В тот день Владимиру исполнилось двадцать пять. Двенадцать лет он прожил в России, тринадцать провел здесь — вот сумма его жизни. И теперь эта жизнь разваливалась на куски.

Нынешний день рождения грозил стать худшим за прожитые годы. Ближайший друг Баобаб отрабатывал во Флориде плату за квартиру, выполняя немыслимые поручения непонятных людей. Мать, возмущенная скудостью достижений первой четверти Владимирова века, не таясь встала на тропу войны. И, будто этого мало, 93-й стал годом Девушки. Неказистой, приземистой американской девушки, чьими огненно-оранжевыми волосами было выстелено пристанище Владимира в Алфабет-сити, словно там прошлась орда ангорских кроликов.

Девушки, чьи приторно-сладкие духи с запахом ладана и мускуса окутывали немытое тело Владимира, вероятно, затем, чтобы напомнить, что его ждет вечером в день рождения. Секс. Каждую неделю, раз в неделю они были обязаны заниматься сексом, потому что оба, он и дебелая Хала, сознавали: без еженедельного секса их связь, повинуясь некоему неписаному закону взаимоотношений, лопнет.

Итак, вечерний секс и Хала. Толстощекая Хала с насупленными бровями и носом-редиской, похожая на провинциальную мамашу, несмотря на драные черные футболки и «готические» браслеты с распятиями, приобретенные в самых навороченных лавках Нижнего Манхэттена. Вечерний секс — предложение, от которого Владимир не смел отказаться, учитывая перспективу пробуждения в абсолютно пустой постели; то есть пустой, за исключением одинокого Владимира. Он хорошо помнил, как оно бывает. Открываешь глаза, поворачиваешься и утыкаешься взглядом в… будильник. Деловитый, несговорчивый будильник, от которого, в отличие от любовницы, не услышишь ничего, кроме «тик-так».

Вдруг из приемной до Владимира донесся неистовый хрип ПОЖИЛОГО русского:

— Опа! Опа! Товарищ Гиршкин! Ай-ай-ай!

Проблемные клиенты. В понедельник утром они являются первыми точно к открытию, выползают из однокомнатных квартирок на Брайтон-Бич, проведя выходные за военным советом со своими скользкими друзьями, за репетицией жалобных речей и гордых поз перед зеркалом в ванной.

Придется принять меры. Собравшись с духом, Владимир встал. Он был один в офисе; за точку отсчета, кроме мебели — детсадовских столов и стульев, — взять было нечего, и Владимир внезапно почувствовал себя необычайно высоким. Двадцатипятилетний мужчина в рубашке из оксфордки, пожелтевшей под мышками, потрепанных брюках с нелепо обвисшими манжетами и ботинках с черными отметинами бытового пожара на носах и по краям, он возвышался надо всем, что его окружало, как одинокий небоскреб, выстроенный в Квинсе, на берегу Ист-ривер. Но Владимир обманывался: он был мал ростом.

В приемной он увидел щуплого охранника из Лимы припертым к стенке. Коренастый русский старикан, принаряженный, как водится, в тряпье с блошиного рынка, с шестидолларовым «ежиком» на голове, орудуя костылями, зажал паренька в тиски и теперь примеривался, как бы половчее укусить пленника стальными зубами. Увы, при первых признаках межнационального конфликта туземные служащие позорно бежали, побросав кофейные кружки с надписью «Гарлем, США» и пакеты с логотипом Бруклинского музея. Лишь один младший служащий Владимир Гиршкин остался ассимилировать массы.

— Нет! Нет! Нет! — закричал он по-русски. — С охраной так нельзя.

Обернувшись на голос, сумасшедший старик брызнул СЛЮНОЙ:

— Гиршкин! Это ты!

Одним сильным движением он оторвался от охранника и заковылял к Владимиру. Старик особой статью не отличался, а под тяжестью зеленого рюкзака на спине казался еще ниже. Одна сторона его небесно-голубой рубашки в латиноамериканском стиле от груди до пупка была увешана советскими военными медалями; награды наискось оттягивали воротник, обнажая жилистую крепкую шею.

— Что вам от меня надо? — спросил Владимир.

— Что мне от тебя надо! — заорал русский. — Черт побери, какая спесь! — Трясущийся костыль нацелился в грудь Владимира. Безумец изготовился к бою. — Я звонил тебе в прошлом месяце, — заявил старикан. — Ты был такой культурный по телефону, припоминаешь?

Культурный? Тогда это был точно Владимир. Он внимательно посмотрел на человека, испортившего ему утро. Широкое славянское (то есть не русско-еврейское) лицо с паутиной морщин, таких глубоких, словно их вырезали перочинным ножиком. Кустистые брежневские брови во весь лоб. Островок волос, все еще русых, неподвижно покоившийся строго на географическом центре лысины.

— Мы разговаривали, э? — произнес Владимир безучастным — «мне все до фонаря» — тоном советского чиновника. Особенно ему нравилась частица «э».

— Ну да! — подхватил старикан.

— И, э, что я вам сказал?

— Сказал прийти сюда. Мисс Хароссет тоже сказала прийти сюда. Вентилятор сказал прийти сюда. Вот я и сел на пятый поезд до Боулинг-Грин, как ты велел, — закончил инвалид с довольным видом.

Владимир начал пятиться к двери офиса. Вернувшийся на пост охранник недовольно бурчал себе под нос на родном языке, застегивая рубашку. Владимир почувствовал, что он что-то упускает. Давайте-ка сначала: сердитый славянин, прибитый охранник, низкооплачиваемая идиотская работа, без толку растраченная юность; вечерний секс с Халой. Ах да…

— Какой вентилятор?

— Тот, что стоит у меня в спальне, — фыркнул старикан, поражаясь непонятливости собеседника. — У меня два вентилятора.

— «Вентилятор сказал прийти сюда», — повторил Владимир.

И у него два вентилятора. Ясно, мгновенно сообразил Владимир, это не проблемный клиент. Это развлекающийся клиент. Такие приходят сюда как в луна-парк Являются спозаранку и резвятся весь день.

— Знаете что, — обратился Владимир к Вентиляторному, — давайте пройдем в мой кабинет и вы расскажете все по порядку.

— Браво, парень! — Вентиляторный победно отсалютовал охраннику, своей недавней жертве, и заковылял в офис. Там он тяжело опустился на холодный пластиковый стул и, поднатужившись, снял со спины рюкзак.

— Начнем вот с чего. Как вас зовут?

— Рыбаков, — ответил Вентиляторный. — Александр. Или просто Алекс.

— Будьте добры… расскажите о себе. Конечно, никто не лезет вам в душу…

— Я — псих, — сообщил Рыбаков. Огромные брови утвердительно дернулись, и старикан улыбнулся с ложной скромностью ребенка, явившегося в школу на день открытых дверей с папой-космонавтом.

— Псих! — воскликнул Владимир, пытаясь изобразить воодушевление. Он уже навидался русских сумасшедших, с порога докладывавших о своем диагнозе, для некоторых диагноз стал профессией или даже призванием. — И это официально подтверждено?

— Не раз. Я под наблюдением, так сказать, — ответил Рыбаков, заглядывая под стол Владимира. — Знаешь, я даже отправил в «Нью-Йорк таймс» письмо на имя президента.

Он протянул мятый листок бумаги, вонявший алкоголем, чаем и его собственной потной ладонью.

— «Дорогой мистер Президент, — прочел Владимир. — Я — русский моряк в отставке, славный воин, сражавшийся с фашистскими захватчиками во Вторую мировую войну, и официально признанный параноидальный шизофреник Уже более пяти лет я живу в Вашей чудесной стране, пользуясь огромной моральной и финансовой поддержкой дружелюбного и сексуально продвинутого американского народа. В России душевнобольных престарелых граждан запирают в ветхие больницы, их каждый божий день оскорбляют молодые хулиганы, которые почти ничего не знают о Великой Отечественной войне и не проявляют никакого уважения к старшим, дравшимся до последней капли крови с поганой немчурой. В Америке я имею возможность вести полнокровную, насыщенную жизнь. Покупать продукты, какие мне по вкусу, в супермаркете «Слоун» на углу 89-й улицы и Лексингтон. Смотреть телевизор, особенно передачу про смешного черного лилипута на Пятом канале. И я помогаю защищать Америку, вкладывая часть моего социального пособия в компании вроде «Мартин Мариетта» и «Юнайтед Текнолоджиз». Скоро я стану гражданином Вашей великой страны и получу возможность выбирать руководителей (не то что в России). Вот почему, мистер Президент, я желаю Вам, и Вашей соблазнительной жене, и расцветающей дочке много-много здоровья в Новом году. С почтением, Александр Рыбаков».

— У вас безупречный английский.

— А, это не моя заслуга, — отмахнулся Вентиляторный. — Переводила мисс Хароссет. Будьте уверены, она точно следовала оригиналу. Она хотела написать «немцы» вместо «немчура», но я не позволил. Надо писать как чувствуешь, сказал я ей.

— И в «Нью-Йорк таймс» опубликовали ваше письмо? — полюбопытствовал Владимир.

— Их кретины-редакторы половину выбросили. — Мистер Рыбаков задергал рукой, делая вид, будто вычеркивает слова. — Американская цензура, приятель. Как можно вымарывать слова из поэмы! В общем, я велел мисс Хароссет подать на них в суд. Ее сестренка гуляет с важной шишкой из местной прокуратуры, так что, думаю, наше дело правое.

Мисс Хароссет. Наверное, прикрепленный к Рыбакову социальный работник Владимир глянул на бланк, который следовало заполнить. Богатый и своеобразный психоз разворачивался перед ним, угрожая сверзиться с тощей строчки, выделенной для «психического состояния клиента». Он ощутил беспокойство, связал его с прохождением кофе по кишечнику и принялся выстукивать пальцами мелодию «Интернационала» на металлической столешнице — нервная привычка, унаследованная от отца. За несуществующими окнами тесного офиса, в каньонах финансового района бурлили рационализм и неизбывная надежда на коммерческий успех: секретарши из пригородов сравнивали цены на косметику и колготки, выпускники Плющевой Лиги[2] заглатывали целиком и с наслаждением морских окуней. Здесь же были только двадцатипятилетний Владимир и несчастные, сбившиеся в кучу массы, жаждавшие обрести свободу. Раздумья Владимира прервал клиент, пыхтевший и сопевший, как перегревшийся радиатор.

— Послушайте, Рыбаков, — сказал Владимир. — Такому эмигранту, как вы, можно только позавидовать. Получаете социальное пособие. Публикуетесь в «Таймс». Ума не приложу, что еще я могу для вас сделать.

— Жулики! — завопил Рыбаков, снова хватаясь за костыль. — Прохиндеи! Они не хотят давать мне гражданства! Они прочли письмо в «Таймс». И знают про вентилятор. Про оба вентилятора. Бывает, летом по ночам лопасти немного ржавеют, тогда их надо смазать кукурузным маслом. Так вот, они услыхали «трик-крак, трик-крак» и напугались! Напугались старика-инвалида! Трусы есть в любой стране, даже в Нью-Йорке.

— Верно, — согласился Владимир. — Но, думаю, мистер Рыбаков, на самом деле вам нужен юрист по иммиграционным делам… Я же, к сожалению…

— Да знаю я, кто ты, цыпленочек, — перебил Рыбаков.

— Прошу прощения? — Последний раз Владимира называли «цыпленочком» лет двадцать назад, когда он и впрямь был маленьким, неуклюжим созданием с невесомым золотистым пушком на голове.

— Прошлой ночью вентилятор спел мне былину, — поведал Рыбаков. — Под названием «Сказание о Владимире Гиршкине и его матушке Елене Петровне».

— Мама, — прошептал Владимир, не зная, что еще добавить. В русской компании это слово обладает статусом священного заклятия и в комментариях не нуждается. — Вы знакомы с моей матерью?

— Мы пока не имели счастья быть официально представленными друг другу. Но я читал о вашей матушке в деловой хронике «Нового русского мира». Какая еврейка! Гордость вашего народа. Волчица капитализма. Гроза скрытых фондов. Царица жестокосердная. О несравненная Елена Петровна. И вот я сижу и разговариваю с ее сыном! Он наверняка знает, к кому из этих подлых агентов Службы иммиграции и натурализации следует обратиться, — возможно, к коллегам-иудеям.

Владимир выпятил верхнюю губу и вдохнул животный аромат усов — успокаивающая процедура.

— Ошибаетесь, — произнес он. — Я не могу вам ничем помочь. Мне недостает маминой прозорливости, у меня нет друзей в СИН… у меня нигде нет друзей. Яблочко от яблони далеко укатилось, как говорится. Мама, может быть, и волчица, но посмотрите на меня… — Он обвел рукой свой убогий кабинет.

В этот момент двойные двери распахнулись и с опозданием на двадцать минут на пороге появились китаянка и гаитянка — младшие служащие и сотоварищи Владимира по безоконному офису, — нагруженные свежими булочками и кофе. Коллеги не торопясь усаживались за столы с табличками «Китай» и «Гаити», подбирая длинные летние прозрачные юбки. Когда Владимир снова повернулся к клиенту, на столе лежали десять стодолларовых купюр веером, десять ликов Бенджамена Франклина с поджатыми губами.

— Ой! — Владимир инстинктивно схватил твердую валюту и поместил в карман рубашки. Оглянулся на интернациональных коллег. Не подозревая о только что совершенном преступлении, те уплетали булочки, весело обсуждая рецепты гаитянского печенья и как узнать, порядочный мужик или нет.

— Мистер Рыбаков! — зашептал Владимир. — Что вы делаете? Нельзя предлагать мне денег. Здесь вам не Россия!

— Везде Россия, — философски отозвался Рыбаков. — Куда ни поедешь, кругом одна Россия.

— А теперь положите руку на стол ладонью вверх, — проинструктировал клиента Владимир, — я быстро вложу в нее деньги, а вы уберете их в бумажник, и будем считать вопрос закрытым.

— Ты меня не убедил, — произнес Рыбаков с ослиной невозмутимостью. — Знаешь что? Идем ко мне в гости. Поговорим. По понедельникам Вентилятор любит попить чайку пораньше. Ну и «Джека Дэниелса» отведаем, и белуги, и сочной осетринки. Я живу на Восемьдесят седьмой, сразу за музеем Гуггенхайма, этим безобразием. Но пентхауз у меня приличный, с видом на парк, и холодильник имеется, «Саб-Зироу»… Куда цивилизованнее, чем здесь, сам увидишь… Да плюнь ты на работу. Помогать эквадорцам перебираться в Америку — пустое занятие. Давай дружить!

— Вы живете в Верхнем Ист-Сайде? — пролепетал Владимир. — В пентхаузе? На социальное пособие? Но как такое может быть? — У него возникло неприятное ощущение, будто комната поплыла. Единственное удовольствие, которое доставляла работа, заключалось во встречах с иностранцами, еще крепче запутавшимися в американской жизни, чем он сам. Но сегодня и эта простая радость ему не давалась. — Откуда у вас деньги? Кто купил вам классный холодильник?

Подавшись вперед, Вентиляторный ухватил Владимира за нос большим и указательным пальцами — знакомый русский жест, используемый при общении с маленькими детьми.

— Я — псих, — объяснил Вентиляторный. — Но не идиот.

— Володечка, дорогой мой! — кричала мать в трубку. — С днем рождения!.. С новыми начинаниями!.. Твой отец и я желаем тебе блестящего будущего!.. Огромных успехов!.. Ты ведь такой талантливый!.. Экономика выправляется!.. Как мы тебя любили маленького!.. Отдали тебе все до последнего!..

Владимир убавил громкость в телефоне. Он знал, что сейчас последует. И действительно, одолев семь бодрых восклицаний, мать сломалась и запричитала, повторяя имя Господне с притяжательным местоимением: «Боже мой! Боже мой!»

— И зачем я устроила тебя на эту работу! — рыдала она. — О чем я думала? Ты обещал, что поработаешь там только одно лето, а уже прошло четыре года! У родного сына застой, у моего единственного сыночка, и я сама в этом виновата. Но почему? Мы привезли тебя в эту страну — зачем? Даже самые тупые местные добиваются большего, чем ты…

И далее в том же духе сквозь слезы, всхлипы и шмыганье носом: о счастье учиться в колледже и юридической школе, о низком статусе подневольного клерка в некоммерческом агентстве, получающего всего восемь долларов в час, в то время как ровесники Владимира отважно овладевают профессиональными знаниями. Постепенно ее размеренный тихий плач обретал темп и громкость, и к концу она уже голосила, как убитая горем мать на ближневосточных похоронах в тот момент, когда тело сына опускают в могилу.

Владимир откинулся на спинку стула и громко, с раздражением вздохнул. Она никак не уймется, даже в день его рождения.

Отцу понадобился год ухаживаний и десять лет брака, чтобы свыкнуться с умением матери разрыдаться когда заблагорассудится.

— Не плачь. Ну почему ты плачешь, ежичек мой? — шептал молодой доктор Гиршкин в сумрачной ленинградской квартире, гладя жену по волосам, которые были чернее промышленных выбросов, зависших над городом, и столь жесткими, что их не брали никакие западные бигуди (по этой причине мать прозвали Монголкой; в ней и в самом деле текла одна восьмая монгольской крови).

Слезы, струившиеся по ее продолговатому лицу, подсвечивались судорожными неоновыми вспышками — то мерцало «Мясо» (магазин располагался прямо под их квартирой), неисправные буквы упорно тщились зажечься. На ласку мужа мать не откликалась, чего он так и не смог ей простить; лишь уснув, она прижималась к нему. К этому времени мясную вывеску уже давно вырубали из жалости и улицы утопали в мутной, непроницаемой петербургской тьме.

Владимир тоже изрядно настрадался от укоризненного материнского плача, под его аккомпанемент в камине показательно сжигались четверочные табели и летала посуда, когда первое место в детском шахматном турнире доставалось кому-то другому. А однажды он застал мать в кабинете рыдающей в три часа утра, к груди она прижимала фотографию трехлетнего Владимира, играющего с детскими счетами, — такого смышленого, ясноглазого, подающего столько надежд… Но самый страшный удар был нанесен на свадьбе одного калифорнийского Гиршкина: мать вдруг взбеленилась и заявила во всеуслышание, что у ее сына — застенчиво плясавшего под диско-музыку с толстой кузиной — «бедра, как у гомосексуалиста». Ох уж эти юркие бедра!

Пристыженный и растерянный Владимир бросился к отцу за подмогой или, по крайней мере, объяснением. Но объяснение он получил, лишь когда вступил в подростковый возраст, во время долгой осенней прогулки по болотистому, загазованному парку Эллей Понд — вкладу администрации Квинса в сохранение лесных насаждений. Именно на той прогулке отец впервые произнес слово «развод».

— Твоя мама страдает некой формой сумасшествия, — сказал он. — Это самая настоящая болезнь.

Владимир, юный и тщедушный, но уже американский ребенок, спросил:

— А разве нельзя вылечить маму таблетками?

Но доктор Гиршкин, холист по убеждениям, не верил в таблетки. Энергичное растирание водкой и баня — таковы были его обычные предписания.

Даже сейчас, когда плач матери действовал на него куда слабее, чем прежде, Владимир не знал, что сказать, чтобы остановить ее рыдания. Отец тоже так и не придумал, как с этим бороться. Тщательно спланированному разводу он также не решился дать ход. В Новом Свете мать, несмотря на все свои причуды, была его единственным близким другом.

— Боже мой, Владимир, — захлебнулась мать слезами и вдруг резко смолкла. А после паузы совершенно спокойно объяснила: — Мне звонят на другую линию. Из Сингапура. Это может быть важно.

Инструментальная версия песни «Майкл, греби к берегу» грянула из электронного нутра материнской корпорации прямо в ухо Владимиру.

Ему пора было уходить. Оставленный без присмотра Рыбаков поковылял в приемную, где опять терроризировал охранника. Владимир уже собрался положить трубку, но вновь услыхал негромкий материнский всхлип. Он поспешил сменить тему:

— А как у тебя дела?

— Ужасно, — ответила мать, переходя на английский, на котором говорила о делах. Она высморкалась. — Надо уволить одного человека.

— Это же только к лучшему для тебя.

— Сложно, проблема, — пожаловалась мать. — Это американский африканец. Я нервная, я скажу что-нибудь неверно. Мой английский не очень сильный. На выходных ты должен научить меня, как надо говорить с афро-американцами. Это важно уметь, нет?

— Ты ждешь меня на выходные? — переспросил Владимир.

Мать сделала попытку развеселиться: разве можно не устроить барбекю в честь его дня рождения? Это было бы чистым безумием.

— Двадцать пять бывает только раз, — добавила она. — И ты ведь не… как у вас говорят?.. не законченный лузер.

— Даже на крэке не сижу, — рискнул пошутить Владимир.

— И ты не педик, — продолжала мать. — М-м?

— Почему ты всегда…

— И ты все еще с той еврейской девушкой. Сдобной Халочкой.

— Да, — успокоил ее Владимир. Да, да, да.

Мать протяжно выдохнула:

— Что ж, хорошо, — и велела сыну захватить плавки, к субботе должны починить бассейн. Умудряясь одновременно скорбно вздыхать и говорить ласковые слова, она распрощалась с Владимиром. — Будь сильным, — загадочно напутствовала она его напоследок.

Ныне же здоровый, повзрослевший Владимир мерил шагами свой воображаемый кабинет, где томик Чехова, сохранившийся с детских лет, займет почетное место наряду с новыми ценностями: шейкером для мартини, подаренным Армией спасения, биографией Уильяма Берроуза и крошечной зажигалкой, хитроумно упрятанной в полую гальку. Да, квартира становилась слишком тесной для Чехова: повсюду прутья и плетки Халы, банки с гелем «Кей-Вай» для увлажнения интимных мест, не говоря уж о полках с дешевыми специями, то и дело падавших с крючков, и многочисленных, расставленных на кухне и в спальне ведрах с холодной водой, куда Владимир окунал голову, когда температурный режим становился уж вовсе невыносимым. И тем не менее какое наслаждение побыть одному. Поговорить с самим собой, как с лучшим другом. Его реальный лучший друг Баобаб по сию пору торчал в Майами, преследуя корыстные и нездоровые интересы.

— Сегодня я придумала для твоего отца новое прозвище, — объявила мать. — Сталин.

— Ха, — отозвался отец, запихивая раскаленную сосиску в булку для бабушки. — Моя жена что ласковое солнышко.

— У Сталина были просто роскошные усы, — утешила бабушка своего мальчика. — А теперь давайте выпьем! За Владимира, наше светлое американское будущее!

Все подняли пластиковые стаканчики.

— За наше американское будущее! — подхватила мать. — На этой неделе у нас с Владимиром состоялась долгая беседа, и мне показалось, что он начал высказываться более зрело.

— Правда? — повернулся доктор Гиршкин к сыну. — Ты сказал ей, что станешь юристом?

— Не цепляйся к нему, Иосиф Виссарионович, — вмешалась мать. — Стать зрелым можно по-разному, способов миллион.

— Компьютеры, — буркнула бабушка. В ее представлении программисты были наделены огромной властью. Служащие соцзащиты лезли в компьютер каждый раз, когда бабушка набиралась храбрости позвонить им, и в их власти было разрушить ее жизнь.

— Вот видите, — сказала мать. — Бабушка хоть и сумасшедшая, но по-своему мудрая. Все же, наверное, тебе лучше стать юристом. Ты так убедительно врал на занятиях по риторике, когда был маленький, даже несмотря на жуткий акцент. Знаю, сейчас не принято говорить о таких вещах, но деньги в юриспруденции немереные.

— А мне говорили, что сейчас деньги делают в Восточной Европе, — заметил Владимир с видом знатока. — У одного моего приятеля сын занимается импортно-экспортным бизнесом в Праве. Русский парень по имени Сурок..

— Сурок? — всполошилась мать. — Ты слышал, Борис? Наш сын связался с каким-то русским сурком. Владимир, с нынешнего дня я категорически запрещаю тебе водиться со всякими сурками.

— Но он бизнесмен. Его отец, по фамилии Рыбаков, живет в пентхаузе. Он может помочь мне с работой. Я думал, вы обрадуетесь.

— Нам всем отлично известно, какого сорта бизнесмены называют себя звериными кличками, — отчеканила мать. — Откуда он? Из Одессы? Заправляет импортом-экспортом? Пентхауз! Если хочешь заняться настоящим делом, Владимир, слушайся маму. Я помогу тебе устроиться консультантом по менеджменту в какую-нибудь стоящую фирму. А потом, если будешь хорошо себя вести, даже заплачу за твою степень магистра в школе бизнеса. И никакую иную стратегию мы на вооружение брать не будем!

— Права… — задумчиво произнес доктор Гиршкин, смахивая капли кока-колы с усов. — Этот город называют Парижем девяностых?

— Ты ему еще и потакаешь? — Мать швырнула наземь сосиску, как перчатку. — Хочешь, чтобы он попал в криминальную среду? Тогда сделай его своим консультантом, медик ты наш. Он будет помогать тебе облапошивать наше бедное правительство. Словно одного жулика в семье мало!

— Мошенничество с медицинскими страховками на самом деле не преступление, — возразил Доктор Гиршкин, разминая пальцы профессиональным жестом врача. — Более того, дорогая, твоя чертова дача в Саг-Харборе оплачена моими новыми пациентами. Видишь ли, Володя, — обратился он к сыну, — идет волна узбекских евреев из Ташкента и Бухары. Удивительно милые люди. И ничего не смыслят в медицинских страховках. Но работы с ними невпроворот. На прошлой неделе я вкалывал сорок часов.

— «Невпроворот!» «Вкалывал!» — передразнила мать. — Не смей говорить такое при Владимире. Вот откуда у него тяга ко всякой швали. Вот почему он общается с каким-то сурком в пентхаузе. Ему не с кого брать пример в нашей семье. Я единственная в этом доме, кто честно трудится. Ты только опускаешь заявки в почтовый ящик. Бабушка… вы пенсионерка.

Бабушка встрепенулась, решив, что и ей пора высказаться.

— По-моему, он собирается жениться на шиксе, — предположила она, грозя пальцем внуку.

— Опять ты, мама, с ума сходишь, — сказал доктор Гиршкин. — Он встречается с Халой. Хорошенькой Халочкой.

— Когда ты нас наконец познакомишь с Халочкой? — поинтересовалась мать. — Сколько времени уже прошло? Почти год?

— Крайне невежливо с твоей стороны, — поддержал жену доктор Гиршкин. — Мы что, дикари, чтобы нас стыдиться?

— Она в летней школе. — Владимир дорвался до блюда с привозными русскими конфетами, которые помнил с детства: шоколадные «Мишки косолапые» и «Коровки» — тянучки со сгущенкой. — Занятия целый день. Она закончит медицинскую школу в рекордные сроки.

— Приятно слышать, — сказала мать. — Похоже, женщины в этой стране лучше приспособлены к жизни.

— Так выпьем за женщин! — Отец Владимира поднял стакан. — И за таинственную Халу, похитившую сердце нашего сына!

Они чокнулись.

Пора было класть на огонь мясо для гамбургеров.

На улице они поймали такси и отправились в любимый бар Баобаба, находившийся в мясоразделочном квартале. Несколькими годами ранее в этот затрапезный район в центре города стекались орды варваров из сонных, зажиточных Тинека и Гарден-сити, позже здесь паслись правоверные хипстеры, но сейчас квартал по вечерам почти пустовал — более подходящего места для любимого бара Баобаба и не сыскать.

Перед «Тушей» по милости соседствующего заводика, где забивали свиней, разливалась лужа настоящей крови. По потолку заведения тянулись тросы, по ним в былые времена транспортировали нетелей. В зале дозволялось вести себя с тем же налетом анахронизма, — например, выбирать в музыкальном автомате «Линид Скинирд»[8], размахивать куском вяленой говядины, обсуждать вслух формы официанток либо глазеть на трио истощенных аспирантов, сгрудившихся вокруг бильярда с острыми киями наготове, словно в ожидании финансового подкрепления. Завсегдатаи так себя и вели.

— И что? — произнесли друзья одновременно. Бурбон они уже заказали.

— С этим Ласло проблемы?

— Чертов мадьярский выскочка так и норовит трахнуть мою девочку, — ответил Баобаб. — Ведь мадьяры входили когда-то в Великую татарскую орду?

— Вспомнил о моей матери? — Монголка!

— Нет, честное слово. Этот Ласло настоящий дикарь. От него исходит такой ненашенский запашок. А имя просто не выговорить… Нет, конечно, я знаю, что ты думаешь. Будь я шестнадцатилетней девчонкой и появись у меня возможность позаигрывать с каким-то хреном, который стриг собаку Феллини или чем там Ласло якобы прославился, я бы мертвой хваткой вцепился в этого будапештского гения.

— Но он действительно что-то снял?

— Венгерскую версию «В джазе только девушки». Говорят, очень аллегорическое кино получилось. Влад, я когда-нибудь говорил тебе, что любовь — по сути социоэкономика?

— Говорил. — На самом деле нет.

— Повторю еще раз. Любовь в принципе — это социоэкономика. Нас возбуждают статусные градации. Роберта моложе меня, я более опытен, чем она, она умнее меня, Ласло более европеец, чем она, ты образованнее Халы, Хала… да, Хала…

— С Халой проблемы, — сказал Владимир. Подошла официантка с бурбоном, и Владимир уставился на ее приятную фигуру, приятную в западном смысле, то есть невероятно худую, но грудастую.

Официантка была с ног до головы обтянута двумя кусками кожи, искусственной кожи, поблескивавшей с оттенком самоиронии, что в 1993 году было абсолютно правильно; именно в том году насмешка над мейнстримом стала собственно мейнстримом. Волосы у официантки отсутствовали — прическа, к которой Владимир с годами подобрел, несмотря на то что любил зарыться носом в немытые локоны и пряди. И в довершение у официантки имелось лицо — обстоятельство, в упор не замечаемое большинством посетителей, но не Владимиром, любовавшимся ресницей, упавшей под тяжестью туши и сиротливо прилепившейся к коже. Как трогательно! Да, она была личностью, эта официантка, и Владимир опечалился, потому что она даже не взглянула на него, подавая виски.

