Вначале раздался громкий стук. Потом обе двери отворились, и сидевшего за столом крепкого, усатого дядьку спросили:

— Разрешите, товарищ майор?

— Давай, Петя, — послышалось в ответ, и в кабинет напористо вошел высокий рыжий парень с веснушками на носу.

В руке он держал лист бумаги, который аккуратно положил на стол и сказал с гордостью:

— «Белый китаец».

Майор здорово удивился, закрутил усы и, прочитав внимательно заключение наркоэкспертизы, задумчиво промолвил:

— Ну ты, брат, даешь.

Действительно, старший опер Петр Самойлов нынче крепко уперся своим капитанским рогом и ухитрился повязать на «блюдце» бритого шилом мухомана, который с понтом толкал амнухи с желтоватым, прозрачным ширевом. Ясное дело, что был он скорее всего «чалым» — мелким оптовиком, но при умелом обращении через таких вот вшиварей нетрудно выкупить наркома вместе с фабрикой, и капитан Самойлов времени терять не стал. Принятого клиента, который по первости, конечно, играл в несознанку, пристегнули к батарее парового отопления «скрепками», амнухи отправили на экспресс-анализ и с нетерпением стали ждать результата. О повязанном, который явно, если судить по тухлякам в его дорогах, плотно сидел на игле, и думать забыли — это нынче он герой, а вот когда начнет его ломать по-настоящему, так что носки свои жрать будет не в лом, вот тогда и настанет время для разговоров по душам.

И вот пожалуйста, дождались, — майор с ненавистью взглянул на лежавшее перед ним заключение экспертизы и спросил:

— Сам-то он как, в соплях?

— Нет, пока не чихает, но кожа уже вроде гусиная, — ответствовал капитан и, услышав майорское «Ладно, пускай доходит», попросился: — Александр Степаныч, пойду я домой, а?

Отпустил его с Богом хозяин кабинета, а сам задумался. Ну что за страна чудес наша мать-Россия. Империалисты, с их-то возможностями, за год смогли произвести всего десятые доли грамма убийственно могучей синтетической отравы, а вот наши умельцы-недоучки сподобились выдать ее на-гора аж полкило. Ладно, помнится, еще осенью фабрику в Казани накрыли и всех наркомов с умельцами повязали, так ведь неймется, и теперь вот снова кто-то решил заняться химией по-серьезному, масштабно. Вспомнив, что из одного грамма «белого китайца» можно аж разбодяжить десять тысяч башей ширева, майор вздохнул и решил, что надо сменить обстановку.

Легко поднявшись из-за стола, он потянулся так, что хрустнули все суставы, пару раз, разминая колени, присел и, облачившись во всесезонную кожаную куртеночку, устремился к двери. Заперев ее на два оборота, майор старательно кабинет опечатал и энергично двинулся по длинному прямому коридору, постепенно с горечью осознавая, что плюнуть на свою личную печать забыл и наверняка измарал уже весь карман пластилином. На выходе из конторы он засветил свою ксиву привычно скучавшему сержанту и смело окунулся в морозную темень январского вечера, с которой пытались безуспешно бороться тускло горевшие кое-где уличные фонари.

На месте сарычевского «семака» высился огромный сугроб, и, пока выстуженный двигатель грелся, Александр Степанович свою бежевую лайбу откопал и, не забывая о прелестях зимней дороги, потихоньку тронулся. Несмотря на шипованную резину, мертворожденное детище родного автомобилестроения таскало по свежевыпавшему снегу нещадно, и только спустя минут сорок майор припарковался недалеко от обшарпанных дверей, над которыми висело лаконичное: «Спортцентр „ЭВКАЛИПТ“».

Давно когда-то Александр Степанович наведывался сюда каждый божий день, а сколько пота пролил здесь — уж и не упомнить, да только, видно, все это было напрасно — чемпиона из него явно не получилось. Помнится, на чемпионате Союза в Таллине его вышибли уже в полуфинале чистым иппоном, затем снежным комом навалилась служба в оперполку, и вместо красивого балета на татами пришлось ему работать жестко и контактно на асфальте во славу любимого отечества. Вспомнив себя молодым и полным ожидания чего-то хорошего, майор вздохнул и начал готовить лайбу к стоянке — навесил «кочергу» на руль, блокиратор на педали и включил ужасно дорогую, не нашу, сигнализацию. Понять его было несложно, — дело в том, что взяток Александр Степанович, увы, не брал, машина далась ему нелегко, и угонщиков он опасался ужасно. Взглянув на загоревшийся красный огонек, Сарычев потопал перед дверью и вошел внутрь.

Гардероб, как всегда, не работал, и майор, не раздеваясь, уверенно двинулся вдоль длинного знакомого коридора. Справа доносились ритмичные звуки музыки, и в щелочку раскрытых дверей было видно, как тетки в купальниках двигали тем, что у них имелось ниже талии, однако майор на прелестниц заглядываться не стал, а поспешил дальше. В самом конце коридора он повернул направо и наконец услышал звуки, хорошо знакомые, — звонко и сухо ударяли перчатки по лапам, тоном ниже звучали удары ногами по тяжелому, в рост человека, мешку, и на весь зал раздавался голос Игоря Петровича Семенова:

— Руки не опускать и колено выше.

Сарычев зачем-то пригладил свою густую черную шевелюру, открыл дверь и краешком двинулся к тренерской. Заметив его, главнокомандующий, высокий, жилистый физкультурник, одетый в одни только боксерские трусы, скомандовал:

— Работаем еще раунд, — и, подойдя к майору, сказал: — Здорово, пропащий. Иди переодевайся.

Зная, что говорил Семенов немного, майор произнес в ответ:

— Здравствуй, Петрович, — и шустро двинулся в тренерскую искать штаны по фигуре.

