Свистать всех наверх! — откликнулся Саммерс, не отрываясь от тетради.

Пэриш рисовала карикатурку одетого в морскую форму Саммерса, который бил сидящего под ним секретаря по башке здоровенным игрушечным молотком судьи. Рисунок получался не очень, и она никак не могла придумать к нему подпись.

Нэнси Пэриш окинула взглядом репортеров. Кроме традиционной четверки журналистов из газет, пишущих о крупных судебных процессах, там были репортеры всех основных телеканалов и радиостанций. Пэриш легко отыскала среди них своего приятеля Овотве Аманкву — единственное во всем первом ряду темное лицо.

Она познакомилась с Аманквой несколько лет назад на хоккее. Они часто выручали друг друга по работе. Аманква звонил, когда ему что-то было нужно для своей статьи — нечто «закулисное» о «злом» судье или прокуроре. Пэриш обращалась к Аманкве, если что-то по разным причинам оказывалось для нее недоступно.

Аманква улыбнулся. Закатив глаза, он пожал плечами, словно говоря: «Ну что ж, удачи тебе с Саммерсом».

Наконец раздался громкий стук. Вновь открылась дубовая дверь, и в сопровождении двух охранников вошел Кевин Брэйс.

В переполненном зале послышался всеобщий вздох. Брэйс был все в том же большеразмерном оранжевом комбинезоне, правда, теперь испачканном. Руки в наручниках за спиной, волосы казались еще более сальными, чем прежде, борода — еще более неопрятной. С опущенной головой и безжизненным взором он вошел в зал, шаркая ногами как старик.

Охранник полез за ключами, и Брэйс послушно повернулся к нему спиной, ожидая, пока тот снимет наручники. Он стал похож на заключенного, смирившегося с пожизненным сроком.

У Пэриш заныло сердце. С таким количеством неопровержимых улик вся ее надежда была на самого Кевина Брэйса, на его безупречную репутацию. Нэнси всегда тщательно работала над подготовкой своих клиентов для появления в зале суда. Она знала: если присяжные увидят его в таком виде, ему дадут максимальный срок.

Пэриш поспешно поднялась в надежде переключить внимание со своего клиента.

— Вы позволите, ваша честь? — Она показала на лежащие перед ней бумаги.

— Поторопитесь, — вальяжно махнул рукой Саммерс.

С опущенными глазами Пэриш подошла к Брэйсу.

Тот стоял в неуклюжей позе. Она будто невзначай положила руку ему на плечо, как всегда делала в зале суда, давая всем понять, что не боится клиента. Он наклонился так, чтобы она могла говорить ему на ухо.

— Это страничка с письменным заявлением. Там лишь сказано, кто вы и что вы согласны с правилами освобождения под залог. Взгляните на него и подпишите.

Он кивнул, и она протянула ему свою ручку, новенькую «бик». Взглянув на заявление, Брэйс перевернул листок и начал что-то писать на чистой обратной стороне. Она прочла короткую запись вверх ногами.

— Вы уверены, мистер Брэйс? — спросила она.

— Защита, — рявкнул Саммерс, — с меня хватит задержек на сегодняшнее утро!

— Да, ваша честь, — ответила Нэнси, поворачиваясь к судье. Затем, резко обернувшись, вновь посмотрела на Брэйса. Он протянул ей ее ручку. — Это ваше указание, мистер Брэйс? — уточнила она.

Он вновь кивнул и сел.

— Хорошо, — вздохнула Пэриш.

Собрав бумаги, она направилась к своему столу. Если вынужден сообщить суду о чем-то нехорошем, делай это быстро, не затягивай. Коротко и мило. Или — в случае с Саммерсом — коротко и скорбно.

— Ваша честь, защита согласна с содержанием мистера Брэйса под арестом, — быстро объявила Пэриш и заняла свое место.

В зале, где и без того царило безмолвие, наступила оглушительная тишина. Саммерс решил сделать повторный заход.

— Защита согласна? — переспросил он.

— Да, сэр. Таковы имеющиеся у меня инструкции.

Она украдкой взглянула на Фернандеса. Тот был ошарашен. Целых двое суток он тщательно готовился к слушанию, прилагая все усилия для того, чтобы оставить Брэйса в тюрьме, и вдруг Пэриш признает себя побежденной. Он выигрывает без боя.

Саммерс чуть не лопнул от злости.

— А что ваш клиент? — рявкнул он.

Пэриш встала.

— Мистер Брэйс согласен с содержанием под стражей, ваша честь, — вновь, уже медленно, произнесла Нэнси. — Нет необходимости в продолжении слушания этого дела.

— Мне никогда не приходилось… — Краска прилила к лицу Саммерса, он повернулся к Фернандесу. — Что на это скажет обвинение?

Фернандес поднялся. У него по-прежнему был несколько ошалелый вид.

— Ваша честь, мнение обвинения таково: мистер Брэйс должен до суда содержаться под стражей. Поскольку он изменил свое решение и не желает продолжения слушания по вопросу освобождения под залог, так тому и быть. — Он вновь занял свое место.

Ожидая, что тот скажет больше, Саммерс гневно посмотрел на Фернандеса, однако тому сказать было явно нечего.

«Надо отдать должное, он хотя бы не злорадствовал», — думала Пэриш.

Скрипя зубами от негодования, Саммерс рыкнул на весь зал, схватил свои бумаги и, подобно льву, несущемуся к своему прайду, сорвался с места.

— Я хочу обоих видеть у себя в кабинете, — буркнул он, прежде чем захлопнуть за собой дверь. Его слова эхом отозвались в переполненном зале, где уже поднимался шум.

Как только судья скрылся из виду, Пэриш, резко развернувшись, вновь посмотрела на Брэйса. Ручка еще была у нее в руке. Она вдруг ощутила, что все это время так крепко сжимала ее под столом, что на большом пальце осталась вмятина. Появилось желание взять и заколоть ею Брэйса. Он даже не взглянул ей в глаза. Лишь встал и, повернувшись, заложил руки за спину в ожидании, когда на него вновь наденут наручники. Словно потерявший всякую надежду.

«Не жди ничего хорошего», — думал Альберт Фернандес, следуя за напуганным секретарем Саммерса по длинному, обшитому деревом коридору к кабинету судьи. Пэриш молча шла рядом.

Фернандес украдкой взглянул на нее.

«Должно быть, нервничает, — размышлял он. — Еще бы — сорвала слушание при переполненном зале, и вот старший судья старой городской ратуши вызывает ее в кабинет».

Поймав его взгляд, Пэриш улыбнулась. Несмотря на обстоятельства, она казалась спокойной.

— Ваша честь, — еле слышно произнес секретарь, когда они подошли к дверям кабинета судьи, — мисс Пэриш и мистер Фернандес.

Кабинет Саммерса представлял собой частично юридическую библиотеку, частично хоккейный уголок, но в основном — святая святых — морской музей. Чуть ли не каждый дюйм свободного стенного пространства был оккупирован рисунками военных кораблей. Книжная полка была уставлена причудливыми бутылками с заключенными внутри них крохотными парусниками. На низком горизонтальном шкафу стояли фотографии в рамках, на большинстве — Саммерс на очередной яхте в окружении семьи. У него на столе красовалось большое фото, где он был с дочерью Джо: обнимал ее за плечи, а она стояла с распущенными волосами — чего Фернандесу еще не доводилось видеть. Отец и дочь держали выигранный кубок на фоне многочисленных парусов и голубого неба.

Морской лейтмотив иногда прерывался снимками Саммерса в сине-белой хоккейной форме — он позировал с известными игроками из «Торонто мэпл лифс». В углу была выставлена коллекция хоккейных клюшек с автографами — судя по всему, игроков команды. В рамке под стеклом висел старый хоккейный свитер с большим гербом, на котором гордо значилось «Корнелл»,[23] и крупной К в верхнем левом углу.

— Какого черта, что происходит? — гневно начал Саммерс, срывая мантию и швыряя ее на кресло.

Он негодующе уставился на Пэриш. Фернандес тоже посмотрел на нее. Нэнси сделала глубокий вдох и медленно выдохнула.

— Происходит то, ваша честь, что я действую в соответствии с инструкциями моего клиента. — Пэриш старалась говорить спокойно. — А он не возражает против содержания под арестом.

Разумеется, формально Пэриш надлежало выполнять то, что говорил клиент, и она была не вправе обсуждать их договоренности с кем-то еще, однако такое объяснение не устроило раздраженного судью.

— Это я уже слышал. — Саммерс сел и, взяв серебряный нож для вскрытия конвертов, стал вертеть его.

Фернандес заметил, что на ноже выгравированы полустертые и трудночитаемые инициалы. Видимо, фамильная вещь.

— Мисс Пэриш, если этот ваш клиент не возражал против содержания под арестом, зачем вы устроили весь этот утренний спектакль? — Саммерс шлепнул ножом для конвертов по ладони.

«Похоже на чистое серебро высокой пробы», — отметил Фернандес.

— И зачем вам понадобилась вся эта кипа материалов? — воскликнул судья, указывая ножом на ее пухлую папку с делом. — Мне пришлось читать это всю ночь.

Выбрав на столе Саммерса условную точку, Фернандес уставился на нее. В данной ситуации лучше оставаться скромным победителем.

— Я связана данными моему клиенту обещаниями, — ответила Пэриш.

По ее тону было понятно, что она вряд ли скажет что-то еще. Фернандес не мог не признать, что адвокат ведет себя достойно.

Саммерс, похоже, уловил ее настрой. Обратив свой взор на Фернандеса, он теперь решил попробовать «на вшивость» его.

— Мистер Фернандес, я знаю, что представители всех этих женских группировок вцепились в вас мертвой хваткой в стремлении превратить дело Брэйса в показательный процесс. А шеф Чарлтон хочет обезопасить полицейский бюджет. Однако послушайте: я прочел все подготовленные вами материалы вкупе со статистикой. — Он взял объемную стопку печатных листов и раскрыл на странице с клейкой желтой закладкой. — Четыре из пяти женщин заявляют, что подвергались жестокому обращению со стороны мужчин. Не смешите меня. — Повернувшись, он взял лежащую у него за спиной папку. — Я проверил, откуда эти ваши статистические данные. Они основаны на исследовании, проведенном в 1993 году, и плохое обращение здесь определяется… подождите-ка, вот: «три основных вопроса, ответы на которые и составили те самые восемьдесят процентов: делал ли он что-нибудь вам назло? Оскорблял ли он вас? Обвинял ли он вас в романе на стороне?» — Саммерс кинул папку на стол. — Послушайте, я не сторонник насилия, будь то женщина, мужчина или кто бы там ни был. Однако все же давайте не будем скатываться к подобным вещам.

— Да, ваша честь. Но суть моей записки в том… — Фернандес старался, чтобы голос звучал ровно.

— Послушайте, — вступил Саммерс. — Простой, подтвержденный статистикой факт состоит в том, что вероятность рецидива преступления у человека, убившего свою супругу в приступе ревности, в десять раз меньше, чем у обычного магазинного воришки. И всем, кто как-то связан с судопроизводством, это известно. Всем, кроме чертовой прессы.

Прежде чем Фернандес успел что-то сказать, Саммерс, повернувшись, подобно рефери на теннисном матче, переключился на Пэриш. Однако его лицо уже подобрело. Он закончил с игрой в «злого» судью и начал играть в «доброго».

— Нэнси, слышали, как закончился матч в прошлый выходной? — спросил он. — «Корнелл» надрал «Колгейт» четыре — один.

Пэриш улыбнулась. Фернандес знал, что Пэриш любит играть в хоккей, но не знал, что она училась в Штатах.

— То играли мужчины, ваша честь, — ответила она. — Еще посмотрим, как в следующие выходные сыграют женщины.

— Браво! — воскликнул Саммерс. Повернувшись к Фернандесу, он пожал плечами. — Извините, мистер Фернандес. Это наше старое школьное соперничество. — Он вновь обратился к Пэриш. — А вы видели, как пару дней назад сыграли «Листья»? Я смотрел игру с председателем Верховного суда. Великолепная победа. Может, они возвращаются в прежнюю форму?

Пэриш покачала головой:

— В команде слишком много возрастных игроков. Они выдохнутся.

Как бы Фернандесу ни хотелось хоть чуть-чуть поучаствовать в беседе, он прекрасно понимал, что любое высказанное им мнение на хоккейную тему будет выглядеть нелепым. Кроме того, Саммерс, похоже, даже и не рассматривал его как собеседника по этому вопросу.

— Послушайте. — Саммерс откинулся на спинку кресла и развел руки, словно желая заключить присутствующих в объятия. — Мы сейчас в моем кабинете. Вы оба великолепные юристы. Ведь мы можем откровенно все обсудить. Что скажете? Швартуемся?

Фернандес заметил блеснувший в руке судьи нож для конвертов. Его румяное лицо расплылось в широкой улыбке. По сути, прозвучавший вопрос вовсе и не был вопросом.

— Разумеется, ваша честь, — ответил Фернандес.

— Конечно, — эхом отозвалась Пэриш.

— Два блестящих молодых правоведа. Подобные дела — серьезное испытание для всей судебной системы. Обсуждается каждый ваш шаг. — Саммерс вновь перевел взгляд на Пэриш. — Нэнси, я уверен: если вы все обговорите со стороной обвинения, то придете к совместному решению. В конце концов, человеку шестьдесят три года. Наверняка можно найти способ освободить его под залог. Он не тот, кого надо держать под стражей.

Фернандес обеими руками вцепился в кресло. «Молодые правоведы», «сторона обвинения»… Хоть Саммерс и говорил завуалированно, его посыл был абсолютно понятен. Классический прием «кнута и пряника». Имелось в виду, что Фернандесу следовало немного «прогнуться», сказав что-то типа «ваша честь, учитывая ваши полезные замечания и посовещавшись с коллегами, я решил пересмотреть позицию обвинения», и тем самым добиться его расположения. Однако в противном случае — если Фернандес «не найдет способа» освободить Брэйса под залог — Саммерс будет очень зол, поскольку он счел бы это правильным решением.

«Если бы Саммерс знал, как я сам хотел видеть Брэйса освобожденным до суда», — думал Фернандес.

У него голова шла кругом от неожиданного поворота событий, который разбил его тщательно выстроенные планы в пух и прах.

— Мистеру Фернандесу не понадобится пересматривать свою позицию, — поднимаясь, сказала Пэриш. — Я сообщу ему в случае изменения данных мне инструкций. Благодарю вас, ваша честь. — С этими словами она протянула Саммерсу руку для пожатия.

В некоторой растерянности судья встал и протянул свою руку в ответ. Через мгновение адвокат уже была за дверью.

Неожиданно оставшись один на один с судьей, Фернандес почувствовал неловкость и поднялся с кресла. Пожав судье руку, он удалился.

Ари Грин медленно ехал по тихому жилому району. Почти каждый дом светился рождественскими огнями — гирлянды украшали либо деревья во дворах, либо окна. В основном это были маленькие двухэтажные «коробочки», но в каждом квартале одну или несколько таких «коробочек» уже снесли ради освобождения места для нового чудовищного строения с непременно каменным фасадом и широченной подъездной площадкой, где обязательно присутствовал баскетбольный щит и стоял внушительных размеров автомобиль.

Грин увидел, как переходит улицу одетый в длинный ярко-оранжевый плащ регулировщик: его дневное дежурство во время возвращения детей из школы домой закончилось.

Оказаться в таком старомодном райончике доставляло удовольствие. В детстве Грин обычно сидел перед выходящим на улицу окном небольшого родительского дома и ждал, когда отец будет возвращаться с работы. Изо дня в день он наблюдал одну и ту же картину. Отец медленно шел по улице, усталый и понурый после долгого трудового дня. В их скромном палисаднике росла приземистая береза, и в какое бы время отец ни возвращался, он неизменно подходил к ней и прижимался руками. Стоял так довольно долго. Это походило на ритуал. Только потом он входил в дом.

Как-то утром, когда, заболев ветрянкой, Ари остался дома, он спросил отца:

— Папа, почему ты каждый раз, прежде чем зайти в дом, останавливаешься возле этого дерева?

Отец улыбнулся как человек, о маленьком секрете которого вдруг стало известно.

— Я хочу оставить все свои проблемы вне дома, прежде чем вернуться к семье, и отдаю их дереву.

— Поэтому дерево такое маленькое, папа?

— Возможно. А ты должен вырасти большим и сильным.

Когда Грин к десятому классу вымахал за метр восемьдесят, то, вспомнив об этом, решил, что пророчество отца оправдалось.

Проехав мимо дома номер 37, он развернулся и несколько мгновений смотрел на здание, внимательно изучая его с противоположной стороны улицы. Это было двухэтажное бунгало с оконными стеклами в свинцовой оправе в стиле эпохи Тюдоров. На узкой подъездной дорожке стояла слегка помятая «хонда», а за ней — минифургончик с броской надписью на боку: «Лисайд. Сантехнические работы».

«Вот и хорошо, — подумал Грин, вылезая из машины. — Значит, она дома».

Он непринужденно подошел к двери и позвонил, заметив автоматически, что справа есть маленькая деревянная дверка — для молочника, еще со старых добрых времен, теперь заколоченная.

Послышались торопливые шаги, и дверь распахнулась. Высокая брюнетка с темно-карими, как у ее отца, глазами вежливо улыбнулась. На ней был свободный большеразмерный пуловер с ярким трафаретом «„РУТС“, КАНАДА» и натянутые на выдающийся живот эластичные спортивные штаны для занятий йогой. До детектива доносился стук молотка по водопроводным трубам.

— Вы электрик? — спросила брюнетка.

— Не хотелось бы вас разочаровывать, мисс Брэйс, — Грин показал жетон, — но я детектив Ари Грин, отдел по расследованию убийств полиции Торонто. Мы можем поговорить?

Женщина не смогла скрыть досаду.

— Мне в течение часа нужен электрик, — сказала она. — Вам известно, насколько сложно за неделю до Рождества заполучить сантехника?

— Почти невозможно, — ответил Грин.

— Так вот, мне удалось, и он сейчас там, работает внизу. Но теперь мне еще нужен электрик, чтобы провести электричество. Это у них называется «разводка». Детектив, я жду первенца и при этом еще занимаюсь ремонтом подвала. Ребенок должен родиться через месяц, а муж отправился с дружками кататься на лыжах в Мон-Тремблан.[24] Ах да, еще такой маленький пустячок: папа оказался в тюрьме как раз к рождению своего первого внука. Так что, разумеется, детектив, у меня просто вагон времени, чтобы с вами побеседовать.

Грин лишь улыбнулся. «Следи за тем, что свидетели делают, а не за тем, что говорят. А точнее, за тем, чего НЕ делают». Несмотря на хаос в жизни, Аманда Брэйс не захлопнула у него перед носом дверь. Он вспомнил, как ей звонили от имени Брэйса из тюрьмы «Дон», как отец отказался с ней разговаривать. Грин не сомневался, что у нее не меньше вопросов к нему, чем у него — к ней.

— Что ж, входите ненадолго, — наконец сказала она, словно хорошее воспитание одержало верх над бунтующими эмоциями. — Я приготовила кофе для предполагаемых «гостей всех мастей». Хотите?

— Нет, благодарю.

— Надо мне еще разок взглянуть на ваш жетон, — хмыкнула Аманда. — Чтобы полицейский отказывался от бесплатного кофе?!

Улыбнувшись, Грин жестом показал в сторону небольшой гостиной слева от прихожей.

— Мы можем там побеседовать?

— Разумеется.

Дом был небольшой и опрятный. Грин обратил внимание на фотографию в рамке на каминной полке. Она выглядела как обложка корпоративного журнала. Аманда Брэйс на фоне группы стильно одетой молодежи — все в майках с символикой «Рутс». Позади виднелись аккуратные ряды коробок и папок. Подпись под фото впечатляла: «Полный порядок. Аманда Брэйс со своей командой „Рутс“ на правильном пути».

Брэйс села у дальней стены, так чтобы ей было удобно наблюдать в маленькое окошко за приездом электрика. Грин присел напротив.

— Сразу должна сообщить, — она забрала волосы назад, — я уже поговорила с адвокатом отца. Она отправила меня к своему партнеру Тэду Диполо, который проконсультировал меня как независимый эксперт. И даже не взял за это денег. Будем откровенны — ведь я сейчас не обязана разговаривать с вами, так?

— Так.

— То есть я просто могла бы попросить вас убраться и больше сюда не приходить.

— Вы могли предложить мне убраться и больше сюда не приходить, — подтвердил он.

Аманда замялась.

— Знаете, ни для кого не секрет, что я ненавидела мачеху. Мне было девять, когда она… — Прислушавшись, Аманда Брэйс через его плечо с надеждой посмотрела в окно. Грин услышал, как мимо медленно проехала машина. — В классе четвертом я любила играть со словами — переставлять буквы, рифмовать… и обозвала ее мачехой-свинячихой. Меня отправили к школьному психологу и так далее. Это было девятнадцать лет назад. Я могу лишь сказать, что у отца не было ни капли жестокости. Никогда. Вы хотите выставить его страшным чудищем. Однако он абсолютно не такой.

Грин кивнул.

— Вот и все, что я собиралась вам сказать. Достаточно?

Грин не отвечал. Она и жестом не намекнула, что ему пора уходить. Он услышал шум очередной машины, которая на этот раз притормозила перед домом.

— А еще, насколько я понимаю, вы хотели бы знать, чем я занималась в воскресенье вечером и в понедельник утром.

Грин вновь кивнул. Иногда молчание могло оказаться самым точным вопросом.

— Забавно. Разумеется, в мои первоочередные планы входило убить Кэтрин, но у меня просто руки не дошли. Я была дома и шпаклевала в подвале стены.

— Когда вы последний раз виделись с отцом?

— Мы вместе ужинали, как всегда — раз в неделю, — ответила она, приподнявшись. — Это электрик. Наконец-то, слава Всевышнему!

— Где?

— Да вот он, на улице!

— Я про ужин, — сказал Грин.

— А, ужин… Ах да. — Она словно тут же забыла о его присутствии. — Где обычно. Послушайте, теперь мы действительно должны попрощаться. Извините. Если я упущу этого парня, мы погибли.

Грин встал.

— Благодарю вас за уделенное мне время. Я понимаю, что у вас много дел.

— Много дел? Да я вообще не представляю, как мы тут будем управляться с ребенком.

Уже в коридоре, когда он взялся за дверную ручку, Брэйс тронула его за плечо.

— Послушайте… бывает, жутко ненавидишь человека, однако приходится мириться с тем, что живешь с ним бок о бок. Именно так я воспринимала Кэтрин. Это все, что я могла с собой поделать. Оттого что она умерла, никому лучше не стало. Я слышала, ее близкие организуют закрытую кремацию. Никто в мире не знает моего отца лучше, чем я. Он не мог это сделать. Исключено.

— Спасибо за то, что позволили побеседовать с вами, — сказал Грин. — Многие на вашем месте поступили бы иначе.

— Это все мать, — ответила она. — Воспитание, хорошие манеры…

Краем глаза он заметил, как по дорожке к дому тяжелой поступью приближается мужчина в комбинезоне с большим пластиковым ящиком инструментов.

— Удачного завершения сантехнических работ, — пожелал он ей.

Откинув голову назад, она неожиданно рассмеялась. Громко и обворожительно.

— Спасибо. Для меня это весьма актуально — каждый час в туалет бегаю.

Чтобы разойтись в узкой прихожей, он встал боком, пропуская в дом электрика.

— И всего наилучшего вашему малышу, — добавил Грин.

— Разберусь, — ответила Брэйс.

Грин не сомневался, что Аманде Брэйс по силам разобраться с чем угодно.

«Говорят, когда у мужа любовница, жена узнает об этом последней, — размышлял Грин, возвращаясь к своей машине. — А в отношениях отца с дочерью — если отец вдруг оказывается плохим человеком, — разве не дочь узнает об этом последней? Или Аманда Брэйс действительно знает своего отца лучше, чем кто-либо другой?»

Женщина за стальным столом в приемной походила на фотомодель. Дэниел Кенникот знал этот характерный взгляд — модели приобретают профессионально отрешенный вид. С ними трудно установить визуальный контакт. Они всегда казались несколько отрешенными. У дамы были длинные черные волосы, красивые евро-азиатские черты лица, и, несмотря на то что она сидела, он мог сказать почти наверняка, что у нее потрясающие длинные ноги. Ее стол выглядел необычайно массивным, из великолепно отполированной стали. Единственным предметом на поверхности был ноутбук с логотипом «Параллел бродкастинг». К ее левому уху был прицеплен крохотный наушник.

— Чем могу помочь? — Она взглянула на Кенникота своими бездонными серыми глазищами.

— Дэниел Кенникот. Пришел на встречу с мистером Пилом. Мы договаривались на пять часов. У меня получилось чуть раньше.

Она что-то нажала на своем компьютере. Теперь ее глаза смотрели в какую-то точку над его плечом.

— Ширани, пожалуйста, подойдите в приемную. — Хотя дама проговорила это в микрофон чуть ли не полушепотом, ее голос эхом откликнулся в невидимой акустической системе. — Офицер Кенникот к мистеру Пилу, назначено на пять часов.

Кенникот улыбнулся. На нем не было формы, и он не говорил, что из полиции.

Открылась стеклянная дверь, и в приемную вошла высокая женщина с прозрачной планшеткой с зажимом для бумаг — абсолютно темнокожая, с тонким изящным носом, высокими скулами, тонкими губами и брильянтиком в левой ноздре.

— Добрый день, офицер Кенникот. — Она протянула руку. На ногтях был замысловатый рисунок. — Ширани Теораджа, исполнительный ассистент мистера Пила. Прошу вас…

Офисы «Параллел бродкастинг» занимали верхний этаж старого переоборудованного склада, демонтированного перед этим почти до основания подобно скелету, с костей которого счистили все мясо. Там были высокие потолки с открытыми трубопроводами, кирпичные стены и бетонный пол, покрашенный в черный цвет.

Кенникот следовал за Теораджей по центральному коридору. Расположенные по обеим сторонам офисы имели большие окна и стеклянные двери, за счет чего казались очень светлыми. Столы были абсолютно идентичны тому, что находился в приемной, и на каждом стоял такой же ноутбук с таким же логотипом. Вокруг не было видно ни кусочка дерева.

Теораджа шла быстро, стуча высокими каблуками по бетонному полу. Стук эхом разносился по этажу, однако никто в стеклянных офисах даже не поднял головы.

В конце длинного коридора показалась тяжелая резная дверь красного дерева. На ней дешевыми латунными буковками красовалось: «Ховард Пил». Теораджа уверенно постучала.

— Да, — послышался изнутри скрипучий голос.

— Мистер Пил, к вам офицер Кенникот. Он пришел на десять минут раньше назначенного.

Несколько секунд из-за двери не доносилось ни звука, затем она распахнулась. В проеме показался низенький человечек. Его курчавые волосы казались странного, почти оранжевого цвета, а тампоны на передней части скальпа свидетельствовали о недавно сделанной трансплантации. Он был в белой сорочке с тремя расстегнутыми верхними пуговицами, обнажающими седеющую волосатую грудь, и в ковбойских сапогах, которые визуально его еще больше укорачивали. Единственной достопримечательностью на лице были необычайной синевы маленькие глазки.

— Офицер Кенникот, как дела? — воскликнул он, протягивая свою пухлую руку. — Хови Пил. Руковожу этим местом.

Он проводил Кенникота в кабинет. Просторный угловой офис Пила оказался непохожим на остальные. Там стоял большой деревянный стол и старая на вид мебель. На обшарпанном низком шкафу стояла древняя пишущая машинка «Ундервуд». На окнах висели пыльные коричневые портьеры.

— Как вам Ширани? — Пил махнул рукой, приглашая Кенникота занять кресло. — В том городишке, где я рос, в краю прерий, таких женщин не было. Там из цветных были только работники китайского ресторанчика да оборванцы из резерваций. Все остальные жители — белее фермерских полей в феврале.

Кенникот кивнул. Он уже успел кое-что прочесть о Ховарде Пиле, президенте и гендиректоре «Параллел бродкастинг». Все статьи рисовали один и тот же портрет: ловкий предприниматель, болтун, возмутительно высказывается, но будто бы пользуется всеобщей любовью.

— Ширани — роскошная дама, но очень обидчивая, — продолжал Пил. — Она же тамилка. Откуда мне было знать? Я взял ее на работу, да еще и ее друзей. Потом как-то принимаю на работу шриланкийку по имени Индира. Решил — она впишется в коллектив. На следующее утро Ширани со своей шайкой заявляется ко мне в офис — все собираются уходить. Спрашиваю: «В чем дело-то?» Оказывается, Индира — сингалка, а Ширани со своим «ансамблем» — тамилы. Так что мне преподали урок истории. Прежний тамильский премьер-министр был убит сингалскими повстанцами. Дома и чайные плантации тамилов сожжены. Черные глаза Ширани могли бы растопить плитку шоколада. «Хорошо, хорошо, — сказал я. — Индира у меня больше не работает».

Кенникот кивнул. Он также прочел, что Пил мог до смерти заболтать кого угодно. Он решил подождать, пока коротышка подустанет от собственной трепотни.

Похоже, Пил в конце концов заметил, что Кенникот молчит, и шлепнул его по коленке.

— Ну хватит обо мне и всех этих красавицах, что трудятся в «Параллел». Чем могу быть полезен?

— Я занимаюсь расследованием убийства мисс Кэтрин Торн, — ответил Кенникот.

— Видели контракт, который я предложил этому парню? Миллион долларов, тридцать шесть недель, никаких понедельников. Все, что хочешь. Даже лимузин. Ну и хорошо, что он не подписал, а то бы я сейчас платил ему за репортажи из тюрьмы. — Пил хихикнул тоненько и скрипуче. — А если подумать, это могло быть и неплохим ходом. В расчете на всяких там любителей сенсаций.

— Почему Брэйс не подписал контракт? — спросил Кенникот.

— Почему? А мне откуда знать?

— А Кэтрин Торн — вы были с ней знакомы?

— Да. Она была у меня с Брэйсом на прошлой неделе.

Кенникот кивнул. Он подумал об измятой визитке Пила в бумажнике Торн.

— В прошлую среду днем?

— Вроде бы да. Я уточню у Ширани.

— А она хотела, чтобы он подписал?

— Кто знает? — Пил потер руки. — Что вы думаете об этом контракте? Вы ж юрист. Работали на Ллойда Грэнуэла.

Неожиданно в приятельском тоне коротышки послышалась насмешка. Он так и не ответил на вопрос. И явно хотел показать Кенникоту, что ему кое-что известно.

С тех пор как Кенникот стал полицейским, ему приходилось сталкиваться с подобной иронией. Когда он поступил на службу, шеф Чарлтон созвал пресс-конференцию. Поднялся шум по поводу того, что Кенникот стал первым адвокатом, пришедшим на работу в полицию. Он старался избегать внимания прессы, однако она преследовала его. Днем позже его фотография появилась на первых полосах всех четырех главных газет.

— Я не хотел этого, — сказал тогда Кенникот детективу Грину.

— Чарлтон — мастер общения с прессой, — ответил тогда Грин. — Ваш код только что стал частью общегородской ДНК.

Разумеется, Пил, как и любая другая личность, обладающая мало-мальским влиянием в Торонто, знал Грэнуэла, прежнего наставника Кенникота.

— Контракт показался мне довольно прямолинейным, — ответил Кенникот, не отводя глаз от Пила. — Зачем на встрече присутствовала Торн?

— Это моя задумка. Я не первый год в бизнесе. Присутствие жены — самый надежный способ заключения сделки. Я решил, что «миллион долларов» прозвучит для нее убедительно.

— Однако не прозвучало?

Пил пожал плечами:

— Он не подписал. А теперь взгляните на него: отказался от освобождения под залог. Я слышал, он в тюрьме не произнес ни слова.

— Кто вам сказал? — поинтересовался Кенникот.

— Пусть вас не вводит в заблуждение эта дурацкая модная контора, — хмыкнул Пил. — Я начинал штатным репортеришкой на заштатной радиостанции. И у меня есть свои источники.

Кенникот продолжал сидеть с непроницаемым лицом. Пил вел себя довольно хитро, под стать опытному журналисту: небрежно подкидывал обрывки информации из своего источника в расчете на то, что Кенникот их как-то подтвердит, но тот и бровью не повел.

— Тюрьма — разве не здорово? — продолжил Пил, как только понял, что Кенникот ничего говорить не собирается. Вскочил и принялся расхаживать взад-вперед. — Еду тебе готовят. Сиди да играй целыми днями в бридж. Читай спортивные новости сколько влезет. Теперь Брэйсу не надо беседовать с какой-нибудь домохозяйкой, собирающей бутылочные пробки для пожертвований сестрам милосердия в местной больнице, или слушать самодеятельную группу студентов, исполняющих «О, Канада» палочками от леденцов. Он может наслаждаться молчанием как моллюск.

— Доводилось бывать в тюрьме «Дон»? — поинтересовался Кенникот.

Тряхнув головой, Пил уставился на него своими обезоруживающими синими глазками.

«Именно так он и смотрит, заключая важную сделку», — подумал Кенникот.

— И чаще, чем хотелось. — Пил сделал сценическую паузу, подходя к своему громоздкому столу. — Приходилось выручать многих людей. Никому это не было нужно, кроме меня.

«Вот и сыграна роль „милого продавца“. А теперь — настоящий Ховард Пил, — усмехнулся про себя Кенникот. — Тот, что превратил маленькую радиостанцию в захудалом городишке Саскачевана во второй по величине в стране медиаконцерн».

Пил схватил с низкого шкафа фотографию в рамке.

— Кенникот, вы, молодежь, ни черта не смыслите в жизни. Смотри. Это я, на прошлой неделе в четверг вечером, сразу после вручения музыкальных наград. — Он ткнул в фотографию своим коротким, как обрубок, указательным пальцем.

Его, одетого во фрак, обнимала за плечи стройная красивая брюнетка, раза в полтора выше.

— Это Сандра Лэнс. Ты ее знаешь. Ее все знают — хит номер один. Только что вышла ее пластинка. Потрясающее тело, половина парней Северной Америки мастурбируют, глядя на обложку этого альбома. Через пять минут после того как был сделан этот снимок, я на заднем сиденье лимузина с большущей бутылкой шампанского, наедине с Сандрой Лэнс — шестидесятилетний мужик с трансплантированными волосами. Она пьет как стриптизерша, а потом просто срывает с себя свой дурацкий топ. Какая грудь! Уже через минуту она вовсю работает языком. Потом подставляет зад, изгибаясь и постанывая словно койот. И вот я трахаю этот лакомый для всего континента кусок и… Знаешь, о чем я думаю, офицер Дэниел Кенникот, мистер адвокат, ставший полицейским?

Кенникот молчал. Понизив голос, Пил перешел чуть ли не на шепот:

— О чем я думал?

— Не знаю, — ответил наконец Кенникот. — О чем же вы думали, мистер Пил?

— Не знаешь? Тогда как же ты собираешься вычислить Кевина Брэйса? Может, он такой же, как я: старик с молодым членом. Тебе надо залезть к нему в голову.

Кенникот решил, что с него хватит.

— Благодарю за то, что смогли уделить мне время, — произнес он, вставая с кресла.

— А думал я тем вечером в четверг вот о чем: не будь я таким прохиндеем и не скупи все радиостанции сначала в Саскачеване, затем — в Манитобе, потом — в Альберте, не переехал бы сюда и по-прежнему так и торчал бы дома.

Кенникот был уже на полпути к двери. Повернувшись, он посмотрел на Пила.

— Вы только что сказали, что думаете, будто Брэйс сам захотел оказаться в тюрьме.

— Вечером по четвергам все в Роузтауне играют в криббидж.[25] В тот момент, когда я трахал эту певичку, и Рэй, и Боб, и Джордж, и Рэгги, и даже наш китайский приятель Том — все играли. Моя первая жена Элен была в бинго-клубе. А я? Трахаю в этом чертовом лимузине девку младше своей дочери. И все, о чем я мог тогда думать, — так это о разбавленном кофе и криббидже. Да еще о том, как было бы здорово вести нормальный образ жизни.

Кенникот уже взялся за ручку двери. Пил казался совсем маленьким: громадный стол еще больше его уменьшил.

— Кроме себя, я не знаю никого, кто мог бы его купить, — вещал Пил. — Однако я знаю, что случается, когда из-за амбиций человек оказывается там, где вовсе не хотел оказаться.

— Что?

— Думаю, Кевин Брэйс сейчас не беспокоится о том, что сказать. Например, о новом рецепте горохового супа или о том, что его потащат на торжественное открытие театра инвалидов.

— То есть…

— То есть я думаю, из этого парня усилиями всей страны высосали все живые соки. Всем хотелось урвать свой кусочек. И на черта ему такое — быть заложником популярности?

Тяжелая дверь с грохотом захлопнулась за спиной Кенникота. Он стремительно шел мимо стильных офисов, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Его не смущал стук каблуков его ботинок по бетонному полу, и, вырываясь на улицу, он даже не взглянул на красавицу в приемной.

Усталость от бесконечных напряженных дней доканывала его точно кувалда. Срочно захотелось на улицу, глотнуть свежего воздуха.

Когда он оказался на Кинг-стрит, дневной свет уже угас. Небо казалось зловеще-черным. Появился трамвай. Кенникот подождал, пока тот проедет. Ему хотелось немного пройтись. Он направился в сторону светящегося огнями центра. На город опустилась холодная влага, с востока с завываниями подул резкий порывистый ветер. Несмотря на усилия защититься от холода, ледяной воздух пробирал до костей.

Ари Грин плохо помнил это шоссе — три часа езды к северу, до городка Хэлибертон. В последний раз он ехал по нему на автобусе в летний лагерь — прыщавый четырнадцатилетний подросток. На полученную часть стипендии он мог тогда провести в лагере всего один месяц, в то время как дети богатых родителей оставались там на два.

Этим утром у него ушел час на то, чтобы выбраться из бесконечных пригородов Торонто, затем еще час, чтобы пересечь фермерские угодья с крохотными деревушками. В начале третьего часа, когда он добрался до городка Кобоконк, появились первые признаки великого Канадского Щита — гранитных скал, занимающих северную половину страны.

Его главным воспоминанием о том далеком месяце в летнем лагере было ощущение босыми ногами твердого гранита. Как-то поздним вечером он сидел на скале с девочкой по имени Элинор. Держась за руки, они смотрели на звезды, и он впервые поцеловал ее.

В районе Кобоконка он свернул налево, на шоссе 35. Ветер со снегом усилились, словно предупреждая: «Добро пожаловать на север».

Вскоре движение замерло — из-за дорожных работ выстроилась длинная вереница машин. Понадобилось полчаса, чтобы преодолеть пробку, и через десять минут он въехал на тщательно расчищенную стоянку перед ветхим строением у подножия гор. На входной двери выцветшей краской было намалевано «Кафе в глубинке». На стоянке носом к дому, подобно привязанным перед салуном лошадям, стояли маленькие грузовички, внедорожники и снегоходы.

Толкнув плечом дверь, Грин выбрался из машины. Порыв ветра тут же яростно захлопнул дверь, не дав ее придержать. Наклонив голову, он поспешил в тепло.

В ресторанчике было просто и исключительно опрятно — просторное прямоугольное помещение с дюжиной квадратных столов, накрытых скатертями. Стены украшали черно-белые снимки первых поселенцев — они приветствовали солдат, возвращающихся домой после Первой мировой войны. Над каждым столом висели самодельные рождественские украшения. Посетители в теплой одежде занимали всего несколько столов.

Здесь не было ничего особенного, кроме запаха. В ресторане царил аромат свежеиспеченного хлеба, наполняя его необыкновенным теплом. Грин присел за свободный стол в углу. Через пару минут подошла молодая женщина в белом фартуке.

— Извините за ожидание, — сказала она. — Целый день бегаю. Озера замерзли, и все любители покататься на снегоходе тут как тут. — Она перелистнула страничку блокнотика для заказов. — Среди особых блюд у нас сегодня томатный суп из домашних помидоров.

— У вас вкусно пахнет хлебом, — отметил Грин.

— Все любят наш хлеб, — впервые улыбнулась женщина. У нее оказались неровные пожелтевшие зубы. Грин обратил внимание на торчащую из заднего кармана джинсов пачку сигарет. — Миссис Макгил каждое утро печет.

Грин улыбнулся в ответ.

— Ну, давайте ваше особое.

Грин ел не спеша. Постепенно ресторанчик опустел. Он взял номер местного еженедельника «Хэлибертон эко». Его внимание привлекла одна статья. В прошлую пятницу двое подростков провалились на своих снегоходах под лед возле городского моста. Полиции удалось их спасти, однако в субботу вечером они вновь провалились под лед уже с другой стороны того же моста. И в этот раз местная полиция вовремя не успела.

Когда Сара Макгил, первая жена Брэйса, появилась из кухни, занятым оставался лишь один стол — там сидела группа любителей снегоходов, пришедших вскоре за Грином. Волосы Макгил большей частью поседели, и на ее лице отсутствовал макияж, но в ней была та элегантная красота, которую не способны испортить ни время, ни трудности.

«Как гранит», — подумал Грин.

Одно ее появление словно послужило сигналом для того, чтобы мужчины поняли: пора собираться. Все, как один, поднялись из-за стола.

— Еда у вас сегодня неповторимая, миссис Макгил. — Мужчина с пышной бородой расплылся в широкой добродушной улыбке, застегивая свою большущую теплую куртку. Похоже, все звали ее «миссис Макгил».

— Ты каждый раз говоришь одно и то же, Джаред, — ласково рассмеялась Макгил и дружески положила руку ему на плечо.

— Придется вам открываться и по понедельникам. Шести дней в неделю мало.

Макгил развела руками и, обведя взглядом помещение, показала на пустующие столы.

— Пусть сначала закончат эти чертовы дорожные работы. Уже второй год ремонтируют. С такими темпами мне впору чаще закрываться, чем работать дополнительно.

Мужчины ушли. Сняв с плеча кухонное полотенце, Макгил принялась протирать столы со сноровкой женщины, которая всю жизнь только и делала, что убиралась.

Грин вспомнил, что удалось прочесть о Саре Макгил. Родилась в Норанде — маленьком шахтерском городишке к северу от Садбери. Отец работал горным инженером, мать — учительницей. Она была единственным ребенком, изучала в университете естественные науки и добилась стипендии на защиту своей дипломной работы в Англии. Во время празднования Дня Канады в Лондоне познакомилась с молодым журналистом Кевином Брэйсом. Домой они вернулись вместе, вскоре поженились и сразу обзавелись детьми. Брэйс ушел, когда младшей исполнилось шесть.

История Брэйса была сложнее. Его отец, выходец из богатой торонтской семьи, интереса к работе не испытывал. Предпочитал шлюх и выпивку. Он женился на матери Брэйса в сорок три, и Брэйс стал также единственным ребенком. Однако отцу он доставлял одни неудобства.

Как-то вечером, Кевину тогда было двенадцать, отец вернулся домой пьяный и злой. Набросился на жену, и Кевин встал на ее защиту. Отец так сильно порезал ему щеку, что у Брэйса навсегда остался шрам. Как только у него начала расти борода, он тут же отрастил ее, чтобы скрыть шрам, и больше никогда не сбривал.

Отец Брэйса загремел в тюрьму «Дон». На следующее утро его обнаружили мертвым — коронаротромбоз. Когда речь зашла о его имуществе, оказалось, что там ничего не осталось, кроме долгов. Большой дом, где вырос Брэйс, пришлось продать. Они с матерью переехали в квартиру над продуктовым магазином на Янг-стрит, и он оставался там до тех пор, пока не поступил в университет.

Грин наблюдал за действиями Макгил. Она брала солонку и перечницу, ставила на стул, протирала стол, вновь ставила солонку с перечницей в центр стола. Затем брала четыре вилки, четыре ножа и четыре ложки с металлического подноса, который носила с собой, и сервировала четыре места. Потом протирала стулья и придвигала их к столу. Вновь брала поднос с приборами и переходила к следующему столу.

Подойдя к столу, за которым сидел Грин, Макгил словно удивилась.

— Мы уже закрываемся, — сказала она, убирая со лба прядь волос. — Шарлин вас рассчитает. — Она кивнула в сторону стоящей возле кассового аппарата молодой официантки.

— У вас замечательная еда, — улыбнулся Грин. — Все сами готовите?

За все время, что он наблюдал за ней, Макгил впервые остановилась и вновь рассмеялась своим очаровательным грудным смехом.

— Кто ж поедет через полстраны, чтобы поесть супа из пакетика? — Сара принялась за следующий стол.

Грин продолжал сидеть.

— Я с пяти утра на ногах, — вздохнула Сара. — Прошу не обижаться, но мы действительно закрываемся.

— Мне надо с вами поговорить, миссис Брэйс, — тихо произнес детектив Грин.

Услышав фамилию бывшего мужа, Макгил вздрогнула, но продолжила работу.

— Я детектив Ари Грин. Полиция Торонто, — быстро добавил он. — Вот мой жетон.

Макгил поправила полотенце и продолжила тереть уже чистый стол. Даже головы не подняла.

— Речь идет о Кевине, — сказал Грин.

Макгил упорно смотрела на стол, который машинально протирала уже третий раз. Схватив солонку с перечницей, она с грохотом поставила их на середину. Выскользнув из руки, солонка покатилась по столу, оставляя на пластиковой скатерти полоску высыпавшейся соли.

— Черт! — выпалила Макгил, хватая упавшую солонку. — Проклятие!

Трамвай, идущий на запад по Колледж-стрит, был почти пуст. Дэниел Кенникот мог бы показать полицейский жетон и проехаться бесплатно, но, порывшись в бумажнике, извлек два доллара семьдесят пять центов на проезд. Проходя в конец вагона, Дэниел насчитал еще четырех пассажиров. Он с наслаждением сел, несмотря на то что пластиковые сиденья были жесткими и холодными.

Трамвай покатил по привычному маршруту, устремляясь по пустынным улицам из освещенного центра города. Как только он пересек Батхерст-стрит, вокруг вновь засверкали огни. Улица оказалась запруженной машинами и группами людей, бродивших от одной яркой ресторанной вывески к другой. Трамвай подъехал к «маленькой Италии» — одному из наиболее оживленных ночных районов города.

Кенникот дернул за болтающийся над трамвайным окном шнур, посигналив, что выходит на следующей остановке. Он вышел в квартале, находящемся к западу от Клинтон-стрит — там, где трамвайные пути поворачивают на север. Из приоткрытых окон и дверей расположенных по обеим сторонам улицы ресторанов лилась музыка. Он заглянул в окно кафе «Дипломатико» — одного из популярных заведений на северной стороне. Кафе было заполнено посетителями и снующими в белых фартуках официантами. Оттуда доносился веселый смех и запах свежеприготовленной пиццы.

Кенникот пересек Клинтон и заскочил в булочную-пекарню «Ривьера». К счастью, народу там не оказалось. В помещении стоял запах расплавленного сыра и дрожжей. Пожилая итальянка за прилавком улыбнулась ему.

— У нас еще парочка осталась, — показала она на холодильник. — Свежие.

Повернувшись, Кенникот открыл стеклянную дверцу. На нижней полке, одна на другой, лежали две пластиковые упаковки с тестом для пиццы. Он вытащил ту, что ниже, выбрал три сорта сыра — «Романо», моццарелла и пармезан, — пластиковый контейнер с красным маринованным перцем и упаковку пепперони. Вернувшись к прилавку, взял баночку артишоков и указал на белый судок с оливками:

— Немного, пожалуйста.

Женщина кивнула.

— У нас для рождественского стола есть свежий прошютто.[26] — Не дожидаясь ответа, продавщица сняла один из многочисленных висящих над прилавком кусков мяса. — Вот, — предложила она, отрезая тонкий ломтик, — гораздо лучше для вашей пиццы, чем пепперони.

Кенникот попробовал отрезанный для него кусочек и мгновенно ощутил во рту приятную остроту копченого мяса.

— Двенадцать кусочков, — сказал он, уже собираясь вернуть пепперони назад в холодильник.

— Не беспокойтесь, — остановила его женщина. — Я сама.

Выйдя с пластиковым пакетом из магазина на улицу, Кенникот неожиданно обратил внимание, что в ожидании зеленого светофора стоит на переходе за мужчиной и женщиной. Он без труда узнал ее даже со спины. Заметив, что они держатся за руки, Кенникот отвернулся.

— Дэниел, — прозвучал женский голос.

Джо Саммерс — волосы, как всегда, подобраны наверх при помощи все той же заколки — повернулась и увидела его.

— Привет, Джо, — ответил он.

Стоящий рядом с ней мужчина повернулся к нему. Он выглядел сдержанно-строго, с редеющими, аккуратно причесанными светлыми волосами. На вид Кенникот дал бы ему слегка за сорок. Его широкое лицо расплылось в улыбке.

— Это Тэрренс, — без лишних подробностей представила Саммерс.

Тэрренс обменялся с Кенникотом твердым рукопожатием.

— Искренне рад познакомиться, — сказал он.

— Мы вместе учились на юридическом, — пояснила Саммерс. — Однако Дэниел решился оставить практику.

— Правда? И чем же вы занимаетесь? — поинтересовался Тэрренс. Казалось, его улыбка стала еще шире.

Кенникоту неожиданно захотелось сказать что-то типа «я занимаюсь ценными бумагами», подобно Нику из «Великого Гэтсби».

— Да так, ничего интересного, — ответил Кенникот. — Пытаюсь найти для себя что-то новое.

Кенникот перевел взгляд на Джо, ожидая, что она сообщит Тэрренсу о том, что он полицейский, однако девушка дотронулась до его плеча, словно говоря: «Не беспокойся: я понимаю, что тебе уже тошно рассказывать всем эту историю».

Подошедшие сзади люди стали напирать, и Кенникот наконец заметил, что загорелся зеленый свет.

— У нас на восемь заказан столик в «Календар», — пояснил Тэрренс, взглянув на часы. — У них новый шеф-повар, и знаете, как теперь туда трудно попасть.

— Мне — в эту сторону, — кивнул Кенникот в северном направлении Клинтон-стрит.

— Было очень приятно с вами познакомиться, Дэн, — сказал Тэрренс, поворачиваясь к Джо.

Прежде чем переходить улицу, девушка успела на мгновение встретиться взглядом с Кенникотом. Тэрренс приобнял ее за плечи, и Кенникот долю секунды наблюдал, ответит ли она ему тем же. Она не ответила.

Не холод угнетал мистера Сингха в канадской зиме. Ему доводилось работать в суровых условиях в горах Кашмира, и он уже смирился с непостоянством торонтских зим, когда неделю город находился в ледяных тисках, а неделей позже начинает таять лед на открытых катках.

Он не мог привыкнуть к темноте этого времени года. В конце сентября небесный свет начинал угасать, и к середине октября мистер Сингх уже просыпался в темноте, брел в темноте по городским улицам и начинал свой день с доставки газет по Маркет-плэйс-тауэр тоже в темноте. Именно это угнетало его больше всего.

Однако этим утром, впервые за долгие месяцы, выходя из дома, мистер Сингх заметил некий намек на рассвет. Когда он пришел в Маркет-плэйс-тауэр, вестибюль был залит лучами восходящего солнца. Добрый знак.

Грядущий день был Днем святого Валентина — своеобразный канадский праздник. Он не обошел даже семейство мистера Сингха. Накануне вечером Сингхов навестили внуки, и его маленькая внучка Теджи поинтересовалась:

— Дедушка Гурдиал, а что ты подаришь бабушке Бимал на Валентинов день?

— Мне не обязательно дарить что-то бабушке на Валентинов день, — стал объяснять ребенку мистер Сингх. — Она и так прекрасно знает, что я ее люблю.

Теджи задумалась.

— Но я никогда не видела, чтобы ты целовал бабушку Бимал, — наконец выдала она. — Разве дедушки с бабушками не целуются?

Это вызвало смех за столом.

— Дитя мое, — ответил мистер Сингх, — в любви есть нечто большее, чем поцелуи.

Взявшись за первую стопку сложенных в вестибюле газет, мистер Сингх вновь усмехнулся, вспоминая наивный вопрос внучки. Сегодняшние номера оказались толще обычного из-за дополнительных страниц с дурацкими поздравлениями по случаю праздника святого Валентина. Вытащив нож, мистер Сингх перерезал пластиковый шнур верхней стопки газет и раскрыл первую из них. Несколько цветных номеров рассыпалось по полу.

«„Таймс оф Индия“ не стала бы печатать подобную ерунду», — подумал мистер Сингх, подбирая с пола газеты.

«Глоб энд мейл», считавшая себя основной канадской газетой, казалась каким-то странным изданием. В ней публиковалось много нужных статей о политике Канады — в основном о том, что творилось в Оттаве — и международных отношениях. Однако там было столько непонятных вещей, написанных разными журналистами просто о себе: кто-то, например, ночевал в палатке среди снега.

«Кому, — недоумевал мистер Сингх, — это может быть интересно?» Кто-то нашел сиделку для ребенка, и теперь они с мужем смогли впервые после рождения малыша сходить в ресторан.

«А где, — удивлялся мистер Сингх, — находились в это время родители журналистки?»

Или — это уже совсем вопиющее — статья женщины-репортера о том, как она купила себе лифчик в виде собственной груди. Мистер Сингх тут же выбросил эту страницу в мусорную корзину.

Еще удивительнее выглядело освещение судебного процесса по делу мистера Кевина. С тех пор как этот джентльмен был в декабре арестован, мистер Сингх не переставал поражаться количеству опубликованных на эту тему статей.