— Возможно, этих… Нет, не хочу переходить на твой жаргон. Впрочем, ладно. Возможно, этих статусных градаций, существующих между мной и Халой, уже не хватает, чтобы меня возбудить.

— То есть вы стали слишком близки? Живете как муж и жена?

— Ровно наоборот! Эта галиматья про градации только все запутывает. Я хочу сказать, что уже не понимаю, что творится в ее башке.

— Да ничего не творится.

— Ты к ней несправедлив.

— Но это правда. Послушай, ты познакомился с ней, когда только-только порвал с той тощей, злющей людоедкой из Средне-Западного колледжа, забыл, как ее звали. Ты вернулся в Нью-Йорк растерянным им-ми-мигрантиком, маленьким Гиршки-диршки, тух-тух-тух, едет Гиршки-диршки…

— Скотина.

— И вдруг — бац! — натыкаешься на американскую мечту собственной персоной. Она зарабатывает тем, что ее секут! Господи, тут даже никакой символики разводить не надо, все уже готовенькое Появляется Гиршкин, жалостливый, с разбитым сердцем, не знающий, с кем бы разделить ежегодное жалованье в двадцать тысяч, и вмиг мазохистка оборачивается садисткой, и не будем забывать о поцелуях, разговорах, прогулках при луне: ах, какой парень, он хочет помочь. И что же добрый самаритянин получил в награду? Хала есть Хала. Жутко интересной ее не назовешь. И вот тут у нее многовато…

— Нарочно язвишь, чтобы заглушить голос совести?

— Ничего подобного. Я говорю тебе то, что ты и сам в глубине души давно знаешь. Перевожу с русского оригинала.

Но совесть Баобаба была нечиста. Ведь именно он познакомил Владимира с Халой. Встреча произошла на «праведной» пасхальной вечеринке, ежегодно устраиваемой Баобабом. Квартира кишела студентами из Городского колледжа, где хозяин подвизался в качестве вечного студента и поставщика золотистого марокканского гашиша.

Хала сидела в углу хозяйской спальни на кресле из мешковины, переводя пристальный взгляд с сигареты на пепельницу и вновь на свою тлеющую собеседницу. Спальня Баобаба была вместительным, хотя и лишенным окон логовом; присутствовавшие вежливо жались по углам, освободив середину комнаты для почетных гостей.

Итак в одном углу сидит Хала, в одиночестве, покуривая, стряхивая пепел; в другом — парочка студентов-инженеров: толстый и демонстративно голубой филиппинец гипнотизирует пестро одетого и впечатлительного парня, вдвое моложе гипнотизера («Ты — Джим Моррисон… Я — Джим Моррисон!»); в третьем углу — Роберта, недавно вошедшая в жизнь Баобаба и намеренно приставленная к профессору истории, румяному канадскому губошлепу, преподававшему у Баобаба. И наконец, четвертый угол, где наш герой пытается завести интеллектуальную дискуссию о разоружении с украинским студентом по обмену.

Почетным гостем выступил сам Баобаб. Он появился одетый под Спасителя, пожонглировал терновым венцом, поманипулировал набедренной повязкой, обнажившись слегка сверх приличий; все от души посмеялись. Включая Халу, закутанную в саму себя — ворох темной ткани и сатанистских побрякушек Затем Баобаб приласкал сначала Джима Моррисона, а потом и здоровяка-гипнотизера, попытался вырвать Роберту из академических когтей профессора и в конце концов уселся рядом с Владимиром и украинцем.

— Станислав, на кухне делают тосты, — обратился Бао к украинцу. — По-моему, им без тебя не обойтись. — Когда же украинец убрался, он сообщил: — А вон там, в углу, Хала, подруга Роберты.

— Хала? — Владимир, разумеется, сразу вспомнил о вкусном мягком хлебе, который пекут в канун еврейской субботы.

— Ее отец торгует ширпотребом в Гринвиче, штат Коннектикут, а она работает жертвой.

— Она могла бы стать отличной Магдалиной твоему Христу, — хмыкнул Владимир.

Тем не менее подошел представиться.

— Привет. — Владимир присел на край ее гнезда из мешковины. — Знаете, здесь только о вас и говорят.

— Нет, — возразила Хала. Возразила не с ложной скромностью, не всплеснув руками и растягивая слово «не-е-ет». Просто тихо и смиренно обронила; вероятно, в ее тоне даже прозвучала жалоба, и Владимир, конечно, эту нотку расслышал. Ее «нет» означало «нет, о ней здесь никто не говорит, не тот она человек».

Возможна ли любовь с первого слова? И особенно когда это первое слово «нет»? Здесь следует умерить скептицизм и ответить утвердительно: да, в пострейгано-бушевском Манхэттене с его неприкаянной молодежью, утыканной сережками по всему телу, вскормленной на мелькающих картинках и непонятно чего желающей от жизни, такое вполне возможно. Ибо в этом единственном слове Владимир, разочаровавшийся в себе с тех пор, как позорно бежал со Среднего Запада, в этом слове он увидел желанную замену любви к себе. Перед ним сидела женщина, одинокая, никому здесь не интересная, работавшая жертвой и, как заподозрил Владимир, допускавшая экстравагантность исключительно в одежде, во всем остальном она наверняка не преступала определенных границ.

Иными словами, он мог бы ее полюбить.

И даже если его предположения окажутся беспочвенными, все равно: Владимира — не станем скрывать — возбуждала мысль о чужих руках, касавшихся ее тела с намерением причинить боль, и одновременно он пытался вообразить, каков будет секс с нею и что он может сделать, чтобы изменить ее жизнь. Кроме того, она выглядела привлекательно — младенческий жирок и прочее, — особенно в своем несусветном прикиде.

— Ладно, — легко согласился Владимир, стараясь не спугнуть девушку. — Я просто хотел с вами познакомиться.

О, Владимир, мягкосердечный художник, сор — его материал!

Так они познакомились. Очевидно, прошло немало времени с тех пор, как мужчина заводил с Халой беседу — пространную и почти без давления (иностранец Владимир и сам был подавлен). Последующие девять часов были проведены в разговорах — сначала в спальне Баобаба, потом в соседнем кафе и наконец в спальне Владимира. Они были близнецами-беглецами — один из России, другая из Коннектикута — и теперь строили планы нового побега, совместного, в обстоятельства, в которых они, по крайней мере, смогли бы существовать достойно (именно это слово было пущено в ход). К тому моменту, когда Владимир созрел, чтобы поцеловать ее, наступило десять утра. Поцелуй вышел скудным, но нежным, после чего они сразу заснули друг на друге и проспали сутки.

На работу он явился около двух. В Обществе им. Эммы Лазарус шла китайская неделя; китайцы выстроились в очередь у китайского стола, заполонив всю приемную, где кипел чай и стояло чучело панды. Немногочисленные русские, прятавшиеся от дождя, пересмеивались, глядя на поток азиатов и пытаясь имитировать их негромкую стрекочущую речь: «чинь-чань-чонь-чунь». Назревала драка.

И хотя Владимира учили проповедовать мультикультурность, на ухмыляющиеся лица соотечественников он взирал с абсолютным равнодушием, прокладывая путь через горы, сложенные из их документов. Как можно думать об иммигрантах в такой день?

— Баобаб, я познакомился с одним человеком. С девушкой.

— Секс? Или что? — разволновались на другом конце провода.

— Никакого секса. Но, по-моему, мы спали в одной постели.

— Гиршкин, ты — раб предосторожности, — хохотнул Баобаб. — Ладно, расскажи нам все. Какая она? Худая? Рубенсовская?

— Обычная.

— И как отреагирует Хала, когда узнает?

Владимир вообразил неприятное развитие событий. Сдобная Халочка. Плюшевый медвежонок для битья. Снова брошенный. Уф-ф.

— А как прошло с Ласло? — сменил тему Владимир. — Врезал ему, чтоб знал наших?

— Не врезал. Напротив, записался на его новый семинар «Станиславский и мы».

— Ох, Баобаб.

— Таким образом я смогу приглядывать за Робертой. И знакомиться с другими актрисами. Ласло говорит, что, может быть, возьмет нас в новую постановку «В ожидании Годо» в Праве будущей весной.

— В Праве?

Обрывки странного сна прошелестели в памяти Владимира, в калейдоскопической последовательности он увидел мать, Вентиляторного, полый парашют, падающий с неба.

— Что за чепуха, — пробормотал Владимир. Хватит думать о Рыбакове, стану думать только о моей Франческе! А Баобабу он сказал: — Ты имеешь в виду Париж девяностых?

— Именно. Сохо Восточной Европы. Послушай, когда ты познакомишь меня со своей новой подружкой?

— Сегодня вечеринка в Трайбеке. Начало в… Эй! Да, вы, сэр. В кафтане… Поставьте стул на место!

У факса разгоралась мелкая, но энергичная расовая междуусобица. Гаитянская коллега Владимира была уже в гуще событий, увлеченно выстраивая в цепь охранников, словно находилась в давно утраченном отцовском имении в Порт-О-Пренсе. Владимира отправили за мегафоном, на всякий случай хранившимся в агентстве.

Они завтракали-обедали обжигающим карри и сладким кокосовым напитком под порыжевшими золотыми львами, на третьем этаже доходного дома неподалеку от центра, с тарелок, украшенных зелено-оранжевой эмблемой Демократической Социалистической Республики Шри-Ланка.

— Возьми меня за руку, — велела Франческа, когда социалистические тарелки опустели, а ее сизоватое лицо раскраснелось от карри и чая с пряностями. Владимир взял ее за руку.

Она повела его в Музей Уитни, где Владимир полюбовался тремя пылесосами, стоявшими рядком в плексигласовой витрине.

— А-а, — неуверенно протянул он. — Понятно. — Он оперся головой о ее плечо, в ответ его легонько потянули за ухо — таким же жестом игривый Наполеон выразил однажды свое благоволение.

Затем Фрэн повела его в какую-то галерею, где они любовались картиной Киффа[11] «Поэт Владимир Маяковский приглашает солнце на чай», — солнце перепрыгивало через горизонт ради чая с Маяковским и рифмы.

— Да. — На сей раз Владимир чувствовал себя в своей тарелке. — Великолепно, — изрек он, а затем продекламировал стихотворение великого поэта по-русски, за что его одобрительно похлопали по копчику.

Сквозь желтый июльский смог, сквозь пестрые слои нью-йоркской влажности, сквозь волнистую занавесь жары шли эти двое, она в строгой белой футболке, заметно — на европейский манер — пропотевшей под мышками, под футболкой четкие очертания хрупкого тела. А как выглядел ее спутник? Владимиру было все равно, как он выглядит. Ему хватало того, что его видят вместе с ней, не могут не видеть (вот же она, идет рядом).

Однако ему скоро дали понять, что его безразличие ошибочно. В тесном, задымленном благовониями магазинчике в Ист-Виллидже Владимира заставили купить кубинскую рубашку, шелковую, в стиле ар нуво, с «огуречным» узором. Точно такую же рубашку он видел на Вентиляторном, только эта обошлась ему в сумасшедшие пятьдесят долларов. Приобретением в другом салоне коричневых «пролетарских» штанов его экипировка была завершена.

— Синие джинсы… И о чем я только думал? — говорил Владимир, сбрасывая на пол дохлую джинсу. — Почему мне никто не подсказал? — Его поцеловали в губы. Он ощутил вкус карри и кориандра, смешанный с естественной кислой средой ее рта, легкое головокружение и оторопь.

Они двинулись вдоль широких бульваров. Город внезапно ожил, обрел смысл теперь, когда Владимир шел по нему вместе с одной из его полубогинь; и почему, удивлялся Владимир, он никогда не гулял вот так с Халой: рука в руке, двое модных, современных людей, их беседа исполнена то шутливой нежности, то сурового анализа… Франческа брызнула на Владимира и его новую шляпу-«панаму» родниковой водой из только что купленной бутылки, а затем на виду у прохожих на углу Пятой авеню и Девятнадцатой улицы средь бела дня (в 15.00), в субботу, провела рукой по его хилой груди, нащупала полную луну пупка и даже сделала движение ладонью вокруг его испуганного пениса.

— Посмотри вон туда, — Франческа задрала голову. — Видишь? Двухэтажная мансарда. Над фасадом из чугуна и стенами из мрамора. Единственная в своем роде. Мой дед построил это здание в 1875-м. Как тебе?

Но прежде чем он успел ответить, Франческа бросилась на проезжую часть и остановила такси. Очень скоро они оказались в Центральном парке, в самой густой его части, где летняя зелень деревьев надежно отсекала небоскребы и праздношатающихся туристов.

— Вынь его, — предложила Франческа.

— Как, опять? Здесь?

— Дурачок — И когда пурпурное существо выбралось на свет, мигая единственным глазом, Франческа сжала его большим и указательным пальцами, заметив: — Да, при дневном свете он выглядит не очень большим, но посмотри, какая у него блестящая головка. Похожа на кабину французского сверхскоростного поезда.

— Да, — произнес Владимир и покраснел; ему и в голову не приходило, что его мозолистый муравьедик когда-либо удостоится таких комплиментов. — О-ах! Полегче. Там люди… около беседки. О-ах!

Пять минут ручной работы, и сеанс дешевой порнографии закончился. Владимир застегивал новые брюки, счастливо вздыхая и глядя поверх запущенной клумбы, которую он нечаянно опылил.

Он был настолько занят собой, что не сразу заметил, что Франческа плачет, положив голову на согнутый локоть. О нет! Что случилось? Он успел ее разочаровать? Он принялся пощипывать губами ее ломкие волосы. Она вытерла руку о его рубашку.

— Что с тобой? Не плачь, — шепнул он почти тем же жалобным тоном, каким отец когда-то уговаривал мать. (Владимир едва не добавил: «Ну почему ты плачешь, ежичек мой?»)

Фрэн вынула из кармана квадратик алюминиевой фольги, выдавила несколько таблеток и ловко проглотила их не запивая.

— Вот, возьми платок… — пробормотал Владимир. В глубине души он боялся, что ее слезы вызваны скромными размерами его члена, и оттого прижимал ее к себе еще крепче. — В чем дело, скажи? Что произошло?

— Я открою тебе одну тайну, — ответила Франческа, пряча лицо среди перепачканных «огурцов» на его рубахе. — Только ты никому не должен об этом рассказывать. Обещаешь? — Он обещал. — Тайна заключается в том… Но тебе, наверное, все уже и так ясно. Я боялась, что ты догадаешься, когда я трендела об этих пылесосах в Музее Уитни…

Встревоженному Владимиру было не до фривольных подтекстов.

— Прошу тебя. Что за тайна?

— Тайна в том, что на самом деле я не очень умная.

— Да ты самая умная женщина из всех, кого я знаю! — воскликнул Владимир.

— Нет, — возразила она. — А в некоторых отношениях мне даже хуже, чем тебе. По крайней мере, у тебя нет каких-либо ощутимых амбиций. Я же — типичный продукт Филдстонского колледжа и Колумбийского университета, на которые родители не пожалели двухсот тысяч долларов. Даже мой отец называет меня дурой. Мать поддержала бы его, если б сама не была идиоткой. Это проклятие женской линии рода Руокко.

— Твой отец не может так говорить. — Фрагмент об отсутствии собственных амбиций Владимир без колебаний опустил. — Посмотри на себя, ты еще университет не закончила, а у тебя уже столько друзей среди молодых ученых. И они тебя очень высоко ценят.

— Одно дело общаться с интеллектуалами, Владимир, или даже превышать средний уровень. Хотя, entre nous[12], то, что в наше время считается средним уровнем, — это просто кошмар. Как бы я хотела иметь такие же блестящие мозги, как у моего отца! Знаешь, чем он занимается в Городском колледже?

— Преподает историю, — с бойкостью отличника ответил Владимир. — Он профессор истории.

— Да нет, все намного глубже. Он разрабатывает совершенно новое направление. Создает новое направление, сказала бы я. Оно называется теория юмора. Это не просто блестяще, это совершенно уникально! И в его распоряжении два миллиона нью-йоркских евреев. Самый подходящий народ, ваши ребята одновременно веселые и печальные. А я? Чем я занимаюсь? Атакую Хемингуэя и Дос Пассоса с феминистских позиций. Это все равно что охотиться на коров. Во мне нет оригинальности, Владимир. В двадцать лет я уже ни на что не способна. Даже у тебя, похоже, несмотря на беспорядочную интеллектуальную жизнь, больше мыслей в голове.

— Нет, нет! Ничего подобного! Нет у меня никаких мыслей. Но ты… ты…

И в течение получаса Владимир утешал ее, пустив в ход все средства: горбился из уважения к ее склонности к низкорослым мужчинам, усиливал акцент, чтобы казаться совсем уж иностранцем. Продвигался он медленно, тем более что в Средне-Западном колледже Владимир питался исключительно посконным марксизмом, а в распоряжении Фрэн был кокетливый постмодернизм, который не утратит первенства еще лет шесть. Но в конце концов она улыбнулась сквозь горькие причитания и рассеянно поцеловала его руку, и он подумал: «Я посвящу себя ей, заботам о ее благополучии, о том, чтобы она продолжила учебу и осуществила свои мечты. Вот в чем моя миссия. Моя ощутимая амбиция, как она выражается. Я буду жить только ради нее».

Увы, он лгал себе. Ход его мыслей был далеко не столь благороден. Иммигрант, русский, точнее, «вонючий русский медведь», он уже делал выводы: любовь сама по себе штука замечательная, и гормональная, и способная порою ошарашить удивительной новостью — оказывается, он, Владимир Гиршкин, не совсем одинок на этом свете. Но любовь еще и шанс выкрасть что-нибудь туземное, вытянуть какое-нибудь тайное знание из ничего не подозревающей американки, такой, как эта девушка, в чье ухо, похожее на кочешок цветной капусты, он сейчас тычется носом.

Вероятно, Владимир не так уж сильно отличался от своих родителей. Для них стать американцами означало прибрать к рукам разливанное море здешнего богатства, — несомненно, рискованная затея, однако не столь сложная и уникальная, как незаметное похищение тела, задуманное Владимиром. Ибо в действительности его целью — отдавал он себе в этом отчет или нет — было стать Франческой Руокко, урожденной манхэттенкой. В этом состояла его ощутимая амбиция. Обеспеченные американцы, вроде Фрэнни и учеников прогрессивного Средне-Западного колледжа, могли позволить себе роскошь искать свое место в жизни, лениво листая бесконечный каталог общественных тенденций и интеллектуальной моды. Но Владимир Гиршкин не мог больше попусту тратить время. Ему исполнилось двадцать пять. Ассимилироваться или сваливать — иного выбора у него не было.

Они отправились за зубной щеткой. Владимир особенно любил, когда они вдвоем занимались вот такими самыми обыденными делами. Мужчина и женщина могут заявлять, что любят друг друга, они могут даже снимать на двоих недвижимость в Бруклине в подтверждение их любви, но если они находят время, чтобы посреди рабочего дня пройтись вместе по аптеке, овеваемой кондиционером, выбирая щипчики для ногтей, то их отношения протянут долго, хотя бы по причине их банальности. По крайней мере, Владимир на то надеялся.

И какой разборчивой покупательницей была Фрэн. Щетка, к примеру, должна быть из настоящей щетины. Натуральными зубными щетками торговали в Сохо, но в магазине выбрали именно этот день, чтобы погрязнуть в банкротстве.

— Странно, — удивлялась Фрэнни, наблюдая, как индийское семейство, не переставая ругаться, убирает из витрины зубную щетку размером в человеческий рост и запихивает ее в фургон с номерами Нью-Джерси. — У них было столько почитателей.

— Как же нам быть? — расстроился Владимир за свою подругу. — Где же отыскать натуральную зубную щетку в этом захудалом городишке? — Он поцеловал ее в щеку без всякой причины.

— В Челси, — ответила Франческа. — На пересечении Двадцать восьмой и Восьмой. Магазин называется, кажется, «Зубок». Минималистское место, но там все исключительно натуральное. Но тебе не обязательно сопровождать меня. Возвращайся домой, там ты сможешь составить компанию моей матери. Она тушит детенышей кальмаров в их собственных чернилах. Ты обожаешь такую фигню!

— Нет, нет, нет! — запротестовал Владимир. — Я обещал пойти с тобой за щеткой. А я всегда держу слово.

— Полагаю, я способна управиться в одиночку. Мне надоело всюду таскать тебя за собой.

— Ты о чем? Кто меня таскает? Я больше всего на свете люблю заниматься такими, м-м, прозаическими делами вместе с тобой.

— Знаю.

— Знаешь? — переспросил он.

— Влад, ты невозможен! — рассмеялась Фрэн, ткнув его пальцем в живот. — Иногда ты выглядишь таким счастливым, оттого что у тебя есть подружка. Ты ведь об этом мечтал, правда? Завести нью-йоркскую подружку. Бродить за ней тенью. Преданный друг, такой любящий и начисто лишенный какого-либо личного интереса, просто нежный, обалдевший от счастья парень. Зубная щетка? С удовольствием. Ведь это так прозаично!

Последнее слово она произнесла, подражая птичьему выговору Владимира: празаи-ч-но. Птенчик Владимир пискнул: чи-ик.

— Кое в чем ты права, — произнес Владимир, не зная, что еще сказать. И толком не понимая, что она имеет в виду. В животе вдруг забулькало, и он ощутил на языке привкус желчи. — Хорошо, ладно, — сдался он. — Нет проблем. — Он чмокнул ее на прощанье и попытался улыбнуться: — Чао, чао. Удачи тебе в поисках зубной щетки. И помни: средняя жесткость…

Но по дороге домой тяжесть в кишках, нервозность, щекотавшая внутренности, не отпускали. Ему мерещилось, будто измотанные продавцы шиш-кебабов и уличные торговцы книгами по искусству на Нижнем Бродвее — почетные граждане летнего города — буравят его презрительными взглядами, а рэперское бахвальство, изрыгаемое музыкальными автоматами, и впрямь столь устрашающе, каким хочет казаться. Что за непонятная тревога?

В спальне Фрэн царил привычный беспорядок: разбросанные книги, по виду самиздатовские, выпускаемые загибающимися фирмами, горы грязного белья, горошины противозачаточных и противотревожных таблеток. Толстый кот Кропоткин бродил по комнате, пробуя на язык всего понемножку и роняя клочки черно-серой шерсти равно на трусы и на литературу. А какой холод в комнате… Напоминает мавзолей… Окна закрыты, шторы задернуты, кондиционер всегда включен, единственное освещение — крошечная настольная лампа. Здесь стояла зима, как в Осло, Фэрбенксе или Мурманске, нью-йоркское лето не допускалось в это сумеречное место, в этот храм, возведенный в честь странных амбиций Франчески: раскурочить литературу начала двадцатого века, а заодно просветить иммигранта из страны Варшавского договора, создав из него нового человека.

В животе снова заурчало. И опять накатила тошнота…

Празаи-ч-но, чирикнул птенчик-Владимир.

Иногда ты выглядишь таким счастливым, оттого что у тебя есть подружка.

Бродить за ней тенью…

Ты ведь об этом мечтал, да?

И вдруг он понял, что происходит, отчего у него свербит в глотке и непорядок внутри: с него сдернули маску! Она догадалась! Обо всем! О том, как сильно он в ней нуждается, хочет ее и никогда не получит… Обо всем разом. Иностранец. Студент по обмену. Мальчик с советского плаката 1979 года «Зерновой еврей». В постели сгодится, но не в магазине натуральных зубных щеток.

Зубная щетка? С удовольствием!

Так вот в чем дело. Она походя унизила его, он же, прилежный ученик, опять провалил задание. А он так старался, из кожи вон лез, чтобы угодить — раздел «Родители и дочь: как любить американскую семью». Он был послушным сыном, какого у Руокко никогда не было. Восторгался папочкиными исследованиями юмора: «Да, сэр, у серьезного романа нет будущего в этой стране… Необходимо повернуться лицом к комизму…» Восторгался мамочкиными дарами моря: «Лучшие в мире гребешки, мисс Винси. Разве что стоит добавить капельку уксуса». И, видит бог, восторгался дочерью. Обожал, бродил за ней тенью, потел, силясь ее постичь.

И все равно остался ни с чем…

Почему?

Каким образом?

Потому что он был совершенно один, в одиночку бился над задачкой, как быть Владимиром Гиршкиным, как существовать ни там, ни тут, ни в Ленинграде, ни в Сохо. Современному статистику, изучающему расы, классы и тендер в Америке, его проблемы наверняка покажутся микроскопическими. Верно, люди в этой стране страдают сплошь и рядом, их отшвыривают на обочину и ущемляют в правах, стоит им переступить порог собственного дома с целью выпить кофе с пончиками. Но они по крайней мере страдают как часть целого. Страдают в компании. Они связаны узами, Владимиру практически неведомыми: индийцы из Нью-Джерси загружают гигантскую зубную щетку в фургон; доминиканцы с авеню Б играют, сгорбившись, в домино; даже рожденные в Америке иудеи с готовностью перебрасываются шутками на работе.

А где круг общения Владимира? Американских друзей у него всегда было раз и обчелся — один Баобаб; ныне же, по молчаливому повелению Франчески, Баобаб стал абсолютно неприемлем. Русских друзей у Владимира не водилось. Все те годы, что он провел в агентстве им. Эммы Лазарус, русские представлялись ему темной потной массой, размеренной волной набегавшей на его берег, жалуясь, угрожая, уламывая, подкупая диковинными лакированными чайными сервизами и бутылками советского шампанского… Что ему было делать? Ходить на Брайтон-Бич и есть бараний пилав с очумевшими узбеками, только что спустившимися с трапа самолета? Навещать мистера Рыбакова, интересуясь, не пора ли крестить младшенького вентилятора? Назначить свидание какой-нибудь Елене Купчерновской из Квинса, без пяти минут выпускнице бухгалтерского отделения Барух-колледжа, девушке, которая, существуй она на самом деле, немедленно захотела бы зажить своим домом в чудесном возрасте двадцати одного года и родить ему одного за другим двоих детей? «Ой, Володя, я мечтаю о мальчике и девочке!»

А его родители? Лучше ли им живется за их линией Мажино — границей Вестчестерского пригорода? Доктор и миссис Гиршкины прибыли в Штаты, когда им было уже за сорок; от их жизни одним махом отрезали половину, оставившую по себе лишь смутные воспоминания об отпуске в солнечной Ялте, домашнем марципановом печенье, сгущенке, вечеринках в узком кругу на квартире какого-нибудь художника, где водка лилась лунным светом и пересказывались анекдоты про Брежнева. Они покинули своих раритетных петербургских друзей, немногочисленных родственников, всех, кого знали, получив взамен пожизненный срок заключения в отдельных комнатах пустынного мини-дворца в Скарсдейле.

Раз в месяц они ездят на Брайтон-Бич за контрабандной икрой и пикантной колбасой, там их окружают странные новые русские в дешевых кожаных куртках, женщины со свадебными тортами из завитых обесцвеченных волос на головах — абсолютно чуждая раса, которая по чистой случайности кудахчет на родном языке Гиршкиных и — во всяком случае, в теории — разделяет их религиозные воззрения.

Были ли Владимир и его родители петербургскими снобами? Возможно. Плохими русскими? Вероятно. Плохими евреями? Наверняка. Нормальными американцами? И близко нет.

Он регулярно виделся с Фрэнком. Вдвоем они совершали прогулки от дома славянофила, осененного покровительством Кирилла и Мефодия, по продуваемой ветрами (даже поздним летом) Риверсайд-драйв, беседуя исключительно на великом и могучем. Иногда они добирались даже до Алгонквина, где их поджидала Фрэн. Алгонквин был частью старого Нью-Йорка, который Фрэн обожала, — ностальгия, более чем понятная Владимиру, ведь он тоже скучал по тонированной сепией родительской России — покрытой сажей и неуютной вселенной, но не лишенной своеобразного очарования. Они устраивались за круглым столиком, за которым сиживала Дороти Паркер[18], и Владимир покупал Фрэнку мартини за семь долларов.

— Семь долларов! — восклицал Фрэнк. — Боже милостивый! Я еще кое-что значу для моих друзей.

— Семь долларов! — восклицала Фрэн. — Ты балуешь Фрэнка больше, чем меня. Это… гомоэротично.

— Возможно, — говорил Фрэнк. — Но не забывай, у Владимира широкая русская душа. Деньги его не заботят. Дух товарищества и бескорыстная помощь, вот его отличительные черты.

— Он еврей, — напоминала Фрэн.

— Но русский еврей, — с торжеством парировал Фрэнк, шумно прихлебывая дармовую выпивку.

— Все для народа, — бормотал Владимир. Однако при виде счета его широкая душа содрогалась внутри волосатой телесной клетки. Суровая правда заключалась в том, что за тридцать один августовский день Владимир истратил почти 3000 долларов; след этих денег, горевший, как хвост кометы, прочертил Манхэттен следующим образом:

ОСТАВЛЕНО В БАРАХ: $875,00

КНИГИ В БУМАЖНЫХ ОБЛОЖКАХ И АКАДЕМИЧЕСКИЕ ЖУРНАЛЫ: $450,00

РАДИКАЛЬНАЯ СМЕНА ГАРДЕРОБА $650,00

РЕТРООБЕДЫ, ЭТНИЧЕСКИЕ ЗАВТРАКИ, УЖИНЫ С КАЛЬМАРОМ И САКЕ: $400,00

РАСХОДЫ НА ТАКСИ: $ 350,00

РАЗНОЕ (воск для бровей, выдержанный уксус с бальзамом для Руокко, бутылки кальвадоса, без которых нельзя пойти в гости): $ 275,00.

К концу августа он остался без гроша. Опозоренная кредитная карта (первая карта с родовым именем Гиршкиных) преодолевала путь на север из столицы ростовщичества, города Уилмингтона, штат Делавэр. Скорбная мысль мелькала в голове Владимира: а не попросить ли отца Фрэнни о небольшом вспомоществовании?.. Скажем, в размере десяти тысяч. Но разве он уже не задолжал Руокко за кров и стол? Не говоря уж о щедрых родственных объятиях и поцелуях открытым ртом? Просить у них еще на карманные расходы?.. Какая наглость.