Познакомились они лет пятнадцать назад, когда Александр Степанович, тогда еще младший лейтенант, отловил злостного хулигана, избившего пяток здоровенных, правда нигде почему-то не работавших, молодых людей. Хулиганом был Игорь Петрович Семенов. Правда, потом объявилась потерпевшая, у которой избитые упорно пытались похитить девичью честь, и дело перешло в несколько другое русло, но недоумение у молодого Сарычева не прошло: ну посудите сами, граждане, как мог этот тощий, легковесный парень так измордовать здоровенных амбалов, ни за что не желавших строить коммунизм? Чтобы задумчивый мент не мучился, Семенов притащил его в этот самый зал и показал, как именно. Сам он в это время занимался в сборной у Ларина, некоронованного чемпиона страны, сетоканом — академическим сложным стилем каратэ, — и его гири-ваза в сочетании с мощной техникой рук произвела тогда на будущего майора впечатление совершенно неизгладимое. Это уже много позже, прозанимавшись лет восемь вместе, они осознали, что для славян привычней и генетически понятней свой русский рукопашный стиль и что один убитый во время боя не ценен так, как десять раненых.

Между тем Александр Степанович разделся до трусов, ствол и ксиву упрятал в шкафчик и, облачившись в штаны, начал работать — попрыгал через скакалку, прозвонил все суставы, а после, побившись раунд с тенью, стал работать на гибкость. Пот лил с него ручьем, однако мотор бился ровно, и настроение улучшалось стремительно. Только он надел «блинчики» и собрался постучать по мешку, как в зал зашли двое посторонних, как видно из другой школы. С Петровичем они поздоровались уважительно, но выслал тот их переодеваться в общую раздевалку, и Сарычев понял, что если это не враги, то во всяком случае и не друзья. Стучать в мешок он не стал, а, подтянувшись к Семенову поближе, начал отрабатывать комбинацию из «брыка» и «лягунка» — ножных ударов новгородской школы. Петрович минуту смотрел на него, а потом негромко спросил:

— Шура, а поработать не хочется тебе?

— Можно, — ответствовал майор, хотя знал, что у Семенова, не признававшего ни рангов, ни поясов, принцип был один: входит кто хочет, а выходит — кто может.

Тем временем гости вышли из раздевалки и начали разминаться, — каратэги были у них из белого шелка, и на их фоне пояса казались обвившими их по талии угольно-черными змеями. Наконец старший из них, у которого был третий дан, подошел к Петровичу и спросил:

— Как?

— В снарядных перчатках, руками лайтконтакт в верхний уровень, по корпусу полный, — был ответ, и один из гостей вместе с майором не спеша полез в ринг.

Судьи там не наблюдалось, и Александр Степанович отчетливо понял, что каждый будет отвечать только за себя. Он расслабился, переместил центр внимания в низ живота, в то же время не отрывая прищуренных глаз от своего противника. Это был среднего роста азиат, лет тридцати, двигался он легко и спокойно, а когда Сарычев, мгновенно сорвав дистанцию, попытался провести лоу-кик ему в бедро, то узкоглазый воин ногу свою не отдал, а вставил с ходу майору йоко-гири в район печени, хорошо хоть, что попал в подставленный локоть. Атака не удалась, и по силе ответного удара Александр Степанович понял, что противник ему попался явно не подарок. Между тем азиат сделал финт рукой и, подготовив маваси-гири по среднему уровню, мощно провел его по сарычевским ребрам. Дыхание у майора сбилось, и в это же самое мгновение он получил удар в лицо. Какой там, к чертям собачьим, лайтконтакт — это был мощный, полновесный гияку-цуки, и не сделай Александр Степанович уклон, неизвестно, что сталось бы с его усами и с ним самим заодно. Тем не менее кулак противника вскользь задел скулу, раскровенив лицо, и Сарычев начал ощущать, как сжатая где-то глубоко внутри него пружина вдруг начала с бешеной скоростью распрямляться. Он сделал быстрое обманное движение и внезапно, резко сократив дистанцию, захватил шею противника, одновременно нанося хиза-гири — удар коленом — в район солнечного сплетения. Азиат на мгновение замер, а майор уже со всего маху приласкал его локтем по ключице, затем опять коленом, но уже по ребрам, и завершил атаку сильнейшим ударом верхотурой черепа в лицо противника. Тот уже был в глубоком грогги, кровь вовсю лилась из его разбитого носа, но Александр Степанович, не оставляя ему ни шанса, вдруг дистанцию разорвал и, как в свое время учил его Петрович, нанес падающий маваси-ири с правой ноги. Азиат, не издав ни звука, залег и даже потом, когда его оттащили на гимнастическую скамейку, долго не мог прийти в сознание; а в ринг залезли гость с третьим даном и Петрович собственной персоной.

Хоть бок у Сарычева болел жутко и скорее всего какое-то ребро из тех, что плавают, было у него сломано, но он буквально прилип к помосту в ожидании предстоящей схватки. Однако все произошло как-то буднично и неинтересно: как только Петровичу попытались съездить по физиономии, он уклонился и таиландским лоу-киком сломал обидчику опорную ногу, затем помог упавшему подняться и сказал:

— Передайте этому вашему Шаману, что я с ним работать не буду. Это мое слово последнее.

Гости попрощались холодно и еле-еле поковыляли восвояси, а Сарычев, услышав семеновское: «Пошли мыться, это мы заслужили», направился в сауну, затем долго стоял под сильным холодным душем и, уже подъезжая к своему дому, пожалел, что не спросил, что это за фигура такая — Шаман.

Ночью майору спалось плохо — он ворочался, вздыхал, и, почувствовав неладное, в гости к нему наведалась парочка заморских котов. Заурчав, они прижались к опухшему, фиолетово-черному сарычевскому боку, и надоедливая боль в ребрах поутихла. Хвостатые были породы сиамской, жутко умные и когтистые, а при общении охотно отзывались на кликухи буржуазные: кавалера звали Кайзером, а его даму Норой. Давно еще Сарычев подобрал у помойки загибавшегося от мороза и скудного рациона кота-неудачника, а чтобы животное не тосковало и не скучало, прикупил ему подругу жизни. Жили хищники дружно, и, наблюдая иной раз сиамскую парочку, майор им даже завидовал тайно, потому как его собственная семейная жизнь ладилась не очень. Может, были бы дети, то что-то изменилось бы, однако хоть и был Сарычев мужиком нормальным, но, если верить врачам, где-то глубоко внутри него гнездился какой-то изъян на генно-хромосомном уровне, и бабы от него не залетали. Не беременели то есть.

А тем временем прозвенел будильник, и, встав с кровати, Александр Степанович стал собираться на службу. Есть ему не хотелось совершенно, и, выпив чашку чая, он не спеша спустился по лестнице вниз. На улице было еще темно, и на черном небе висел серп неполной луны, а вот на капоте сарычевской машины сидела здоровенная нахальная ворона и, о наглость, пыталась клювом нанести ущерб лакокрасочному покрытию.