Подняв голову, мистер Сингх увидел за стойкой консьержа, мистера Рашида. Перед ним лежал развернутый номер «Торонто стар». «Стар» считалась менее интеллектуальной и более «народной» газетой по сравнению со скучно-серьезной «Глоб энд мейл» и содержала еще больше материалов о судьбе мистера Кевина.

— Что сегодня пишут о мистере Кевине? — поинтересовался мистер Сингх, снимая тяжеленное пальто — его по настоянию Бимал он носил всю зиму вне зависимости от температуры — и вешая его на стул.

— Нашли первую жену мистера Брэйса, — отозвался Рашид. — У нее свой ресторан в маленьком городке к северу. Есть ее фотография. — Он немного развернул газету, чтобы мистеру Сингху было видно.

— Мистер Кевин тоже любит готовить, — сказал мистер Сингх, изгибая шею, чтобы посмотреть.

Это оказался сделанный явно издалека нечеткий снимок приятной пожилой дамы в длинном зимнем пальто. Она шла по заснеженной парковке, где стояли грузовички и снегоходы.

— В статье говорится, — продолжил Рашид, — что мистер Брэйс познакомился со своей первой женой в Англии, когда работал журналистом.

— В Англии? Я не знал, что он там жил. — Мистер Сингх все пытался разглядеть фотографию женщины. — Наверное, там он и научился правильно пить чай.

— Здесь говорится, она была студенткой Оксфорда.

Мистер Сингх придвинулся еще ближе, и консьерж отступил на полшага назад.

— И что она изучала? — Мистер Сингх наклонил голову, чтобы лучше рассмотреть фото.

— Ботанику. До того как вернулась домой и обзавелась семьей, год проработала в Королевских садах. Много лет назад в интервью какому-то журналу Брэйс сказал: «Для меня это стало любовью с первого взгляда. Я и предположить не мог, что она проявит ко мне интерес. Ее окружали сплошные гении».

— Эти статьи — пустая трата времени, — вздохнул мистер Сингх, читая подпись под снимком.

Рашид раскрыл газету посередине. На развороте была статья о браке мистера Брэйса с его первой женой, с фотографиями и выдержками из интервью. Мистер Сингх взглянул на свои часы. Он запаздывал на целую минуту.

— Сегодня они поместили большую статью, — заметил Рашид, с удовольствием погружаясь в чтение.

— Сплетни и болтовня, — отозвался мистер Сингх.

Отступив назад, он на секунду задержался, глядя на фотографию молодой миссис Брэйс. Она была весьма привлекательна. А мистер Кевин, наоборот, казался неуклюжим.

Консьерж вдруг порывисто вздохнул.

— О Боже. У них забрали одного из детей.

— Дайте взглянуть. — Мистер Сингх вновь приблизился на пол шага.

— Старшего, — добавил мистер Рашид, продолжая быстро читать дальше. — Единственного мальчика. Он страдал аутизмом. Не мог говорить.

— Это большое несчастье, — кивнул мистер Сингх.

Мистер Кевин выглядел на снимке довольно высоким. Он обнимал свою первую жену, которая казалась гораздо ниже его. Впереди стояли две маленькие девочки с большими карими, как у отца, глазами. Они смотрели прямо в объектив. Возле мистера Кевина стоял худенький мальчик почти с него ростом. Повернув голову в сторону, он смотрел куда-то вдаль.

— Они разошлись вскоре после того, как у них забрали мальчика, — продолжал Рашид.

— Я повидал много семей, когда работал старшим инженером на «Индийских железных дорогах». Нелегко растить такого ребенка, — кивнул мистер Сингх.

Взяв газеты, он пересек вестибюль, запаздывая уже на целых пять минут.

«Как нелегко, должно быть, пришлось мистеру Кевину, — думал мистер Сингх, входя в лифт. — Такому словоохотливому человеку, как он, иметь сына, который не мог говорить…»

«Какое жуткое движение», — думал Дэниел Кенникот, когда, не успев повернуть на перекрестке налево, вновь остановился на красный свет. Он с досадой тряхнул головой. Несколько лет назад служба судебной экспертизы (или, как ее называли, ССЭ) переросла масштабы полицейского управления, и у кого-то родилась «замечательная» идея о ее переселении за город. Вот так и получилось, что теперь до нее приходилось добираться через всю дорожную паутину в северную часть Джейн-стрит.

Причина такого ужасного движения была понятна. Лет тридцать назад, как раз во время увеличения притока иммигрантов в город, тогдашние политики решили больше не строить тоннелей. Необыкновенно мудрый ход.

В ожидании светофора Кенникот посмотрел на тянувшийся слева от него торговый мол. Он насчитал семь заведений, представляющих почти такое же разнообразие национальностей: «Тропические фрукты», «Ост- и вест-индские продукты и специи», «„Золотая звезда“ — тайская и вьетнамская кухни», «Мохаммед — халяльное мясо», «Салон-парикмахерская Хосе» и, разумеется, — куда ж без них! — «Банкомат: выдача наличных, обналичивание чеков, оформление кредита, денежные переводы за границу». Хотя Кенникот родился и вырос в городе, став полицейским, он почувствовал необыкновенную признательность к людям, проживающим в Богом забытых пригородах, но фактически обеспечивающим жизнедеятельность города.

Наконец он въехал на стоянку ССЭ, расположенную между индийским кафе и «Макдоналдсом». Едва он вылез из позаимствованного в «убойном» отделе служебного «шевроле», как до него донесся шум проходящего немного севернее шоссе. Трудно подыскать более мерзкое место.

«Если бы кому-нибудь вздумалось создать телесериал „Отдел по расследованию убийств: Торонто“, здесь его бы ни за что снимать не стали», — отметил Кенникот, входя в серое здание.

— Эй, привет, молодой человек. — Детектив Хоу вышел ему навстречу. — У меня все готово. Прошу ко мне в лабораторию.

В лаборатории, прямоугольном помещении с длинным верстаком-стойкой вдоль одной стены, висела полка с многочисленными кисточками и пузырьками, наполненными разноцветными порошками. У противоположной стены стоял большой аппарат, похожий на духовку, с открытой дверцей и многочисленными полочками внутри. Внизу стоял сосуд, похожий на дешевого вида белый чайник, от которого тянулся какой-то шнур. А на краю стойки стоял коробкообразный аппарат чуть поменьше.

Посреди верстака лежал прозрачный пакет с вещественными доказательствами. На внешней стороне пакета красным маркером было написано: «17 декабря, Кевин Брэйс, контракт с „Параллел бродкастинг“, семь страниц, детектив Хоу». В маленьком квадратике стояла подпись детектива Хоу.

— Что касается отпечатков, то у нас два варианта, — заявил Хоу, натягивая латексные перчатки. Он показал на большой, похожий на духовку аппарат. — Это нингидриновая печь. Я зову ее «моя неторопливая домохозяйка». Часа через два мы сможем посмотреть на отпечатки невооруженным глазом и при обычном освещении.

— А чайник для чего?

— Пар. Поддерживает влажность. Можно проявлять, просто подержав листы над паром.

Хоу открыл пластиковый контейнер с широким горлышком и налил оттуда в прямоугольную кювету желтоватую жидкость, затем при помощи резинового пинцета окунул в кювету каждую страницу.

— А другой вариант?

Хоу указал на «коробку» с краю стойки.

— Эта малышка с относительным сдвигом частот. Я зову ее «микроволновкой». Всего двенадцать минут, «готовит» при ста градусах по Цельсию, то есть при двухсот двенадцати по Фаренгейту.

— Ну так в чем же дело?

— Чтобы рассмотреть отпечатки, понадобится другой источник света. — Хоу взял кусок оранжевого пластика и поднес его к глазу, словно лидер бойскаутов с увеличительным стеклом. — Я просто пойду туда, — он показал на маленькую будочку в углу, которую Кенникот поначалу не заметил, — включу оранжевый свет, сфотографирую снимки и загружу их в компьютер на своем столе. Ничего сложного. — Хоу выглядел очень довольным.

— Давайте «микроволновку»: чем быстрее — тем лучше, — попросил Кенникот и раскрыл свою папку. — Я принес дополнительную копию контракта. — Он знал, что Хоу будет любопытно его прочесть.

Положив мокрые страницы в маленькую духовку, Хоу схватил вторую копию документа.

— Эй, вот такой контракт я бы подписал! — воскликнул он, продолжая читать. — Миллион долларов, лимузин, шестнадцатинедельный отпуск. Да еще не работать по понедельникам. И наш Брэйс его не подписал? Вот тебе и повод для убийства.

— И что же это? — поинтересовался Кенникот. Чтобы получить ответ, нужно было игнорировать шутливый тон Хоу.

— Безумие! — воскликнул Хоу. — Только сумасшедший мог отказаться от такой сделки.

Пятнадцать минут спустя они, покинув лабораторию, уже сидели за столом Хоу. С одной стороны стоял монитор компьютера, с другой — забитый бумагами картотечный шкафчик. Четверть стола занимал большой аквариум с тремя экзотическими рыбками.

— Познакомьтесь: Зевс, Гусыня и Развратник,[27] — показал на рыбок Хоу. — Более ненормального языка, чем английский, в мире не найти: один и тот же звук пишется тремя разными способами. Мой бедный дед пятнадцать лет проработал на железной дороге, жены почти не видел, но так и не научился ничего правильно произносить.

Кенникот улыбнулся. Он заметил под столом портфельчик и рюкзак судмедэксперта.

Хоу включил компьютер, загрузил страницы — теперь на них были четко видны отпечатки — и распечатал их. У него на столе уже лежали копии отпечатков пальцев Кэтрин Торн и Кевина Брэйса. У Брэйса отпечатки взяли во время ареста, у Торн — во время аутопсии. Отыскав среди беспорядка на столе круглое увеличительное стекло на штативе, он стал рассматривать отпечатки Брэйса.

— Эй, посмотрите-ка сюда, молодой человек. — Хоу чуть отодвинулся, чтобы Кенникот мог посмотреть через лупу. — Видите линию на большом левом пальце Брэйса? Это старый шрам. Обратите внимание на морщинистую кожу вокруг.

Кенникот посмотрел в увеличительное стекло и сразу увидел старую рану.

— Когда Брэйсу было около двенадцати, отец ножом порезал ему лицо, — сказал он. — Это могло остаться с тех времен?

— Кожа ничего не забывает. — Обычно шумный, Хоу на этот раз говорил тихо. — Ранение получено при самозащите. Видимо, пытался остановить руку с ножом.

Кенникот оторвал взгляд от увеличительного стекла. Хоу листал контракт. Там было семь страниц.

— Обратили внимание, как мало отпечатков на внутренних страницах? Люди обычно смотрят начало и конец, — забормотал Хоу.

— Логично, — согласился Кенникот.

— Я нашел еще два отпечатка. — Он пролистал до последней страницы. — Здесь, внизу, где должна стоять подпись. Видите большое пятно? Это не палец. Мы называем это писательской рукой. — Словно взяв ручку, он продемонстрировал, как это получается. — Такое часто встречается, когда люди что-то подписывают. Могу поспорить, это наш толстосум — Ховард Пил. Как раз возле его подписи.

— Тоже логично, — вновь согласился Кенникот.

Хоу вернулся к первой странице.

— А это какой-то другой отпечаток. Такой же есть и на третьей странице. Возле той строки, где говорится о зарплате в миллион долларов. Посмотрите сами. — Он положил на отпечаток лупу.

Кенникот наклонился.

— Там словно два полукруга, а не один, — заметил он.

— Эй, молодец. Это называется «завитки пальцевых узоров». Если их два, как здесь, и они расходятся в разных направлениях, их называют двойной петлей. Это встречается лишь у пяти процентов людей.

Хоу тут же отсканировал отпечаток и отправил его в центральную базу данных. Примерно через минуту он уже получил ответ с наиболее вероятными совпадениями — там были не имена, а номера. Их оказалось десять. Он распечатал ответ.

— Мне надо сходить в картотеку и найти эти десять отпечатков. Затем вернусь сюда и каждый собственноручно проверю. Оставайтесь здесь. Только не надо кормить рыб.

Кенникот был только рад посидеть несколько минут в тишине. Он смотрел, как в аквариуме медленно и ритмично плавают рыбки. В комнате за столами, словно завороженные картинками на экранах их мониторов, сидели офицеры-криминалисты. Во время работы многие что-то ели из цветных пластиковых контейнеров. На стоящем в углу черном картотечном шкафчике лежала коробка с холодной пиццей.

— Эй, эй, эй! — влетая, провозгласил Хоу. — У меня кое-что есть! Вас это здорово удивит. Однако по протоколу, прежде чем что-то говорить, я должен все проверить. Так что, везунчик, мой рот на замке.

Кенникот хотел было переспросить, но тот лишь кивнул в ответ.

Хоу брал каждый картотечный отпечаток и начинал, водя лупой взад-вперед, сличать его с теми, что были на документе. Склонившись всем своим могучим телом над маленьким увеличительным стеклом, он работал довольно проворно, откидывая отработанные отпечатки на пол. Какое-то время он благополучно молчал, но это продлилось недолго.

— Собери хоть все передовые технологии в мире. Но здесь все равно все приходится делать вручную! — воскликнул Хоу, добравшись до восьмого отпечатка. Кенникот обратил внимание, что его он на пол не бросил, а положил на стол.

Изучив два последних отпечатка, Хоу наконец поднял голову. Затем, взяв своей ручищей тот, что отложил на стол, радостно потряс им в воздухе.

— Нашел! Готовы к сюрпризу?

Кенникот раскрыл обложку и, увидев имя, вздрогнул: миссис Сара Брэйс, до замужества — Сара Макгил.

Улыбнувшись, Хоу указал на содержащиеся там пояснения: в конце восьмидесятых она принимала участие в акции протеста — толкнула полисмена, и в результате толчка тот высадил оконное стекло. При аресте у нее взяли отпечатки пальцев.

У Кенникота пересохло во рту.

— Эй, я же говорил: Брэйс — безумец. Тут и гражданская жена, и бывшая жена на одной странице. Это ж бред какой-то.

Кенникот захлопнул папку с отпечатками.

— Откуда можно позвонить? — спросил он. Мысли кружились у него в голове нестройным хороводом. — Мне необходимо связаться с Грином.

Ари Грин положил телефонную трубку и окинул взглядом пустую кухню. Он наполнил чайник холодной водой, включил его и, завязав полотенце на талии потуже, прошлепал к входной двери. Выглянув за дверь, поднял утреннюю газету. Возвращаясь на кухню, раскрыл газету, чтобы взглянуть на заголовки, и застыл.

Из спальни донесся шорох. Он секунду поколебался, словно официант между двумя обслуживаемыми столиками. С одной стороны — шорох в спальне, с другой — шум закипающего на кухне чайника. Он раскрыл дверь в спальню, слегка пнув ее.

— Вот «Глоб», — сказал он, входя в почти кромешную темноту, и легонько кинул газету на край кровати.

— Который час? — поинтересовался женский голос.

— Еще слишком рано. Но мне надо идти.

— Я слышала телефонный звонок.

— Спи, — сказал он, ретируясь из темной спальни. — Я приму душ внизу, чтобы тебя не беспокоить.

Внизу находилась старая ванная, оставшаяся от прежнего владельца, который сдавал цокольный этаж. Это было весьма кстати.

Одеяло зашевелилось и откинулось в сторону, словно неожиданно возникшая во время полного штиля волна. Дженнифер Рэглан включила ночник и села, покачав головой. В такт этому движению ее неприкрытая грудь качнулась над бугорками простыни. Она даже не пыталась прикрыть наготу.

«Конечно, — подумал Грин, — молодые женщины подчас обладают и более сексуальными формами, но — не достоинством». Рэглан вела себя абсолютно так же и в роли главного судьи — с уверенным достоинством, но без самонадеянной заносчивости.

Он резко развернулся, и она встретилась с ним взглядом. Еще в самом начале отношений они установили негласное и нерушимое соглашение: не пускать все, что касалось работы, в спальню. Он выдерживал молчаливую паузу — один из его коньков.

— Спасибо за газету, — произнесла наконец Рэглан.

С легкой улыбкой вместо кокетливо-капризной гримасы она протянула руку за газетой, чуть прикрывая себя простыней.

«В возрасте есть и еще одно, — вновь подумал Грин. — Зрелость».

— Это Дэниел Кенникот — офицер, работающий по делу Брэйса, — сказал Грин. — У него кое-что появилось в связи с тем миллионным контрактом, который Брэйс не подписал. ССЭ обнаружила на последней странице отпечатки Сары Макгил.

— Гм… Его первой жены? — Рэглан отложила газету.

Он кивнул.

— Мне нужно съездить повидать ее. Видимо, в ближайшие дни работы поприбавится.

— У меня до конца недели дети, — отозвалась Рэглан, вновь принимаясь за газету. Она дошла до спортивного раздела. — У «Листьев» опять проблемы. Они потеряли своего основного форварда, остался лишь этот «старик».

— Да. Хочу попытаться вытащить своего папу на игру, — улыбнулся Грин. — Пожелай мне удачи.

— Прими душ здесь. — Она кивнула в сторону ванной в спальне. — Здесь ведь гораздо лучше, чем внизу. Тем более что я больше спать не собираюсь.

— Сначала приготовлю чай, — ответил Грин.

Электрический чайник на кухне уже выключился. Он залил заварочный чайник горячей водой, а в электрический вновь налил холодной.

Когда Грин только пришел в отдел, ему дали дело преподавателя, которого зарезал сумасшедший студент. Профессор с женой приехал сюда на год из Лондонской школы экономики читать курс лекций. Детей они не имели, и его жена Маргарет была здесь все время, пока длился суд. Потом университет продлил с ней контракт, и она осталась жить в Торонто.

Как-то днем, через год после суда, она шла по улице и наткнулась на идущего к стоянке Грина. Маргарет хотела, чтобы это выглядело случайной встречей, и Грин решил не разоблачать ее.

Следующие двенадцать месяцев они прожили вместе, и за это время она научила его правильно заваривать чай. Позже Маргарет пригласили работать в Англию, и теперь время от времени она присылала ему оттуда фотографии своего нового мужа и их подрастающей дочери, а заодно и пачку какого-нибудь чая.

«Сначала нужно нагреть чайник. Потом налить холодную воду. Чайник должен быть хорошенько разогрет. Следи за кипением, — учила Маргарет. — Доведи до кипения, но не кипяти — ты же не хочешь, чтобы оттуда выкипел кислород…»

Ополоснув заварочный чайник кипятком, Грин вылил воду в раковину и бросил в чайник два пакетика белого чая. Затем подождал, пока вода вскипит, выключил электрочайник и, наклонив заварочный чайник набок, стал осторожно наполнять его, направляя кипяток на стенку.

«Никогда не лей воду непосредственно на пакетик, — наставляла Маргарет. — Пусть пакетик сам постепенно опустится в воду».

Наконец он прикрыл заварочный чайник крышечкой, положив ее неплотно — слегка поперек отверстия.

«А пока чай пропитывается и набухает, — говорила Маргарет, — ему нужен воздух, он должен дышать».

Оставив чай завариваться, Грин пошел под душ. Намылив голову шампунем, он встал под струю воды и наслаждался ее теплом. Пытался представить, откуда на неподписанном контракте могли взяться отпечатки пальцев Сары Макгил.

Дотянувшись до мыла, Грин подставил под струю воды лицо. Затем, нагнувшись вперед, ощутил, как вода побежала по спине. Ему нравилось принимать душ в верхней ванной. Внизу у душа был маленький распылитель, а вокруг душевой кабины — холодный бетонный пол.

В голове творился сумбур. Ему вдруг показалось, что в квартире Брэйса от него почти ускользнуло что-то еще. Что?

Он почувствовал, как чьи-то пальцы забрали у него мыло. Кожа Рэглан была мягкой и теплой. Она намылила ему плечи, затем — шею, живот…

«Просто отвлекись, не думай, Ари», — убеждал он себя.

Все его мысли о квартире Брэйса улетучились — он медленно выгнулся навстречу Дженнифер, ощущая, как ее поначалу сухая кожа становится мокрой.

Выскочив из офиса ССЭ, Дэниел Кенникот стал прорываться сквозь дорожные пробки в центр, к старой городской ратуше, где добился повестки с вызовом в суд Ховарда Пила. Если коротышка откажется разговаривать, он доставит его в суд. Затем Дэниел устремился к Пилу в офис. Если хочешь вручить кому-то повестку, лучше заранее его об этом не предупреждать. Оказалось, что минимедиамагнат (как Пил сам любил себя называть) устраивает частную вечеринку в своем лыжном клубе. Когда Кенникот отправился в путь, было уже два часа. Следовало поторопиться.

Солнце уже перевалило за гребень горы — излюбленного места лыжников в южной части Онтарио, когда он въехал на стоянку лыжного клуба «Осгуд». Парковка выглядела внушительно, до отказа забитая ассортиментом дорогих машин — «лексусов», «БМВ», «мерседесов» и всех видов последних моделей внедорожников.

«Здесь, наверное, больше денег, — подумал Кенникот, — чем в большинстве стран Африки к югу от Сахары». Через пять минут ему все же удалось отыскать свободное место в самом дальнем углу стоянки.

Так даже лучше. Иначе любой, кто увидел бы его вылезающим из безликого «шеви», сразу понял, что он не может быть членом клуба.

Забрав повестку, Кенникот помчался домой переодеться. Одежду он подбирал тщательно. Вельветовые брюки, свитер крупной вязки с «косичками», кашемировое полупальто и австралийские ботинки ручной работы. Как говорил отец, «о человеке судят по обуви». Кенникот хотел застать Пила врасплох. А для этого ему надо было по-свойски зайти в лыжный клуб и смешаться с толпой.

В клубе был традиционный «мужской» день. Лыжные подъемники не работали, и гости толпились с большими пластиковыми бокалами пива в руках, поедая суши, разносимые одетыми в смокинги официантами. Атмосфера казалась возбужденно-расслабленной. Коротышка возле большого каменного камина правил балом. Его дутый лыжный костюм, даже несмотря на то что был расстегнут, делал его еще приземистее и круглее. Кенникот незаметно подошел к нему сзади.

— Хочу вам сказать, — говорил Пил, болтая лед в высоком стакане с каким-то прозрачным напитком («Наверное, водка с тоником», — решил про себя Кенникот), — что хоть вы и сидите в своих больших модных офисах в центре города, но дело-то имеете с такими же, как и вы, деловыми ребятами в костюмах. А я… Вот заходите ко мне на «Параллел» — сплошная роскошная женская плоть.

Рыжий верзила, стоявший рядом с Пилом, глотнув пива, заметил:

— Ну и как там женщины рок-звезды? Ты же, наверное, с ними имеешь дело?

Пил громко расхохотался.

— Старик, если ты еще не сплясал рок-н-ролл на заднем сиденье лимузина, твоя жизнь прошла впустую.

Рыжий сверху вниз изумленно уставился на Пила.

— Да?! — Его, похоже, сразила мысль о том, что маленький Ховард Пил мог действительно оказаться в лимузине с какой-нибудь рок-н-ролльной красоткой.

— Нет, правда, — широко улыбаясь, вступил Кенникот. — Хови много чего мне рассказывал. — Дружески шлепнув Пила по спине, он вошел в круг собравшихся. — Но увы, джентльмены, больше ни слова.

Коротышка поднял голову. Кенникот заметил, что тот не сразу его узнал. Прежде чем Пил успел отреагировать, Кенникот взял его за плечо и, наклонившись, прошептал на ухо:

— Считай, что повестка в суд тебе обеспечена. Завтра утром, зал судебных заседаний 121, старая городская ратуша. Выбирай: либо я сейчас бросаю ее перед тобой и ухожу, либо мы немного побеседуем.

Смутившись лишь на мгновение, Пил быстро пришел в себя.

— Дэниел, как это я тебя до сих пор здесь не видел? — воскликнул он, хлопая Кенникота по спине, словно они старые друзья. — Нам нужно это обговорить. — Взяв Кенникота за плечо, он вывел его из толпы. — Поверьте, господа, это не имеет отношения к рок-звездам в лимузинах, — объявил он собравшимся.

Пил повел Кенникота к лестнице за камином. Для коротышки в тяжелых лыжных ботинках он поднялся по крутым ступенькам с поразительным проворством. Пару секунд спустя они уже стояли возле двери запасного выхода. Вытащив повестку, Кенникот постучал ею Пила по плечу.

— Что это за хрень? — прошипел Пил, вырывая повестку из рук Кенникота. — Завтра в суд придут мои адвокаты, и мы разнесем все это в пух и прах.

— Черта с два. Есть материальные улики.

— И какие же?

— Брэйс и Торн побывали у тебя за неделю до ее убийства.

— Ну и что?

— Ты тогда предложил Брэйсу миллион долларов.

— Я уже это говорил.

— Ты не сказал, что виделся с Торн на следующий день. — Хоть это и было предположением, Кенникот не сомневался, что он прав.

Пил помрачнел.

— Ты не спрашивал. — Он все еще держал в руке стакан. Поболтав в нем лед, поднес к губам.

— Я сейчас спрашиваю. Будешь говорить или хочешь давать показания в суде? — Кенникот подошел ближе, чтобы понять по запаху, что в стакане, однако запаха не уловил.

Пил потопал своими лыжными ботинками по лежащей возле двери металлической решетке.

— Ну зачем тебе понадобилось так поступать со мной именно сегодня? Чтобы собрать здесь всю эту ораву, я потратил десять тысяч долларов. Здесь люди из всех рекламных агентств Торонто.

Кенникот не отрываясь смотрел Пилу прямо в глаза.

— Хорошо, хорошо. — Пил пострелял вокруг своими маленькими глазками, чтобы убедиться, что они одни. — Кэтрин хотела, чтобы я забрал контракт. Она не хотела, чтобы Брэйс его подписывал.

— Почему? Ты предлагал ему кучу денег, лимузин по утрам, огромный отпуск и свободные понедельники.

— Да, знаю.

— Я проверил состояние банковских счетов Торн и Брэйса — деньги бы им не помешали.

— Знаю.

— Торн покупала вещи на распродажах, чуть ли не по комиссионкам ходила. Все говорят, что Брэйс особо деньги не считал. Она должна была прийти в восторг от твоего предложения.

Пил сделал большой глоток из своего стакана и посмотрел Кенникоту в глаза.

— Ну и?.. — спросил Кенникот.

Пил наигранно вздохнул.

— Я уже сказал тебе, офицер Кенникот, она не хотела этой сделки.

— А я сказал тебе, что это противоречит здравому смыслу.

Запрокинув голову, Пил допил содержимое стакана.

«Воду пьет, — решил Кенникот. — У него сушняк после выпитого накануне».

— Давай выйдем на улицу, — предложил Пил.

Он открыл тяжело брякнувшую дверь пожарного выхода, и они вышли навстречу зимним сумеркам. После захода солнца температура стала стремительно падать. Кенникот съежился от холода. Начинался снег. Большая парковка погрузилась в темноту, и скопление дорогих машин напоминало спящих коров.

— Так в чем дело?

— Кэтрин была частью сделки. — Пил вытащил прозрачную бугристую упаковку жвачки и выдавил из нее одну подушечку. — Мы подыскали ей работу помощника продюсера одной из воскресных передач. Рано утром. Ее почти никто не слушает. Великолепный вариант для дебюта. Она даже начала раз в неделю репетировать. В домашней студии одного из друзей Брэйса.

Кенникот кивнул. Он знал, что сейчас Пила лучше не прерывать. Нужно дать ему возможность все сказать самому. В воздухе витал уютный запах дымка. Глядя на стоянку, Кенникот начал машинально подсчитывать стоимость припаркованных там машин.

— Кэтрин было тяжело, — продолжал Пил.

Кенникот вспоминал, что удалось узнать о жизни Торн. О ее неизменном распорядке. О привычке много не тратить.

В голосе Пила ощущалась грусть.

— Однажды она сорвалась. — К изумлению Кенникота, коротышка вдруг, распахнув лыжную куртку, оттянул вниз ворот свитера. — Вот что она мне сделала. — На шее Пила виднелись глубокие следы царапин. И, судя по всему, приобрел он их уже довольно давно. — Ногтями, — пояснил он, хотя это и так было ясно.

— Где это произошло?

Пил отправил жвачку в рот.

— Гм…

— Где?

— У них в квартире.

— Исключено, — резко возразил Кенникот. — Я просмотрел все видеозаписи вестибюля.

— Я проходил через цокольный этаж. Там есть дверь, которую она оставляла открытой — подкладывала кирпич.

Пил и Торн? Едва ли можно представить более невероятную пару.

— Как часто вы виделись? — спросил Кенникот.

«И что только люди не вытворяют со своей жизнью!..» — вздохнул он про себя.

— Каждый вторник, по утрам. — Пил уже отвечал покорно-безучастным тоном. — В восемь.

— В восемь, — эхом отозвался Кенникот. Он вспоминал составленное им расписание недели Торн. Лучше времени для любовного свидания не придумаешь. — Как раз в то время, когда всей стране известно, что Брэйс в студии, — добавил он.

Пил сверкнул глазами на Кенникота. Будто стряхнув с себя грусть, он вдруг разозлился.

— Поработай мозгами, Кенникот.

Кенникот рассмеялся.

— Говори, Пил. Тебе же нравится хвастаться своими победами.

— Это не относится к Кэтрин.

Кенникоту надоели бесконечные шарады.

— Хватит с меня, Пил. Ты шастал к ней раз в неделю, пока Брэйс бывал на эфирах…

— Брэйс все знал. И поощрял это.

— Поощрял? Ну ты даешь, Пил.

Выдавив из прозрачной упаковки очередную подушечку жвачки, Пил отправил ее в рот.

— Это не то, о чем ты думаешь. У Кэтрин была проблема. Не многие о ней знали. Я помогал.

Теперь уже разозлился Кенникот.

— Послушай, Пил! У тебя была с ней интрижка, а Брэйс об этом узнал. Теперь ты пытаешься прикрыть свою…

— Заткнись, Кенникот, — оборвал Пил. — Мы познакомились в Обществе анонимных алкоголиков. Я был ее попечителем. В течение первого года мне было известно лишь ее имя. Я и понятия не имел, кто она такая. Потом Кэтрин заговорила. Так я познакомился с Брэйсом. — Пил яростно жевал жвачку. — У Кэтрин начался рецидив. Жуткая вещь. Мы подумали, работа поможет повысить ее самооценку, вернуть самоуважение. Как первый шаг. — Он выплюнул жвачку в сугроб.

Кенникот вспомнил, как этот коротышка, поболтав свой стакан со льдом, залпом опорожнил его. Точно заправский алкоголик.

— А ты как долго уже не пьешь? — спросил он.

— Пять лет. Я был очень плох. Почти все тогда потерял.

Кенникот кивнул.

— Мне ничего не известно о том, как случилось, что она умерла. Хочешь вызвать меня в суд, чтобы похоронить ее дважды? Валяй. — Пил с характерным резким звуком застегнул «молнию» на лыжной куртке. — Но учти: это будет уже на твоей совести. — Он дернул тяжелую дверь и удалился в теплое шале.

Через мгновение дверь, в очередной раз громко лязгнув, закрылась за ним. Окинув взглядом темную стоянку с шикарными авто, Кенникот понял, что ему ничего не остается, кроме как уныло брести по холоду к машине.

Самое сложное при выезде из Торонто — преодолеть движение. Казалось бы, около полудня час пик уже позади. Тем более что Ари Грин направлялся за город. Однако он благополучно стоял в пробке на северо-восточном направлении Дон-Вэлли-парквей. Неудивительно, что те, кто жил за городом и был вынужден ездить этой дорогой ежедневно, называли ее не иначе как «стоянка Дон-Вэлли».

Все изменилось лишь сорок минут спустя, когда, добравшись до конца шоссе, он свернул на двухполосную загородную дорогу. Машин становилось все меньше, и в отличие от города, где зима почти не замечалась, здесь все было покрыто снегом. Следующие два часа, пока он ехал на север, потом — на восток, затем — вновь на север, окружающий его пейзаж становился все белее. Однако дороги были в идеальном состоянии. В Торонто какие-нибудь пару дюймов выпавшего снега могли лежать в переулках по несколько дней, но здесь, на северном направлении, за трассой следили как нужно.

Единственную проблему создавал отрезок пути, где велись дорожные работы, уже неподалеку от нужного ему места. Когда он въехал на парковку «Кафе в глубинке», было почти три часа. Со всех сторон высились горы убранного снега, и стоянка походила на бункер.

В кафе чувствовался знакомый аромат свежеиспеченного хлеба. Он когда-то читал, что обоняние — единственное чувство, формирующееся при рождении, которое покидает человека перед смертью одно из последних. Частенько, задавая вопросы свидетелям, он спрашивал, не запомнился ли им запах искомого места. Он обнаружил, что с помощью запаха фиксируется определенная точка во временном отсчете памяти свидетеля, подобно звучащей в машине по радио песне в момент, когда вдруг происходит что-то необычное. Порой это давало поразительные результаты.

На протяжении всей долгой поездки за город мысли Грина были заняты телефонным звонком Кенникота, сообщившего об отпечатках Макгил на миллионном контракте Брэйса, предложенном ему Ховардом Пилом.

Грин воспроизвел в памяти свою первую встречу с Макгил в ее кафе в декабре. Вспомнил, что наблюдал, как она протирает столы. Что она удивилась, увидев его за столом, когда кафе уже закрывалось. И ее реакцию, когда он назвал ее «миссис Брэйс» и представился.

— Черт! — вырвалось у нее тогда. Это не вязалось с ее ответственным и высокодисциплинированным образом. Остановившись, она посмотрела ему в глаза. — Я словно чувствовала, что рано или поздно кто-нибудь да появится.

— Мне не хотелось беседовать с вами при посетителях, но мы не смогли найти ваш телефон, — сказал он.

Она положила руку ему на плечо.

— У меня его просто нет, детектив Грин.

— А если кому-то понадобится вас найти? — удивился Грин.

— Всегда можно послать письмо. Из Торонто оно доходит за пару дней, — ответила Макгил уверенно и тепло улыбнулась. — Застряли там, где ремонтируют дорогу? — поинтересовалась она.

— На полчаса.

— Уже второй год. — Она покачала головой. — А поначалу обещали нам, что это займет девять месяцев. Могу вам сказать, что бизнес от этого страдает.

— У меня есть кое-какие вопросы, — прервал ее рассказ Грин.

Кивнув, Макгил отодвинула стул и села. Достала из фартука пачку сигарет в хрустящей слюде.

«Сара Макгил и курит, и ругается», — подумал он тогда. Но даже в этом было нечто обворожительное.

Макгил открыла пачку и щелкнула по донышку, чтобы выбить оттуда сигарету. Однако не вышло. Она положила пачку.

— Здесь все курят, детектив. Я начала всего несколько месяцев назад. Должно быть, странно — вам не кажется? — что шестидесятилетняя женщина впервые в жизни решила закурить.

— Похоже, вы еще не сильно в этом преуспели.

Макгил улыбнулась и подняла левую руку.

— В детстве лишилась пальца. Папа взял меня с собой в шахту, и я совала пальцы, куда не следовало. Когда была подростком, очень стеснялась держать сигарету, поэтому оказалась, наверное, единственным некурящим ребенком во всем городке. — Пожав плечами, она снова взяла пачку. — Я скоро брошу. Так что вы хотели узнать?

Они проговорили около часа. Беседа получилась откровенной. Когда старшему ребенку Брэйса и Макгил — Кевину-младшему — исполнилось два с половиной года, ему поставили диагноз «аутизм в тяжелой форме». Долгие годы родители пытались этому противостоять, но сын неумолимо погружался в свой безмолвный мир. Когда наступил период полового созревания, он стал резким и вспыльчивым. Их дочерям — Аманде и Беатрис — исполнилось к тому времени соответственно восемь и шесть, и жить вместе оказалось небезопасно. Служба помощи ухода за детьми взяла мальчика под свою опеку. От пережитого стресса их брак вскоре распался. Брэйс стал жить с Кэтрин Торн, а Макгил решила уехать в Хэлибертон.

— Странная штука этот север, — вздохнула она. — Если ты здесь вырос, он у тебя в крови. Школы считались лучше в городе, так что девочки на несколько лет остались жить с Кевином. Это был трудный период, но мы приняли верное решение. Кевин был хорошим отцом. И он регулярно платил алименты, как это тогда называлось. Я купила кафе и так до сих пор им и управляю.

— А Кевин-младший?

— Тяжело это. Он такой нежный в душе. Я стараюсь навещать его раз в неделю. Хожу с ним поужинать.

— А у ваших девочек все хорошо?

— Обе беременны, слава Богу. — Она рассмеялась. И… зевнула. — Был длинный день, детектив. Я начинаю печь хлеб в пять. И так каждый день вот уже двадцать лет.

Грин возвращался тогда домой под впечатлением от обаяния и силы духа Макгил.

Сегодня в кафе было еще меньше народу, чем в прошлый его приезд. Заметив свободный стол в дальнем углу, Грин направился туда мимо мужчин в толстых свитерах и внушительных ботинках. Те, кто приехал на снегоходах, были в своих обычных черных комбинезонах с расстегнутым и спущенным до талии верхом.

— Извините за ожидание, — подбежала к нему Шарлин, официантка, которая обслуживала Грина и в прошлый раз. — Сегодня мы предлагаем спагетти и фрикадельки с соусом, приготовленным из наших собственных помидоров.

Грин проголодался, поскольку отправился в путь сразу после звонка Кенникота.

— Звучит заманчиво. Откуда у вас собственные помидоры в это время года?

Официантка взглянула на Грина поверх своего маленького блокнота.

— Миссис Макгил изучала ботанику. Она их осенью консервирует.

Грин медленно ел, терпеливо ожидая, пока ресторан опустеет. Мужчины выглядели примерно так же, как и в прошлый раз, — плотные, небрежные, уверенные в себе. И все белые. Поскольку Грин постоянно жил в Торонто, ему было странно видеть в ресторане представителей исключительно белой расы.

Как в прошлый раз, так и сегодня, при его появлении в кафе в разговорах наступила короткая заминка. В маленьких городках незнакомец неизбежно оказывался на виду.

Было уже почти четыре, когда из кухни наконец появилась Макгил.

— Как же мы проживем понедельник без вашей еды?! — воскликнул здоровяк, поднимаясь из-за стола. Грин вспомнил этого общительного завсегдатая. — Жаль, что вы закрыты, — добавил он, словно капризный ребенок, не желающий вовремя идти спать.

— Я заслужила хотя бы один выходной в неделю, Джаред, — ответила Макгил, выпроваживая его за дверь. — Должно быть, вам очень понравилась моя еда, детектив. Иначе вы бы вряд ли поехали в такую даль просто пообедать. — Сара Макгил подсела к нему за стол. Она выглядела уставшей, но расслабленной. Полотенце для посуды небрежно висело на левом плече. Грин обратил внимание, что в руках у нее ничего нет.

— Ваша еда стоит того, миссис Макгил. А где же сигареты?

— Бросила. Немногие шестидесятилетние могут этим похвастаться. Эта чертова привычка плохо влияла на мои вкусовые ощущения.

— И на рост.

Она искренне рассмеялась своим грудным смехом. Грин подождал.

— Мы нашли ваши отпечатки в квартире Брэйса. — Он внимательно наблюдал за ее реакцией.

Макгил пристально посмотрела на него. Ее глаза расширились.

— Мы обнаружили их на страницах контракта, — пояснил Грин. — Кевину предлагали работу на другой радиостанции. За большие деньги. Если я правильно думаю, вам об этом известно.

Макгил будто расслабилась. Словно сладко потягивающаяся кошка, она вытянула вперед руки и зевнула.

— Я знала об этом контракте, детектив. Как я уже говорила, Кевин регулярно присылал денежное пособие. И это казалось чудом, потому что в плане денег он всегда был рассеян.

— Он показывал вам контракт?

Она расплылась в улыбке.

— Кевин никогда ничего важного не подписывает, пока я не посмотрю. Бизнесом в семье ведаю я.

— Когда он вам его показывал?

— Он мне его присылал.

— Присылал? — удивился Грин.

— По почте, разумеется. Посылка идет из Торонто два дня. Или день, если послана «экспрессом».

— Ах да, у вас же тут ни телефона, ни, похоже, факса.

Улыбнувшись, Макгил пропела:

— «Ни телефона, ни бассейна, ни домашних животных, ни даже сигарет…» Судя по вашему возрасту, вы должны помнить эту песню — «Дорожный король», а?

— Роджер Миллер, — поддакнул Грин. — Моя мать ее любила.

Макгил продолжала напевать:

— «Ростом мал, но не широк»… Почти как я, детектив. — Она рассмеялась. — Мы с Кевином оба — луддиты.[28] Никаких кредитных карт. Никаких сотовых телефонов. Прошли годы, прежде чем я установила в кафе посудомоечную машину.

Она перевела взгляд на грязную посуду на его столе. Грин заметил, что ее рука потянулась к полотенцу на плече.

— Вы помните, когда он присылал контракт?

— Это несложно запомнить. Первого числа каждого месяца он присылает мне чек и все, с чем, на его взгляд, мне стоит ознакомиться или с чем я могла бы ему помочь. Я должна была получить его в первых числах декабря и на следующий же день отправить назад. — Она стала подниматься со стула. Полотенце было уже у нее в руке. — Не хочу выглядеть невежливой, но у меня еще много работы.

— Последний вопрос. — Грин тоже поднялся и оставил под краем тарелки хорошие чаевые. — Что вы посоветовали ему по поводу контракта?

Она вновь рассмеялась. Ее грудной смех отозвался эхом в пустом зале ресторанчика.

— Детектив, я, конечно, могу показаться немного старомодной, но я еще не выжила из ума. Я сказала ему: «Подпиши ты эту хренотень, только не катайся на лимузине, а то растолстеешь».

Альберт Фернандес расхаживал взад-вперед по офису. То есть делал два шага, разворачивался и вновь делал два шага в противоположном направлении. Абсурд. Он работает над самым громким делом в стране, а его офис не больше тюремной камеры.

«Даже, наверное, меньше, — думал он, — если учесть, сколько места занимают коробки со свидетельскими показаниями».

Он остановился и посмотрел на коробки. В каждой было по тридцать-сорок папок. Он собственной рукой подписывал их и присваивал им порядковые номера.

Дело не в том, что Фернандес боялся компьютеров. Он хорошо в них разбирался. Но когда доходило до последней стадии подготовки дела, он должен был все потрогать, распределить и пропустить через себя все до последней детали. Только так, придя в зал суда, он мог во всем хорошо ориентироваться.

Фернандес вернулся за стол, где одиноко лежала черная папка с этикеткой «Судебный процесс — Брэйс». Он раскрыл ее на первой странице. Под собственноручно написанным и подчеркнутым заголовком «Основные факты» он составил перечень:

— юрисдикция: Фронт-стрит, 85А, город Торонто;

— личность: Кевин Брэйс — 63 года;

— квартира 12А: единственная входная дверь, других выходов нет, следов насильственного проникновения нет;

— 17 декабря, 5:29: Брэйс встречает мистера Сингха у входной двери;

— его руки в крови;

— тело Торн — в ванне, одно ножевое ранение;

— ранений вследствие самозащиты нет;

— окровавленный нож обнаружен на кухне;

— никакого алиби;

— никаких других подозреваемых;

— признание;

— дело в шляпе.

Дойдя до последнего пункта, Фернандес улыбнулся — «дело в шляпе». На общем фоне фраза казалась самонадеянно-бестактной. Это была его собственная выдумка. Закрыв папку, он встал и вновь принялся расхаживать. Шаг, другой — разворот; один, другой — разворот.

Получив дело Брэйса, он стал часто задерживаться на работе. Это тяжело сказалось на Мариссе. Получив на прошлой неделе январский счет за телефон, Фернандес увидел, что она потратила почти четыреста долларов на звонки родным в Чили, и у них вышла первая крупная ссора. Она заявила, что не выносит канадский холод, что у нее здесь нет ни родных, ни друзей, и, разрыдавшись, пригрозила уехать на родину.

— Ну ладно тебе, Марисса, — начал он, когда решил, что все улеглось, — пойдем в постель и все исправим.

— В постель, в постель… Тебе бы только в постель! — огрызнулась она и захлопнула у него перед носом дверь спальни.

Следующие пять ночей он спал на кушетке. На шестой день притащил домой жуткое длинное пальто-пуховик и такие же страшенные сапоги.

— Зима понравится тебе гораздо больше, если ты перестанешь задумываться над тем, как выглядишь, и будешь просто тепло одеваться, — заявил он.

Марисса нехотя приняла подарки.

— Загляни-ка в карман, — велел Фернандес.

Сунув руку в пальто, она вытащила билет на самолет.

— Отправлю тебя домой на весь март, — сообщил он. — А когда вернешься, зима уже закончится.

Схватив билет, Марисса опрометью скрылась в спальне. Фернандес слышал, как она с полчаса возбужденно разговаривала по телефону. Наконец жена со счастливой улыбкой вышла из спальни, из одежды на ней было полотенце на бедрах.

В День святого Валентина Фернандес обещал вернуться домой к восьми. Он распланировал весь вечер. Сначала они поужинают в мексиканском ресторане на Веллингтон-стрит, затем он отведет Мариссу в расположенное неподалеку новое кафе-мороженое. Там готовили разные южноамериканские десерты и мороженое по-домашнему. А к десяти они уже будут дома.

«Да, — улыбнулся Фернандес, — как здорово будет вместе с Мариссой лечь пораньше».

Едва он вновь сел за стол, как тут же вздрогнул от тихого стука в дверь. Ночной дежурный прошествовал мимо минут десять назад, и больше, насколько Фернандес мог слышать, никто не приходил.

— Кто там?

— Hola,[29] — услышал он знакомый шепот.

Дверь медленно распахнулась. В тускло освещенном коридоре, в длинном пальто-пуховике и страшенных сапогах, он увидел Мариссу.

— Что ты здесь…

— Шшш, — тихо произнесла она, проходя в комнату и закрывая за собой дверь.

— Как ты…

— Не вставай. Я только что поговорила с охранником…

— Что ты ему сказала?

— Я сказала: «Извините, сэр. Я здесь несу своему мужу кормление, потому что он работал так поздно». — Она развернула его вместе со стулом к себе.

— Он работает допоздна, — поправил Фернандес. — И это не «кормление», а «еда»…

— Нет, кормление, — возразила Марисса, распахивая пальто. Даже в полумраке Фернандес сразу разглядел, что под пальто на ней ничего нет. — Я же учила существительные, — продолжала она, садясь на него верхом и прижимая его голову к своей груди. — Ведь это кормление, разве нет?

«С Днем святого Валентина, только днем раньше», — подумал Фернандес, чувствуя, как рука Мариссы расстегнула ему ремень и принялась за «молнию». Оказавшись внутри ее, он почувствовал, как его казенный стул стал, поскрипывая, откатываться назад.

И в этот момент он услышал, как открылась дверь. Звук донесся со стороны бокового входа, которым работники прокуратуры пользовались во внерабочее время.

— Вот последнее из величайших, — раздался низкий мужской голос.

«Фил Каттер. Что он так поздно делает в офисе?»

Фернандес припал к уху Мариссы.

— Шшш, — прошипел он.

Жена вроде бы кивнула, но он не был уверен, поняла она его или это просто фрагмент ее ритмичного покачивания верхом на нем.

— Дайте-ка взглянуть. — Второй голос звучал мягче. Женский.

Барб Гилд — верная спутница Каттера.

Фернандес слышал приближающиеся шаги Каттера и Гилд и чувствовал, как темп Мариссы нарастает. Она прижала его голову к своей груди.

— Брэйс… Думает, он такой умный, всех перехитрил, — говорил Каттер. В пустом офисном помещении его смех звучал довольно громко. Они были уже почти возле двери.

Фернандес затаил дыхание. Расставив ноги, он с силой уперся ими в пол, пытаясь прекратить скрип стула и чуть замедлить движения Мариссы. Однако она самозабвенно продолжала.

— Что он написал на этот раз? — поинтересовалась Гилд.

Парочка остановилась, что-то разглядывая, прямо возле его двери. Марисса стиснула его голову в страстном объятии. Он крепко обхватил супругу. Каттер и Гилд вполне могли их услышать.

— Фантастика! — Каттер рассмеялся, и они двинулись дальше по коридору.

— Взгляни, Барб… — говорил Каттер.

Их голоса стали быстро удаляться. Напрягая слух, Фернандес пытался разобрать слова, но тут его уши оказались закрытыми руками Мариссы, и ее грудь оказалась возле его губ.

— Если Пэриш когда-либо узнает, что мы… — Голос Каттера уже едва доносился.

Фернандес попытался слегка отпрянуть от Мариссы, чтобы расслышать, о чем они говорят, но их голоса уже растворились в шуме работающего возле офиса Гилд сканера.

— Что случилось? — прошептала Марисса, наклонившись к его уху.

«Я и сам бы хотел знать, — подумал он, — что задумали Каттер с Гилд…»

— Бедный Альберт! — Супруга погладила его по голове. — Слишком много работа.

Прикосновение Мариссы к лицу вернуло его к действительности. Вскоре после того как они поженились, Фернандесу стало понятно, что в сексуальном плане Марисса опытнее, тогда как он на момент произнесения ими клятвы верности оставался еще девственником. И получилось само собой, что она вскоре оказалась в роли учителя, а он — в роли страстного ученика. А сейчас он отвлекся и был невнимателен. Он разочаровал ее. Однако она не выглядела расстроенной. Наоборот, была полна решимости.

— Слишком много работы, — поправил он.

— Нет-нет. — Марисса вновь опустила руку вниз и нежно взяла его. — Недостаточно кормления.

Отвратительный запах — первое, на что обратил внимание Грин, проходя мимо «стойла» — большой тюремной камеры для заключенных мужского пола в здании старой городской ратуши. Из ста пятидесяти человек, шаркающих казенной обувью по цементному полу, в основном в оранжевых комбинезонах, минимум половина уже давно не принимали душ. Несколько человек в уличной одежде, задержанных полицией накануне и переночевавших в полицейских участках, ожидали решения суда по делу об освобождении под залог. Остальные были доставлены из тюрьмы «Дон» или других загородных тюрем.

Грин намеренно прошел мимо, не останавливаясь и не замедляя шаг. Для любого из оказавшихся в «стойле» заключенных он должен был выглядеть просто как очередной полицейский «по ту сторону» решетки.

В самом конце находилась маленькая комнатушка без окон со стальным столом и двумя стульями, прикрученными к полу, — помещение для бесед с заключенными, содержащимися под предупредительным арестом. Подобные условия предусматривались для тех, кто нуждался в охране от тюремного контингента для собственной безопасности. Обычно это были люди, обвиняющиеся в совершении преступлений, связанных с сексуальными надругательствами над детьми, а также полицейские констебли. Остальные заключенные встречались с адвокатами в общей застекленной галерее, где им приходилось, подавшись вперед, кричать друг другу сквозь маленькие окошечки.

Грин занял дальний от двери стул и стал терпеливо ждать. Прошло около десяти минут, прежде чем привели Фрэйзера Дента. Грин уже встречался в этой комнате с Дентом трижды, после того как они познакомились на вечере авторской песни. Дент молча кивнул Грину. Оранжевый комбинезон сидел на нем точно старая пижама, на ногах были синие тюремные кроссовки со стоптанными для удобства задниками. Он выглядел как настоящий зек.

Охранник вытащил ключи. При звуке металлического бряканья Дент повернулся спиной и послушно подождал, когда с него снимут наручники.

После ухода охранника Дент, развернувшись к Грину, пожал плечами. Он выглядел как человек, который провел в тюрьме несколько недель. Его жидкие клоунские волосы были сальными, лицо небрито и ногти обгрызены. Во взгляде его голубых глаз зияла пустота.

— Доброе утро, детектив, — мрачно произнес он.

— Как дела, мистер Дент? — Когда Дент входил, Грин в знак приветствия встал. Теперь он вновь сел и вытащил из пиджака пару сигарет.

— Бывает и хуже. — Дент сел на противоположный металлический стул и опустил голову. — Я добился, чтобы нас с Брэйсом перевели на пятый этаж, в больничное крыло. Подальше от всех этих панков и шума. Убирать судна не так уж сложно. Там есть телевизор со спортивным каналом. Вот чертовы «Листья», а?

Грин улыбнулся. В начале января «Листья» провели невероятную серию победных матчей и вновь включились в борьбу за первенство. Город был вдохновлен игрой своей команды, и радио буквально разрывалось от звонков полных оптимизма болельщиков, заявлявших, что они от радости чуть ли не «писают сине-белым». Даже отец Грина стал поговаривать, мол, неплохо бы сходить на один из матчей.

Не вышло. Как и следовало ожидать, в середине января команда вновь сдала позиции, чем вызвала бесконечную горечь у отца Грина. Разговоры о походе на хоккей стихли. По новой папиной теории, главной проблемой команды был слишком молодой вратарь, в то время как в воротах должен стоять опытный ветеран.

— Ну почему команды из какой-то Тампы или Каролины должны выигрывать Кубок Стэнли? — с досадой воскликнул он несколько дней назад после четвертого подряд поражения «Листьев». — У них там даже и катков-то небось нет.

— Да брось ты, пап, — отозвался Грин. — «Листья» ничего не выигрывают уже с 1967 года.

— Знаю, знаю, — отозвался отец. — Но я все жду. Я умею ждать.

— Мой отец ярый болельщик «Листьев». — Грин передал Денту спички. — С ума сходит, когда они проигрывают.

— Тренера надо менять, — заметил Дент. — Видели вчерашнюю игру? Остается две минуты, а он ставит третьего центрального на вбрасывание.

Грин кивнул, подвинул Денту пенополистироловую чашечку в качестве пепельницы, намеренно оставив на дне немного воды. Дент зажег сигарету и сделал несколько глубоких затяжек. Грин терпеливо ждал.