Для Владимира оставалось загадкой, каким образом его новые друзья — теоретически голодные студенты — с легким сердцем угощают выпивкой всю компанию в баре «Обезьяна» или покупают, не задумываясь, леопардовую шляпу в стиле Мобуту. Верно, Руокко унаследовали с полдюжины крепостей с чугунными решетками, разбросанных по всему городу, а семья Фрэнка владеет несколькими штатами, упрятанными в американской глуши. И тем не менее все они смотрели на Владимира как на богача, источник милостей, филантропа, только потому, что он получал зарплату.

Но если уж на то пошло, почему бы Владимиру впервые в жизни не пожить на широкую ногу?

Только взгляните на него! Вот он на открытии выставки произведений искусства из какого-нибудь Вильямсбурга, он ухмыляется, насмехается, язвит, притворяется, будто оскорблен в лучших эстетических чувствах, тонко издевается над владельцем галереи (неудавшимся концептуалистом), на другом конце зала сияющая Франческа манит его рукой, а пьяный Адонис Тайсон, не отрываясь от винной карты, выкрикивает на весь зал его имя: ему срочно понадобилось уточнить отчество Булгакова.

Минуло тринадцать лет с тех пор, как он, больной, лежа в постели и сморкаясь в платок, читал у Толстого про балы в Зимнем дворце. А теперь, похоже, Владимир наконец нашел выход в свет, теперь наш дебютант выступает в роли графа Вронского для манхэттенской знати, щеголяющей в клетчатых штанах для боулинга и сверкающей нейлоновым блеском модных тряпок. Слухи о Новом Свете оказались достоверными: в Америке улицы и впрямь вымощены золотом.

В назначенный час Владимир втиснулся в лифт. С первого этажа его потертых компатриотов (облаченных в акриловые смеси с дешевых распродаж и побитые нечищеные ботинки) потоком вымывало на Бродвей — единственный некоммерческий просвет в гуще разношерстных юридических контор и инвестиционных фирм. Владимир торопливо пересек Бэтгери-парк-сити — это кладбище небоскребов — и, раскрасневшись и запыхавшись, ступил на пристань.

«СС Брежнев» оказался моторной лодкой для прибрежных гонок, длинной, узкой, гладкой — настоящей Франческой, владычицей морей; лодка весело покачивалась между двумя гаргантюанскими яхтами, обе под синим флагом Гонконга, обе казались обрюзгшими великаншами рядом со своей соседкой.

— Ахой! — крикнул Рыбаков по-английски, махнув капитанской фуражкой.

Владимир забрался на лодку и обнял счастливого Рыбакова, отметив, что они с хозяином судна одинаково одеты: винтажные брюки, клетчатые рубашки и блестящие галстуки. Осталось добавить латиноамериканские рубахи и пролетарские штаны, и они могут запускать именную линию по производству одежды.

— Добро пожаловать на борт, приятель, — приветствовал его Рыбаков. — Хороший денек для морской прогулки, а? Небо чисто, на море штиль. Я тут подготовил для тебя пакет с компенсацией расходов, а в придачу бескозырку.

— Спасибо, адмирал. Смотрите-ка, как раз впору. — Теперь сходство Владимира и Рыбакова стало полным.

— Я велел сделать сзади изображение Брежнева. И позволь познакомить тебя с Владко, сербом-мореходом и моим первым помощником. Владко, иди, поздоровайся с Владимиром Гиршкиным!

Открылся люк, ведущий на нижнюю палубу, из него вылез нечеловечески высокий, мощный, красноглазый и почти голый парень, вылитый герой сербских легенд и сказаний. Он беспрестанно моргал и прикрывал глаза. В отверстии люка Владимир углядел крупную полосатую кошку (а может, и маленького тигра), бродившую среди валявшихся на полу мятых банок из-под томатного супа, пустых бензиновых канистр и сдувшихся футбольных мячей, а также выцветшей балканской атрибутики: гербы, триколоры, увеличенные снимки вооруженных людей в военной форме, застывших навытяжку вокруг свежих могильных холмиков.

— О, да мы с вами практически тезки, — обратился Владимир к Владко.

— Не, не, — возразил серб. Он все еще походил на человека, только что выбравшегося из бомбоубежища. — Я — Владко. — Видимо, в русском он был не силен.

— А это, — Рыбаков указал на миниатюрный вентилятор, стоявший на приборном щитке, — это Феня, юная племянница Вентилятора.

— Я имею удовольствие быть знакомым с вашим достойнейшим дядюшкой, — начал Владимир.

— Она еще слишком мала, чтобы разговаривать! — рассмеялся Рыбаков. — Ну и бабник же ты! — Он повернулся к сербу: — Владко, готовьсь! Первый помощник на капитанский мостик! Запускай двигатели! Отплываем!

С постиндустриальным жужжанием — звук не громче того, что издает включенный компьютер, — заработали двигатели «СС Брежнева». Владко ловко провел лодку в обход неповоротливых сторожевых кораблей, стоявших в гавани, и взял курс на южную оконечность острова Манхэттен. «Покататься на гоночной лодке!» — думал Владимир с детским восторгом. Прежде с ним такого не случалось, как и многого-многого другого. О, шибающий в нос запах открытого моря!

— Как там в Вашингтоне? — крикнул Рыбаков, перекрывая свист ветра и шипение мутных волн; аэродинамический нос «Брежнева» легко рассекал и ветер, и волны.

— В вашем деле по-прежнему немало спорных моментов, — весело врал Владимир.

Да, самое главное — веселиться. Улыбаться во весь рот. Они ведь играют в увлекательную игру, специально придуманную для русских эмигрантов, называется «вышибалы», только увернуться надо не от мяча, но от реальности. Родная бабушка Владимира слыла чемпионкой в этой игре.

— Я встретился кое с кем из Комитета по делам юстиции при Белом доме…

— Выходит, ты побывал у самого президента!

— Нет, Белый дом был закрыт.

А почему его закрыли? Все просто.

— У них сломался кондиционер.

— И они не догадались включить парочку вентиляторов? — Рыбаков покачал головой и потряс кулаком в адрес обслуги Белого дома. — Эти американцы — просто свиньи. Кондиционеры им подавай! Гипермоллы! Паршивые людишки. Надо опять написать в «Таймс» на тему «Куда катится наша страна?». Но если бы я стал гражданином, шуму от моего письма было бы больше.

— Теперь недолго осталось, — заверил его Владимир. В таких вещах точные сроки лучше не указывать.

— А расцветающую дочку президента ты видел? Это прелестное создание?

— Мельком в Центре Кеннеди. Она очень похорошела. — Это уже и враньем нельзя было назвать. По сути, он развлекал сказками несчастного инвалида. Можно сказать, выполнял социальную работу, общаясь с одиноким стариком.

Рыбаков потер руки и подмигнул Владимиру. Потом, вздохнув, отдал честь, приложив пальцы к фуражке. Вытер брызги с очков. В темных очках, привалившийся к носу скоростной моторки, Рыбаков как никогда походил на обитателя Нового Света — богатого американца, у которого все под контролем. Владимиру вспомнились его собственные подростковые мечты: юный Владимир, туповатый сын владельца местной фабрики, победоносно бежит по полю огромного рекреационного центра Ивритской школы, глаза местных девиц, упакованных в «Беннетон», напряженно следят за коричневым овальным мячом, зажатым в бугристых руках Владимира, и тут он совершает бросок по воротам или прорыв к воротам, или что он там должен был совершить. Вообще мечты Владимира складывались в любопытную параболу. Подростком он мечтал о признании сверстников. Во время краткого пребывания в колледже мечтал о любви. После колледжа жаждал довольно проблематичного диалектического единства любви и понимания. А теперь, когда и то и другое было у него в кармане, он мечтал о деньгах. Какие новые мучения ждут его впереди?

— Может, когда ты опять будешь в Вашингтоне, — говорил Рыбаков, — представишь меня первой дочке страны? Мы пойдем с ней в кафе-мороженое. Этой юной леди наверняка будет интересно послушать мои морские байки.

Владимир согласно кивнул. За кормой полумесяц Южного Манхэттена быстро уменьшался в размерах. Небоскребы, предводительствуемые двумя башнями Всемирного торгового центра, казались то выраставшими прямо из воды (почти венецианское зрелище), то чем-то вроде подношения на блюдечке с синей каемочкой.

— Вот оно! — крикнул Рыбаков Владко.

На полной скорости они приближались к грузовому судну, стоявшему на якоре посреди гавани, его розовый корпус поржавел, на носу название, выведенное кириллицей, — «Советская власть». Судно плавало под мрачным черно-красным флагом Армении, которая, как помнил Владимир из укороченного курса ленинградской школы, была со всех сторон окружена сушей.

— Ага, — произнес Владимир с напускной беззаботностью. — Армянский флаг на корабле. Забавно.

Как только «Брежнев» поравнялся с кормой «Власти», с корабля невидимым армянским моряком был сброшен канат; расторопный Владко немедленно закрепил его на «Брежневе». Затем на воду спустили металлическую лодку — нет, скорее очень незамысловатый плот, походивший на крышку от обувной коробки.

— Похоже, армяне нас ждут, — заметил Владимир.

Он вдруг подумал о Франческе, о том, что она совсем рядом… Ну конечно, вон там, за гаванью, всего в двух километрах по направлению к центру, Фрэн сейчас возвращается с учебы в чистенькое орлиное гнездышко Руокко, бросает сумку рядом с хлебопечкой, смывает жару в уютной ванной, пропитанной успокаивающими запахами. Да, она старается сделать из Владимира человека, подлинного гражданина этого мира.

— Какие армяне? — удивился Рыбаков. — Это грузины.

— Грузины? — повторил Владимир. Лучше не задавать вопросов. Но нотка страха прозвучала-таки в голове Владимира, в том тесном закутке, где скапливались мечты о деньгах. Страх и деньги. Подходящая пара.

Когда грузинская спасательная лодка встала по борту «Брежнева», Владко бросился помогать Рыбакову спуститься, но лихой семидесятилетний старикан катапультировался с помощью костылей.

— Во как! — радовался он. — Я еще вас обоих за пояс заткну!

— Какое оружие брать? — буркнул серб, опечаленный своей невостребованностью.

Оружие? Страхо-денежная железа обвилась вокруг мозга Владимира и легонько сжала его.

— Нас обыщут, — ответил Рыбаков. — Так что бери то, что нельзя спрятать, а потом сразу же отдай им в знак нашего уважения. «Калашникова», например.

Владко исчез под палубой.

— Эй, мичман! — крикнул Вентиляторный Владимиру. — Шевелись. Передача про потешных черных лилипутов начинается ровно в восемь по восточному времени. Я не хочу ее пропустить.

— Вы идите, — ответил Владимир, делая вид, будто забавляется с Феней, маленьким вентилятором, и ему сейчас не до Рыбакова с его просьбами — Я вас здесь подожду.

— Еще чего! — крикнул Рыбаков. — Твое присутствие как необходимо, так и желательно. Мы ведь для тебя стараемся, знаешь ли. Ты же не хочешь, чтобы грузины расстроились.

— Нет, разумеется, нет, — ответил Владимир. — Но у меня есть кое-какие сомнения. Верно, я родом из России, но я также родом из Скарсдейла. Из Вестчестера… — Ему казалось, что он исчерпывающе изложил свои сомнения.

— И?

— И меня беспокоит… В общем, грузины, «Калашниковы», насилие. Сталин ведь тоже был грузином.

— Ну и пиздюк же ты, — выругался Рыбаков, подразумевая, что в натуре Владимира присутствует нечто вагинное. — Грузины выкроили время из своего напряженного графика, чтобы оказать тебе честь, они приплыли с другого конца света с беспошлинными подарками, а ты трусишь, как баба. Давай сюда! И Сталина не трожь, — добавил он.

Часом позже Владимира с горящими от поцелуев отца щеками отправили из деревни в город на местном поезде Метро-Норт, отходившем в 8.12 вечера. Если периферийное зрение не обмануло его, он мог бы поклясться, что видел отблеск материнской янтарной брошки, дешевого прибалтийского сокровища, в вагоне, двигавшемся в противоположном направлении. Вскоре она приедет домой; полусонная, лежа на диване, перечислит мужу тихим голосом все гадости, которые ей пришлось претерпеть за четырнадцать часов рабочего дня: шепоток подчиненных-американцев за ее спиной, группки тайных заговорщиков в мужском туалете — недвусмысленный признак назревающего туземного бунта, корпоративного переворота. Они всегда хотят больше, эти местные уроженцы. Больше денег. Более выгодной медицинской страховки. Бесконечных двухнедельных отпусков. Вот что получается, когда родители ни в чем не ограничивают детей, когда рождаешься в мире без преград.

— Ежик, умоляю, твои работники-троглодиты боятся тебя до смерти, — утешит доктор жену, подав ей тарелочки с баклажанной икрой и салатом из белорыбицы, а также чашку травяного чая для успокоения нервов. Затем поправит подушку под ее ногами и переключит телевизор на передачу, которую они оба обожают, — ту, в которой порочных кинозвезд показывают такими, каковы они есть.

Да, сегодня вечер с Баобабом. По прошествии неполных двух месяцев, в течение которых Владимир игнорировал звонки друга, у него вдруг защемило сердце, ненавязчиво напомнив о его русской отзывчивости — категории, вмещающей в себя глубокое понимание, молчаливое сочувствие и щедрость духа.

Нет, неправда. Деньги, конечно: Бао знал способы, как их добыть, отчаянные способы.

В «Туше» отмечали Неделю современной музыки. На гулянке, на которую угодили Владимир и Баобаб, музыканты и публика стерли различия между артистом и меценатом — все поголовно напялили фланель и сапоги, следуя моде, начинавшей просачиваться из северо-западной глухомани: Сиэтла, Портленда, штата Орегон. Новшество встревожило Владимира, он не желал ходить во фланелевых штанах, во всяком случае не летом. Владимир нервно дернул за воротник своей просторной кубинской рубашки. Необходимо обсудить этот вопрос с Фрэн.

Баобаб между тем вдыхал жизнь в штамп «улыбка от уха до уха»; его физиономия целиком, даже толстый, перебитый в нескольких местах нос, участвовала в создании этой улыбки. Печально только, что именно Владимир (потягивавший пиво стоя) стал источником ликования для одинокого Баобаба.

Владимир припомнил школьные годы: они с Баобабом возвращаются на электричке из научно-математической школы, весь долгий день их вежливо отшивали как девушки, так и юноши, и теперь друзья толкуют о том, как бы получше пристроить свои пригородные «я» на звездном манхэттенском небосклоне. Неужели это тот Баобаб, которого он когда-то любил?

— Да-а, Роберта по-прежнему спит с Ласло, — отчитывался Баобаб за прошедший период. — Но теперь мне кажется, что Ласло хочет спать и со мной. Это всех нас очень сблизит. И я пишу набросок моей собственной философской системы. И, ах да, по-моему, я наконец знаю, в чем стану специализироваться — в исследовании юмора. Как раз по мне.

— Но ты ведь не очень смешливый парень, — напомнил Владимир.

— Настоящий юмор не должен вызывать исключительно смех, — возразил Баобаб. — Он должен быть трагичным, как у братьев Маркс. Я познакомился с потрясающим профессором, Джозефом Руокко. Слыхал о таком? Он будет моим научным руководителем. И я остаюсь в Нью-Йорке, приятель. Не участвую в великом исходе в Праву, в долбаный Париж девяностых. Вся эта фигня закончится через полгода, поверь моему слову. Нет, буду держаться старины Руокко. Держаться реальности.

— Баобаб, мне нужны деньги, — сменил тему Владимир. И коротко обрисовал свои проблемы, используя стилистику Баобаба.

— Точно, это настоящая классовая борьба, — согласился Баобаб. — Почему ты не объяснишь своей Фрэнни, насколько ты беден? Что в этом позорного? Посмотри на себя… У тебя повадки отпущенного на волю крепостного. Некоторые женщины находят это сексуальным.

— Баобаб, ты меня слушаешь? Я не собираюсь выпрашивать у нее подачки.

— Ладно, — сказал Баобаб. — Могу я говорить напрямик?

— Будь любезен. Я из тех, кто верит всему, что говорят. Читаю газетные заголовки и плачу.

— Отлично. Значит, без обиняков. Мой босс, Джорди, замечательный парень. Надеюсь, ты мне веришь?

— Никаких наркотиков.

— У него есть сын двадцати лет. Полный идиот. Ничтожество. Он хочет поступить в этот безразмерный частный колледж в Майами. Не как в Йеле, конечно, но кое-какой отбор они проводят. Джорди заплатил одному индийцу, чтобы тот прошел тестирование вместо парнишки. Индус справился на отлично, но осталось непонятным, почему сынок дважды оставался на второй год в старших классах. В колледже хотят с ним побеседовать. Потому нам придется отправить туда кого-нибудь, кто умеет убедительно говорить.

— Тебя?

— Была такая мысль. Но, сам видишь, я белый как простыня. У тебя же и кожа того самого оливкового цвета, а с растительностью на роже ты и вовсе похож на молодого Ясира Арафата.

— Но ведь… Джорди, он кто? Испанец?

— Только не называй его испанцем, Джорди — ярый каталонец.

— А что будет, когда парень явится учиться на следующий год? Или мне придется ходить в колледж вместо него?

— В заведении таких гаргантюанских масштабов те, кто проводит собеседование, никогда больше с нашим мальцом не встретятся. Поверь, все просчитано, и я даже не думаю, что это такой уж страшный криминал. Прикинуться выпускником школы на преступление века не тянет, дурацкая выходка, не более. Но за двадцать тысяч…

— Что? Повтори! — перебил Владимир. Две цифры в столбик нарисовались в спертом воздухе бара. Они не сразу посчитались, но было ясно, что если из 32 200 вычесть 20 000, то останется сумма, которую вполне можно заработать. — Сколько, ты сказал?

Баобаб положил потные ладони на узкие плечи Владимира и встряхнул друга. Затем натянул ему на нос шляпу так плотно, что Владимиру стало больно. Обдал кислым дыханием и влепил поцелуй, лишь отчасти добродушный. Нос у Баобаба распух еще сильнее, а сам он выглядел и дышал так, будто был в два раза старше и в придачу сердечником.

— Пора бы тебе научиться ценить нашу дружбу, — произнес он. И добавил совершенно в духе Гиршкинландии, а возможно, любого семейства: — Любовь приходит и уходит, но твой друг Баобаб всегда с тобой, даже если он не самый распрекрасный парень на свете. Никогда не знаешь, когда он тебе понадобится, старый добрый Баобаб.

— Спасибо, — поблагодарил Владимир. — Спасибо за все.

Он отложил в сторону грязную портативную электробритву Джорди и оглядел с разных сторон свое выскобленное (кожу пощипывало) лицо в трехстворчатом зеркале ванной. Караул. На него глянул болезненный ленинградский Владимир, потом испуганный Владимир из Ивритской школы и, наконец, растерянный Владимир из научно-математической школы — триптих, отобразивший его абсолютно бесславную карьеру в качестве подростка. Когда вокруг пухлых губ имеется поросль, напоминающая нашлепку на лобок, это совсем другое дело.

— Ну как? — Владимир вошел в залитую солнцем спальню, в глазах рябило от бесчисленных цветочков на обоях и деревянных деталей — стиль новоанглийских пансионов давно перешагнул границу между Севером и Югом.

Джорди, развалившийся на кровати в одних плавках, поднял голову от газеты. Рыхлостью его тело походило на бурно растущий город, ручейки жира, как пригороды, расползались по всем направлениям.

— Что я вижу? Предо мной привлекательный юноша, — сказал Джорди. — Стоит только побриться, и совсем другое дело.

— Собеседование завтра?

— М-м? — Джорди все еще изучал девственную физиономию Владимира. — Точно. Мы обговорим ответы на вопросы. Но попозже. А сейчас иди погуляй на солнце, пусть подбородок загорит, а то он чересчур выделяется. И обязательно угостись здешним дорогим шампанским. Увидишь цену, глазам своим не поверишь.

Спустившись на лифте, Владимир направился к дверям с указателем «Купальня и бассейн». На воздухе стало ясно, почему шезлонги пустуют, а накачанные служители при бассейне бездельничают флоридский «не сезон» с трехзначной температурой по Фаренгейту засушивал спрос.

Несмотря на подавленность, Владимир приветствовал береговую полосу бокалом шампанского. «Ваше здоровье», — сказал он чайкам, визжавшим в небе. Все вокруг напоминало ему родину. Когда он был маленьким, Гиршкины каждое лето совершали набег на галечные пляжи Ялты. Доктор Гиршкин прописывал ежедневную дозу солнца хворому Владимиру, а мать часами выдерживала его под слепящим желтым диском, заставляя потеть и отхаркивать мокроту.

С другими детьми ему играть воспрещалось (бабушка клеймила их шпионами и доносчиками), окунуться в Черном море тоже не позволяли: мать боялась, как бы ребенка не сожрал ненасытный дельфин (несколько бутылконосых особей резвились неподалеку от берега).

Взамен мать придумала для сына игру. Она называлась «Твердая валюта». Каждое утро мать чаевничала со своей старинной подружкой, работавшей в отеле «Интурист» и информировавшей мать о последних изменениях в валютном курсе. Затем они с Владимиром заучивали эти цифры. И начиналось:

— Семь британских фунтов стерлингов равняются…

— Тринадцати американским долларам, — выкрикивал Владимир.

— Двадцать пять голландских гульденов.

— Сорок три швейцарских франка!

— Тридцать девять финских марок.

— Двадцать пять немецких марок!

— Тридцать одна шведская крона.

— Шестьдесят… шестьдесят три… норвежских…

— Неверно, дурачок ты мой маленький…

Штрафом за ошибку (и наградой за успех) была жалкая советская копейка, но однажды Владимиру удалось заработать аж пятикопеечную монету. Мать с грустью выудила ее из своего кошелька.

— Теперь ты сможешь поехать на метро, — сказала она. — Сядешь в вагон и уедешь от меня навсегда.

Владимир был настолько потрясен этим заявлением, что расплакался.

— Как я могу уехать от тебя, мамочка? — ревел он. — и как я один войду в метро? Нет, я никогда больше не поеду в метро! — Он проплакал весь День, лосьон для загара тек по его щекам. И даже искусное акробатическое представление, устроенное дельфинами-людоедами, не развеселило его.

О, наши детские беды. Ощущая себя много взрослее и много счастливее, чем прежде, Владимир решил отправить Фрэн открытку. Сувенирный киоск в «Новом Эдеме» предлагал широчайший выбор голых задов, припорошенных песком, морскую корову, умолявшую о спасении от полного истребления, и крупные планы кислотно-розовых фламинго, гнездившихся во флоридских дворах. Владимир выбрал фламинго, как идеально соответствующих обстоятельствам. «Дорогая, — написал он на оборотной стороне. — Эта конференция по иммигрантским проблемам — скука смертная. Порою я просто ненавижу свою работу». Конференция была гениальной выдумкой Владимира. Он даже сказал Фрэн, что прочтет доклад, основанный на американском опыте его матери, — «Прерогатива пирогов: советские евреи и кооптационный потенциал американского рынка».

«При каждом удобном случае практикуюсь в шаффлборде и маджонге, — писал он Фрэн, — чтобы, когда для нас наступят золотые денечки, я смог бы стать тебе достойным партнером в играх. Но прежде чем ты накинешь цветастую шаль, а я переоденусь в ослепительно белые штаны, давай — и не откладывая надолго — поколесим по стране, и в долгом путешествии ты расскажешь мне всю свою жизнь с самого первого дня. Притворимся туристами («захватите фотоаппараты, посмотрите туда-сюда»). Я не умею водить машину, но мечтаю научиться. Через три дня и четыре часа мы увидимся. Жду не дождусь».

Опустив открытку, он посетил бар «Эдемская скала», где его строго допросили на предмет возраста. Бармен угомонился, лишь когда ему были предъявлены залысины в качестве аргумента, и налил Владимиру паршивого пива. Безволосый подбородок, торчавший вареным яйцом, начинал доставлять неприятности. После двух кружек пива Владимир решил уладить еще одно нью-йоркское дельце, на сей раз по долгу службы, а не ради удовольствия.

Сердитый мистер Рыбаков возник на линии с первого же гудка:

— Кто? Черт бы все побрал. На каком мы полушарии?

— Рыбаков, это Гиршкин. Я вас разбудил?

— Я не нуждаюсь во сне, командир.

— Вы не говорили, что ударили мистера Рашида на церемонии принятия гражданства.

— Что? Нет, тут я абсолютно чист. Господи, он ведь иностранец! По-английски я не очень, но понял, что сказал судья: «Защищать страну… от внутренних и внешних врагов… клянусь…» Поворачиваю голову — и что я вижу? Египтянина, такого же, как тот газетчик, что каждый раз дерет с меня лишних пять центов за русскую газету. Этот вонючий турок, он тоже внешний враг, который пытается обмануть рабочие и крестьянские массы и обратить нас в ислам! Вот я и поступил так, как велел судья: защитил свою страну. Нельзя же отдать приказ солдату и надеяться, что он не подчинится. Это бунт!

— Как бы то ни было, вы поставили меня в неловкое положение, — заявил Владимир. — Я сейчас во Флориде. Играю в теннис с директором Службы иммиграции и натурализации и упрашиваю его пересмотреть ваше дело. Здесь сорок градусов по Цельсию, и у меня вот-вот случится инфаркт. Слышите, Рыбаков? Инфаркт.

— Ой, Володечка, ну пожалуйста, сделай так, чтобы меня опять пустили в этот зал для церемоний. Я буду хорошо себя вести. Уговори директора простить меня за тот случай. Скажи ему, что у меня вот здесь не в порядке. — За девятьсот миль вверх по Восточному побережью Рыбаков громко постучал себя по лбу.

Владимир протяжно вздохнул, как отец, смирившийся с недоразвитостью отпрыска.

— Хорошо. Позвоню, когда вернусь в город. А пока поупражняйтесь в вежливости перед зеркалом.

— Капитан, я выполняю ваши приказы без разговоров! Вся власть Службе иммиграции и натурализации!

— Ты крупно влип, начон миод? — спросил Лев. Он смеялся и смеялся, всплескивая руками, отчего зеркало заднего вида выгнулось вверх.

Очнувшись, Владимир поднял голову. Спал он недолго, минуту или две. Жуткий страх, когда первоначальные наскоки не подействовали, изловчился и погрузил его в сон. Хотя и навеянный страхом, сон протекал без сновидений, разве что Владимиру снилась бездонная пустота.

Пейзаж за окном убедил Владимира в том, что из движущегося автомобиля вся Флорида выглядит одинаково. На указателе на противоположной стороне шоссе значилось: БАЛ-ХАРБОР 20. Бал-Харбор был крайним севером Майами-Бич. Отлично. Они едут в правильном направлении, и дорога пустая.

А что этот чертов Лев сказал? Два последних слова Владимир помнил с Ивритской школы.

— Начон миод, — повторил он. «Совершенно верно».

— Значит, я был прав! — обрадовался израильтянин. — Ты — русский еврей. Неудивительно, что у тебя проблемы. У вас всегда проблемы. Рядом с вами даже испанцы выглядят приличными ребятами.

Ну почему все взъелись на бедных, но никогда не сдающихся русских?

— Да ладно тебе, хевер, — припомнил Владимир ивритское слово «друг». — Ты меня обижаешь.

— Я тебе не хевер, придурок. Так что ты натворил? Убил свою подружку?

Владимир проигнорировал вопрос. У него была своя жизнь. Скоро этот долгий флоридский кошмар закончится, и он больше никогда не увидит ни одной пальмы, и ему не придется иметь дело с грубыми, вульгарными, жирными обывателями.

— Эй, разве это не поворот на аэропорт?

Лев нажал на клаксон, предупреждая мопед о грозящей катастрофе, и крутанул руль вправо. Некоторое время они ехали в молчании под аккомпанемент ревевших в небе реактивных двигателей, действовавший на Владимира успокаивающе: менее чем через час настанет его черед взлететь. Указатели на шоссе, мимо которых они проезжали, пестрели исключительно словами «Аэропорт», «Мотель» или «Лобстер». Поешь, трахнись и проваливай — вот в чем заключался нарратив этого шоссе.

Постепенно движение уплотнилось, и Лев принялся страдальчески бормотать знакомые ивритские ругательства, из которых в основном и состояли познания Владимира в этом языке. Блуд — одна из главных тем у израильтян; например, популярное выражение «иди трахни свою маму и принеси мне счет» затрагивает все главные струнки — секс, семью, коммерцию.

Теперь они еле ползли. Низкая и розовая луна идеально соответствовала окружающей действительности (в Нью-Йорке луна серого цвета всегда висит высоко).

Впереди ехали два персиковых «кадиллака». Должно быть, Владимир угодил на какой-нибудь специальный рейс для пожилого контингента, и «кадиллаки» везут его будущих ностальгирующих попутчиков. Он глянул на руку, на которой нацарапал информацию о вылете, затем на все еще непроданный «Ролекс». Рейс 320, отправление из Форт-Лодердейла в 8.20, прибытие в нью-йоркский аэропорт Ла-Гардия в 10.35. Официальная развязка драматического происшествия, приключившегося с ним в чужих краях, ляжет отрывным талоном в папку с эмблемой авиалинии.

И вдруг — мысль. И не одна. Целых четыре. Они возникли одновременно.

Отправление из Форт-Лодердейла.

Персиковые «кади».

Два впереди, один слева.

Снаряд Джорди, обтянутый плавками, жуткое влажное пятно, расползающееся по шву.

Они остановились у старого склада рядом с Голландским туннелем. Помещение с низкими потолками, щербатыми перилами, редкими полосками линолеума на полу, рисунком на дверях — эмблемой погрузочной компании, оставшейся от предыдущего арендатора и окончательно не соскобленной. Владимира усадили рядом с Робертой в глубине зала, за веревочным ограждением с табличкой «Места для гостей кандидатов на гражданство». Остальные «гости», все до одного потрясающие актеры и добрые друзья Роберты, как объяснили Владимиру, выглядели так, словно нарядились на свадьбу — исламабадскую или калькуттскую; количество тюрбанов и сари достигало критической массы. Во всяком случае, темных футболок и штанов в обтяжку — униформы молодых безработных лицедеев — не было и в помине.