— Кыш, кыш, падла пернатая. — Майор с негодованием согнал ее и, чувствуя, что бок опять начал болеть, стал заводить «семерку».

Бензина в баке оставалось совсем чуть-чуть, пришлось заехать на заправку, и, когда Сарычев прибыл на службу, капитан Самойлов уже трудился в поте веснушчатого лица своего. Напротив него помещался давешний неказистый мужичок, лепший друг «белого китайца». Он беспрестанно чихал и сморкался, требуя по очереди то дозу, то врача, то прокурора. Рыжий капитан работал опером не первый год и уже успел вывернуть сопливого налицо. Звали его Красинский Семен Ильич, ранее он работал грузчиком и весь был какой-то серый и неинтересный. Между большим и указательным пальцами на его руке была наколота партачка — паук в паутине, — и когда подопечного прокачали на повторность, то обнаружили, что и ожидалось, — бритый шилом мужичок бывал на нарах и, попав на зону за дурь и колеса, именно там познакомился с иглой и уселся на нее весьма плотно. Время колоть его до жопы еще не пришло, и разговор носил пока характер доверительной светской беседы.

— А вот скажи, Семен Ильич, толкаешь ты «белого китайца», а в крови у тебя опиаты нашли, химку разбодяженную то есть. Почему не ширяешься тем, что имеешь, или гута твоя — голый вассер? — поинтересовался капитан и подмигнул клиенту веселым карим глазом.

Мужичок при упоминании о веревке оживился и, подняв слезившиеся буркалы, гуняво произнес:

— Что я, с тараканом, что ли, чтоб на «белок» сесть: зажмуриться можно в шесть секунд, — и, немного помолчав, опять заскулил про баш, гуты и лепилу.

Собственно, ничего нового он не сказал: «синтетика» — штука жесткая, привыкание к ней происходит после первой же дозы, а передозировка таится в неуловимых сотых долях, чуть лажа какая — и все, будут лабать Шопена.

«Так ты, голубчик, не глухой ширевой, и вот где язвинка твоя — себя любишь», — подумалось капитану, и неожиданно он твердо сказал:

— Ничего тебе не будет. А вот завтра, когда начнет ломать тебя по-настоящему, будешь вошкаться, как кабысдох на цепи, а ее мы тебе покороче сделаем, а уж послезавтра с параши не встанешь, может, на ней и загнешься.

Вероятно, клиент Самойлова уже через ломку проходил, и, выслушав рыжего инквизитора, он вдруг весь затрясся и выплеснулся в бешеном крике:

— Сука ментовская, что ты душу мне моешь, мент поганый, — и, сразу сникнув, начал мотать сопли, заскулив про дозу и врача.

Это было хорошо, и капитан понял, что лед тронулся.

Утром следующего дня Семен Ильич Красинский, измученный сильнейшими болями в животе и интенсивным ночным поносом, заметил в руках рыжего капитана «баян», полный темной гуты, и сразу же хату, откуда толкалось ширево, спалил. Самойлов самих наркоманов по-человечески жалел, а вот сбытчиков по долгу службы ненавидел люто, и потому, дурмашину убрав подальше, он вызвал к загибавшемуся клиенту врача и бодро двинулся к начальству с докладом.

Майор Сарычев общался с кем-то по внутреннему телефону, и по тому, как он ощутимо пытался соблюсти субординацию, было ясно, что звонил кто-то из высоковольтных. Капитан взглянул на начальника понимающе: у Александра Степановича давно уже на подходе были подполковничьи перья, и естественно, что рубить с плеча ему явно не хотелось. Наконец майор приглушенно в трубку сказал:

— Обязательно будем держать вас в курсе, товарищ генерал, — отключился и, не стесняясь капитана, в неразговорчивости которого был уверен, шваркнул кулаком по столу. Помолчал немного и произнес с горечью: — Мало нам прямого начальства, так еще один отец родной отыскался, у которого в башке как на штанах, — и, наглядно изобразив извилину главнокомандующего, такую же одинокую и прямую, как генеральский лампас, сказал, остывая: — Рассказывай.

Оказалось, что Красинский наркотой затаривался не где-нибудь, а в городе фонтанов и радужных струй — в Петродворце. Стоит там в конце улицы Парижской Коммуны неказистый деревянный домик, а во входной двери его прорезано оконце наподобие кормушки. И стоит только туда постучаться и денежку в нужном количестве замаксать, как сейчас же появится желаемое — или амнухи с ширевом, а если имеется горячее желание вмазаться немедленно, то и «баян» с готовой гутой. Счастливого путешествия.

Выслушав все это, майор понимающе кивнул головой и сказал:

— Знакомая тема. Сидит там внутри инвалид без ног или туберкулезный в острой форме, а скорее всего свора цыганок, насквозь беременных, и поиметь с них мы сможем только головную боль. Наркома надо выпасать, наркома, а все остальное — мыло.

Капитан согласно кивнул рыжей шевелюрой, кашлянул и пообещал:

— Ну что ж, будем копать дальше.

Майор словно в воду глядел, — действительно, в битой петродворцовой хазе проживали славные представители племени молдаванских цыган — супруги Бабан с многочисленными детьми и бедными родственниками. Совершенно некстати Пете Самойлову вдруг вспомнилась загадочная улыбка Кармен, затем усатая харя горьковского Лойко Зобара и, наконец, крайне неприличное выражение «джя прокар», и, помотав густой рыжей шевелюрой, совместно с лейтенантом Звонаревым он отправился организовывать неподвижный пост наблюдения.

На улице погода была зимней по-настоящему — небо хмурилось, из низких туч валил сильный снег, а холодный северный ветер с энтузиазмом закручивал его в бесконечные хороводы метели. Скользя под сношенной резиной по еще не укатанной дороге, видавший виды отделовский «жигуленок» продирался сквозь непогоду с трудом, и, когда прибыли на место, короткий зимний день уже уступил место темноте. Половина уличных фонарей почему-то не горела, и улица Парижской Коммуны отыскалась не сразу, зато нужный дом стоял в самом ее начале, и наблюдать за ним можно было с проходившего перпендикулярно проспекта Ильича.