— Брэйс так ни черта и не говорит. — Дент выдохнул дым в сторону. И уставился на стену. — Словно язык проглотил. Поначалу было жутковато, а теперь я привык. Даже не знаю, что делать, если он вдруг возьмет да заговорит.

— По-прежнему пишет записки? — поинтересовался Грин.

— Да. В своей тетради. Уже всех нас приучил. Пишет нам маленькие записки. А когда играем в бридж, просто делает знаки руками.

— Вами как-то интересовался?

— А зачем ему? Я следую вашему совету, детектив. Сам рассказываю о себе, когда есть настроение. Словно на приеме у психотерапевта. Я даже на койке лежу почти все время. Будто хожу к настоящим психотерапевтам, куда меня в свое время направляли. — Дент расхохотался гортанным смехом, который прервался приступом кашля. — Пока все не полетело в тартарары.

— И вы не нагрели их на полмиллиона долларов…

— Что теперь говорить. — Дент затянулся сигаретой.

— Что он читает? Газеты?

— Просто пожирает их. До дыр. И все кроссворды пишет своей ручкой.

— Книги?

— Все, что привозят на тележке. Детективы, романы, биографии. Ему, похоже, все равно.

— Что-нибудь еще?

— Больше ничего. Проще сокамерника я еще не встречал.

Грин откинулся на спинку стула и посмотрел Денту в глаза. Дент отвел взгляд в сторону. Наконец, смущенный наступившей тишиной, он посмотрел на Грина, но тут же опустил голову. Бросил наполовину выкуренную сигарету на бетонный пол и придавил ее ботинком, скрипнув подошвой по цементу.

— Вы неглупый человек, Дент. Как думаете, почему он замкнулся?

Дент поднял окурок и потер его обгоревший конец о подошву ботинка.

— Трудно понять, — сказал он наконец.

Грин почувствовал определенную симпатию Дента к Брэйсу.

— Почему бы не попробовать?

— Я помню, какой он был в эфире — вот уж умел говорить-то. Может, просто устал от болтовни, надоело.

— Ну, такую версию мы слышали, — отмахнулся Грин.

Дент пожал плечами. Закатав левую штанину, он запихнул окурок в носок вместе с целой сигаретой.

— Он будто бы совсем неплохо себя ощущает.

— Говорил что-нибудь о своем деле?

— Написал, что совещание суда с адвокатами сегодня днем. Поэтому мы сейчас беседуем?

— Он говорил, что судья — Саммерс?

Дент напрягся.

— Проклятый Саммерс! — выпалил он. — Мистер «морской академик». Ненавижу его. Он как-то дал мне шесть месяцев за украденную пачку аспирина.

Грин усмехнулся:

— Это тогда вас пытался остановить молодой сотрудник магазина, а вы толкнули его на стеклянную дверь?

— Да. Но, как бы там ни было, Саммерс большая свинья, — буркнул Дент.

— Нам известно, что Брэйса навещает его адвокат. А еще кто-нибудь?

Дент покачал головой.

— Он еще с кем-то общается?

— Только с двумя — теми, что играют с нами в бридж. Да с мистером Ежом — лучшим охранником в «Доне». Благодаря ему наших партнеров по бриджу тоже переселили на пятый. А теперь он и сам туда перебрался. Говорит, что он наш телохранитель.

— Расскажите мне о ваших партнерах по бриджу.

Дент пожал плечами:

— Да ничего особенного. Один — старик с Ямайки, ждет суда за убийство. Другой — местный дед. Вроде был учителем. Жена, дети и все остальное. Потом опять начал пить.

— Что они говорят о Брэйсе?

Дент вновь пожал плечами и буркнул:

— Говорят, чертовски хорошо играет в бридж.

— Предварительное слушание — в мае, — сказал Грин.

Дент потер лицо руками.

— Послушайте, детектив, сейчас я в больничной палате и побуду там до конца первенства. Это примерно в конце мая. А потом — все. Как только хоккей закончится, я хочу убраться из «Дона».

— Будем надеяться, Брэйс до того времени заговорит. — Сунув руку в карман, Грин достал пачку ментоловых конфеток.

— Будем надеяться, «Листьям» все-таки будет за что побороться, — ответил Дент. Он насыпал себе в ладонь горсть мятных конфеток и отправил в рот. Остальные исчезли у него в рукаве. Он встал и пнул дверь в заметно ободранное место. — Хорошо бы охрана пошевелилась, — сказал он. — А то, если меня долго не будет, ребята могут что-то заподозрить.

Грин поднялся со стула. Когда охранник открыл дверь, Дент, словно по сигналу, повернулся, сложив руки за спиной. Грин услышал характерный металлический звук открывающихся наручников, затем последовал более продолжительный звук: зубчики зацеплялись за зубчики — наручники закрылись.

Это был жуткий звук — Грина от него всегда коробило.

С первого дня ареста Брэйса Дэниел Кенникот превратился в постоянного слушателя утренней программы, чтобы понять, как Доналд Дандас поведет себя в такой непростой ситуации. Первые несколько дней после ареста Брэйса программа, как обычно, продолжала выходить в эфир с Дандасом в качестве временного дублера основного ведущего. Во время рождественских каникул ее вообще в эфире не было — шли безликие передачи местных радиостанций. В январе программа вышла уже под названием «Утренней порой» с Дандасом как постоянным ведущим. О сидящем в тюрьме Брэйсе, обвиняемом в убийстве первой степени, не было сказано ни слова.

Это напоминало поведение свиней из книги «Скотный двор», которые по ночам подло стирали заповеди. А Кевин Брэйс, подобно Снежку из этой новеллы Джорджа Оруэлла, был просто вычеркнут из учебников истории.

Дандас оказался достойным ведущим. Он мог со знанием дела беседовать на разные темы, однако этим диалогам не хватало глубины, привнесенной на радио Брэйсом. Юмор нового ведущего казался чересчур осторожным, в нем отсутствовала брэйсовская острота. И голос звучал слишком мягко и бархатно, даже отдаленно не напоминая веский, неторопливый, прокуренный баритон Брэйса.

Потратив почти два месяца на изучение жизни Брэйса, Кенникот хорошо представлял, как мог пройти день Дандаса. Программа заканчивалась в 10:00 по торонтскому времени. Она транслировалась в прямом эфире на Атлантическую Канаду в девять, а потом — с часовой задержкой — отправлялась в записи через всю страну на запад. На протяжении следующего часа ведущий записывал рекламу будущих передач и принимал участие в обсуждении очередной передачи. Он не мог никуда отлучаться в течение этого часа на случай срочных новостей и необходимости что-то переписать для трансляции на центральный регион — Онтарио и Квебек, но примерно к одиннадцати освобождался.

Поэтому незадолго до одиннадцати утра Кенникот уже медленно прогуливался вокруг здания, где располагалась радиостудия. Здание имело три выхода, что осложняло поиски ответа на вопрос, каким из них воспользуется Дандас. Северная дверь вела на Веллингтон-стрит — оживленную магистраль. Вряд ли эстету Дандасу захочется выйти в эту сторону. Западная дверь выходила на менее оживленную улочку с большим кафетерием «Старбакс» на противоположной стороне. Кенникот обратил внимание на сотрудников компании, выходивших из этой двери и, подобно зомби, продолжавших свой путь за дозами кофеина. До него донеслось, как кто-то из них сказал:

— Пора «по четыре бакса».

Он не мог представить Дандаса идущим в «Старбакс». В нем все говорило о ностальгии по атрибутам небольших городков. Ему нравилось предводительствовать среди «маленьких народцев». С южной стороны здания была миловидная «кафешка» с выставленной на витрине коллекцией старинных заварочных чайников.

«То, что надо», — решил Кенникот.

Он вошел в кафетерий и уселся за дальний столик. Взяв из лежащей на сервировочном столике стопки газет номер «Глоб энд мейл», он раскрыл его и стал следить за южной дверью.

В начале двенадцатого Дандас вошел в кафетерий. На нем было неброское длинное пальто, большие коричневые рукавицы и шапочка, которая выглядела, точно сшитая вручную. В левой руке он держал старый, видавший виды кожаный портфель. Стоило ему оказаться внутри, как его круглые очки тут же запотели, и, сняв их, он немного помахал ими в воздухе. Дандас был один. Кенникот наблюдал, как он, помахивая очками, направился к стойке.

«Отлично».

Сунув под мышку «Глоб энд мейл», Кенникот последовал за ним.

— Доброе утро, миссис Нгуэн, — поздоровался Дандас с маленькой азиаткой за стойкой. Он правильно произнес ее вьетнамское имя — без «г».

— С Днем Валентина, мистер Дандас. — В слове «Валентин» она произнесла «в» как «б». — Будете зеленый чай?

— Да, пожалуйста, — ответил он, поднимая портфель. — Я посижу за столиком. Надо проверить работы студентов.

Кенникот чуть отступил назад, пронаблюдал, как Дандас, устроившись за угловым столиком, поставил заварочный чайник, раскрыл портфель и вытащил какие-то бумаги. Дождавшись, пока Дандас сосредоточится на чтении, он подошел к столику и сел напротив него.

— Простите, — не отрывая глаз от бумаг, начал было Дандас, — с вашего позволения я бы хотел посидеть в одиночестве… — Его голос стих, как только он поднял голову и узнал Кенникота.

— Доброе утро, мистер Дандас.

— Здравствуйте, офицер Кенникот. — Дандас говорил тихим голосом. — После нашей первой беседы мой адвокат связался с детективом Грином. Мы проинформировали его о том, что я больше не желаю делать никаких заявлений.

— Я знаю.

— В чем же дело?

— Нам же это не мешает продолжать расследование. Равно как и беседовать с вами, даже если вы не хотите отвечать.

— Пожалуй, — демонстративно поморщился Дандас.

Протянув руку, он подвинул к себе маленький заварочный чайник с чайной чашкой, расставив их перед собой, точно ребенок — игрушечных солдатиков.

— Я вчера побеседовал с Ховардом Пилом, — продолжал Кенникот.

— Вы можете говорить мне все, что хотите. Я не собираюсь отвечать, — прервал его Дандас.

— Пил тоже поначалу отказывался. Пока я ему кое о чем не поведал. И тогда он передумал.

Кенникот внимательно наблюдал за Дандасом. Приподняв крышечку, Дандас заглянул в чайник. От пара его очки вновь запотели. Кенникот уловил запах жасмина. Дандас продолжал молчать, но это не имело значения. Он перестал высказывать возражения, а это шаг номер один.

— Вы знали о контракте, который Пил предложил Брэйсу, не так ли?

Дандас снял очки и потер их о свитер.

— Миллион долларов, длинный отпуск, лимузин, свободные понедельники…

— Не хочу показаться невежливым, но мне необходимо проверить эти работы. — Дандас показал на стопку тетрадей.

Кенникот не поддался на этот маневр.

— Пил сказал, что Брэйс хотел подписать контракт, но дело оказалось в Кэтрин. Похоже, у нее было много проблем.

Дандас поморщился. Он уже не выглядел молодым.

— Пил сказал, Кэтрин хотела стать радиопродюсером, так?

Дандас прекратил заниматься чайником и напоминал сейчас сдувшийся шарик.

«Пора наносить решающий удар», — подумал Кенникот.

— Пил сказал, она репетировала с неким «приятелем» в его домашней студии. По этой причине в декабре, когда детектив Грин поинтересовался, бывала ли Кэтрин когда-нибудь у вас дома, вы неожиданно прервали беседу. — Кенникот ужесточил тон. — Не так ли, Дандас?

Дандас поджал губы.

— Я проверил архивы «Рассвету навстречу», — продолжил Кенникот. — В апреле прошлого года Брэйс минут двадцать расспрашивал вас о вашей домашней радиостудии, так?

Дандас нервно обхватил чайную чашку.

— Да, — наконец произнес он.

«Отлично, — молча порадовался Кенникот. — Вот мы и заговорили».

Дандас взял заварочный чайник и стал наливать чай, подставив ложечку, чтобы он не стекал по носику.

— Так все и началось. Поначалу вы давали Торн уроки радиомастерства…

Рука Дандаса дрогнула, и чай пролился через край чашки в блюдце. Он нервно выдохнул.

— Не секрет, что у меня домашняя студия. Раз в семестр я привожу туда учеников.

«Еще лучше, — отметил про себя Кенникот. — Дандас уже заговорил законченными фразами, однако ушел от прямого ответа».

— Послушайте, Дандас. Посмотрев видеопленки вестибюля дома, я понял, что Кэтрин жила по достаточно жесткому распорядку. По вторникам, средам и пятницам она выходила из дома в районе десяти и к одиннадцати приезжала на урок верховой езды. Однако по четвергам уходила куда-то в восемь.

— Вам интересно, куда она уходила? — вырвалось у Дандаса.

— Мы оба это знаем, не так ли? Я проверил график радиопрограмм… Четверг — единственный день, когда вы не ассистировали Брэйсу.

Дандас выронил металлическую ложку, и она звякнула, ударившись о край блюдца.

— Это не то, что вы думаете, — пробормотал он.

«Это не то, что вы думаете…» Кенникот вспомнил, что Пил выразился точно так же.

— А что я думаю?

— У меня ничего не было с Кэтрин.

Дандас встретился взглядом с Кенникотом и, впервые с тех пор как сел за стол, не отвел глаза. Кенникоту были видны морщинки вокруг них, обычно незаметные благодаря его светлой коже. Он как-то прочел, что по «гусиным лапкам» в уголках глаз карнавальные гадалки определяли возраст людей. Ему стало понятно почему. При ближайшем рассмотрении Дандас выглядел усталым, напуганным и уже не таким молодым.

— Знаете, после того как вы ушли, прервав нашу беседу, детектив Грин сообщил, что за все годы его работы в отделе по расследованию убийств так поступили лишь четверо. И угадайте, что с ними произошло?

— Почему бы вам просто не сказать мне…

— Все четверо впоследствии стали обвиняемыми и осужденными.

— Я что — попал в число подозреваемых?

— Близки к этому. Вы спали с женой своего босса и…

— Прекратите! — воскликнул Дандас выпрямляясь. — Я уже сказал: у меня с ней ничего не было. Правда. Если хотите, можете проверить меня на одной из этих ваших машин.

— И чем же вы там вдвоем занимались? Чаи распивали?

— Нет! — резко ответил Дандас.

Он разозлился. Закрыв глаза, явно взвешивал, стоит ли говорить. Кенникот представлял, как он впоследствии объясняет адвокату: «Вы не понимаете — у меня не было выбора».

Дандас поднял чашку и сделал долгий глоток. Кенникот ждал.

— Хорошо… — наконец произнес он. — Мы виделись по четвергам утром.

— Зачем?

— У Кэтрин были проблемы. Основная заключалась в отсутствии уверенности в себе. Ей была нужна работа.

Дандас вновь попытался поднести чашку к губам, но у него дрожали руки. Он посмотрел на Кенникота как человек, переставший сопротивляться воле судьбы.

— Я знал про контракт, — быстро заговорил Дандас, словно только так и мог совладать с неловкостью. — Кевин попросил порепетировать с Кэтрин в порядке личного одолжения. Это была его идея.

Абсолютно то же самое утверждал коротышка Пил. Брэйс был в курсе их встреч. Кенникот решил изменить тактику. Стать добрым. Понимающим.

— Поэтому он и согласился с вашим отсутствием как ассистента по четвергам?

Дандас молча кивнул.

И тут до Кенникота дошло. Дандас не лжет. Он боится не за Брэйса. Он боится за свою работу.

— Полагаю, руководство ничего об этом не знало, — заметил Кенникот.

— Не думаю, что они бы очень обрадовались, узнав, что я способствую их звезде получить работу у конкурента. Кевин хотел подписать контракт. По плану я должен был помочь Кэтрин обрести уверенность в своих силах, чтобы она смогла выполнять продюсерскую работу по выходным. — Он окинул взглядом зал кафе, в очередной раз убеждаясь, что, кроме них, там никого нет. — Если бы это до них дошло, меня бы уволили. Это могло стать концом моей карьеры. А все из-за того, что я пытался оказать дружескую помощь.

— Оказать дружескую помощь, а потом и занять его место, — добавил Кенникот.

Дандас протер очки и в упор посмотрел на Кенникота, так словно хотел ударить.

«Вот и хорошо, — усмехнулся про себя Кенникот, — когда люди выходят из себя, они начинают говорить то, что думают».

— Я не мог предположить, что все так произойдет, — выдавил Дандас сквозь зубы.

— Однако когда это произошло, вас гораздо больше стала интересовать работа, чем помощь в расследовании убийства. Кэтрин мертва. Брэйсу светит двадцать пять лет тюрьмы. А вы даже не собирались давать показания. Лишь бы не потерять свое новое место. Или правильнее было бы назвать его прежним местом Брэйса? — Кенникот ткнул пальцем в кипу бумаг, которые Дандас намеревался проверять. — Вы хотели ударить в спину того, кто впервые дал вам возможность работать на радио. Вы этому учите на лекциях по журналистской этике?

Отодвинув стул, Кенникот встал. Дандас взглянул на него снизу вверх как заблудшее дитя.

— Кевин как мог пытался заставить ее бросить пить. Какое-то время она держалась, но…

Кенникот пересел на стул возле Дандаса. Он покончил с ролью того, кто мог являться собеседнику в кошмарных снах. Настало время превратиться в его лучшего друга.

Дандас склонил голову, словно чувствуя себя под покровительством Кенникота.

— Кэтрин отличалась тем, что, разозлившись, теряла над собой контроль. — Нагнувшись, Дандас закатал левый рукав свитера.

Кенникот увидел на локте широкий уродливый шрам. Он казался довольно свежим и достаточно глубоким, чтобы напоминать о себе еще долгое время.

— Это она сделала во время нашей последней встречи. — Дандас, закрыв глаза, перешел на шепот: — Я дам показания. Но это все, что я могу вам рассказать.

«Этого будет более чем достаточно», — думал Кенникот, глядя на руку Дандаса. Только что сказанное им «это она сделала…» было аналогично тому, что сказал вчера вечером Пил.

Детектив Грин наблюдал, как Альберт Фернандес выложил на стол желтый блокнот, пока доктор Торн пил двойной эспрессо. Было начало двенадцатого, и они сидели в изысканном итальянском ресторане на Бей-стрит. Торн приехал на встречу с ними перед совещанием с судьей Саммерсом, на которое после полудня собирался Фернандес. Торн принес извинения от имени жены по поводу ее отсутствия — она находилась на каких-то соревнованиях по верховой езде.

Торн не захотел оставаться в затхлой атмосфере офиса службы помощи жертвам преступлений, и Грин пригласил всех сюда. Этот ресторанчик был его находкой и маленьким островком в безбрежном море расположенных в центре города шумных закусочных и дешевых «фаст фудов». Фернандес тоже пил эспрессо, а Грин потягивал белый чай.

— Должен извиниться за детектива Грина, — сказал Фернандес, доставая авторучку. — Он единственный известный мне детектив из отдела по расследованию убийств, который не пьет кофе.

Торн потряс головой, выражая шутливое неодобрение.

— Неужели, детектив?

— Только раз попробовал, — ответил Грин.

— Должно быть, ради женщины. — Торн рассмеялся — впервые за все время их знакомства.

Грин ответил легкой улыбкой.

— Я тогда жил во Франции, так что тот кофе был хороший.

Почти двадцать лет назад его шеф Хэп Чарлтон поручил ему особое задание, и, после того как работа была выполнена, Грин ушел в годичный отпуск — обычное дело после подобных, связанных с риском для жизни, мероприятий.

Грин отправился в Европу. Посетил все места, где уже успели побывать его школьные приятели в девятнадцать, а не в тридцать два. В конце октября он оказался на юге Франции, в маленьком городишке чуть к западу от Ниццы. Как-то прохладным вечером он пошел в кино и познакомился с ouvreuse — женщиной, надрывающей билетики при входе в кинотеатр.

Франсуаза, стопроцентная француженка, никогда не покидала страну, если не считать дневных поездок за границу в расположенные на побережье итальянские деревушки. Ницца, как она любила напоминать Грину, — поистине итальянский город. Во второй после их знакомства вечер они зашли в какое-то кафе, и когда он вместо кофе заказал чай, она над ним посмеялась. Следующим же утром сама сварила ему эспрессо и настояла, чтобы он попробовал. Грин чуть не подавился темной жижей — своей первой и последней чашкой кофе.

Днем она работала художником-оформителем, но ее настоящей страстью было копаться в машинах. По выходным они вдвоем часами разбирали двигатели и чинили старые модели «пежо», а потом гоняли на них по холмистым просторам подальше от претенциозного Лазурного Берега.

— А я впервые попробовал кофе в Италии во время войны, — признался Торн. — И сразу полюбил его.

— Как ваши лошади? — поинтересовался Грин.

— Резвы, как никогда. Они любят холод.

— Насколько я знаю, Кэтрин обожала ездить верхом, — вступил в разговор Фернандес.

Торн одарил его многозначительным взглядом, словно давая понять: «Не стоит прибегать к нелепому жеманству при необходимости говорить о моей дочери».

— Кейт была прирожденной наездницей. — Он глотнул кофе. — Чтобы хорошо держаться в седле, необходимо чувство равновесия и хорошая координация рук. Господь наделил ее и тем и другим. Как и ее мать.

— Я знаю, как вам тяжело, — пробормотал Фернандес.

— Правда? — воскликнул Торн. — И откуда вам это известно?

— Естественно, что для вас и вашей жены смерть единственной…

Хромированный столик громко задребезжал, когда на него тяжело опустилась рука Торна. Молоденькие официантки повернулись в их сторону.

— Не надо мне говорить, что там, на ваш взгляд, «естественно», Фернандес. И хватит рассказывать мне, как нам сейчас тяжело. — Голубые глаза Торна сверкнули негодованием. — Я не хочу, чтобы мне кто-то объяснял, как мы «естественно» должны сейчас переживать смерть Кейт.

Фернандес кивнул и смущенно посмотрел на Грина.

Торн полез в карман.

— Вот взгляните — это мой чек за парковку. Вы можете за меня с этим разобраться? — Он намеревался уходить.

Грин тут же встал. Фернандес, торопливо поднимаясь, протянул руку за чеком.

— Доктор Торн, я сам за него расплачусь. — Он взял чек и полез в карман пальто за бумажником.

Торн стоял в нерешительности, скрестив руки на груди. Фернандес протянул ему тридцать долларов. Покачав головой, Торн сел, засовывая деньги в карман.

— Сегодня днем совещание суда, — сообщил Фернандес. — Я встречаюсь с адвокатом в кабинете судьи. Он будет давить на нас, добиваясь соглашения о предъявлении менее тяжкого обвинения, чем убийство первой степени: например, убийство второй степени или даже убийство по неосторожности, — но мы будем стоять на своем.

Довольный собой, Фернандес взглянул на Грина. Обычно семьи погибших болезненно реагируют на подобные договоренности, когда прокуроров вынуждают идти на соглашение с более мягкими обвинениями.

— Вы приняли решение, даже не спросив нас? — резко выдал Торн. Он пристально посмотрел на Фернандеса, затем — на Грина. — Хотите громкой победы, да?

— Дело не в победе или поражении, — возразил Фернандес. — У нас веские факты.

— А смысл? Человеку шестьдесят с чем-то лет…

— Шестьдесят три, — подсказал Грин, вновь подключаясь к разговору. Он понял, что беседа пошла не в том направлении. — Вы наверняка хотите оградить жену от участия в процессе.

— В случае обвинения в убийстве второй степени он получит что-то в районе десяти, так?

— Десять — минимум. Учитывая возраст, ему могут присудить одиннадцать-двенадцать, — пояснил Фернандес.

— Вот что я хочу сказать. — Торн вновь повысил тон, и его голос эхом раздался в пустом ресторане. — Нам уже доводилось переживать подобное с Кейт. Шумиха в прессе и прочее. Это ужасно.

Фернандес нахмурил брови.

— Когда Брэйс и Кэтрин сошлись, это стало большой сенсацией, — пояснил Грин Фернандесу.

— Кевин считался самым популярным радиоведущим в стране. Фотографии его счастливого семейства были на обложках всех журналов, — вздохнул Торн. — И вдруг он сбегает от жены к секретарше своего издателя. Кейт — высокая, красивая. Пресса сделала из нее злую разлучницу, разрушившую семейное счастье.

Торн встал. Стало ясно, что садиться вновь он уже не собирается.

— Поначалу я не разговаривал с Кевином, — продолжил он. — Но потом узнал, что, когда у них забрали сына, он взял девочек к себе и дал им хорошее воспитание. А для меня это кое-что значит. Он хорошо относился к Кейт. Эта старая коза Гвен Харден — ее инструкторша по верховой езде — говорила, что Брэйс был фактически единственным мужем, который действительно приезжал посмотреть, как она выступает на соревнованиях. В отличие от всех этих красавцев, которые в основном только и делали, что висели на своих сотовых.

— Доктор, мы вам весьма признательны за уделенное нам время… — пробормотал Фернандес и тоже поднялся из-за стола.

— Когда она ехала верхом, было на что посмотреть. Я сам видел. Он глаз не мог от нее отвести. Не знаю, что случилось и как она умерла. Но вам не терпится упрятать Брэйса в тюрьму на двадцать пять лет. Я много раз повидал смерть за свою жизнь. Этот ваш шеф полиции хочет устроить над Кевином показательный процесс. Вытрясти из налогоплательщиков побольше денег. Договаривайтесь сегодня, или мы с женой забираем лошадей и уезжаем в Западную Виргинию. Я не собираюсь вновь подвергать ее такому испытанию. — Резко развернувшись, Торн стремительно вышел из ресторана.

Фернандес выглядел ошеломленным. Протянув руку, Грин подергал за все еще зажатый у него между пальцами парковочный чек.

— Давайте его мне, — предложил он. — Я могу занести это в свои расходы.

Фернандес медленно разжал пальцы.

— Вы сможете договориться? — спросил Грин.

— У меня связаны руки. Есть указания сверху, — покачал головой Фернандес. — Торн прав. Они хотят сделать из Брэйса отбивную. У меня есть подозрение, что от этого зависит моя дальнейшая карьера.

Грин внимательно посмотрел на молодого прокурора.

— Вы обратили внимание, как он говорил о гибели дочери? — спросил Фернандес.

— Будто она умерла, а не убита, — ответил Грин, протягивая ему тридцать долларов.

— Доктор Торн оказался не таким, как вы ожидали, не так ли, детектив?

— Не могу с вами согласиться, — ответил Грин.

— Как это? — удивленно переспросил Фернандес.

— Потому что, — отозвался Грин, засовывая парковочный чек в свой бумажник, — чем дольше этим занимаешься, тем реже рассчитываешь на предполагаемую реакцию на смерть со стороны близких покойного.

— Приветствую представителей защиты и обвинения, — обратился к Фернандесу и Пэриш судья Саммерс, приглашая их в свой кабинет. Было ровно 13:30. Нет сомнения, к двум часам Саммерс намеревался все закончить. Пэриш пришла секунд за десять до его появления.

— Что ж, за работу. — Саммерс надел очки. — Начнем с этих форм, будь они неладны. — Он раскрыл красную папку. — Сейчас в нашем деле канцелярщины больше, чем в свое время в военно-морском ведомстве.

Саммерс начал с серии формальных вопросов к адвокату.

— Является ли предметом спора личность обвиняемого?

— Нет, — ответила Пэриш.

— Является ли предметом спора состав предполагаемого преступления?

— Нет.

— Позволяет ли психическое состояние обвиняемого отвечать перед судом?

— Да, — сказала Пэриш.

После каждого ответа судья педантично ставил галочку в соответствующем квадратике анкеты. Эти вопросы служили разминкой, предваряющей нечто более серьезное. Последовало еще несколько формальных вопросов, и Саммерс взглянул на Фернандеса поверх очков.

— Представитель обвинения может назвать мотив преступления? — безучастно спросил Саммерс.

Это был ключевой вопрос.

— Обвинение не обязано обосновывать мотив, — ответил Фернандес.

— Я знаю законы, мистер Фернандес. — Саммерс снял очки. — Но я также знаю присяжных. Им нужны ответы на два вопроса: как и почему? Одно ножевое ранение. Как вы этим сможете обосновать намерение без ответа на вопрос «почему?». Вам повезет, если его признают виновным в непредумышленном убийстве.

«Классический пример совещания по-саммерсовски», — подумал Фернандес.

Ему лишь бы за что-то зацепиться. Саммерс был известен тем, что прибегал к любым методам: крику, визгу, лести, оскорблениям — даже при общении с самыми маститыми юристами, как с представителями обвинения, так и с представителями защиты. Достаточно ослабив одного, он переходил к другому, затем, доведя обоих до умопомрачения, добивался договоренности. Все, что угодно, лишь бы урегулировать дело.

— Мы продолжаем работать над тем, чтобы установить мотив, — сказал Фернандес.

— Гм… — фыркнул Саммерс. — Произошло убийство на бытовой почве. Забудьте о том, что это Кевин Брэйс, популярный радиоведущий. Подобных случаев было сколько угодно. Он на шестнадцать лет старше вас и, возможно, уже не так хорош как мужчина. Застает ее с молодым кавалером. И — все просто. Я могу насчитать не меньше сотни подобных примеров.

— Мы не исключаем такую вероятность, — вежливо отозвался Фернандес, — однако в данный момент на этот мотив ничто не указывает.

Саммерс сердито нахмурился.

— А какой-нибудь другой мотив? Например, получить за нее страховку? Нанес ей ножевое ранение и хотел представить как несчастный случай?

— Этот вариант мы не рассматриваем, ваша честь, — ответил Фернандес. При таком напоре Саммерса важно было не уступить: стоило ему заметить твою слабину — ты пропал. — К тому же у нас есть признание мистера Брэйса.

— Это я читал, мистер Фернандес. — Саммерс любил показать, что готовился к совещанию и свою «домашнюю работу» выполнил. — Вы имеете в виду фразу, которую услышал старый индиец с газетами?

— Да.

Саммерс кивнул и впервые за все то время, что они пробыли у него в кабинете, не нашел что сказать. Наконец отвел глаза в сторону и взглянул на часы на стене. Было 13:50.

«Еще десять минут», — подумал Фернандес.

Глубоко вздохнув, Саммерс вновь обратил свой взор на Пэриш. Он походил на агента по недвижимости, стремящегося не упустить крупную сделку. Атакуя поочередно то продавца, то покупателя, он пытался добиться обоюдных уступок, чтобы приблизиться к желанной цели.

— Мисс Пэриш. — Саммерс вновь водрузил на нос очки. — Уверен, ваш клиент сразу бы признался в убийстве «по неосторожности». — Он не столько спрашивал, сколько наставлял ее. — Никакого уголовного прошлого, состояние аффекта, только одно ножевое ранение… Тянет, на мой взгляд, лет на пять, максимум — на семь. Он станет кандидатом номер один на смягчение приговора после отсидки трети срока. Проведет еще пару лет на ферме с полями для гольфа. Брэйс же любит в гольф поиграть, а? — Саммерс намекал на сделку, пытаясь сдвинуть «флажки для гольфа» поближе друг к другу. — Разве ваш клиент не намекал, что его могли спровоцировать? Ну, знаете, появился более молодой мужчина или что-то в этом роде?

— Боюсь, ничего такого, ваша честь, — ответила Пэриш.

Саммерс покачал головой:

— Вот беда-то.

— Однако если представитель обвинения предложит «непредумышленное», — добавила Пэриш, — я готова обсудить это с клиентом. Но я подчеркиваю, в случае если…

Это был ловкий ход со стороны Пэриш: вновь снимая с себя ответственность, она перекладывала ее на них.

Словно переводя прицел, Саммерс посмотрел на Фернандеса.

— Мы можем рассчитывать на какое-нибудь предложение? Обвинение, разумеется, может потребовать и более длительный срок — десять, а то и двенадцать лет. Уверен, мне будет предоставлено соответствующее заявление от близких жертвы. Она же была единственным ребенком, не так ли?

— Именно так, ваша честь, — ответил Фернандес. — Но мы ни за что не согласимся с убийством по неосторожности. Я скорее вообще откажусь от обвинения, чем пойду на это. — Фернандес предусмотрительно не обмолвился об обвинении в убийстве второй степени. Но он знал, что все поняли его намек.

— Гм… — Саммерс направил свой палец на Фернандеса. — Юрист, специалист по уголовным делам, никогда не должен произносить «ни за что». Любой судебный процесс похож на лодку в открытом море. Никогда не знаешь, какие течения ее могут подхватить.

— Согласен, ваша честь. — Фернандес улыбнулся. Необходимо было дать Саммерсу понять, что последнее слово осталось за ним. — Мы продолжаем настаивать на обвинении в убийстве первой степени.

Саммерсу словно понадобилось некоторое время, чтобы это переварить. Затем он не выдержал и взорвался:

— Черт вас побери, послушайте, вы оба! — Он грохнул кулаком по столу. — У нас тут не покер. Убита женщина, и ее муж — в тюрьме. Речь идет о реальных людях, а не о политической возне. Мистер Фернандес, не имея мотива преступления, у вас нет шансов добиться для обвиняемого убийства первой степени. Позвольте напомнить: под убийством первой степени понимается умышленное и спланированное убийство при отягчающих обстоятельствах. И вы, мисс Пэриш, подумайте: несчастная жертва обнаружена обнаженной в ванне. На кухне найден окровавленный нож. Это не убийство по неосторожности. Позвольте и вам напомнить: причинение смерти по неосторожности — это непредумышленное убийство. — Судья откинулся на спинку кресла. — Это убийство второй степени: минимум десять лет без права досрочного освобождения. Гораздо лучше, чем двадцать пять лет без права на досрочное за первую степень. Вы попросите двенадцать-тринадцать лет, мистер Фернандес, а вы, мисс Пэриш, минимальные десять.

Схватив свою папку, Саммерс с угрюмым видом встал.

— Я хочу вновь видеть вас обоих здесь через неделю. И я желаю покончить с этим делом. Не собираюсь по месяцу занимать зал суда из-за бессмысленного предварительного слушания. До встречи ровно через семь дней.

Фернандес встал.

— Благодарю вас, ваша честь, — сказал он.

Часы показывали 13:59.

— Спасибо, сэр, — поблагодарила Пэриш.

Оказавшись в коридоре, Фернандес вздохнул.

— Примерно как я и предполагал, — усмехнулся он.

— Мне доводилось видеть кое-что похуже, — рассмеялась Нэнси Пэриш.

Они прекрасно знали, что, вернувшись сюда через неделю, не предложат ничего нового и что Саммерс устроит очередное представление, которое тоже ни к чему не приведет. Абсолютно ясно — все идет к судебному разбирательству.

Нэнси Пэриш влетела в свой офис и швырнула пальто на спинку кресла для клиентов. Не сбавляя темпа, плюхнулась в кресло и, кинув портфельчик на пол, одной рукой нажала на телефоне кнопку прослушивания голосовой почты, а другой включила компьютер и открыла электронную почту.

«У вас восемнадцать новых сообщений», — сообщил ей телефонный голос.

По электронной почте ей пришло тридцать два письма.

— Почему бы вам всем просто не оставить меня в покое?! — пробубнила Нэнси, ставя сотовый на подзарядку.

«Вот тебе и сюжет для комикса, — подумала она, скидывая с ног под стол сапожки с соляными разводами. — Женщина в деловом костюме, одетая с иголочки: жемчужное ожерелье, кожаный портфельчик и все остальное, — сидит в аду. Вокруг бушует пламя. Кучка красных дьяволят тычут в нее своими вилами. Она проверяет голосовую почту на телефоне. Подпись под рисунком: „У вас две тысячи четыреста шестьдесят шесть сообщений… Сигнал“».

Она добралась до своего офиса в 17:50. После совещания у Саммерса ей пришлось бежать в суд. Минувшим днем дочь довольно известного адвоката — дамы, сотрудничество с которой составляло около двадцати процентов бизнеса Пэриш, — застукали за продажей наркотиков в школе. Весь день Пэриш потратила на то, чтобы вызволить девчонку на поруки. А в это время один из ее старых клиентов, оказавшись условно освобожденным, удрал из-под опеки и был пойман. Теперь, не желая возвращаться в камеру, он хотел сообщить кое-какую известную ему информацию в обмен на свободу. С этим вопросом Пэриш разобралась по телефону в перерывах на заседании суда по делу об освобождении на поруки.

Краем глаза она заметила, как что-то мелькнуло рядом с дверью. Тэд Диполо, ее партнер, опершись о косяк, заглядывал к ней в офис.

— Привет, Нэнси. — На его лице, как всегда, сияла дежурная улыбка. — Как прошло совещание?

Прежде чем она успела ответить, раздался тошнотворно вкрадчивый женский голос: «Ваше первое новое сообщение». Началось воспроизведение: «С Днем Валентина, Нэнси, девочка. Мы с отцом…» Покосившись на Диполо, она нажала кнопку, чтобы перескочить на следующее сообщение.

— Обычная дребедень, — ответила она на вопрос Тэда. — Саммерс пытался давить. В первую очередь досталось Фернандесу, а кто что говорил — не имело значения. — Она махнула рукой в сторону составленных в углу четырех коробок, на которых черным маркером было от руки написано «БРЭЙС». — Просто нужно продолжать работу.

— В этом-то и проблема громких дел, — заметил Диполо. — Здравый смысл словно выдувается из окон прокуратуры.

— Саммерс здорово напирал на него. Сказал, как он без мотива собирается добиваться первой степени?

— Саммерс наглый тип, — отметил Диполо. — Однако он прав.

Зазвучало второе голосовое сообщение: «Это я. Коста-Рика. Ты просто не поверишь, какое замечательное предложение! И у них есть нудистские пляжи с этими молодыми…»

Пэриш решила выключить телефон. Взглянув на Диполо, улыбнулась.

— Зелда? — улыбнулся он в ответ.

— Мой личный планировщик досуга, — ответила она.

Диполо кивнул. Последовала длительная пауза.

— Ты в порядке, Нэнси? — спросил он наконец.

Пэриш кивнула. С тех пор как стала работать по делу Брэйса, они с Диполо словно заключили негласное соглашение. Могли обсуждать все, что касалось их адвокатской практики: другие дела, нюансы аренды и содержания офиса, традиционные сплетни о судьях и прокурорах — все на свете, кроме одного, — Кевина Брэйса. Пэриш понимала: Диполо жаждал что-нибудь от нее узнать, чтобы, оставаясь молчаливым партнером, подбрасывать ей идеи, обсуждать стратегию.

Ей жутко хотелось ему довериться. Сказать: «Тэд, с подобным я еще не встречалась. Мой клиент отказывается со мной говорить. Не произносит ни слова. Лишь раз в неделю пишет мне таинственные записки с обычной информацией. Ни разу ни о чем не попросил, кроме того, чтобы я ни одной душе не говорила о его молчании».

— Все прекрасно, Тэд, — заставила себя улыбнуться Нэнси.

— Послушай, — заговорил Диполо, — можешь заткнуть меня в любой момент, но, на мой взгляд, дело напрашивается на вторую степень. Десять лет. Когда Брэйс выйдет, ему будет семьдесят три. Первая будет равноценна смертному приговору. Или я о чем-то не знаю?

— То же самое говорит Саммерс. Он нас просто к стенке припер со второй степенью. Однако Фернандес не поддался. Очевидно, что на него здорово давят сверху.

Диполо кивнул.

— Даже если Фернандес и хотел бы все урегулировать, Фил Каттер и вся эта прокурорская свора ему не даст. И все же… Чем он может обосновать первую степень без очевидного мотива?

Пэриш подняла сжатую в кулак ладонь и стала разгибать один палец за другим.

— Кэтрин Торн умерла от смертельного ножевого ранения в ванне. Это раз. На кухне Брэйса найден спрятанный нож. Это два. Он признался разносчику газет мистеру Сингху. Это три. И мы больше не будем говорить на эту тему. Это четыре. Ты идешь домой и наслаждаешься ужином со своими детьми. Это пять.

Диполо — в прошлом прокурор — стал адвокатом четыре года назад, когда заболела жена. У них двое детей — на тот момент им было тринадцать и пятнадцать лет. Он решил, что, сменив профиль, сможет сделать рабочий график более гибким, что поначалу и случилось. Жена умерла годом позже. С недавнего времени Пэриш стала замечать, что по мере взросления детей он все больше погружается в работу.

— Указывая на Кевина Брэйса, прокуратура словно хочет показать: «Смотрите — никто не застрахован», — заметил Диполо.

— Иди готовь ужин, Тэд! — воскликнула Пэриш.

— Повнимательнее с Саммерсом. Он хоть и старый пердун, но его нельзя недооценивать. Если он зол на обвинение, то попытается тебе подыграть. Он уже давал это понять?

— Пока не расслышала. Что у нас сегодня на ужин?

Диполо глубоко вздохнул.

— Сегодня у нас лазанья, салат «Цезарь», фаршированные блинчики и горячий суп. Включил в меню все полезные ингредиенты.

— Тогда до завтра, суперпапа, — улыбнулась Пэриш. — Мне еще нужно прослушать шестнадцать дурацких сообщений.

— Не задерживайся допоздна, Нэнс, — улыбнулся в ответ Диполо. — И кстати, с Днем Валентина. — Он вынул из-за спины дорогущие шоколадные конфеты и кинул коробку ей.

Несколько секунд спустя она услышала звук захлопнувшейся входной двери. Пэриш взглянула на телефон, затем перевела взгляд на экран компьютера и, наконец, на коробку с конфетами. И вдруг почувствовала, что жутко голодна.

Она раскрыла коробку. В ней было уложено с дюжину сделанных вручную шоколадных конфет, все разные. Она отправила первую попавшуюся в рот. Необыкновенно вкусно.

«Давал ли мне Саммерс что-то понять?» — размышляла она.

Нэнси потянулась за следующей шоколадкой. Великолепный вкус. Смутная мысль мелькнула в голове. Она взяла третью шоколадную конфету.

«Ммм, как вкусно».

Что же? Четвертая отправилась в рот сразу за третьей.

«Вкуснятина. Думай, Нэнси, думай».

Каждая следующая конфета оказывалась вкуснее предыдущей. Нэнси прозрела лишь на девятой.

— О Боже! — невольно вырвалось у нее. — Как же до меня не дошло?! — Она вновь посчитала, разгибая пальцы, и рассмеялась. — Неужели Тэд все понял?

«Мне надо позвонить Овотве», — решила она и занялась поиском телефона своего приятеля, работающего репортером в «Стар». Схватив три оставшиеся шоколадки, Пэриш выпрыгнула из кресла и метнулась к нагромождению коробок с надписью «БРЭЙС», на ходу запихивая шоколадные утолители голода в рот.

«Когда проведешь два месяца с человеком в одной камере, работая с ним на пару в больничном крыле, сидя возле него во время еды и являясь его партнером по бриджу, постепенно привыкаешь к тому, что он не говорит ни слова. Это даже начинает где-то нравиться», — размышлял Фрэйзер Дент, потирая лицо руками, прежде чем в очередной раз раздать карты игрокам. Дент и сам был немногословен. Его вполне устраивало сидеть с кем-то рядом и молчать.

Четверо мужчин оказались самыми великовозрастными заключенными в «Доне» — очкастый квартет, как окрестил их один из местных негритят. Из-за возраста и молчаливости здешняя шушера их особо не задирала. А теперь, когда они перебрались повыше — в больничное крыло, их вообще никто не беспокоил, что вполне устраивало их как «ветеранов».

Предметом вечернего обсуждения, как обычно, оказалась «Торонто мэпл лифс». Здесь, на пятом этаже, у очкастого квартета были свои привилегии, в том числе возможность посмотреть игру от начала до конца, даже если назначалось дополнительное время.

— До сих пор я ругал тренера, а теперь считаю, что виноват генеральный директор, — заявил Дент, собирая карты, чтобы вновь раздать их на последний кон. — Все сроки приобретения новых игроков уже прошли, и мы остались с непонятным голкипером-старичком. Говорят, он к тому же еще и юрист. Мы в полном дерьме.

Минувший вечер вновь оказался драматичным для местной команды. Играя в гостях на Западном побережье, они в третьем периоде вели 2:1, но умудрились пропустить шайбу и дать ненавистной «Лос-Анджелес кингз» сравнять счет, а в дополнительное время проиграли. Более того, голкипер — единственный достойный игрок в команде — сломал руку. И теперь в предстоящей игре в Анахайме ворота должен был защищать тридцативосьмилетний вратарь, игравший до сих пор лишь в низших эшелонах хоккейной лиги.

Закончив сдавать, Дент взял свои карты. Три туза и пики.

«Неплохо», — подумал он, распределяя карты в руке.

— Начну с одной пики, — сообщил он и посмотрел Брэйсу в глаза. Если бы у его партнера оказался четвертый туз и хорошие карты других мастей, у них бы все сложилось шикарно. Выражение лица Брэйса, как всегда, было непроницаемым.

Торговля шла довольно бойко. Брэйс быстро схватывал ситуацию. Когда подходила его очередь делать заявку, он сообщал масть при помощи пальцев. Когда имелись в виду пики, он указывал на свои волосы, которые, правда, с годами стали скорее серыми, чем черными. Когда речь шла о червах и бубнах, он указывал на свое сердце и мизинец, на котором, как он уже давно объяснил им в одной из своих записок, он раньше носил перстень с бриллиантом. При обозначении треф он указывал на свою правую ногу: в той же записке он поведал им о том, что в детстве у него была изуродована стопа и в течение двух лет ему пришлось ходить то в гипсе, то с шиной.

— Три пики, — сказал Дент, с надеждой глядя на Брэйса, когда вновь подошла его очередь делать заявку. Однако от бывшего радиоведущего не последовало реакции.

«Этот тип похож на закрытую книгу. Попробуй тут разговори», — вновь вынужден был признаться себе Дент.

Дент неуклонно следовал всем наставлениям детектива Грина, чтобы разговорить Брэйса и выведать у него что-нибудь важное.

— Вас обвиняют в мошенничестве. Вас поймали с фиктивными чеками, — объяснял ему Грин. — Если Брэйс поинтересуется, скажите: срочно были нужны деньги. Если будет расспрашивать, скажите: на содержание сына, вашего внебрачного ребенка.

Грин наставлял Дента не спешить.

— Он любит сообразительных, а не шустряков. Получив свежую газету, все кидаются к спортивному разделу. Он хоккейный фанат. А вы возьмите раздел деловой хроники и начните с изучения биржевых новостей. Не спешите сразу все о себе выкладывать — постепенно расскажите о том, как вы были ведущим игроком на денежном рынке, стали пить, от вас ушла жена, и вы, в конце концов, оказались на улице — тут можете просто рассказать ему правду. А когда будете играть с ним в бридж, играйте по-умному.

Вновь подошла очередь Брэйса. Он пропустил ход.

Он весьма неплохой игрок, и Дент это усвоил. Никогда не перебирал карт. И на этот раз его посыл Денту был ясен: «У тебя, может, и хорошие карты, а я — в заднице».

«Примерно такая же ситуация и у меня с тобой, — думал про себя Дент. — Полная задница, ничего, ноль».

Прошло почти два месяца, а Брэйс не произнес ни слова. Да и большинство его записок, адресованных Денту, были исключительно формальными: «Можно ручку?» или «Хотите почитать эту книгу?».

Сидящий справа от него заявил четыре бубны.

«Есть», — подумал Дент.

— Удваиваю, — сказал он, когда подошла его очередь.

Игра пошла по очередному кругу. Пас, пас, пас, пас.

— Последняя игра, академики, — раздался у него за плечом голос с ярко выраженным восточноевропейским акцентом. Мистер Еж остановился возле них, пытаясь вникнуть в происходящее. — Ну, что тут у вас?

— Четыре бубны, удвоено, — ответил Дент.

— Неплохо. — Мистер Еж слегка постучал его по плечу, словно одобряя. — С Днем Валентина, ребята. Я сейчас проверю всякую шантрапу, а вы, господа, как закончите — сворачивайтесь.

Без труда выиграв последний кон, Дент и Брэйс вскоре уже направлялись к своей камере.

— Спите крепко и не балуйтесь, — подходя к двери, велел мистер Еж и, отыскав на своей здоровенной цепочке нужный ключ, запер их камеру. — Завтра вечером в воротах у «Листьев» уже будет стоять старичок. Похоже, предстоит бойня.

Мистер Еж был болельщиком «Монреаль Канадиенс» и получал удовольствие, смакуя поражения «Листьев».

— Мистер Еж, — подал голос Дент, — настанет день, и «Листья» заиграют как следует.

— Настанет, — отозвался мистер Еж. — Это, наверное, будет день, когда на свете закончатся преступники и я останусь без работы. — Он удалился, громко рассмеявшись собственной шутке.

— Спокойной ночи, мистер Брэйс, — как обычно перед сном, повернувшись к сокамернику, сказал Дент и направился к своей койке. Едва его голова коснулась убогой перьевой подушонки, до него донесся голос.

— Здесь умер мой отец, — прохрипел Брэйс настолько тихо, что Дент едва его услышал.

Он подскочил на кровати.

— Кевин?

— Тот молодой парень, что стоял в воротах, слишком много напропускал в последнем периоде, — сказал Брэйс. — Старичок получше будет.

— Думаете? — еле слышно отозвался Дент.

Последовала тишина. Дент подождал, пока наконец не услышал, как сокамерник захрапел. Он вновь улегся на свою койку и усмехнулся. «Вот уж действительно: „Листья“ кого угодно с ума сведут в этом городе», — подумал он.

Однажды группа молодых муниципальных чиновников, стремясь оставить свой след в осовременивании центра городского управления, объявила международный конкурс на строительство нового здания муниципалитета. Неожиданно победивший в этом конкурсе неизвестный финский архитектор предложил проект в постмодернистском стиле с двумя расположенными друг напротив друга вогнутыми башнями и куполообразным залом заседаний между ними. Он поместил это сооружение в северной части большой открытой площадки через улицу — прямо напротив прежнего, теперь уже «старого» муниципалитета.

Площадь Муниципалитета заняла целый квартал. Единственное открытое пространство в сильно загроможденном центре города, она быстро стала излюбленным местом для различных празднеств, концертов, акций протеста, всевозможных базаров и прочих подобных мероприятий. Но самой выдающейся ее достопримечательностью стал большой открытый каток — весьма проницательная идея архитектора, не понаслышке знакомого с северным климатом. Зимой каток превращался в притягательное место для любителей покататься на коньках. Влюбленные назначали там первые свидания, туда семьями отправлялись иммигранты, стремившиеся, чтобы их дети побыстрее прониклись канадским духом, туда стекались не только хулиганистые подростки, но и офисные работники, целый день прятавшие под рабочим столом коньки, чтобы покататься в обеденный перерыв.

Поздним вечером, когда выключалось освещение в белых арочных сводах и большинство горожан разбредались по домам, там появлялась разношерстная компания хоккеистов. В основном это были дети из небогатых семей и студенты университета. Они брели по темным улицам с клюшками на плечах подобно одиноким самураям, идущим на поле битвы.

Затянув шнурки коньков и побросав клюшки на середину катка, они делились на команды и начинали внешне сумбурный, но на самом деле довольно организованный хоккейный поединок, который затягивался до глубокой ночи. Шайба была хорошо видна благодаря свету от многоэтажек, возвышающихся по ту сторону улицы подобно подступающим к опушке высоченным деревьям, и мерцающей белизне твердого льда. Каждые четверть часа характерный «режущий» звук лезвий коньков в сочетании со стуком клюшек прерывался мелодичным звоном часов на башне старой городской ратуши, подобно вездесущей луне созерцающей происходящее.

Нэнси Пэриш начала играть в «ночной» хоккей, вернувшись в город после учебы в Штатах. Большинство игроков были гораздо младше ее. Как-то вечером она оказалась в сборной команде с Овотве Аманквой — репортером, которого она неоднократно встречала в зале судебных заседаний. Завязавшаяся между ними дружба основывалась на трех, как они говорили, китах — хоккее, взаимовыручке и профессиональном взаимоуважении.

Каток как нельзя лучше подходил для их тайных встреч и бесед во время суда над Брэйсом. Они придумали простой код на случай, если кому-то из них нужно встретиться. Этим днем Пэриш оставила сообщение Аманкве на его голосовой почте.

— Мистер Амаква, — она предусмотрительно неправильно произнесла его имя, — вас беспокоят из страховой компании по поводу вашей страховки. — Она оставила номер телефона, последние четыре цифры которого были 1145.

Аманква появился на катке с началом боя часов на старой городской ратуше. Часы отыграли три части своей мелодии. Время было без четверти двенадцать.

— Как дела? — Пэриш зашнуровывала коньки на плоской деревянной подставке.

— Начальство бесится из-за отсутствия материалов о вашем предварительном совещании с Саммерсом, — тихо отозвался Аманква, присаживаясь возле нее и снимая ботинки. — Вцепились в меня мертвой хваткой, пытаются добиться хоть чего-нибудь на эту тему. Хоть пиши о какой-нибудь детсадовской воспитательнице Брэйса, и они поместят это в верхней части первой полосы.

— Не для протокола, — пробормотала Пэриш. — Саммерс пытался добиться второй степени, но обвинение упорствует.

— А Брэйс как? — поинтересовался Аманква, затягивая шнурки на ботинках коньков. — Пошел бы на это?

Пэриш закончила шнуровать свои «сапожки», встала и постучала клюшкой по закрепленному на полу резиновому покрытию для защиты лезвий коньков.

— Знаешь же, что я не могу тебе ничего сказать.

— Понятно. — Аманква продолжал зашнуровывать второй конек.

А на катке уже вовсю бушевали страсти, и в разреженном ночном воздухе то и дело раздавались вопли игроков. Пэриш покрутила в руке клюшку.