Атмосфера царила праздничная. Статные мужчины и женщины клубились по залу, подбрасывали воздушные шарики, спорили о сортах кофе и о том, насколько радикально скажется переезд в Квинс на их круге общения.

— Любой из них что угодно сделает, лишь бы угодить в койку Ласло, — заметила Роберта, не выпуская из своей липкой ладошки руку Владимира.

Одета она была в мужской костюм в ёлочку и прозрачную белую рубашку поверх черного лифчика сложной конструкции, призванной выпятить и увеличить ее тощую грудь. Волосы перехвачены на затылке шелковой ленточкой, впалые щеки нарумянены. Никто бы не дал Роберте шестнадцати лет, если бы она не открывала рот, демонстрируя железные скобки.

— Я, — сообщила она Владимиру, указывая на ярлычок с именем, пришпиленный к ее груди, — Катерина Нихольтц-Прага, потомок древнего австрийского рода и жена итальянского промышленника Альберто Праги. Эл принимает сегодня гражданство, но исключительно по деловым соображениям, как ты понимаешь. Сердце его в Тоскане, где у него имеется оливковая ферма, два арабских скакуна и мамма.

— Помоги нам Господи, — сказал Владимир. Он сидел сгорбившийся, небритый, в широченном спортивном пиджаке, одолженном Робертой ради такого случая. Утром в номере паршивой придорожной гостиницы, который ему удалось снять на последние пятьдесят долларов, Владимир попытался побриться, но обнаружил, что не состоянии ни унять дрожь в руках, ни держать неподвижно голову.

Из гардеробной вышел Ласло — длинный, худой джентльмен в судейской мантии, едва прикрывавшей зад, этакая судейская мини-юбка. Клочья нечесаных седых волос стояли дыбом, напоминая сдвинутую набок корону.

— Вы и есть клиент? — обратился он к Владимиру на удивительно чистом английском. Должно быть, венгерский акцент он отскребал железной мочалкой с таким усердием, что уже и «паприка» произнести не сможет.

— Да, я, — ответил Владимир. — Как там наш подопечный?

— Он чувствует себя прекрасно, на все сто. Сейчас он в гардеробной, знакомится с другими, так сказать, гражданами. — Ласло согнулся пополам, дабы оказаться на одном уровне с Владимиром, и положил руки ему на плечи.

Владимир вздрогнул, жест Ласло живо напомнил ему недавние события.

— Итак, — объяснял венгр, — это наша стандартная «Фальшивая церемония натурализации», или ФЦН, как принято выражаться в нашем бизнесе. В год мы проводим две-три церемонии, а также парочку мероприятий «люкс» — то же самое, только на яхте и с проститутками. — И тут Ласло подмигнул, выгнув внушительную бровь.

Роберта тоже подмигнула, и подавленный переживаниями Владимир последовал их примеру, быстро-быстро моргнув несколько раз подряд.

— Роберта говорила, что три тысячи я могу выслать вам из Правы, — произнес Владимир.

— Да, плюс, как у нас полагается при ФЦН, особая стопроцентная надбавка за срочность исполнения заказа. Согласно договору!

— Понятно, — сказал Владимир. — Шесть тысяч.

Однако венгры неплохо адаптируются к свободному рынку. Придется занять денег у сына мистера Рыбакова. Но все равно, хорошо, что Роберта все устроила молниеносно.

— Верно, — подтвердил Ласло. — Гости, займите свои места!

Толпа липовых зимбабвийцев, эквадорцев и прочего люда бросилась к складным стульям, толкаясь и хихикая. Поднявшись на самодельную сцену; Ласло занял место за кафедрой, сооруженной из картонных коробок, ловко задрапированных американским флагом. Позади Ласло висел красочный герб с надписью «Министерство юстицыи» — еще одна блестящая имитация, если не принимать во внимание орфографическую ошибку и несколько испуганное выражение глаз у американского орла.

— А теперь поприветствуем кандидатов на натурализацию! — взревел Ласло в переносной микрофон.

Гостевой сектор аплодировал, когда кандидаты гуськом входили в зал: еврейки и белые американки с густым макияжем и вычурными прическами, украшенными листьями винограда и мяты; светловолосые кудрявые мужчины с физиономиями парней из американской глубинки, одетые так, словно они сбежали со съемок «Человека из Ламанчи», и прочие персонажи в том же роде.

Появился Рыбаков на костылях. На нем был темно-синий двубортный костюм, тщательно скроенный, дабы максимально скрыть торчащий живот. Ряды красно-желтых медалей покрывали изрядную часть его груди, однако он повязал щегольский звездно-полосатый галстук с целью подчеркнуть перемену верноподданства. Он улыбался самому себе, глядя в пол и стараясь не отставать от завернутой в кимоно женщины, шествовавшей впереди.

Владимир не сдержался. Завидев Рыбакова, он вскочил, громче всех захлопал в ладоши и крикнул по-русски:

— Ура! Ура, Александр!

Роберта дернула его за пиджак, намекая на опасность перевозбудить Рыбакова, но моряк лишь робко улыбнулся своему другу, после чего занял место под гигантской растяжкой, гласившей: «Поздравляем новых американцев». С целью избежать повторения инцидента с арабом Рыбакова усадили между итальянским промышленником Альберто Прагой и парнем кавказской внешности. Правда, впереди старика восседала «женщина из Ганы» с огромной соломенной корзиной фруктов на голове, вероятно загораживая Рыбакову сцену. Явный недосмотр.

Спели гимн, затем судья Ласло встал и, глубоко тронутый пением, провел рукой по глазам.

— Америка! — произнес Ласло и кивнул со значением.

— Америка! — выкрикнул Рыбаков с места, кивая с тем же значением. Обернувшись, он показал Владимиру большой палец.

Ласло улыбнулся Вентиляторному и прижал палец к губам, требуя тишины.

— Америка! — повторил он. — Как вы могли догадаться по моему акценту, я тоже когда-то сидел там, где вы сидите сейчас. Я приехал в эту страну маленьким ребенком, выучил язык, обычаи, закончил, приложив все силы… э-э… юридическую школу и теперь имею честь способствовать собравшимся в завершении их долгого пути к американскому гражданству.

Раздались незапланированные аплодисменты, Вентиляторный встал и крикнул:

— Я сначала в Вену приехал, а потом уж в Америку!

Ласло знаком велел ему сесть и опять приложил палец к губам.

— Что такое Америка? — ораторствовал он, расправив плечи и задумчиво возведя глаза к грязному потолку. — Гамбургер? Или хот-дог? А может быть, сверкающий «кадиллак» и хорошенькая девушка под пальмой?..

Гости пожали плечами и переглянулись, не зная, что выбрать.

— Да, Америка — все это, — пояснил Ласло. — Но и больше, много больше.

— Я получаю социальное пособие, — объявил Рыбаков, размахивая рукой, чтобы привлечь внимание судьи.

На сей раз Ласло его проигнорировал.

— Америка, — просторные рукава мантии взвились в воздух, — это страна, где вы можете прожить очень долгую жизнь, и, когда настанет пора умирать, вы глянете на себя и с уверенностью скажете: все ошибки, все победы, что у меня были, все «кадиллаки» и хорошенькие женщины, и дети, которые ненавидят меня настолько, что называют по имени, а не папой и даже не отцом, всего этого не было бы, если бы не я. Я!

Ученики Ласло выразили свое согласие, энергично размахивая сомбреро, заворачиваясь в плащи-накидки в церемонном поклоне и горделиво повторяя: «Я! Я!»

— Что-то я не припоминаю у Станиславского таких методов, — заметил Владимир.

— Невежда, — бросила Роберта.

Пришел черед клятвы гражданина. Вентиляторный гладко пробормотал ее, на словах о «всех врагах, внутренних и внешних» он из осторожности не смотрел на других кандидатов. Наконец кандидатов стали вызывать для получения свидетельства: «Эфрат Элонский… Денни Бу… Абдул Камуз… Рухалла Хомейни… Фуонг Мин… Александр Рыбаков…»

Рыбаков подошел к судейской кафедре, отставил костыли и обнял Ласло, который чуть не рухнул под тяжестью инвалида.

— Спасибо вам, мистер, — прошептал Рыбаков ему на ухо. Обернулся к Владимиру и помахал свидетельством, обливаясь слезами. — Ура! — крикнул он. — Ура Америке! Америка — это я!

Владимир помахал в ответ и сфотографировал Вентиляторного поляроидом. Невзирая на то что женщина из Ганы раздавала ритуальные фрукты, опустошая свою корзину, невзирая на Роберту, влепившую смачный поцелуй щеголеватому Альберто Праге, — невзирая ни на что Владимир неожиданно для себя растрогался. Он высморкался в жесткий акриловый платок, извлеченный из спортивного пиджака Роберты, и помахал американским флажком, сделанным из той же ткани.

Владимир стоял на трапе самолета, вдыхая европейский воздух. Рукава рубашки он опустил, спасаясь от осеннего ветра. Вирджинцы дивились отсутствию «кишки» между самолетом и понурым зеленым зданием аэропорта. Архитектурный стиль этого сооружения Владимир с ностальгией определил как позднесоциалистический; в те времена архитекторы, окончательно разделавшись с конструктивизмом, поступали просто: «Эй, у нас есть немного зеленоватого стекла и какой-никакой цемент — давайте построим аэропорт». На крыше здания громоздились большие белые буквы: ПРАВА, РЕСПУБЛИКА СТОЛОВАЯ. Для русского уха название звучало смешно, хорошо хоть не «забегаловка», улыбнулся Владимир. Он был большим любителем сочных славянских языков: польского, словацкого. А теперь и этого.

Первым столованцем, которого увидел Владимир, стал служащий, проверявший паспорта, — светловолосый, упитанный, с красивыми пшеничными усами.

— Нет, — сказал он, указав сначала на фото в паспорте, где был запечатлен Владимир-студент с пышной бородой и длинными нечесаными волосами, торчавшими из-за спины, а потом на самого Владимира, чисто выбритого и коротко стриженного. — Нет.

— Да, — ответил Владимир. Он попытался улыбнуться так же устало, как на снимке в паспорте, а затем потянул за редкие, только что прорезавшиеся волоски на подбородке, предвещавшие в близком будущем густой лес.

— Нет, — робко повторил паспортист, но штамп поставил. Без сомнения, социализму пришел конец.

Владимир снял свой чемодан с багажной карусели, и толпа американцев вынесла его в зал прибытия, где первым их встретил сверкающий банкомат «Американ Экспресс». Родители, прилетевшие навестить детей, выдергивали из рядов встречающих своих отпрысков — юных, стройных и одетых так, словно они только что ограбили знаменитый нью-йоркский бутик «Улетная Мими». Владимир пробирался сквозь материнские объятия и отцовские похлопывания по плечу к дверям, сулившим избавление от этой суеты, — лаконичная красная стрелка указывала на выход. Но и обращал внимание на окружающих — молодых американцев, встречавших своих денежных родителей. Денежных ли? По крайней мере, к среднему классу они принадлежали, эти люди в возрасте около пятидесяти, в мятых вельветовых штанах и нелепых безразмерных свитерах. А поскольку высший класс взял моду подражать в одежде среднему, то всякое может быть.

Внезапно, со скоростью самолета, падающего на землю, обстановка русифицировалась.

На улице прогремел выстрел.

Заголосило с десяток автомобильных сигнализаций.

Отряд мужчин с «Калашниковыми» у бедра быстро разделил американцев на два взволнованных стада.

Посередке развернули бутафорскую красную дорожку.

Кортеж из БМВ и бронированных «рейндж-роверов» занял оборонительную позицию.

На ветру затрепетала креповая растяжка с любопытной надписью: «ПраваИнвест — финансовый концерн № 1 приветствует дорогого Гиршкина».

И только тогда наш герой узрел наконец своего нового благодетеля.

В плотном кольце из трех подручных, облаченных в слепившие глаза нейлоновые куртки и подобранные в тон «космические» штаны, Сурок торжественно приблизился к Владимиру. Сурок оказался плотным рябым коротышкой со слегка косящими глазами и прической, призванной максимально скрыть облысение.

Мафиози положил одну клешню на плечо Владимира, пригвождая его к месту (словно он посмел бы шевельнуться), другую протянул для рукопожатия и с неотразимым украинским акцентом произнес риторическую фразу:

— Ты — Гиршкин.

Да, он самый.

— Ну что ж, — продолжал Сурок, — а я — Толя Рыбаков, президент «ПраваИнвеста», по кличке… — Он оглянулся на своих ближайших сотрудников, стоявших по бокам от него, — один был размером с хозяина, другой ближе к Владимиру по телосложению. Оба во все глаза пялились на гостя, не обращая на босса никакого внимания. — Наверное, отец говорил тебе, что меня еще называют Сурком.

Владимир тряс его руку, стараясь компенсировать скромный размер своей ладони энергичностью и крепостью пожатия.

— Да, да, я слыхал, — бормотал он. — Очень рад познакомиться, господин Сурок.

— Просто Сурок, — нахмурился благодетель. — У нас все по-простому, без титулов. Каждый сам знает, кто он. Вот этот, например, — Сурок указал на здоровенного мужика с маленькими татарскими глазками и морщинистой лысиной, напоминавшей поперечный срез секвойи, — наш главный оперативный разработчик, Миша Гусев.

— По прозвищу Гусь? — спросил Владимир, предполагая, что склонный к анималистическим кличкам Сурок не мог не воспользоваться такой фамилией.

— Нет, — ответил Гусев. — А у тебя кличка Еврей?

Сурок рассмеялся и погрозил Гусеву пальцем, второй же приближенный — маленький, но крепкий, с тонкими, как у ребенка, светлыми волосами и синими кобальтовыми глазами, напоминавшими воды озера Байкал, какими они были столетия назад, — покачал головой и сказал:

— Извините Гусева, он у нас убежденный антисемит.

— Да, конечно, — сказал Владимир. — У всех есть свои…

— Константин Бакутин, — представился второй помощник Сурка и протянул руку. — Называй меня Костей. Я главный по финансам. Поздравляю с победой над Службой иммиграции и натурализации. Это крепкий орешек — уж мы-то знаем, пытались его расколоть.

Владимир начал было благодарить соотечественника на самом выразительном и цветистом русском языке, на какой только был способен, но Сурок вытолкал всех наружу, где между кучками туристических автобусов и замызганными такси польского производства стоял караван БМВ. У всех машин на капоте красовался желтый логотип «ПраваИнвеста», каждая была окружена высокими парнями в лиловых пиджаках необычного покроя — нечто среднее между деловым костюмом и смокингом.

— Эти в основном столованцы, — объяснил Сурок. — Мы часто нанимаем местную рабсилу.

Он помахал своим людям, а Гусев, сунув два пальца в рот, свистнул.

С изумительной четкостью постмодернистской хореографии двенадцать поджарых столованцев одновременно распахнули дверцы двенадцати машин. Кто-то из людей Сурка забрал у Владимира багаж. Гостя усадили в БМВ. Строгий немецкий интерьер машины был зачем-то изуродован джерсовой обивкой в черно-белую зебровую полоску и мохнатыми подстаканниками.

— Тут у вас очень симпатично, — сделал комплимент Владимир. — Все, как говорят американские компьютерщики, для удобства пользователей.

— О, это заслуга Эстерхази, — сказал Сурок и свистнул волосатому мужичку, с угрюмым видом стоявшему в тени «рейндж-ровера».

Эстерхази, в черном кожаном пиджаке на голое тело, в кожаных штанах, заправленных в замшевые сапоги «Капизиос», помахал Владимиру пачкой «Кэмела», а Сурку показал большой палец.

— Да, венгры всегда впереди планеты всей, — вздохнул Сурок почти с завистью, тем самым поставив точку в дискуссии на интернациональную тему.

Процессия выехала на шоссе. Владимир высматривал первые говорящие приметы — флора, фауна, постройки — новой страны, в которую он попал. За постройками дело не стало: очень скоро они возникли по обе стороны шоссе. Жаль, их не предварили дорожным знаком «Ближайшие 100 развилок — детство Владимира»: бесконечные ряды облезлых жилых домов советской эпохи; там, где отвалилась штукатурка или стена пошла сырыми пятнами, ребенок с воображением узнавал разных животных и созвездия. В просветах между этими чудищами виднелись крошечные пустыри с горсткой песка и ржавыми качелями — на таких площадках Владимир иногда играл. Верно, это была Права, а не Ленинград, но скорбная череда таких домов тянулась от Таджикистана до Берлина, и не было от них спасения.

— Первый урок столованского языка, — сказал Костя. — Эти жилые коробки столованцы называют панеляками. Понятно почему? — Ответа не последовало, и Костя продолжил: — Потому что они как бы сложены из панелей.

— Нам столованский не нужен, — заметил Сурок. — Эти козлы отлично говорят по-русски.

— Если возникнут с ними проблемы, — сказал Гусев, — позвони мне и мы на них наедем, как в шестьдесят девятом. Я в то время был здесь, между прочим.

По меньшей мере еще минут десять они ехали мимо блочных жилых кварталов, изредка их сменяли закопченные саркофаги стареньких перегруженных электростанций или оруэлловские силуэты фабричных труб, едва различимые в клубах дыма, который они сами и извергали. Иногда на глаза попадалась строящаяся башня австрийского банка или старый склад, обновляемый под представительство немецкой автомобильной компании На расспросы Владимира в машине хором отвечали:

— Куда ни глянь, всюду деньги — только руку протянуть.

Панеляки наконец остались позади, но, когда уже замаячила туристическая Права с булыжными мостовыми, рассеченными серебряными извилинами трамвайных рельсов, процессия, к сожалению, свернула вправо и двинулась по песчаной дороге с редкими вкраплениями асфальта, напоминавшими автомобилистам о том, сколь цивилизованной бывает жизнь. В отдалении показался личный панеляк Сурка: несколько зданий стояли за оградой на вершине сыпучего холма, балконы походили на брустверы неприступной крепости социализма.

— Четыре здания, два построены в восемьдесят первом, два в восемьдесят третьем, — похвастался Сурок.

— Мы купили все это в восемьдесят девятом меньше чем за триста тысяч долларов, — добавил Костя.

Владимир попытался было запоминать эти цифры, вдруг пригодятся на каком-нибудь экзамене, и неожиданно понял, что устал.

На пятачке между домами замерли наготове несколько американских джипов и танк с дырой вместо дула.

— Ну вот и хорошо, — благодушно произнес Сурок — Нам с Гусевым надо отъехать в город, а Костя покажет тебе твою комнату. Завтра у нас то, что я называю бызнесменским обедом. Между прочим, это еженедельное мероприятие, на нем мы обсуждаем разные идеи, кое-что отмечаем для себя.

Гусев процедил «до свидания», и моторизованная армада приступила к выполнению сложного маневра: развернуться в сторону золотой Правы, не врезавшись при этом в танк. Костя же, насвистывая «Калинку», повел Владимира к входу в здание, обозначенное без лишних затей как № 2.

В холле было тесно. Под одинокой голой лампочкой толклись, источая густой запах пота, десятка два парней с оружием наперевес, на полу валялись пустые бутылки и игральные карты, и над всем этим сонно жужжали толстые, одуревшие от сытости мухи.

— Знакомьтесь, Владимир, уважаемый молодой человек, — объявил Костя.

Владимир отвесил легкий поклон, как и подобает уважаемому молодому человеку. Затем повернулся в одну сторону, в другую, чтобы никого не упустить, и произнес по-русски:

— Добрый день.

Рыжебородый человек неопределенного возраста, весь обклеенный детскими светящимися пластырями, поднял свой «Калашников» и пробормотал ответное приветствие. Он, очевидно, высказался за всех.

— Лучшие люди Гусева, — сообщил Костя, когда они повернули в коридор. — Все служили в войсках МВД СССР Не советую наступать им на любимую мозоль. И не спрашивай меня, а уж тем более Гусева, зачем они нам нужны.

Коридор закончился приоткрытой дверью, над которой жирной автомобильной смазкой было выведено-. КАЗИНО. Из помещения за дверью доносилась песня «Дайер Стрейтс» — «Деньги из воздуха».

— Отремонтировать, конечно, надо, — заметил Костя, предупреждая недоумение гостя, — но заведение все еще прибыльное.

Казино было размером со спортивный зал в научно-математической школе, где учился Владимир, и имело такое же отношение к азартным играм, как школьный спортзал к спорту. Вокруг складных столиков лепились кучками светловолосые девушки; дымя сигаретами, они изо всех сил пытались выглядеть роковыми в резком свете галогеновых ламп. «Дайер Стрейтс» пели: «Деньги бери из воздуха, а девок задарма». Только не в этом шикарном месте.

— Добрый день, — галантно произнес Владимир, хотя и не был уверен в том, что день за безоконным мраком казино еще не превратился в вечер. Ответом ему была фронтальная масса нефильтрованного дыма, выдохнутого девушкой с кожей цвета зеленого лука и столь тщедушного вида, что, возможно, она и сама бы взлетела вслед за дымом, если бы не накладные плечи, придавившие ее к полу.

— Это Владимир, — сказал Костя. — Он приехал к нам, чтобы проворачивать дела с американцами.

Девушки немедленно вышли из ступора, подтянулись и скрестили ноги. Послышалось хихиканье и многократно повторенное слово «американец». Гюрза с плечиками с трудом поднялась со стула и, опираясь на столик, чтобы не упасть, представилась по-английски:

— Я — Лидия, вожу «форд-эскорт».

Остальные нашли ее высказывание чрезвычайно остроумным и зааплодировали. Владимир собрался было произнести несколько ободряющих слов, но Костя взял его под руку и вывел из казино со словами:

— Ты, наверное, устал с дороги.

Они поднялись на два марша по лестнице, провонявшей говяжьей тушенкой и крахмалом — ароматами русского семейного быта, — и вошли в ярко освещенный коридор с несколькими дверями в ряд.

— Твоя номер двадцать три. — Костя на манер хозяина дешевой гостиницы крутил на пальце связку ключей. Войдя в квартиру, он сделал широкий жест рукой: — Это большая комната.

В комнате было не повернуться, оливковый шведский диван, громоздкий телевизор и чемодан Владимира, вскрытый и обысканный, заняли все пространство. Ксерокопии статей об американской общине в Праве, которыми Владимир запасся на всякий случай, были разбросаны по полу; бутылка шампуня булькала под диваном, по полу змеился зеленый ручеек. Ох уж эти любопытные русские. Как приятно вернуться в страну абсолютной прозрачности.

Следующая остановка — спальня с удобной широкой кроватью, — продолжал обход Костя. Кроме кровати в спальне имелся простенький гардероб, а окно выходило на фабричные трубы, заменявшие горизонт. — Еще есть прекрасно оборудованная кухня и маленькая комната для работы и обдумывания всяких важных мыслей.

Владимир заглянул во встроенный шкаф, где стоял письменный стол размером со школьную парту, а на нем — печатная машинка с русскими буквами.

— В Москве в такой квартире помещаются две семьи, — заметил Костя. — Есть хочешь?

— Нет, спасибо. В самолете…

— Может, выпьешь чего-нибудь?

— Нет, я бы лучше…

— Тогда спать.

Обняв гостя за плечи, Костя отвел его в спальню. Владимир уже и забыл, как легко русские входят в телесный контакт. Там, за океаном, на приемной родине, даже отец, бывший когда-то вась-вась с простыми колхозниками, приучился держать положенную в Америке дистанцию.

— Вот моя визитка, — сказал Костя. — Звони в любое время. Я здесь, чтобы охранять тебя.

Охранять?

Владимир устал с дороги, у него слипались глаза.

— Но разве мы все здесь не друзья-товарищи? — задал он вопрос, достойный актера, пробующегося на роль в советской версии «Улицы Сезам», но ответа не последовало.

— После бизнесменского обеда, — сказал Костя, — мы с тобой поедем осматривать Праву. У меня такое чувство, что ты оценишь красоту этого города. Наши люди не очень-то… Да что говорить! Завтра я зайду за тобой.

Они выехали со двора. День стоял прекрасный, дул легкий ветерок, и даже химическая дымка нравилась Владимиру: она была той исторической правдой, что корректирует вечно самодовольную улыбку солнца. Костя сидел впереди, играя в электронные кости. Водитель, неприступный чеченец в огромном меховом национальном головном уборе, с глазами цвета томатной пасты, был готов, судя по его виду, снести багажник любому польскому «фиату», если только тот не двигался со скоростью звука.

— Погляди-ка, — сказал Костя.

Справа возник ряд широких неоклассических фасадов, лепившихся впритык друг к другу. Крашенные в кремовый цвет, они выглядели вполне миролюбиво, несмотря на пару воинственных сторожевых башен, торчавших сзади. И посреди этого разнобоя, меж шпилей и невесомых контрфорсов, возвышалась закопченная готическая церковь, с легкостью затмевавшая соседей размерами и внушительностью.

— Господи, — Владимир прижался лицом к стеклу, — какое прекрасное не пойми что.

— Замок Правы, — скромно пояснил Костя.

Чтобы как-то отметить этот миг ничем не замутненного туризма, Владимир закурил отдававшую плесенью местную сигарету из пачки, подаренной Сурком под конец обеда. Он опустил стекло в машине — и ему помахала ручками в белых перчатках парочка улыбающихся «эм-энд-эмcок»; человечки-конфетки были приварены к боку трамвая.

— Ах! — вздохнул Владимир, когда старое дребезжащее чудище проехало мимо. Он посмотрел направо — на громоздившийся замок, потом налево — вслед машущим «эм-энд-эмcкам» и ощутил безграничное счастье. — Водитель, поставьте какую-нибудь музыку! — попросил Владимир.

— «Аббу»? — Вопрос прозвучал риторически.

— Поставь «Суперзвезду», — велел Костя.

— О да, люблю эту вещь, — одобрил Владимир.

Ветер наполнил машину запахом платанов, на кассете пели нордические красотки, им вторили, в разной степени коверкая произношение, трое бывших советских людей. Машина покатила с холма, на котором высился замок. Мимо на полной скорости пронесся трамвай, промахнувшись буквально на сантиметр.

— Столованцы долбаные! — завопил чеченец.

Из брошюры, просмотренной в турфирме в аэропорту, Владимир запомнил фразу «море шпилей». и действительно, в архитектурном рагу, бурлившем внизу, присутствовали золотые шпили, блестевшие на солнце идущего на убыль лета. Однако авторы брошюры обнаружили явную пристрастность, забыв упомянуть покатые красные крыши, спускавшиеся каскадом к серой излучине реки…

— Тавлаты, — подсказал Костя.

Не упомянули они и огромные бледно-зеленые купола, венчавшие массивные барочные церкви по обе стороны реки. И мощные готические пороховые башни, со стратегическим умыслом разбросанные по городу, — подобно суровым средневековым рыцарям, они охраняли Праву от той банальной бестолковщины, что сожрала линию горизонта в столь многих городах Европы.

Пейзаж портило только одно странное сооружение; гигантское и угрюмое, оно торчало вдалеке, но каким-то образом умудрялось нависать над половиной города. Сначала Владимир подумал, что это пороховая башня-переросток, почерневшая от времени. Только… Неужели… Нет, долее нельзя было отрицать горькую правду. Сооружение представляло собой нечто вроде гигантского ботинка, вернее, галоши.

— Что это? — спросил Владимир у Кости, стараясь перекричать «Аббу».

— А? Ты никогда не слышал о Ноге? — заорал в ответ Костя. — Это забавная история, Владимир Борисович. Рассказать?

— Будь добр, Константин Иванович. — Владимир уже не помнил, откуда узнал отчество Кости, но этот человек, «соль земли», не мог не быть сыном Ивана.

— В общем, как только кончилась война, Советы возвели здесь, в Праве, самую высокую статую Сталина в мире. Это было что-то, скажу я тебе. Весь Старый город был зажат между ботинками Сталина, и как он только на него не наступил.

За эту шутку Костя вознаградил себя смешком. Как же ему нравилось общаться с Владимиром! А последнему стало ясно, что родись Костя в более здоровое время и в другой стране, из него получился бы обожаемый учитель в какой-нибудь тихой, тугодумной провинции.

— А потом, когда отец народов отошел в мир иной, — продолжал Костя, снова переходя на дидактический тон, — столованцам позволили снести статуе голову и заменить ее головой Хрущева. Большое утешение! И наконец, через два года после Габардиновой революции, местным удалось взорвать Никиту, но не до конца… Не спрашивай, что было дальше. Скажу лишь, что парней, выигравших контракт на подрыв Левой Ноги, последний раз видели на Сен-Бартельми[25] с Тратой Пошлой. Помнишь такую? Она играла в фильме «Иди домой, снайпер Миша» и еще в этом, как его… который в Ялте снимали… А, вспомнил — «Мой альбатрос».

— «ПраваИнвест» мог бы взорвать Ногу, — предложил Владимир, на секунду позабыв о невыносимой легкости бытия, царившей в корпорации.

— Дорого очень, — осадил его Костя. — Нога уходит прямо в фундамент Старого города. Если ее неправильно взорвать, пол-Правы снесет в реку.

Что ж, если даже «ПраваИнвест» не может справиться с Ногой, тогда Владимир просто сотрет ее мысленно со своей сетчатки, и плевать на галошеобразную тень, накрывающую архитектурные красоты.

Да, если не считать гигантской Ноги, Права продолжала очаровывать его золотистостью, и наконец до Владимира дошло: в этой Праве есть свой шарм; конечно, не город мира, как, скажем, Берлин, но и не задрипанный Бухарест. Поэтому возникал вопрос: а что, если здешние американцы принадлежат скорее к продвинутому типу Франчески и Тайсона, а не к таким замороченным, как балбес Баобаб? Желудок Владимира тревожно заурчал. Костя, словно почувствовав состояние Владимира, произнес:

— Красивый город, правда? Но Нью-Йорк наверняка красивее.

— Издеваешься? — отозвался Владимир.

Они проскочили несколько светофоров на красный свет и выехали на мост, соединявший две части города. По мосту ходили трамваи, брызгая искрами из-под колес, и водитель опять обругал столованцев за их убийственный транспорт.

— Ну, — сказал Костя, прирожденный дипломат, — Нью-Йорк все-таки побольше.