Начало казалось многообещающим, и, оставив Звонарева в машине, капитан бесстрашно вышел на мороз, уже через минуту став похожим на снеговика. Осторожно переставляя ноги в высоких финских сапогах, Самойлов не спеша двинулся по узенькой, едва заметной дорожке в снегу и, проходя мимо бабановского покосившегося жилища, даже не повернул головы, тем не менее успев отметить, что во дворе на ржавой цепи исходит злобой здоровенный волкодав, народная тропа к кормушке широка и отнюдь не заросла, а перед крыльцом стоит красная лайба девяносто девятой модели. Сугробов на ее капоте не наблюдалось вовсе, и капитан Петя Самойлов почувствовал, что настроение у него улучшилось ощутимо. Прогулявшись еще немного и задубев окончательно, он возвратился в машину, долго оттаивал и наконец сказал:

— Поехали взад.

Однако в это самое время входная дверь отворилась, и, с трудом сойдя с крыльца, в лайбу начали грузиться три явно беременные тетки, следом вальяжной походкой цыганского барона вышел высокий обладатель окладистой бороды и уселся за руль, а за ним шустро выкатился невысокий чернявый паренек. Он захлопнул входную дверь, пропустил карабин на собачьей цепи через туго натянутую вдоль забора проволоку и, подождав, пока лайба выкатится со двора, ворота закрыл и уселся в нее последним. Мохнорылый водила прибавил газку, и «девяносто девятая» не спеша покатила вдоль улицы Парижской Коммуны, но, проехав буквально полкилометра, встала. Перед глазами подтянувшихся поближе оперов произошел процесс открывания массивных железных ворот, и, когда машина с будущими матерями заехала во двор каменного трехэтажного дома, давешний чернявый пацан створки прикрыл, и было слышно, как изнутри их закрыли на затвор.

— Это хорошо, когда работа недалеко от дома, — сказал капитан Самойлов и решил опять пойти прогуляться.

Вернулся он минут через пятнадцать, разочарованно пошмыгал посиневшим носом и скомандовал:

— Поехали отсюда.

Похоже, метель разыгралась еще больше, и, когда «жигуленок» нехотя докатился до управы, уже основательно завечерело. Очень хотелось чего-нибудь горячего, и, взглянув на рожи подчиненных, майор Сарычев сурово промолвил:

— Доложитесь позже, а на жратву вам полчаса, и время пошло.

Правду говорят, что остатки сладки, — капитан с лейтенантом мужественно навалились на что-то безвкусное и дымящееся, жмурясь от удовольствия, напились едва сладкого, зато огненно-горячего чаю и, облизываясь, отчалили с кормобазы вверх по широкой мраморной лестнице, чтобы поделиться кое-какими мыслями с начальством.

— А где же я вам вторую-то машину возьму? — спросило их это самое начальство в лице майора Сарычева. — Вы ведь не одни у меня, вон Теплов по «мякине» какое дело раскручивает, и без колес ему никак нельзя. — Заметив выражение капитанского лица, он помолчал мгновение и задумчиво добавил: — Ладно, придумаем что-нибудь. Голь, она на выдумки хитра.

Утром следующего дня еще не рассвело даже, а Самойлов со товарищи уже был на месте. По-прежнему с неба непрерывно падали белые хлопья, и видимость была паршивой, но скоро кое-что высветилось совершенно отчетливо. Часов в одиннадцать прибыла уже установленная капитаном красная лайба, и из нее взошли на крыльцо беременные труженицы, а также сам хозяин дома Роман Васильевич Бабан вместе со своим чаборо Виктором. Через десять минут патриарх с наследником погрузился в машину и отъехал к расположенному неподалеку дворцу своего чаво — сына то есть — Михаила Романовича, а будущие матери, практически неуязвимые для Фемиды, приступили, как выяснилось чуть позже, к общественно полезному труду. К обеду засветились уже три машины с покупателями, а также несколько энтузиастов, с трудом прибывших своим ходом, и стало ясно, что бабановская веревка в определенных кругах — вещь незаменимая.

Назавтра Самойлов со Звонаревым ничего нового не углядели, и только на третий день ментовская удача улыбнулась им золотозубо и осенила своим белоснежным крылом с генеральским лампасом по краю. Все началось тогда как обычно — брюхатых тружениц вывезли на рабочее место и, надо думать, охватили объемом работ, а вот дадо Роман Васильевич не залег в сыновьих палатах до вечера, как всегда, а минут через пятнадцать отчалил на «девяносто девятой» в сопровождении четырех здоровенных ромалэ. Прикинут он был в дорогую светло-коричневую пропитку и лохмушку из бобра и помещался не за рулем, а на переднем командирском месте. Задевая брюхом на ухабах снежные заносы, лайба двинулась по направлению к колыбели трех революций, а тащившийся следом в «жигуленке» капитан Самойлов с бережением достал единственную в отделе сотовую трубу и в целях экономии средств был лаконичен, как древний спартанец.

— Едут в Питер, — доложил он майору Сарычеву.

— Веди его пока сам, в таком снегу он тебя все равно не срисует. По звонку приму его лично, — ответил Александр Степанович и кинулся к коллегам из УБЭПа слезно клянчить какую-нибудь завалящую сотовую трубчонку для себя.

Между тем красная цыганская лайба вырулила на Нижнепетергофское шоссе, затем свернула на юго-запад, и скоро стало ясно, что района Исаакиевской площади ей не миновать. А с неба по-прежнему валил сильный снег, дороги чистить никто и не думал, и майор Сарычев, в душе на самого себя негодуя, гнал своего «семака» на грани фола. Дважды машину весьма ощутимо заносило, после проезда под красный к Сарычеву привязался гаишник и отстал только после демонстрации «непроверяйки», но все обошлось как-то, и Александр Степанович принял «девяносто девятую» в районе моста бедного лейтенанта Шмидта. Тем временем цыганский экипаж вырулил на Средний, по пути затарился в киоске сигаретами и упаковкой баночного «Хольстена» и не спеша двинулся по направлению к заливу. Наконец стало ясно, что ромалэ интересуются гостиницей «Прибалтийской», и вскоре «девяносто девятая» свернула с Кораблестроителей на набережную и остановилась как раз напротив творения шведских умельцев. Снег не утихал, однако Сарычев в мощный, 24-кратный морской бинокль вполне сносно разглядел поджидавшую цыганскую братию машину — это была «бомба» пятисотой серии, темно-синего или черного цвета, с напрочь закопченными стеклами. «Девяносто девятая» припарковалась с ней рядышком, борт к борту, и что произошло — разглядеть не удалось, однако буквально через минуту взревели моторы, и машины начали разъезжаться.