— Мне нужно попросить тебя об одолжении, — сказала она.

Аманква ничего не ответил. «Отработанный прием для интервью», — отметила Нэнси и вновь уселась рядом с ним.

— Это может стать ключевым моментом моей защиты. Речь идет о так называемом признании Брэйса.

— Буду рад помочь, — отозвался Аманква.

Она выдохнула, и в воздухе образовалось белое облачко.

— Тебе понадобится помощь кого-нибудь из зарубежного отдела, — продолжала она.

— Это то самое место, куда я все время стремился. У меня там отличные контакты.

Часы на башне зазвонили вновь. Теперь, отыграв все четыре части мелодии, они четко пробили двенадцать раз.

«Свобода приходит после полуночи», — подумала Пэриш и, повернувшись к Аманкве, постучала клюшкой ему по конькам.

— Потом тебе все расскажу. А сначала давай-ка немного позанимаемся хоккейной терапией.

— Дэниел, вот уж кого-кого, а тебя-то я меньше всего ожидала здесь встретить, — прозвучал знакомый женский голос. Опустив меню с китайской кухней, он увидел Джо Саммерс: шикарные волосы, как всегда, подобраны наверх, — а рядом с ней почти лысого весьма упитанного мужчину в свободном синем костюме.

— Привет, Джо, — поднимаясь, ответил Кенникот.

— Дэниел, это Роджер Хамфриз — «мистер Все» с моей прежней работы. Роджер, это Дэниел Кенникот. Мы вместе учились на юридическом.

Протянув руку, Хамфриз поприветствовал его твердым рукопожатием.

— Очень рад познакомиться! — воскликнул он. — Друзья Джо — мои друзья.

— Может, присоединишься к нам? — Саммерс слегка потянула Кенникота за руку.

— Благодарю, но я не хотел бы навязываться.

— Перестань, — не отступала она. — Китайскую еду приятнее поглощать в большой компании. Наш столик там, в глубине.

— Да все прекрасно, уверяю вас, — поддержал Хамфриз. Его большая круглая физиономия сияла. — Мы там все из одной фирмы. Во главе со мной.

— Моя прежняя юридическая контора, — пояснила Саммерс. — Это стало нашей традицией на День святого Валентина: все одинокие собираются здесь.

— Да, и мы по-прежнему приглашаем Джо, хотя она покинула нас, алчущих денег дельцов с Бей-стрит, встав на путь справедливости и правосудия, — добавил Хамфриз. Невероятно, но его физиономия, казалось, становилась от улыбки все шире. — Она нужна нам. Может заказывать по-китайски.

— Правда? — удивился Кенникот, глядя на Саммерс.

— Да, — отозвалась она, вытягивая меню из рук Кенникота. — Знаю кантонский и мандаринский диалекты.

Они вместе прошли сквозь занавеску из красных и белых бусин и оказались в большом квадратном помещении. В зале было много молодых китайцев, которые привели сюда своих девушек, но были также и семейные люди, и даже бабушки и дедушки с внуками. В центре за большим круглым столом сидели люди в деловых костюмах. Это была единственная в зале компания, состоящая из белых, чернокожих и малайцев.

Саммерс подвела Кенникота к столу и, представив его многоликому сборищу, села рядом с ним.

— Все послушайте меня, — объявила Джо. — Положите ваши меню. Мы закажем предлагаемые нам сегодня особые блюда. — Она показала на дальнюю стену, где на многочисленных листках плотной цветной бумаги были нарисованы китайские иероглифы. Единственное, что смог там разобрать Кенникот, — цены.

К столу подошла худенькая официантка.

— Здравствуйте, как дела? — спросила она на ломаном английском и улыбнулась Джо Саммерс. — У нас сегодня очень вкусная еда. Какой номер в меню?

Указав на стену, Саммерс начала бегло говорить по-китайски. Официантка вытаращила глаза, затем энергично закивала и застрочила в блокноте.

Когда она ушла, Саммерс, повернувшись к Кенникоту, озорно улыбнулась и пожала плечами.

— Я выросла буквально за углом, неподалеку отсюда. Мой отец всегда был против вальяжно-помещичьего образа жизни. В моем классе учились лишь двое белых детей. Затем, после университета, я два года преподавала английский в провинции Хунань. Порой мне это здорово помогает в суде, когда на скамью подсудимых попадает очередная китайская шайка и я понимаю, о чем они переговариваются.

Собравшиеся за столом оказались весьма остроумными и приветливыми собеседниками. Несмотря на то что Кенникот в свое время был не в восторге от юридической практики, он получил большое, давно забытое удовольствие от пребывания в компании ярких энергичных людей.

Поступив на службу в полицию, он оказался в определенной степени «белой вороной»: новичок в возрасте слегка за тридцать, бывший адвокат, который жил в городе и носил модельную обувь. Большинство полицейских женились довольно рано и, по крайней мере до развода, жили за городом. Летом они частенько собирались на барбекю на задних двориках своих таунхаусов. Поначалу Кенникот посетил несколько подобных мероприятий, но как-то жене одного молодого полицейского пришло в голову сосватать ему свою сестру. В то время они с Андреа находились в фазе активного общения. После этого ему под различными предлогами удавалось избегать подобных вечеринок, и вскоре приглашения прекратились сами собой.

Время за ужином пролетело незаметно, и когда официантка убрала со стола посуду — просто взяв скатерть за четыре конца и унеся ее со всем содержимым подобно аисту с узелком, — Джо положила Кенникоту руку на плечо.

— У меня появилась теория насчет китайской еды в Торонто, — сказала она. — Чем ближе к озеру, тем лучше еда.

Кенникот кивнул.

— Никогда не ем ничего китайского за городом.

— Я даже никогда туда и не езжу, — отозвалась Джо. — Я живу на самом крайнем юге — на Островах.

Место для строительства Торонто было изначально выбрано первыми английскими поселенцами из-за цепочки островков, находящихся примерно в километре от берега и образовывающих естественную гавань. Острова, как их стали называть, были в начале двадцатого века выбраны богатыми жителями Торонто в качестве места летнего отдыха. Затем, в сороковых, их в основном преобразовали в парковую зону. В шестидесятых группа энтузиастов, взявшись за реконструкцию старых полуразрушенных домов, после многолетней борьбы с городским советом создала независимое сообщество в виде жилого комплекса, отделенного водным пространством от района с самой дорогой недвижимостью в стране.

— Тебе там нравится? — спросил Кенникот.

— Очень.

— До работы долго добираться?

— Ровно сорок минут, если не опоздать на паром. Единственная проблема — переправа. Из-за нее я порой чувствую себя Золушкой. Последний паром отходит из города в 23:30, так что по вечерам мне приходится следить за временем.

— А если опаздываешь на переправу утром?

— Значит, застрянешь на полчаса, если, конечно, не стащить у кого-нибудь лодку или не разыскать некоего Уолтера — местного «таксиста», который, похоже, занимается перевозом с незапамятных времен.

Как раз в эту минуту в районе ее талии послышался сигнал. Нащупав рукой сотовый, она выключила будильник.

— Эй, внимание, — окликнула присутствующих Саммерс. — Золушка вынуждена пожелать всем спокойной ночи! — Поднявшись, она обошла вокруг стола, нежно прощаясь с каждым. Когда вновь подошла к Кенникоту, он тоже поднялся. — Спасибо за то, что составил нам компанию, Дэниел. Все было замечательно.

У него мелькнула мысль сказать, что ему тоже пора, лишь бы выйти вместе с ней, побыть хоть еще чуть-чуть рядом, однако за внешней раскованностью Джо он вдруг почувствовал старомодную стеснительность. И сердце подсказало не форсировать события.

— Спасибо, Джо. Мне не так часто доводится общаться как нормальные люди. Так что я тебе искренне благодарен.

— Я искренне сожалею о том, что случилось с твоим братом, — чуть слышно произнесла она. — Тебе, должно быть, его сильно не хватает.

Кенникот выдавил улыбку.

— Говорят, обычно скучаешь по семье по каким-то особым случаям — во время праздников, дня рождения, годовщин… Но получается, что близких больше всего не хватает в повседневной жизни. Например, когда посмотришь хороший фильм и тебе потом хочется его с кем-то обсудить. Или, вернувшись домой после долгого отсутствия, хочешь кому-то позвонить. Иногда я не думаю о брате несколько дней, но потом начну читать новую книгу или услышу какую-нибудь шутку и ловлю себя на том, что мысленно разговариваю с ним.

Слегка дотронувшись до его плеча, она тут же ушла.

— Джо действительно необыкновенная, — сказал, поравнявшись с Дэниелом, Роджер Хамфриз. — Мы по-настоящему скучаем по ней.

— Представляю, — ответил Кенникот. — Похоже, она всеобщая любимица.

— Еще бы! С ее мозгами она могла бы сделать прекрасную карьеру, если бы осталась у нас. Но ей казалось, что это не то, что нужно.

— Возможно, она права, — пробормотал Кенникот, все еще чувствуя на плече прикосновение ее руки.

— Джо потрясающая. Но никому не удавалось до конца ее понять.

— Видимо, да. — Кенникот задумчиво смотрел на еще раскачивающиеся после ее ухода бусины занавески. — Видимо, да.

В маленьких переулках повсюду лежали полуметровые сугробы, и Ари Грину пришлось раз пять объехать весь квартал, прежде чем он нашел где припарковаться. Выключив магнитолу, Грин не спешил глушить двигатель, давая обогревателю салона поработать чуть дольше. Конечно, в этом не было никакого смысла — к тому времени когда он, встретив отца в синагоге, вернется с ним к машине, она полностью остынет.

«Но может быть, — убеждал себя Грин, — будет хоть чуточку теплее».

Тротуары тоже были занесены снегом, и Грин шел по проезжей части. Падающий снег в свете фонарей создавал странное ощущение некоего постановочного действа — словно его и не существовало за пределами освещения, и только благодаря свету, заставляющему падать снежинки в точно назначенное место, он становился частью уличного пейзажа — сложной театральной декорации.

До маленькой синагоги, куда регулярно по пятницам вечером ходил молиться отец, было три квартала. Возле синагоги была стоянка для машин, но сегодня, по случаю дня отдохновения, въезд на стоянку перекрывала цепь. Это означало, что те, кто ездил на машинах, то есть большинство прихожан, должны были парковаться в прилегающих переулках, к большому неудовольствию местных жителей.

Приближаясь к белой кирпичной постройке, Грин увидел еще человек пять примерно своего возраста, идущих в том же направлении. Он поприветствовал их кивком, и они ответили ему тем же. Большинство из них были ему знакомы — он уже встречал их или их братьев вечерами по пятницам, когда они подвозили своих отцов в синагогу.

— Я слышал, «Листья» после второго периода ведут два — ноль, а новый вратарь отразил чуть ли не двадцать бросков, — шепнул отец Грина, выйдя ему навстречу и убедившись, что раввин его не услышит. — Я же говорил: все проблемы из-за молодого вратаря.

Грин кивнул. Хотя радио и телевизор для евреев, соблюдающих субботу, были по этим дням строго запрещены, результаты спортивных состязаний таинственным образом проникали сквозь стены храма. Как это происходило, отец Грина упорно отказывался объяснять.

— Это как на войне, — однажды сказал он. — Нам всегда было известно, насколько далеко от лагеря находятся союзники. И незачем спрашивать.

— Новый вратарь великолепен, — прошептал в ответ Грин. — Ты был прав, папа. — Он не стал напоминать, что теория «проблемы вратаря» оказалась четвертой или пятой по счету, выдвинутой в качестве объяснения причины неудач «Листьев» в новом году.

— Где ты оставил машину? — поинтересовался отец, убирая кипу в карман, когда они подошли ко входной двери.

— В трех кварталах отсюда. Больше половины привычных мест для парковки занесено снегом.

— А снегоуборочные машины? Наверняка ни одной не видно.

— Пап, давай я дойду до машины и подъеду сюда.

Это было неписаным, но свято соблюдаемым правилом: в Шаббат никто не подъезжал ко входу в синагогу. К управлению машиной относились снисходительно, если это не афишировалось. Отец покосился на него.

— Пап, давай немного подождем, пока раввин уйдет. На улице минус двадцать с лишним.

Для удобства раввина синагога арендовала для него дом в том же квартале. Как частенько говорил отец Грина: «Хорошо ему всех наставлять не ездить на машине в Шаббат, когда у него дом под боком».

Поравнявшийся с ними моложавый мужчина похлопал отца по спине.

— С Шаббатом, мистер Грин.

Отец бросил хмурый взгляд на сына. Этот мужчина, говорящий с легким американским акцентом — видимо, Нью-Джерси или Нью-Йорк, отметил Грин, — оказался тем самым новым раввином. Он сменил прежнего около года назад, и все старое поколение прихожан дружно недолюбливало его. В этом не было ничего удивительного. На то, чтобы привыкнуть к новому человеку, у них обычно уходило лет пять.

— С Шаббатом, равви Климанс, — отозвался отец.

— Господь наградил вас хорошим сыном, мистер Грин, — заметил раввин, направляясь к другому прихожанину.

Взглянув на Грина, отец закатил глаза.

«Равви Климанс? И почему только его зовут равви Климанс? — любил повторять он. — Его следует звать равви Клише. Своими речами он напоминает мне Тевье-молочника».

— И откуда берутся такие занудные раввины? — недоумевал отец, пока они тихо брели по белым, запорошенным снегом переулкам. Сухой снег громко скрипел под ногами.

— Не знаю, пап. — Грин открыл отцу дверь автомобиля. В машине оказалось не теплее, чем на улице.

Они сели и стали ждать, пока машина прогреется. Включать обогреватель еще не имело смысла — он лишь начал бы гнать холодный воздух. Грин включил «дворники», и сухой пушистый снег вмиг слетел с заиндевевшего от мороза ветрового стекла.

— Как твое дело? — поинтересовался отец.

Грин покачал головой:

— Что-то у меня там пока не срабатывает. Мне случалось арестовывать людей, подозреваемых в убийстве, и все они хоть что-нибудь говорили. Например, «чтоб ты провалился, полицейская ищейка» или «я не буду ничего говорить»… Но они говорили. А Брэйс — нет. Ни слова. Я подсадил к нему в камеру одного типа. Прошло уже почти два месяца — ни единого слова.

— Ни слова? — Отец Грина отвернулся и поскреб покрытое инеем стекло пассажирской двери.

Судя по молчанию, отец крепко задумался. Долгие годы они вот так время от времени обсуждали «дела». Грин делился с отцом своими мыслями, оказавшись на распутье или в тупике, и мудрые подсказки отца, порой весьма простые, оказывались всегда кстати.

— Брэйс фактически лишился сына, — произнес наконец отец.

— Мальчик страдал аутизмом, — ответил Грин. Наклонившись вперед, он включил обогрев салона. В машину ворвалась струя морозного воздуха. Он выключил вентилятор. — Но в тот момент это было жестоким ударом.

Повернувшись к сыну, отец посмотрел на него.

— В лагерях люди порой молчали месяцами. Особенно когда узнавали что-то плохое.

Грин кивнул и направил регулятор потока воздуха на лобовое стекло. Оно начало медленно оттаивать с внутренней стороны, образуя круглое «окошко», словно постепенно возникающее изображение в немом кино.

— У него две девочки? — спросил отец. — Как их зовут?

— Аманда и Беатрис.

— Очень по-английски, — сказал отец и шепотом добавил: — Когда убили мою первую семью, я молчал почти целый месяц.

Грин кивнул. Отец редко говорил о своей первой семье.

— Пап, шеф предлагает мне билеты на вашингтонскую игру в конце месяца. Хочешь пойти? Ты ведь еще не бывал в «Эйр-Канада центр».

«Эйр-Канада центр» стал новой хоккейной базой «Торонто мэпл лифс».

— Посмотрим.

Грин знал, что отец ни за что не пойдет. Много лет назад — Грин тогда еще не перешел в отдел убийств — Чарлтон подарил ему пару билетов в старый спортивный комплекс «Мэпл лифс Гарденз». Отец, постоянно смотревший хоккей по телевизору, на тот момент еще не побывал ни на одной игре «Листьев».

Тот вечер стал весьма драматичным. Мать Грина волновалась, что им не удастся найти места для парковки в центре, и они отправились на метро. На станции «Эглинтон» втиснулись в битком набитый вагон, и как только двери закрылись, отец Грина покрылся испариной. Толкучка становилась все сильнее. Отца охватила дрожь.

На станции «Дейвисвил» Грину удалось вытащить его из вагона. Был субботний вечер, и они минут двадцать простояли на жутком холоде, прежде чем смогли поймать такси. К тому времени как приехали в «Гарденз», первый период уже близился к концу. Чтобы добраться до своих мест, им пришлось идти по длинному тоннелю, и где-то на середине пути отца охватила паника. Когда они наконец вышли к ярко освещенной спортивной арене, отец уже заметно сник. И в этот момент «Листья» забили гол. Семнадцать тысяч зрителей, вскочив с мест, взревели в унисон. И впервые в жизни Грин увидел страх на лице отца.

Им все же удалось пробраться к своим местам. На протяжении двух периодов отец сидел точно пришитый. Не отважился никуда двинуться даже во время перерывов. Где-то в середине третьего периода он, наклонившись, прошептал: «Мне надо в туалет». К этому времени «Листья» уже проигрывали три шайбы. Взяв куртки в охапку, Грин повел отца по тому же тоннелю к туалету, находившемуся напротив лотка с поп-корном.

Туалетная комната оказалась удивительно просторной. Керамический пол, светло-зеленые стены. Ни кабинок, ни отдельных писсуаров там не было. Вместо них через все помещение проходил длинный двусторонний белый керамический желоб, по обеим сторонам которого стояла кучка мужчин, дружно отправляющих естественные надобности, создавая в желобе пенящийся желтый поток. В воздухе стоял крепкий запах мочи.

Отец застыл и, точно ребенок, вцепился Грину в руку. Затем его вырвало прямо на себя.

Салон машины постепенно прогревался, иней на лобовом стекле оттаивал, однако непрекращающийся снег, по-прежнему мешая видимости, окутывал машину точно кокон. Морозный воздух вызывал у Грина неприятное ощущение сухости кожи.

— Мужчина не забывает своих детей, — сказал отец. — Никогда.

В начале мая светлое время дней продолжало увеличиваться, и для мистера Сингха это было одним из наиболее позитивных моментов. Больше всего ему нравилось появление ранним утром солнца: вставая в 4:13, он уже знал, что вскоре ощутит на себе его лучи. Это его здорово бодрило. В 5:02, когда он шел обычным маршрутом по Фронт-стрит к Маркет-плэйс-тауэр, чтобы приступить к своим обязанностям, на небе уже появлялись первые намеки на рассвет.

Однако мистер Сингх ощущал легкую усталость. Накануне вечером на воскресный ужин приходили дети, и он лег спать довольно поздно, объясняя Рамешу, восьмилетнему внуку, принцип вытеснения жидкости. Жена отругала их за то, что они пролили воду на кухонный стол.

«А что такого? Как еще ребенок может понять законы физики?»

Рамеш очень любознательный мальчик.

— Мама говорит, ты видел мертвеца, — сказал он, когда мистер Сингх водворял на место над плитой большую миску.

— К своему большому сожалению, — подтвердил мистер Сингх.

— А у мертвецов глаза открыты или закрыты? — не унимался ребенок.

— Может быть и так и так.

— А как было у того, которого ты видел?

Мистер Сингх шел по южной стороне Фронт-стрит и качал головой, вспоминая их вчерашний диалог. Май в городе выдался необычно жарким, и на улице в столь ранний час было уже довольно тепло. Однако жена настояла, чтобы он взял с собой плащ — вдруг дождь. А еще и потому, что сегодня он должен давать показания на предварительном слушании дела мистера Кевина.

— В зале суда может сильно дуть кондиционер, — сказала жена.

— Верно, — согласился он и решил, что мог бы почувствовать себя неуютно в суде без плаща.

Все выходные газеты пестрели статьями о мистере Кевине. Казалось, об этом знал даже маленький внук мистера Сингха. Однако перед этим самая крупная статья в газете была посвящена торонтской хоккейной команде. Любопытно, что, несмотря на уже почти наступившее лето, они продолжали играть.

Чаще всего по утрам на первых полосах всех четырех основных газет красовались фотографии игрока в сине-белой форме и шлеме, с поднятой клюшкой и в объятиях других таких же игроков. И довольно часто по ночам с улицы доносились сигналы проезжающих мимо машин с высунувшимися из окон молодыми людьми, которые размахивали сине-белыми флагами.

Мистер Сингх не сомневался: сегодня главное место займет статья о мистере Кевине, — и не удивился, увидев возле входа в Маркет-плэйс-тауэр репортеров. Слава Богу, мистер Рашид не пустил их в вестибюль.

«Лучше обойти эту толпу», — решил мистер Сингх. И он уже почти миновал их, как вдруг кто-то крикнул:

— Вот человек, который обнаружил тело!

Неожиданно перед ним возникло множество микрофонов.

— Мистер Сингх, мистер Сингх, как мы понимаем, вы являетесь первым свидетелем, это так? — раздался женский голос.

— Каково это — давать показания против одного из ваших прежних клиентов? — послышался еще один женский голос.

— Разрешите, прошу прощения, — забормотал мистер Сингх.

Солнце еще не совсем взошло, но уже становилось тепло. Журналисты были одеты не так, как подобает людям этой профессии, по мнению мистера Сингха: большинство мужчин — в футболках, шортах и сандалиях, а женщины… у них такие короткие футболки, что видно голое тело.

Мистер Сингх уже выучил, что подобные периоды необычайно жаркой погоды в Торонто называют волной теплого воздуха, а морозные зимние дни — внезапным кратковременным похолоданием. Но почему тепло было волной, а холод — внезапным и кратковременным, мистер Сингх до сих пор понять не мог.

— Я уже опаздываю на целых две минуты, — сказал он, пытаясь обогнуть неожиданно выпрыгнувшую перед ним очень коротко подстриженную даму в живописных очках.

— Но, мистер Сингх…

— Неужели я так непонятно выразился? — воскликнул мистер Сингх. — Пожалуйста, дайте мне пройти.

Похоже, его слова урезонили сборище, и репортеры чуть расступились. Мистер Сингх прошел в вестибюль, достал перочинный нож и разрезал жгут, стягивавший верхнюю пачку газет.

«На этой неделе газеты вновь потяжелеют, потому что в следующий уик-энд будет День матери. До каких еще праздников могут додуматься эти канадцы?» — удивлялся мистер Сингх.

Репортеры не ошибались. Этим утром он пойдет в суд и, судя по всему, первый даст свидетельские показания.

Он машинально задумался над вопросом, выкрикнутым журналисткой. Каково ему будет давать показания в присутствии мистера Кевина? Как он понимал, все это мероприятие обещало быть для мистера Кевина крайне неудобным. Несмотря на популярность как радиоведущего, который ежедневно обращался к миллионам людей, мистер Кевин (мистер Сингх прекрасно это знал) был весьма скрытным. Взять хотя бы то жуткое декабрьское утро, когда мистер Кевин признался ему, что убил свою жену. Он едва мог говорить. И после этого вообще не произнес ни слова. Когда мистер Сингх спросил, не хочет ли тот чаю, мистер Кевин лишь кивнул в ответ.

И полицейский детектив, который допрашивал его в тот же день, и государственный обвинитель, с которым мистер Сингх встречался на прошлой неделе, хотели, чтобы он попытался вспомнить что-нибудь еще, сказанное мистером Кевином. Однако вспоминать было нечего.

Мистер Сингх никак не мог понять, что сложного в этом деле. Мистер Кевин сказал, что убил мисс Кэтрин, и та лежала мертвая в ванне. Трагическое происшествие, несомненно. Бедная мисс Кэтрин. И мистера Кевина жаль.

«Да, — думал мистер Сингх, — странно будет вновь сегодня его увидеть, но не пожелать ему доброго утра и не поинтересоваться здоровьем его красавицы жены».

— Наконец-то наш «кудесник» разродился результатами токсикологии, — сообщила Дженнифер Рэглан Ари Грину, входящему в ее захламленный офис. Она держала в руке коричневый конверт, на котором четко значилось: «Судмедэкспертиза провинции Онтарио».

Грин нес в одной руке большую чашку кофе-латте для нее и ромашковый чай в другой — для себя.

У них была продумана схема появления по утрам, когда Рэглан оставалась ночевать у него. Он высаживал ее из машины за несколько кварталов до офиса, и дальше Дженнифер шла пешком одна. Грин приходил попозже.

— Прямо как по заказу, — заметил Грин, ставя чашку с кофе на единственное, как ему показалось, свободное место, которое он смог отыскать на ее рабочем столе. — Доктор Киви человек занятой, но никогда не подводит.

— Спасибо, — улыбнулась она и глотнула кофе. — Фернандес, как всегда, у себя — дальше по коридору. Он здесь чуть ли не ночует.

— А он весьма неплох, а? — Подойдя к столу, Грин встал напротив нее.

Рэглан нарочито громко выдохнула, вынув из конверта бумаги и принимаясь за чтение.

— С такими молодцами нужно держать ухо востро. Их иногда заносит. Стремятся выиграть во что бы то ни стало. Очередной Фил Каттер мне здесь меньше всего нужен. — Наметанным глазом она быстро просматривала документ. — Черт! — вдруг вырвалось у нее, и она кинула страницу Ари.

Грин прочел часть, озаглавленную «Токсикология», и тихо присвистнул.

— Что-то у нее чересчур много алкоголя для пяти утра. Два и пять. А Ховард Пил говорил, что она вновь сидит на соке.

Рэглан прикусила нижнюю губу.

— Это дело не настолько простое, как мы поначалу решили.

— Так всегда и получается, — заметил Грин, листая отчет медиков. — Взгляни-ка сюда. — Обойдя вокруг стола, он подошел к ней и встал рядом. — Результаты сделанных в стационаре анализов крови Торн. Уровень тромбоцитов невероятно низок.

Заглядывая в бумаги, она прислонилась к нему бедром.

— Семнадцать. Это что — она почти гемофилик?

— Почти. Когда ниже десяти, тогда уж точно. Хотя доктор Маккилти говорил, если бы оказалось меньше двадцати, она напоминала бы переспелый банан. У нее на плечах виднелись какие-то следы. Но это могло быть все, что угодно.

— Предположительно это результат злоупотребления алкоголем, — задумалась Рэглан. — Но ведь она же была в отличной форме — почти каждый день выезжала на лошади?!

Грин кивнул.

— Одно с другим часто сочетается. Вдохновенно предаются как одному, так и другому.

Грин почувствовал на своем бедре руку Рэглан.

— Идеальной жертвы не бывает, так ведь? — усмехнулась Дженнифер.

— Когда Пэриш это увидит, будет добиваться соглашения, — предположил Грин.

Рэглан кивнула, расстегивая его ремень.

— А Саммерс изойдет на дерьмо. Затащит меня к себе и начнет требовать второй степени, а то и непредумышленного. Но у меня связаны руки. Указание свыше: никаких сделок. До возвращения детей еще два дня. — Она слегка развернулась и прижалась к нему бедрами.

Грин кивнул.

Зазвонил висящий у нее на бедре блэкбери. Схватив его, она взглянула на дисплей.

— Это Дана! — воскликнула Рэглан и отвернулась от Грина. — Привет, милая. Ты зачем так рано встала? — Слушая ответ, Рэглан кивнула. — А… зоопарк? Здорово. Я думала, папа… — Последовала пауза, и Грин заметил, как рука Рэглан сжалась в кулак. — А разве у тебя в рюкзаке его нет? — Рэглан потерла лицо рукой. — Почему же ты не позвонила мне вчера? — Рэглан вновь кивнула. — Да, я допоздна работала, поэтому мой домашний телефон и не отвечал. Милая, я же просила всегда звонить мне на сотовый. Хорошо, я через несколько минут уйду с работы, заеду домой и привезу его тебе в школу. Целую. — Выключив телефон, она взглянула на Грина. — У них школьная поездка. Но ее не возьмут без дурацкого бланка разрешения.

Раздался стук в дверь. Держа на виду черную папку, в офис гордо вошел Фернандес. В центре обложки лаконично значилось: «Кевин Брэйс — предварительное слушание дела. Альберт Фернандес — помощник государственного обвинителя».

— Альберт, я как раз собиралась вам звонить, — сказала Рэглан. — Доктор Маккилти наконец предоставил нам результаты токсикологии. Скверные новости. Содержание алкоголя в организме Торн составило два и пять, а уровень тромбоцитов в крови оказался исключительно низок.

Фернандес взял копию документа. Усевшись в кресло, он принялся медленно читать и делал это весьма обстоятельно.

Переглянувшись с Грином, Рэглан вновь посмотрела на Фернандеса.

— Альберт, у меня возникла проблема с дочкой, и мне нужно срочно отлучиться. — Она глубоко вздохнула.

— С ней все в порядке? — поинтересовался он. В его голосе прозвучало искреннее беспокойство.

— Да. Там лишь проблема с бланком разрешения для школы. Удачи на сегодняшнем заседании.

Он пожал плечами.

— Саммерс разорется на меня из-за отсутствия предложения по соглашению. Тем более когда увидит это.

У Рэглан вновь зазвонил сотовый. Схватив его, она взглянула на дисплей.

— Прошу прощения, Альберт. Я должна ответить. Одну секунду. — Она отвернулась в сторону. — Милая, я уже бегу. Что? Правда? Поблагодари его от меня. Поговорим вечером. Целую. — Выключив телефон, она опять взглянула на Грина.

— Ее отец попросил кого-то из родителей прислать ему бланк по факсу. Проблема снята.

Фернандес встал.

— Итак, мои инструкции — никаких сделок, так?

Грин изучающе посмотрел на прокурора. Рэглан права насчет молодых обвинителей. Правда, это в равной степени относилось и к молодым защитникам. Желание победить любой ценой казалось непреодолимым.

— Пока так, — ответила Рэглан. — Никаких сделок.

При виде судьи Саммерса, входящего в зал суда ровно в 10:00, Нэнси Пэриш изобразила самую милую из всех своих улыбок. Она пришла на целую минуту раньше. На стоящего с колокольчиком в дверях констебля Горация это произвело неизгладимое впечатление.

Вместе с переполненным залом Пэриш встала, наблюдая, как секретарь Саммерса, метнувшись к столу, разложил возле судьи его книги. В окне громыхал старый кондиционер, изрыгая потоки холодного воздуха в большое помещение. Взглянув на шумный агрегат, Саммерс царственным жестом дал секретарю понять, чтобы тот его выключил.

Пэриш продолжала стоять, после того как все призванные соблюдать порядок в зале, кроме них с Фернандесом, сели. Она подождала, пока грохочущий кондиционер унялся.

— Доброе утро, ваша честь, — произнесла Нэнси Пэриш.

— Доброе утро, ваша честь, — поприветствовал Фернандес.

— Доброе утро, представители защиты и обвинения, — снисходительно отозвался Саммерс, словно ничего особенного в этот день в зале суда не происходило. Он даже не соизволил взглянуть на собравшихся, оккупировавших все возможные места в зале заседаний, включая балкон.

— Уважаемый суд, я, мисс Нэнси Пэриш, — она повторила фамилию по буквам, — представляю защиту обвиняемого мистера Кевина Брэйса — джентльмена, находящегося в данный момент позади меня на скамье подсудимых, — сказала Пэриш.

— Да-да. Рад видеть, что сегодня его доставили сюда вовремя, — заметил Саммерс.

— Я тоже, ваша честь, — кивнула Пэриш. — Благодаря вашему вмешательству, сэр, моего клиента теперь привозят в зал суда заблаговременно.

— Вот и замечательно, — отозвался Саммерс, явно довольный собой.

«Пока что я ему нравлюсь, — отметила про себя Пэриш. — Посмотрим, что будет после моего первого сюрприза».

— Хотите сделать какие-нибудь заявления, предложения? — поинтересовался Саммерс, после того как Фернандес, представившись, занял свое место. Судья театрально раскрыл новую тетрадь и макнул ручку в чернильницу, предусмотрительно открытую верным помощником. — Полагаю, мы будем следовать обычной процедуре вызова свидетелей.

— Со своей стороны выражаю согласие, — ответила Пэриш.

— Я тоже, — быстро вставил Фернандес, едва успевая подняться с кресла. Саммерс наградил его взглядом, словно желая сказать: «Угомонись, Фернандес. Не стоит так стелиться».

«Спасибо, Фернандес, — мысленно поблагодарила Пэриш. — Пусть Саммерс начнет с того, что разозлится на тебя».

— Могу предположить, мисс Пэриш, что вы традиционно попросите запрет на публикацию материалов слушания. — Саммерс уже что-то помечал в своей тетради. Пэриш научилась следить за движением ручки судьи. Не следовало говорить до ее полной остановки.

Закончив писать, он, удивленный молчанием Пэриш, поднял голову. Она продлила паузу еще на секунду.

— Благодарю вас за предложение, ваша честь, однако зашита не будет просить запрета на публикацию данных материалов. — Она быстро села.

В зале раздался вздох. Из первых рядов, где сидели взволнованные репортеры, до нее донеслось шуршание бумаг и щелканье ручек.

— Тишина! — рявкнул Саммерс. — Либо представители прессы будут соблюдать тишину, либо будут удалены из зала суда. — Затем, переведя взгляд на Пэриш, он ей улыбнулся. Это была улыбка Чеширского кота.

«Саммерс гораздо умнее, чем многие предполагают», — думала Пэриш.

Он явно не ожидал с ее стороны подобного хода и, чтобы осознать только что сказанное, решил, прикрикнув на прессу, потянуть время. И теперь, похоже, он принял решение не придавать этому большого значения.

— Ваше право, мисс Пэриш, — безразличным тоном произнес он.

Краем глаза Пэриш увидела на себе пристальный — как и ожидалось — взгляд прокурора. Он поднялся.

— Да, мистер Фернандес? — уставился на него Саммерс.

— В случае отказа защиты от запрета на публикацию материалов этого требует обвинение.

— Правда? Неужели? — воскликнул Саммерс. В его тоне уже слышалось недовольство.

Пэриш была к этому готова. Раскрыв желтую папку, она встала. Некоторые, более демократичные, судьи не возражали, если представители сторон обращались к ним сидя, но в случае с Саммерсом говорить можно было только стоя.

— Ваша честь, этот вопрос урегулирован прецедентным правом. Защита обладает абсолютным правом просить запрета на публикацию материалов на стадии предварительного расследования. В отличие от обвинения. Для получения запрета на публикацию обвинение должно привести исключительные доводы — что-то вроде угрозы срыва тайной операции или национальной безопасности. В данном случае подобные доводы явно отсутствуют.

Вытащив из папки сборник прецедентов в синем переплете, она протянула его секретарю, а тот, в свою очередь, Саммерсу. Второй экземпляр подала Фернандесу. Тот принял его неохотно, словно отвергнутый жених — обручальное кольцо.

Схватив протянутую секретарем книгу, Саммерс небрежно, даже не раскрыв, отложил ее в сторону.

— Суд высоко ценит вашу помощь в разъяснении этого вопроса, мисс Пэриш. Правда, имея за спиной тридцатилетний опыт, я, похоже, неплохо знаком с тем, как это регулируется. За основу, как правило, берется «Дело Де Ла Саль», не так ли? Год 1993-й или 1994-й? Том… какой же?.. четвертый или пятый Сборника решений Верховного суда. — Саммерс произнес название дела с раскатистым французским прононсом и продолжил говорить, жестикулируя, точно оценивал возраст выдержанного вина.

Саммерс обожал подобные представления, и Пэриш знала, что ни в коем случае нельзя было пытаться его затмить. Или прервать. Или пробовать ответить на его шутку более удачной шуткой. Другими словами, «смеяться последним» неизменно должен Саммерс.

— Великолепно, ваша честь! — воскликнула Пэриш. — Это было в 1994 году.

Вообще-то это было «Дело Дажнэ», а не «Де Ла Саль», и том — третий. Но смысла перечить его чести в таких мелочах перед полным залом не было никакого. Она не сомневалась, что в перерыве он и сам все перепроверит и будет еще больше признателен Пэриш за достойную реакцию на его слова во время заседания.

Саммерс улыбнулся и обратил свой взор на Фернандеса.

— Мистер Фернандес, — медленно произнес он, — не хотите ли вы убедить меня переписать Уголовный кодекс Канады?

Пэриш тихо села, скромно потупившись. Даже не глядя, она ощущала исходящие от Фернандеса волны напряжения. С давних пор она усвоила правило никогда не торжествовать и не злорадствовать в здании суда. Победитель не должен портить о себе впечатление.

— Благодарю вас, ваша честь. — Фернандес практически выдохнул эти слова.

По-прежнему потупив взор, Пэриш обратила внимание на его ноги. Вместо своей обычной позы — стоя спокойно на прямых как палки ногах — он сейчас словно качался.

— Думаю, после слов моей коллеги мисс Пэриш все стало предельно ясно. Все обдумав, мы снимаем просьбу об общем запрете на публикацию. — Самообладание вернулось к Фернандесу довольно быстро, у него хватило ума не вступать в заведомо проигрышную перепалку с Саммерсом. Пэриш не могла это не оценить. — Однако, ваша честь, в связи с выступлением некоторых свидетелей у меня может появиться необходимость вернуться к этому вопросу, — сказал он. — Уверен, ваша честь, вы с пониманием отнесетесь к появлению определенных чрезвычайных обстоятельств.

Пэриш посмотрела на него. Что-то в тоне Фернандеса ее насторожило.

«Чрезвычайные обстоятельства» — кодовое словосочетание на открытом слушании. Обычно под этим подразумевалось появление некой «тюремной крысы», которая заявляла о подслушанном в тюрьме признании. Адвокатский кошмар. Она взглянула на Саммерса. Тот понимающе кивнул.

— Разумеется, при возникновении такой необходимости суд готов вернуться к этому вопросу, мистер Фернандес, — ответил он, сама легкость и обаяние.

Пэриш сжала авторучку. Невольно повернувшись, она бросила взгляд на сидящего на скамье подсудимых Брэйса. И вдруг не увидела там Кевина Брэйса, известного радиоведущего, «Голоса Канады». Сейчас там сидел ее очередной клиент в оранжевом комбинезоне. Очередной клиент, которого она сотню раз просила держать рот на замке. Очередной клиент, который, возможно, из-за собственной дурости усугубил свое положение, сболтнув что-то по неосторожности в тюрьме. Проклятие.

— Уверен, вы не возражаете, мисс Пэриш? — спросил Саммерс.

Она словно прочла его мысли: «Боже, Нэнси, неужели ты не предупреждала своего клиента? Не говорила ему заткнуться?»

«Конечно, говорила, — едва не выкрикнула она. — Раз сто, не меньше. И он не сказал мне ни слова. А в каталажке — как и все они — взял да что-то болтанул!»

Она медленно поднялась.

— Не возражаю, ваша честь. — В висках пульсировало. Дьявол, что же такого мог сказать Брэйс? Что там у Фернандеса? Она улыбнулась судье Саммерсу. — Защита готова продолжать.

— Первым свидетелем обвинения будет мистер Гурдиал Сингх, — не спеша, уверенным тоном объявил Альберт Фернандес, выдвигаясь на подиум возле своего стола.

Некоторые обвинители считали, что на предварительном лучше начинать со свидетелей из полиции — подготовить почву путем описания места преступления, выслушав показания криминалистов. Но Фернандесу нравилось «рассказывать историю» по порядку — простым англосаксонским языком, даже невзирая на то что это вызывало раздражение у кучки полицейских, которым приходилось целый день слоняться в ожидании, что их вызовут в зал суда. И он начал с Сингха.

К тому же Сингх относился к разряду самых любимых обвинением свидетелей. Разумеется, он не состоял на учете в полиции, был законопослушным гражданином и не имел оснований говорить ничего, кроме правды. И, самое главное, просто не мог не понравиться присяжным. Одним словом, идеальный первый свидетель.

— Мистер Гурдиал Сингх! — объявил, открыв дверь в холл, стоявший при входе в зал дежурный офицер полиции. Через секунду появился мистер Сингх. В этот жаркий день он был одет в белую сорочку с галстуком, серые фланелевые брюки и ботинки на толстой подошве. У него на руке висел плащ, и, войдя в зал, он тут же стал озираться в поисках места, куда бы его положить. Такая незначительная деталь неожиданно привела Сингха в замешательство.

«Если бы это случилось в присутствии присяжных, — подумал Фернандес, — в их глазах он сразу предстал бы старым растерянным человеком. А первые впечатления — Фернандес знал это наверняка — процентов на семьдесят составляют общее впечатление присяжных о человеке».

Фернандеса всегда поражало, как какая-то мелочь может полностью изменить отношение к человеку. Кредит доверия — штука зыбкая. «Хорошо, что это всего лишь предварительное», — подумал он, делая на полях тетради пометку — обязательно провести Сингха перед заседанием суда по залу, чтобы дать возможность привыкнуть к обстановке, а также позаботиться о том, чтобы перед дачей показаний кто-нибудь взял у него плащ.

Не успел Фернандес обратиться к Сингху, как встрял Саммерс.

— Доброе утро, мистер Сингх, — нараспев протянул он со своей трибуны.

— Здравствуйте, ваша честь, — отозвался Сингх, приветствуя его поднятой с плащом рукой.

— Секретарь сейчас у вас это возьмет. А вы просто проходите и садитесь вот здесь, рядышком со мной. — Саммерс слегка похлопал рукой по деревянному ограждению сбоку от него.

Подхватившись с места, секретарь бросился к Сингху, чтобы забрать плащ.

— Доброе утро, мистер Сингх, — обратился к нему Фернандес, после того как тот, поднявшись на трибуну, был приведен к присяге.

— Доброе утро, мистер Фернандес.

— Мистер Сингх, насколько мне известно, вы родились в Индии в 1933 году. Вы инженер-строитель, проработали около сорока лет инженером путей сообщения в Индии и к пенсии дослужились до должности начальника инженерной службы северного региона «Индийских железных дорог».

— Если быть точным, то я проработал сорок два года, — поправил мистер Сингх.

Фернандес улыбнулся. Он умышленно сказал «сорок» в расчете на то, что Сингх его поправит. На суде подобные мелочи дадут присяжным понять, что Сингх — весьма дотошный человек.

— Вы гражданин Канады? — спросил Фернандес. При допросе главных свидетелей следовало постоянно иметь в виду, что ни судья, ни присяжные ничего о них не знают. Следовало начинать все с самого начала и выказывать необычайный интерес к истории, уже услышанной по меньшей мере десяток раз.

— Совершенно определенно, — ответил мистер Сингх. — Как и моя жена Бимал, и три наши дочери. С того самого дня, как только у нас появилась такая возможность, а точнее — три года спустя после нашего переезда.

В течение десяти минут Фернандес задавал Сингху не относящиеся к делу вопросы: о его многолетней работе инженером в Индии, о решении перевезти семью в Канаду и о работе разносчиком газет последние четыре с половиной года.

— Человек должен быть чем-то занят, — философски заметил Сингх.

Фернандес взглянул на Саммерса. После этих слов он заметил, что судья начал проникаться к Сингху симпатией, что должно произойти на грядущем суде и с присяжными.

Сингх рассказал, как несколько лет назад познакомился с Брэйсом, об их ежедневных коротких задушевных беседах ранним утром. Постепенно дело дошло до рокового утра 17 декабря. Сингх красочно описал, как, подойдя к двери, никого там не обнаружил, услышал стон, и затем увидел вышедшего к нему с окровавленными руками Брэйса.

— Сказал ли вам что-нибудь мистер Брэйс в тот момент? — Фернандес постарался, чтобы вопрос не прозвучал наводящим.

— «Я убил ее, мистер Сингх, я убил ее».

— Именно эти слова?

— Да, — кивнул мистер Сингх, — насколько я мог расслышать.

Фернандес на мгновение застыл. Тут появилась новая каверза. Он попытался все мысленно просчитать. Интересовался ли кто-нибудь, насколько громко произнес это Брэйс? Видимо, нет. А какую-нибудь роль это играло? Фернандес должен был принять стратегическое решение, и у него была всего одна секунда. Стоит ли сейчас заострять на этом внимание?

«Будет достаточно времени поинтересоваться об этом у Сингха позже», — решил он. Сейчас он не хотел сбиваться с ритма.

— И куда вы потом направились? — спросил он.

— Прямо внутрь.

Далее все прошло замечательно. Фернандес подвел Сингха к описанию того, как он проследовал за Брэйсом в его квартиру: сначала — на кухню, затем — в главную спальню с ванной комнатой, потом — во вторую спальню, и, наконец, в отдельную ванную, со входом из прихожей, где обнаружил в ванне тело и удостоверился, что Торн была «определенно мертва». Потом последовал звонок в «службу полиции», офицер Кенникот ворвался на кухню, поскользнулся и выронил пистолет, в то время как Сингх и Брэйс пили чай. Кенникоту тоже предложили чашку чая.

«На чае, — решил Фернандес, — самое время закончить».

Саммерс посмотрел на Сингха и улыбнулся. Именно этого Фернандес добивался. Правило номер один: заставь судью (или присяжных) полюбить твоего свидетеля. На суде все как в жизни. Люди более снисходительны к тем, к кому испытывают симпатию. Фернандес хотел, чтобы во время судебного заседания Сингх показался присяжным «любимым дядюшкой» и лишние вопросы со стороны Пэриш вызвали бы у них раздражение.

Фернандес сел и взглянул на Пэриш: «Интересно, что она предпримет с Сингхом?»

— Вопросы, мисс Пэриш? — спросил Саммерс.

Фернандесу показалось, что он слегка подмигнул ей, и от этого ему стало немного не по себе. Такой же взгляд у него был на совещании с ними в феврале. Куда же он клонил?

— Мистер Сингх, — начала Пэриш, медленно поднимаясь и выгадывая время, чтобы продумать свои действия, — вы максимально старательно отвечали сегодня на все вопросы, так?

— Конечно, мэм.

«Благодарю за то, что выставляете моего свидетеля в хорошем свете», — с улыбкой подумал Фернандес.

— И этот офицер Кенникот, тот самый первый офицер полиции, оказавшийся на месте преступления, который выронил свой пистолет, — вы помните его? — Это был очень неплохой ход для начала — маленький камешек в огород Кенникота, чтобы слегка подмочить репутацию полицейских.

В отличие от большинства адвокатов по уголовным делам, которые сразу бросались в атаку на свидетелей обвинения, Пэриш действовала обходительно, что, как считал Фернандес, более эффективно.

— Конечно, мэм.

— И вы также ответили на все его вопросы?

— Конечно, мэм.

— И вы хорошо запомнили тот день?

— Мэм, как начальник инженерной службы северного региона «Индийских железных дорог», я видел много трагедий. Многие в Канаде не знают, что это самая крупная транспортная компания в мире. И когда происходит трагедия, ее не забудешь.

— Да, конечно, сэр, — согласилась Пэриш.

«Великолепно, — размышлял Фернандес, — Пэриш словно вторит Сингху. Она просто ест с руки».

— И вы не состоите на учете в полиции, сэр, и вас никогда не допрашивали по подозрению в совершении преступления. — Пэриш говорила так непринужденно, что казалось, будто они со свидетелем просто болтают, а не находятся в переполненном зале суда.

— Конечно, нет, мэм.

— И вы никогда не совершали преступлений?

— Конечно, нет, мэм.

Фернандес щелкнул авторучкой. Куда Пэриш клонит?

— И вы никогда не совершали убийства?

— Конечно, нет, мэм.

Фернандес взглянул на Пэриш. Он мог протестовать, потому что свидетель уже ответил на вопрос, но какой смысл? Пэриш с ее мягким голосом была весьма обходительна с мистером Сингхом.

— Однако, мистер Сингх, вы погубили многих людей.

Фернандес вскочил. Пэриш перегибала палку.

— Протестую, ваша честь, — заявил он. — Свидетель уже дважды сказал суду, что не совершал никаких преступлений и даже не фигурировал ни в одном полицейском расследовании…

— Я никогда не был в числе подозреваемых в совершении преступления, но… Да, получается, что погубил я многих людей.

Подняв руку, Саммерс попытался остановить Сингха, однако слова уже были произнесены. Глядя на него, Саммерс улыбнулся:

— Спасибо, мистер Сингх. Полагаю, вы впервые даете показания в суде.

— Нет, вовсе нет. Я много раздавал показания в Индии. Как руководитель инженерной службы, я часто выступал свидетелем на разных судах. Убийства, насилие, отказ от детей, нелегальные азартные игры, распространение наркотиков…

Саммерс еще шире расплылся в улыбке.

— Понимаю, сэр. Вероятно, вам впервые пришлось давать показания в Канаде.

Мистер Сингх кивнул:

— Да, конечно, ваша честь. Будучи разносчиком газет, преступления видишь не так часто.

По залу прокатился смешок.

— Да-да, — отозвался Саммерс. — В наших судах, когда представитель обвинения или зашиты выдвигает протест, свидетелю следует подождать до моего соответствующего решения. Говорить должен кто-то один.

Впервые с тех пор, как, войдя в зал, Сингх не знал, куда пристроить свой плащ, он выглядел смущенным.

— Ваша честь, в этой стране я часто сталкиваюсь с тем, что люди говорят одновременно. Например, мои внуки отвечают своим родителям еще до того, как те успевают закончить.

На этот раз смех был уже громче. Подняв глаза, Саммерс посмотрел в зал, потом, улыбнувшись, перевел взгляд на Фернандеса. Пэриш уже успела сесть, и Фернандес оказался один на один с судьей.

— Мистер Фернандес, — заговорил Саммерс, — если не ошибаюсь, вы уже спрашивали мистера Сингха по поводу фразы, оброненной мистером Брэйсом тем утром, верно?

Саммерс улыбнулся Пэриш. «Фразы…» Именно так он и выразился тогда на их предварительном совещании в феврале. Не «признании». Это и было его сигналом, посланным Пэриш. И она его распознала. «Проклятие. И как же я мог это упустить?» — расстроился Фернандес.

— Верно, ваша честь. — Фернандес старался говорить уверенно.

— Разумеется, теперь защита имеет право задать свои вопросы.

Фернандес понял, что оказался в ловушке Пэриш. И теперь ему стал понятен ее предыдущий ход. Именно поэтому она не хотела запрета на официальную огласку. Она попросту, как могла, изничтожила показания главного свидетеля — признание, высказанное Брэйсом Сингху. И теперь хотела, чтобы все это появилось в прессе, чтобы у любого потенциального присяжного возникли на этот счет сомнения. Очень и очень умно.

— Верно, ваша честь. Я снимаю свой протест.

Фернандес старался опуститься на место с достоинством, не торопясь. Никогда нельзя показывать страх или разочарование в суде. Даже если тебя уже дважды застали врасплох.

Пэриш встала, раскрывая оранжевую папку. Немного развернувшись, она посмотрела на первый ряд, где сидели представители прессы. Фернандес проследил за ее взглядом. Журналисты сидели как на иголках. Он заметил, как репортер из «Стар» Овотве Аманква — единственный темнокожий во всей этой команде — кивнул ей.

Фернандес вновь посмотрел на Пэриш. Она не спеша достала из сумочки очки для чтения.

«Никогда не видел ее в очках, — отметил он. — Ей даже идет».

— Итак, мистер Сингх, так или иначе вы убили двенадцать человек, верно?

— Верно. Двенадцать человек за сорок два года считалось довольно низким показателем.

— И вы помните каждый случай.

— Как сейчас.

— Первой жертвой оказалась миссис Бопарт в 1965 году.

— Это была большая трагедия. Женщина пошла из деревни за водой и упала в обморок прямо на рельсах. Это случилось зимой, ранним утром, еще до рассвета, никто бы не смог ее увидеть. Она была беременна, и муж даже не знал об этом.

— Следующим стал мистер Вахал.

— Еще одна большая трагедия…

Фернандесу оставалось лишь слушать, как Пэриш подробно перечисляла все двенадцать смертей, и каждая последующая была ужаснее предыдущей. Он старался не показать, что ее кропотливая работа произвела на него должное впечатление. Стало предельно ясно, куда она клонит, и он не мог ничего сделать, чтобы как-то это остановить. Он был похож на генерала, беспомощно наблюдавшего, как беспощадно громят его армию.

Наконец Пэриш дошла до последнего из двенадцати жутких несчастных случаев, произошедших на железной дороге, и, закончив, закрыла свою оранжевую папку.

— Мистер Сингх, утром 17 декабря офицер Кенникот попросил вас сказать ему то, что сказал вам мистер Брэйс, так?

— Совершенно верно, мэм, — ответил Сингх.

Теперь она полностью владела ситуацией, и Сингх уже вторил ей.

— И вы точно передали офицеру Кенникоту то, что сказал вам мистер Брэйс.

— Точно передал.

Пэриш достала стенограмму показаний Сингха.

— Вот то, что вы сказали офицеру Кенникоту, я цитирую: «Мистер Брэйс сказал: „Я убил ее, мистер Сингх, я убил ее“. Вот те слова, которые он произнес».

— Именно те слова, мэм.

— И это именно то, что сказал вам мистер Брэйс, дословно.

— Дословно.

Пэриш сняла очки и посмотрела на свидетеля в упор.

— Он ведь не говорил ничего похожего на «я совершил убийство, мистер Сингх» или «я ударил ее ножом, мистер Сингх», не так ли?

Впервые за время допроса в до сих пор любезном тоне Пэриш появились жесткие нотки, словно она добавила щепотку перца в диетическое блюдо. Обозначился четкий ритм, установленный опытной стороной, ведущей перекрестный допрос. Он, точно неслышимые ударные, действовал на подсознание, собирая все инструменты в единую композицию, зазвучавшую словно песня под стук метронома. Это будто добавляло еще большей вескости произнесенным словам.