— Точно, — согласился Владимир, — самый большой город в мире. — Но особой гордости не испытал.

Съехав с набережной, они оказались на улице, застроенной величавыми барочными зданиями, пребывавшими в разной степени одряхления; орнамент, однако, уцелел — лепные фронтоны и гербовые щиты, словно рюши на поношенном платье Габсбургов.

— Останови здесь, — велел Костя.

Водитель на полном ходу развернулся к тротуару.

Владимир вылез из машины и сплясал короткий танец счастья, нечто среднее между джиттербагом и казачком. Он чувствовал, что Костя его не осудит за эту мимолетную дурашливость. Русский понимающе улыбнулся и сказал:

— Да, хороший нынче денек.

Они зашли в кафе, выбрав одно из длинного ряда. Белые пластиковые столики тянулись из помещения на улицу; заставленные свининой, клецками и пивом, они были взяты в плотное кольцо немцами. Впрочем, туристы сновали повсюду. Немцы разгуливали целыми общинами — веселые пьяные швабы и целеустремленные франкфуртцы. Бригады осоловевших мюнхенских матрон из церковных туров, вываливаясь из пивных, наступали на тявкающих такс, которых выгуливали их столованские ровесницы — бабушки. Владимир с первого взгляда почувствовал родство с этими сморщенными старухами, пережившими и фашизм, и коммунизм; их город, судя по всему, больше не принадлежал им, но увешанных камерами заграничных однолеток они буравили презрительным взглядом из-под блеклых косынок Владимир мог бы с легкостью представить на их месте свою бабушку, разве что она не завела бы собаку, предпочитая скармливать лишнюю еду ненаглядному сыночку.

Вездесущие немцы были не единственными иностранцами в Праве. Стайки стильных молодых итальянцев фланировали по бульвару, обозначая свое присутствие струйками дыма от сигарет «Данхилл». Одинаково и супермодно стриженные француженки, сбившись в кучку, скептически разглядывали щит с ресторанным меню. И наконец Владимир услыхал жизнерадостные позывные американской семьи, большой и крепкой, спорившей о том, чья очередь таскать «эту чертову видеокамеру».

— Но где же молодые американцы? — спросил он Костю.

— Молодые в турпоездки не часто ездят. Хотя на мосту Эммануила их полно, они там поют и попрошайничают.

— Эти — не наша епархия.

— Впрочем, знаю я одно кафе, где любят собираться иностранцы, — вспомнил Костя. — Но сначала надо бы выпить за твой приезд, да?

Да. Они углубились в меню напитков.

— Боже, — удивился Владимир, — пятнадцать крон за коньяк.

Костя объяснил, что эта сумма эквивалентна пятидесяти центам.

Доллар стоит тридцать крон? Два коньяка за доллар?

— Ну конечно, — спохватился Владимир Гиршкин, прожженный бизнесмен-космополит. И великодушно добавил: — Я угощаю.

А про себя прикинул: жалованье в две тысячи долларов в неделю обеспечит ему четыре тысячи порций выпивки. Понятно, жадничать не надо, ему придется поить десятки людей и в придачу тратиться на такси, обеды и все такое, тем не менее пятьсот порций коньяка в неделю казались вполне достижимым показателем.

К их столику приплелся официант в знакомом лиловом пиджаке, с унылой, как у таксы, физиономией и прусскими усиками.

— Добри ден, — сказал он.

По-русски приветствие звучало очень похоже, и Владимир уже обрадовался, но словесная каша, которую Костя вывалил на официанта, весьма отдаленно напоминала русское «будьте любезны, два коньяка».

Они выпили. По улице маршировала группа итальянских школьниц, размахивая игрушечными кукарекающими петухами. Мимо столика, за которым сидели Владимир и Костя, нарочито медленно продефилировали две бронзовые нимфы, по очереди бросая взгляд то на одного мужчину, то на другого; большие круглые глаза нимф были лишь чуть темнее коньяка. Застенчивые русские сначала отвернулись и уставились друг на друга, а потом, когда итальянки скрылись за углом, принялись исподтишка разглядывать бронзовых девиц.

— Говоришь, у тебя был роман с классной американкой в Нью-Йорке? — немного натужно поинтересовался Костя.

— И не с одной, — не моргнув глазом, заявил Владимир. — Но одна оказалась лучше других, как это обычно и бывает.

— Верно, — согласился Костя. — Я всегда мечтал поехать в Нью-Йорк, найти там самую хорошую женщину на свете и поселиться с ней в большом доме на окраине города.

— В центре жить лучше, — со знанием дела заметил Владимир. — К тому же самые хорошие женщины редко бывают самыми интересными. Эти качества редко сочетаются, тебе не кажется?

— Кажется. Но если хочешь завести детей, то лучше найти хорошую и плевать на все остальное.

— Детей? — Владимир рассмеялся.

— Ну да, следующей весной мне стукнет двадцать восемь. Гляди. — Костя нагнул голову и дернул себя за седые волоски, росшие посреди макушки — Нет, конечно, я бы предпочел жену, которая ходила бы со мной на концерты, в музеи и, если ей уж сильно захочется, на балет. И чтобы была начитанной и детей любила, понятное дело. И умела вести хозяйство, ведь дом-то я хочу большой. Но вряд ли можно многого ожидать от красивой американки вроде той, о которой ты рассказывал.

Владимир вежливо улыбнулся. Подняв два пальца, он завладел вниманием проходившего мимо официанта и указал на пустые бокалы.

— А в Петербурге у тебя кто-нибудь есть? — спросил он Костю.

— Мама. Она совсем одна. Отец умер. И мама медленно умирает. Цирроз. Эмфизема. Маразм. А пенсия тринадцать долларов. Я отсылаю ей половину зарплаты, но все равно сердце не на месте. Надо бы, наверное, перевезти ее сюда. — И Костя вздохнул тем опустошающим легкие вздохом, который был знаком Владимиру по русским клиентам в Обществе им. Эммы Лазарус. Светловолосый гангстер явно расчувствовался, вспомнив свою маму.

— А ты не думаешь вернуться в Россию? — спросил Владимир и тут же пожалел, что затронул эту тему: меньше всего ему хотелось, чтобы Костя уехал.

— Каждый день думаю. Но ни в Питере, ни в Москве мне не платили столько, сколько здесь. Конечно, там тоже есть мафия… — В наступившей паузе оба задумались над этим особенным, ужасным словом. — Но там куда опаснее. Все, чуть что, хватаются за стволы. Здесь спокойнее. У столованцев лучше получается поддерживать порядок.

— Да, Сурок показался мне приятным человеком. Вряд ли здесь кому-нибудь придет в голову вредить ему. Или его подчиненным.

Костя засмеялся, наматывая галстук на руку, словно мальчишка.

— Ты пытаешься меня о чем-то спросить? — Третья порция коньяка возникла на столе без приглашения. — На самом деле здешние болгары не в восторге от того, что Сурок отхватил лучший кусок на рынке стриптизерш. Но эти разногласия легко решаются за парой бутылок вот этого… — Костя поднял бокал. — И никакой стрельбы.

— Вот и хорошо, — подытожил Владимир.

Костя посмотрел на часы:

— У меня скоро встреча. Но мы еще с тобой выберемся вместе в город, и не раз. Да, кстати, ты бегаешь?

— Бегаю? — переспросил Владимир. — Ты имеешь в виду — за автобусом?

— Нет, для укрепления физической выносливости.

— С физической выносливостью у меня полный завал.

— Тогда решено. Со следующей недели начинаем бегать. За нашим поселком есть отличная тропинка. — Они пожали друг другу руки, и Костя написал на салфетке адрес кафе экспатриантов.

Кафе называлось «Юдора Уэлти»[26]. Затем Костя подтвердил свою отличную спортивную форму: резко вскочив, выбежал на улицу и в мгновение ока скрылся за углом.

Владимир притворно зевнул, допил коньяк и жестом попросил счет, составивший чуть более трех долларов. Настало время знакомиться с гринго.

Так вот какова его история! Тема Коэна! Отец — богатый засранец. Ах, какой ужас. Владимир был уже готов ткнуть Коэна носом в свое детство — от наскоков на евреев в Ленинграде до «вонючего русского медведя» в Вестчестере. Ассимиляция, блин. Да что ты знаешь об ассимиляции, избалованная американская свинья? Лучше меня послушай, я тебе такое расскажу!

А эти ужимки! Когда речь зашла о том парне, Коэн понизил голос; перечисляя отцовские прегрешения, старался напустить на себя вид мужественного страдальца. Крокодиловы слезы, мой упакованный друг. Твой отец может вырубать леса или вырезать хуту, но в конечном счете твою судьбу решает размер попечительского фонда, изгиб носа и чистота произношения. Папочка Коэн по крайней мере не ругал сына за то, что тот ходит как еврей. Да пошли вы все! Убил бы этого Коэна, думал Владимир. Однако скорбно покачал головой и сказал:

— Боже мой. Трудно поверить, что такое еще случается в наше время.

— Мне и самому не верится, — ответил писатель. — Надеюсь, ты не покороблен моей откровенностью.

Тебя не покоробила моя откровенность, мысленно поправил Владимир (идиоты американцы даже родного языка не знают!). И конечно, покуда на горизонте маячит твердая валюта, Владимира ничто не покоробит.

— Отношения с отцом стали отличным материалом для моей работы, — продолжал Коэн. — И я подумал, что ты из тех людей…

Да? Из каких таких людей?

— Ты кажешься малым проницательным, с жизненным опытом.

— А-а, — протянул Владимир.

Вот как. Надо же, сукин сын попал в самую точку. И тут надменный Гиршкин немного смягчился. Оно и понятно: лучшего комплимента человеку двадцати пяти лет, чем похвала его проницательности и опытности, не сыскать. Да и айовец был, как мы уже говорили, большим, симпатичным, встрепанным львом (как бы Владимиру хотелось походить на него) и уверенным в себе настолько, что делился интимными подробностями за первой же бутылкой пива. К тому же у Коэна были красивые руки, по-деревенски крупные, руки настоящего мужчины, и он наверняка успел переспать с самыми разными женщинами. Владимир, который тоже стремился стать настоящим мужчиной, предпочел подружиться с Коэном. Владимир не ожидал, что потребность в дружбе и близости возродится столь скоро после его бесславного бегства из Нью-Йорка, однако явственно эту потребность ощущал. Он остался общественным животным, и тереться среди себе подобных ему было необходимо. Опять же, его выбор пал на льва. Вальяжного бродячего зверя.

В конце концов Коэн попросил Владимира показать стихотворение о матери.

— Оно еще не закончено, — покачал головой Владимир. — Извини.

Повисла долгая пауза. Коэн, в течение четверти часа распинавшийся о своем отце, наверное, обиделся, когда ему не ответили взаимностью. Но вскоре принесли запеченную свинину, о своем приближении официантка предупредила кашлем.

— Ты так и не сказал, что же развивает ваша фирма, — напомнил Коэн.

— Таланты, — ответил Владимир. — Мы развиваем таланты.

О, «Радость». Лежа на животе в своем будуарчике, обставленном мебелью светлого дерева, Владимир размышлял об этом легендарном месте. Выпадет ли ему шанс потрясти публику собственными стихами, заразить своим искусством богатые англоязычные массы — все как на подбор потенциальные инвесторы — и приступить (наконец-то!) ко второму этапу великого плана?

Первый этап прошел без сучка без задоринки. Владимир познакомился — нет, внедрился в среду этих отсталых выходцев с Запада, жаждущих приобщиться к культуре. Но теперь пора было браться за дело всерьез. Доказать типам вроде собачника Планка и регбиста Маркуса, что он не просто бизнесмен, купивший нескольких богемных друзей посулами литературного журнала и бесплатной выпивкой. И если он сумеет прочесть что-нибудь свое в «Радости», тогда… вперед, к третьему этапу! То есть к фазе «люблю кататься, а вам саночки возить». (А может быть, где-нибудь на второй с половиной стадии ему удастся отбить у Маркуса Александру?)

Акции «ПраваИнвеста» уже отпечатали. Оформленные со всей роскошью сертификатов о получении зеленого пояса по карате, какие выдают драчунам из захолустья, они должны были поступить в продажу всего по 960 долларов за штуку. Разумные инвесторы, обратите внимание!

Итак, за работу. Владимир достал блокнот, заполненный нудными цитатами из наставлений Коэна, и принялся за «Мать в Чайнатауне» — стихотворение, начатое в тот судьбоносный день в «Юдоре Уэлти».

Он прочел первые строчки про себя. Тонкая нитка жемчуга, из тех мест, где она родилась… Чушь собачья на самом деле. Но актуально.

Опять же, а что, если… А что, если Коэн и вся тусовка видят его насквозь? Что, если они заманивают Владимира в «Радость» лишь затем, чтобы сорвать с бесстыжего манипулятора маску международного магната-искателя-талантов-поэта-лауреата-издателя? Владимир понюхал воздух вокруг себя: не несет ли от него мошенничеством. Шмыг-шмыг… Ничего, кроме запаха влажной пыли и облачка тошнотворной вони, испускаемой электрокамином в соседней квартире. Далее, а вдруг Коэн озлобится, если Владимир затмит его на чтениях?

И, объединив вокруг себя всякую мелюзгу — Маркуса, Планка, того тощего парня, как бишь его зовут, — уничтожит Владимира? Кого Владимир сможет призвать на свою сторону? Верно, скорее всего Александра, эта чокнутая прелесть, встанет на его защиту. К тому же Александра вертела Маркусом как хотела, и Максин боготворила ее, как и та другая блондинка, всюду появлявшаяся в болотных сапогах и с китайским зонтиком… Но таким образом он всего лишь добьется раскола тусовки надвое. А на что ему полтусовки?

Спросить бы совета у компетентного человека.

Ах, если бы мать была здесь.

Владимир вздохнул. Как ни крути, он скучал по ней. Впервые мать и сына разделяли пять тысяч миль, и Владимир чувствовал, как ему ее не хватает. Хорошо ли, плохо ли, но до сих пор она распоряжалась Владимиром, как личным приусадебным хозяйством. Теперь же, расставшись с матерью, Владимир мог рассчитывать только на себя. Иными словами, что получится, если из Владимира вычесть мать? По его прикидкам, величина выходила отрицательной.

Она была с ним с самого горестного начала. Он помнил, как мать, двадцатидевятилетняя преподавательница игры на ксилофоне, готовила сына-астматика к детскому саду, где она сама работала и куда его более здоровые ровесники ходили уже полгода. Первый день в детском учреждении вызывал безмерную тревогу у любого советского ребенка, но полумертвый Владимир страшился сверх того и будущих буйных сотоварищей, которые станут гонять его по огороженной территории, валить на землю, сидеть на нем верхом, выдавливая из его истерзанной груди последний вздох.

— Дальше, Сережа Климов, отпетый хулиган, — инструктировала мать Владимира. — Он такой высокий и рыжий. Держись от него подальше. Верхом он на тебя не усядется, но Климов любит щипаться. Если он попробует тебя ущипнуть, пожалуйся Марии Ивановне, Людмиле Антоновне или любой другой воспитательнице, я прибегу, чтобы тебя защитить. Дружить будешь с Леней Абрамовым. Кажется, ты с ним однажды играл в Ялте. У него есть заводной петушок. Можешь поиграть с петушком, но смотри, чтобы манжеты не попали в механизм. Испортишь рубашку, и все ребята решат, что ты кретин.

На следующий день Владимир, следуя материнским наводкам, отыскал Леню Абрамова. Тот сидел в углу, бледный, трясущийся, толстая зеленая вена пульсировала на его монументальном еврейском лбу, — словом, товарищ по несчастью. Они по-взрослому пожали друг другу руки.

— У меня есть книга, — просипел Леня, — про Ленина. Когда он скрывался, он построил себе шалаш почти из ничего, только из травы и лошадиного хвоста.

— У меня такая тоже есть, — сказал Владимир, — дай посмотреть твою.

Леня извлек из сумки том, бесспорно красиво оформленный, но, судя по мелкому шрифту, предназначенный для читателей вдвое старше. Тем не менее Владимир не смог удержаться, чтобы не разрисовать кумпол Ленина красным карандашом для пущей красоты.

— Остерегайся Сережи Климова, — проинформировал его Леня. — Он может тебя ущипнуть до крови.

— Знаю, — ответил Владимир. — Мне мама говорила.

— Твоя мама очень хорошая, — смущенно признался Леня. — Она следит за тем, чтобы меня не били. И говорит, что мы с тобой будем дружить.

Несколько часов спустя, лежа на матрасе в тихий час, Владимир обнял маленькое существо, свернувшееся калачиком рядом с ним, своего первого лучшего друга, обещанного матерью. Возможно, завтра они отправятся вместе на Пискаревское кладбище в сопровождении бабушек и возложат цветы на могилы своих мертвецов. Возможно даже, их вместе примут в пионеры. Какая удача, что они с Леней так похожи и ни у того ни у другого нет ни братьев ни сестер… Зато теперь у Владимира есть Леня, а у Лени — Владимир! Все выглядело так, словно мать нарочно создала друга для Владимира, словно она догадалась, как тоскливо ему, больному, месяцами в тягучих сумерках лежать в постели в компании с плюшевым жирафом, пока не наступит июнь — время ехать в Ялту, смотреть, как в Черном море резвятся дельфины.

Посапывая в унисон с новым приятелем, Владимир даже не заметил, как мать проскользнула в комнату и наклонилась над простертыми телами.

— А, вот вы где, дружки, — прошептала она, назвав их словом, которое Владимир и поныне считал одним из самых нежных. — Кто-нибудь вас обижал?

— Нас никто не тронул, — прошептали они в ответ.

— Хорошо… Тогда отдыхайте, — произнесла она таким тоном, будто они были заправскими солдатами и сейчас у них передышка между боями. Она дала им по шоколадной «Красной Шапочке», самой вкусной конфете на свете, и подоткнула одеяла.

— Мне нравятся волосы твоей мамы. Они такие черные, что кажется, в них можно смотреться как в зеркало, — мечтательно сказал Леня.

— Она красивая, — согласился Владимир с полным ртом шоколада.

Он уснул и увидел сон: все трое — мать, Леня и Владимир — прятались вместе с Лениным в шалаше из лошадиного хвоста. В шалаше было не повернуться. Для смелости и отваги в нем не осталось места. Все, что они могли, — это сбиться в кучку в ожидании неопределенного будущего. А чтобы не скучать, они по очереди заплетали блестящие материнские волосы в косы, но обязательно не туго — волосы должны были спускаться на голубоватые виски. Даже В. И. Ленин признался своим юным друзьям, что «это большая честь — заплетать косы Елене Петровне Гиршкиной, жительнице Ленинграда».

Когда обмотанный полотенцем Владимир шествовал через двор к третьему панеляку в сопровождении вооруженного эскорта, шлюхи, высунувшись из мрачной пещеры казино, свистели вслед почти голому молодому человеку. Владимир инстинктивно прикрыл руками грудь — жест, подсмотренный им у грудастых девиц на порнографических картинках. Выходит, его подставили! Этот козел Гусев жаждет его унижения. Видимо, Гусев забыл, чей Владимир сын — Елены Петровны Гиршкиной, грозной царицы Скарсдейла и советского Детсада… Что ж, подумал Владимир, мы еще посмотрим, чья возьмет, или, как с изящной простотой выражаются русские, кто кого.

Баня в третьем корпусе походила не столько на настоящую русскую баню с потрескавшимися стенами и перемазанной углем печкой, сколько на обычную шведскую сауну небольших размеров (такую же унылую и деревянную, как мебель в квартире Владимира), пристроенную к панеляку задним числом, так к станции «Мир» пристраивают еще один космический модуль. Внутри варились на медленном огне Сурок и Гусев, рядом с ними стояло блюдо с вяленой рыбой и бочонок «Юнеско».

— Американский король соизволил попариться с нами, — возвестил Гусев при появлении Владимира, обмахиваясь крупным окунем, покрытым соляной коркой. Голые тела Гусева и Сурка не отличались друг от друга ни единым изгибом, точно так выглядел бы Владимир лет через десять, поддайся он Костиной физкультурной муштре. — Неужто мы до сих пор почивали? — продолжал Гусев — Мои люди говорят, твоя машина и шофер весь день простаивают.

— А тебе какое дело? — беспечным тоном отозвался Владимир, перебирая березовые веники, которыми русские хлещут себя в бане якобы для улучшения кровообращения.

Он резко взмахнул веником, однако угрожающего жеста не получилось, мокрые ветки лишь выдохнули с тихой грустью: «Шу-у».

— Какое мне дело? — взревел Гусев. — В отчетах нашего бухгалтера значится, что только за последние две недели ты истратил пятьсот долларов США на выпивку, штуку на обеды и две штуки на гашиш. На гашиш, заметьте! При том, что Маруся держит опиумную делянку прямо здесь, во дворе. Или наш опиум не хорош для тебя, Володечка? Нахрапистый же нам попался еврей, Сурок. Ведет себя, как одесский партийный босс.

— Сурок… — начал Владимир.

— Хватит, вы оба! — гаркнул Сурок — Я хожу в баню, чтобы расслабиться, а не разбираться в ваших дрязгах. — Он растянулся на скамейке, по обе стороны свисал его толстый живот, по обширной рябой спине растекался пот. — Две штуки на гашиш, десять на шлюх… Ну и что? Только что звонил Мелашвили с «Советской власти», они отчаливают из Гонконга с запасом дури на девятьсот тысяч. Все путем.

— Ага, путем, — злобно хмыкнул Гусев, откусил голову у окуня и выплюнул ее в угол, на дымящиеся бревна. — Мелашвили хоть и черножопый, но свой парень, и ему приходится пахать через всю планету, чтобы ублажить нашего Гиршкина…

Рассерженный Владимир вскочил, едва не обронив полотенце, прикрывавшее его маленькое мужское достоинство — изъян, который он не хотел обнаруживать.

— Ты о чем! — закричал он. — За прошедшие Две недели я подружился почти со всеми американцами в Праве, начал работу над новым литературным журналом, благодаря которому мы приберем к рукам всех выходцев с Запада, мое имя дважды упоминалось в газете «Прававедение», солидном издании для экспатриантов, а завтра я буду почетным гостем на важном поэтическом вечере, где соберется богатая англоязычная публика. И после всего, что я сделал, часто в ущерб собственному здоровью и интеллекту, ты смеешь обвинять меня…

— Вот! Слыхал, Гусь? — перебил Сурок. — Он издает журналы, дружит с богачами, ходит на поэтические вечера. Хороший мальчик! Продолжай в том же духе, и я буду тобой гордиться. А помнишь, Гусев, как мы с тобой в детстве ходили на литературные вечера? Поэтические конкурсы… Напишите стихотворение на тему «Испытание мужества красных трактористов». Весело было! На одном из этих конкурсов я трахнул какую-то девчонку, ей-богу! Такую смугленькую, армянку наверное. Да-а.

— Конечно, как скажешь, так я и сделаю, — не унимался Гусев, — но…

— Заткнись уже, Миша, — поморщился Сурок. — Ныть будешь на бизнесменскам обеде. — Взяв с блюда маленькую рыбешку, он отправил ее в рот. — Владимир, дружище, иди сюда, похлещи меня веничком. Надо, чтобы кровь текла пошустрее, а то я расплавлюсь.

— Прошу изви… — начал Владимир.

— Эй, эй, парень! — закричал Гусев, вскочив на ноги. — Что это значит? Только мне позволено хлестать Сурка. У нас такой закон. Спроси кого хочешь в нашей организации. Положь веник, кому говорят, а то…

— Опять ты склочничаешь, Михаил Николаевич, — одернул его Сурок — Почему бы Владимиру меня не отхлестать? Он — малый крепкий. И хорошо потрудился. Заслужил награду.

— Да ты только посмотри на него! — орал Гусев. — Мускулы рыхлые, рука слабая. Он младше меня вдвое, а у него уже сиськи висят, как у коровы. Он отхлещет тебя, как педик, помяни мое слово! Ты же достоин большего, Сурок!

Если Владимир и почувствовал неловкость от предложения высечь своего начальника, вопли Гусева развеяли ее без следа. Рука Владимира сама схватилась за веник и гневно взмыла вверх, спустя мгновение на спине Сурка вспыхнула молния.

— Мыа-а-арф! — прохрипел Сурок — Угу. Во, так и надо. Хорошо!

— Ну, кто тут педик? — выкрикнул Владимир, не сразу осознав двусмысленность ситуации, и ударил еще раз.

— Боже, больно-то как, здорово, — урчал довольный Сурок — А теперь давай чуть повыше. А то я потом сидеть не смогу.

— К черту вас всех! — громко прошипел Гусев.

На пути к выходу он притормозил рядом с Владимиром с явным намерением испепелить его взглядом. Но Владимир не дал ему шанса, он не отрывал глаз от багровой топографии спины Сурка, темного леса для любого начинающего картографа. Однако в поле его зрения все же попала шея Гусева, крепкая, жилистая, в отличие от прочего телесного беспорядка.

Лишь после того, как Гусев хлопнул дверью, Владимир вспомнил, как он в детстве боялся парной — параноидальный страх оказаться запертым там и упариться до смерти. Он представил себя и Сурка в подобной ловушке: кожа становится прозрачной, как клецка, приготовленная на пару, а под кожей ничего, кроме вареного мяса. Худшей смерти, казалось, нельзя было вообразить.

— Эй, ты почему остановился? — промычал Сурок.

— Нет, я одолею этого козла толстошеего, — пробормотал Владимир себе под нос и взялся за дело с такой яростью, что с первого же удара на спине Сурка взорвался лиловый прыщ. Запах густой крови смешался с пропитавшим сауну запахом рыбы, столь же крепким и стойким, как сам Гусев.

— Да, да! — кричал Сурок. — Так и надо! Быстро же ты учишься, Владимир Борисович.

Наверху, в вегетарианской части «Радости», для победителей накрыли круглый металлический стол — по местному обычаю, шаткий. Стол переваливался с ноги на ногу под тяжестью блюд: черное пюре из нута, консистенции формовочной глины, и овощной суп густо-свекольного цвета, на поверхности которого и впрямь плавала свекла. Владимира усадили на мужской стороне стола рядом с Коэном (упорно не смотревшим на него), Ларри Литваком (не желавшим смотреть ни на кого другого) и Планком (пребывавшим в бессознательном состоянии). Владимир нервно оглядывался, чувствуя, что упускает свой гетеросексуальный шанс. Ибо чистенькая, ладная американка, которую он сразил своей поэзией, тоже поднялась наверх. Она сидела в баре «Морковка» среди простонародья, болтая с молодым туристом. Время от времени она бросала взгляд на столик Владимира и улыбалась — лоснящиеся от притираний губы, молочно-белые зубы, — видимо, для того, чтобы развеять впечатление, будто ей скучно.

Король Владимир помахал ей призывно. Пока он только разучивал этот жест, но, похоже, у него неплохо получалось, потому что девушка, подхватив сумочку, покинула туриста с его пивом, «ежиком» и повествованием о губернаторе, откалывавшем номера на свадьбе его сестры.

— Подвиньтесь, — велел Владимир соседям. Под аккомпанемент ворчливых возгласов заскрипели стулья, пролилась вода из стаканов.

В тесноте девушке было нелегко пробраться к расчищенному для нее месту («простите, простите, извините»), и Владимир не облегчил ей задачу, придвинувшись к ней вплотную, чтобы понюхать льняную блузку. Точно, мыло «Тропический лес»… Замечательно. Но все остальное? То, что на ее лице обозначало нос, в семье Гиршкиных сочли бы лишь зачатками этого органа, почкой, едва набухшей, крохотным бельведером над длинными тонкими губами. Далее, круглый подбородок и ниже пышная грудь, свидетельствовавшая о полноценном американском отрочестве. Более всего Владимира беспокоили ее волосы, почему они спускаются ниже плеч? Ведь современная мода требует краткости, лаконичности. Или ей неведомо то, что ныне почитается стильным? Вопросы, вопросы.

Но, как и большинство людей с привлекательной внешностью, на тусовку девушка произвела положительное впечатление.

— Привет, — поздоровалась с ней Александра с той искренней живостью, с которой обычно кричат: «Земляк!»

— Привет, — ответила новенькая.

— Я — Александра.

— А я — Морган. Рада познакомиться, Александра.

— Рада познакомиться, Морган.

На этом благодушие себя исчерпало, ему на смену пришло всеобщее недовольство бездарностью канадца Гарри: как было бы хорошо и куда Достойнее, если бы «Радость» с ее литературным прошлым принадлежала им (тусовке). Все взгляды обратились к Владимиру. Он вздохнул. «Радость»? Им что, мало проклятого литературного журнала? И что они потом потребуют — тематического парка Гертруды Стайн?

— Послушайте, — сказал Владимир, — нам бы Сначала с «Калиостро» раскрутиться.

— С Ка… с чем? — осведомился Коэн.

— С журналом, — ответил Ларри Литвак, закатывая глаза. Когда он не обкуривался до полной невменяемости, заторможенность ему явно претила.

— Как мы его назвали? — повернулся Коэн к Владимиру.

— Помнишь, ты однажды прочитал в каком-то малоизвестном миланском издании по метаистории про сицилийского шарлатана и алхимика Калиостро? И ты тогда сказал: «Эй, а не похожи ли мы на него? Мы ведь тоже возделываем тут пустыню, только постсоциалистическую». Помнишь?

— «Ка-ли-ос-тро»! — нараспев произнесла Александра. — Ха, мне нравится.

Послышался одобрительный шумок.

— Да, неплохо, — согласился Коэн. — Правда, мне в голову приходили и другие названия, например «Рагу», но… Ты прав. Ладно. Остановимся на моем первоначальном варианте.

— Значит, это издание будет не для широкого круга читателей? — уточнила Морган.

С очень серьезным видом, положив руки на колени, широко раскрыв глаза, приподняв аккуратно выщипанные бровки, она пыталась что-то уяснить для себя среди тусовочного гама и неразберихи. Владимир изумлялся: красавица, а ничего не делает, чтобы стать центром внимания (Александре это удавалось на славу!), и он не стал ей помогать:

— Для широкого круга? Мы не ходим проторенной тропой.