— Внимание! — быстро скомандовал майор. — Примите «бомбу», — и, выждав немного, двинулся следом за «жигуленком» Самойлова, искренне благодаря небо за доставший всех антициклон.

«Бэзмвуха» была пятьсот тридцать пятой — классная, быстроходная лайба, — и у сидевшего в «Жигулях» седьмой модели майора при взгляде на нее возникло сомнение: кто же все-таки победил тогда, в 1945-м? Водила в иномарке сидел лихой, и если бы не сугробы на проезжей части, то «вести» ее, не светясь, было бы крайне затруднительно. Это капитан Самойлов понял сразу, как только «бомба» взревела мотором и, взрывая шипованной резиной рыхлый снег, шустро рванула вперед. Однако очень скоро ей пришлось свернуть на Наличную улицу, и, сдерживаемая едва тащившимися отечественными лайбами, она поплелась, как и все, — в колее. За мутной завесой снега машины узнавались только по горевшим фарам, и Сарычев был уверен, что в такой ситуации засечь хвост весьма затруднительно. Тем не менее на всякий случай он постоянно менялся местами с Самойловым, осознавая, однако, совершенно отчетливо, что все это вошканье, недостойное профессионалов. Ведь существует железный закон «наружки» — успешно вести клиента возможно только семью машинами, и стоит, наверное, крикнуть большое милицейское спасибо небесам за то, что пожалели нищих оперов и все вокруг застлали снежной пеленой.

Наконец, «бээмвуха» притащилась на Ржевку, и неподалеку от «фордовской» станции все повторилось точь-в-точь как у «Прибалтийской» — к «бомбе» припарковался борт о борт зеленый сто девяностый «мерседес» и уже через минуту они разбежались. Номера его при такой погоде засечь не удалось, а «принять» «мерс» было некому, и, сжимая зубы от злости и обиды, Сарычев двинулся за «пятьсот тридцать пятой», приказав капитану держаться следом.

Вообще-то Александр Степанович нынче чего-то в этой жизни не «догонял». Не мог он, например, понять, почему капитан Самойлов защищает закон и ездит в раздолбанных «Жигулях», а те, кто этот самый закон преступают, в «БМВ» и «мерседесах». Не врубался майор, отчего это каждый средний бандит без трубы сотовой себя не мыслит, а у него на весь отдел одна она, родимая, да и то с лимитом денежным на переговоры в придачу. И возникал естественный вопрос у Александра Степановича: ведь если государство не стоит на страже своих же собственных законов, то или оно не государство вовсе, или закон лишь только на бумаге, и оно преступно по сути. Да… Всегда он старался держаться от политики подальше и считал, что его личное дело — это ловить и сажать за решетку преступников. В свое время он и партбилетом-то махал на собраниях, осознавая все происходившее как непременное и обязательное дополнение к основной своей работе, однако то, что происходило нынче в стране родной, вызывало тошноту и было для него невыносимо.

Тем временем «пятьсот тридцать пятая» припарковалась у входа в ресторан «Универсаль», и из машины показалась парочка крутых — оба крепкие, в кожаных куртках, и, естественно, в руке одного виднелся сотовый телефон. Когда они выходили, на секунду салон «бомбы» осветился, и Сарычев заметил, что водитель остался на своем месте, — всего в лайбе было трое. Где-то через полчаса пожравшие вернулись, не забыв, однако, и своего товарища — водиле предназначалась здоровенная тарелка полная гамбургеров и сандвичей, запивать которые ему предстояло из литровой бутылки кока-колы, — и майор понял, что в машине наверняка что-то ценное, раз в ней непременно оставляют часового.

Еще он вспомнил, что капитан с лейтенантом не ели весь день, и ему дико захотелось выскочить, распахнуть дверь «бомбы», заученным движением захватить сидящую там сволочь, с ходу провести маваси-гири в средний уровень, а после, произведя загиб руки за спину и удерживая болевой предел, бить этой самой бритой башкой о край крыши, пока тело не обмякнет и не сползет вниз, к колесам машины. Фу-ты! Майор вытер внезапно вспотевший лоб и сказал сам себе вслух: «Э, брат, так нельзя, иначе — край».

Когда водила «бомбы» насытился и тарелку с остатками жратвы выкинули прямо на тротуар, «БМВ», ревя мотором, тронулась и устремилась по направлению к Янино, причем двинулась обходным путем, минуя гаишный КПП, и Сарычев понимающе улыбнулся. Но когда вышли на трассу и полетели сквозь метель по заснеженной ленте шоссе, поводов для радости не осталось никаких, — чтобы «бээмвуху» не потерять, пришлось наплевать на безопасность движения совершенно. Пару раз уже Александр Степанович чуть не побывал в кювете, машина вела себя как кусок мыла на мокром полу, и не помогали ни управляемый занос, ни торможение двигателем. Понимая, что его «семерка» на шипованной резине держит дорогу явно лучше раздолбанной отделовской «лохматки», и представляя, каково нынче Самойлову, майор скомандовал:

— Петя, тормози.

Между тем снежное облако, в середине которого мчалась «пятьсот тридцать пятая», стремительно разрывало дистанцию и наверняка потерялось бы, однако сегодня Сарычеву что-то подозрительно везло.

Впереди на дороге показалась бесконечная колонна бензозаправщиков-«Уралов», обогнать которую не было никакой возможности, и «бээмвуха», сразу потерявшая свой белоснежный шлейф, уперлась в нее и покорно поплелась следом. Так тащились минут двадцать, и наконец, помигав левым поворотником, «бомба» съехала на аллею, по обеим сторонам которой высились массивные каменные коттеджи. Переть буром за ней было опасно, и капитан с лейтенантом, выйдя из машины, бежали за удаляющимися огоньками габаритов метров восемьсот, вспотев на морозе, как в бане, но старались, как видно, не зря — на их глазах распахнулись мощные железные ворота, и «пятьсот тридцать пятая» въехала внутрь двора, основательно отгороженного от внешнего мира бетонными плитами с «колючкой» по верху, и на морозе было хорошо слышно, как злобно зарычал, бряцая цепями, дружный собачий дуэт. Хлопнули двери лайбы, снова загудел электродвигатель, смыкая выкрашенные в нежно-голубой цвет створки ворот, и все затихло.