К этому моменту перекрестный допрос звучал уже как хорошо разученный по нотам фрагмент музыкального произведения. Варьируя интонацией, Пэриш привлекала внимание к важности вопроса, словно импровизировала на фоне определенной ритмической фигуры.

Изменившийся тон, похоже, подействовал на Сингха. Фернандес, как и все в зале, уже ожидал его очередного ответа в такт. В установленном ритме. Однако его не последовало. Наступила пауза.

Увлеченный своей писаниной Саммерс замер, оторвав ручку от тетради. Пэриш еле заметно покачнулась. Сидящий рядом с Фернандесом Грин, который вел свои записи, прекратил писать. Фернандес постарался не делать лишних движений, чтобы не нагнетать напряженность. Он не отрываясь смотрел на Сингха.

Сингх поднял голову и впервые за все это время взглянул на Брэйса.

— Все те годы, что я знал мистера Кевина Брэйса, он всегда был со мной обходителен и весьма деликатен в выборе слов. Нет, он не говорил, что «совершил убийство» или «ударил ножом».

— Благодарю вас, мистер Сингх, — кивнула Пэриш и быстро села на место.

Повернувшись к Фернандесу, Саммерс расплылся в широчайшей за все утро улыбке. Этой улыбкой он словно хотел ему сказать: «Не надо меня недооценивать. Я задолго это предвидел».

— Какие-нибудь вопросы, мистер Фернандес? — спросил он, продолжая обворожительно улыбаться.

Фернандес имел право повторно допросить свидетеля по поводу новых фактов, которые неожиданно появились в процессе перекрестного допроса. Сингх, конечно, немного переборщил, сказав, что Брэйс был весьма деликатен в выборе слов, однако задавать новые вопросы не имело смысла: это еще не суд.

В первом раунде он явно уступил. Лучшей тактикой для Фернандеса было сейчас как можно быстрее ретироваться в свой угол ринга и остановить кровотечение. Ему больше всего хотелось, чтобы Сингх просто ушел с трибуны.

— Вопросов нет, ваша честь. Следующий свидетель обвинения — офицер Дэниел Кенникот, — сказал он.

«Кенникот — отлично, — думал Фернандес, — „великий“ полисмен, обронивший пистолет. Будем надеяться, сейчас такого не произойдет с его самообладанием».

— Офицер Дэниел Кенникот, — громогласно возвестил в открытую дверь дежурный полицейский.

— Здесь, — отозвался Кенникот, запихивая лежащую возле него на деревянной скамье служебную записную книжку во внутренний карман пиджака.

Как офицеру полиции Кенникоту неоднократно приходилось давать показания в суде, а в качестве адвоката по уголовным делам — допрашивать полицейских. Поступив на службу, он в отличие от большинства полисменов, которых ему доводилось видеть в суде, стремился не походить на свидетелей-истуканов, чьи заученные показания сводились к механическим односложным ответам на вопросы. Или наоборот — чьи показания звучали весьма расплывчато, изобилуя фразами типа «насколько я помню» или «насколько я понимаю». Он знал: как на судей, так и на присяжных наибольшее впечатление производят не те свидетели, что машинально повторяют записанное в блокнотах, а те, что действительно пытались вспомнить увиденное, услышанное и подмеченное.

Он десятки раз бывал в зале судебных заседаний 121, но никогда еще не видел его настолько заполненным. Уверенной походкой он прошел через весь зал по устланному ковром полу к деревянной дверце-калитке и, пройдя сквозь нее, быстро поднялся на трибуну для свидетелей. Будучи приведенным к присяге, повернулся к Фернандесу. Некоторые полицейские старались подыгрывать судье, другие смотрели на представителя защиты или, если присутствовала пресса, обращались к сидящим в первых рядах репортерам. Кенникот всегда старался установить визуальный контакт с человеком, задающим ему вопросы, и больше ни с кем.

— Офицер Кенникот, вы уже три года состоите на службе в Объединенных силах полиции Торонто, верно?

Кенникот знал, что в восьмидесятых, когда произошло слияние городских полицейских подразделений, они стали называться полицейской службой. Старшее поколение полисменов не признавало этого названия: они считали себя боевым подразделением, а не службой. Старшее поколение судей было того же мнения.

Посмотрев поверх очков на Фернандеса, Саммерс едва заметно улыбнулся.

— Чуть больше: 21 июня будет четыре года, с тех пор как я поступил на службу, — поправил Кенникот.

«И пять лет, с тех пор как убили Майкла», — добавил он про себя.

Большинство полицейских отвечали отрывисто, как автоматы: «Да, сэр» — «нет, сэр». Кенникот стремился вступить в диалог, старательно избегая ответов типа «так точно», «именно так».

— А до этого вы были адвокатом?

— Адвокатом по уголовным делам в течение пяти лет.

— А теперь я бы хотел, чтобы вы мысленно перенеслись в то утро 17 декабря прошлого года, к событиям, которые вас привели сегодня сюда, в зал суда. Насколько я понимаю, вы тогда вели соответствующие записи, верно?

Кенникот сунул руку в карман и вытащил оттуда блокнот. Он знал, что это может стать первым поводом для препирательств. Предполагалось, что прежде чем дать ему возможность воспользоваться своими заметками в суде, Нэнси Пэриш — представитель защиты — для начала подвергнет его многочисленным расспросам.

— Да. Вот они.

— Копия этих записей была предоставлена представителю защиты. Вы намерены использовать их при даче свидетельских показаний? — Краем глаза он уже заметил, что Пэриш начала подниматься.

Обычная тягомотина заключалась бы в следующем: он заявляет, что ему необходимо заглядывать в записи; она задает ему кучу всевозможных вопросов по поводу того, как и когда они делались, и потом судья разрешает ему ими пользоваться. Опытный адвокат поступил бы так не с целью помешать использовать записи, а для того, чтобы заранее усомниться в их предполагаемой безукоризненной точности.

Кенникот сделал глубокий вдох.

— Думаю, в этом нет необходимости, — ответил он. — Я очень хорошо помню то утро, в том числе и по времени. И если возникнет необходимость заглянуть в блокнот, я скажу вам об этом.

Он продолжал смотреть на Фернандеса, но краем глаза заметил, как выпрямился в своем кресле судья Саммерс. Пэриш продолжала стоять.

— Такой ответ впечатляет, — заметил Саммерс. — Это позволит нам избежать бездарной траты времени на стандартную процедуру, предваряющую использование этих записей. Молодец, офицер. Мисс Пэриш?

Взглянув на Кенникота, Пэриш улыбнулась:

— Я оставлю свои вопросы к этому офицеру на потом. — Она вновь присела.

Рассказ Кенникота направлял в необходимое русло Фернандеса. Это не выглядело блестящим выступлением, однако Фернандес был весьма компетентным и хорошо подготовленным юристом. На мольберте стоял полномасштабный чертеж квартиры, и Фернандес попросил Кенникота подойти к нему и начертить фломастером свой утренний путь.

— Где вы находились, офицер, когда впервые увидели мистера Сингха и мистера Брэйса?

— Я находился здесь. — Кенникот отметил конец коридора перед входом на кухню.

— И что же произошло потом?

— Подойдя к мистеру Брэйсу, я поскользнулся на кафельном полу, — ответил Кенникот, отмечая соответствующее место маленьким крестиком. — Я упал здесь, а пистолет, который держал в правой руке, отлетел сюда. — Он провел пунктирную линию к кухонным шкафам.

Он уже столько раз побывал в квартире Брэйса, что, как ему казалось, знал там каждый дюйм. Однако на архитектурном чертеже помещение выглядело совершенно по-иному. Даже вернувшись на свидетельскую трибуну, он поймал себя на том, что продолжает смотреть на мольберт.

Фернандес продолжал задавать вопросы. Они касались проведенного им остатка дня, просмотра видеопленок из вестибюля и всего, что ему удалось узнать об образе жизни Брэйса и Торн. Они заранее договорились не затрагивать алкогольную проблему Торн и известили об этом защиту. Если этой теме и суждено было как-то всплыть на суде, то пусть это окажется делом рук Пэриш. По крайней мере доктор и миссис Торн не станут винить в этом прокурора.

Когда Фернандес закончил, поднялась Пэриш. Она в совершенстве владела искусством перекрестного допроса. Кенникот почувствовал это на собственной шкуре. Она задавала общие наводящие вопросы, ограничивая его ответы лишь короткими «да» или «нет», методично загоняя его в угол. Это напоминало шахматный эндшпиль, когда имеющий преимущество игрок медленно отрезает сопернику все пути отхода.

Как он и предполагал, Пэриш начала с расспросов о сделанных им записях.

— Ведение записей является одной из основных составляющих вашей работы. Я права, офицер Кенникот?

— Совершенно верно, это необходимо.

— И вас этому учили, так?

— Да. У нас даже преподает бывший детектив отдела — он ведет отдельный семинар по этой дисциплине. Это довольно обстоятельные занятия.

— И ведение записей от вас требуется в соответствии с уставом, верно?

— Совершенно верно.

— Будучи адвокатом, вы допрашивали многих полицейских и интересовались, насколько тщательно они подходили к ведению своих записей, так?

В зале послышался смешок. Кенникот улыбнулся.

«Веди себя непринужденно, — настраивал он себя, — не напрягайся».

— С превеликим удовольствием, — ответил он, и все, включая Саммерса, рассмеялись.

«Вот оно», — думал Кенникот.

Он дюжину раз читал и перечитывал свои записи в поисках чего-либо упущенного. Однако так ничего и не нашел. Но видимо, ей это все же удалось.

— Можно взглянуть на вашу тетрадь, офицер? — спросила Пэриш. — У меня есть фотокопия, но я ни разу не видела оригинала.

— Прошу вас, — отозвался Кенникот.

«Странно. Неужели Пэриш решила, что я мог что-то подделать в оригинале?»

Она подошла к нему. Кенникот следил за ее глазами, пока она медленно листала страницы. Защитница не спешила. Что же она искала?

Наконец Пэриш вернулась к своему столу.

— Ваши записи и предоставленная вами фотокопия совершенно одинаковы, точно?

— Точно.

«Черт», — выругался про себя Кенникот.

Он начинал вторить ей этим дурацким «точно». Это был его первый односложный ответ. Теперь он понял. Она разыграла эту маленькую сценку с записями лишь для того, чтобы попытаться сбить его с толку.

— Офицер, вы уже много раз заглядывали в эти записи до своих сегодняшних показаний.

— По крайней мере раз десять.

— Вы не думаете, что могли что-то упустить?

Это был первый вопрос, не предполагающий односложного ответа. Пэриш только что нарушила одно из правил перекрестного допроса. Никогда не задавай вопрос, на который сам заранее не знаешь ответ.

Но Кенникот понял: это довольно хитрый ход. Если скажет, что ничего не упустил, а найти что-то можно всегда, он отрежет себе пути к отступлению, давая ей неоспоримое преимущество в случае, если она что-нибудь да обнаружит. Если сказать, что заметил нечто упущенное, то придется объяснять свой недочет. В любом случае адвокат вынуждала его защищаться.

Кроме того, Пэриш задала их диалогу быстрый ритм, своеобразную пульсацию. Кенникот знал, что в результате длительной паузы с его стороны, нарушившей равномерный ход беседы, он будет казаться неуверенным в себе. Кенникот услышал, как авторучка в руке Саммерса замерла. Краем глаза он заметил, что на него смотрят Фернандес и Грин.

— Разумеется, в моих записях могут отсутствовать мелочи, — сказал он. — Например, цвет ботинок мистера Сингха. Но, думаю, я вряд ли упустил что-либо существенное.

— Когда вы впервые увидели мистера Брэйса, он пил чай с мистером Сингхом, верно? — Оставив в покое его записи, Пэриш, похоже, целила в «яблочко».

«Ну вот, дождался», — вздохнул Кенникот.

— Насколько мне известно, они пили какой-то особый чай, который мистер Сингх приносил мистеру Брэйсу.

Кенникот старался полностью сконцентрироваться на Пэриш, но его взгляд невольно вернулся к чертежу квартиры. Внимательно следивший за ним Фернандес увидел то, чего до этого не замечал.

«Как же, — спрашивал он себя, — я мог такое упустить?»

Пэриш взяла свою копию записей Кенникота.

— На странице сорок восемь вы пишете: «Брэйс и Сингх за столиком для завтрака. Брэйс — слева, на западной стороне, Сингх — на восточной. Пьют чай». И вы даже сделали небольшую зарисовку того, как они сидели.

— Да, — подтвердил Кенникот. Он не отрываясь смотрел на полномасштабный чертеж. Мысленно перенесся в прошлое. Вместо зала суда вдруг оказался в квартире Брэйса. Первый человек, прибывший в квартиру по звонку об убийстве. Он все это мог мысленно воспроизвести. — Мистер Брэйс не смотрел на меня. Он смотрел на свою чашку, мешал ложкой чай и наливал себе мед. Мистер Сингх сказал, что чай особый — хорошо помогает при запорах.

— В ваших записях этого нет, офицер Кенникот.

Кенникот посмотрел на Пэриш. Он словно только что вернулся из своего короткого путешествия.

— Чего нет в моих записях? — переспросил он. — Про запоры?

В зале послышался смех.

— Нет. Как раз упоминание мистера Сингха о запорах в ваших записях имеется на следующей странице. Но я сейчас говорю о меде и ложке.

— Да, ложки и меда в моих записях нет, — согласился Кенникот. — Но я очень хорошо их помню. Просто не посчитал их важными деталями.

— То есть они менее важны, чем запоры?

В зале вновь раздался смех, чуть громче, чем в прошлый раз.

— «Запоры» являются частью фразы, сказанной мистером Сингхом. Это первое, что он сказал, после того как представился. Поэтому я и сделал соответствующую запись. Я записал каждое сказанное мне мистером Сингхом слово. Никто не обмолвился ни о меде, ни о ложке. Я лишь обратил на них внимание.

— И что же в них привлекло ваше внимание? Каковы были ваши наблюдения?

Кенникот вновь мысленно перенесся в кухню-столовую. Он посмотрел на чертеж. Выступая в качестве свидетеля, не следовало торопиться. Будучи адвокатом, он всегда учил своих клиентов три раза слегка притопнуть ногой, прежде чем ответить на вопрос. Но советовать всегда проще, и в этом он смог убедиться сразу, как только сам начал давать показания.

— Чайную ложку Брэйс держал левой рукой, а мед наливал правой. Мне показалось, это как-то странно, но теперь, когда я вновь все вспоминаю, мне пришло в голову, что Брэйс, должно быть, левша.

— Благодарю вас, офицер Кенникот. Вопросов больше нет, — с улыбкой сказала Пэриш. Казалось, ей не терпелось сесть на место.

Фернандес тоже отказался от дальнейших вопросов, и мгновение спустя Саммерс уже поблагодарил Кенникота, и тот покинул свидетельскую трибуну. Все вдруг закончилось неожиданно быстро. Выходя из зала, он вновь бросил взгляд на чертеж.

Он понял, чего добивалась Пэриш. Положение тела Торн в ванне подразумевало, что ранение ей нанесено правой рукой. Однако даже левша смог бы другой рукой ударить ножом беспомощно лежащую в ванне обнаженную женщину.

Однако не это отвлекло его во время дачи показаний. Глядя на масштабный чертеж квартиры 12А, он увидел нечто весьма очевидное. Дойдя до ведущей в зал дверцы-калитки, он вновь украдкой взглянул на чертеж. Все было перед ним. Как он мог такое пропустить?! И это упустили все.

— Сегодня днем я поняла, что совершила большую ошибку, — сказала Нэнси Пэриш, после того как Кевин Брэйс сел на свое место в комнате 301, а мистер Еж закрыл дверь. Когда он вошел, она обратила внимание на стоптанные задники его тюремных кроссовок. — Теперь у нас серьезная проблема.

Брэйс не отворачивался. Похоже, ей удалось привлечь его внимание. Он даже показался удивленным. Вытащив свою тетрадь, он полез за ручкой, но Пэриш, подняв руку, остановила его.

— Нет, — она раздраженно повысила голос, — теперь моя очередь говорить. Вот в чем моя ошибка. Всем своим клиентам я говорю одно и то же. Я называю это «речью». Вас я с этим обошла. Так вот…

Брэйс оставил ручку в покое. Он смотрел на нее.

«Что ж, кое-чего добились», — подумала Пэриш.

К своему огорчению, она почувствовала, что внутренний голос здорово походит на голос ее матери, когда та была чем-то раздосадована.

— Я берусь за дело, потому что хочу выиграть. Именно так и не иначе. А выиграть я хочу потому, что если не выиграю, то не усну. И в этом вся проблема — мне нравится спать. Я ясно объясняю?

Брэйс взглянул на свою тетрадь.

— Не нужен мне ваш блокнот для ответа на этот вопрос. — Пэриш была вне себя. — Я ясно выразилась?

«Это прозвучало, пожалуй, лучше всякого перекрестного допроса», — подумала она.

Брэйс кивнул.

«Лиха беда начало, — мысленно отметила она, — мы уже перешли от письма к жестам».

— А я не могу выиграть дело, когда мой клиент меня не слушает.

Брэйс слегка наклонил голову. Он выглядел смущенным.

— Я неоднократно повторяла, чтобы вы здесь ни с кем не разговаривали о своем деле. Но сегодняшнее заявление Фернандеса по поводу запрета на публикацию говорит о том, что он может вновь вернуться к этому при «исключительных обстоятельствах». А я знаю, что имеется в виду. У него где-то здесь «крыса». И теперь я каждую минуту жду, что он расскажет о некоем сделанном вами какой-то шушере заявлении, которое может провалить все дело. И тогда мы проиграем. И потом я не смогу уснуть. Понятно?

Брэйс потянулся за ручкой. На этот раз Пэриш не возражала. Он начал что-то яростно писать. В конце концов он передал блокнот ей.

Пэриш перечитала написанное дважды. Может, Брэйс был не в себе? Может, ей стоило отправить его на обследование? Она вернула ему тетрадь. Он вновь что-то написал.

Пэриш взяла тетрадь. Это действительно так. Новый тридцативосьмилетний вратарь начал с матча, проведенного «Листьями» в гостях на Западном побережье. К большому удивлению спортивных знатоков, он сразу включился в игру. И удача повернулась к команде лицом. Они провели беспроигрышную серию матчей. И сейчас от Кубка Стэнли их отделяла всего одна игра. Будущим вечером они могут стать чемпионами.

Однако какое это имело отношение к делу? Пэриш бросила тетрадь на стол. Проволочный спиральный переплет резко скребанул по металлической столешнице.

— С сокамерником вы какую-то ерунду обсуждаете, но почему-то отказываетесь говорить со мной! Какого черта? Что, в конце концов, происходит? С меня хватит! Вы собираетесь со мной разговаривать или нет?

Брэйс покачал головой. Пэриш попыталась понять выражение его лица — в нем не было ни дерзости, ни злости, ни отчуждения, частенько появляющихся у ее клиентов, когда она так на них набрасывалась.

Взяв свой блокнот, Брэйс написал: «Я не могу с вами разговаривать».

Пэриш провела по лицу рукой. Несмотря на то что это был еще только вечер понедельника, она почувствовала невероятную усталость. А до выходных еще четыре изматывающих дня. И сейчас она просто не представляла, что делать.

— Послушайте, мистер Брэйс. — Она вздохнула. — Саммерс, конечно, придет в бешенство, но я завтра же пойду в суд, скажу, что у меня нет возможности общаться с клиентом и следовать его инструкциям, и откажусь от дела.

Она блефовала. Пэриш прекрасно знала, что Саммерс ни под каким предлогом не позволит ей выйти из игры, если только она не скажет ему, что Брэйс пытался ее задушить. И даже в этом случае, зная Саммерса, нельзя быть уверенной, что добьешься своего. Единственной возможностью распрощаться с этим делом мог стать лишь отказ Брэйса от ее услуг.

Словно отслеживая ход ее мыслей, он взял блокнот и написал: «Но мы же общаемся».

Пэриш закрыла глаза.

— Какого черта вы наняли именно меня? Вы же могли нанять кого угодно. Почему я?

Казалось, Брэйс искренне огорошен ее реакцией. Он вновь взял ручку.

Пэриш вдруг поняла, что он впервые сделал ей комплимент. При всем своем нежелании это признавать, ей стало приятно. Ее гневный пыл стал понемногу угасать.

— Хорошо, мистер Брэйс, помогите мне. Я сознаю, что чего-то здесь не понимаю. Вы не должны так отгораживаться от меня.

Несколько мгновений Брэйс смотрел на нее в упор, словно оценивая варианты своих действий. Наконец взял тетрадь и, перевернув ручку обратной стороной, указал пластмассовым концом на уже написанное им слово.

Прочтя, Пэриш нахмурила брови. Что он хотел этим сказать?

Для большей убедительности Брэйс, продавливая страницу, подчеркнул слово обратной стороной ручки, бросил на Пэриш выразительный взгляд и снова подчеркнул.

Она вновь прочитала слово. Затем — в третий раз. И вдруг поняла. Это произошло так внезапно, что Пэриш невольно сделала резкий выдох, словно ее изо всех сил ударили в грудь.

— Боже мой, — прошептала она, подаваясь вперед. — Мне даже не приходило в голову…

Закрыв тетрадь, Брэйс взглянул на нее и лишь пожал плечами.

— Это все меняет. — Пэриш ощутила слабое головокружение и перестала чувствовать под ногами бетонный пол. Впервые с тех пор, как взялась за это дело, она увидела то, что ей было больше всего необходимо. Больше, чем одобрительные похлопывания по плечу ее клиентов, больше, чем сон, и больше, чем еда. Она вдруг увидела то, что жизненно необходимо каждому представителю защиты, — надежду.

Иметь в качестве главного свидетеля детектива Хоу означало для Фернандеса, что ему не стоило к этому дню особо готовиться. Не было сомнений, что судебный криминалист «запытает» весь зал и доведет до чертей Саммерса, в то время как Фернандесу нужно будет лишь периодически спрашивать: «И что вы сделали после этого?» — остальное будет заполнено монологом Хоу. Таким образом, этим вечером Фернандес мог сделать передышку.

Однако с этим оказалось непросто. Участие в большом судебном процессе заставляло юриста настороженно относиться к подобным паузам, чуть ли не с опаской. Фернандес знал: стоит ему, подняв голову, оглядеться по сторонам, он поймет, что миллиардам живущих на земле людей наплевать как на длину ножа, которым убили в живот Кэтрин Торн, так и на то, что сказал Кевин Брэйс мистеру Сингху. Чуть раньше на этой неделе чилийская сборная одержала решающую победу в отборочном матче чемпионата мира по футболу, и Фернандес намеренно ничего на эту тему не читал.

Он ощутил усталость. Откинувшись на спинку кресла в своем рабочем кабинете, почувствовал, как глаза закрываются сами собой, и не стал этому сопротивляться.

«Всего на пять минут, — сказал он себе. — Хорошо бы отвлечься от дела. Уже почти восемь. Слава Богу, скоро придет Марисса».

Он приготовил ей для ксерокопирования целую стопку бумаг.

Вернувшись из Чили, Марисса здорово изменилась. Она налегала на английский и настаивала, чтобы они общались только по-английски. Стала приходить к нему в офис по вечерам и помогать по работе. Она оказалась довольно организованной, и они быстро сработались. Марисса даже настояла, чтобы Фернандес возобновил общение со своими родителями, чему он долгое время противился.

Послышался легкий стук. Открыв глаза, он бросился к двери. На Мариссе была коротенькая юбка и блузка с большим декольте. Супруга проскользнула в комнату, и он поцеловал ее.

— Я приготовил тебе кучу бумаг для ксерокса, — признался он, поворачиваясь к столу.

Схватив мужа за руку, Марисса притянула его к себе.

— Не будь таким занудом, — ответила она, со смехом закрывая дверь.

— Занудой, — поправил он, улыбнувшись.

— Тихо, — шепнула она. — У меня для тебя кое-что есть.

— И что же?

— Сядь, и я тебе покажу…

— Сейчас не до того. У меня полно работы…

— Садись, — промурлыкала она. — И отвлекись. — Марисса уселась на него верхом и задрала юбку.

— Марисса, у меня правда много…

— Это то, что тебе сейчас нужно. Вот здесь.

Взяв его руку, она положила ее себе между ног, но вместо теплого тела Фернандес вдруг наткнулся на что-то жесткое и холодное, похожее на пластик.

— Что за черт? — воскликнул он, отдергивая руку вместе с «находкой».

— Дозаправка, — пояснила Марисса, когда он с удивлением уставился на пакет со жвачкой в шариках.

Они рассмеялись.

— Я заправлю машину, а ты сделай фотокопии, — сказал он, и они поднялись с кресла. Смех подарил им хорошее настроение.

Марисса вышла в коридор, но не успел он наполнить автомат жвачкой, она вернулась.

— Марисса, эта очень важная работа, — заметил Фернандес, прекрасно понимая, что за такое короткое время она не могла все отксерить.

— А это еще важнее, — загадочно возвестила Марисса.

Повернув голову, он увидел, что жена дрожащими руками держит какой-то листок.

— Я нашла это на ксероксе.

— А что это? — спросил он, протягивая руку за листком.

— Не думаю, что это оставили специально.

Фернандесу было достаточно лишь взглянуть на заглавие, чтобы понять, о чем она говорит.

«Конфиденциальная переписка адвоката с клиентом — мистер Кевин Брэйс и его адвокат мисс Нэнси Пэриш».

Ниже следовали записи, явно сделанные Брэйсом.

— Альберт, это не годится, да? Не годится, чтобы у тебя в офисе оказались записи другой команды?

— Нет, не годится. — Фернандес даже не стал поправлять супругу по поводу использованного ею слова «команда». По сути она высказалась весьма точно.

— Ты как нельзя лучше все сказала! — воскликнул он. Мысли закрутились у него в голове. — Это совсем не годится.

— Доброе утро, мистер Сингх. Не напугал вас? — поздоровался Дэниел Кенникот, когда двери лифта открылись и мистер Сингх с единственной газетой под мышкой вышел на двенадцатый этаж Маркет-плэйс-тауэр. — Без мистера Брэйса вы, наверное, уже отвыкли кого-то здесь видеть.

— По утрам здесь чаще всего никого нет. — Сингх улыбнулся.

— Можем мы с вами поговорить минутку?

— Конечно, как только доставлю свою последнюю газету, — ответил Сингх.

Кенникот остался ждать возле лифта, пока Сингх шел по коридору к квартире 12Б. Кенникот слышал его размеренные шаги, звук положенной у двери газеты, затем вновь шаги, уже в обратную сторону. Кроме шагов, было слышно лишь тихое жужжание кондиционера. Он вспомнил, какая тишина стояла на этаже в то утро, когда он впервые попал сюда.

— Я бы хотел вновь пройти с вами в квартиру 12А, мистер Сингх, — сказал Кенникот, когда тот вернулся.

— Прекрасно, — ответил Сингх. — Я на три минуты раньше своего графика доставки.

Без лишних слов Сингх направился к квартире. Кенникот последовал за ним и распечатал входную дверь.

— Вы изначально заявляли, сэр, что, подойдя к квартире, обнаружили входную дверь полуоткрытой.

— Верно.

— Пожалуйста, откройте дверь так, как она была открыта тем утром.

— Это было вот так. — Сингх не раздумывая открыл громоздкую дверь. — Я стоял на этом месте, прямо посредине.

Кенникот кивнул.

— Позвольте, я туда встану.

Сингх отошел в сторону, и Кенникот занял его место. Под таким углом широкий коридор из прихожей не просматривался. Виднелась лишь узкая полоска кухни и окна. Стоящий справа кухонный стол находился вне поля зрения.

— А когда к двери подошел мистер Брэйс, она оставалась в том же положении?

Мистер Сингх немного задумался.

— Нет, — в конце концов ответил он. — Мистер Брэйс открыл ее полностью, до стены.

Кенникот кивнул. Сейчас он смотрел на квартиру словно сквозь трафарет того архитектурного чертежа, что стоял перед ним в суде.

— Покажите мне положение двери, после того как ее раскрыл мистер Брэйс.

— Вот так. — Сингх легонько толкнул дверь, и та остановилась возле самой стены, наткнувшись на прикрепленный к полу резиновый ограничитель. — И потом он сказал: «Я убил ее, мистер Сингх, я убил ее».

— Хорошо. И что же вы сразу сделали?

— Я сказал: «Нужно сообщить властям». Как я и говорил в своих показаниях.

— Да, я знаю, вы так и сказали. Но что вы при этом сделали? Вернитесь на то место, где вы стояли, а я пройду в квартиру и повернусь к вам, словно я Брэйс.

Шагнув за порог, Кенникот развернулся лицом к Сингху, оказываясь прямо перед ним.

— Так он стоял?

— Точно так. Затем мистер Брэйс посторонился, а я прошел внутрь.

— Куда он посторонился?

— К двери.

Кенникот встал левее.

— Он отходит сюда, к двери. Прямо вплотную?

— Почти вплотную.

Кенникот кивнул. Он встал, закрывая собой узкую щелочку между дверью и стеной.

— Так?

— Да.

— И пропускает вас внутрь вдоль стены.

— Совершенно верно. Я пошел по коридору к кухне, а мистер Брэйс последовал за мной. Я и это, кажется, говорил.

Кенникот кивнул.

— Я бы хотел повторить все точно так же, как было в тот день. Пожалуйста, пройдите, мистер Сингх, так, как тем утром.

Сингх без колебаний выполнил просьбу.

— Я счел сложившуюся ситуацию весьма серьезной, — сказал он, минуя Кенникота. — Я прошел прямо в коридор. — Говоря это, Сингх размеренным шагом уверенно проследовал в квартиру.

— А Брэйс — что делал он? — Кенникот остался возле двери.

— Он следовал за мной, — ответил Сингх. — Я сразу прошел на кухню. Мистер Брэйс — за мной.

Всего за несколько секунд Сингх дошел до конца коридора и зашел на кухню. Через мгновение Кенникот вошел туда вслед за ним.

— Брэйс тоже шел за вами?

— Да. Я хожу быстро, и он подошел сюда ко мне чуть позже.

Кенникот сделал глубокий вдох.

— Мистер Сингх, постарайтесь вспомнить: вы точно видели, как мистер Брэйс шел за вами по коридору? — Он допускал, что пожилой мужчина мог такой мелочи и не помнить. Однако ошибся.

— Нет. Я не оборачивался. Меня больше всего беспокоило, что случилось с женой мистера Брэйса. Так что я пошел прямо сюда.

— Он еще что-нибудь говорил, пока вы шли по коридору?

Похоже, Сингх удивился такому вопросу.

— Нет. Я не люблю болтовню.

Кенникот еще возле лифта несколько минут внимательно наблюдал за Сингхом, попросив его пройти в квартиру 12А. Без лишних слов Сингх, не оборачиваясь на Кенникота, просто прошел вперед.

— Внимательно послушайте следующий вопрос, мистер Сингх. — Кенникот вдруг вновь ощутил себя адвокатом, пытающимся во время перекрестного допроса уловить в показаниях свидетеля ключевой момент. — С той минуты, как вы зашли в квартиру, и до того, как достигли этого места, вы хоть раз посмотрели в сторону входной двери?

— Нет.

— Сейчас мы стоим с вами лицом к кухне и спиной к входной двери. В этот момент вы оборачивались в коридор в сторону входной двери?

— Нет. Как я уже заявлял в своих показаниях, я сразу прошел сюда, на кухню. Не увидев здесь жены мистера Брэйса, я проследовал в спальню. — Он показал направо, где располагались обе спальни. — Ни в спальнях, ни в ванной, что в одной из спален, никого не было. Я вернулся на кухню. Мистер Брэйс оставался здесь, где мы сейчас стоим.

— Давайте повторим все в точности, как тогда, мистер Сингх. — Мельком взглянув на часы, Кенникот последовал за Сингхом в спальню Брэйса со смежной ванной комнатой, во вторую спальню, ставшую для Брэйса кабинетом, и назад на то же самое место на кухне. — Это заняло чуть больше минуты. Так оно и было?

— Конечно. Только мистер Брэйс не ходил за мной. Он оставался здесь, на кухне, на этом самом месте.

Кенникот кивнул. Повернувшись, он бросил взгляд в коридор, где была прекрасно видна открытая входная дверь.

— Тут я спросил: «Мистер Брэйс, а где ваша жена?» Он указал в сторону прихожей, и я пошел в расположенную там ванную. — И на этот раз, уже не дожидаясь просьбы Кенникота, Сингх направился в прихожую.

Кенникот шел позади и остановил его возле двери в ванную.

— Мистер Сингх, — он указал на входную дверь, — на пути по коридору назад вы не обратили внимания на входную дверь? Вы не помните, в каком она была положении?

Впервые за время своего нахождения в квартире Сингх засомневался.

— Дайте-ка вспомнить… Мистер Брэйс из кухни не уходил. Он лишь показал мне рукой. Я пошел сюда. Я не мог не смотреть на входную дверь.

— Не предполагайте, мистер Сингх. Попытайтесь вспомнить.

— Меня больше всего беспокоило, что с женой мистера Брэйса.

— Разумеется.

Мистер Сингх закрыл глаза. Кенникот видел, что тот пытается мысленно воспроизвести события. Слегка покачивает головой, словно в такт ходьбе. Вдруг его глаза раскрылись.

— Боже мой! Я об этом и не подумал. Входная дверь была в том же положении, как когда я только подошел к ней, — полуоткрыта. Помнится, мне показалось это странным, потому что я старался не притрагиваться к ней из-за отпечатков.

Кенникоту вспомнилось то радостное чувство, которое он испытывал в суде, добившись от свидетеля ключевого факта.

— Большое спасибо, мистер Сингх, — поблагодарил он.

Сингх все еще стоял с приоткрытым ртом.

— Но это значит лишь…

— Да, я точно знаю, что это значит. — Кенникот жестом пригласил Сингха к выходу. — И я прошу вас не обсуждать это ни с кем, кроме меня, детектива Грина и мистера Фернандеса.

— Такой широкий коридор, большая дверь, — сказал Сингх. — Я и не думал о такой вероятности.

— Не вы один, — ответил Кенникот, провожая Сингха до лифта и пожимая ему руку. — Прошу меня извинить, сэр, мне надо сделать несколько телефонных звонков.

— Конечно, офицер Кенникот.

Развернувшись, Кенникот быстро пошел прочь.

«Ты детектив по расследованию убийств, — мысленно говорил он себе. — Не бегай».

Однако, оказавшись за углом, он не выдержал и побежал. Нужно позвонить Грину.

Весьма непривычно в будний день утром ехать в обратном направлении — вместо центра Альберт Фернандес двигался на север, в сторону рабочей окраины, когда-то так хорошо ему знакомой. Он удивлялся, что в столь ранний час — еще не было семи — движение настолько плотное. Многочисленные заторы сливались в одну большую пробку, расползающуюся, подобно кляксе, вокруг Торонто.

«У нее словно есть мышечная память», — подумал он о машине, когда наконец, свернув с основного шоссе, лихо покатил по многочисленным безликим улочкам среди промышленного пейзажа. Он остановил автомобиль возле последнего здания.

Большая парковка оказалась забитой машинами. Через несколько минут ожидалась пересменка — отработавшие ночь должны были разъехаться, освобождая добрую половину стояночных мест. Припарковавшись с восточной стороны в самом дальнем углу, Фернандес направился к входным дверям. Он шел между рядами оставленных рабочими автомобилей: стареньких грузовичков, фургончиков, обшарпанных мини-вэнов, — на многих красовались сине-белые флажки с кленовым листом или наклейки с призывами типа «„Листья“, вперед!». К лобовым стеклам машин были пришпилены черно-белые листовки, трепыхавшиеся на ветру словно птичьи крылья.

Нагнувшись к одному из тронутых ржавчиной «понтиаков», Фернандес выдернул одну из них. Знакомый шрифт. Сколько же таких листочков он в свое время прикрепил к лобовым стеклам автомобилей или пытался всучить ухмылявшимся рабочим?

Ниже заголовка шел текст мелким шрифтом. В нескольких абзацах дотошно перечислялись предполагаемые правонарушения работодателя. Фернандес заставил себя пробежать глазами пространные описания, затем, сложив листок пополам по вертикали, сунул его в карман сорочки, откуда он теперь торчал, как флажок.

Возле входа на завод он заметил знакомый «кофейный» фургончик и, наклонив голову, подошел к очереди. Его вскоре узнали — слишком хорошо одет, чтобы смешаться с толпой.

— Эй, Малыш Альберто, это ты? — воскликнул мужчина с защитной каской и защитными очками.

Не успел Фернандес открыть рот, как другой, стоящий рядом, подхватил:

— Я видел тебя вчера вечером по телевизору. Громкое дело, а? — Его акцент был сильнее, чем у первого мужчины.

— Да не так чтобы очень, — отозвался Фернандес.

— Но ты же не дашь этому мерзавцу отвертеться, а, Альберто? — воскликнул первый. — Ты помнишь Стефани, мою дочь? Она ушла жить к типу старше ее. Они приходят по воскресеньям на обед. Час посидят — и их уже нет. Она словно его пленница. А этот Брэйс еще и богат. Судья наверняка захочет ему помочь, а?

— Богатый, бедный — не имеет значения, — ответил Фернандес.

Двое, усмехнувшись, переглянулись.

— Но ты же настроен на победу? — спросил второй.

Фернандес пожал плечами.

— Обвинение не выигрывает и не проигрывает, — пояснил он. — Моя работа заключается в том, чтобы помочь судье или присяжным принять правильное решение.

— Да-да. Я слышал, как ты говорил это по телевизору. Ты все тот же Малыш Альберто. — Первый похлопал своей здоровенной лапой Фернандеса по плечу. — Твой отец там. Что ни пятница, то очередное мероприятие… Он все со своими листовками…

— И со своей кофейной кружкой, — улыбнулся Фернандес.

Оба закивали.

— Не дай этому старику выкрутиться, Альберто, ради Стефани, — уже вслед ему сказал один из них.

Фернандес приблизился к отцу сбоку, и тот не увидел его. Он был взлохмачен, волосы по-прежнему оставались густыми, но по сравнению с прошлым разом проседь казалась гораздо заметнее.

— Митинг в пятницу… берите листовки… важное мероприятие… поддержите профсоюз работников транспорта… листовки… — скороговоркой выкрикивал отец, словно продавец поп-корна на бейсбольном матче.

Из проходящих мимо десяти человек, которых насчитал Фернандес, листовки взяли трое, и никто не удосужился даже взглянуть на них.

Наконец отец почувствовал его присутствие и развернулся, уже готовый протянуть листовку.

— Возьмите, в пятницу вечером, важное мероприятие… — Его скороговорка замедлилась, когда он увидел сына, и рука с листком невольно опустилась.

— Здравствуй, отец, — прервал неожиданную паузу Фернандес.

— Альберт! — воскликнул отец после замешательства. — Что ты здесь делаешь?

— Приехал поговорить с тобой. Столько времени прошло.

Отец посмотрел на него с подозрением.

— Что случилось? Ты разводишься, или вы ждете ребенка? Тебя уволили, и ты хочешь устроиться на старую работу?

Фернандес покачал головой:

— Я не развожусь, и ребенка мы пока не ждем.

Отец нахмурился.

— Тебя увольняют? Почему? Ты же занимаешься этим громким делом. Твоя мать месяцами следит за развитием событий по газетам. Хорошо, давай поговорим. Но сейчас — самое оптимальное время для раздачи листовок. — Отец вновь повернулся к проходящим мимо людям.

Фернандес подождал. Из дюжины прошедших лишь немногие взяли листовки.

— Пап, давай мне половину, — предложил он.

Следующие пятнадцать минут они раздавали их вместе, как в годы его юности. Когда листовки кончились, сели на скамейку. Отец вытащил из старого рюкзака видавший виды зеленый термос.

— Будешь кофе? — спросил он.

— С удовольствием, пап, — ответил Фернандес, наблюдая, как отец откручивает крышку термоса.

Фернандес почувствовал густой аромат кофе. Когда родители уехали из Чили, ему было всего одиннадцать, но он до сих пор помнил, как они сетовали по поводу канадского кофе. Даже когда денег катастрофически не хватало, они все равно покупали особые зерна для своего любимого эспрессо. И этот запах он запомнил на всю жизнь.

— Ты уже столько лет среди этих рабочих и никак не можешь привыкнуть к их кофе? — удивился Фернандес.

Отец покачал головой:

— То, что они пьют, нельзя назвать кофе. Это просто горячая вода коричневого цвета. Есть вещи, Альберт, на которые я, оставаясь преданным своему делу, не могу пойти даже ради пользы дела.

Он сделал глоток и протянул чашку сыну. Этот вкус был знаком Фернандесу так же, как запах подушки из его детской спальни.

— Тебя действительно уволили? — спросил отец.

— Пока нет. Но возможно, это произойдет на следующей неделе.

— Альберт, я не одобряю того, что ты делаешь. Помогать государству обвинять бедных…

— Пап, я пришел к тебе не для того, чтобы вести политические…

— Но я знаю, что тебе приходится много работать. И я знаю, что ты честен.

Фернандес сжал чашку.

— Твоя мать вырезает из газет статьи о судебном заседании, — продолжал отец. — Вчера сказала, что в воскресенье — День матери.

— Отвратительные пережитки капитализма, — произнес Фернандес, довольно точно имитируя отцовский голос и интонацию.

Переглянувшись, оба рассмеялись.

— Мне нужна помощь, — наконец решился сказать Фернандес, не будучи до конца уверенным, как следовало начать с отцом этот разговор.

«День второй — тоска!» — крупно темным цветом написала Нэнси Пэриш в тетради, где вела свои записи по ходу судебного заседания. Позже она еще и обвела это желтым маркером. Ей даже не хотелось рисовать: ничего не приходило в голову.

Вот уже шесть часов Фернандес допрашивал детектива Хоу. Тот наслаждался своей ролью рассказчика. Описывал все в мельчайших подробностях, вплоть до отсутствия мыльницы в ванной, где обнаружили тело Кэтрин. Было почти 16:30. Пэриш чувствовала себя голодной, уставшей, и ей до смерти надоел Хоу, который, судя по всему, мог с удовольствием проговорить до скончания века.

— И наконец, чтобы подытожить на сегодня ваши свидетельские показания, — Фернандес, подошел к ограждению перед местом секретаря, — хочу спросить вас насчет найденного вами ножа.

— Конечно, — отозвался Хоу с готовностью, напоминающей нетерпение собаки, которая в урочный час топчется возле миски.

Из коробки на столе Фернандес вынул две пары тонких пластиковых перчаток. Одну пару отдал Хоу, а затем, с демонстративной аккуратностью надев вторую, открыл прямоугольную коробку с ножом.

Зал замер. Одна из журналисток, убрав от лица диктофон, вытянула шею. Поправив очки, Саммерс заинтересованно уставился на прокурора. Сознавая, что привлек всеобщее внимание, Фернандес не спешил. Шло всего лишь предварительное слушание, без присяжных, но Пэриш понимала, что его игра рассчитана на Саммерса и представителей прессы. И стратегия казалась безошибочной — день следовало закончить на высокой ноте. Нужно было представить собравшимся нечто запоминающееся, под впечатлением чего они пробудут следующие восемнадцать часов. Орудие убийства.

— Вы узнаете это, детектив Хоу? — Фернандес картинно медленно поднял большой черный кухонный нож.

Именно таких моментов — предоставления суду главной физической улики — опасаются адвокаты. Одно дело — слышать о каком-то ноже или видеть его на фотографиях, и совсем другое — увидеть его воочию. Эта минута неминуемо становится драматичной. Даже со своего места Пэриш заметила на серебристом лезвии следы высохшей крови. У нее была возможность часами изучать этот нож на снимках, предоставленных ей стороной обвинения, но впервые, увидев его, она почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Как-то во время учебы на юридическом преподаватель рассказал им о трюке с сигарой известного адвоката Кларэнса Дэрроу. Он вставил в сигару взятую у жены шпильку для волос. Проволока предотвращала падение пепла, даже когда его столбик достигал критической длины. Дэрроу рассчитывал время таким образом, что, когда дело доходило до главной вещественной улики, столбик пепла становился настолько длинным, что грозил вот-вот упасть. Это неизбежно отвлекало присяжных. Они как завороженные следили за его сигарой, вместо того чтобы внимать стороне обвинения.

Единственное, что могла в данной ситуации предпринять Пэриш, — это, посмотрев на нож, сделать скучающий вид.

— Да, мне знаком этот нож, — ответил Хоу.

— Где он был обнаружен? — спросил Фернандес.

Хоу указал на план квартиры.

— На полу между плитой и кухонным шкафом.

— И вы обнаружили его при первом же осмотре квартиры?

Вопрос был задан неспроста. В нем крылся ненавязчивый намек на попытку спрятать нож.

— На самом деле нашел его не я. После моего первого осмотра места преступления офицер Кенникот с детективом Грином осмотрели квартиру более тщательно. Они-то нож и обнаружили.

— Не могли бы вы нам его описать? — попросил Фернандес, ловко увязывая вопрос с ответом.

— Это черный кухонный нож фирмы «Хенкелз», — начал объяснять Хоу, поднимая его и проводя пальцем по верху лезвия, — общей длиной двадцать семь сантиметров. Длина ручки — восемь с половиной сантиметров, а длина лезвия — восемнадцать с половиной сантиметров. Лезвие заканчивается острым концом. Ширина лезвия у основания — четыре и три десятых сантиметра, постепенно сужается к острому концу.

Он ухитрился описывать нож в течение десяти минут. Когда закончил, было уже 16:45. Хоу выглядел довольным собой. Саммерсу, похоже, хотелось его убить. Репортеры напоминали горстку детей, которым не терпелось в туалет, — они стремились побыстрее вырваться отсюда, чтобы успеть сварганить к заданному сроку свои материалы. Драматизм момента рассеялся сам собой.

— Заседание суда будет продолжено завтра в десять утра, — объявил в 16:50 секретарь.

Все встали. Наградив Фернандеса угрюмым взглядом, судья Саммерс стремительно улетучился. Едва Пэриш начала складывать свои книги и тетради, как увидела на столе адресованный ей бумажный листок, на котором аккуратным почерком Фернандеса было написано «Нэнси».

Она бросила взгляд в его сторону. Он разговаривал с Грином и не смотрел на нее. Должно быть, он передал ей записку только что, едва закончив допрос. Она развернула ее. Там было написано: «Нэнси, можно поговорить с вами после заседания у меня в офисе? Благодарю. Альберт».

Когда обвинитель изъявляет желание побеседовать с адвокатом, это означает одно из двух — либо хочет предложить сделку, либо располагает новыми и, как правило, весьма нежелательными уликами. Щелкнув ручкой, она написала: «Привет, Ал. Рада отметить, что наше общение происходит на не совсем формальном уровне. Увидимся через 10 мин. Нэнс».

«Видимо, „тюремная крыса“ нечто донесла, — думала она, присаживаясь на стул в крохотном офисе Фернандеса десятью минутами позже. — Только этого мне не хватало в довершение такого дня».

Фернандес сел за стол. Рядом с ним стоял, как всегда исключительно опрятно одетый, детектив Грин с безупречными стрелками на брюках.

«И почему моя одежда никогда так не выглядит?» — думала Пэриш.

— Стакан воды, сок, что-нибудь еще? — спросил Фернандес.

— Нет, благодарю, Альберт, — ответила она, хотя в горле пересохло. — Будь моя воля, с удовольствием заткнула бы этому неуемному Хоу рот кляпом.

Они рассмеялись. Шутки над свидетелями, сводящими обе стороны с ума, были в порядке вещей.

Никто не решался начать разговор. Фернандес поправлял на столе бумаги, которые и так были разложены в идеальном порядке. Грин расправил галстук. Красивый, шелковый. Вероятно, «Армани».

— Альберт, вы предложили встретиться. В чем дело? — Пэриш в упор посмотрела на Фернандеса и впервые заметила, что его глаза не такие черные, как она думала. В них были зелено-карие искорки.

Фернандес покосился на Грина.

— То, о чем я собираюсь сказать, весьма расплывчато. И я заранее извиняюсь. За последние сутки мне стало известно о некоем возможном развитии событий этого дела, что может существенно повлиять на позицию обвинения. К сожалению, на данный момент не могу сказать ничего более конкретного. Я хотел вас заблаговременно предупредить.

Пэриш кивнула, предполагая, что Фернандес все-таки продолжит. Однако он, взглянув на нее, лишь пожал плечами.

— И это все? — наконец спросила она.

— Все, о чем я могу сказать вам сейчас. Разумеется, как только у меня появится новая информация, и если она появится, я сразу же вам сообщу.

Пэриш тяжело вздохнула.

— Вы что, ребята, работаете на ЦРУ или что-то в этом духе? Что за тайны? И почему не сказать мне об этом раньше, каким бы там «это» ни оказалось?

— Я знал, что Хоу займет целый день, и решил, что лучше подождать до конца сегодняшнего заседания, — ответил Фернандес. — А сейчас я говорю об этом, потому что, если получу эту информацию завтра утром, вероятно, буду просить отложить заседание еще до того, как вам придется допрашивать очередного свидетеля. — Он опять взглянул на Грина и кивнул.

Пэриш почувствовала облегчение. По крайней мере речь идет не о каком-то сделанном Брэйсом признании. Паниковать пока не стоит.

— Послушайте, Альберт, что происходит?

Фернандес пожал плечами. Пэриш взглянула на Грина. Тот ничем себя не выдавал. Пэриш ощущала себя ребенком, которому некому пожаловаться на свою обиду.

— И что вы от меня хотите?

— Скажите Брэйсу, мне, вполне возможно, придется отложить всю эту тягомотину. В конце концов речь идет о нем, а не о ком-то еще, — сказал Фернандес. — Саммерс, конечно, будет зол как черт. Но что с того?

— Я поговорю с ним, — ответила она.

«Я-то с ним поговорю, а вот он со мной… Кто знает, как он отнесется к таким новостям?»

— Скажите ему, я согласен на залог, — заявил Фернандес.

Пэриш кивнула. Фернандеса, должно быть, удивило, почему Брэйс отказался от освобождения под залог в декабре. Им, видимо, хотелось, чтобы он вышел на свободу, поскольку в тюрьме он держал рот на замке. Дома они могли бы прослушивать его телефон и следить за ним. Они рассчитывали на это. Предложение Фернандеса насчет залога означало, что их позиции не так сильны, как им хотелось бы. Им нужны новые улики.

«Спокойно», — сказала она себе.

— Спасибо. Я поговорю с ним.

Обменявшись рукопожатием, Пэриш взяла свой портфель и направилась к двери.

«Назад, в „Дон“, куда же еще?! — думала она про себя. — В то время как весь город кричит и беснуется перед экранами телевизоров во время финального матча на Кубок Стэнли, я проведу очередной вечер в тюрьме. Со своим молчаливым клиентом».

Ари Грину еще не доводилось видеть в городе такого эмоционального взрыва. Когда в 1982 году итальянцы стали чемпионами мира, «маленькая Италия» и Сент-Клэр-авеню на весь день превратились в один красочный праздник. В 1992-м и 1993-м, когда «Блу Джейз» выигрывали первенство по бейсболу, все главные улицы города заполнили, как потом утверждали, около миллиона развеселых болельщиков. Но на этот раз царило настоящее безумство. После более чем сорока лет ожидания болельщиков «Листья» выиграли Кубок Стэнли, и всех охватила коллективная эйфория.

Грин отправился смотреть игру к отцу. За пять секунд до конца матча голкипер «Листьев» отразил невероятный удар, и, когда прозвучала финальная сирена, он, в ознаменование победы, подбросил свою клюшку с перчатками высоко вверх, а Грин стиснул отца в объятиях.

За исключением дня похорон матери это был единственный раз, когда он увидел в глазах отца слезы. Отец достал запечатанную бутылку «Чивас Ригал»,[30] и они отметили великую победу. И вскоре до них донеслось… Рев со стороны Бэтхерст-стрит был слышен за десять кварталов. Сигналы машин, крики людей, грохот музыки… Гигантская волна безумной радости.

Грин сел в машину и потратил почти два часа, пробираясь по боковым улочкам в центр к Маркет-плэйс-тауэр. По пути он вспомнил, как в то первое утро преодолел все это расстояние по пустынным улицам в мгновение ока.

Ночь была теплой, и он ехал с открытыми окнами. В воздухе ощущалась приятная свежесть. Ему удалось припарковаться севернее Фронт-стрит, напротив небольшого парка, где цвела раскидистая сирень. До Грина донесся ее нежный запах. Зайдя за черную металлическую калитку, он отломил две маленькие веточки. Единственным источником света был уличный фонарь в отдалении, однако соцветия насыщенно-пурпурного цвета бросались в глаза даже при таком тусклом освещении. Аромат пьянил. По мере приближения к Фронт-стрит городские огни становились все ярче. Сама Фронт-стрит оказалась запруженной людьми — из расположенных на северной стороне ресторанов высыпали туристы, группки молодых модных дамочек бродили, подыскивая подходящий бар, возле демонстративно припаркованных на видных и порой неположенных местах дорогих машин небрежно стояли щеголеватые молодые люди. По всей улице, отчаянно сигналя, катили машины, из окон которых высовывалась молодежь, размахивая сине-белыми флагами, с криками: «Вперед, „Листья“!», «Победа нации „Листьев“!»

Грин незаметно пересек улицу.