Но не успела Морган смутиться, как разговор переключился на главный материал номера и Л. Литвак беззастенчиво предложил свою космическую одиссею Юрия Гагарина, однако Коэн, поглядев на него, спросил:

— Но как можно отодвинуть на задворки стихотворение Владимира?

Все притихли. Владимир изучал лицо Коэна в поисках сарказма, но тот выглядел умиротворенным, не столько смирившимся, сколько прозревшим, осознавшим истину. Прежде Владимир представлял, как фотографирует мать в несуществующем китайском ресторане, вот и теперь он сделал мысленный снимок Коэна: пустые пивные бутылки на столе; пюре, застрявшее в пушке псевдобороды поэта; подпись: «Друг Коэн мудреет, наверстывает упущенное».

— Да, конечно, стихотворение Владимира, — подхватил проснувшийся Планк.

— Конечно, — поддержала его Максин. — Не слыхала ничего более вдохновляющего с тех пор, как сюда приехала.

— Разумеется, стихотворение Владимира! — закричала Александра. — А Маркус его проиллюстрирует. Ты ведь нарисуешь что-нибудь, милый?

— Тогда мой рассказ можно поставить сразу после, — сказал Ларри. — Для контраста.

Владимир поднял рюмку с абсентом:

— Спасибо всем. Я бы с радостью принял похвалы исключительно на свой счет, но, увы, не могу… Без наставничества Перри я бы никогда не понял сути дела. И по-прежнему строчил бы подростковую ахинею и всякую слащавую тягомотину. Потому прошу выпить!

— За меня! — просиял Коэн своей фирменной улыбкой добродушного старорежимного папаши. Подавшись к Владимиру, он потрепал его по голове.

— Знаете… — проговорила Морган, когда отголоски тоста стихли и всем уже нечего было сказать. — Вы такие… Эти чтения. Все это так ново для меня. Там, где я выросла… никто… Вот такой я и представляла себе Праву. И потому, наверное, сюда и приехала.

От ее непрошеной искренности у Владимира отвисла челюсть. Да что она, черт возьми, себе позволяет? В таких вещах не признаются, правдивы они или нет. Неужто юной красавице (с длинными каштановыми волосами) требуется вводный курс позерства? «Создай себя», версия для дошкольников.

Но тусовка жадно впитывала ее слова, шутливо пихая друг друга локтями. Да, они, типа, понимают, о чем она говорит, эта симпатичная офигительная новенькая.

Из «Радости» Морган ушла вместе со всеми. Позже Александра, улучив момент, осталась наедине с ней в облезлом женском туалете Маленького квартала, где в откровенной беседе выяснила, что Морган находит поэзию Владимира «великолепной», а его самого «экзотичным». А значит, Морган была не совсем безнадежна.

А потом, среди пышного убранства туалета в «Модерне», где струйки, испускаемые англоязычным миром, смешивались на щербатом мраморе, Владимир лично втирал миноксидил вокруг арктического аванпоста, охранявшего остатки волос на голове Гарри. Набравшийся в одиночку новозеландский турист глазел на них, держа руку наготове, чтобы немедленно схватиться за дверную ручку, если дело зайдет слишком далеко.

Владимира качало из стороны в сторону на волнах жалости. О бедный Гарри Грин! О, почему присвоение чужого имущества требует такой жесткости? Что бы богатым людям просто не раздавать деньги направо и налево, как этот приятный малый Сорос? Владимир даже, словно заботливый родитель, подавшись вперед, поцеловал Гарри в мокрый лоб.

— Ну-ну, успокойся, — сказал он.

— Чего ты хочешь от меня? — Гарри вытер покрасневшие глаза, высморкал крошечный кривой нос, пытаясь вновь обрести уверенное достоинство, бывшее до этого ужасного вечера его фирменной чертой. — Даже если на моей лысине вновь отрастут волосы, это будет лишь половинчатой мерой. Я все равно останусь старым. Останусь… Как ты меня назвал?

— Халявщиком.

— О боже.

— Гарри, дорогой мой. — Владимир закрыл бутылочку с миноксидилом, этим портативным фонтаном молодости. — Что мне с тобой делать, а?

— Что? Что? — Владимир смотрел на отражение Гарри в зеркале: огромные красные глаза, веснушчатый подбородок, белесые десны. Он едва не сдался. — Что ты со мной сделаешь, Владимир?

Надо признать, она выглядела отлично — полное преображение! Короткая шелковая блузка явственно обозначила контуры фигуры, о чем Морган наверняка была осведомлена; волосы зачесаны наверх, и лишь несколько прядей очаровательно выбиваются из пучка — такую модную прическу Владимир видел на свежих рекламных щитах в нью-йоркской подземке. Возможно, после кино он поведет ее на коктейль к Ларри Литваку, куда Владимира пригласили по телефону, открыткой и в устной форме во время вязкой встречи с хозяином вечеринки, и там Морган окончательно уразумеет, какое положение занимает Владимир Гиршкин на общественном небосклоне Правы.

Кинотеатр находился в Маленьком квартале, в двух шагах от моста Эммануила и достаточно близко от замка, чтобы туда доносился звон соборных колоколов. Как и прочая недвижимость подобного калибра, кинотеатр был битком набит молодыми иностранцами, одетыми в основном в черно-оранжевые пуховики и бейсболки козырьком назад с логотипами американских спортивных команд. Такова была той осенью последняя мода, подхваченная этой отвратительно стерильной человеческой массой, что распространилась через спутник от Лагуны-Бич до провинции Гуандун, — международным средним классом. И Владимир вдруг затосковал по зиме, тяжелым пальто и окончанию туристического сезона, если, конечно, он когда-либо кончается.

Но нет худа без добра: эти глобалисты пялились на девушку Владимира так, словно она была живым воплощением причины, заставлявшей их париться днями и ночами над учебниками по инженерному делу и бухгалтерскими программами. Взгляды же, которые они приберегали для него, бородатой козявки с замашками поэта, послужили бы отличным подспорьем для начинающих католиков в определении места зависти среди семи смертных грехов.

Что касается женщин — ох, зря они звенели золотыми браслетами и щеголяли джемперами в обтяжку, ибо никто, даже бенгальская наследница или юристка из Гонконга, не носил украшения с такой уверенностью и фамильным изяществом, как кандидатка от Шейкер-Хайтс, штат Огайо. (Во время стремительной гонки в центр Владимир выспросил название Кливлендского пригорода, где Морган выросла столь высокой и прекрасной.)

Отлично! На кого бы, независимо от пола, он ни наткнулся в тот вечер, никто не смог омрачить мероприятия, называемого свиданием, и, дабы отпраздновать это событие, Владимир купил в буфете маленькую бутылку «Бехеровки», жуткого чешского ликера, отдававшего подгоревшей тыквой. А для дамы бутылочку венгерского пойла «Уником»; несмотря на фонетическое сходство в названии с комитетом по оказанию помощи бедным при ООН, напиток был источником бесчисленных издевательств над желудком и его чувствительной слизистой.

Они чокнулись, и Морган, отхлебнув, разумеется, поперхнулась и закашлялась, по эту сторону Дуная то же самое случилось бы с любым смертным. Владимир с импровизированной мужественностью принялся ее утешать, даже, снедаемый тревогой, легонько коснулся ее вспотевшей руки, и на секунду ему захотелось навсегда остаться вот так — в образе мужчины, объекта зависти, обладающего возможностью касаться Морган, пусть всего лишь ее конечностей. Но когда в зале погас свет, собственно ритуал ухаживания застопорился. Фильм предоставлял Владимиру мало поводов сыпать остротами и уж тем более делиться заманчивыми замыслами о том, что они будут делать после кино. До того ли, когда половина аудитории шмыгает носом и уливается слезами, глядя, как экранный герой привлекательной наружности тощает «а глазах по мере развития ужасной болезни и в итоге, облысев, испускает дух на заключительных титрах?

А какая сцена разыгралась следом! Носы трубили на весь зал, словно замковые стены, находившиеся неподалеку от кинотеатра, окружали Иерихон. Но Морган выглядела спокойной, разве что слегка осоловевшей; они в полном молчании пробрались к выходу на улицу. По-прежнему молча, они стояли перед кинотеатром, наблюдая, как отъезжают «фиаты»-такси, заказанные зрителями, и первая в тот вечер пьяная процессия итальянских студентов шумно пересекает зловещую тень пороховой башни на пути в сказочную страну диско.

Владимира распирали эмоции.

— Ненавижу! — закричал он. — Ненавижу! Ненавижу! — И даже станцевал короткий танец в тени мигающего уличного фонаря, словно демонстрируя первобытную силу своей ненависти. Далее следовало обосновать свое возмущение интеллектуально. — Какая пошлость. Тошнотворная банальность. Сделать из СПИДа еще одну напыщенную драму. Будто американцы не способны ничего выразить иначе как посредством юридических процедур. Я более чем разочарован.

— Не знаю, — сказала Морган. — По-моему, они правильно сделали, что сняли этот фильм. Многие ведь не понимают. Особенно в моих родных местах. Младший брат и его друзья порою бывают такими гомофобами. Просто от невежества. По крайней мере, в этом фильме говорится о СПИДе. Разве ты не считаешь это важным?

Что?! Что она несет? Кого волнует, как ее идиотский братец относится к педикам? Главное в том, что фильм провалился как произведение искусства! Искусства! Разве американцы едут в Праву не за искусством? Зачем она сама сюда притащилась? Маленький пристойный бунт в промежутке между окончанием университета и аспирантурой? Шанс похвастаться перед неудачниками, навсегда застрявшими в Шейкер-Хайтс: «А вот я с моим бывшим парнем, русским, а позади гостиница, где в 1921 году с Кафкой случилась какая-то важная хреновина. Видите мемориальную доску у двери? Клево, правда?» До сих пор Владимир даже не потрудился спросить, чем она здесь занимается, поскольку альтернативы — преподавание американского английского местным бизнесменам или обслуживание клиентов в утреннюю смену в «Юдоре» — были очевидны. О, как же много он должен ей показать. Как же много ей необходимо узнать об обществе, в котором она оказалась. Решено, он одолеет лишний километр ради этой милой кливлендской красотки. Ради этих румяных щечек. И носа.

— Ладно, — произнес он спустя некоторое время, когда они уже успели немного намокнуть под вялым дождичком. — Мне определенно надо запить это блюдо.

— Как насчет коктейля у Ларри Литвака? — спросила Морган.

Приехали! Значит, она приглашена. А теперь Жгучий вопрос современности: почему двумя часами ранее она сидела на диване в своем панеляке и смотрела телевизор на пару с котом? Возможно, она готовилась к выходу — душ, халат, мазь на лбу. Либо, еще хуже, плевать ей на вечеринку у Ларри Литвака. Черт бы все побрал! — мысленно выругался Владимир по-русски; это сердитое выражение неизменно и без приглашения возникало в его голове, когда житейский разлад достигал поистине достоевских пропорций.

— Тут поблизости есть тихий клуб, — попытался исправить положение Владимир. — О нем никто не знает, и там среди посетителей полно настоящих столованцев.

Но Морган настаивала на коктейле, и Владимиру пришлось подчиниться. И будто для того, чтобы усугубить ситуацию, позади вкрадчиво затормозил Ян на БМВ и принялся мигать фарами, требуя внимания. Исход вечера был предрешен.

Он наблюдал за тем, как Морган, вонзив каблуки в сухую осеннюю почву, натягивала палаточный брезент на две палки. Прекраснее всего ее ноги казались Владимиру, когда они сгибались под ее великолепной большой попой, как то было сейчас. Ощутив прилив возбуждения, Владимир зажал ладонью пах, но тут его отвлекло существо с перьями: птица.

— Ястреб! — закричал Владимир.

Хищник кружил в небе, нацеливая на него свой жуткий клюв.

Морган вбивала камнем в землю очередной колышек Она утерла пот со лба и выдохнула в ворот майки.

— Куропатка. Почему ты мне не помогаешь? Не любишь напрягаться, да? Предпочитаешь… даже не знаю, как сказать… пережевывать мысли.

— Я абсолютно никчемный, — подтвердил Владимир.

Пережевывать мысли. Остроумно! Она начинала врубаться. Сказывалась магия тусовки.

Пока Морган орудовала камнями и палками, Владимир держал брезент. Он разглядывал ее с тихим обожанием, представляя себе девочку с каштановыми волосами, хорошенькую, но не первую красавицу в ее шестом классе: вот она на крыльце размазывает хлопками комаров на лбу; у ее ног слегка сдувшаяся резиновая игрушка, динозавр из мультсериала; промокшие карты на плетеном столе, липкие на ощупь, красная краска смешалась с желтой, бубновый валет лишился головы; наверху в родительской спальне последние судороги привычной ссоры между матерью и отцом, порожденной вспышкой ревности, мелким унижением или, может быть, просто однообразием жизни — хот-доги летом, призы на соревнованиях, попутный ветер на озере, народные волеизъявления в ноябре, воспитание троих детей с сильными прыгучими ногами и большими руками. Эти руки тянут, чтобы погладить и утешить, ими подтягивают пухлые тела на вязы, чтобы распугать белок, возносят к вечно серым небесам баскетбольные мячи и вбивают палаточные колышки в землю…

Владимир одернул себя. Эк его занесло. Что он знает о ее детстве? Самому ему не повезло: ослепленный солнцем аист приземлился с ним на борту в роддоме на проспекте Чайковского, а не в благополучной клинике Кливленда. Ох уж эти вечные вопросы бета-иммигранта: что делать с непослушным языком, с родителями, потерявшими полжизни, с самим запахом тела, наконец? Или же, конкретнее: как вышло, что он, Владимир, третьеразрядный преступник, стоит сейчас посреди свежего европейского леса и наблюдает, как вырастает у озера палатка и крепкая, привлекательная, однако ничем не примечательная женщина молча строит временное пристанище для них обоих?

— Ты устала? — спросил он с искренней, как ему мнилось, нежностью. Придерживая брезент одной рукой, другой он погладил Морган по влажным волосам.

Она возилась с палаточным колом, крюком и еще каким-то приспособлением, и Владимир растрогался, глядя на ее тело, более складное, чем его собственное, тело женщины, которая с землей на равных. Все в ней — ноги, бицепсы, коленные чашечки, позвоночник — служило некой цели, прыгала ли она с трамвая на трамвай, добираясь до окраины Правы, торговалась ли на цыганском рынке, выгадывая на корнеплодах, продиралась ли через соломенного цвета листву.

Фрэн, Хала, мать, доктор Гиршкин, Рыбаков, Владимир Гиршкин — все они потратили жизнь, чтобы соорудить себе укрытие от окружающей действительности, будь то залежи денег, говорящий вентилятор, кордон из книг, деревянная изба в подвале, полки с полупустыми банками геля «Кей-Вай» либо хлипкая финансовая пирамида… А эта девушка, укрощавшая упрямый кол шилообразной штуковиной, ни от кого и ни от чего не скрывалась. Она была в отпуске. Она могла бы курить травку в Таиланде, колесить на велосипеде по Гане или плавать с аквалангом над коварным Барьерным рифом, но приехала сюда, чтобы на мощных ногах приплясывать в такт культурному ритму разрушающейся империи, не теряя при этом добродушия. А когда ее отпуск закончится, она уедет домой, он помашет ей рукой с бетонной площадки в аэропорту.

— Я почти закончила, — сказала Морган.

От этой фразы Владимиру стало грустно, словно его преждевременно покинули; гнев, трепет, любовь, растерянность — много чего нахлынуло разом и преобразилось в сексуальное возбуждение. Опять эти плотные ноги. Джинсы, испачканные землей. Его охватило странное и тем не менее естественное, как стихия, чувство.

— Хорошо. — Он едва коснулся ее теплого плеча. — Это хорошо.

Она взглянула на него. Ей хватило нескольких секунд, чтобы сообразить, в чем дело: Владимир переминался с ноги на ногу, стрелял глазами, прерывисто дышал, и она мгновенно смутилась, как смущаются юные.

— О черт. — Морган отвернулась с улыбкой.

Они забрались в идеально натянутую палатку, и Владимир немедленно прижался к ней, погрузил руки в ее натуральные округлости, стискивая Морган крепче и крепче в жажде радости и молясь, чтобы эти объятия не пропали даром. И вдруг ему пришло в голову… Одно-единственное слово.

Нормальность. То, что они делали, было нормально и правильно. Палатка — особая зона, в которой желание присутствует в качестве нормального позыва. Здесь ты стягиваешь одежду, твой партнер делает то же самое, а дальше, при благоприятном исходе, нахлынувшее возбуждение смешается с нежностью. Эта мысль, очевидная, как озеро, поблескивавшее за палаткой, напугала Владимира почти до импотенции. Он еще сильнее сжал Морган и ощутил сухость в горле и внезапную потребность помочиться.

— Эй, привет, — неловко произнес он.

Это становилось его любимой фразой. Она придавала его романтическим чувствам неформальность, будто они с Морган были уже лучшими друзьями и одновременно оставались почти чужими людьми, когда дело касалось раздевания.

— Привет, — ответила в тон Морган.

Пока он машинально мял ее грудь, она гладила его шею и дрожащее горло, приподняла его искрящую нейлоновую рубашку и сжала пальцами бледный живот, неотрывно глядя на него, и на лице у нее было написано терпеливое участие — она помогала Владимиру Гиршкину в трудную минуту. В рассеянном свете столованского солнца желтая палатка приобрела рыжеватый оттенок, и на этом фоне Морган показалась Владимиру старше, а кожа на лице красноватой и неровной; она прикрыла глаза, возможно, от усталости, которую выдавала за возбуждение (по доброте душевной, предпочитал думать Владимир, или даже из высочайшего милосердия). Когда он дотронулся до ее лба, его ударило током; Морган грустно улыбнулась: надо же, ее тело в соприкосновении с его телом заряжается электричеством, и прошептала вместо него «ой».

От монотонных поглаживаний она впала в почти полную неподвижность. Затем, приподнявшись на локте, смахнула с Владимира колючки, оценила ситуацию, поняла, что придется брать дело в свои руки, расстегнула молнию на его пролетарских штанах и стащила их, вылезла из своих джинсов, расцветив воздух землистым ароматом походницы, и помогла Владимиру взобраться на нее.

— Эй, привет, — повторил Владимир.

Она рассеянно коснулась его лица и отвела взгляд. О чем она думала? Еще вчера она наблюдала, как Владимир с Коэном едва по стенке не размазали бедного владельца клуба, несчастного канадца Гарри Грина, споря об одном из аспектов назревавшей войны в Югославии, и вот сейчас он, Владимир Завоеватель, дрожит в осеннем холодке палатки, трется о ее живот, будто понятия не имеет, как совокупляются с женщиной; он, мужчина, который не умеет поставить палатку, да и, по его же собственному признанию, вообще толком ничего не умеет, кроме как говорить, смеяться, размахивать крошечными руками и стараться всем нравиться. Она обхватила его и стала привычно пощипывать, иногда получалось немножко больно, но он делал вид, что ему приятно. Закрыв глаза, Владимир театрально закашлялся, гулкое клокотание мокроты эхом пронеслось по палатке. Потом он издал что-то вроде стона: «Маа-ум». И заключил: «А-аф».

— Эй, привет, незнакомец, — вырвалось у Морган, и по ее виноватой улыбке Владимир догадался, что она хотела бы вернуть эти слова обратно, потому что наверняка жалела его, прямо-таки светилась сочувствием, а может быть, то был длинный луч вуайеристского солнца, пролезший между ними; но нет, точно сочувствие…

Ах, если бы он мог рассказать ей… Милая Морган… Она задавала не те вопросы в ту ночь на острове посреди Тавлаты. Владимир не был ни плохим, ни хорошим человеком. Мужчина, лежавший на ней, с гусиной кожей на груди, короткой порослью на лице, торчавшей во все стороны света, с глазами, умолявшими хоть о каком-нибудь облегчении, с мокрыми трясущимися руками, вцепившимися в ее плечи, — то был конченый человек. Иначе оказался бы он, такой умный, таким потерянным? Иначе трясло бы его так жутко и неподдельно перед ней, столь непритязательной женщиной?

Владимир готовился произнести все это вслух, как вдруг Морган приподняла его, сняла его член со своего живота и направила куда следовало. Он разинул рот, и, наверное, она увидала пузырьки, забулькавшие в его горле, словно он пытался дышать под водой. В смятении он уставился на нее. Он явно опять собирался пролепетать «эй, привет». И, видимо, для того, чтобы лишить Владимира этой возможности, она ухватила его за задницу и рывком потянула на себя, отчего палатка наполнилась счастливым мужским рыком.

После работы Владимир с Морган обычно ехали в город и обедали капустным супом в новом кришнаитском заведении или отправлялись в «Модерн», где пили кофе по-турецки, просыпались, оживлялись, пихали друг друга ногами под столом в быстром темпе диксиленда. Но чаще они гуляли — бодрым шагом, подстегиваемые ноябрьским холодком. Борясь с ветром, они забирались на вершину Репинского холма, самого высокого холма Правы, зеленого Акрополя, лишенного, увы, своего Парфенона. Сверху Старый город на противоположной стороне реки казался грудой безделушек на домашней распродаже: пороховые башни напоминали почерневшие перечницы, дома в стиле модерн — коллекцию позолоченных музыкальных шкатулок.

— Нет, это что-то, — сказала однажды Морган. — Только взгляни на все эти краны у «К-марта». Те, кто приедет сюда через двадцать лет, никогда не узнают, как тут все было. Им придется читать твои стихи, или стихи Коэна, или метаэссе Максин…

Владимир смотрел не столько на золотистый город, сколько в другую сторону — на непременный ларек с сосисками, грязноватую колбасную лавчонку «Имбисс», которую местные соорудили на скорую руку, чтобы кормить голодных немцев.

— Верно, время сейчас особенное, — отвечал Владимир, косясь на маленькую пухлую сосиску, завернутую в ржаной хлеб. — Но мы должны остерегаться вторжения… э-э… ну ты понимаешь… транснациональных корпораций.

— Я чувствую себя здесь удивительно легко, — продолжала Морган, не обращая внимания на его слова. — Все тревоги куда-то отступают. В прошлом году в колледже, когда я заходила в комнату, куда привозили почту, я часто застывала как вкопанная и на меня накатывала жуткая паника. Какое-то… необъяснимое… безумие. С тобой такое бывало, Владимир?

— Конечно.

Он скептически посмотрел на нее. Паника? Что она знает о панике? Весь мир лежит у ее ног. Когда большая птица в лесу, сова наверное, попыталась съесть Владимира, Морган стоило лишь произнести «фу!», произнести твердо, с интонацией «клиент-всегда-прав», и птица, жалобно ухая, немедленно улетела обратно под полог листвы. Паника? Сомнительно.

— Кровь отливает от рук и ног, — говорила Морган, — потом и от головы, и все плывет перед глазами. Университетский психотерапевт сказал, что это классический приступ страха. Ты когда-нибудь ходил к психотерапевту, Владимир?

— Русские не верят в психиатрию, — объяснил Владимир. — Наша жизнь трудна, и надо терпеть.

— Я просто спросила. Так вот, эти приступы случались среди бела дня, когда абсолютно ничего не происходило. Странно. Я знала, что университет я закончу, и училась я неплохо, у меня были классные друзья, я встречалась с одним парнем, не самым умным на свете, ну, сам понимаешь… колледж.

— В Огайо.

Владимир попытался представить себе это место. И вспомнил о Средне-Западном прогрессивном колледже, где он недолго пробыл. Эстафета голышом на празднике рабочей солидарности, жаркие, «дай-узнать-тебя-поближе» душевые, массовый кризис сексуальной ориентации в разгар весны. По части приступов страха пальма первенства точно принадлежала его колледжу.

— Да, в Огайо, — подхватила Морган. — Я хочу сказать, у меня было все в порядке. Ничего плохого. С родителями вполне нормальные отношения. Мать часто приезжала из Кливленда навестить меня, а когда я провожала ее до машины, она начинала плакать и говорить, как мне повезло и какая я красивая да замечательная. Приятно, но и немножко неловко. Иногда она проезжала сто пятьдесят миль только для того, чтобы привезти мне новую телефонную карту или упаковку содовой, а потом разворачивалась и ехала обратно. Не знаю, наверное, она вправду скучала. За год до того они разругались с моим братом. Папа вроде как силком заставил его поработать в своей фирме летом, это было слишком для него… Кажется, брат сейчас в Белизе. От него не было известий с прошлого Рождества. Почти год прошел.

— Мамаши. — Владимир покачал головой и застегнул куртку Морган: ветер усиливался.

— Спасибо, — поблагодарила Морган. — Ну и психотерапевт все допытывался: может, меня что-то угнетает? Беспокоюсь об оценках? Или у меня проблемы с законом? И не залетела ли я? Но конечно, ничего такого не было… Я была обычной хорошей девочкой.

— Гм, — Владимир ее почти уже не слушал. — В чем же, по-твоему, было дело?

— В общем, врач сказал, что мои приступы страха были как бы прикрытием. На самом деле я чувствовала жуткую злость, и приступы страха не позволяли мне сорваться. Они — вроде предупредительных знаков, а без них я бы совершила что-нибудь дикое. Ну, например, стала бы мстить.

— Но это на тебя совершенно не похоже! — Владимир искренне недоумевал. — С чего вдруг ты могла бы сорваться? Послушай, я в психологии плохо разбираюсь, но чему учит нас современная наука? Если у тебя проблема, виноваты родители. Но твои мама с папой кажутся абсолютно разумными людьми. — Он не кривил душой. По рассказам Морган, ее родители жили в доме, построенном уступами на Лесном бульваре, там они вырастили Морган и еще двух среднезападных детей.

— Я тоже думаю, что с ними все в порядке, — согласилась Морган. — Но на братишек они все-таки давили, хотя старшая из детей — я.

— Ага! А второй брат, он тоже прячется в Белизе?

— Нет, он в Индиане. Менеджер по маркетингу.

— Прекрасно! Какой-либо закономерности здесь не просматривается, — с облегчением вздохнул Владимир. Он и сам немного испугался: если с Морган что-то не так, то каковы тогда шансы у Владимира Гиршкина, выходца из семьи советских евреев? С тем же успехом Морган могла бы заявить, что Толстой ошибался и счастливые семьи не походят друг на друга. — Послушай, твои приступы страха, они участились в последнее время или стали реже?

— Вообще-то, с тех пор, как я приехала в Праву, ни одного не было.

— Понятно… понятно.

Владимир сцепил пальцы, как обычно делал доктор Гиршкин, размышляя над запросом из министерства здравоохранения. Он определенно обеспокоился, но что именно его тревожило, толком не знал. Они, двое любовников-чужестранцев, просто беседуют. Легко, без напряга.

— Давай уточним, что конкретно говорил твой психиатр, — напрягся Владимир. — Он сказал, что приступы страха — нечто вроде прикрытия, они не позволяли тебе «сорваться». Хорошо. А теперь скажи, находясь в Праве, не делала ли ты чего-нибудь… гм… говоря твоими же словами, «дикого» или «мстительного»?

Морган задумалась. Обведя взглядом линию горизонта, невидимую за городскими постройками, она опустила глаза на голую землю. Опять это непонятное молчание. Морган теребила застежку на куртке, и Владимир вспомнил, как эта застежка называется по-русски: «молния». Красивое слово, не то что английский «зиппер».

— Так были срывы?

— Нет, — наконец ответила она. — Не было.

И вдруг обняла его и коснулась его колючей щеки подбородком, оканчивавшимся ямочкой размером с десятицентовик. Эту расщелинку Владимир почему-то находил невероятно сексуальной, но теперь он счел ее знаменательным изъяном, вмятиной, которую он разгладит любовью и мыслью аналитика.

— Вот видишь, тростник ты мой сахарный, — сказал он, целуя гигантскую ямочку. — Мы выяснили, что психотерапевт у тебя был скорее всего второсортный… Не обижайся, но какими еще могут быть психотерапевты в Огайо?.. Да, итак, мы выяснили, что этот доктор кругом ошибался. Приступы страха вовсе не закупоривали твой гнев, предотвращая иррациональные поступки. Иначе как объяснить внезапное исчезновение этих приступов здесь, в Праве? И позволь заметить, возможно, тебе просто было необходимо проветриться, так сказать, сбежать на время от семейного очага, альма-матер и — хотя я и рискую прослыть самонадеянным — завязать новый роман. Я прав? А? Ну конечно, прав.

Его трясло от маниакального сознания собственной правоты. Он поднял руки, будто возносил хвалу Господу.

— Ну и слава Богу! — воскликнул Владимир. — Слава Богу! Ты полностью излечилась. Это надо отпраздновать, и не где-нибудь, но в «Столованском винном архиве». В синем зале, разумеется. Нет, людям вроде нас нет нужды заказывать столик заранее… Как ты могла такое подумать! Идем же!

Он схватил ее за руку и потащил вниз с Репинского холма, где у подножия их ждал Ян с машиной.

Поначалу Морган противилась, словно переход от любительского психоанализа к буйному пьянству в «Винном архиве» выглядел несколько неприличным. Но Владимир не мог думать ни о чем другом. Выпить! Хватит болтовни. Приступов страха. Срывов. Разум — наш господин. В самых ужасных обстоятельствах разум способен сказать: «Стоп! Я здесь главный!» А какие ужасные обстоятельства были у Морган? Беспокойство молодой девушки перед окончанием университета? Тоска матери по дочери? Отец, желавший сыновьям самого лучшего? Ох, любят американцы выдумывать себе проблемы. У русских есть старинное выражение на сей счет: с жиру бесятся.

Да, беседа оставила неприятный осадок. По дороге в «Винный архив» злость на Морган постепенно усиливалась. Как она могла с ним так поступить? Палатка в лесу вспоминалась теперь событием столетней давности. Нормальность. Возбуждение. Нежность. Вот что она ему молчаливо обещала. И вдруг этот нервный разговор и ее отказ поселить Владимира в своей квартире. Ну и хрен с ней! Нормальность все равно возьмет свое. Плюшевые, чуть ли не надувные банкетки «Винного архива» выдохнут многозначительно под его задом. В стереосистеме будет пощипывать струны Грант Грин[49]. Столованец с волосами, собранными в хвост, принесет бутылку портвейна. Владимир прочтет Морган краткую и внятную лекцию о том, как сильно он ее любит. Они поедут домой и лягут вместе в постель, в пьяном бессильном сексе тоже есть свое очарование. И все образуется.