Чувствуя, что начинают дубеть, капитан с лейтенантом припустили к машине бегом и сразу поделились с майором увиденным.

— Ну что ж, молодцы, шерлоки, — сказал он с непонятной интонацией и, задумчиво покрутив свой заиндевевший ус, поманил своих подчиненных к началу аллеи.

Оказывается, там присутствовали настежь распахнутые воротца, и, когда Сарычев посветил фонариком, стало видно, что в центре каждой воротины присобачена здоровенная пятиконечная звезда, цветом напоминавшая запекшуюся кровь.

— Здравствуйте, дети мои, — сказал майор Сарычев и по очереди погладил между ушей хищников, шустро прибежавших на звук открывающейся двери. Супруга же встречать его не пожелала, и, помывшись, Александр Степанович отправился на кухню кормиться самостоятельно.

Жену Сарычева звали Ольгой Петровной, а была она стройной блондинкой с красивыми ногами и томно-волнительным взглядом голубевших глаз. Служила она по медицинской части и раньше, в отдаленно-благополучный период своего замужества, исправно кончая, всегда пронзительно вскрикивала: «Сашенька, родной» — и благодарно прижималась к широкой, тогда еще лейтенантской, груди. Нынче же все стало по-другому: забьется молча в истоме и, простонав что-то нечленораздельное, повернется сразу к майору хорошенькой попой с родинкой, — да, жизнь семейная явно дала трещину. Собственно, Александр Степанович причину знал и как-то супруге предложил: «Ну давай приемного заведем — вон сколько сирот развелось при перестройке-то», но Ольга Петровна отказалась гордо и, заметив: «Мне мой собственный ребенок нужен», напоследок еще зачем-то помянула сарычевского геройского родителя. И совершенно напрасно.

Отца своего майор не помнил, но, по рассказам матери, тот умер неизвестно от чего вскоре после его рождения, мучаясь страшно. Лишь когда гебешники решили сыграть партию в гласность, Сарычеву стало ясно, что на родителе его любимая советская власть проверила, как будут загибаться от радиации поганые империалисты, а заодно еще взяла на всякий случай подписку о неразглашении под страхом смерти. Тема эта была болезненна, как гнилой зуб, и лучше бы Ольга Петровна не касалась ее вообще, — разговоры были пустые, а душа наполнялась горечью и обидой. Вот такая ячейка общества.

Между тем вода закипела, и, шваркнув целлофановым мешочком об пол, чтобы пельмени расклеились, майор оперативно закидал их в кастрюлю, куда уже успел положить соль и лавровый лист. Помешав все это ложкой, он приготовил тарелку побольше и стал ждать конечного результата. Наконец пельмени сделались желтовато-скользкими, и, исходя слюной, Александр Степанович готовый продукт переместил в емкость, кинул сверху масла, сметанки и нарезанного маленькими кубиками сыра, подождал, пока он растает, и первый раз за день поел по-человечески. Хищники, от пуза натрескавшиеся буржуазного «вискаса», размещались неподалеку и, из чувства солидарности неохотно слизывая ряженку из коллективного блюдечка, урчали при этом одобрительно.

Наконец пельмени иссякли, и повеселевший Александр Степанович налил себе чайку, бухнул в стакан пару ложек абрикосового варенья и, отхлебнув, задумался.

Прошло чуть больше недели, как капитан Самойлов повязал чалого, толкавшего амнухи с «белым китайцем», а за это время весь рынок оказался буквально завален этой отравой, метко прозванной «крокодилом». Цена на него установилась смешная, и создавалось такое впечатление, что кого-то интересует не материальная, а социальная сторона происходящего.

Не секрет ведь, что человечество познакомилось с наркотой очень давно, — еще пять тысяч лет назад древние шумеры прекрасно знали свойство опиума и называли его «гиль», то есть радость, а в индийском эпосе «Ригведа» гашиш воспевается как «небесный проводник». Однако всегда это был удел избранных, и употребление «дара богов» простыми смертными каралось чрезвычайно жестоко. Нынче же кто-то предлагает «крокодила» всем желающим по бросовой цене, мол, ширяйтесь, граждане, сколько душе угодно, но не это одно казалось майору Сарычеву странным.

Взять хотя бы то, что сама предполагаемая фабрика являлась объектом Министерства обороны и носила название звучное — Рекреационный центр высшего командного состава, санаторий то есть.

А что, стоит в лесу, до Невы рукой подать, до города опять-таки недалеко, но вот беда приключилась нежданно — конверсией называется. Денег не стало у полководцев, нечем за свет-тепло платить, и весь комплекс быстренько законсервировали, однако почему-то не постеснялись сдать в аренду целый трехэтажный коттедж какому-то захудалому товариществу с ответственностью ограниченной. А арендную плату положили такую, что никакой экономической целесообразности не просматривается вовсе, и даже ежику понятно, что на лапу было дадено изрядно. Неподвижному же посту наблюдения вообще открылись вещи преудивительные: не далее как сегодня поздним вечером к коттеджу подкатил военный «УАЗ» с залепленными снегом номерами и из него выгрузили нечто в продолговатом ящике, — и лично Сарычеву этот факт не понравился чрезвычайно.

Назавтра Александр Степанович долго ходил на четырех, вилял хвостом, а под конец лег костьми в кабинете главнокомандующего, и это было замечено — майору выделили две лайбы дополнительно и по-отечески пообещали всемерную поддержку по мере сил.

Забота такая Сарычеву была на фиг не нужна, а вот машины пригодились изрядно: уже где-то к обеду курьеры на черной «пятьсот тридцать пятой» засветили своих коллег, прибывших в белоснежном «опеле-омега». Те, не врубившись в происходящее, не рюхнулись и сгорели сами, спалив также хату с марафетчиком и всей присутствовавшей там сволочью. Изъятые у пассажиров «опеля» амнухи отправили на экспертизу, и спектральный анализ показал, что и ожидалось, — в «стекляшках» присутствовал «белый китаец» собственной поганой персоной. Место его изготовления уже никаких сомнений не вызывало, и Сарычев понял, что имелся реальный шанс закурочить фабрику и замести одним разом умельцев с курьерами и, как следствие, крупных оптовиков. Промедление было смерти подобно, и майор опять двинул в высоковольтный кабинет.