Свернув на Маркет-лейн — улочку к востоку от Маркет-плэйс-тауэр, — он стал постепенно удаляться от шума и огней. Ряд пышных форзиций окаймлял въезд на частную подъездную дорожку… Даже при таком тусклом свете Грин заметил, что большая часть их желтых весенних листьев становилась по-летнему зелеными. Еще раз посмотрев по сторонам и убедившись, что никто его не видел, он юркнул в кусты и по тропинке прошел к белой металлической двери возле въезда в гараж. На первый взгляд дверь казалась закрытой, но, подойдя ближе, он увидел подложенный с краю кирпич, который не давал ей захлопнуться.

Грин кивнул сам себе. Все было так, как и обещал консьерж Рашид, когда Грин звонил ему несколько часов назад.

— Оставьте в дверях кирпич, — сказал ему Грин, — и я позабочусь об исчезновении вашего иммиграционного файла.

Открыв дверь, он проскользнул внутрь и осторожно вернул дверь в исходное положение. Послышался едва различимый стук: металл соприкоснулся с кирпичом.

Искусственное освещение внутри гаража создавало холодный белый отблеск. Чувствовалась сырость. Единственными звуками были басовитый гул большого вентилятора в дальнем конце гаража и шаги Грина по бетонному полу.

Чтобы не попасть в зону видеокамер, он, как учил Рашид, аккуратно прошел вдоль южной стены к укромному месту за лестничной клеткой. Положив возле себя на пол веточки сирени, взглянул на часы. Десять минут пополуночи.

«В лучшем случае еще часа два», — решил Грин.

Оказалось — нет. Часа через полтора ожидания в тишине он научился различать все малейшие звуковые нюансы. До него доносились сигналы отдельных машин и звуки пластиковых дуделок. И вот, вскоре после половины второго, он услышал легкие шаги, медленно приближающиеся к двери снаружи. Через мгновение раздался тихий скрип дверных петель и чуть слышный щелчок соприкосновения стальной поверхности с кирпичом. Кто-то проследовал его путем — вдоль стены и вне зоны действия видеокамер. В отличие от осмотрительно пробиравшегося Грина человек шел довольно быстро. И уверенно. Словно весь этот путь был ему хорошо знаком. Грин слышал, как он, пройдя мимо, направился к двери лестничной клетки.

Грин едва сдержался, чтобы не высунуться и не взглянуть. Он еще подождал, продолжая прислушиваться. Дверь на лестницу закрылась, но он продолжал ждать, вслушиваясь. Шаги удалялись, поднимаясь по бетонной лестнице и несколько замедляясь.

С сиренью в руке он вышел из укрытия и направился к лифту. Нажав кнопку «вверх», ожидал, что лифт, учитывая время суток, тут же подойдет, однако лифта не было секунд тридцать. Он едва сдержался от повторного нажатия уже светящейся кнопки вызова.

Вскоре дверь открылась. Прежде чем зайти в лифт, Грин вынул сотовый телефон, вызвал уже набранный номер и сказал лишь одно слово: «Вперед».

Войдя в лифт, он нажал кнопку двенадцатого этажа и кнопку закрытия двери. Когда лифт открылся на двенадцатом этаже, он, прежде чем выйти, нажал кнопку цокольного этажа и закрытия двери. Он пошел направо — к тому месту, где коридор поворачивал к квартире 12Б, и, заглянув за угол, убедился, что там по-прежнему никого нет.

Он подождал. На этот раз ожидание оказалось недолгим. Через несколько секунд он уже услышал на лестнице шаги. Металлическая дверь в конце коридора открылась, и через мгновение открылась другая дверь, гораздо ближе к тому месту, где он стоял.

«А вот это уже дверь квартиры 12Б, — решил Грин. — Превосходно».

Он быстро повернул за угол и успел сделать с полдюжины широких шагов, прежде чем оказавшиеся в коридоре два человека догадались о его присутствии. Он был уже рядом. Они удивленно повернулись. Одновременно, как по команде.

С сиренью в руке, Грин постарался улыбнуться как можно обворожительнее.

— Доброе утро, леди! — воскликнул он, поравнявшись с дверью 12Б. Эдна Уингейт, выйдя из квартиры, стояла в коридоре. Простая белая майка, серые брюки свободного покроя, на ногах — белые сандалии.

«Не очень-то похоже на пижаму, — отметил он. — Скорее домашняя одежда на случай, если кто-то должен зайти».

Уингейт смотрела в его сторону, и в ней не чувствовалось обычной спокойной уверенности. Грин повернулся к другой даме, только что поднявшейся по лестнице. Ей лучше удалось сохранить самообладание. Испуга не ощущалось. Что же? Злость? Вызов? Обреченность?

После секундного замешательства она уверенно подошла к нему.

— Доброе утро, детектив Грин, — ответила Сара Макгил.

— Я пришел с цветами. — Он протянул ей веточку сирени.

— Если бы я знала, взяла бы с собой свежеиспеченный хлеб.

— Похоже, мне суждено вновь посетить ваш ресторанчик, — сказал он.

— Добро пожаловать в любое время, — ответила Макгил, принимая сирень. Он заметил, что у нее слегка дрожат руки.

Продолжая смотреть на Макгил, Грин кивнул в сторону Уингейт, которая, похоже, все еще не могла прийти в себя от его неожиданного появления. Он приподнял руку с оставшейся веточкой сирени.

— В воскресенье — День матери, — сказал он, обращаясь к Макгил. Затем, повернувшись к Уингейт, протянул ей сирень. — Так что я не забыл и про вашу мать.

Он вновь повернулся к Макгил, и их взгляды встретились.

— Какой вы догадливый, детектив Грин, — сказала она наконец.

«На сей раз это уже не сон, — сказала себе Нэнси Пэриш, вкатывая шаткую тележку, заваленную коробками с письменными материалами следствия, в скрипучий лифт старой городской ратуши. — Почти десять утра, а в суде черт знает почему ни души. Это все равно не сон».

Из-за такой тяжести она предпочла лифт широкой каменной лестнице. На самом деле ей просто не оставалось ничего другого: хоть старый лифт и еле полз, столько коробок ей все равно было не дотащить.

«Почему же никого нет? — Она посмотрела на часы: 9:50. — До начала суда под председательством Саммерса времени впритык. Но я успею. Буду вовремя».

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем старые двери лифта с грохотом открылись. Нэнси опять взглянула на часы. Было 9:55. Стоило поторопиться. Она осторожно перекатила тележку через неровный металлический порожек на затоптанный коврик и стукнула по кнопке второго этажа. Закрывшись наполовину, двери застопорились.

«Только этого не хватало», — подумала Пэриш, барабаня по кнопке «закрыть двери». Двери не шевелились. Она попробовала нажать кнопку «открыть двери». Безуспешно.

— Давай же, давай! — воскликнула она, тыкая то одну, то другую кнопку.

Безрезультатно. Она застряла.

Оставалось одно. Повернувшись боком, Пэриш втиснулась в щель между дверями и посмотрела вокруг. Странно. Не было никого, кто мог бы помочь. Сморщившись от напряжения, она что есть сил навалилась на дверь. Почувствовала, как на затылке ближе к шее выступила испарина. Наконец двери, поддавшись, с грохотом открылись.

Она выкатила тележку назад через порожек к подножию лестницы и отстегнула эластичный шпагат, удерживающий коробки. Потом перетащила по одной все коробки сначала на площадку лестничной клетки, а затем к двери зала судебных заседаний 121 на втором этаже.

Вокруг по-прежнему никого. Не было даже Горация с его колокольчиком. Пэриш взглянула на часы. Начало одиннадцатого. И это не сон. Все происходило наяву, и она опоздала. Сходить вниз за тележкой не было времени. Все уже давно в зале суда. Она взялась за ручку. Дверь оказалась заперта. Нэнси слышала доносящиеся из зала голоса. Она постучала, но никто ей не открыл. Она постучала вновь, уже громче. Ноль эмоций.

Тогда Пэриш закричала:

— Откройте! Это не моя вина! Идет слушание по моему делу!

— Это твоя вина, Нэнси, — раздался голос из коридора. Она подняла голову. У одного из лиц, вылепленных наверху круглой гранитной колонны, каменный рот двигался, как физиономия детской резиновой куклы, которую надевают на пальцы. — Все это исключительно твоя вина, Нэнси, — говорил каменный рот.

Пэриш содрогнулась и вновь стала хвататься за ручку двери. И вдруг поняла, что судорожно комкает край простыни. Она схватила радио-будильник и развернула к себе. На красном светящемся циферблате было: среда, 1:40.

Нэнси вновь упала на подушку. Ее хлопчатобумажная майка была вся влажная. За прошлую неделю, с тех пор как начались ночные кошмары, она использовала все четыре ночные сорочки и теперь принялась за майки. Сев на кровати, она стянула ее с себя через голову.

«Тоже отправится в стирку», — решила она.

Вывернув майку с изнанки на лицевую сторону, она бросила ее в стоящую в углу переполненную корзину для белья.

Во рту пересохло. Сделав над собой усилие, Пэриш встала и побрела в ванную. Стакана под рукой не оказалось. Она открыла кран и, дождавшись, когда струя похолодела, собрала воду в пригоршню и поднесла к губам.

Эти ночные кошмары на тему суда становились все хуже. Сначала приснилось, что, открыв коробки, она обнаружила, что принесла в зал не те материалы. Следующей ночью она со своими материалами почему-то оказалась в совершенно незнакомом суде в Скарборо, где никто не слышал ни о Брэйсе, ни об этом деле. Нэнси проснулась оттого, что начала вопить на смущенно толпящихся в коридоре сомалийцев: «Кевин Брэйс — голос Канады, и вы смеете утверждать, что никогда о нем не слышали?!» На третью ночь она приехала туда, куда надо, но на неделю ошиблась с днем заседания, а Саммерс велел никому не говорить ей, что произошло. Пару ночей назад дело дошло до перекрестного допроса свидетеля. Им оказался тот самый консьерж-иранец Рашид, который вдруг заговорил на незнакомом языке. Пэриш не понимала из его речи ни слова, но это никого не волновало. В конце концов Саммерс пристально посмотрел на нее поверх очков и грозно спросил: «Мисс Пэриш, вы так и не удосужились выучить фарси?»

Она взяла салфетку, намочила в холодной воде и, отжав, протерла шею, лоб и лицо. Выключив в ванной свет, на ощупь пробралась к комоду. Осталось всего две майки. Потом нужно устраивать стирку. Или придется доставать майки из корзины.

Пэриш расправила простыни на той стороне кровати, где не лежала. Всю неделю она спала по очереди то на одной, то на другой половине, чтобы вторая половина просохла от ее ночных кошмаров.

«Широкие двуспальные кровати изобретались явно не с этой целью», — думала Пэриш, взбивая подушки.

Она включила ночник.

Подобная история неизбежно повторялась, как только у нее начинался большой судебный процесс. Ночные кошмары и превращение личной жизни в хаос. Когда ей приходилось целыми днями торчать в суде, а вечером ездить в тюрьму, времени ни на что другое не оставалось. Какая там готовка или уборка — успеть бы перекусить.

Каждый раз перед долгим процессом она пыталась все спланировать наперед. Запастись всем необходимым и как следует подготовиться, точно жители морского побережья, которые задраивают дома перед штормом. Она снимала в банкомате наличные, закупала коробками ручки с бумагой, гору замороженных продуктов, чулки и белье. Однако каждый раз неизбежно допускала мелкий просчет, из-за которого все ее приготовления шли насмарку. То заканчивались чернила в картридже принтера, то — шампунь, то вдруг начинались «критические дни», а у нее оказывался единственный «тампакс».

«Может быть, мне сейчас собрать постельное белье и постирать? — подумала она, уже зная, что заснуть ей не суждено. — Может быть, может быть…»

Вместо этого Пэриш, точно отвергнутая любовница, вновь перечитывающая полученный в письме отказ, взяла судебную папку и раскрыла на страницах с заметками, сделанными ею во время последней встречи с Кевином Брэйсом минувшим вечером.

Стоило ей взглянуть в записи, как остатки сна выветрились из головы. Сразу вспомнила все, что случилось. Решив написать то, что хотела ему сказать, она взяла его тетрадь:

Пэриш наблюдала за лицом Брэйса, пока он внимательно читал то, что она написала. Новость, похоже, взволновала его. Он написал ответ:

«Завидное красноречие. Картина, достойная зарисовки, — думала Пэриш. — Адвокат со своим клиентом, бок о бок за столом, вот-вот начнется суд. Клиент передает адвокату записку, в которой пишет: „Простите, что сообщаю вам об этом только сейчас, но преступление совершил я“».

Ари Грин в упор глянул на Сару Макгил. Он смотрел ей прямо в глаза, ожидая увидеть в них смятение от его неожиданного появления в пустынном коридоре Маркет-плэйс-тауэр среди ночи. Но ее взгляд был спокоен. В нем ощущался заведомый отказ чему-либо удивляться. Она просто смотрела выжидающе, глазами человека, достаточно пережившего в своей жизни, чтобы его могло еще что-то поразить. Взгляд таких глаз был ему знаком — взгляд выживших, глаза его родителей, их друзей.

Грин повернулся к Эдне Уингейт. Та, похоже, все еще не могла прийти в себя. Он кивнул в сторону Макгил.

— Прошу прощения, что мешаю встрече матери с дочерью.

Посмотрев на Макгил, Уингейт вновь перевела взгляд на Грина и зарделась.

Сунув руку в карман пальто, Грин вынул оттуда казенного вида конверт.

— Знаете, у меня хорошо получается разбираться с документами по любому, пусть и объемному, делу: каждая бумажка — на своем месте. Однако с собственными бумагами я не справляюсь. На днях я получил кое-что по почте. — Конверт захрустел, пока он доставал из него листочек. — Чертовы талоны за парковку. Мне приходит целый ворох квитанций, особенно когда работаю с большим делом. Вечно забываю их вовремя оплачивать, а потом получаю вот такие извещения из суда. Квитанции приходят порой чуть ли не через несколько месяцев. Вот этот талон еще от 17 декабря: Маркет-лейн — улочка, что рядом с этим домом. Офицер Кенникот брал мою машину и припарковался там в день убийства Кэтрин Торн. У него не было моего жетона, а про парковочный счетчик мы и вовсе забыли. Вчера, обнаружив это среди почты, я вспомнил то утро и припаркованный прямо передо мной грузовичок. На нем еще снег лежал, будто он откуда-то с севера приехал.

Грин вновь залез в конверт и вытащил из него второй листик бумаги. Сделав небольшую паузу, он посмотрел на то, что там написано, словно видел это впервые.

— Миссис Макгил, я узнал номер вашей машины и проверил его на получение парковочных талонов. Нашелся всего один. — Он показал ей клочок бумаги. — В ночь убийства ваш грузовичок был припаркован в переулке возле этого дома. Утром я поставил свою машину позади него. — Он посмотрел ей в лицо. — Обычно вы уезжали до шести и не получали квитанций за парковку. Но из-за случившегося вы задержались и вам необходимо было где-то переждать, пока страсти не улягутся. Тут я задумался: куда вам было идти? Неужели вы знали кого-то в этом доме? Но откуда вам было знать кого-то еще?

Минувшим вечером я ездил к отцу смотреть матч. С улицы доносился запах сирени. Наступает День матери. Первый, с тех пор как умерла моя мать. Я обычно дарил ей сирень. И тут я вспомнил про вас, миссис Макгил. Вы же ботаник. И что же, подумал я, дарили вам на День матери ваши девочки, Аманда и Беатрис? Мой отец как-то отметил, что вы назвали их очень по-английски. И тут до меня дошло: Эдна Уингейт — ваша мать. В ночь убийства Кэтрин вы оставались у нее до тех пор, пока все не успокоилось.

Он вновь повернулся к Эдне Уингейт.

— А вам, миссис Уингейт, в то утро нужно было на йогу? Я звонил туда. Все занятия начинались не раньше девяти. Вы пригласили меня на следующее утро, чтобы дать дочери возможность уйти.

Женщины не проронили ни слова. Обычно Грин не был так многословен со свидетелями, но в данной ситуации их молчание было красноречивее слов. Его монолог строился на многочисленных догадках, однако их молчаливая реакция как нельзя более убедительно подтверждала их правильность.

Грин перевел взгляд на Макгил. Он вновь, как фокусник, сунул руку в карман своей куртки и вытащил оттуда пластиковый пакет. В нем лежала тонкая металлическая ложка. К пакету была приклеена большая зеленая бирка с подписью: «Брэйс. Ложка из „Кафе в глубинке“, 20 декабря».

— С меня — ложка, миссис Макгил. Я унес ее из вашего ресторанчика еще тогда, в декабре, — дурацкая привычка все собирать. — Эта ложка была лишь «театральным реквизитом», а не вещественным доказательством. Офицер Кенникот уже давным-давно обнаружил ее отпечатки, и Макгил могла бы это сообразить, если бы имела время подумать. Смысл демонстрации этого предмета заключался в том, чтобы сбить ее с толку. Заставить говорить. — Мы обнаружили несколько отпечатков на ручке с внутренней стороны входной двери квартиры 12А и сравнили их с теми, что на этой ложке. Это ваши отпечатки.

Грин несколько раз мысленно прокручивал в голове, как преподнесет это Макгил. Стоит ли сказать: «квартиры Кевина Брэйса» или даже «квартиры вашего бывшего мужа»? Он решил сказать это исключительно формально. Супруги Брэйс официально не разводились, и Грин хотел дать Макгил понять, что знает об этом. Кроме того, возможно, в душе она по-прежнему относилась к Брэйсу как к мужу.

Макгил с удивлением уставилась на ложку, но не проронила ни слова.

— Если бы ваши отпечатки были обнаружены на каком-нибудь кувшине в кухонном шкафу или на форме для кубиков льда в морозилке холодильника, этому не придали бы значения, — продолжил Грин. — На подобных предметах отпечатки порой сохраняются неделями, а то и месяцами. Однако отпечатки, обнаруженные на таких весьма «посещаемых объектах», как ручка входной двери, принято считать довольно свежими.

Мельком взглянув на Уингейт, Макгил вновь посмотрела на Грина.

Грин не имел оснований арестовывать Макгил. Повестка лежала у него в кармане, и он мог вызвать ее для дачи показаний на предварительном слушании, однако количество возможных вопросов было весьма ограниченно. И сейчас настало время ее разговорить. Ему необходимо было вынудить ее уйти из коридора. Сделав шаг, он подошел поближе — не слишком близко, но так, чтобы дать ей понять, что уходить он не намерен.

— Более того, — продолжил он, понизив голос, — мы обнаружили отпечатки и на металлической скобе за дверью. — Грин все еще держал в руке пластиковый пакет с ложкой. — Мы установили, что мистер Сингх, разносчик газет, войдя в квартиру, за дверь не заглядывал. И когда тот входил, Кевин полностью распахнул дверь, до стены, но когда, спустя несколько минут, на место прибыл офицер Кенникот, дверь вновь была открыта наполовину. Это могло означать лишь одно: когда Сингх входил в квартиру, кто-то стоял за дверью.

Макгил неотрывно смотрела на пластиковый пакет с ложкой. В какой-то момент Грину показалось, что она вот-вот вырвет пакет у него из рук и убежит.

На лестнице послышались шаги: кто-то быстро поднимался. Дверь позади Макгил распахнулась. В дверях стоял запыхавшийся офицер Кенникот. На нем, как и велел Грин, был деловой костюм с галстуком, а из-под мышки торчала небольшая папка. Своим появлением Кенникот словно отрезал — в большей степени психологически — все пути к отступлению.

— Это офицер Кенникот, — произнес Грин будничным тоном, будто они вчетвером чуть ли не каждый день встречались по ночам в коридоре Маркет-плэйс-тауэр. — Он вновь повернулся к Эдне Уингейт. — Может, мы зайдем выпьем чаю?

Уингейт молча кивнула в ответ. Без лишних слов Макгил просто прошла вперед. Уингейт последовала за дочерью, а Грин пропустил перед собой Кенникота.

Они сели за круглый кухонный стол со стеклянной столешницей. Все молчали. Макгил достала пачку сигарет, стукнула по дну пачки, но выбить сигарету не получилось.

— Сорвалась, детектив, — словно поясняя, сказала она сидящему напротив нее Грину. — Хотела бросить, но не удалось. — Она вновь стукнула по пачке — на этот раз оттуда показался фильтр сигареты.

Грин улыбнулся. Макгил хотела выиграть время. По ее непроницаемой внешности он пытался определить, что в большей степени владело ею в данный момент — потрясение, злость, яростное упорство, стремление выкрутиться или все принять. Главное — то, что она говорила. Она не отрицала ни наличие отпечатков, ни то, что находилась в квартире 12А в день убийства Торн. А это уже немало, поскольку отпечатки — однозначное доказательство, как он утверждал.

Он решил, полностью сменив тему и тем самым несколько ослабив бдительность, застать их врасплох.

— Миссис Макгил, несколько месяцев назад я встречался с вашей дочерью Амандой. Еще до рождения ребенка. Я слышал, она родила девочку — вашу первую внучку, а вашу, миссис Уингейт, первую правнучку. Поздравляю.

Макгил словно преобразилась. Она даже чуть оттолкнула от себя пачку сигарет. Целлофановая обертка слегка скрипнула по столешнице. Ее лицо озарила лучистая улыбка.

— Шаннон завтра исполняется четыре месяца, а маленькому Гарету в Калифорнии уже шесть недель. Странно: вы смотрите на своих детей, и вам кажется, что они никогда не вырастут. И вдруг у них появляются работа, супруги, семьи. И вот теперь — дети.

Грин кивнул.

— Это заслуженная радость, миссис Макгил. Особенно после того, что произошло с вашим сыном.

Ее настроение изменилось в одно мгновение. Она яростно схватила пачку сигарет.

— Похоже, вы изучили всю мою жизнь, а, детектив? Чертовы социальные работники. — Казалось, она впервые потеряла самообладание.

Уингейт посмотрела на Макгил. Мать и дочь. На ее лице отразилась давняя боль.

— Тогда все было иначе. — Грин наблюдал за ее лицом. — Я понимаю, как тяжело, когда с вами так обходятся.

— Понимаете? — Она побагровела. — Откуда вам знать, каково родителям, когда у них забирают ребенка?

Грин так стиснул кулаки, что ногти впились в ладони. Он на секунду вспомнил о Ханне — потерянной дочери своего отца. Ему вдруг стало жутко от мысли, что он так никогда и не узнает, что еще потерял его отец.

— Тогда им было все равно — они просто забирали у вас детей. — Макгил вновь стукнула по пачке сигарет. — А потом на вас навешивают ярлык плохой матери, и все.

Грин кивнул.

— Я читал отчеты. У Кевина-младшего была тяжелая форма аутизма, и с двухлетнего возраста…

— «Мамаша-холодильник» — вот как они прозвали меня. «Только собой и занимается». Это из-за того, что я оставила Кевина на полчаса в кроватке. — Горечь едва проступила в ее голосе, точно чуть заметный мох на скалистой горной породе. — «Помощь детям» заставляла меня читать книги и статьи этого кретина Бруно Бетельхайма. Наибольший восторг вызывала у них «Джоуи: механический мальчик» — про ребенка, которого спас и оградил от злых и бездушных родителей добрый понимающий доктор. Чертова сказочка!

Грин кивнул. Макгил абсолютно права. Знакомясь с этой историей, он кое-что прочел о весьма противоречивом психологе Бруно Бетельхайме. В пятидесятых годах доктор Б., как он любил себя называть, вывел новую теорию лечения слабо изученного тогда заболевания — детского аутизма. Бетельхайм, заявив, что учился с Фрейдом, во всем винил родителей — в основном матерей, которые, по его утверждению, подсознательно желали смерти своим детям. Особенно мальчикам. Даже самые добросовестные из мамаш порой оказывались под подозрением.

— Эти социальные работники приходили, часами просиживали на нашей кухне и отмечали все, что я делала, в своих чертовых желтых карточках — каждое мое слово, жест. Им было наплевать, что Аманда и Беатрис росли нормальными здоровыми девочками. Они утверждали, что я, сама того не подозревая, желала смерти Кевину-младшему. Что я представляла угрозу для собственного сына. И даже для дочерей. Моя вина была во всем, что бы я ни делала.

На ее глазах внезапно выступили слезы, вызвавшие у Грина не меньшее удивление, чем оброненные ею грубые слова или курение. Слезы текли по щекам, и она даже не пыталась их скрыть.

Протянув руку, Уингейт взяла Макгил за локоть.

— Для меня это казалось тяжелее, чем потерять на войне родителей, — призналась Уингейт. — Обвинения в адрес дочери, угроза потери девочек.

Кенникот достал из принесенной папки тонкую бежевую папочку и передал Грину.

— И поэтому, миссис Макгил, вы безропотно отдали девочек под опеку Кевина.

Макгил посмотрела на Грина. Она так и не вытерла слезы.

— Это был единственный шанс не потерять их. Кевин оставил меня, и девочки ушли жить к нему. Мне пришлось подписать все соответствующие документы. — Она неожиданно громко рассмеялась. — Видели бы вы этих людей из «Помощи детям», когда они узнали, что девочки с Кевином. Им так хотелось добраться до них! Но — ничего не поделаешь! А бедный Кевин… Все считали, что он, мерзавец, бросив беспомощную жену, отобрал у нее детей. Пресса исходила ненавистью. А Кевин просто проглотил это, не сказав ни слова.

Слезы градом катились у нее из глаз. Вынув из кармана свежеотглаженный носовой платок, Грин протянул ей. Она взяла платок, но вытирать лицо не спешила.

— Тот день, когда я узнала, что Бетельхайм покончил с собой, стал лучшим в моей жизни, после рождения детей и свадьбы, — призналась Макгил.

Она взглянула на носовой платок, словно не понимая, откуда он взялся. Никто не шевельнулся.

— После того как у меня забрали сына, я словно потерялась. Бедный Кевин! — Она вновь схватилась за пачку сигарет. Почти смяв в руке, бросила ее на стеклянный стол. — Он любил в своей жизни двух женщин, и обе оказались ненормальными.

— К вам это не относится, миссис Макгил, — заметил Грин. — У вас отняли ребенка.

Макгил наконец поднесла платок к лицу.

— Отняли, — повторила она.

Ей удалось вытащить из искореженной пачки помятую сигарету. Она зажгла ее и не спеша выдохнула дым в сторону.

— Теперь вам известна наша маленькая тайна, детектив. По воскресеньям Кевин водил девочек на фигурное катание, футбол, гимнастику. А я мастерски скрывалась. Тайком следила за ними. К тому времени, когда социальные работники наконец отстали, девочки уже превратились в подростков с кучей друзей. — Она посмотрела на лежащую на столе бежевую папку. — Это то, что завели на меня в «Помощи детям»?

Побарабанив пальцами по папке, Грин покачал головой:

— Нет. Это последние банковские отчеты. Нелегкие времена для вашего кафе.

Она встретилась с ним взглядом.

— Я говорила вам еще в первый раз. Это тяжелый бизнес.

— Каждый месяц вы получаете, так сказать, «финансовое вливание» в размере двух тысяч долларов. И это, похоже, помогает вам держаться на плаву.

Макгил покрутила в руке сигарету.

— У меня также есть отчет из банка вашего мужа. — Грин намеренно выбрал слово «муж». — На протяжении последнего года две тысячи долларов наличными снимались с его счета в начале каждого месяца. — Держа свою руку на закрытой папке, он посмотрел ей в глаза. — Как вы мне говорили, почта идет в Хэлибертон всего два дня. Когда расследуешь дело об убийстве, частенько пропускаешь то, что, казалось бы, очевидно. Для меня вчера все встало на свои места. Вы приехали в Торонто вечером накануне убийства Кэтрин Торн. Консьерж Рашид рассказал, что Кевин попросил его в воскресенье подложить под дверь подвала кирпич. Вы вошли, не замеченная никем, в том числе видеокамерами.

Макгил комкала носовой платок.

— Из-за того, что вы задержались, на ваш грузовичок, на крыше которого все еще лежал загородный снег, пришел парковочный талон, так?

Тишина в помещении будто стала осязаемой. Все смотрели на Макгил.

— В ту ночь я была в квартире 12А, детектив, — наконец сказала Макгил.

— И в то утро тоже, — добавил Грин. — Когда пришел мистер Сингх, вы находились за входной дверью.

Оба понимали, что подобно путешественникам, перевалившим за высокую горную гряду, они оказались теперь по «ту» сторону, на новой территории.

Фернандес взглянул на часы, потянув на себя ручку серой стальной двери кафе «Весталенч». Было 1:59 ночи. Стопки свежеотпечатанных газет пестрели заголовками: «„Листья“ выиграли Кубок», «Лорд Стэнли — наш», «„Нация листьев“ ликует». Большинство сидящих за стойкой посетителей были в сине-белых майках на манер хоккейной формы «Листьев». Возвышающийся за стойкой холодильник был обклеен бамперными наклейками «„Листья“, вперед!», а старенький кассовый аппарат был сплошь утыкан сине-белыми флажками. Даже картинка Матери Терезы над дверью была «украшена» командной символикой.

Кафе «Весталенч», открывшееся в 1955 году, считалось достопримечательностью Торонто. Поесть здесь можно было круглосуточно. Кроме того, здесь имелась еда навынос для арестантов расположенного неподалеку полицейского участка и скромные «бонусы» для полисменов, приходивших за коричневыми пакетами. Завсегдатаями кафе были проститутки, захаживавшие туда в перерывах между «службой», студенты-кофеманы и прочие традиционные персонажи ночной жизни города.

Фернандес много раз проезжал мимо этого заведения, но у него не возникало желания туда заглянуть. Однако минувшим вечером, когда он переходил улицу, с ним поравнялся горластый прокурор Фил Каттер.

— Фернандес, надо поговорить, — заявил Каттер, оглушая своим громогласным голосом.

Посмотрев налево, Фернандес заметил, что к ним приближается трамвай. Он ускорил шаг. Каттер не отставал.

— Вы знаете «Веста ленч»? Круглосуточную закусочную на углу Бэтхерст и Дюпон?

— Видел, — ответил Фернандес.

— Хорошо. Встретимся там ровно в два ночи, — сказал Каттер.

— Два ночи?

— Два ночи. Не опаздывайте.

— А в чем дело?

— Просто будьте там. «Веста ленч».

Развернувшись, Каттер исчез в толпе. Да, содержательный диалог был. Никакой переписки и телефонных звонков.

Фернандес окинул взглядом зал. Вдоль стены с окнами тянулся ряд купе с сиденьями в виде лавок с высокими спинками. Фил Каттер, Барб Гилд и шеф полиции Хэп Чарлтон сидели в самом дальнем. Рядом с Чарлтоном пустовало место, его Фернандес и занял, положив на стол ручку и тетрадь.

— Кофе? — предложил Чарлтон. Он был, как всегда, любезен. Перед собравшимися стояли кружки, и в воздухе витал кофейный аромат.

— Нет, благодарю, — ответил Фернандес.

— Наш уважаемый коллега не пьет водянистый канадский кофе, — заметил Каттер.

Хоть он и старался произнести это шепотом, его шепот походил на собачье рычание. Он теребил салфетку на столе.

«Вместо того чтобы расхаживать взад-вперед», — подумал Фернандес.

— А кофе действительно водянистый. — Чарлтон усмехнулся. — Не один десяток лет я его пил — ночные дежурства, «Веста ленч»… Это сейчас я уже избаловался всякими кофе-латте в управлении.

Фернандес вежливо улыбнулся Чарлтону. Все замолчали. «Вступительная часть» окончена.

— Итак. — Фернандес взял со стола авторучку и тетрадь. — О чем речь?

— Да положите вы свою ручку, Альберт, — вздохнул Каттер, продолжая теребить салфетку.

Посмотрев ему в глаза, Фернандес медленно отложил тетрадь с ручкой и окинул взглядом присутствующих, пытаясь определить, кто должен говорить.

— Брэйс хочет признать себя виновным. — К удивлению Фернандеса, это сказала Барб Гилд.

Едва заметно кивнув, Фернандес ждал продолжения. Однако все молчали. Вскоре стало понятно, что ожидание бесполезно.

«Значит, они решили, что это должно выглядеть именно так, — подумал Фернандес. — Они сообщают лишь то, что, на их взгляд, мне необходимо знать. Если мне нужно больше информации, я должен об этом попросить».

— В чем он хочет признать себя виновным? — спросил Фернандес.

— В первой, — ответила Гилд.

Фернандес почувствовал в животе спазм.

— Когда?

— Сегодня утром.

Он почувствовал, как у него начало крутить желудок.

— Кто вам сказал? — поинтересовался он у Гилд.

Ему могло прийти в голову лишь одно — те страницы, что Марисса обнаружила на ксероксе.

— Вам это обязательно надо знать? — Это уже голос Каттера. Ему впервые удалось говорить тихо, и он даже перестал теребить салфетку. Взглянул на Гилд, затем — на Чарлтона и стал очень медленно двигать салфетку.

— Надо ли мне? — переспросил Фернандес.

— Послушайте, — Каттер по-прежнему старался говорить как можно тише, — нужно, чтобы «признание» прошло без сучка без задоринки. Поняли?

— Что ж, я и не собираюсь мешать ему признаваться.

— Да, но Саммерс может.

— Саммерс? Зачем ему? — удивился Фернандес.

Каттер вновь окинул взглядом коллег.

— Могут возникнуть осложнения.

— Например? — уставился на него Фернандес. Последовала пауза. — Надо угадать?

— Например, адвокат Брэйса, — наконец вступил Чарлтон.

— Пэриш? — удивленно воскликнул Фернандес. — Она, разумеется, расстроится, потому что лезла из кожи вон и даже кое-чего добилась, поставив под сомнение первую степень. Но какие тут осложнения?

Он вновь окинул всех взглядом. Они словно застыли. Ему еще не доводилось видеть Каттера таким смирным.

И вдруг все прояснилось.

— Погодите. — Он даже вздрогнул. — Откуда вам известно, что Брэйс сказал своему адвокату? Это же конфиденциальная информация.

Вновь последовала пауза.

— Никакой судья из этой провинции не дал бы разрешение на прослушку ее телефона.

— Что верно, то верно, — согласился Хэп Чарлтон.

И вновь молчание. Фернандес понял. Они хотели сказать, что невозможность получить такое разрешение не является для них камнем преткновения. Никто бы даже и не узнал. Он вдруг представил себе кучку полицейских, сидящих в какой-то комнатушке и прослушивающих телефон Нэнси Пэриш. Неприятные ощущения в желудке усилились. Он вновь вспомнил о ксерокопиях. О молчании Брэйса и его переписке.

— Но я думал, Брэйс молчит… — забормотал Фернандес.

Каттер приблизился к нему. Он говорил почти шепотом, но достаточно громко, чтобы его было отчетливо слышно.

— Мы получаем информацию из самого надежного источника. Написанную собственноручно Брэйсом. — Он рассмеялся едким колючим смехом, который казался еще более зловещим, оттого что звучал полушепотом.

«Вот спасибо тебе, Каттер», — подумал Фернандес.

— У вас есть в тюрьме некто, кто подсматривает в тетрадь, что Брэйс повсюду носит с собой?

— Многие уже забыли, что начинал-то я адвокатом, — сказал Каттер с плохо скрываемым злорадством. — Правда, это было давно. Но, скажем так, я сохранил хорошие отношения с одним из ветеранов охраны в «Доне».

Фернандес медленно кивнул.

— И поэтому сейчас с нами нет детектива Грина, — сказал он.

— Послушайте, Фернандес. — Каттер вновь затеребил салфетку. — Город по уши в дерьме. И вам это известно не хуже меня. Мы каждый день слышим об этом в суде. Оружие, бандиты, насильники. Хотите заниматься убийствами? Вот с чем вам придется иметь дело. И не надо нести ерунду в стиле бойскаутов: «Сторона обвинения не может выиграть или проиграть». Когда речь заходит об убийствах, мы играем, чтобы выиграть. Да и вам не стоит беспокоиться насчет вашей приятельницы Нэнси Пэриш. Брэйс никогда не звонит ей.

— Хорошо. Что вы от меня хотите?

Каттер рассмеялся.

— Да ничего особенного. Выиграть дело. Брэйс попытается уволить Пэриш — протест. Пэриш попытается отказаться от дела — протест. Не давайте Саммерсу пространства для маневра.

— С юридической точки зрения здесь все прозрачно, — встряла Гилд. — Никаких свидетельств психической недееспособности; Пэриш не имеет права препятствовать клиенту признать себя виновным. В худшем случае она отказывается от защиты, он признает себя виновным и получает двадцать пять лет.

— И у вас, Альберт, будет отличное начало новой карьеры государственного обвинителя по особо тяжким делам, — сказал Каттер. До этого он никогда не называл Фернандеса по имени. — Там, наверху, не стоит шибко уповать на талант — придется много работать.

Фернандес кивнул. Потом улыбнулся. Напряжение стало спадать. Каттер разорвал салфетку.

— Полагаю, этой встречи не было, — сказал Фернандес.

Чарлтон громко рассмеялся.

— Расплатимся наличными. Я знаком с Ником — тем, что за стойкой, — со времен своих дежурств. По ночам, когда было спокойно, мы заглядывали сюда и часами пили кофе, а каждые пятнадцать минут кто-то один выходил на улицу и докладывал о нашем новом местонахождении. Ник ни разу не проболтался. Если кто-то что-то вынюхивал, он говорил, что не видел меня уже несколько месяцев.

Обернувшись, Фернандес посмотрел на стойку. Высокий мужчина с седеющими усами привычно неторопливыми движениями размашисто протирал столешницу. Пятна на белой форме с фартуком свидетельствовали о продолжительности его ночной смены. Черно-белые часы на стене показывали 2:30.

— Похоже, у меня грядет весьма интересный день, — сказал Фернандес, забирая со стола свою тетрадь с ручкой. — Всем до встречи в суде.

«Марисса, кажется, я приду домой необычно рано, — думал он. — У нас намечается приятный вечер. И будет повод кое-что отметить».

— Каждый месяц у нас пропадает от десяти до пятнадцати столовых приборов, в основном ножи. — Сара Макгил укоризненно глянула на Ари Грина и потрясла пластиковым пакетом. — Вот и вы внесли свою лепту.

— Да, несомненно, — ответил он.

Грин много раз наблюдал одну и ту же историю и не переставал удивляться. Порой при наступлении одного из наиболее драматичных моментов в жизни людей вдруг почему-то начинали тревожить банальные вещи. Теряя все на свете, они обращали внимание на легкопоправимые мелочи. И начинали упорно к ним цепляться.

Во время его последнего судебного процесса по делу об убийстве обвиняемого больше волновало обеденное меню, чем то, что количество улик против него росло как на дрожжах. И чем хуже становилась ситуация, тем отчаяннее он жаловался на качество еды.

Все еще держа перед собой пластиковый пакет, Макгил комкала его краешек, словно маленькая девочка уголок любимого одеяльца.

— Я не пойду в суд, — наконец заявила она.

Грин предполагал такой поворот событий. Он постучал пальцами по карману своей куртки.

— У меня с собой повестка на ваше имя, — сказал он. — Нет желания вынуждать вас, но вашему мужу грозит двадцать пять лет. Ваши показания очень важны.

— Там будет «Помощь детям».

Грин не ожидал этого.

«Никогда не учтешь всего, что происходит внутри человека и как это может повлиять на его поступки», — подумал он.

— Миссис Макгил, это суд по делу об убийстве. Не представляю, как это может интересовать «Помощь детям».

Макгил стукнула кулаком по столу. Удар был такой сильный, что он испугался за стеклянную столешницу.

— Не представляете?! Конечно, с чего бы вам это представлять?! Да эти люди ни за что не отступятся! Никогда. Стоит им услышать, что, когда умерла Кэтрин, я находилась в квартире, они лишат меня возможности вновь встретиться с детьми.

— Но ваши дочери выросли, миссис Макгил, — возразил он. Грин взглянул на Кенникота. Тот тоже выглядел озадаченным. — Общество «Помощь детям» больше не имеет к ним отношения.

Макгил сжала губы от негодования.

— Неужели не понятно?!

И тут он понял. Несмотря на внешнее самообладание и сдержанность, Макгил жила под давлением параноидальных страхов. И на то имелись объяснения сродни тем, что были у его родителей и их выживших друзей. И он, как никто другой, должен в этом разобраться.

— Внуки, — невольно прошептал он.

Макгил смотрела перед собой невидящим взглядом.

— Эти мерзавцы… — наконец произнесла она. — Я не дам им вновь разлучить меня с детьми. — Она упрямо потрясла головой, словно давая понять: «Не хочу об этом больше говорить».

— Мы знаем, что у Кэтрин были проблемы с алкоголем, — сказал Грин, намеренно употребив местоимение «мы», чтобы это прозвучало более официально и внушительно. Ему нужно было как-то возобновить беседу. Заставить ее говорить. — Присутствующий здесь офицер Кенникот беседовал о мисс Торн со многими людьми, в том числе с теми, кто от нее физически пострадал.

Макгил кивнула. Начало было положено.

— Мы знаем, что Кэтрин была довольно прижимистой. Офицер Кенникот обнаружил в ее бумажнике многочисленные купоны на продукты. Ее затраты по карте «Виза» весьма скромны. Как она относилась к тому, что Кевин ежемесячно посылал вам по две тысячи долларов?

Взглянув на Уингейт, Макгил вновь повернулась к Грину. Она не сказала ни слова, но по крайней мере и не заявила, что говорить отказывается. Грин поспешил нарушить молчание.

— Она знала об этих деньгах?

— Узнала.

«Хорошо», — с облегчением отметил про себя Грин, вновь услышав ее голос.

— Полагаю, ее это не очень обрадовало, — сказал он.

— «Очень» Кэтрин вообще ничего не радовало, детектив. Ни мой муж, ни мои девочки, ни квартира, ни путешествия, ни внимание прессы — ничего. Злость в ней сидела с тех пор, как она узнала о своем отце.

Покосившись на Кенникота, Грин вновь смотрел на Макгил.

— Вы имеете в виду доктора Торна?

Макгил громко фыркнула.

— Разве вы не знаете, детектив?

Грин покачал головой.

— Я имею в виду ее настоящего отца — наездника из Калифорнии, с которым ее мать связалась во время очередных соревнований. Кэтрин узнала об этом, когда ей было тринадцать. Она не могла это пережить.

Грин кивнул Кенникоту.

«Это кое-что объясняет в отношении доктора Торна, — подумал он. — „Кейт была ЕЕ единственным ребенком“, — сказал тогда доктор Торн, когда мы с Фернандесом впервые встретились в старой городской ратуше».

— Почему вы оказались в квартире своего мужа в то утро, когда умерла Кэтрин? — Он намеренно употребил слово «умерла», а не «убили».

— Мне нужно было больше денег. Из-за ремонта дороги. Они обещали все закончить через девять месяцев. Кафе здорово страдает из-за дорожных работ. Даже двух тысяч не хватает.

— Так вы приехали ранним утром?

Макгил не ответила.

— И ваш муж уже не спал.

— Муж не любил долго спать. Это Кэтрин постоянно спала.

— Но не в то утро.

— Я думала, она спит. Было пять утра.

— Но вы ошиблись: она принимала ванну.

— Кэтрин? Шутите? — рассмеялась Макгил. — Вы что, думаете, Кэтрин полезла бы в ту ванну вместо своего пятитысячедолларового джакузи?

Грин вспомнил про все чеки от покупок дорогих туалетно-парфюмерных принадлежностей, найденные Кенникотом в бумажнике Торн, а также отмеченное детективом Хоу отсутствие в той ванной мыльницы. Он вспомнил дома себя — насколько больше ему нравилось в той ванной, где Рэглан нежно намыливала ему спину, чем в той, что находилась в подвале. И он понял: Сара Макгил говорит правду.

— Мой муж — человек привычек. Всю свою жизнь он каждое утро принимает холодную ванну. Когда я приехала, он все еще был в банном халате. Он тогда только что наполнил ванну.

— Так как же оказалась в ванне Кэтрин, миссис Макгил? В той, что в прихожей?

— Кевин положил ее туда, — спокойно ответила она, словно рассказывая очередному посетителю своего ресторанчика об особых блюдах, — после того как она умерла.

«Опять „умерла“ — не „убили“, а „умерла“. Словно смерть Кэтрин Торн просто „приключилась“ с ней наподобие ночного кошмара или мигрени».

— А как же это произошло — смерть Кэтрин?

Макгил подняла пластиковый пакет с ложкой и погладила его.

— Жизнь удивительно мимолетна. Полагаю, по роду вашей работы вам это хорошо известно. Мы с мужем сидели на кухне и шептались как дети, чтобы не разбудить спящих родителей. Он как раз резал себе на завтрак апельсины. Вдруг позади нас словно из-под земли выросла Кэтрин. Абсолютно голая. Не пойму, что ее разбудило. Она вцепилась Кевину в шею. Это произошло очень быстро. Она стала орать: «Дрянь, мерзавец… не видать тебе больше радио…» И не надо ее жалеть, детектив. Она получила все, что хотела.

Воцарилась мертвая тишина, словно все разом перестали дышать. Грин мысленно прокручивал в голове все, что ему известно: Брэйс со своими «ежедневными» утренними апельсинами; его единственная фраза, сказанная Денту хриплым голосом в камере; царапины, оставленные Торн голыми руками двум мужчинам — Ховарду Пилу и Доналду Дандасу, — пытавшимся ей помочь; неподписанный миллионный контракт; Торн и Брэйс, которые не держались за руки, возвращаясь после встречи с Пилом.

— Казалось, ее невозможно отцепить от него. — Женщина смотрела в невидимую точку над плечом Грина, и он понимал, что она перенеслась в прошлое.

— Что произошло потом? — тихо спросил он.

Макгил кивнула, словно в гипнотическом трансе.

— Кевин твердил: «Кэтрин, Кэтрин…» Потом стал издавать какие-то булькающие звуки. Его лицо покраснело. Я что-то закричала и схватила ее за руки. В конце концов она отпустила Кевина и набросилась на меня. Ее глаза — в них было столько злости…

Грин кивнул. Когда свидетель вдруг начинал говорить, лучше держать свой рот на замке.

— Кевин жадно хватал ртом воздух. Она вырвалась из моих рук и вновь накинулась на него, схватила за руку — ту, в которой был нож, — продолжая орать: «Да теперь вы оба в дерьме!» Я запомнила эти слова. — Макгил посмотрела на Грина — ее взгляд вернулся в настоящее, словно наведенный на резкость объектив фотоаппарата. — Вот чего она хотела. — Ее голос понизился до едва различимого шепота.

— Чего же? — спросил Грин, прерывая паузу.

— Разлучить нас. Раздавить. Она знала всю эту историю о внуках и «Помощи детям» и понимала, что своим присутствием там во время случившегося я подпишу себе приговор. Она ткнула ножом себе в живот. Кевин пытался ее остановить. Я поначалу решила, что это очередной спектакль — из-за этой раны с ней ничего не случится, — но она почему-то поскользнулась и упала.

Грин взглянул на Кенникота. Тот опустил глаза.

— Я тоже поскользнулся на этом полу, — сказал Кенникот.

Макгил повернулась к нему. Она словно забыла о его присутствии.

— Нож, должно быть, задел артерию или что-то еще… Она умерла так быстро… Всего за несколько секунд.

Грин вспомнил, как доктор Маккилти показывал ей тоненький кусочек ее аорты. Этого оказалось достаточно, чтобы она умерла за считанные секунды.

— Я не верила своим глазам. Кевин не мог говорить. До нас донесся шум лифта. Он еле слышно прошептал: «Прячься», — и показал за входную дверь. Я словно окаменела. Кто-то, напевая себе под нос, шел по коридору. Я посмотрела в квартиру — Кевин переносил тело Кэтрин в ванную. Я хотела крикнуть, чтобы остановить его, но было поздно. Этот человек находился уже где-то рядом с дверью. Я слышала его шарканье. Он бросил на пол газету. Я стояла всего в нескольких сантиметрах от него, боясь пошевелиться.

Грин посмотрел на Кенникота. Они на мгновение встретились взглядами. Затем он вновь повернулся к Макгил и кивнул.

— Кевин подошел к двери. Я слышала, как он прошептал этому человеку: «Я убил ее, мистер Сингх». Он едва мог говорить. Кевин, не оборачиваясь, последовал за ним по коридору в квартиру. Он за спиной подал мне рукой сигнал, чтобы я уходила. Что мне еще оставалось?

Грин пытался мысленно воспроизвести эту сцену, чтобы понять, как все происходило. Кэтрин Торн вне себя от злости. Ошарашенный Брэйс в ужасе. Неумолимо пунктуальный Сингх. И застывшая за дверью Сара Макгил.

Скрестив руки на груди, Макгил начала медленно раскачиваться.

— Миссис Макгил, ваш муж обвиняется в убийстве первой степени. Если его осудят, ему грозит двадцать пять лет тюрьмы. Почему вы нам все это не рассказали раньше?

Макгил взглянула на Уингейт. Она еще пару раз качнулась взад-вперед.

— Мой муж не хотел.

— Откуда вы знаете?

— Потому что он мой муж.

— Мы с офицером Кенникотом не делаем бизнес на осуждении невиновных.

— Тогда и не вызывайте меня в качестве свидетеля. Попробуете вызвать меня давать показания, и Кевин тут же признает себя виновным.

— Но того, что вы нам сейчас рассказали, достаточно для защиты. Могу заверить вас, что мы возьмем на себя разбирательство с организацией «Помощь детям».

Макгил взглянула на Уингейт. Дочь обращалась к матери в надежде получить необходимый ответ. Какой?

— Если вы согласитесь давать показания, я могу…

— Я не буду давать показания! — отрезала она, вновь стукнув по столешнице. — Не могу. Не буду. Я не позволю им. Нет, я больше… — Ее голос оборвался.

Напряжение становилось невыносимым. Нужно было срочно разрядить обстановку.

Подаренная Грином сирень лежала перед Уингейт и Макгил точно пурпурная декорация. Прошло уже больше двух часов, с тех пор как он сорвал ее. Она начала чуть-чуть подвядать, но не настолько, чтобы ее нельзя было спасти.

«Удивительно, как быстро порой уходит жизнь», — подумал он, поднимая со стола обе веточки.

— Я поставлю их в воду, — сказал он, вставая из-за стола.

Он открыл кухонный буфет справа от раковины. Нижняя полка была заставлена прозрачными чашками, но его внимание привлекли стоящие на втором ярусе стаканы.

Разнообразные сине-белые стаканы с символикой «Торонто мэпл лифс» заполонили всю полку. Он взял два стакана, наполнил их холодной водой и поставил в них сирень, предварительно подрезав веточки острым ножом.

Он повернулся к столу как раз в тот момент, когда Макгил и Уингейт встревоженно переглянулись. Они посмотрели на стаканы в его руках. Как искатель сокровищ, чья лопата только что стукнулась обо что-то железное, Грин понял, что не ошибся.

«И как я мог не догадаться?» — про себя удивлялся он, медленно садясь за стол со стаканами в руках.

— Вы тут недавно отмечали мою догадливость, — начал он, обращаясь к Саре Макгил.

Она обожгла Грина негодующим взглядом.

— Ваш сын. Кевин-младший. Тот, кого у вас забрали еще мальчиком. Он жил здесь с вашей матерью, — сказал Грин. — Здесь и бабушка, и отец в случае чего неподалеку. Он высокий — в отца. Вот откуда здесь на второй полке стаканы цвета «Мэпл лифс». И такие же стаканы в квартире 12А. — Он повернулся к Эдне Уингейт. — Это стало второй причиной, по которой вы не хотели пускать меня к себе в квартиру в то утро: нужно было увезти отсюда внука.

Все молчали. Он вновь повернулся к Макгил.

— А вы предусмотрительны — мама же не сможет бесконечно бегать по этой лестнице. И вот ваша дочь обустраивает подвал, чтобы Кевину было где жить. Уверен, он сейчас там. А где он был в то утро, когда умерла Кэтрин Торн? — спросил Грин у Макгил.

— Он не может без нас, — ответила она.

— Где он был 17 декабря?

— …И без этих стаканов с «Листьями».

— Он был в этой квартире или в соседней, с вами и Кевином?

— Он никому не позволяет их мыть.

— Он был с вами в квартире 12А?

— Он не может без своих вещей.

— Он вышел из себя?

— Если его заберут, он погибнет.

— Это он нанес ей ранение?

Последний вопрос оборвал ее мантру.

— Нет! — воскликнула она. — Мой сын не мог это сделать. Он плачет из-за каждого упавшего листика со своей томатной рассады.

Грин повернулся к Уингейт.

— Где в ту ночь находился ваш внук?

Уингейт посмотрела на него, прищурившись. В этой насмешке ощущалась стальная непреклонность женщины, которая в девятнадцать лет осиротела и затем трижды овдовела. Ее единственный внук хоть и был недееспособен, но согревал ее своим существованием.

— Мальчика не было в квартире 12А. Можете делать всякие ДНК-анализы, собирать отпечатки и прочее. Он никогда не входил в ту дверь. Он даже к лифту никогда не выходил. В те редкие случаи, когда выходим, мы пользуемся черной лестницей.

«Есть две вещи, которые следует иметь в виду, когда свидетель прямо и безоговорочно отвечает на вопрос, — всегда учил Грин студентов полицейского колледжа. — Такие слова, как „никогда“ и „всегда“, коварны как для свидетеля, так и для следователя. Когда кто-то заявляет, что никогда не делал чего-либо, это либо правда, либо отчаянная наглая ложь. Можете достойно опровергнуть — ваша взяла; не получится — дело плохо».

— Я вам верю, — кивнул Грин и повернулся к Макгил. — У нас действительно нет выбора. — Он достал из кармана повестку и слегка дотронулся ею до ее руки. — Извините, миссис Макгил. Мне искренне жаль, что не остается ничего другого.