Но Морган припасла для него кое-что еще.

Понятно, что при появлении у «Винного архива» БМВ с шофером неповоротливый, шерстистый рассудок старух неизменно помутнялся, но Владимиру нравилось немного подразнить их, прежде чем подняться в синий зал, чтобы налопаться устриц, запивая их мускатом.

Через Старый город они проехали в молчании. Морган по-прежнему теребила молнию на куртке, ерзала на сиденье, и ее ляжки терлись о мягкую кожаную обшивку салона. Возможно, она размышляла о том, что наговорила Владимиру на Репинском холме, обо всей этой ерунде про страшные университетские годы; возможно, она начинала понимать, насколько хуже жилось Владимиру по сравнению с ней. Он мог бы многое ей порассказать. А что, интересная тема для застольной беседы. С чего начать? Издалека, с расчудесного советского детсада, или сразу с флоридских приключений с Джорди? «Победа над превратностями судьбы, — закончит он свой рассказ. — Вот суть истории Владимира Гиршкина, иначе он не сидел бы здесь, смахивая чатни с твоего носа пуговкой…»

Заведение для мальчишника выбрал Ян и попал в точку: бар, сохранивший национальный колорит, насколько это было возможно в новой, усовершенствованной и рвущейся в Европу Праве; большинство клиентов — тощие прыщавые солдаты и полицейские, отработавшие смену. Те и другие были в форме, они жадно лакали доброе пиво, лившееся из длинного ряда кранов, которые столь преданно служили искусству раздачи, что даже в положении «закрыто» из них хлестала пенистая жидкость. Декор отсутствовал — лишь стены, крыша и микроскопический садик снаружи, где в беспорядке стояли складные стулья, скрипевшие под органами госбезопасности и вооруженных сил, восседавшими на них. Пластиковая фигурка розового фламинго, привезенная, по словам барменши, «первым новым столованцем, посетившим Флориду», торчала одноногим часовым средь звона кружек и веселого переругиванья.

Коэн и Планк поначалу чувствовали себя неловко в обществе местных. Владимир заметил, как они нащупывали карточки «Американ Экспресс» в карманах штанов, словно опасаясь, что туземцы съедят их живьем, если они не смогут заплатить по счету. Понятный страх, ибо солдатики выглядели голодными, а кухня не работала. Но по мере того как рос счет, парни расслабились, сгорбились, вытащили незанятые руки — те, что не держали кружку, — из карманов и, положив их на барную стойку, принялись постукивать пальцами в такт полному собранию сочинений Майкла Джексона, крутившемуся в магнитофоне. Сколько лет прошло, а эта странная птица все еще радовала слух.

Разговор между друзьями не заходил дальше причмокиванья и «классное пиво!», пока сидевшие рядом военнослужащие, Ян и Войцек, не пустили по кругу немецкую порнуху, решив заодно попрактиковаться в английском. Очень скоро Коэн с Планком увлеклись голыми дамочками, вздыхая дуэтом каждый раз, когда распустивший слюни Ян или его хихикающий приятель переворачивал страницу.

— Ну вылитая Александра, — объявили оба и попытались на смеси английского, столованского и мужеского объяснить солдатам, что у них есть знакомая, столь же великолепная и желанная, как девушка на картинке.

Ян и Войцек были потрясены.

— Это так? — спрашивали они, тыча пальцами в груди и лобки и с трепетом глядя на американцев, которые — во всяком случае, если судить по их знакомым женского пола — по-прежнему оставались для этих парнишек гражданами великой мировой державы.

Владимир, ограничивший свое участие в беседе возгласами притворного вожделения, не уставал поражаться: немецкие валькирии в журнале ни капельки не походили на Александру. Модели были невероятно высокими блондинками, все с раскинутыми, точно щипцы, ногами и раздвинутой пальчиками розовой, неукоснительно безволосой щелью. Александру, пусть не коротышку и не толстушку, блондинистой и тощей, как спица, каланчой назвать было нельзя. Португальские праматери наделили ее здоровой средиземноморской полнотой бедер, губ и груди. Единственным критерием, которому она соответствовала не меньше, чем девушки в журнале, была желанность.

Планку и Коэну хватило и этого. Им немного надо было, чтобы разгорячиться и расстроиться. Солдаты быстро уяснили причину недуга, мучившего американцев, и ушли, сославшись на необходимость встретиться с подружками для «профилактики».

— Ладно, джентльмены, — произнес Владимир, когда стандартный английский восстановил свои права в их уголке бара. — Еще по одной, а?

Одобрительные звуки, жизнерадостные, как коровье мычание.

— Отлично, — сказал Владимир. — Знаете, я ведь тоже на Александру запал.

Радостное изумление. И он тоже! Проблема вселенского масштаба!

— А как же Морган? — Планк озадаченно почесал свою огромную бритую голову.

Владимир пожал плечами. Морган? Не поплакаться ли парням? Нет, нельзя. Они слишком хрупки и по-своему консервативны. Известие о двойной жизни Морган доведет их до инфаркта.

— Можно любить и двух женщин сразу, — заявил Владимир. — Особенно когда спишь только с одной из них.

— Да, верно, — произнес Коэн тоном кабинетного ученого, будто речь шла о давно кодифицированном правиле и кодекс этот хранился в Институте вожделения им. Артюра Рембо. — Хотя рано или поздно все летит к черту.

Владимир проигнорировал последнюю реплику, продолжая гнуть свое в духе заправской сводни:

— Вам, ребята, надо приударить еще за кем-нибудь. Именно приударить, а не просто сидеть и ныть. — Смех. — Я серьезно. Прикиньте, какой у вас сейчас статус: в Праве вы — номер один, никогда вас не будут больше уважать… — Пожалуй, он был слишком откровенен. — То есть больше уважать как молодых людей, не подозревая о полноте спектра ваших артистических возможностей, — пояснил он, и совершенно зря. Эти двое не сомневались в своем величии. — В этом городе почти все женщины ваши! — воскликнул Владимир.

— Почти, — вставил Коэн, меланхолично потягивая пиво.

— Я понял тебя, брат, — пробормотал Планк, кивая Коэну.

Парни попытались улыбнуться и беззаботно пожать плечами, точно так же пенсионеры в Старом Свете реагируют на сообщение, что ежедневные фондю и кровяная колбаса могут отрицательно сказаться на их здоровье.

Однако Владимир был готов прочищать им мозги весь вечер напролет, подставляя кружки под волшебные краны. Он не ведал, что посетители пивной уже разнесли, спотыкаясь, слухи по округе: в местной забегаловке сидит компания странно одетых американских хлыщей. И вскоре эти слухи породили визитера.

Очнулся Владимир от оглушающего рева автомобилей. Две полицейские машины, пронизывая сине-красными сполохами долину розового барокко, где друзья обрели покой, затормозили в нескольких сантиметрах от его физиономии, и их с Коэном моментально окружили потные великаны. Снизу были видны очертания тяжелых дубинок, болтавшихся на ремнях, запах пива и корейки перебил уличную угольно-дизельную вонь. Раздался смех, раскатистый гогот славянского копа в три утра, — слушайте все, кому не лень, за это денег не берут.

Да, веселая собралась компания, топтавшаяся на наших падших героях; свет мигалок лишь усиливал карнавальную атмосферу — казалось, рейв, тот самый, о котором мечтал Франтишек, был в полном разгаре.

Владимир лежал, скрючившись, в гнезде, сооруженном по подсказке инстинкта из куртки и толстого свитера.

— Буду ясем американко, — взмолился он без особой надежды. То была единственная полезная фраза, которую он знал по-столовански: я американец.

И лишь подогрел всеобщее веселье. Очередной эскадрон полицейских «трабантов» выскочил из прилегающих улочек, с десяток офицеров пополнили ряды бойцов. И вот уже вновь прибывшие скандируют экспатриантскую мантру: «Буду ясем американко! Буду ясем американко!»

Кое-кто снял фуражки и затянул нестройно «Звездно-полосатый флаг», выученный за годы трансляции Олимпийских игр; впрочем, дальше первых тактов дело не пошло.

— Американский бизнесмен, — уточнил Владимир, но даже это не возвысило его в глазах закона.

Бал полицейских продолжался, подкрепление прибывало каждую минуту, и скоро создалось впечатление, будто в празднике участвуют все городские стражи порядка, задействованные на ночном дежурстве. Некоторые даже вытащили фотоаппараты, и Владимир с Коэном оказались под огнем вспышек В обмякшую руку Коэна вложили бутылку «Столичной», и он в полубреду позировал с ней, бормоча подряд все известные ему столованские выражения: «Я американец… Я пишу стихи… Мне нравится здесь… Два пива, пожалуйста, и одну форель на двоих…»

Внезапно засвиристели рации, начальники выкрикнули приказы, дверцы машин с треском захлопнулись. Что-то произошло где-то в другом месте, и бульвар постепенно опустел. Последним отъехал молодой рекрут в красно-золотой фуражке с грозным столованским львом, фуражка была ему великовата. Но прежде он подошел к ним и, взъерошив Коэну волосы, выдернул бутылку у него из рук.

— Извини, американский друг. «Столичная» денег стоит.

Потом он совершил добрый поступок поднял обоих разом и отволок с трамвайных путей (так вот что врезалось Владимиру в бок!) на тротуар.

— Пока, бизнесмен. — Простецкие усики дергались, когда он говорил. Затем полицейский сел в «трабант» и нажал на газ, сирена взвыла в окончательно растревоженной ночи.

Он не терял времени.

Через полчаса после того, как проснулся, через пять часов после того, как его чуть не убили, Владимир уже был у Сурка. Не позвонил, не постучал, просто вошел, объявился — пусть все знают, кто такой этот Гиршкин, ему не требуется ни звонить, ни стучать.

В доме босса Владимир окунулся в смешение культур. Из бандитского форта Сурок вместе с новой подружкой, женами и наложницами переехал в уродливо разраставшиеся Бруклайновы Сады, поселок в зеленом уголке Большой Правы. Те, кому знаком настоящий — массачусетский — Бруклайн, не разочаровались бы. Столованский вариант был законченным выражением вкусов верхнего слоя североамериканского среднего класса: десять рядов особняков из темного кирпича, арки, оплетенные плющом. На покатой лужайке перед въездом розовые, красные и белые пионы вывели «Добро пожаловать» по-английски, а в самом дальнем углу не по дням, но по часам вырастал самодостаточный «Фуд-Корт»[55], расползаясь отростками во все концы гипотетического супермаркета. Единственной уступкой местной реальности служил тот непреложный факт, что к концу тысячелетия от блеска поселка и помину не останется.

В этом изысканном обиталище Владимир появился, загодя скрестив руки на груди и нахмурив чело. Несравненный Ян (посвященный в рыцари, причисленный к лику блаженных, одаренный лакомой премией) высадил его у подворья Сурка, на углу Глендейл-роуд и площади Макартура. Телохранители предпринимателя спали в фургоне, поставленном на въезде, их руки в пиджачных рукавах свисали из открытых окон, словно полосатые щупальца. Как уже было сказано, Владимир не постучался. Он пересек пустую гостиную с мобильником наготове, с полностью вытянутой антенной, будто вынутым из ножен мечом. Сурка он нашел за завтраком в маленьком закутке у кухни.

Босс оторвался от кукурузных хлопьев.

— Какой сюрприз! — произнес он, хотя явно не удивился, разве что восклицание относилось к его собственным мыслям. — Боже мой! — с большей искренностью продолжил Сурок — Что ты тут делаешь?

— С этим надо кончать. — Владимир нацелил антенну на треугольник голой волосатой плоти, на которую не хватило халата Сурка. — Хоть завтра я могу улететь в Гонконг. Или на Мальту. У меня тысячи планов. И куча связей.

Сурок попытался изобразить недоверие и стал как никогда похож на отца, чья фотография висела у него над головой. Сорокалетний Вентиляторный в полном боевом снаряжении старался смотреть в объектив с достоинством, но безумие советской жизни уже сквозило в свирепом блеске глаз, и на самом деле вид у Рыбакова был такой, словно ему хотелось рявкнуть: «Убери камеру, ты, штатский! А не то узнаешь у меня!»

— Прекрати, Владимир, — сказал Сурок. — Что ты распсиховался?

— Распсиховался! Ты, кажется, не совсем понимаешь значение этого слова. Вооруженные до зубов бывшие спецназовцы в джипах, разъезжающие по почти западному городу, — вот это психоз. Их командир угрожает вице-президенту крупнейшей инвестиционной компании — опять психоз.

Сурок крякнул и помешал ложкой в тарелке.

Почему-то он ел большой деревянной ложкой, больше подходившей для густой русской каши, чем для размоченных американских хлопьев. За приоткрытой застекленной дверью на кухню — дерево и хром — мелькал розовый женский зад.

— Ладно, — сказал Сурок, когда от перемешивания хлопья в тарелке сложились в иную конфигурацию. — Чего ты от меня хочешь? Американизмов и глобализмов? Хочешь проводить свою линию? Тогда вперед! С Гусевым у тебя проблем не будет. Джипы и оружие я могу отобрать у него как… — Но пальцами Сурок не щелкнул. Его взгляд был прикован к Владимирову мобильнику, и взгляд этот был тусклым и усталым; казалось, Сурок заснул бы прямо сейчас, если б не опасался, что антенна способна вонзиться ему в глаз.

— Хочу вести курсы «Как стать американским бизнесменом» с обязательным посещением для каждого члена организации, — заявил Владимир. — Начинаем с завтрашнего дня.

— Как скажешь, так и будет.

Владимир постучал антенной по обеденному столу — ясеневому, в форме полумесяца, с компьютерным дизайном. У него было ощущение, что он забыл уточнить нечто важное, но ошеломленный уступчивостью Сурка, не мог припомнить, что именно.

— Ах да, — произнес он наконец, — мы открываем ночной клуб.

— Прекрасно. Хорошая дискотека нам не помешает. — Сурок вдруг принял озабоченный вид. Ты только не обижайся, Владимир, но если мы разговариваем по-честному, то и я должен говорить от души. Владимир, дружище, почему ты держишься от нас в стороне? Почему ты не водишь компанию с нами, русскими братьями? Я не имею в виду Гусева и его ребят, но со мной-то, с Сурком? Например, говорят, ты завел красивую американскую подружку. Почему я ее не видел? Я люблю смотреть на хорошеньких девушек И почему мы с тобой никуда вместе не ходим, ты со своей девушкой и я со своей Леной? Через месяц в здешнем «Фуд-Корте» открывают новый ресторан с американской кухней. Он будет называться «Дорога 66» или что-то в этом роде. Наверняка твоя девушка будет чувствовать себя как дома в таком месте, а моя Леночка обожает молочные коктейли.

Непристойное предложение, повитав в воздухе между Владимиром и Сурком, в итоге приземлилось на эргономичный стол между кукурузными хлопьями и чашкой с эмблемой «Эр Франс». Встреча парами. С Сурком. И Морган. И существом по имени Леночка. Но вежливо отказаться от приглашения Владимир не успел, у него возникли иные соображения: Морган в ГУЛАГ! Он давно подумывал о мести. О мести Морган за то, что она сделала из Ноги фетиш, за кровожадных бабушек, за скользкого Томаша. Да, пришло время преподнести этой изнеженной агитаторше толику полезных сведений о жестокости и пустоте окружавшей ее вселенной. Значит — встречаемся парами! Знакомство с миром Сурка. Отличное противоядие от школьных балов в Шейкер-Хайтс — сочинение на тему «Как я обедала с Сурком».

— Вообще-то моя девушка очень интересуется моими русскими друзьями, — сказал Владимир.

— Тогда договорились! — Сурок радостно хлопнул его по плечу. — Мы выпьем за ее американскую красоту!

Он развернулся и движением ноги, обутой в пронзительно-зеленые шлепанцы с мордой Годзиллы, распахнул стеклянную дверь.

— Ты знаком с Леной? — спросил он; теперь спина девицы была видна целиком. — Хочешь, она тебе каши сварит?

В Морган чрезвычайно умиляла одна вещь: несмотря на то что формально она принадлежала к высшим слоям среднего класса, на выход у нее имелся только один наряд — тесная шелковая блузка, которую она надевала на первое свидание с Владимиром. Все остальное в ее шкафу было потрепанным и «добротным», как выражаются на Среднем Западе, ибо в отличие от Владимира Морган ехала в Праву не для того, чтобы блистать на балах.

Когда они подъехали к «Дороге 66», Морган нервно одернула рукава своей главной блузки, чтобы та облегала тело, как надо. В третий раз мазнула помадой по губам и зачем-то поскребла передний зуб. Приглядевшись к сиявшей огнями вывеске, она спросила:

— Разве не правильнее «Шоссе 66»?[57]

Владимир загадочно подмигнул и поцеловал ее в щеку.

— Эй, перестань. На мне румяна. Посмотри, что ты наделал.

Она опять полезла в сумочку, и, пока Морган сморкалась и снова пудрила щеки, Владимиру пришлось бороться со столь бесполезным чувством нежности.

— Если ты, Морган Дженсон… на Запад решишь рвануть, — напевал Владимир, пока они шагали рука об руку к жгуче-красной неоновой вывеске мимо засыпанного гравием десятиакрового оврага, которому предстояло стать американским супермаркетом, — езжай за мной… по той дороге… это славный путь.

— Как ты можешь петь? — удивилась Морган, в очередной раз промокая губы салфеткой. — Ведь мы ужинаем с твоим боссом. Неужто ты совсем не боишься?

— Оторвись, коль маза есть, — мурлыкал Владимир, берясь за пластмассовые дверные ручки в виде гремучих змей, — на шоссе шестьдесят шесть.

Их взору открылся изумительный вид: дешевая мебель под красное дерево и всякие американские штучки, ибо в ресторане, как и в песне, проложили дорогу «от Чикаго до Эл-Эй… две тыщи миль… но не робей», прикрепив к каждому столику название какого-нибудь населенного пункта — Сент-Луис, Оклахома, Флэгстафф, «Вайнону не прозевай… Кингман, Барстоу, Сан-Бернардино…».

Сурок и его подружка окопались в Флэгстаффе.

— Володя, а у меня кактус есть! — закричал Сурок через весь огромный ресторан.

Столик «Флэгстафф» действительно украшал искусственный кактус пронзительного цвета, и выглядел он куда солиднее, чем нелепые шестифутовые Городские Ворота Сент-Луиса или заброшенная фактория из Джеронимо на соседних «аризонских» столиках.

— Говорят, за кактусом в очередь пишутся, — с достоинством сообщил Сурок по-английски, после того как все перезнакомились и заказали молочные коктейли с шоколадом.

В порядке европеизации Владимир заставил Сурка приобрести десять черных водолазок и десять пар слаксов у компании из штата Мэн, специализирующейся на этом виде продукции, и в тот вечер босс выглядел так, будто собрался на либеральную вечеринку, устраиваемую в Верхнем Вест-Сайде по случаю Дня благодарения. Что касается любви всей его жизни, Леночки, о ней можно было бы написать целый роман, потому здесь мы ограничимся лишь описанием ее прически.

В начале 90-х женщины на Западе предпочитали короткие стрижки — «паж» или «шапочка», но Лена продолжала сооружать прически в старом русском стиле. Отказываясь придерживаться чего-то одного — распустить волосы либо зачесать их наверх, — она сочетала оба подхода: пышная грива опускалась на ее плечи, а еще пятнадцать фунтов пронзительно-клубничных волос были перехвачены на макушке громадным белым бантом. За каскадами локонов виднелось mil'en'koe russkoe lichiko с высокими монгольскими скулами и остреньким носиком. Одета она была в точно такие же водолазку и слаксы, как у Сурка, отчего пара напоминала молодоженов, путешествующих во время медового месяца.

— Очень рад, — Сурок поцеловал Морган руку. — Сегодня мы с Леночкой практикуемся в английский, так что, пожалуйста, исправлять выражения Сурка. По-моему, по-английски меня зовут «граундхог», но словарь выдает еще и… «обормот»… нет, «мармот». В ваша страна водится такое маленькое животное? Владимир говорит, что теперь все должны говорить по-английски!

— Жаль, что подзабыла русский, я учила его в колледже. — Морган ободряюще улыбнулась Сурку, словно русский до сих пор оставался языком мирового значения и стоил того, чтобы его учить. — Я немного говорю по-столовански, но это не одно и то же.

Пары уселись друг против друга. Сурок широким жестом заказал еду на всех: бургеры с зеленью для дам и бургеры со страусятиной для мужчин.

— А еще три порции картошки фри с острым соусом, — потребовал он у официантки. — Люблю эту гадость. — Он широко улыбнулся сотрапезникам.

— Значит… — неуверенно произнес Владимир, не зная, как начать этот Ужин Отмщения.

— Да, — Сурок кивнул Владимиру, — значит.

— Значит… — улыбнулась Морган Лене и Сурку. Бедняжка, она уже хрустела пальцами под столом. — Как вы познакомились друг с другом?

Оригинальнее вопроса на двойном свидании и придумать было нельзя.

— М-м… — Сурок ностальгически заулыбался. — Длинна история, — ответил он на ломаном, но, как ни странно, симпатичном английском. — Я расскажу? Да? Хорошо? О'кей. Большая история. Как-то Сурок идет в Днепропетровск, на Восточную Украину, значит, и много людей делают ему плохо, тогда Сурок делает им очень плохо, и, э-э-э, время на часах тик-так, тик-так, и иголка на часах два круга делает, двое суток проходят, и Сурок жив, а враги его… э-э… умерли.

— Погодите, — встрепенулась Морган. — Неужто…

— В переносном смысле, — нехотя вмешался Владимир.

— Ну, — продолжил Сурок, — плохому делу конец, но Сурок все равно очень одинокий и очень грустный…

— Ой, Толечка, — вскрикнула Лена, поправляя одной рукой бант, а другой — соломинку в коктейле. — Понимаешь, Морган, у него русская душа. Знаешь, что такое русская душа?

— Владимир мне рассказывал, — ответила Морган. — Это…

— Это замечательно, — перебил Владимир. Жестом он попросил Сурка продолжать, отлично понимая, куда клонит его работодатель. Замечательнее не бывает.

— О'кей, Сурок один в Днепропетровск. Брат убивает себя прошлым годом, дядя Леша, дальняя родня, мрет от пьянки. Финиш! Семьи нет, друга нет, никого.

— Бедный мой Сурок, — пискнула по-русски Лена. — Как это по-английски?.. Бедный мой Граундхог…

— Я вас очень хорошо понимаю, — сказала Морган. — В чужом городе всегда очень трудно, даже в Америке. Однажды я поехала в Дайтон в составе баскетбольной команды…

— Ладно, — перебил Сурок — Сурок один в Днепропетровск, кровать холодная, и нет девушки лечь рядом, и вот он идет… Как у вас называется публичный дом? — перешел на русский Сурок — Дом для народа? Ну, ты понимаешь…

Лена окунула картофельную дольку в лужу острого соуса.

— Может, девочкин дом?

— Да, да, точно. И вот он сидит, мадам приходит, показывает ему такую и такую девушку, а Сурок, типа, тьфу! тьфу! Плюет на пол, потому что уродины. Одна там лицом черная, как цыганка, другая — нос большой, третья говорит по-пигмейски, не по-русски, значит… А Сурку надо, конечно, особую девушку.

— Он очень образованный. — Лена погладила Сурка по огромной лапище. — Толя, прочти для Морган знаменитую поэзию, такую длинную поэзию Александра Сергеевича Пушкина, называется, э-э… — Лена умоляюще воззрилась на Владимира.

— «Медный всадник»? — попробовал угадать Владимир.

— Да, правильно. «Медный всадник». Очень красивый стишок Все его знают. Он про знаменитую статую человека и лошади.

— Лена! Будь добра! Я рассказываю интересная история, — повысил голос Сурок. — И вот Сурок уходит из девочкиного дома, но потом слышит красивый звук из комнаты любви. «Ох! Ох! Ох!» Типа чудесный славянский ангел. «Ох! Ох! Ох!» Голос нежный юной девушки. «Ох! Ох! Ох!» Он просит мадам: «Кто охает?» Мадам отвечает, о, это наша Леночка так охает, но она охает за баксы, — опять по-русски вставил рассказчик, — ну, значит, за твердую валюту. Сурок типа: «У меня доллар, немецкая марка, финская марка, вам чего надо?» Тогда мадам говорит: «О'кей, сиди на диван, жди минут двадцать, будет тебе Лена». И вот Сурок сидит и сидит и слышит красивый «ох», так птица поет другой птице, и вдруг он начинает вставать… Нет, как это по-английски, Владимир? — Он прошептал слово по-русски.

— Ну-у… — Владимир глянул на Морган. Лицо у нее было пепельным, она нервно наматывала на палец соломинку, словно жгут накладывала. — Вероятно, его начинает разбирать, — перевел Владимир, смягчая смысл.

— Да! Сурка начинает разбирать прямо в фойе, и он кричать: «Лена! Лена! Леночка!» А в комнате любви она кричит «Ох! Ох! Ох!». Типа дуэт. Типа Большой театр. Блин! И он на ноги, разобранный, бежит в ближний ларек и покупает красивые цветы…

— Да! — встряла Лена. — Он покупает красные розы, прямо как в моей любимой песне Аллы Пугачевой «Миллион алых роз». И я понимаю: Бог с нами!

— А еще я покупаю дорогую шоколадную конфету в форме яйца!

— Да, — подтвердила Леночка. — Помню, из Австрии, каждое яйцо с картинкой Вольфганга Амадея Моцарта. Я одно время училась музыке в консерватории Киева.

Они переглянулись, улыбнулись и пробормотали несколько слов по-русски. Владимиру показалось, что он уловил нежное «ласточка ты моя». Сурок чмокнул Лену в щеку и повернулся к остальным, несколько смущенный.

— А-а-а, — протянул Сурок, утратив на секунду нить повествования. — Да. Прелестная история. И вот бегу я в девочкин дом, Лена уже кончает плохое дело, моется, но мне неважно, я дверь открывать, она стоит там с полотенцем, и я никогда не видел такого… О! Кожа бела! Волосы красны! Боже мой! Боже мой! Господи! Русская красота! Я падаю на ноги и даю ей цветы, яйцо Моцарта, и… и… — Он посмотрел на Лену, потом на Владимира и снова на возлюбленную. Приложил руку к сердцу. — И… — прошептал Сурок.

— И через четыре месяца мы здесь с вами за столом, — подытожила практичная Лена. — А теперь скажи, — обратилась она к впавшей в ступор Морган, — как вы с Владимиром познакомились?

— На поэтическом вечере, — промямлила Морган, оглядываясь, видимо в надежде отыскать в зале законопослушного соплеменника, который разделил бы ее чувства. Как же. Каждый второй посетитель был разнузданным столованским бизнесменом в двубортном сиреневом пиджаке, с приятной двадцатилетней спутницей под боком. — Владимир — очень хороший поэт, — добавила Морган.

— Да, он, наверное, поэт-лауреат, — рассмеялась Лена.

— В «Радости» он читал стихотворение о своей матери, — продолжала Морган, пытаясь перевести разговор в высшие сферы. — Про то, как он пошел в Чайнатаун с матерью. Стихотворение показалось мне очень красивым.

— Русский любит свою мать, — вздохнул Сурок. — Моя мама умерла в Одессе, пятьдесят седьмой год, почки, понимаете? Я был совсем малыш. Она была суровая женщина, но еще бы разок поцеловать ее и сказать «спокойной ночи». Во весь мир у меня один папа в Нью-Йорке, он моряк-инвалид. Так я узнал о Владимире. Он помочь моему папе получить штатское гражданство путем преступления против Американской иммиграционной службы. Значит, он еще и преступник-лауреат, мой Володечка!

Морган положила на тарелку недоеденный бургер с зеленью и свирепо уставилась на Владимира; капелька кетчупа устроилась на ее верхней губе.

— Да о чем тут говорить! — застенчиво прокомментировал Владимир обвинение в преступной деятельности. — В Иммиграционной службе безопасности закрутилась некая интрига. Ну я и сделал, что мог. О, это был полный улет.

— Сурок сказать мне смешную историю, — вспомнила Леночка, — про то, как Владимир брать деньги у богатого канадца и потом продать лошадиный наркотик американцам в клубе. У тебя очень ловкий парень, Морган.

Морган с силой ткнула Владимира в плечо.

— Он инвестор. Он вложил деньги Гарольда Грина в клуб. И он не торгует наркотиками. Этим занимается тот финн. Диджей Пааво.

— Брать, вкладывать — какая разница? — возразил Владимир. Но про себя подумал, что с благодушными откровениями пора закругляться, как бы они не повредили «ПраваИнвесту». Морган по-прежнему числилась в подругах Александры и, следовательно, членом тусовки, модной выделки краеугольного камня пирамиды.

Однако, наклонившись, чтобы стереть кетчуп с дрожащей губы Морган, он украдкой шепнул ей на ухо: «Морган в ГУЛАГ!» и «Смерть Ноге!».

Ему всего лишь хотелось, чтобы она поняла, на каком они свете.

Владимиру пришлось переждать двенадцать гудков, пока в трубке наконец раздался усталый, охрипший голос, звучавший столь уныло, будто принадлежал госслужащему, которого звонок застал на рабочем месте ровно в пять, когда все коллеги уже намылились уходить:

— Резиденция Баобаба.

— И где же хозяин? — Дурацкая приветственная фраза старого друга вызвала у Владимира улыбку. Баобаб оставался в своем репертуаре.

— Это ты! Ты где? Неважно! Включи Си-эн-эн! Си-эн-эн, слышишь! Уже начинается! Господи Боже!

— Что ты орешь, кретин? Почему каждый раз надо устраивать истерику. Почему мы не можем нормально…

— Этот твой дружок с вентиляторами, которому мы гражданство слепили.

— Ну и?

— На прошлой неделе он вломился в квартиру Халы, в твою прежнюю квартиру. Разбудил нас…

— Нас?

Баобаб протяжно, шумно вздохнул.