При виде его усатой физиономии у начальства испортилось настроение, и пока-еще-полковник, но почти-уже-генерал сказал хмуро:

— Надо скорей тебе, Сарычев, подполковничьи звезды вешать, а то ведь ты с меня последние подштанники снимешь.

«Исподнее мне, ваше сиятельство, на хрен не нужно», — подумалось майору, а вслух он сказал ласково:

— Фабрику нужно брать завтра утром, иначе поздно будет. И силовых надо, полагаю, взвод, самим никак не управиться.

— Ну давай рассказывай, — равнодушно одобрил его полковник, который был далеко не дурак и поэтому дела служебные близко к сердцу не принимал.

Омоновского главнокомандующего звали лейтенантом Доценко, и оказалось, что Сарычев хорошо знал его еще по совместной службе в оперполку. Был он здоровенно-широкоплечим, рано облысевшим молодцом, и представлялось непонятным, как это отделовские «Жигули» еще не развалились от тяжести его многопудового, мускулистого тела.

— Ну что, Петро, какие мысли?

Майор с лейтенантом уже прошлись возле объекта, отметив высоту стен и наличие наружной сигнализации, долго наблюдали за особняком в бинокль и теперь решали вопрос, как миновать четырехметровый бетонный забор с колючей проволокой, сидящих за ним церберов и попасть сквозь Железную входную дверь в дом, где, по всей видимости, фабрика и располагалась.

Можно было, конечно, не мудрствуя лукаво, шарахнуть из РПГ-7 — ручного противотанкового гранатомета — по воротам и с криком «ура» ворваться через дымящуюся брешь во двор, но это была бы грубая, дешевая работа, недостойная профессионалов, и за нее в случае чего по голове бы не погладили.

Наконец решение нашлось, и лейтенант Доценко отправился охватывать инструктажем своих подчиненных, которые расположились в стоявшем на обочине шоссе автобусе.

Было раннее зимнее утро. Еще не рассвело и в помине, мороз был колюч, а звезды на небе казались осколками льда, отражавшими белесый свет молочно-белой луны. Все нормальные люди еще сладко спали, а неугомонные стражи закона уже успели проверить связь, вооружение и, когда начало светать, стали не спеша подтягиваться на исходную.

Старались они не напрасно — часов в одиннадцать загудел электродвигатель ворот, медленно начали разъезжаться створки, и по связи прошла команда: «Снайпер, внимание». В то же самое мгновение коренастый сержант-омоновец навел бесшумную винтовку ВСС на проем ворот и, как только красная точка лазерного прицела упала на радиатор выезжавшей «БМВ», плавно пару раз нажал на спуск, затем щелкнул переводчиком на автоматический режим и всадил еще с десяток пуль в моторное отделение «бомбы». Выстрелы были подобны хлопку в ладоши, тем не менее мощные, девятимиллиметровые патроны раскололи блок цилиндров «пятьсот тридцать пятой», двигатель моментально заклинило, и иномарка застряла в воротах, не позволяя створкам в случае чего сомкнуться.

В то же самое мгновение пассажиров лайбы выволокли наружу и положили для начала мордами в снег, с широко раскинутыми ногами и руками, сцепленными на затылке. А по капоту и крыше машины уже вовсю мчались по направлению к коттеджу оперы наперегонки с омоновцами. Взвизгнули и отползли, познакомившись с антисобакином, негостеприимные барбосы, а тем временем из окна третьего этажа со звоном вылетели стекла, и кто-то дал длинную очередь, если судить по звуку, из творения умельца Калашникова. Мгновенно нападавшие рассредоточились и укрылись за седыми от инея стволами сосен, однако стреляли пока не в них. Пули прошили многострадальную «БМВ» в районе бензобака, и сразу последовавший взрыв разметал во все стороны ее лежавший на снегу экипаж вместе с повязавшими его омоновцами.

Уже через секунду стрелок взял прицел чуть ниже, и мгновение спустя невысокий сержант бешено вскрикнул и схватился за бок — легкий бронежилет типа «Кора-2» от пуль АК не спасал, — вскоре еще один омоновец опрокинулся на начавший стремительно краснеть снег, а в особняке на втором этаже заработали еще два ствола. Стрелявшие были явно не из начинающих: они не суетились, палили грамотно — короткими очередями, — и высовываться из-за укрытия никому особо не хотелось. В это время в эфире раздалось: «Первый, цель взял», и где-то вдалеке, еле слышно, выстрелил снайпер, заставив стрелка на третьем этаже замолчать. Омоновцы между тем сосредоточили весь огонь на втором этаже, да так, что там и нос высунуть было невозможно, и, отловив момент, Сарычев с капитаном Самойловым и Доценко добежали до стены дома, оказавшись в мертвой, непростреливаемой зоне. Осторожно двигаясь вдоль высокого бетонного фундамента, внутри которого размещался, по-видимому, гараж, они вскоре очутились около железной входной двери, и, весело ругнувшись, лейтенант дал длинную бесшумную очередь из АС. Скорострельность его была такова, что ригели замка оказались буквально перерезаны, и, вслушавшись, чекисты на пределе внимания осторожно зашли внутрь. Миновав огромный холл, где стоял зачехленный рояль, а в камине догорали березовые поленья, они прошли коридором и очутились у лестницы, ведущей на второй этаж. Отсюда было хорошо слышно, как ударялись о пол стреляные гильзы, а в воздухе явственно ощущалась пороховая гарь. Оставив капитана со «стечкиным» наготове внизу, Сарычев с лейтенантом осторожно поднялись по лестнице на второй этаж и прислушались. Выстрелы доносились из комнат, смежных с той, где они находились, и майор, определяя порядок действий, обозначил себя стволом «гюрзы» и повел пушкой в сторону правой двери. Доценко понимающе кивнул и, поделившись с Сарычевым гранатой, поудобнее перехватил свой автомат.