— Вы так и не поняли насчет Кевина и его сына, — сказала она.

— Не сомневаюсь, что он его любит, — ответил Грин.

Макгил рассмеялась своим знакомым гортанным смехом и потрясла головой.

— Кевин любил Кэтрин. Я должна была это принять, и в конце концов у меня получилось. Она не могла смириться с тем, что он все еще любил меня, но это была ее проблема. Однако едва ли эту любовь можно было сравнить с тем чувством, которое он испытывал к Кевину-младшему. Неужели вы не понимаете? Кевин ненавидел собственного отца, а сын для него — все. Двадцать пять лет… Да он не задумываясь пойдет на этот срок, если таким образом хоть как-то сможет отвести угрозу от сына.

Грин перевел взгляд на Уингейт. Она кивала. Ее глаза были закрыты.

— Все решено, детектив, — сказала Макгил, все еще держа в руке повестку. — Я знаю мужа. Он уже все обдумал. — Она посмотрела на Кенникота. — Аманда была в суде, когда вы на днях давали показания, офицер. Она поняла, что вы обо всем догадались, глядя на план квартиры. Моему мужу тоже стало ясно.

Грин посмотрел на Кенникота. В расследовании всегда наступает момент, когда больше просто не о чем спрашивать. Когда все ответы уже готовы. По глазам Кенникота он понял, что они оба пришли к одному выводу.

— Но в одном вы не правы. — Эдна Уингейт открыла глаза. — Мы переезжаем не потому, что я не могу подниматься по лестнице.

Грин невольно улыбнулся.

— Мама… — На лице Макгил тоже была улыбка.

— Лестница тяжеловата для Кевина-младшего. Это единственная причина. Мой инструктор по йоге говорит, что еще ни разу не видел восьмидесятитрехлетнюю с такими мышцами.

Кивнув, Грин чуть было не отметил, что миссис Уингейт уже говорила ему об этом, но осекся. Откинувшись на спинку стула, он перехватил взгляд Сары Макгил. Она тоже слышала это. Повторяемость. Ухоженная внешность матери тщательно скрывала первые признаки глубокой старости.

«Сара Макгил, — думал он, — это вы здесь самая догадливая».

Он взял веточку сирени и протянул ее Эдне Уингейт.

— Когда все это закончится, с удовольствием пошел бы с вами на йогу, — сказал он.

— Интенсивную йогу, — поправила она, поднося пурпурное соцветие к лицу и делая глубокий вдох.

— Да-да, именно интенсивную, — согласился он.

И, как часто происходит с окончанием момента исключительного напряжения, все рассмеялись.

«Сейчас мне так хорошо, что лучше быть не может», — думал Овотве Аманква, лежа в своей маленькой спальне и наблюдая, как по белому потолку проплывают блики фар проезжающих машин. С улицы доносились автомобильные сигналы и вопли разгулявшихся болельщиков, дудящих в свои длинные пластиковые дудки и продолжающих неуемное ликование.

Ему было абсолютно наплевать на «Листья». Он чувствовал себя счастливым оттого, что рядом с ним мирно спали его дети. История, которую несколько часов назад он стал рассказывать им перед сном — о городишке в большой долине, проснувшемся утром под рокот вулкана, и о двух детишках, бросившихся будить местных жителей, спасая стариков, — затянулась надолго. Он видел, как дети боролись со сном, слушая про устремившуюся вниз по склонам раскаленную лаву, в то время как юные герои спешили добраться по извилистой дорожке до последнего домика.

И сейчас, на рассвете нового дня, он все еще наслаждался остатками испытанного накануне счастья от пребывания наедине с детьми. Кто бы мог подумать еще каких-то два года назад, что ему может показаться раем жизнь в убогой квартирке с одной спальней на Джерард-стрит, где сквозь тонюсенькое окошко ночь напролет раздаются дребезжащие звуки трамваев, где вместо домашнего пианино — подержанная органола, а из находящегося внизу китайского ресторанчика доносится запах кукурузного крахмала с чесноком.

На улице раздался очередной громкий всплеск эмоций с последовавшим за ним скандированием: «Мы — первые, мы — первые».

«Да, местные хоккейные болельщики не отличаются оригинальностью», — стараясь не побеспокоить спящих детей, покачал головой Аманква.

Не важно, что на кредитках почти ничего не осталось и почти год не было женщины. Главное, что рядом дети и он ощущает, как бьются два детских сердечка и два самых дорогих на Земле тельца мирно посапывают в глубоком детском сне. Благодаря материалам по делу Брэйса ему наконец удалось скопить достаточно денег, чтобы снять квартиру.

— Желаю вам приятно провести время с детьми, мистер Аманква, — сказала ему на минувшей неделе «Ее Честь, Госпожа Правосудие», то есть бывшая жена, приняв решение о возможности его более продолжительных встреч с детьми.

«Спасибо Кевину Брэйсу, убившему в ванне Кэтрин Торн, — думал он. — Что бы я сейчас делал, если бы не такой „прорыв“?»

Без этой сверхурочной работы он бы еще сильнее задолжал с алиментами, и его фото оказалось бы в Интернете среди злостных неплательщиков.

С улицы вновь донеслись громкие крики. Кто-то без устали дудел в синюю пластиковую дудку, несколько человек скандировали: «„Листья“! „Листья“! „Листья“!», другие вразнобой затянули: «Мы — чемпионы».[31] Он тихо подошел к окну. Из бильярдной напротив на улицу высыпали молодые, здорово подвыпившие вьетнамцы, их черные волосы были окрашены в сине-белые цвета «Мэпл лифс».

Он попытался представить, о чем Нэнси Пэриш будет спрашивать детектива Хоу. Минувшим днем все представители прессы обсуждали ее перекрестный допрос мистера Сингха. Аманква улыбнулся. Если бы они только знали, какую работу с помощью индийских корреспондентов «Стар» ему пришлось проделать, чтобы разузнать весь «послужной список» мистера Сингха. Но его старания не прошли даром.

Он вновь вспомнил некоторые эпизоды выступления офицера Кенникота. Как показалось Аманкве, в отличие от других он что-то заметил. Находясь на трибуне, Кенникот смотрел на Фернандеса и на Пэриш за исключением момента, когда Фернандес пригласил его подойти к плану квартиры Брэйса. Аманква обратил внимание, что, вернувшись на свое место, Кенникот вновь мельком посмотрел на план квартиры, а выходя из зала, опять бросил взгляд на чертеж. Что-то он там увидел.

«Что же?» — машинально спросил про себя Аманква, даже не осознав, произнес ли он этот вопрос вслух. Он наблюдал за проезжающим мимо полупустым трамваем. Похоже, хоккейные болельщики постепенно утихомирились.

«До чего же ты там додумался, Кенникот?» — мысленно повторял он, провожая взглядом дребезжащий по улице трамвай, пока тот не исчез за углом.

Он посмотрел на часы: начало седьмого. Решил послать по электронной почте письмо Нэнси Пэриш, но не успел он начать печатать, как пришло сообщение от нее: «Позвони, когда проснешься. Как прошел первый вечер с детьми?»

Он набрал ее номер.

— Привет, Овотве, — поздоровалась Пэриш. — Я думала, ты спишь.

— Уже ни в одном глазу, — отозвался Аманква. — Как раз собирался написать тебе.

— Как прошел вечер с детьми?

— Замечательно. Даже не могу тебе описать, — ответил он. — Все дело в моем имени.

— О чем ты?

— Овотве. Это значит «восемь». Я был в семье восьмым ребенком. Одиночество для меня — пытка.

— Очень рада за тебя. А что ты хотел написать мне?

Аманква рассказал ей, как наблюдал за Кенникотом и как тот, выходя из зала суда, смотрел на план квартиры. Он вдруг подумал и спросил:

— А ты ведь прислала мне сообщение не ради того, чтобы поинтересоваться детьми?

В трубке последовала продолжительная пауза.

— Просто будь там сегодня вовремя, — сказала Пэриш. — Пока больше ничего не могу тебе сказать.

Закончив разговор, Аманква вдруг поймал себя на том, что он, как в кино, смотрит на телефон в своей руке. Намек был немногословен, но предельно ясен: «Что-то происходит; сказать, что именно, не могу; конфиденциальная информация».

Он взял с книжной полки внушительную тетрадь, надписанную «Брэйс». Почерк у Аманквы был каллиграфический. В отличие от нетребовательных канадских преподавателей, которые учили его детей, его школьные учителя били линейкой по рукам каждого, кто неправильно держал ручку. Он всякий раз поражался, глядя на то, сколько канадских журналистов держат ручки как попало.

Эта тетрадь служила ему дневником, который он вел с самого начала судебного процесса над Брэйсом. Он стал его внимательно перечитывать. Кенникот что-то заметил. Что?

Закончив читать, Аманква, как всегда, когда ему надо было что-то обдумать, сел за синтезатор. Нацепив наушники и максимально убавив звук, он стал играть нежный ноктюрн Шопена. В звучание музыки вторглось дребезжание очередного громыхающего по Джерард-стрит трамвая. Когда тот в конце квартала повернул за угол, музыка в наушниках вновь возобладала.

Он вспомнил вечер, когда с женой был в квартире Брэйса на его ежегодной рождественской вечеринке. Место показалось ему исключительным — квартира, занимающая пол-этажа, с огромной входной дверью и внушительных размеров прихожей. Брэйс пошутил, что в свое время он сможет тут свободно разворачиваться в кресле-каталке.

Аманква погрузился в раздумья. Он мысленно сравнивал хоромы Брэйса со своей лачугой. Очень опасался, что скажут дети, когда он впервые приведет их сюда. И прошлым вечером его поразила их жизнерадостная способность приспосабливаться. Вбежав в его крохотную спальню, они весело попрыгали на кровать, а через несколько минут уже со смехом играли в прятки.

Он удивлялся умению детей прятаться и про себя рассмеялся, вспомнив, как они его обманули. Когда была его очередь «водить», он ушел в спальню считать до десяти. Выйдя из спальни, он обыскал всю квартиру, но нигде не мог их найти. В какой-то момент его даже охватила паника — куда они могли подеваться? Он окликнул их, и дети со смехом выбежали к нему. Пока он считал, они просочились вслед за ним в спальню и спрятались за дверью. Разумеется, он, даже не подумав, прошел мимо них.

«Старая хитрость, о которой давно написано во всех книжках», — улыбнулся он про себя.

Его руки застыли над клавишами. За дверью. Широкая прихожая квартиры Брэйса. Кенникот смотрит на план квартиры. Так вот в чем дело. В квартире Брэйса находился кто-то еще. Кто-то играл в прятки, но не в безобидную детскую игру.

Его руки непроизвольно опустились на клавиши, и в наушниках раздалась какофония. Сорвав их с головы, он схватил телефон.

— Нэнси, он был не один! — воскликнул Аманква, когда Пэриш взяла трубку. — В квартире присутствовал кто-то еще. За дверью.

— Поэтому-то… — шумно выдохнув, начала Пэриш.

— Поэтому что?

Пэриш замялась.

— Ты же понимаешь, я не могу тебе сказать. Сегодня на улицах ожидается празднество, так что не опаздывай.

Было только восемь утра, а перед булочной «Грайф» уже выстроились машины, растянувшись чуть ли не на два квартала. Дорогие иностранные модели с включенной аварийкой припарковались, нарушая правила, вдоль восточной стороны улицы. Небритые мужчины в спортивных штанах или шортах выбегали из булочной с пакетами, полными теплой выпечки.

Ари Грин поставил свой «олдсмобил» за «лексусом». Кинув на приборную панель жетон, он, не включая аварийку, медленно вылез из машины. «Грайф» не отличалась внушительными размерами, и хвост очереди торчал на улице. Большинство мужчин в очереди были заняты своими блэкбери, либо набирая сообщения, либо разговаривая с женами. Остальные читали спортивные страницы газет, пестревшие заголовками о победе «Листьев».

Очередь продвигалась довольно быстро. Внутри булочная представляла собой длинное прямоугольное помещение. В его дальнем конце стояли высокие металлические стеллажи со свежеиспеченными изделиями. На преимущественно голых стенах кое-где висели старые черно-белые фотографии булочной, сделанные еще в начале двадцатого века. Вся боковая стенка старого белого холодильника была сплошь обклеена всевозможной дешевой рекламой, от постановок еврейского музыкального театра до сшитых вручную религиозных париков и туристических агентств, специализирующихся на поездках в Израиль. «„Тора для подростков“: возможность подготовки в университет по одобренной министерством программе», — предлагала одна из наиболее красочных рекламок. И тут же сверху прилепил свою визитку некто Стив С., предлагая свои суперуслуги по переездам и перевозке вещей. За дверью стояла пустая металлическая подставка для газет. Казалось, ею не пользовались уже долгие годы.

За обитым линолеумом прилавком стояла пожилая женщина и с привычной сноровкой обслуживала покупателей. В воздухе витал сдобный аромат свежей выпечки. От такого количества народу в сочетании с работающими духовками в помещении было довольно жарко. Старый черный вентилятор над дверью и два выставленных в зал белых пропеллера на ножках явно не справлялись с работой. Грин расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и ослабил галстук.

— Мне две дюжины с кунжутом и дюжину с маком, — попросил мужчина в начале очереди.

Пожилая дама лихо раскрыла бумажный пакет и сложила туда заказанный хлеб.

— Что еще? — спросила она.

— Дайте мне еще дюжину простых.

— А мне — дюжину с маком, — сказал следующий покупатель.

— Что еще? — спросила пожилая дама, со звоном пробивая заказ на древнем кассовом аппарате с приклеенной к нему бумажкой: «Только наличные».

Грин вытащил бумажник.

«Что у нас с наличными?» — подумал он.

Последние несколько месяцев в связи с интенсивной подготовкой к судебному процессу он практически везде расплачивался кредиткой. Ему нравилось пользоваться кредитными картами, когда работа практически не оставляла ему свободного времени: так в конце дня ему было проще учитывать свои расходы.

Раскрыв бумажник, он стал просматривать его содержимое.

«Надеюсь, у меня хватит денег», — подумал он.

Нащупав какие-то купюры, он наткнулся на свернутый клочок бумаги.

«А это что такое?» — удивился он, разворачивая бумажку.

Это был чек оплаты тридцати долларов за стоянку возле муниципалитета. Он в недоумении потряс головой. Оставляя машину на большой подземной стоянке, он всякий раз пользовался своей кредитной картой. С чего ему вдруг платить наличными?

— Что еще? — спрашивала женщина за прилавком очередного покупателя.

Грин чуть прошел вперед. Приближалась его очередь.

Он вновь посмотрел на квитанцию — она была еще от середины февраля. Грин пожал плечами. Он не спал всю ночь и жутко устал. Хотелось выпить утреннего чая.

— Что еще? — спросила женщина у стоящего перед ним покупателя.

Грин с детства любил «Грайф». Его школа находилась на той же улице, и он с друзьями забегал в булочную-пекарню после уроков. За прилавком стояла та же самая женщина и, казалось, выглядела в те годы ничуть не моложе. Она угощала их булочками прямо из духовки. Весной они брали с собой в школу зимние перчатки, чтобы можно было держать горячий хлеб и есть его с пылу с жару.

«Что еще?» — он будто слышал этот задаваемый пожилой дамой вопрос всю жизнь. И только сейчас осознал всю его прелесть. Классическая форма допроса свидетеля — вопрос всегда должен быть открытым, а не закрытым.

Не надо, например, спрашивать свидетеля: «Что-нибудь еще случилось?» В этом случае с пятидесятипроцентной уверенностью можно предположить, что свидетель ответит «нет». Лучше спросить: «Что еще случилось?» Это вынуждает человека дать новую информацию.

Он все еще держал в руках квитанцию. «О чем еще я мог бы узнать?»

— Дюжина с кунжутом, что еще?

Грин поднял глаза. Даже не спросив, дама положила в коричневый пакет двенадцать булочек с кунжутом — его обычный заказ.

Он улыбнулся.

— Сливочный сыр, — ответил он, вытаскивая из кармана пластиковый пакет с рисунком «Лоблоз». — Не скажете отцу?

— Нет, конечно. Как он?

— Как всегда — непросто.

— Ну и хорошо. Что еще?

— Это все.

Грин взял свой пакет с хлебом и, направляясь к выходу, вновь взглянул на парковочный чек. На нем стояло время: 10:15. Здесь тоже что-то не совпадало. Когда он должен был быть в суде, он всегда приезжал заранее — не позже девяти.

Он почувствовал, как кто-то толкнул его в плечо.

— Прошу прощения, — извинился мужчина, — галстук хотел ослабить, а то здесь жарко.

— Да, не холодно, — согласился Грин, мельком покосившись на мужчину и вновь глядя на квитанцию. — Здесь всем хочется галстук ослабить.

Он сделал очередной шаг, и его вдруг осенило. Чек. Плата за стоянку. Жарища в помещении. Теперь он вспомнил.

Грин оглянулся на мужчину, ослабляющего свой галстук. Ну конечно же. В душном помещении это хочется сделать в первую очередь. Теплая погода. Шея первой ощущает жару. А желание закрыть ее появляется в последнюю очередь, если только…

— Нет… нет, нет, — забормотал Грин, отчаянно пробираясь к двери на улицу. Он взглянул на часы. — Нет, нет, — вновь произнес он, устремляясь к машине. Бегом.

В торонтской гавани пахло по-особому — совсем не так, как во всем городе. Это была некая смесь едковатого запаха гуано — остатков разлагающегося помета чаек, свернутых кольцами влажных канатов и моторного масла. Звуки здесь тоже были особые — крики птиц, шлепки парусов и ритмичный шелест волн, накатывающихся на высокие пирсы.

Вообще большая часть города странным образом словно и не замечала озера Онтарио, на берегу которого он был построен. Казалось, Торонто задался целью игнорировать тот факт, что стоит практически на воде. В 1950-х одержимые строительством дорожных магистралей политики возвели на побережье скоростную эстакаду — непреодолимый шестиполосный барьер между озером и городом. Двадцатью годами позже, когда к власти пришли, как тогда предполагалось, более просветленные люди, обратившие наконец внимание на то, что город располагается на берегу, была озвучена некая вялая заявка на реанимацию увядающей прибрежной полосы. За этим последовали четверть века наполеоновских планов и политических обязательств, в результате чего на побережье появилось некое подобие Берлинской стены из уродливых жилых высоток.

Единственным местом, которое, пережив все это, сохранило некую первозданность «жизни на воде», было поселение из маленьких домиков на островах в восточной части лагуны. Дэниел Кенникот сохранил в памяти теплые воспоминания о том, как они всей семьей плавали туда на пароме, и о том, как играли с Майклом на пляже. Сейчас он впервые за долгие годы возвращался в эти места. Джо Саммерс позвонила ему на сотовый. Сказала, что это срочно, и не захотела ничего обсуждать по телефону.

Показался белый, грузно пыхтящий паром — в этом было что-то старомодное, умиротворяющее. Чуть меньше чем за четверть часа он пересек залив, и далее предстояла приятная пятиминутная прогулка вдоль южного берега. По обеим сторонам дорожки густо росли деревья, и он с наслаждением вдохнул пьянящий запах весенней листвы.

Ранним утром, когда они вышли из Маркет-плэйс-тауэр на Фронт-стрит, детектив Грин велел Кенникоту отдохнуть.

— У нас пауза? — спросил тот.

— До появления новых улик. Кстати, относительно новых улик — это вам. — Он протянул Кенникоту большой конверт, на котором ничего не было написано. — Боюсь, там не совсем приятные новости. У моего отца появилась мысль насчет поездки вашего брата в тот итальянский городишко.

— Губбио, — подсказал Кенникот. У него задрожали руки.

— Он только вчера это получил. Сожалею. Мы поговорим об этом, только не сегодня. Сейчас я должен бежать. Попробуйте поспать.

Кенникот пошел в небольшой парк на другой стороне улицы и присел на свободную скамейку. То, что он прочел, его ошеломило. Вот уже восемь лет он был убежден, что его родители погибли в результате несчастного случая — автомобильной аварии. Пьяный водитель, пятидесятилетний тип, который всю сознательную жизнь жил на материальное пособие, выскочил на встречку двухполосного шоссе менее чем в десяти километрах от их загородного дома. Этой дорогой они ездили по вечерам в пятницу на протяжении тридцати лет.

Долгие годы Кенникот старался особо не вспоминать тот зал суда в Брэйсбридже, маленьком северном городишке, где жалкий алкоголик с поникшей головой признал себя виновным. Судья в порванной мантии — это почему-то привлекло внимание Кенникота и вызвало у него раздражение — приговорил его к шести годам заключения: двум одновременно текущим срокам. Ему запомнились лишь отрывки из речи судьи о том, что общество понесло тяжелую утрату, что родители Дэниела и Майкла приехали в Канаду молодой супружеской парой и самостоятельно добились успехов: отец — как успешный бизнесмен, а мать — как талантливый научный сотрудник. А потом, когда все закончилось, они с Майклом, потерянные, стояли на узенькой лестнице убогого домика — местного здания суда — и офицер полиции пожимал им руки.

Артур Фрэнк Рэйк. Кенникот старался забыть это имя, но оно то и дело напоминало о себе в редких письмах, которые ему присылали из Канадской комиссии по условно-досрочному освобождению, с уведомлениями о том, что Рэйк переведен в очередное исправительное заведение, проходит курс лечения от алкоголизма и т. п. Потом его известили, что Рэйк вышел из тюрьмы и живет в Богом забытом городишке еще дальше к северу. В конце концов ему сообщили, что условно-досрочное освобождение Рэйка закончилось, он теперь полностью свободен. И на этом все прекратилось.

И вот в письме из итальянского консульства в Торонто на имя мистера Ицхака Грина он прочел, что Рэйк приобрел загородный дом в Губбио — том самом итальянском городишке, куда незадолго до убийства собирался Майкл.

В тот вечер, когда его убили, Майкл прилетел в Торонто из Калгари. Они собирались вместе поужинать, и на следующий день он уже должен был вновь улетать. Что за Губбио? Кенникот никогда о нем не слышал. Он полагал, что Майкл собирается во Флоренцию, где часто встречался с банкирами. На северном берегу Арно был магазинчик, о котором им однажды сказал отец, — они до сих пор покупали там обувь ручной работы. Кенникот никогда не слышал о сапожнике из Губбио, и Майкл ни разу не упоминал это место. Во время телефонного разговора накануне вечером он был весьма сдержан и сказал, что за ужином им надо обсудить что-то важное. Это оказался их последний разговор.

Грин прилепил к письму желтую записку: «У отца были насчет этого подозрения. Я проверил. В лотерею Артур Рэйк не выигрывал. По окончании срока он просто исчез. Я знаю, как тяжело это читать. Похоже, у нас наконец появилась какая-то нить».

Когда они расставались рано утром, Грин велел Кенникоту не отключать сотовый.

— Что собираетесь делать? — спросил Кенникот.

— Куплю отцу свежих булочек, — пожал плечами Грин.

От одной мысли о еде у Кенникота заурчало в животе. Он всю ночь не спал и давно ничего не ел. Может, у Саммерс дома найдется чем перекусить. Ему понравилась идея их совместного завтрака.

Было уже тепло. Сойдя с парома, он снял галстук и перекинул пиджак через плечо. Найти, где Саммерс живет, оказалось несложно. Как она и говорила, несколько домиков стояли, обращенные фасадами к внутренней гавани. Дверь ее жилища была окрашена зеленым с голубым в виде некоего завихрения.

— Как я узнала в Мексике, этот цветной символ обозначает у майя «запад», — говорила она. — Именно туда и обращена моя входная дверь.

Половицы скрипнули, когда он ступил на маленькое крыльцо. Саммерс распахнула дверь еще до того, как он успел к ней подойти. Она была в свободных джинсах и белой майке. Убранные наверх волосы казались несколько растрепанными, а сама Джо выглядела измученной.

— Большое спасибо, что приехал, Дэниел. — Схватив за руку, она чуть ли не втащила его в дом.

Ее дом состоял из одного большого помещения со старой кухонькой слева и несколькими стоящими напротив дровяной печи диванами справа. В окошко над раковиной струился утренний свет.

— Я не знала, кому еще позвонить. Мне нужно было поговорить с адвокатом по уголовным делам, а тебе, Дэниел, я доверяю.

Кенникот кивнул. Он со стыдом поймал себя на том, что оглядывает ее крохотное жилище в поисках следов, указывающих на присутствие другого мужчины.

Она попробовала прибрать волосы, но, отчаявшись, просто вынула заколку. Волосы мягким каскадом рассыпались по плечам, но она словно не замечала этого. Потерла заколку пальцами, словно талисман.

— Речь о Каттере и этой его подружке, Барб Гилд, — сказала она наконец.

— Государственных обвинителях? И в чем дело?

— Я не доверяю им.

— Как и все…

— Прошлым вечером мне пришлось задержаться по работе. Вошла в офис через заднюю дверь. Не думаю, что они слышали.

— И?..

— Они обсуждали дело Брэйса.

Кенникот замер.

— Может, мне и не стоит тебе рассказывать…

Оба понимали, что их, по сути, только что начавшийся разговор уже зашел слишком далеко.

«Звоночек уже прозвонил», — говорил Кенникот в бытность адвокатом присяжным, когда свидетель делал во всеуслышание роковое признание.

Саммерс прошла на свою крохотную кухню и налила себе кофе в керамическую кружку ручной работы. Подняв кофейник, она спросила, не хочет ли он.

Грин покачал головой.

— Просто стакан воды.

— Я поставила охлаждать целый кувшин.

Ее волосы попали в лучи струящегося из окна света. Она налила стакан воды и протянула Кенникоту.

— Всего я не расслышала, — сказала она, держа кружку обеими руками. — Каттер и Гилд говорили о Фернандесе. О его усердии. О том, что он подходящий человек. И о том, что если этим утром он не справится, то следующие лет десять будет довольствоваться делами об управлении автомобилем в нетрезвом виде.

Сделав глоток прохладной воды, Кенникот кивнул.

— Негодяи. Они считают, что могут хозяйничать в офисе. Каттера все ненавидят.

— Знаю. — В ее голосе чувствовалась нервозность. — А потом Каттер каркнул в своей обычной манере: «И пусть этот чертов испанец держит язык за зубами». Затем послышался голос Гилд: «Фернандес самолюбив. Он понимает, что это дело — его шанс». — «Да-да, — отозвался Каттер, — и ему известно, что Брэйс сказал своему адвокату».

— Что? — воскликнул Кенникот. — Откуда ему знать, что Брэйс сказал своему адвокату? Это же конфиденциально.

Саммерс помрачнела.

— Разумеется. Поэтому я тебе и позвонила. Все это дурно пахнет. Они говорили о некоем охраннике из «Дона» — мистер Уж или что-то типа того.

Кенникот поставил стакан.

— Мистер Еж, — сказал он.

— Ты его знаешь?

— Еще бы. Каждый адвокат знаком с мистером Ежом. Он — известная личность в «Доне».

— Тем хуже, — заметила Саммерс, покусывая губу.

Кенникот посмотрел в окно. К пристани по дорожке вдоль берега торопливо шли хорошо одетые мужчины и женщины с деловыми сумочками и портфелями.

«Так вот, значит, как бы это выглядело, если бы я жил здесь», — подумал он.

— Да, ты права, — сказал он. — Что-то дурно попахивает.

Вынув из бардачка полицейскую «мигалку», Ари Грин плюхнул ее на крышу автомобиля. Он круто развернулся и стал отчаянно проталкиваться по забитым в час пик улицам к выезду на шоссе. Оказавшись на магистрали, дал газу, оторвав наконец взгляд от часов на панели управления. Было 8:20.

Когда добрался до поворота на Кинг-Сити, уже перевалило за девять. Скатившись с горки недалеко от центра городка, он резко затормозил. Напротив маленького деревянного домика остановился школьный автобус, и по направлению к нему дорогу переходили две девчушки в майках и шортах, с рюкзачками за спиной. Вдруг на полпути та, что поменьше, вскинув руки, побежала назад к тротуару. Она даже не взглянула на дорогу. Грин успел заметить оброненный ею на обочине красно-белый пластмассовый контейнер для завтрака и предусмотрительно сбавил скорость.

Грин с улыбкой смотрел, как она, схватив коробочку с едой, вновь заспешила к автобусу.

«Правило первое: не навреди», — сказал себе Грин, наблюдая, как девочка вошла в автобус.

Осмотрительно доехав до главной развязки, он свернул на север и некоторое время спустя добрался до владений Торн. Подъехал с выключенной сиреной. На широкой дорожке стоял трейлер. Доктор Торн только что вывел из амбара лошадь и направлялся с ней к фургону. Он был в майке и шортах цвета хаки.

Грин выскочил из машины. День оказался жарким, и он почувствовал, что тело становилось влажным от пота.

— Доктор Торн, — воскликнул он, протягивая руку, — извините за такое вторжение!

Торн посмотрел на него ледяным взглядом своих голубых глаз.

— Полагаю, вы приехали сообщить, что вся эта возня закончилась, — сказал он после рукопожатия. Повернувшись, поправил уздечку. — Мы с Элли собираемся в Западную Виргинию.

— Нет, еще не закончилась, — ответил Грин. Он почувствовал нервное напряжение. — И мне нужна ваша помощь, сэр.

— Мы не получаем удовольствия от роли семьи жертвы преступления.

Грин внимательно посмотрел на Торна.

— Доктор, я знаю, почему вы стремитесь держаться подальше от этого.

Отпустив уздечку, Торн посмотрел Грину в глаза.

— Мне нужно поговорить с миссис Торн, — твердо заявил Грин.

Прежде чем Торн успел что-то ответить, в открывшейся двери гаража появилась миссис Торн. На дорожку, отчаянно размахивая хвостами, вылетели две здоровенные собаки. Торн была в сандалиях, шортах и блузке, с повязанным вокруг шеи шарфиком.

— Я хочу поговорить с вашей женой, доктор, но знаю, что она говорить со мной не может. Она вообще не может говорить, не так ли?

Торн взглянул на жену. Она направлялась к ним. Он вновь посмотрел на Грина. В его взгляде уже не было вызова — только потерянность.

— Вы были правы, доктор, — сказал Грин. — Пострадало слишком много людей. — Он перевел взгляд на подошедшую к мужу миссис Торн. — Я хочу защитить вашу жену, доктор Торн. Но могу сделать это, если вы позволите мне с ней поговорить.

— A-а… н-не… — Миссис Торн пыталась что-то сказать.

— Прошу вас, доктор. Не вынуждайте меня вызывать ее в суд, потому что тогда ей придется снять шарфик и продемонстрировать всем, как дочь Кейт в попытке задушить травмировала ей голосовые связки.

— Подождите! — заорал Кенникот. Он несся по дорожке берегом озера, стараясь срезать путь к причалу парома. — Подождите! — Он бежал со всех ног, выкладываясь без остатка.

Бесполезно. Ему оставалось около двухсот метров, когда он увидел, как за последним пассажиром закрылась стальная дверь. Остановившись, он в отчаянии сложил руки рупором и крикнул:

— Стойте! Полиция! Срочный вызов!

Но именно в этот момент раздался громкий гудок парома, и его крик утонул в этом звуке вместе с надеждой успеть на отчаливающее судно. Он взглянул на часы: 9:30. Паром шел чуть меньше пятнадцати минут. Даже если бы он успел на переправу, времени на то, чтобы добраться до старой городской ратуши и успеть к десяти часам в зал суда, у него оставалось бы впритык.

Рассказав ему о разговоре Каттера с Гилд, Джо Саммерс настояла на том, что приготовит ему яйца по-мексикански. Стоило ему сесть за стол, как зазвонил сотовый. Случилось это минут пять назад. Звонил детектив Грин.

— Кенникот, — в голосе Грина звучала тревога, — вам надо успеть к десяти в ратушу. Это срочно.

— Что? — Кенникот едва успел проглотить первую ложку блюда. Яйца были восхитительные.

— Я в Кинг-Сити, только что выехал от Торнов. Кэтрин Торн имела склонность душить людей. Два года назад она повредила своей матери голосовые связки. Поэтому миссис Торн за все время не проронила ни слова. Она не может говорить.

— Как и Брэйс, — добавил Кенникот, вытирая лицо красной салфеткой. Фрагменты складывались в картину наподобие последних недостающих в кроссворде слов.

— То, что рассказывала Макгил, похоже на правду. Ее показания полностью оправдают Брэйса. А Брэйс собирается сегодня утром заявить о своей виновности ради жены с сыном.

— Вам следует знать кое-что еще. — Кенникот вкратце пересказал Грину услышанное про Каттера от Джо Саммерс.

— Твою мать… — отозвался Грин.

Кенникот впервые за все эти годы услышал, чтобы детектив выругался.

— Вы должны быть там, Кенникот.

— Я на Торонтских островах.

— Постарайтесь успеть туда как угодно. И не забудьте про галстук. Саммерс не даст вам выступить в качестве полицейского. Возможно, вам удастся все рассказать как адвокату.

«Ничего мне не удастся, если я туда вообще не попаду», — думал Кенникот, беспомощно глядя на пыхтящий и удаляющийся от причала паром.

В отчаянии озираясь по сторонам на болтающиеся возле берега лодки, он вспомнил, что говорила о переправе Джо Саммерс на Валентинов день: «…значит, застрял на полчаса, если, конечно, не стащить у кого-нибудь лодку или не разыскать некоего Уолтера — местного „таксиста“, который занимается этим с незапамятных времен».

«Стащить, воспользовавшись полицейскими полномочиями, — думал Кенникот, глядя на лодки, — или разыскать Уолтера».

Он вдруг услышал бибиканье, которое доносилось примерно оттуда, где стоял паром.

Это оказался тот самый «таксист».

«А этот Уолтер, должно быть, неплохо зарабатывает, подбирая опоздавших на паром», — думал на бегу Кенникот, отчаянно размахивая руками.

— Слава Богу! — воскликнул Кенникот, спускаясь в узкое суденышко. — Мне нужно переправиться как можно быстрее.

Водитель, не вставая, медленно повернулся в его сторону. На нем была видавшая виды синяя морская фуражка с вышитыми выцветшей красной нитью словами «Водное такси Уолтера». На узкой физиономии доминировали лихо закрученные вверх усы и длинные бакенбарды. На вид ему было слегка за шестьдесят. Казалось, сиденье, на котором он восседал, стало за долгие годы повторять контуры его тела. Он равнодушно взглянул на Кенникота, как человек, который всю жизнь только и слышал подобные заявки от опоздавших на паром.

— Я еще минут пять подожду — может, будут другие опоздавшие, — отозвался он и, отвернувшись, вытащил из лежащей возле него пухлой стопки газету.

Кенникот часто дышал.

— Офицер Дэниел Кенникот, — представился он, вытаскивая свой жетон. — Полиция, дело срочное, сэр.

Нехотя повернувшись, Уолтер взглянул на жетон Кенникота, однако это не произвело на него впечатления.

— А Хэп Чарлтон заплатит мне вместо одного за четверых, которых я, возможно, и дождался бы?

— Даже за восьмерых. Я заплачу вам прямо сейчас, — Кенникот полез за бумажником, — но мы должны отправляться.

Уолтер не спешил.

— Я ничего никому не должен… — вновь отворачиваясь, сказал он.

Кенникот стиснул кулаки и мысленно прокрутил свои дальнейшие действия. Повысить голос. Вытащить пистолет. Тут он услышал, как завелся мотор.

— …но если вам так угодно… — Лодка резко тронулась с места, отбросив Кенникота к жесткой спинке деревянного сиденья. Он взглянул на часы: 9:35.

«Водное такси Уолтера» лихо бороздило воды гавани. Подпрыгивая на волнах, Кенникот вытащил из кармана галстук. Уолтер посмотрел на него в зеркало заднего вида.

— Хорошо одеты для полицейского, — заметил он.

Ничего не ответив, Кенникот лишь кивнул.

— Дэниел Кенникот, — вспоминая его имя, сказал Уолтер. — Почему вы кажетесь мне знакомым?

Глядя на приближающийся город, Кенникот стал завязывать галстук. Он знал, что за этим последует. Такое случалось с регулярностью примерно раз в месяц.

— Вспомнил. Вы тот самый адвокат, ставший полицейским, да?

Кенникот затянул галстук потуже.

— Да, — ответил он без энтузиазма. — Откуда вы знаете?

Уолтер пнул лежащую рядом стопку газет.

— Я газетный червь. Запоминаю все лица.

— Я не стремился к такой популярности, — отозвался Кенникот.

Уолтер равнодушно кивнул.

— Я тоже потерял брата, — сказал он. Впервые за все проведенное с ним в лодке время Уолтер посмотрел ему в глаза. — Двадцать лет назад. А до сих пор больно.

Кенникот кивнул.

— Долго еще? — поинтересовался он, показывая в сторону приближающихся городских высоток. Они только обогнали паром.

— Минут пять — чуть больше.

Они причалили в 9:45. Кенникот выскочил из лодки, едва она коснулась причала.

— Спасибо, Уолтер! — крикнул он уже на бегу. Хотел всучить ему сотню долларов, но Уолтер отказался от денег.

Возле пристани была уйма народу.

— Прошу прощения, простите, — направо и налево извинялся Кенникот, проталкиваясь сквозь толпу. Он добрался до Королевской набережной — широкой улицы, окаймляющей озеро. Не дожидаясь сигнала светофора, выскочил на дорогу и замелькал между гудящими машинами. Впереди был тоннель под Гардинер-экспресс-вей. С правой стороны узкий тротуар был отделен от проезжей части бетонным барьером, и устремлявшиеся туда люди образовали пробку.

Кенникот не мог рисковать. Он перешел на другую сторону дороги и побежал по проезжей части навстречу движению. Казалось безопаснее, если видеть приближающиеся машины. Для большинства водителей было настолько неожиданно видеть в полутемном тоннеле бегущего им навстречу мужчину в приличном костюме, что они начинали резко тормозить.

Выскочив из северного конца тоннеля, он зажмурился от солнца и стал подниматься в направлении Фронт-стрит. Слева остался центральный железнодорожный вокзал. Впереди он увидел возвышающиеся над широким тротуаром часы. Они показывали 9:48. Несколько таксистов-сомалийцев толпились возле одной из своих машин. Заметив бегущего по улице Кенникота, один из них крикнул ему:

— Такси, сэр? Такси?

Кенникот бросил взгляд на Бей-стрит. Улица забита машинами. И людьми. Многие отчаянно размахивали сине-белыми флажками «Мэпл лифс».

— Нет, спасибо, — запыхавшись, отозвался Кенникот. — Нет времени.

Он пересек Фронт-стрит. В районе Бей-стрит ему была видна башня старой городской ратуши с часами, возвышающаяся где-то посередине пути. Минутная стрелка приближалась к цифре 10.

Празднество по случаю победы «Листьев» началось. Крик стоял повсюду. Спутниковые тарелки расположившихся в ключевых точках телевизионных грузовиков высились над толпой точно головы жирафов.

Только толпа никуда не бежала. Наоборот. Кенникот едва мог двигаться в этом столпотворении. Толкаясь и изворачиваясь, он умудрялся как-то продвигаться в северном направлении, но в двух кварталах от Куин все же застрял. Большой циферблат казался уже ближе, но еще так далеко: 9:55.

Справа от него была большая стройка. Возводилось новое здание Доналда Трампа. Кенникот протиснулся к сетчатому ограждению и перебрался через него. Как только он тяжело приземлился на другой стороне, к нему тут же подоспел здоровый полисмен:

— Извините, сэр. Здесь закрыто, прохода нет.

Тяжело дыша, Кенникот полез в карман и извлек жетон.

— Я думал, вы адвокат, — сказал полицейский.

«Адвокат-полицейский — или наоборот», — подумал Кенникот.

— Мне надо в ратушу! — едва отдышавшись, выпалил он.

— Давайте за мной, — сказал полисмен.

Они пересекли стройку в северном направлении. Полицейский распахнул металлические ворота.

— Спасибо, — крикнул Кенникот, бросаясь через улицу. Он оказался перед боковым служебным входом в «Бей», куда проходил кто-то из сотрудников. Кенникот успел протиснуться в дверь, прежде чем она захлопнулась.

— Извините, сэр, мы закрыты, — окликнул охранник устремившегося к старой мраморной лестнице Кенникота.

— Полиция, срочно, — отозвался Кенникот, показывая жетон. Он даже не остановился.

Нижний этаж «Бей» заполняли прилавки с косметикой вперемешку с огромными плакатами, где роскошные модели рекламировали известнейшие мировые бренды. Проносясь мимо ухоженных женщин, готовящихся к началу трудового дня, Кенникот вдыхал ароматы духов. Его взгляд случайно упал на один из плакатов. На нем в весьма откровенном неглиже красовалась его бывшая подружка Андреа.

«Похоже, теперь я точно могу определить тебя в категорию „бывших“», — подумал Кенникот, выскакивая через северный пожарный выход на Куин-стрит. И улицу, и тротуары оккупировали пешеходы. Тут он был бессилен. Взглянув на башню с часами, он услышал то, что боялся услышать. Бой часов. Они отыграют четыре части мелодии, и у него останется лишь десять ударов, чтобы успеть на суд под председательством Саммерса.

Нэнси Пэриш точно знала, что произойдет дальше. Минут через десять Кевин Брэйс — «голос Канады», «капитан Канада», «парень с радио», «специалист по ваннам», «ранняя пташка» — появится в зале суда. Она встанет и скажет судье Саммерсу, что получила от клиента новые инструкции. Брэйс признает себя виновным в убийстве первой степени, а Саммерс, в свою очередь, автоматически приговорит его к двадцатипятилетнему заключению. Самое позднее к 10:30 все закончится.

«Великолепный результат для моего первого дела об убийстве», — подумала Нэнси, в последний раз раскрывая свою папку. О том, что Брэйс отказался с ней разговаривать и решил признать себя виновным ради защиты кого-то там, она не сможет рассказать никому. Конфиденциальность юридической информации — как улица с односторонним движением. Адвокат обречена на вечное молчание. Она пожизненно стала хранительницей тайны Брэйса.

Обернувшись, Пэриш окинула взглядом полупустой зал суда. На отведенных для публики местах, где вчера яблоку негде было упасть, сидел лишь один человек — темнокожий мужчина лет под шестьдесят, с волосами с проседью. На нем была потертая кожаная куртка с логотипом какого-то профсоюза. Он явно ошибся помещением.

На местах, отведенных для прессы, было всего несколько молодых журналистов, которых отрядили формально поприсутствовать в зале суда, где в данный момент не предполагалось ничего интересного, в то время как главные события ожидались на всеобщем празднестве. Овотве Аманква сидел ближе всех к двери, чтобы можно было быстро уйти. Пэриш едва заметно кивнула ему.

«Единственное удачное для меня совпадение, — думала Пэриш. — Даже в случае признания вины триумф „Листьев“ затмит эту новость».

Было 9:50. Ни Фернандес, ни Грин еще не появились. Удивительно. Из-за празднества в городе царил настоящий хаос.

Пэриш подошла к столику секретаря. Мужчина, склонив голову, был поглощен разгадыванием кроссворда.

— Полагаю, несмотря на столпотворение на улицах, его честь уже здесь и во всеоружии, — сказала она.

— Думаю, вы угадали, — ответил секретарь, не отрываясь от своего занятия. — Вчера перед уходом он сказал, что независимо от празднества никаких оправданий для опоздания быть не может.

— Мой клиент внизу, — сказала Пэриш.

— Знаю. Мне уже сообщили, что его надо привести.

Пэриш прошла к своему столу, вновь вспоминая о встрече с Брэйсом внизу полчаса назад. Возле камеры она попросила старшего охраны об одолжении. Он согласился предоставить им с Брэйсом для встречи специальную комнату, чтобы они могли поговорить наедине, а не через стекло в присутствии других заключенных.

Дежурный охранник привел Брэйса в маленькое помещение. Тот еще был в наручниках.

— Доброе утро, адвокат, — поздоровался охранник. Без лишних слов Брэйс повернулся, чтобы с него сняли наручники.

— Благодарю за понимание, — произнесла Пэриш.

Освободившись от наручников, Брэйс прошел в комнату и сел напротив нее.

— Пожалуйста, — ответил дежурный. — Сегодня тут оживленно. Минувшей ночью многих задержали — пьяная молодежь: празднуют, стекла бьют. Лишних людей у меня нет, чтобы я мог оставить здесь кого-то под дверью. Придется вас запереть. Стучите по двери громче, когда понадобится выходить. Можете ногой.

Брэйс не ожидал увидеть ее после того, что сообщил ей прошлым вечером. Он собрался признать себя виновным. Что еще можно к этому добавить?

— Доброе утро, мистер Брэйс, — сказала Пэриш, как только дверь закрылась. Она достала совершенно чистый блокнот с новой ручкой и протянула ему. Он лишь внимательно посмотрел на нее и не шевельнулся.

Пэриш отвернулась. «Теперь моя очередь играть глазами в прятки», — подумала она.

— Я догадалась, почему вы признаете себя виновным. Минувшей ночью мне не спалось, и я, раскрыв дело, вновь посмотрела на план квартиры — тот самый, что был в суде перед глазами офицера Кенникота.

Она не собиралась рассказывать Брэйсу о звонке Аманквы.

Скрестив руки на груди, Брэйс продолжал внимательно смотреть на нее. Она придвинула к себе принесенный блокнот и начала рисовать.

— Вот квартира, — поясняла она, быстро делая набросок. — Прихожая с коридором. Широкая, места много. Вот входная дверь. Я нарисовала ее так, как будто она касается стены. За ней полно места.

Она подняла глаза на Брэйса. Он на секунду взглянул на ее набросок.

— Вы провели мистера Сингха в квартиру вот до этого места. — Нэнси прочертила линию в кухню. — И он сел на стул так, что прихожая оказалась ему не видна, да?

Не поднимая глаз, она чувствовала на себе его взгляд. За входной дверью она нарисовала большой «икс».

— Но вам-то прихожую было видно. За входной дверью кто-то прятался. И этого «кого-то» вы пытаетесь прикрыть. Кенникот все время смотрел на план. Он догадался. И вы это поняли, не так ли?

Она наконец взглянула на Брэйса, не представляя, как он может на это отреагировать. Его глаза округлились от волнения.

Брэйс встал так поспешно, что она на мгновение даже испугалась. Однако это тут же прошло, когда Пэриш увидела, что он собирается делать. Едва вскочив на ноги, он уже стоял к ней спиной и что есть силы барабанил по двери кулаками и ногой в то самое хорошо заметное место, по которому до него, судя по всему, уже стучали сотни других заключенных.

«Великолепная заключительная встреча с клиентом», — вздохнула Пэриш. Подошедший Гораций поставил рядом с ней на стол свой медный колокольчик.

— Я вижу, вы сегодня ни свет ни заря, — заметил он.

— Хотела вас удивить.

— Получилось. Судья только что предупредил, что возможна небольшая задержка.

— Саммерс задерживается?! Куда катится этот мир?

— Очевидно, по семейным обстоятельствам.

«Несколько минут роли не сыграют, — сокрушалась про себя Пэриш. — Примерно через час будут у себя в офисе, а кульминация — позади. Куча недоделанных бумаг, служебных писем, неоформленных документов и ждущие ответов сообщения по электронной и голосовой почте — вот и все, что меня ожидает в безрадостном будущем».

«Послевкусие» громкого судебного процесса всегда одинаковое. Мощный всплеск энергии от долгожданного предвкушения того, что твоя жизнь возвращается в твое распоряжение. Наконец-то есть время подтянуть остальные дела, привести в порядок бюджет, отвязаться от Юридического общества, проведать друзей, которых не видела уже несколько месяцев, и прочесть с укором растущие возле кровати стопки журнала «Нью-йоркер».

На самом деле ничего такого не происходит. Несколько лет назад, когда Пэриш встречалась с защитником «Мэпл лифс», жены некоторых игроков говорили ей, что трудно найти человека ленивее профессионального спортсмена в межсезонье. Это правда. Как только заканчивался чемпионат, он недель шесть почти не выходил из дома. Потом перешел в «Питсбург», и их встречи закончились.

Пэриш вынула спортивную страничку из «Стар». По крайней мере появится возможность почитать про великую победу «Листьев» и о том, как на последних минутах голкипер спас ворота.

Двери распахнулись, и в зал суда неторопливо вошли два ненавистных всем адвокатам государственных обвинителя — Фил Каттер и Барб Гилд — вместе с шефом полиции Хэпом Чарлтоном.

«Исчадье зла», — отметила про себя Пэриш, глядя, как они занимают места в первом ряду.

Без малого десять в зале появился Фернандес. Как всегда, безупречно опрятен. Не глядя в зал, направился к своему столу.

Положив газету, Пэриш подошла к нему.

— Альберт, неужели я сегодня пришла раньше вас? — воскликнула она, пожимая ему руку. — Что бы это могло значить?

Не отреагировав в традиционной манере, он лишь молча кивнул в ответ. Было ли у него хоть малейшее представление о том, что должно произойти? По нему невозможно было понять.

Ее подмывало сообщить, что кое-что назревает. В тот единственный раз, когда судьба свела их в одном деле, которое она выиграла, он держался достойно, следуя принципам, что суть его работы не в победах или поражениях.

Пэриш тогда рассмеялась. Это была старая, всем известная фраза из учебных пособий для будущих прокуроров.

Возможно, он умел достойно проигрывать. Посмотрим, каков он в случае недостойной победы.

— Давайте за мной, — басовито раздалось позади. Это оказался все тот же здоровяк полисмен со стройки. Кенникот даже не подозревал, что он все время следовал за ним. Полисмен вклинился в толпу, и Кенникот нырнул следом. Они проталкивались на другую сторону Куин-стрит под вступительную мелодию часов на башне.

«Бом», — прозвучало сверху.

«И еще так же девять раз, — думал Кенникот. — Не успеть мне».

На площади перед старой городской ратушей царило столпотворение. Полисмен разгребал людей в стороны, двигаясь точно бульдозер по заснеженной целине.

«Бом. Бом. Бом».

Они добрались до широкой лестницы, ведущей к центральной двери. Кенникот стал подниматься, прыгая через две ступеньки. Окутанная клубами сигаретного дыма, перед кенотафом стояла кучка вульгарных девиц. Когда Кенникот проскользнул мимо них, часы пробили восьмой раз.

Он не останавливался. Теперь предстояло прорваться сквозь стоящую на вход очередь. Он заметил парочку растерянных бизнесменов в деловых костюмах.

«Видимо, по поводу уклонения от налогов», — решил Кенникот, устремляясь к ним.

До него донесся очередной удар часов.

— Полиция. Разрешите пройти.

В удивлении вскинув головы, мужчины инстинктивно расступились.

«Бом», — часы пробили в десятый и последний раз.

«Черт», — мелькнуло у Кенникота. В этот момент он уже схватился за тяжелую дубовую дверь и дернул ее на себя. Оказавшись внутри, сразу бросился к началу очереди, выхватил свой жетон и сунул его в лицо ошарашенному охраннику.

— Полиция. Срочное дело! — крикнул Кенникот, прорываясь сквозь контроль службы безопасности и оказываясь в главной ротонде. Она была запружена полицейскими, адвокатами и их клиентами, судьями и секретарями, разбредающимися по залам судебных заседаний. Казалось, будто все говорили одновременно, создавая всеобщий гул.

Он бросился вверх по лестнице, свернул за угол налево и побежал к залу 121. Старый констебль с колокольчиком еще стоял снаружи. Размахивая жетоном, Кенникот подбежал к нему.

— Еще не начали?

— Его честь немного задержался — важный телефонный звонок: семейные обстоятельства.

— Вот повезло! — воскликнул Кенникот, врываясь в зал. Он резко остановился. Сердце колотилось как сумасшедшее. Лоб покрылся испариной.

Заседание должно было вот-вот начаться. Кевин Брэйс находился на скамье подсудимых. Фернандес и Пэриш стояли на своих местах. Судья Саммерс снимал колпачок со старой перьевой ручки. Рядом с ним на трибуне свидетелей детектив Хоу раскрывал полицейский блокнот.

Зал казался полупустым. Фил Каттер и Барб Гилд сидели в первом ряду вместе с шефом полиции Чарлтоном. И, если не считать темнокожего мужчины в старой кожаной куртке, в зале, кроме кучки репортеров, больше никого не было.

Кенникот взглянул на Фила Каттера. Тот сидел с самодовольной улыбкой на лице. Он подумал о Джо Саммерс и о подслушанном ею разговоре Каттера и Гилд. Прокуратура такое место, где карьерные взлеты и падения частенько целиком и полностью зависят от тех, кто там заправляет. Подобно заключенным, не желающим выдавать своих собратьев, или врачам, скрывающим ошибки коллег, или полицейским, прибегающим к круговой поруке, прокуроры редко высовывались, чтобы покритиковать «своих».

Кенникот вспомнил последние минуты, проведенные в домике Джо Саммерс. Закончив телефонный разговор с Грином, он посмотрел на нее:

— Мне надо бежать. Ты же знаешь своего отца. Он никогда не опаздывает в суд.

— Да уж, это мне известно.

Дэниел взглянул на полную еды тарелку.

— Прости, — сказал он и машинально понес ее на кухню.

— Ничего, ступай, — ответила Джо, подходя к нему и забирая из его рук тарелку.

На мгновение они замерли, ощущая близость друг друга. Он взял ее за локоть, она положила руку ему на плечо. Он поцеловал ее, а она не отпрянула. Это продолжалось одну-две секунды, но казалось — гораздо дольше.

Джо была единственным человеком, знавшим о том, как отчаянно он пытался успеть на заседание суда. Суда, где в роли судьи выступал ее отец. И констебль только что сказал, что Саммерса задержал телефонный звонок кого-то из близких.