— После того как ты уехал, Роберта вышла замуж за Ласло, — начал объяснять он подчеркнуто терпеливо, как втолковывают малым детям. — Они уехали в Юту создавать профсоюз среди мормонов. Ну и… короче… и мне, и Хале, нам обоим было одиноко…

— Отлично! — Всем своим эгоистичным сердечком Владимир желал им счастья. Даже мысль о том, что они занимаются сексом — крупные тела дрожат, сотрясая без того ненадежный фундамент Алфабет-сити, — не вызывала ничего, кроме радости. Они нашли друг друга! — Но что Рыбакову было нужно?

— Ха! Начинается! Начинается! Врубай!

— Что начинается?

— Си-эн-эн, идиот!

Владимир на цыпочках прошел в гостиную, где стоял огромный черный монолит, уже настроенный на новостной канал. Голос комментатора он услыхал прежде, чем материализовалась картинка; надпись «Новость дня: мэрия Нью-Йорка в кризисе» поплыла по низу экрана.

— …Александр Рыбаков, — послышался обрывок фразы. — Но многим он известен просто как Вентиляторный, — комментировала неулыбчивая молодая журналистка в старомодном костюме из твида, волосы туго зачесаны в узел, зубы отполированы до зеркального блеска. — Известность пришла к Вентиляторному три месяца назад, когда мэр обратил внимание на его многочисленные письма в «Нью-Йорк таймс», в которых автор настойчиво твердил о развале городской инфраструктуры.

— А-а-а! — завопил Владимир.

Он добился своего. Старый заскорузлый псих добился-таки своего.

Общий план банкетного зала в позолоте, мэр — высокий мужчина с квадратным лицом, которое даже две мощные челюсти не могли растянуть в улыбку, — стоит рядом с истерически хихикающим Рыбаковым. В банкирском костюме-тройке Рыбаков выглядит стройным и презентабельным. Над ними висит растяжка: Нью-Йорк приветствует новых ньюйоркцев.

МЭР. Когда я смотрю на этого человека, подвергавшегося преследованиям на своей родине и проехавшего три тысячи миль лишь затем, чтобы громко высказаться о тех же самых проблемах, которыми озабочен и я, — преступность, социальные пособия, оскудение гражданского общества — я бы хотел, невзирая на наскоки скептиков, поблагодарить Господа за…

РЫБАКОВ (плюясь от души). Преступность, тьфу! Социальные пособия, тьфу! Гражданское общество, тьфу!

ЖУРНАЛИСТКА. Своими резкими суждениями и консервативными взглядами мистер Рыбаков нажил немало врагов среди либеральной городской элиты.

СЕДОВЛАСЫЙ ЛИБЕРАЛ В ГАЛСТУКЕ-БАБОЧКЕ (на лице скорее усталость, нежели гнев). Я возражаю не столько против упрощенных воззрений так называемого Вентиляторного на расовую, классовую и тендерную проблемы, сколько против помпезного спектакля, устроенного в сомнительных политических целях, с участием человека, по всей видимости остро нуждающегося в помощи. Если таково представление мэра о хлебе и зрелищах, то ньюйоркцам не смешно.

Рыбаков за подиумом, с маленьким вентилятором в руках. Он улыбается, глаза затуманены от удовольствия, он нежно мурлычет: «Фе-еня… Фенечка. Спой «Подмосковные вечера» для седьмого канала, пожалуйста».

ЖУРНАЛИСТКА. Конец этой истории наступил очень скоро, когда мэр пригласил мистера Рыбакова зарегистрироваться в качестве избирателя на официальной церемонии в мэрии. Телевизионные съемочные группы со всей страны собрались, дабы засвидетельствовать первое голосование в жизни Вентиляторного, вокруг которого было поднято столько шума. Улицы вокруг мэрии были перекрыты на целый день ради празднества в честь обретенного Вентиляторным права голосовать, всюду стояли лотки с осетриной и селедкой, двумя основными продуктами питания Вентиляторного, любезно предоставленными фирмой «Закуски от Росса и дочерей».

МЭР (с куском осетрины, зажатым между большим и указательным пальцами). Я внук иммигрантов. Мой сын — правнук иммигрантов. И я всегда этим гордился. А теперь я призываю всех натурализованных иммигрантов прийти и проголосовать. Если мистер Рыбаков смог это сделать, сможете и вы!

ЖУРНАЛИСТКА. Но всего лишь за час до начала церемонии из городской администрации просочились сведения о том, что на самом деле мистер Рыбаков не является гражданином США. В архивах иммиграционной службы указано, что на церемонии натурализации, проводившейся в январе прошлого года, мистер Рыбаков набросился на мистера Джамаля ибн-Рашида, проживающего в Кью-Гарденс, в Квинсе, обрушив на него град расистских высказываний.

МИСТЕР РАШИД (в чалме, на фоне своего дома с садом, возбужденно). Он кричать на меня: «Турка! Турка! Убирайся домой!» И бить меня по голове — бах! бах! — этим, как его, костылем. Жену спросите, я до сих пор по ночам не спать. Мой адвокат сказать: «В суд!» Но я судиться нет, Аллах всех прощать, и я такой же..

Перебивка, и снова Рыбаков на пресс-конференции, окруженный помощниками мэра; некий репортер кричит:

— Мистер Рыбаков, это правда? Вы действительно лжец и психопат?

Замедленная съемка: Рыбаков поднимает костыль и швыряет его через весь зал, костыль опускается точно на голову нахальному репортеру. Беззвучные кадры рукопашной: служащие городской администрации обезвреживают Рыбакова, камера дергается, стараясь ухватить все подробности. Наконец включается звук и мы слышим вопль Рыбакова: «Я гражданин! Я Америка! Гиршкин! Гиршкин! Трепло! Ворюга!»

ЖУРНАЛИСТКА. Полицейские эксперты не смогли перевести термин «Гиршкин», однако из надежных источников нам стало известно, что такого слова в русском языке не существует. В течение двух недель мистер Рыбаков наблюдался в психиатрическом центре Бельвю, в то время как сотрудники мэрии пытались замять скандал.

ПОМОЩНИК МЭРА (молодой, затравленный). Мэр протянул руку помощи этому человеку. Он хотел поддержать его. Мэр глубоко озабочен участью повредившихся умом ветеранов Второй мировой войны, беженцев из бывшего Советского Союза…

ЖУРНАЛИСТКА. Однако в основанном на документах журналистском расследовании, опубликованном в сегодняшнем номере «Дейли ньюз», говорится, что мистер Рыбаков — на газетном снимке он запечатлен за рулем своей тридцатифутовой гоночной моторной лодки — получал социальное пособие, проживая в роскошных апартаментах на Пятой авеню. Этот факт грозит городской администрации проигрышем на выборах… А сейчас прямой репортаж с пресс-конференции мэра…

Вот какова была женщина, думал Владимир, уберегшая его семью от лагеря Аушвиц 2-Биркенау. Если бы он хоть на йоту сомневался в агностицизме, сейчас было самое время пробормотать то, что осталось в памяти от поминального каддиша. Но Ивритская школа разрешила все загадки опустевших небес, потому Владимир лишь с улыбкой вспоминал свою неугомонную бабушку, какой он ее знал с детства.

Он глянул вниз, на рельсы, где Коэн, стоя на коленях, фотографировал облако, ничем не примечательное перистое облако, словно взятое с иллюстрации в учебнике по метеорологии и, однако, благодаря шальному польскому счастью сподобившееся бессмертия, проплыв над бывшим концлагерем именно в тот день, когда туда явился Коэн. Тем временем тургруппа добралась до железнодорожного полотна и направилась к ним прогулочным шагом, — вероятно, пруд с человеческим пеплом изрядно действовал на нервы и любящие комфорт туристы предпочли вернуться к баракам.

А возможно, Владимир был пристрастен.

Да, пора уезжать отсюда! Любая мысль неуместна, любой жест отдает ересью. Хватит! То ли дело его бабушка, ускользнувшая от газа и бомб, вложившая душу и тело в советский строй, который в итоге забрал не меньше жизней, чем тевтонское зло, выплеснувшееся за пределы Германии бронированными колоннами и меткими бомбежками. Урок, преподанный бабушкой, был предельно ясен Владимиру, и жаль, что соплеменники-евреи, интернированные в пруду с пеплом, его не усвоили. Сматывайся пока можешь и чего бы тебе это ни стоило. Беги, пока гои не добрались до тебя, а они доберутся, сколько бы ты кругов ни нарезал с Костей и сколько бы они ни клялись в любви, пока льется абсент.

Владимир обернулся на главную смотровую вышку: с той стороны прибывали составы с наполовину погибшим грузом из Бухареста и Будапешта, Амстердама и Роттердама, Варшавы и Кракова, Братиславы и… неужто?.. Правы. Его золотой Правы. Города, залечившего раны его самолюбия столь же мягко, как когда-то источники Карлсбада излечивали подагру. Сматывайся! Но как? И где оно, спасение? Он вспомнил бабушку, какой она стала через сорок лет после смерти Сталина, сгорбившуюся над седьмым томом американских «Правил социального страхования». С покрасневшими от бессонницы глазами, с лупой в руках она силилась уразуметь, что такое «остаточная функциональная способность».

Черт бы побрал этот двадцатый век! Он почти на исходе, а завещанные им проблемы только круче становятся, и Гиршкины опять в гуще веселья, в эпицентре шторма, в отстойнике всеобщего смятения и неуверенности. Черт бы его… Владимир услыхал за спиной жужжание выдвигающегося объектива, а затем щелчок затвора. Он обернулся. Туристы, очевидно немцы, были в нескольких шагах от него. Краснощекая женщина средних лет, высокая, стройная и ухоженная, как тополя вокруг Биркенау, суетливо засовывала фотоаппарат в переполненную сумку, стреляя глазами во все стороны, но только не в сторону Владимира. Она его сфотографировала!

Прочие немцы старались не смотреть на Владимира, отводя светло-голубые глаза, некоторые не без ехидства поглядывали на нахалку-фотографа. Поразительно, но многим из них на вид было за семьдесят — рослые, пышущие здоровьем, с не портившими их морщинами, в белых джемперах для неформального отдыха, — то есть вполне вероятно, что полвека назад они уже бывали в Биркенау, только в иной роли. Должен ли был Владимир расправить грудь, высоко поднять голову и, тряхнув темными семитскими кудрями, осведомиться с саркастической ухмылкой: «Улыбочку?»

Нет, оставим такие жесты израильтянам. Наш Владимир при приближении немцев был способен лишь застенчиво улыбаться, робко ссутулившись, точно так же его родители когда-то приближались к угрюмым чиновникам иммиграционной службы в аэропорту им. Кеннеди.

Гид туристов был красивым парнем, не намного старше Владимира, но выглядел определенно моложе. Волосы длинные и густые, а в очки, потерявшиеся на квадратном, пышущем здоровьем лице, похоже, были вставлены обычные стекла. Мускулистые грудь и живот слегка заплыли жирком, отчего он походил на деревенского здоровяка, обрюзгшего за полосу неурожайных лет. Да, именно такое впечатление он произвел на Владимира: пытливый провинциал, узнавший о либерализме и немецкой вине от дерганого учителя местной школы, бывшего хиппи в те времена, когда хиппи правили бал. А теперь парень сам вступил в прогрессивные ряды и возит захиревшее старшее поколение полюбоваться на то, что они натворили. Нарисовав сей законченный образ, Владимир не обрадовался и не огорчился.

Он встретился взглядом с гидом, тот улыбнулся и кивнул, будто старому знакомому.

— Привет, — произнес немец, и сколь коротким ни было слово, Владимир уловил дрожь в его голосе.

— Здравствуйте, — ответил Владимир и поднял руку в вежливом приветствии.

Он попытался напустить на себя сумрачность, но сообразил, что с ходу у него вряд ли получится, мешала неразбериха последних нескольких дней. Потому он продолжал приниженно улыбаться.

— Здравствуйте, — повторил гид за Владимиром и прошествовал мимо.

Его пожилые подопечные последовали за ним. Решив, что гиду удалось сломать лед, они оборачивались на Владимира и даже мимолетно, но сочувственно улыбались. И только женщина средних лет, та, что осмелилась щелкнуть Владимира, «живого еврея из Биркенау», прибавила шагу, глядя строго вперед.

«Спасибо, приходите еще», — едва не бросил ей вдогонку Владимир, но лишь вздохнул, глянул еще раз на гриву удалявшегося совестливого гида — превосходившего его по всем статьям, несмотря на гнилые ветви немецкого семейного древа, — и вновь подумал о том, что в который раз потерял свое место в мире, и о грозившей ему неминуемой гибели.

И куда теперь, Владимир Борисович?

В рассеянности побрел он к яме с человеческим прахом, где его ждали друзья — Коэн, ужасаясь как пеплу, так и туристам, и Морган — исключительно пеплу. Может, она уговорит Томаша и Альфу взорвать заодно и развалины Биркенау? Еще пара килограммов си-4, и тогда они точно разберутся с историей.

И тут зазвонил его мобильник.

— Ну-ну, — сказал Сурок.

— Не убивай меня, пожалуйста, — брякнул Владимир.

— Убить тебя? — засмеялся Сурок — Мою умную курочку, несущую золотые яйца? Да что ты, парень. Мы с самого начала знали, что ты за фрукт. Всякий, кто способен обмануть пол-Америки, может легко надуть моего отца.

— Я не хотел, — заныл Владимир. — Я люблю твоего отца. Я люблю…

— Ладно, заткнись уже, — попросил Сурок — Все прощено, только не плачь. Ты мне нужен в Праве. У нас тут нарисовалось новое любопытное дельце.

— Дельце, — пробормотал Владимир. Что было на уме у этого хитрющего Сурка? — Любопытное новое…

— Любопытное, потому что это не совсем дельце, а легальное предприятие, — объяснил Сурок. — Пивоваренный завод в Южной Столовии, с которым можно спокойно выйти хоть на западноевропейский, хоть на американский рынок.

— Легальное предприятие, — повторил Владимир, с трудом соображая. — Костя посоветовал?

— Нет, нет, сам придумал, — ответил Сурок.

— И никому об этом не говори, даже Косте. Особенно про то, что тут все по-честному. Не хочу, чтоб надо мной потешались.

И он пригласил Владимира осмотреть вместе с ним пивоваренный завод на следующей неделе.

— Без твоего профессионального мнения никакую сделку нельзя заключить, — добавил Сурок — Легальную или нет.

— Я никогда тебя больше не предам, — прошептал Владимир.

И вновь раздался смех Сурка, не привычное молодецкое ржание, но мягкий смешок После чего Сурок повесил трубку.

Бар был каких поискать. Местный профсоюз оборудовал это заведение в подвале бывшего Дворца культуры; посещали его в основном рабочие, трудившиеся на атомной электростанции, похоже, со дня основания последней, то есть с той поры, когда Владимир только родился. Уже к семи часам вечера над стойкой повис густой пьяный бред, а затем, словно предел человеческой прочности еще не был достигнут, в зал запустили шлюх.

Проститутки в этой части света объединялись в трудовые бригады со своим особым стилем: каждая ростом 175 сантиметров, будто именно этот размер наилучшим образом подходил местным парням, волосы крашены рыжей краской до состояния облезлой швабры, грудь и живот затянуты в корсеты для кормящих матерей грязно-розового цвета. Вихляя задами, шлюхи лениво прошествовали к танцполу, и тут по традиции, ставшей обязаловкой в восьми экс-советских временных зонах, — свет! диско-бал! «Абба»!

Команда Владимира успела откупорить только первую бутылку пива, когда появились проститутки и разразилась диско-лихорадка. Сурок и его люди немедленно захихикали, поглаживая надпись «Поло» на рубашках и бормоча прямо-таки в чеховском духе:

— Ох уж эти деревенские…

— У этих баб такие ляжки! Они запросто могут тебя расплющить, — заметил Шурик не без восхищения.

— Но пиво… — отозвался Владимир. — На вкус оно, будто в бутылку положили ржавый гвоздь. И этот пивзавод собирается наладить экспорт на Запад?

— А ты плесни в него водки, — посоветовал Сурок. — Глянь, что на бутылке-то написано.

Владимир посмотрел на этикетку и прочел внизу: «Для улучшения вкуса добавьте водки, 6 мл». А возможно, то была не рекомендация, но приведенное полностью название завода: с этими столованцами никогда не разберешь.

— Прекрасно. — Владимир направился к стойке за бутылкой «Кристалла».

Час спустя он танцевал под «Танцующую королеву» с самой хорошенькой из ночных бабочек Она была единственной из девиц, кто не возвышался над Владимиром каланчой, но не только это отличало ее от коллег: молодая (не «всего семнадцати лет», конечно, как танцующая королева из песенки), долговязая, без выпирающей груди, и, что важнее, в ее глазах отсутствовало выражение притворного добродушия, как у прочих шлюх. Нет, у нее были ясные, равнодушные глаза девчонки из Нью-Йорка, которую по причине плохой успеваемости отправили в захолустный колледж; такими же глазами смотрит подросток с рекламы модных джинсов. Даже будучи изрядно пьяным — водка отнюдь не нейтрализует дурное пиво, как могут подумать американцы, — Владимир чувствовал некое родство с этой юной, обозленной девицей, делающей первые шаги в своем ремесле.

— Как тебя зовут? — выкрикнул он.

— Тереза, — хрипло и враждебно ответила она, будто сплевывая свое имя.

— Владимир, — представился он и нагнулся, чтобы поцеловать ее в пятнистую шею, целясь между засосами, оставленными через аккуратные промежутки другими.

Но ему не позволили впиться в ее шею. По-обезьяньи сильным рывком Сурок отдернул его от Терезы и поставил четвертым в пляшущей триаде — сам Сурок, Гусев и Бревно. Отодвинув в сторонку арендованных проституток (внушительных дам средних лет, утопавших в румянах), они отстаивали свою русскость с помощью укороченной версии казачка. Разом присели, разом вскочили, дернули одной ногой, дернули другой…

— Опа! — орали проститутки с красно-белыми, как польский флаг, лицами. — Резвей, голубок! — подзадоривали они Владимира.

Соответствовать Владимир был не в силах. Он производил какие-то жалкие движения, но исключительно по воле Сурка: тот дергал его, толкал, кружил, придавливал, усаживая на корточки. Сурок — вихревая масса, подчинявшаяся каким-то собственным законам, — истово отдавался сладкой иллюзии, им же самим и созданной.

— А ну, братки, еще разок! За Родину! — орал он.

При первой же возможности Владимир с криком «Туалет!» бежал в укрытие.

В сортире профсоюз установил новенькие автоматические смыватели из Германии и зеркала над писсуарами. Воспользовавшись этим прогрессом на марше, Владимир привел себя в порядок; пригладил торчащие волосы, постаравшись заправить самые непокорные пряди за уши; проверил свои блестящие зубы цвета слоновой кости; приподнял волосы надо лбом и мысленно пообещал зарезать козу в честь производителей миноксидила, тоника для волос. Сказав себе: «Разумеется, я не стану влюбляться в проститутку», он вернулся в зал.

К тому времени на пленке с избранными песнями «Аббы» очередь дошла до «Чиквититы», под которую в пьяном ли, трезвом виде танцевать крайне затруднительно. Потому ряды танцующих поредели; складные столики вокруг танцпола заполнились проститутками и их кавалерами. Но Сурка и его команды, не говоря уж о юной шлюхе, нигде не было видно. Чувствуя себя брошенным и не зная, куда еще податься, пока не спало возбуждение, Владимир двинул к стойке — по новой наполнять мочевой пузырь.

— Добри ден, — сказал он молодому загорелому бармену, одетому в безрукавку с изображением крокодила, забавлявшегося мячом, каким играют в американский футбол.

— Привет, друг, — ответил бармен на почти идеальном английском, будто за стенами бара волны Тихого океана омывали пески Малибу. — Чем могу служить?

Пока Владимир долго перечислял сорта выпивки, бармен пристально его разглядывал.

— Скажи, ты откуда? — спросил он наконец.

Владимир ответил.

— Я там бывал, — пожал плечами бармен — город на Гудзоне явно не потряс его воображения. Он отошел к другому клиенту, рабочему, на котором не было ничего, кроме отчаянной ухмылки и кепки пронзительно синего цвета.

Когда бармен вернулся с пивом для Владимира, тот спросил о своих друзьях.

— Вышли на улицу покурить, — сообщил путешествующий специалист по коктейлям. Он наклонился, и Владимир учуял заведомо не калифорнийский запах, исходивший из-под его длинных рук — Тут записка для тебя. Но не я ее писал, понимаешь?

По его довольно серьезному тону Владимир догадался, что не получит записку, пока не ответит.

— Понимаю, — кивнул он с той же серьезностью, но в душе разволновался, решив, что записка от давешней юной проститутки. Ему было ужасно интересно, к каким разновидностям соблазна она прибегнет, в какой форме и на каком языке.

Он взял тощую бумажную трубочку из рук бармена, который тут же рванул к противоположному концу стойки, и развернул ее. Под тщательно прорисованным дулом пистолета был выведен печатными буквами знакомый двуязычный лозунг:

AUSLANDER AUS! ИНОСТРАНЦЫ ВОН!

И коллективная подпись: «Столованские скинхеды».

Владимир не ахнул. Вместо этого, вскочив на ноги, он направился к выходу. По пути ему встретились препятствия — мягкая плоть шлюх, ядовитость их духов и волос. Он преодолевал их с переменным успехом, роняя на ходу «извините, извините…», но думал о другом: «Скинхеды? Где? Кто? Рабочие? Они с волосами». В двух шагах от двери он наконец увидел их краем глаза — черные военные куртки, камуфляжные штаны, высокие ботинки; лиц за униформой было не разобрать.

На улице — привычная тьма, потревоженная смогом и отдаленным урчанием раздолбанных «трабантов»; пустой двор с помойкой, выходящий на глухую стену низкого серого муниципального здания; единственный источник света — распахнутая дверь бара. У стены здания с разных сторон возникли двое скинхедов, они двигались навстречу друг к друг, словно намереваясь слиться в одну фигуру. Владимир не мог видеть их одновременно, и ему казалось, что у него двоится в глазах, что на самом деле перед ним только два ряда скрипящих зубов, одна пара выпяченных губ и только одна черная свастика, намалеванная на оранжевой футболке.

Он обернулся: пространство между ним и баром быстро заполнялось молодыми парнями с неподвижными лицами. Определенно, в этом городе не только рабочих и проституток не отличить друг от друга — местные борцы за этническую чистоту были похожи каждой чертой. Возможно, все они родились от одного лысого, слегка разжиревшего отца, чьи кулаки всегда сжаты, а один глаз постоянно прищурен, словно над его головой палит африканское солнце.

Затем ряды бритоголовых расступились, пропуская вперед главаря — широкоплечего, но худого, в очках в модной проволочной оправе и с цепким, требовательным взглядом молодого немецкого интеллектуала, упивающегося разнообразием американской университетской программы. На голову выше всех, он уставился на макушку Владимира так, будто она служила садком для разведения гидр.

— Паспорт!

Владимир наконец выдохнул. Ни с того ни с сего вспомнилось, что у него не советский паспорт, в котором была бы указана национальность «еврей», и в этом обстоятельстве он увидел лазейку. Нет, не может быть, чтобы все так закончилось. Целая жизнь, его маленькое особенное я, существование, чьим вечным лейтмотивом была именно хрупкость, — все сгинет в руках этих уродов?!

— Нет! Нету паспорта!.. Сурок! — громко позвал он, глядя на дверь бара.

Главарь обернулся к своей гвардии.

— Яки язык? — пролаял он. Это было столь похоже на русский, что Владимир понял без перевода.

— Турецки, — весело ляпнул один из скинхедов, ударяя кулаком по раскрытой ладони.

Интеллектуал снова вперил взгляд во Владимира. Его лицо начало складываться в усмешку, придававшую ему изрядное сходство с его товарищами.

— Ты из Аравии!

Аравия. Аравия! Неужто они охотятся на семитов иной разновидности?

— Не Аравия! — крикнул Владимир, размахивая руками в опасной близости от физиономии главаря. — Америка! Я — Америка! — Он обрадованно припомнил экстремистский пыл некоторых одноклассников-сионистов из Ивритской школы. — Аравия, тьфу! — И плюнул… к несчастью, на ботинок главаря. — Ислам… — Он приставил палец к виску, имитируя курок, и выстрелил: — Бум! — Хотя ему следовало бы стрелять не в себя, а в воображаемых арабов, например.

Этот жест самоприговора вызвал смех в рядах молодчиков, но его скоро заглушило шумное враждебное сопенье, и санитарный кордон вокруг Владимира, призванный очистить этнос, уплотнился. Кое-кто из хулиганов уже расставлял ноги, чтобы крепче удерживать равновесие во время грядущего погрома, учиненного ради одного-единственного человека.

— Послушайте, — Владимир больше не мог сдерживать слез, перед глазами все плыло; трясущимися руками он вынул бумажник из джинсов, — минутку… Пожалуйста, вреда вам от этого не будет… Взгляните… «Американ Экспресс»… «Американ Экспресс»… А это водительские права штата Нью-Йорк Вы, господа, когда-нибудь бывали в Нью-Йорке? Я знаю там кучу скинхедов. Бывает, мы в Чайнатауне черт-те что выделываем…

Главарь изучил подношения, затем жестом, в котором Владимир сквозь предательские слезы усмотрел дурной знак, сунул все в свой бумажник, отступил чуть назад и кивнул тому месту, где только что стоял.

— Прошу вас, — произнес Владимир по-столовански. И собрался повторить.

Кулак врезался в его правый глаз, но, прежде чем он ощутил боль во всей ее полноте, ему почудилось, что он взлетел, а потом тело шмякнулось о землю, в пояснице что-то хрустнуло, и сотни окончаний запылали от боли, прогремел мощный клич, хотя он не разобрал, что именно кричали («ура»?), и тут же балка, как ему померещилось, рухнула на его грудную клетку, затем другая, третья на каждый бок, вспышки по-детски яркой желтизны, сгустившейся во тьму, и чистый осадок боли, а затем кто-то прыгнул на его сжатый кулак, и — боже мой, боже мой — снова хруст, хруст, который отдается глубоко в горле, и снова клич («ура»?), Морган… проснуться в Праве, shto takoie? на каком языке? pochemu nado tak? Господи, только не это, svolochi! надо дышать, nado dyshat', дыши, Владимир, и мама принесет тебе… zhirafa prinesyot… плюшевого жирафа… уа hochu zhit'! я хочу жить! продолжать существовать, открыть глаза, убежать, сказать им «нет!»…

— Нет!

Владимир поднял разбитый кулак и замахнулся, но цели так и не обнаружил. Одновременно открылись глаза, и он увидел две фигуры, стоявшие в пятне света, падавшего из бара. На мгновение его взгляд сфокусировался, снова расплылся и с усилием, вызывавшим невероятную пульсирующую боль, волной прокатившуюся по позвоночнику, опять обрел четкость. Он не мог разглядеть выражения их лиц, но ясно было, что Гусев кивает, а Сурок смотрит прямо перед собой. Перед глазами блеснула стальная подкова на каблуке, надвигавшемся на его лицо, и Владимир произнес на двух языках разом:

— Come on. Давай.

Он открыл глаза на мгновение столь краткое, что оно не поддавалось измерению, и опять закрыл, когда вес век стал неподъемен. В темноте боль, казалось, рассеивалась — ощущение, верное для всех частей тела, кроме нескольких участков, где под гипсом и повязками она пылала огнем. Но увиденного в мгновенной вспышке света и восприятия ему хватило с избытком. Потрескавшаяся, заплесневелая плитка того зеленого оттенка, что бесчестит всякую зелень. Вообразите растение, которое перенесли в сырой заводской подвал и учили обходиться без всего, чем оно дорожило прежде — воздуха, росы, света и хлорофилла, — до тех пор, пока увядшее создание не смирилось и не подружилось с подвальным бойлером. А еще он успел заметить на побитой, кривой плитке тень вентиляторной лопасти, мелькнувшей с тоскливым шипением. Медленный, древний вентилятор с лукообразными, как зад «студебеккера», очертаниями.

Тут-то он и вернулся к реальности. Над ним серые небеса, но не Среднего Запада, а Столовии. И одновременно вспомнил, о чем подумал напоследок, прежде чем потерять сознание: о побеге — конечном постыдном выборе человека без страны. Он уже вообразил спасительный самолет, превратившийся с подсказки старомодного потолочного вентилятора в серебристый лайнер «Трансуорлд», с четырьмя пропеллерами, что жужжат в облаках, тронутых сепией, с тридцатью пассажирами и пятью членами экипажа на борту, место назначения — посадочная полоса Ла-Гардии.

Проснувшись, он обнаружил, что у него горит запястье, будто в нем бушует локальная лихорадка. Ощущение тем более тревожное, что к югу от запястья лежала глубоко анестезированная пустота — его рука, месиво, в котором все прямое было изогнуто, гладкие сплетения перекручены. Какой там стратосферный лайнер, скорее крушение «боинга» на кочковатом поле и раскиданные вокруг тела.

Морган обхватила ладонью его запястье. Нажимая указательным пальцем, она измеряла пульс. На ней была соломенная шляпка с ромашкой, под шляпкой лицо не просто печальное, но воплощение печали — то есть оно светилось печалью. Некрашеные губы воспалились оттого, что она нервно грызла ногти, и чем-то напоминали губы Владимира, разбитые сапогом. Владимир сразу понял: легкомысленная шляпка с ромашкой была попыткой доказать, что случившееся не состарило Морган, а заодно повеселить Владимира.

— Морги, — позвал он. И вспомнил, почему он здесь. — Я жив.

— Ты еще долго проживешь. — Изловчившись, она поцеловала его в нос, не задев бинты. — Мы оба будем жить долго. И счастливо.

И счастливо. Закрыв глаза, Владимир размышлял над ее словами. В общем неважно, права она или нет. Он глубоко вдохнул, насколько позволяли легкие, тершиеся о рассеченные поверхности и поврежденные органы. От Морган исходил солоноватый запах жизни. Шляпка свалилась с головы, когда она наклонилась к нему, упавшая прядь волос щекотала Владимира по лицу, а несколько волосинок застряло в его оголодавшем носу.

— Я жив, — повторил Владимир, крепко сжимая уцелевший кулак.