— Спасибо тебе, Джо, — еле слышно прошептал Кенникот.

— Слушайте! Слушайте! Слушайте! — возвестил секретарь, поправляя на плечах мантию и начиная традиционное вступление.

Появления Кенникота словно никто и не заметил.

Стоило секретарю сесть, как тут же поднялась Нэнси Пэриш.

— Ваша честь, я хочу немедленно обратиться к суду по безотлагательному делу. Я получила новые указания от своего клиента. Я намерена просить о своем отстранении от дела как адвоката, и, насколько мне известно, мой клиент хочет обратиться к суду с заявлением.

Сердце Кенникота заколотилось уже не от бега, а от волнения. После всей этой сумасшедшей гонки оставалось сделать несколько самых тяжелых шагов. С трудом сглотнув слюну, он толкнул деревянную дверцу-калитку и вышел на место, где обычно выступал адвокат.

Саммерс уставился на неожиданно вышедшего на первый план Кенникота. Пэриш тоже не отрываясь следовала за ним взглядом. Наблюдал за ним и Фернандес.

— Офицер Кенникот, — рявкнул Саммерс, — вы что себе позволяете?

— В данный момент я пришел сюда не как офицер полиции, — начал Кенникот, машинально поправляя галстук, — а как юрист. И в этом качестве я бы хотел обратиться к суду по срочному делу.

Саммерс пришел в замешательство.

«Вот и хорошо», — решил Кенникот.

Ему нужны эти секунды, чтобы поговорить с Фернандесом и убедить в необходимости отложить слушание дела, прежде чем Пэриш возьмет слово.

— Но у вас нет такой правоспособности в этом деле! — воскликнул Саммерс.

— Ваша честь, — твердо заметил Кенникот, — я могу возразить, так как фактически являюсь участником со стороны обвинения. Однако, и это более важно, я по-прежнему являюсь действующим членом Юридического общества Верхней Канады и, как таковой, считаю себя обязанным участвовать в представлении судебной власти. Я выступаю с заявлением, имеющим целью предотвратить то, что, на мой взгляд, может считаться серьезным злоупотреблением отправления правосудия.

— Впервые сталкиваюсь с подобным за тридцать лет работы, — пробормотал Саммерс.

Кенникот приблизился к Фернандесу.

— Вы должны попросить отложить слушание минут на десять, — прошептал он.

— Ваша честь, — Пэриш повысила голос, — ситуация не просто необычная, а предосудительная. Я должна немедленно сделать заявление.

— Грин только что встречался с матерью Кэтрин Торн. Вы обязаны это знать, — шептал Кенникот.

Фернандес посмотрел на Кенникота своими темными, широко раскрытыми от удивления глазами. Однако по его взгляду трудно было понять, о чем он думает.

— Что скажете, мистер Фернандес? — громогласно поинтересовался Саммерс.

— Одну минуту, ваша честь, — ответил Фернандес. Он казался необычно спокойным.

— Два года назад Кэтрин чуть до смерти не задушила свою мать, — тихо продолжал Кенникот. — Эллисон Торн, как и Брэйс, больше не может говорить.

— Мистер Фернандес! — гаркнул Саммерс.

По взгляду Фернандеса Кенникот пытался понять, о чем тот думает. Однако его глаза казались отрешенными.

— Грин просил меня передать вам, что именно поэтому миссис Торн не сказала ни слова, когда вы встречались с ней в декабре, — продолжал шептать Кенникот. — Поэтому она всегда носит на шее шарф. И поэтому доктор Торн всячески старался оградить ее от разговоров.

Кенникот надеялся, что тот в знак понимания ответит хоть кивком, но Фернандес не шелохнулся. Он будто стал еще спокойнее.

— Мистер Фернандес! — рявкнул Саммерс, побагровев от злости. — Мистер Кенникот!

— Прошу вас, ваша честь! — воскликнула Пэриш.

— Послушайте, Фернандес, — шипел Кенникот, — вы только что слышали, что Пэриш намерена оставить это дело. Брэйс собирается обратиться к суду. Он решил признать себя виновным в том, чего не совершал, ради своей жены, Сары Макгил. Она находилась в квартире, скрываясь за дверью. А их сын, тот, что страдает аутизмом, живет на том же этаже. Вы обязаны остановить слушание.

— Я попрошу судебных приставов вывести мистера Кенникота из зала суда за неуважение! — заорал Саммерс. — Мистер Фернандес?

Фернандес отвел глаза в сторону. Он посмотрел туда, где сидели Каттер, Гилд и Чарлтон. Фернандес кивнул, и Кенникот почувствовал, как по спине пробежал холодок.

«Нет, — подумал Кенникот. Его сердце заныло. — Что же я натворил?! Сам рассказал Фернандесу, как ему выиграть свое первое дело об убийстве. Все, что ему осталось сделать, — это дать Брэйсу признать себя виновным, и он — герой. А затем он переключится на Сару Макгил».

«Ну вот сейчас…» — решил Кенникот, ожидая, что Фернандес развернется к суду.

Однако вместо этого Фернандес перевел взгляд на одиноко сидящего в зале рабочего. Кенникот еще раз повнимательнее посмотрел на темнокожего мужчину и затем — вновь на Фернандеса. Сходство было очевидным.

Каменное лицо Фернандеса осветила мимолетная улыбка. Он вытащил из нагрудного кармана внушительных размеров ручку и, словно подавая какой-то знак этому человеку, который не мог быть никем иным, кроме как его отцом, повернулся к судье Саммерсу.

— Ваша честь, — Фернандес демонстративно положил ручку на стол, — сторона обвинения весьма обеспокоена продолжением слушания этого дела. К великому сожалению, определенные сотрудники прокуратуры предприняли действия, компрометирующие процессуальные действия не только в отношении этого дела, но и в отношении отправления правосудия в целом. Более того, мистер Кенникот только что подтвердил информацию, которая целиком и полностью обеспечивает защиту мистера Брэйса. На данный момент целесообразность дальнейшего рассмотрения дела с целью вынесения обвинительного приговора отсутствует, как и отсутствует с точки зрения отправления правосудия необходимость в дальнейшем уголовном преследовании. Хотелось бы напомнить уважаемому суду и всем присутствующим в этом зале, что роль государственного обвинителя не заканчивается победой или поражением в конкретном деле, а заключается в обеспечении работоспособности системы с точки зрения моральных принципов и добропорядочности. В связи с этим, ваша честь, я как государственный обвинитель снимаю с Кевина Брэйса обвинение в убийстве первой степени.

На какое-то мгновение в зале воцарилась полная тишина. Точно короткая пауза между вспышкой молнии и ударом грома во время грозы. У Саммерса отвисла челюсть. Пэриш, повернувшись в сторону Фернандеса, невольно громко выдохнула.

Кенникот услышал, как зашевелились, выходя из ступора, репортеры.

Неожиданно, перекрывая нарастающий шум, из зала прогремел голос. Это вскочил Фил Каттер.

— Минуту, ваша честь! — крикнул он. Его голос отчетливо прозвучал на фоне уже нарушенной тишины.

— Это противоречит принципам прокуратуры. — Барб Гилд тоже вскочила на ноги.

Одергивая мантию, поднялся секретарь.

— Тишина в зале суда!

— Благодарю, — произнес Саммерс, постепенно приходя в себя.

Кенникот посмотрел на Фернандеса. Тот методично расправлял уголки своих бумаг. Затем, не торопясь, убрал ручку в карман. Развернувшись, Кенникот взглянул на скамью подсудимых.

Брэйс был на ногах, в его глазах царило смятение. Он поднял голову. Кенникоту было видно, что он напрягался, пытаясь говорить.

— Не… я… я… — словно выдавливал он.

— Тишина! — раздался голос Саммерса. — Офицер, — обратился он к молодому полицейскому, дежурящему возле скамьи подсудимых, — существуют ли другие основания для задержания мистера Брэйса?

Тот полез в нагрудный карман, вытащил оттуда маленький клочок бумаги и взглянул в него.

— Нет, ваша честь.

— Обвинения в преступлении, не учтенном при предании суду?

— Нет, ваша честь.

— Другие ордеры на арест?

— Нет, ваша честь.

— Имеются ли какие-то причины для дальнейшего содержания этого человека под стражей?

Полисмен вновь взглянул в свою бумажку.

— Нет, ваша честь.

— Освободите заключенного. Мистер Брэйс, вы свободны. Объявляю заседание закрытым. «Боже, спаси королеву».

Брэйс выглядел ошарашенным. Когда дежурный полицейский открыл дверь, за которой тот находился на скамье подсудимых, Брэйс даже не понял, что делать. Вместо того чтобы выйти, он повернулся к нему спиной, отводя руки назад в ожидании наручников.

Краем глаза Кенникот видел, как репортеры шумно поднимались с мест. Он взглянул на невозмутимо собирающего свой портфель Фернандеса. Они на мгновение встретились взглядами, и Фернандес кивнул. Кенникот повернулся к Нэнси Пэриш. Та, обхватив голову руками, сидела за своим столом, чуть не рыдая от счастья. Он бросил взгляд на Саммерса. Едва заметно улыбнувшись ему, тот быстро покинул свое место.

И вдруг Кенникот почувствовал, будто его окатило волной очищения. Казалось, он ощутил мощный приток свежей крови в жилах вместе с чувством, которое ему так хотелось испытать и сохранить хотя бы на короткий момент в связи с потерей брата. То, что Майкл заслуживал больше чего-либо другого — справедливости.

— Я приготовила тебе чай, — открывая дверь в спальню, сказала Дженнифер Рэглан.

Она вновь скользнула в постель рядом с ним.

Грин сел, подложив под спину подушку.

— И не кипятила, чтобы кислород не исчез, — засмеявшись, добавила она, пристраивая между ними поднос, на котором стояли чайник, кружка и тарелочка с красиво уложенными дольками апельсинов.

— Спасибо, — ответил он и потянулся к чайнику.

— Я налью, — возразила Дженнифер.

Грин подождал, пока она наполнит и передаст ему чашку.

— А ты не будешь? — удивился он.

Рэглан покачала головой. На ней была одна из его черных маек, и ее рукава свисали почти до локтей.

— Вчера написала заявление. — Она смотрела куда-то перед собой. — Ухожу в отпуск на все лето. А когда вернусь, больше на этой должности не останусь. Хочу опять заняться обычной прокурорской работой, вести судебные дела.

Стенки кружки были довольно толстыми. Он крепко сжал ее в руках, но тепла так и не ощутил.

— С детьми черт знает что творится, — продолжала она, качая головой. — Саймон поговаривает, что бросит хоккей. Уильям оставил свою научную работу у меня, когда поехал на очередную неделю к отцу. Я уезжала на конференцию, а Дана терпеть не может…

Грин взял ее за руку. Она наконец повернулась к нему. Ее нижняя губа подрагивала.

— Ничего, — успокаивал он.

— Это… я… просто… — Рэглан разрыдалась. — Дети это ненавидят. Боюсь, они и меня возненавидят. — Она вновь потрясла головой. — Он неплохой человек.

— Ну и слава Богу, — отозвался Грин.

— Я должна попробовать начать заново. Прости. — Она уткнулась головой ему в плечо.

— Все в порядке, нечего извиняться. — Он помог ей усесться.

Рэглан вытерла слезы рукавом его майки.

— Не волнуйся, — уже с улыбкой ответила она, — я не Ингрид Бергман, которая собирается сесть в самолет.

Он рассмеялся в ответ.

— А я не уходящий в туман Хамфри Богарт.[32]

— И что же ты будешь делать?

Грин пожал плечами. Ответ казался ему очевиден. Но не хотелось говорить, чтобы не обижать ее.

— Будет очередное убийство… — неуверенно произнес он вместо этого.

— И очередная женщина, — продолжила она, в шутку толкая его локтем.

— Ну-ну… Все сразу не бывает.

Тяжело вздохнув, она погладила его по щеке.

— Мне за детьми еще только через полтора часа.

Он отвел ее руку.

— А я еду в Хэлибертон на завтрак. Путь неблизкий.

Сжав его руку, она кивнула.

— Не можешь успокоиться, да?

— Всегда что-то упускаешь, — ответил он.

Подавшись к нему, она нежно поцеловала его.

— Я обманула тебя. Я все-таки Ингрид Бергман. Обними меня, Ари.

«Ари Грин — детектив по жизни», — подумал Дэниел Кенникот, наблюдая в окно своей квартиры, как большой «олдсмобил» проехал мимо его дома. Даже несмотря на то, что перед зданием было полно места, Грин припарковался дальше по улице и вернулся пешком.

Это было в стиле настоящего полицейского и, вероятно, происходило на подсознательном уровне, — проехать мимо и, бросив взгляд, оценить обстановку перед своим непосредственным появлением. К тому же он прибыл на десять минут раньше, что тоже выдавало профессионала.

Кенникот застегнул на сумке «молнию». Несколько минут ушло на то, чтобы проверить, все ли в квартире выключено и закрыто. Он оставил мистеру Федерико записку, чтобы тот в течение двух недель, пока его не будет, поливал растения.

Когда спустился вниз, Грин уже беседовал с домовладельцем. Тема разговора, естественно, помидоры мистера Федерико, которые уже вовсю цвели благодаря необычно жаркой весне.

— Сегодня полнолуние. — Мистер Федерико указал на горизонт, где над крышами домов маячила круглая утренняя луна. — Лучший день для садовых посадок.

Поймав взгляд Кенникота, Грин с улыбкой кивнул.

— Домовладелец очень горд своим садом, — сказал Кенникот, садясь в машину к Грину. — Сегодня в 19:30 у меня рейс.

— Полно времени. Нам нужно-то всего несколько часов, — ответил Грин, заводя машину.

Дороги были почти свободны. Промчавшись через город в северном направлении, они выехали на живописное шоссе, где фермерские усадьбы чередовались с кукурузными полями.

Грин позвонил ему накануне поздно вечером и предложил отвезти в аэропорт, предварительно совершив эту шестичасовую поездку. Кенникот с готовностью согласился. Ему, как и Грину, было любопытно узнать, что они увидят в конечном пункте. К тому же рейс только вечером.

Оба понимали, что предстоящая поездка Кенникота в Италию была сейчас лучшей зацепкой в деле его брата. А в машине он мог бы без помех все обсудить с детективом. Однако вместо этого Кенникот просто смотрел в окно и думал.

Ллойд Грэнуэл, наставник Кенникота с его прежней работы на Бей-стрит, частенько говорил, что люди разучились думать и этот забытый процесс уже превратился в искусство. У лично принимавшего его на работу Грэнуэла была своя система. Прежде чем новые юристы получали возможность работать в суде, он просил их прийти к нему в офис со всеми своими конспектами, как всегда, вежливо приветствовал и затем так же вежливо забирал у нервничающих молодых адвокатов все, что у них было с собой, включая ноутбуки и вездесущие блэкбери.

— А теперь, — говорил он, подводя очередного юриста к боковой двери, — прошу вас занять место в этой комнате. — Он открывал дверь в маленькое уютное помещение, где из мебели стоял всего один стул, а на стенах было написано всего одно слово: «думай».

— Проведите здесь час без сотового телефона, ноутбука, ваших тетрадей и бумаг, — говорил он, — наедине с мозгами, которыми наделил вас Господь. Займитесь тем, что большинство людей разучилось делать, — подумайте.

Адвокаты всегда заходили в «камеру Грэнуэла» с ужасом. И неизменно выходили оттуда раскованными и уверенными в себе. С чувством благодарности.

По мере их удаления на север пейзаж за окном становился более диким и суровым — лиственные деревья и цветущие фермы постепенно уступали место хвойным лесам и скалам Канадского щита.

— Девять часов, — сказал Грин, когда они миновали заброшенную ферму. — Послушайте. — Он включил в машине радио.

«Доброе утро, — раздался знакомый голос. — Я Ховард Пил, владелец „Параллел бродкастинг“. Сегодня я с удовольствием представляю вам нашу новую утреннюю программу и ее ведущего».

Кенникот встрепенулся. Грин кивнул в ответ с ехидной усмешкой.

«Привет. Я Доналд Дандас, и я с радостью присоединяюсь к команде „Параллел бродкастинг“. Добро пожаловать на наше новое утреннее шоу „Солнечная сторона“».

Грин с Кенникотом дружно рассмеялись.

— Ну вот все и становится на свои места, — сказал Грин. — Послушаем, кто будет его первым гостем.

«Этим утром мы поговорим с шефом полиции Торонто Хэпом Чарлтоном. Он расскажет нам о новом внутреннем полицейском формировании, которое только что…»

Грин выключил радио.

— Plus çа change,[33] — сказал он.

— У Чарлтона девять жизней, — заметил Кенникот.

— Уж не меньше. Собираясь на встречу с Каттером, Гилд и Чарлтоном в «Веста ленч», Фернандес прихватил с собой ручку, которую дал ему отец. В нее вмонтировано микрозаписывающее устройство. Его отец возглавляет местный профсоюз и берет ее с собой всякий раз на встречи с руководством. Я прослушал запись дюжину раз. И Каттер, и Гилд там отметились по полной программе, а Чарлтон — стреляный воробей.

— Никаких улик?

— Нет. Сболтнул только, как владелец «Веста ленч» прикрывал его во время дежурств еще в бытность простым полисменом десятки лет назад. Но по сути он не сказал ничего.

Через пару часов дорога нырнула под горку и глазам открылась необыкновенная синева большого озера со старинной деревянной постройкой на берегу, широким песочным пляжем и уходящим в водную гладь деревянным пирсом. Дети играли в песке, плавали и ныряли в озеро с вышки. Картина напоминала открытку идеального летнего отдыха.

Дорога повернула, устремляясь в большую скалистую расселину. Две ровных гранитных плиты с обеих сторон сжимали двухполосное шоссе точно сандвич, моментально вытесняя безмятежный летний пейзаж.

В свое время Кенникот пытался узнать побольше об этом «загадочном» детективе, но его попытки всякий раз оказывались тщетными. Грин вырос в Торонто, поступил на работу в полицию, когда ему было под тридцать, и быстро продвинулся по службе. Несколько лет назад после какого-то происшествия — Кенникоту так и не удалось выяснить ничего конкретного — Грин уходил в продолжительный отпуск. Его родители пережили холокост. Отец Грина — бывший владелец городской мастерской по ремонту обуви — помогал сыну в расследовании убийства брата Дэниела — единственном не раскрытом Грином преступлении. Холост Грин ли, женат, разведен? Есть ли у него дети? Близкие родственники? Все это покрыто тайной.

— Родители как-то отправляли меня сюда в летний лагерь, — сказал Грин.

Он редко о себе что-то рассказывал.

— Понравилось? — спросил Кенникот.

Грин пожал плечами.

— Взгляните-ка на это. — Он протянул вынутые из портфеля бумаги.

Первый листок оказался распечаткой нарушений дорожных правил неким Джаредом Коуди, проживающим на Пайн-стрит, 55, в Хэлибертоне, Онтарио: никаких преступлений, серьезных нарушений — лишь пара штрафов за превышение скорости.

— Кто это?

— Парень, которого я всякий раз видел в кафе, когда туда приезжал. У меня есть еще одна дурная привычка: записываю номера машин. Когда в последний раз приезжал, записал номер его машины на обратной стороне какого-то чека. Вчера проверил его и получил распечатку. Посмотрите другие страницы.

Кенникот взглянул на следующий листок. Там было два отчета о правонарушениях с участием полиции. Первый датирован 15 марта 1988 года. В нем говорилось:

Второй был датирован 1989 годом.

— Похоже, она здорово толкнула полицейского, — заметил Кенникот.

— Сзади, — добавил Грин.

Какое-то время они ехали молча.

— Ремонт дороги здорово мешал, когда я приезжал сюда первые два раза, — сказал Грин. Они поднимались в гору и вскоре увидели на шоссе традиционный плакат: «Нагорье Хэлибертон. Добро пожаловать!» — Дополнительная полоса на шоссе совершенно новая.

— Макгил жаловалась, что строительство погубит ее бизнес, — вспомнил Кенникот.

— Наверное, так оно и было. Дорожные работы растянулись на несколько километров. Моя очередная дурная привычка заключается в том, что по окончании дела мне хочется вернуться и напоследок все вновь окинуть взглядом. Всегда что-то упускаешь. И, как правило, нечто очевидное.

Минут через двадцать они уже подъезжали к «Кафе в глубинке». Время близилось к полудню, и стоянка была заставлена машинами, в основном небольшими грузовичками.

Зайдя внутрь и вдохнув аромат свежего хлеба, Кенникот сразу почувствовал голод. В ресторане было многолюдно. На потолке довольно энергично вращался вентилятор, но в помещении все равно было жарко. Над каждым столом висели красивые цветы. Они сели за единственный свободный стол возле окна, и через несколько минут к ним подошла худенькая официантка.

— Извините за ожидание, — сказала она, вынимая желтый блокнот.

— Привет, Шарлин, — ответил Грин. — Что у вас сегодня из свежих овощей?

Шарлин взглянула на Грина, явно не узнав его.

— Салат из помидоров и огурцов, — она читала на обратной стороне обложки своего блокнота, — все местное, выращено здесь.

Грин заказал салат, Кенникот — домашнюю лазанью. Когда Шарлин уже собиралась уходить, Грин с заговорщическим видом подался к ней.

— Могу попросить вас об одолжении? — спросил он, вытаскивая пластиковый пакет с ложкой. — Передайте миссис Макгил, что пришел мистер Грин и хочет вернуть ей столовый прибор.

Официантка удивленно проследила за тем, как Грин положил пластиковый пакет возле своей тарелки.

Они не спеша поели. Грин был прав насчет вкусной еды. На десерт он заказал им обоим малиновый пирог. Когда они уже заканчивали, из дверей кухни появился Кевин Брэйс. Кенникот взглянул на Грина, но тот, похоже, не удивился.

Брэйс с прямоугольным пластиковым контейнером не торопясь продвигался от стола к столу, собирая грязную посуду и столовые приборы. В его движениях была некая размеренность и осмысленность. Полное отсутствие суеты.

«Словно отбывающий срок заключенный», — подумал Кенникот, глядя, как Брэйс приближается к их столу.

С более близкого расстояния Кенникот рассмотрел, что Брэйс подстрижен. Незамысловатая дешевая стрижка. Несмотря на жару, он был в белом пуловере с высоким горлом. Когда заметил Кенникота с Грином, на его сосредоточенном лице появилась удивленная улыбка. Он неторопливо собрал у них посуду.

Когда потянулся за пластиковым пакетом с ложкой, Грин неожиданно прикрыл его рукой.

— Благодаря отпечаткам пальцев на этой ложке вы сегодня свободный человек, — сказал Грин. Его тон не был ни сердитым, ни примирительным — просто уведомительным.

Брэйс посмотрел Грину в глаза и кивнул. Улыбка по-прежнему оставалась на его лице. В ней не было ни тени ликования.

Кенникот вспомнил, что сказал Ховард Пил по поводу Брэйса: «…из этого парня усилиями всей страны высосали все живые соки». Ему, возможно, и неплохо сиделось в тюрьме.

Широко улыбаясь, из кухни с полотенцем на плече появилась Сара Макгил, подошла и села на стул рядом с Грином.

— Здравствуйте, мистер Грин, — сказала она, шутливо акцентируя слово «мистер». Брэйс продолжал складывать тарелки, словно рядовой служащий.

— Должен вам кое-что вернуть. — Грин подвинул к ней пластиковый пакет.

— Может, вызвать полицию и заявить о краже? — рассмеялась Макгил.

Грин рассмеялся в ответ.

Кенникот наблюдал за Брэйсом. Его глаза не выдавали эмоций. Он просто вынул ложку из пакета и бросил ее в пластиковый контейнер, на дне которого была мыльная пена. Кенникот смотрел, как ложка постепенно скрылась в мыльной жидкости.

— Как в этом году поживает ваш сад? — поинтересовался Грин у Макгил.

— Хорошо. Стоят жаркие дни.

— У вас все очень вкусно.

— Спасибо. — Макгил положила руку Грину на плечо.

Брэйс на мгновение прервал уборку посуды, и за столом воцарилась тишина. Никто не проронил ни слова. Макгил явно благодарила Грина не только за комплименты в адрес ее еды и возвращенную ложку.

— Извините, миссис Макгил, — раздался голос позади Кенникота. Повернувшись, он увидел молодую официантку Шарлин. — У нас там небольшая авария на четвертом столе.

Макгил еще раз перед уходом взглянула на Грина. Кенникот заметил, как она сжала его плечо.

— Иду.

— Что-то я не вижу здесь сегодня мистера Коуди, — заметил Грин. — Того, что постоянно сетовал, что вы закрыты по понедельникам.

Взглянув на Грина, Макгил рассмеялась.

— Джаред на рыбалке. Кстати, теперь мы открыты все семь дней в неделю.

Быстро поднявшись, Грин протянул руку Макгил.

— Удачи вам с мужем и всего наилучшего.

Выйдя на улицу, Грин кивнул Кенникоту:

— Пойдем взглянем на огород. Это там, сзади.

Они обошли вокруг дома. Огороженный проволочным забором прямоугольный участок земли выглядел агротехнической зоной. Многочисленные растения располагались рядами по горизонтали и по вертикали в строгом порядке и с подвешенными к ним бирками.

— Мой домовладелец наверняка позавидовал бы таким просторам, — сказал Кенникот.

Из открывшейся задней двери ресторанчика вышел неуклюжий человек в хоккейной фуфайке «Торонто мэпл лифс» с желтым ведром и ножницами в руках. Взглянув на Грина с Кенникотом, он отпер калитку и зашел на огород.

Грин молча наблюдал, стоя возле Кенникота. Мужчина как две капли воды был похож на своего отца. Те же темно-карие глаза. Такой же высокий, только сутулый.

Кевин-младший осторожно пробирался между посадками и аккуратно срезал пучки салата и зелень, что-то невпопад мурлыча себе под нос. Затем, поставив ведро на деревянный столик, склонился над свежевскопанной грядкой и вытащил из заднего кармана пакетик с семенами помидоров. Он покачал головой, словно его что-то расстроило.

Он вновь рассеянно посмотрел в их направлении, затем поднял глаза к небу и пожал плечами, словно покоряясь неумолимой судьбе. Кенникот взглянул вверх и увидел хорошо заметную над горизонтом полную луну. Опустив голову, он увидел, как Кевин-младший заботливо посадил семена в рыхлую землю, достал маркер и медленно подписал соответствующую бирку.

«Мистер Федерико наверняка бы это оценил», — подумал Кенникот, глядя, как Кевин-младший умело управляется с растениями.

Вернувшись в машину, они какое-то время молчали. Дорога была практически пустой, и они поехали с ветерком. На спуске между гранитными скалами Грин посмотрел на Кенникота.

— Какие мысли?

— Вкусно, как вы и говорили. И свежие овощи. Помню, в детстве у мамы тоже был огород… — Кенникот чуть не подпрыгнул. — Так вот оно что.

— Что? — Грин мельком взглянул на Кенникота и вновь переключил внимание на узкую дорогу. — Что такое?

— «Листья», — наконец отозвался Кенникот. — «Торонто мэпл лифс».

«Просто не верится — неужели я опять здесь?!» — думала Нэнси Пэриш, присаживаясь на жесткое пластиковое сиденье в комнате для свиданий 301 в тюрьме «Дон». Это был тот самый стул, на котором она просидела фактически ползимы, вглядываясь в «непроницаемого» Кевина Брэйса.

Она совсем не планировала сегодня здесь оказаться, но утром к ней в офис зашел ее партнер Тэд Диполо.

— Ты не поверишь, Нэнси! — воскликнул он и кинул ей через заваленный бумагами стол конверт. Конверт оказался уже открыт, и в него был вложен плотный лист бумаги с изящным тиснением.

Пэриш, рассмеявшись, кинула конверт ему.

— Пойдешь к ним, Тэд?

— Да ни за что на свете.

Диполо все еще негодовал по поводу отставки Каттера и Гилд. Вместо того чтобы с треском уволить их из прокуратуры, им позволили тихо уйти с сохранением пенсии. И глазом не моргнув, они перешли в адвокатуру. Это оскорбило его до глубины души.

Положив конверт на стол, он потянулся к брошенному на столе среди бумаг ее брелоку с ключами. Без спроса ловко отсоединил один из ключей.

— Именно для этого партнеры и существуют, — сказал он.

Пэриш смотрела на очередной бланк Юридического общества, полученный несколько месяцев назад, но так и оставшийся незаполненным.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Забираю у тебя ключ от офиса.

— Что?

— Тебе запрещено появляться здесь до конца недели.

— Не имеешь права, — сказала она, в шутку хватая его за руки.

— Поздно, — отозвался он, торжествующе поднимая ключ вверх.

— Тэд…

— Нэнси, я не шучу. Эти стопки бумаг не уменьшатся оттого, что ты будешь передвигать их с места на место. Большой процесс требует длительного восстановления. Погода замечательная. Отдохни недельку.

— Но сегодня только понедельник.

— Еще четыре рабочих дня. Иди сажай петунии.

Пэриш нахмурилась.

— Уже пробовала, когда только купила себе жилье. Долларов пятьсот потратила на однолетники.

— Вот и отлично.

— Ничего подобного. Сейчас одни стебли торчат, потому что я, оказывается, никогда не занималась их обрезкой.

— Так займись — побудь на солнышке.

Пэриш понимала, что он прав. С тех пор как закончился суд над Брэйсом, прошло недель шесть. И ей довелось испытать все предсказуемые последствия. В первую неделю она лишь перекладывала с места на место бумаги в офисе и наслаждалась неторопливой едой с чтением местных газет, для разнообразия удалив из голосовой почты все сообщения с неизменными просьбами репортеров насчет интервью об этом громком деле.

Подруга Зелда как-то вытянула ее выпить водки и поболтать на свою любимую тему — об устройстве ее сексуальной жизни. Молодой человек за барной стойкой попросил у Пэриш номер телефона, и она неожиданно продиктовала. Когда он через пару дней объявился, она заявила, что перезвонит через пару месяцев. Он был искренне разочарован.

На следующей неделе Пэриш торжественно пообещала себе распоряжаться своим временем более продуктивно. И это отчасти получилось — она несколько раз была в суде. Благодаря ее пресловутой «большой победе» в деле Брэйса у нее появились новые клиенты. Кое-что показалось ей интересным, но многие дела были заведомо проигрышными: люди, теряя надежду, меняли адвокатов и рассчитывали, что кто-то, как фокусник, вдруг согласится вытащить кролика из шляпы.

К концу третьей недели она поняла, что поездку к родителям откладывать больше нельзя, и за два проведенных с ними дня умудрилась ни разу не поссориться с матерью.

«Выходные в духе Бриджит Джонс», — заметила она, сидя поздней ночью возле открытого окна в своей старой спальне с первой за долгие годы сигаретой.

Последние две недели оказались вообще сплошным недоразумением. И Тэд справедливо выгнал ее из офиса. Она прямиком отправилась в Садоводческий центр Джорджа. Старый сварливый Джордж, который, казалось, круглый год ходит в одном и том же полосатом комбинезоне, встретил ее, как обычно, с ворчанием.

— День добрый, адвокат, — сказал он, поднимая свисающие бутоны каких-то растений.

— Здравствуйте, Джордж, — ответила она.

Его живописная ботаническая коллекция выглядела поредевшей. Видно, большую часть наиболее красивых растений уже давно раскупили добросовестные и ответственные садоводы.

— Что-то вы поздновато.

— В этом году много работы.

— Этой весной я, кажется, видел вас в газете — заворачивал в нее какие-то многолетники своим покупателям, которые все делают вовремя.

— Осталось что-нибудь приличное? — поинтересовалась она.

В этот момент зазвонил телефон. Принимая вызов, Пэриш заметила, как Джордж закатил глаза.

— Нэнси Пэриш, — отворачиваясь, ответила она.

— Мисс Пэриш, — раздался незнакомый мужской голос, — ваш телефон мне дал один из ваших бывших клиентов…

— Не могли бы вы перезвонить в офис? Я до конца недели в отпуске, а мой партнер…

— Я всю зиму сидел с ним в одной камере, — продолжал мужчина. — Думаю, вам интересно было бы со мной встретиться.

Схватив какие-то отобранные для нее Джорджем растения, она выскочила на улицу.

Спустя полчаса бывший сокамерник Кевина Брэйса вошел в комнату 301 и сел на стул, который для Пэриш остался в памяти как «стул Брэйса».

— Фрэйзер Дент, — представился он, протягивая для пожатия руку. Его голова была лысой на макушке, а длинные с боков волосы придавали ему клоунский вид. Усугубляла дело широкая ехидная улыбка.

Привыкнув к молчанию Брэйса, Пэриш поймала себя на том, что сильно удивлена, услышав в этом помещении чей-то голос.

— И в чем же дело? — Она вытащила чистый листок бумаги и ручку с чуть пожеванным кончиком.

— Да, в общем, ничего особенного. — Он потер руками лицо. — Окно вчера высадил в приюте.

— И…

— Боюсь, с моим «послужным списком» меня никуда не выпустят. Хочу попросить вас об одолжении. Позвоните детективу Грину и скажите ему, что я здесь.

— Насколько я поняла, — осторожно начала Пэриш, — детектив Грин из отдела по расследованию убийств. Какое ему дело до человека, разбившего стекло?

— Просто скажите, что в приюте сломался кондиционер и я на пару дней оказался здесь. Кроме того, «Торонто блу джейз» будут играть в Канзас-Сити, и я смогу посмотреть игры после отбоя.

— Вы хотите, чтобы я это ему рассказала?

— Можете ему сказать, что я бы хотел выйти отсюда. Скажем, в пятницу. Я взглянул на прогноз погоды — похоже, к тому времени жара спадет.

— Конечно. — Отложив ручку, Пэриш улыбнулась. — Я позвоню Грину по вашей просьбе.

— Не сможете застать Грина, тогда позвоните Альберту Фернандесу. Слышал, он в прокуратуре пошел в гору.

Пэриш рассмеялась.

— Какое совпадение — и он занимается делами об убийствах, так что тоже заинтересуется вашим случаем.

— Отлично! — воскликнул Дент.

— Хорошо, мистер Дент. Я позвоню обоим, если ответите на один вопрос.

— Валяйте.

— Такая личность, как вы, наверняка знакома со многими юристами. Почему вы решили позвонить именно мне?

Дент разулыбался, словно оправдывая свою клоунскую внешность.

— Как я уже сказал по телефону, ваш бывший клиент рассказывал мне о вас.

— И что же он говорил?

Дент расхохотался.

— Он ничего не говорил, мисс Пэриш. Он лишь дал мне вот эту записку. И поведал, что, когда бы я ни оказался за решеткой, вы самый лучший защитник на всем белом свете.

Дент протянул свернутый листок бумаги. Пэриш дрожащими руками медленно развернула его и узнала почерк Брэйса.

Странно, но на обратном пути на первый этаж вонь в металлическом лифте показалась ей уже не такой жуткой. Глухо лязгнув, захлопнулась входная дверь тюрьмы, и она стала спускаться по длинному пандусу — тому самому, по которому ей столько раз приходилось взбираться с битком набитым портфелем долгими и темными зимними месяцами.

Дул легкий ветерок, воздух был теплым и влажным. Ее шаги невольно ускорялись по мере приближения конца спуска. Она уже знала, чем сегодня займется.

Перед уходом из садоводческого центра Джордж всучил ей два горшка с растениями.

— Сейчас уже немного поздновато, мисс Пэриш, — сказал он.

— Как всегда.

— Надо вам переходить на многолетники. Попробуйте.

— А что это?

— Лаванда.

— Лаванда?

— У нее замечательный запах, и ей не нужны удобрения. Ей просто нужно солнце, адвокат. И еще маленькая деталь: не закапывайте ее слишком глубоко.

— Думаю, справлюсь, — ответила она, запихнув телефон в джинсы и забирая горшки.

— А еще, — чуть ли не с улыбкой добавил Джордж, — лаванда мне вас напоминает, мисс Пэриш.

— Чем это?

— Она любит жару.

«Значит, лаванда», — думала Пэриш. Со стуком — тра-та-та-та — ведя ручкой по поручню, она все быстрее, почти бегом спускалась по пандусу, пока наконец не оказалась на улице.

— Так при чем тут «Листья»? — переспросил Ари Грин.

Немного прибавив газу, он миновал подъем со скалистой расселиной и теперь притормозил на обочине неподалеку от того самого курортного местечка на берегу озера. Кенникот посмотрел через плечо Грина и увидел девочку-подростка — она забралась на вышку для прыжков в воду и, оказавшись там в одиночестве, явно нервничала.

— Кевин-младший — тоже болельщик. Как и его отец, — ответил Кенникот. — Помните все эти стаканы с символикой «Мэпл лифс» в квартире у Брэйса? Я обратил на них внимание сразу, как только попал туда, но решил, что это коллекция Брэйса.

Внимательно слушая, Грин смотрел на Кенникота.

— Похожая коллекция была и в квартире Уингейт, — заметил он.

— То-то и оно, — продолжал Кенникот. — Поскольку сын страдает аутизмом, ему нравится окружать себя привычными вещами. В том, что все эти стаканы его, а не отца, гораздо больше смысла.

Грин щелкнул пальцами.

— Днем по будням Брэйс был в квартире один.

— Ну да, любил днем поспать. — Кенникот недоуменно пожал плечами.

— Да не спал он! — воскликнул Грин. — Макгил сама сказала, что Кевин не любит много спать. Он занимался сыном.

Взгляд Кенникота вновь остановился на девочке на вышке — она смотрела вниз, собирая волю в кулак.

— Но Уингейт сказала, что ее внук никогда не бывал в квартире Брэйса, и вы ей поверили.

— Я лишь сказал, что поверил, — возразил Грин. — Мне нужно было, чтобы она продолжала говорить. Когда свидетель вот так безоговорочно о чем-то заявляет, это либо абсолютная правда, либо отчаянная ложь. В тот момент и она, и Макгил яростно стремились выгородить своего мальчика.

— Вы считаете, это сделал Кевин-младший, и они дружно пытаются его прикрыть?

Грин пожал плечами.

— Что ему там делать так рано утром? Скорее это Сара Макгил.

Кенникот продолжал наблюдать за девочкой на вышке — судя по движениям ее тела, решимость покидала ее.

— Давайте взглянем на все со стороны, — предложил Грин. — Когда дело закрыто, я порой задаю себе вопрос: кто выиграл и кто проиграл?

— Сара Макгил — в безоговорочном выигрыше, — ответил Кенникот. — Она вернула себе и мужа, и сына. Кэтрин Торн мертва. Кафе спасено, и «Помощь детям» не будет донимать ее по поводу внуков. О том, что она была в то утро в квартире, никто, кроме вас, меня да еще Фернандеса, не знает. Думаете, она убила Торн?

Поначалу Грин внимательно посмотрел на Кенникота.

— И отец Торн, и ее инструктор по верховой езде заявляли, что она умела отлично сохранять равновесие. И благодаря этому великолепно держалась в седле. С чего ей вдруг падать на нож, как говорила Макгил?

— Скользкий пол, — ответил Кенникот. — Я тоже упал.

— Да, — согласился Грин.

— Макгил сказала, Торн вырвала нож у Брэйса из рук, — добавил Кенникот.

— Возможно. Торн жутко не хватало внимания. Большинство попыток самоубийства являются криками о помощи, а не стремлением наложить на себя руки. Учитывая все, что мы узнали о Кэтрин, не сомневаюсь, что она действительно душила Брэйса. Вероятно, что и нож на себя направила, как говорила Макгил.

— Но?..

— В большинстве подобных случаев люди ведут себя импульсивно, почти или совсем бессознательно. Торн была на грани. Вновь начала пить. Уровень тромбоцитов — ниже некуда. Сара Макгил тоже в отчаянии. Ресторан увядает. Вот-вот родятся внуки. Все тот же параноидальный страх перед обществом «Помощь детям». Вдруг откуда-то из спальни появляется Торн. Голая. Как обезумевшая кидается на Брэйса и начинает его душить. Макгил хватает ее за руки. А руки у нее, как вы помните, сильные: она уже долгие годы изо дня в день печет хлеб. Торн вырывает у Брэйса нож и направляет себе в живот. Неожиданное и удачное стечение обстоятельств, как ни кощунственно это звучит. Столько лет боли, гнева и утрат — возможно, Макгил это показалось единственным шансом.

— Думаете, она нанесла ранение Торн?

— Сомневаюсь. На ноже ее отпечатков не было.

— Ее руки могли быть поверх рук Торн.

— Или она могла ее толкнуть. Представьте. Торн хватает нож и направляет его себе в живот. Возможно, даже слегка ранит кожу. Макгил хватает Торн за руки выше локтей. — Грин, демонстрируя, вцепился обеими руками в руль и затем сделал толчок вперед. — Макгил стоило лишь подтолкнуть ее.

По оживленному шоссе пронеслось несколько машин, и Грин через плечо посмотрел на дорогу, чтобы выехать с обочины. Кенникот заметил, что девочка отошла от края вышки и собиралась спускаться.

— Помните, что говорил Маккилти, патологоанатом? — спросил Грин. — Как только нож прокалывает поверхность кожи, дальше у него нет преград. Это похоже на пуховую подушку. Тогда, в восьмидесятых, Макгил во время демонстрации толкнула в стекло полицейского. И сейчас достаточно было одного резкого толчка.

Кенникот вновь посмотрел на вышку. Начав спускаться по лестнице, девочка замешкалась — ее голова находилась на уровне верхней ступеньки, она держалась за поручни. Даже издалека Кенникот видел, как крепко девочка вцепилась в деревяшки. Он представил ее побелевшие от напряжения костяшки пальцев.

Ее руки. Кенникот перевел взгляд на руки Грина, все еще сжимавшие руль.

Его вдруг озарило, и он почувствовал, как глаза инстинктивно широко раскрылись.

— У Торн были синяки на руках! — воскликнул он.

— Что за синяки? — спросил Грин.

— Помните аутопсию? Вы пришли вместе с Маккилти, а я смотрел на тело Торн.

— На ее плечи.

— У нее на руках выше локтей были следы. Хоу заявил — это ерунда. Маккилти тоже не придал им значения — сказал, они могут быть от чего угодно.

— Тем более при таком низком уровне тромбоцитов. Синяки возникают очень легко. Мы постоянно с ними сталкиваемся, — сказал Грин. — Это не годится в качестве улики.

— Если не учитывать одну вещь. — Кенникот поднял руку и растопырил пальцы. — На правой руке Торн были отпечатки большого и еще четырех пальцев, а на левой — только трех.

— Только трех, — эхом отозвался Грин. — У Макгил на левой руке нет безымянного пальца.

Они молча смотрели друг на друга.

— Возможно, Сара Макгил держала Кэтрин Торн, а затем толкнула на нож, — предположил Грин. — Тогда понятно, почему Брэйс положил тело в ванну — чтобы смыть ДНК. Голос он потерял и практически не мог говорить. Он отказывается от временного освобождения до суда, чтобы сохранить тайну. Затем видит, как вы даете показания, понимает, что вы догадались насчет кого-то еще в квартире, и решает признать себя виновным.

— Ради кого? Сары? Сына? Внуков? — спросил Кенникот.

— Вспомните, что Макгил говорила нам о Брэйсе, — сказал Грин. — «Бедный Кевин, он любил в своей жизни только двух женщин, и обе оказались ненормальными».

— И о чем это нам говорит? — вновь спросил Кенникот.

— Семнадцатого декабря Макгил оказалась в квартире Брэйса не впервые, — ответил Грин.

— Когда же еще она могла там побывать? Это стало бы известно Торн.

Грин покачал головой.

— Вспомните свою таблицу. Воскресные вечера Торн проводила со своей семьей. Брэйс не работал по понедельникам. Он даже настаивал на этом пункте в контракте с «Параллел бродкастинг».

— Потому что…

— Потому что проводил воскресные вечера с женой, — сказал Грин. — Две женщины. Шесть ночей — с одной, на седьмую — с другой.

Кенникот кивнул.

— Но семнадцатого декабря Торн неожиданно заявилась домой среди ночи.

— Вспомните Рашида, консьержа. На видеозаписи он кому-то звонит, сразу после того как Торн въехала на подземную стоянку. Мы думали, он звонит Брэйсу сообщить, что Кэтрин вернулась.

— А он звонил, чтобы предупредить его, потому что знал, что там Сара Макгил.

— Макгил — просто специалист по конспирации: в два часа по воскресеньям закрывает кафе, еще час — на уборку, три часа на дорогу, и она в городе. Бесплатная стоянка на Маркет-лейн — с шести часов. И ее дочь сказала мне, что ничего особенного в воскресный вечер не происходило — обычный семейный ужин. Четыре поколения — Эдна Уингейт, ее дочь Сара Макгил, ее зять Кевин Брэйс, ее внучка Аманда и ее внук Кевин-младший. Одна большая счастливая семья. Как ни в чем не бывало.

— И потом Брэйс с Макгил…

— Проводили вместе ночь. Уингейт могла совершенно спокойно, глядя в глаза, говорить правду. В ее понимании ничего необычного в ту ночь действительно не произошло. Рашиду не впервой украдкой проводить людей туда-сюда. Вот мы и увидели, как он входил в лифт. Наверняка нажал кнопку двенадцатого этажа, чтобы дать Брэйсу побольше времени. Ну а Макгил тем не менее пришлось пошевелиться.

— Это было часа два.

— Да. Через несколько часов Макгил возвращается поговорить с Кевином. Возможно, попросить денег. А может, и просто поцеловать на прощание. Она знает, что Кевин уже встанет и дверь будет приоткрыта для мистера Сингха. Она считает, что Торн спит. И ошибается. Либо женская интуиция, либо все так и было задумано, чтобы застукать Брэйса с женой.

— Если так, то у Макгил появляется повод убить Торн? — размышлял Кенникот. — Развязаться с ней раз и навсегда. Тем более что Торн — прямая помеха миллионному контракту.

— Именно. — Грин положил руку Кенникоту на плечо. Кенникот не припоминал, чтобы Грин делал это раньше.

В машине воцарилось тяжелое молчание.

— Но почему Брэйс сказал Сингху, что убил ее? — спросил Кенникот.

— Возможно, он не видел, что сделала Макгил, — ответил Грин.

— А может быть, Торн действительно убила себя сама и он чувствовал, что за это в ответе, — сказал Кенникот.

— Может, это сделал и сын, и они все выгораживают его, — предположил Грин.

Грин убрал руку с плеча Кенникота и взглянул на шоссе, чтобы выехать с обочины, однако машины шли сплошной чередой.

— Но у нас есть трехпалый отпечаток Сары Макгил на ее руке, — заметил Кенникот. — Это ведь серьезная улика.

— Думаете? А может быть, она пыталась удержать, спасти Торн. Или, может, та стала падать и Макгил ее подхватила. Маккилти сказал, что с таким уровнем тромбоцитов довольно легко остаются синяки.

Кенникот вновь посмотрел на нерешительную ныряльщицу. Она словно застыла на середине лестницы.

— Ну и к чему же мы пришли? — наконец спросил он.

— Да ни к чему. — Грин вновь смотрел на шоссе — машины шли одна за одной. — Отпечатка Макгил на руке Торн — три или больше, сколько бы там пальцев ни было недостаточно, чтобы что-то доказать. Необходимо что-то еще. Если бы мы могли доказать, что она бывала там каждую неделю, но дала при этом ложные показания, это было бы кое-что.

— И каковы теперь наши действия?

— Мы едем в аэропорт, и вы летите в Италию. Завтра утром я съезжу на прежнюю квартиру Брэйса. Если повезет, новые хозяева позволят мне немного их побеспокоить. Если повезет вдвойне, то я найду там стаканы с символикой «Торонто мэпл лифс». Если на многих из них обнаружатся отпечатки Макгил, мы сделаем шаг вперед.

— А если стаканов уже нет? — спросил Кенникот.

— Кенникот, иногда приходится уживаться с чувством, что тебе кое-что известно, но доказать ты это не можешь.

— Ну и что — просто забыть?

— По крайней мере одна общая черта у нас с вами есть: нам не свойственно забывать. Будем время от времени наведываться сюда.

— Поесть домашнего хлеба Макгил, — добавил Кенникот.

Грин взглянул через плечо.

— Единственное, что мы знаем наверняка: Брэйс продолжал любить свою жену. Всегда считал ее красавицей.

— И откуда же это нам известно?

— Он ежедневно говорил об этом мистеру Сингху.

Кенникот улыбнулся, вспомнив записи, сделанные им в первый же день.

— Вы имеете в виду: «Мистер Кевин, как поживает ваша красавица жена?» — «Благодарю, мистер Сингх, стала еще краше».

— Именно. Держу пари, она по понедельникам утром всегда стояла за дверью, чтобы это слышать, — сказал Грин. — Знаете, мой отец недоумевал, почему Брэйс так и не женился на Кэтрин Торн. Ну вот теперь мы знаем.

— Он действительно любил обеих.

— И у него до поры до времени неплохо получалось.

Они рассмеялись.

Грин улучил момент и резко газанул с обочины. Выбросив из-под колес мощные струи гравия, машина удивительно резво выскочила на шоссе и быстро набрала скорость. Кенникот обернулся, чтобы в последний раз посмотреть на вышку. Преодолев нерешительность, девочка неожиданно схватилась за перила над головой и рывком подтянулась наверх. Больше не раздумывая, она добежала до края и прыгнула. Как Кенникот ни вытягивал шею, так и не увидел, как девочка вошла в воду: машина стремительно понеслась по шоссе, и озеро скрылось из виду.

Именно эти дни в Канаде нравились мистеру Сингху больше всего — длинные дни конца весны и начала лета. Они напоминали ему о том, как на родине он уже обычно в это время года просыпался с рассветом — в 4:13 утра, а в 9:30 вечера небо все еще оставалось ясным. Ему от этого лучше работалось.

«К тому же есть приятные новости», — думал он, разрезая перочинным ножом пачки газет в вестибюле Маркет-плэйс-тауэр. Его уведомили, что доставка газет в квартиру 12А возобновляется.

«И кто же это будет? — размышлял он. — Кто станет получателем моей последней за смену газеты?»

После суда над мистером Кевином миссис Уингейт выставила свою квартиру 12Б на продажу, а ее новые владельцы оказались подписчиками «Торонто стар», а не «Глоб». И вот только вчера мистер Сингх узнал, что новые жильцы квартиры 12А — подписчики «Глоб», то есть у него вновь появится служебная необходимость подниматься на двенадцатый этаж.

Все инженерное оборудование работало в Маркет-плэйс-тауэр превосходно. В том числе и довольно мощная система кондиционирования. Так что, выйдя из лифта на последнем этаже, мистер Сингх не почувствовал духоты. Повернув направо, он привычным путем направился в сторону квартиры 12А.

Где-то посреди коридора он заметил, что дверь открыта. Добрый знак. Подойдя поближе, он услышал голос. Мужской и довольно молодой.

— Дорогая, я сложил все «хоккейные» стаканы в посудомоечную машину.

— Вот и отлично. Пусть помоются, пока нас нет, — отвечал женский голос. Тоже молодой и довольно приятный. — И потом их можно отдать Армии спасения.

Мистер Сингх шел медленно. Он уже видел входную дверь. Прежние металлические цифры 12А были заменены на белую пластинку с ровненькими синими символами.

— Мне только шнурки завязать, — вновь донесся мужской голос, и затем последовал шипящий звук посудомоечной машины. Шаги приближались, и дверь неожиданно распахнулась. В следующее мгновение мистер Сингх оказался лицом к лицу с молодой парой — оба в одинаковых майках необыкновенной синевы, черных шортах и белоснежных кроссовках.

— О… здравствуйте! — резко остановившись, удивленно воскликнул молодой человек. У него были светлые волосы, он широко улыбался, обнажая крупные белые зубы.

— Доброе утро, сэр. — Мистер Сингх развернулся к даме. — Доброе утро, мэм. — Он держал в руке единственную оставшуюся газету.

Женщина шагнула вперед. У нее была короткая стрижка и необыкновенно красивые черты лица.

— Как здорово! Нам уже начали приносить «Глоб»! — непринужденно воскликнула она, с естественной уверенностью забирая из рук мистера Сингха газету. — Кэл, мы можем после пробежки выпить кофе-латте и почитать ее возле дома.

— Отличная идея, — ответил мужчина. Он протянул мистеру Сингху руку. — Кэл Уайтхолм.

— Очень приятно, — отозвался мистер Сингх. — А я мистер Гурдиал Сингх, буду приносить вам газеты.

— А это моя красавица жена Констанция. — Представляя даму, мужчина по имени Кэл взял ее за локоть.

Констанция уже начала просматривать газету, но, вскинув голову, посмотрела на мистера Сингха. У нее были необыкновенно голубые глаза.

— Здравствуйте! — ослепительно улыбнулась она.

— После двух лет в Париже банк решил отправить нас домой, — сказал мужчина. — И, должен вам признаться, полностью оборудованная квартира с разными необходимыми кухонными мелочами, доставка газеты, возможность бегать по травке в парке и прочее все это великолепно.

— Мы бегаем каждое утро перед работой, — пояснила женщина, лучисто улыбаясь. — Здорово, что вы приходите так рано.

— Я доставляю газету в квартиру 12А каждое утро ровно в 5:30, — сообщил мистер Сингх. — Я раньше был старшим инженером компании «Индийские железные дороги» и привык к пунктуальности.

— Отлично! — воскликнул мужчина.

Мистер Сингх улыбнулся в ответ.

Возникла неловкая пауза. Мистер Сингх на мгновение засомневался, стоит ли сообщать молодой паре о том, что «Индийские железные дороги» — крупнейшая в мире транспортная компания, но тут услышал, как в руке дамы звякнули ключи, и решил не задерживать их.