Теперь все решали выдержка и быстрота — надо было синхронно вытащить чеку, руку разжать и, досчитав до трех, ударом ноги дверь распахнуть и закатить оскольчатую смерть внутрь. Проделав все это одновременно, майор с лейтенантом мгновенно отпрянули назад, и секунду спустя, когда в комнатах громыхнули взрывы, чекисты выпустили по длинной очереди во что-то кроваво-бесформенное, доведя «зачистку» до конца. Когда дым полностью рассеялся, стало видно, что лежавшее на полу уже отвоевалось, и в этот момент снизу послышались выстрелы.

Стараясь побыстрей помножить «автоматчиков» на ноль, Сарычев с Доценко поторопились, не «зачистив» первый этаж, как полагалось, и за ошибку заплатить, похоже, пришлось Самойлову — капитан неподвижно лежал на спине, лицо его странно почернело, а на губах выступила обильная пена. Неподалеку от него раскинулся тяжело раненный в грудь мужчина средних лет, и с каждым вздохом у него на губах пузырилась кровь. В дверях застыл бледный от пережитого омоновец, от которого Самойлов отвел предназначенную тому пулю, и не отрываясь смотрел на мертвое тело.

Сарычев вдруг почувствовал, что горло его сдавило что-то похожее на крепкую, мокрую веревку, однако он справился с собой и профессионально отметил, что смерть наступила у капитана от попадания в плечо. Быстро приблизившись к раненному в грудь, майор увидел, что и ожидал, — в руке у того был зажат ствол «браунинг 07», и, вытащив магазин, он убедился, что пистолет заряжен пулями, начиненными мгновенно действующим ядом — цианидом.

— Эх, Петя, Петя… — Сарычев оторвал взгляд от блестевших никелем округлых кусочков металла и уставился в лицо того, кто Самойлова убил.

Где-то глубоко в недрах майорской души внезапно прорвал плотину неудержимый поток чего-то темного и мутного. Дико захотелось прямо сейчас, с ходу, прыгнуть на грудь лежавшего и, высоко поднимая ногу, бить каблуком по ребрам, чтобы те ломались и острые осколки вонзались в печень и в селезенку, чтобы почки сорвались со своего места и кишки лопались, а затем, насладившись видом загибающегося от мучений врага, резким, трамбующим движением превратить его лицо в кровавое месиво и наконец прикончить, загнав кости носа в мозг. Александр Степанович помотал головой, вновь обретая над собой контроль, и с трудом отвернулся.

Тем временем отыскался вход в гараж, и уже через секунду голос лейтенанта Звонарева позвал:

— Александр Степанович, взгляните.

Собственно, ничего особо нового майор не увидел — фабрика как фабрика, только в углу, скрючившись от страха, лежал бородатый, интеллигентного вида умелец, второй кустарь, похоже недобитый, распростерся в луже собственной крови и судорожно хрипел простреленным легким. Однако внезапно глаза майора широко раскрылись от удивления, потому что он узрел нечто объяснявшее многое: среди бесконечного нагромождения пластмассы, резины и стекла виднелся продолговатый металлический предмет, цветом напоминавший летнюю травку, на котором была нарисована красная звездочка и написано непонятное: «РБГ-48».

Окна были замечательные — со стеклами-хамелеонами, дубовыми подоконниками и акустической изоляцией, — а потому заходящее зимнее солнце виделось сквозь раздвинутые бархатные занавеси неярким зеленоватым шаром, а звуки проезжавших по набережной машин вообще не проникали внутрь огромной, похожей на аэродром комнаты. Судя по всему, это была гостиная: невообразимая итальянская стенка слева, справа грандиозное панно, изображавшее паскудную голую бабу на тигре, необъятных размеров диван с креслами перед полутораметровым экраном «Пионера» посредине и масса приятных дополнений — видео и аудио, груды книг и огромный беккеровский концертный рояль.

Глядя на высокий лепной потолок, сразу становилось понятно, что помещение это — бывшее буржуйское, и вспоминалась мудрость древняя о возвращении всего в этой жизни на круги своя. Собственно, чего греха таить, так оно и было, — когда в семнадцатом году победил революционный народ и всех эксплуататоров ликвидировали как класс, то освободившиеся хоромы поделили на множество уютных собачьих конур, куда впоследствии этот революционный народ и запихали.

Однако ошибочка вышла. В спешке пролетарии, оказывается, пошли не тем путем и забрели черт знает куда, а возродившаяся буржуазия перегородки коммуналок снесла и снова зажила по-прежнему — в хоромах.

Между тем солнце за окном село, и в комнате автоматически зажглись галогенные лампы, осветив сидевших в креслах людей. Это были четверо мужчин, молодые годы которых уже прошли, а старость была еще в далекой перспективе, и на первый взгляд они были непохожи друг на друга совершенно. Однако при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что объединяло сидящих. Взгляд. Глаза. Их выражение — стальное, невыразимо безжалостное и расчетливое. Так глядит леопард на свою жертву перед прыжком. Говорят, что глаза — это зеркало души, и если судить по находившимся в комнате, то сказанное — сущая правда. Каждый из них сумел достичь в жизни желаемого — денег, положения, власти, — весь вопрос был только в том, каким образом.

— Ну где он, мент поганый? — громко, несколько гнусаво спросил Первый, высокий и крепкий, со шрамом на левой щеке, перебитым носом и перстневой татуировкой в виде черепа.

— Ты меня бы хоть постеснялся, — жестко сказал Второй, среднего роста седой «интеллигент-чекист» в очках. — Чего клювом щелкать, раз он обещал — будет точно.

— Ну чего окрысился, коренной, ты ведь гебе-чека, — извиняюще-рассудительно заметил Первый. — А мент, он и есть всегда мент поганый.

— Хватит вам. — Третий, высокий, с коротким седым ежиком волос, энергично, как на плацу, махнул рукой и громким, командным голосом сообщил: — В дверь звонят.

Где-то вдалеке звякнули открываемые засовы, и через пару минут в комнату вкатился пухленький, румяный человечишко, в серых глазах которого особых людских добродетелей не читалось. Встретили его присутствующие без энтузиазма и сразу же напрямик поинтересовались: скоро ли его менты перестанут отравлять людям нормальным жизнь?

Когда-то давным-давно родная партия направила красномордого толстячка из уютного райкомовского кабинета на борьбу с преступностью, и хоть времени прошло с тех пор немало, но коммунарская закваска давала о себе знать, и он ответствовал по-партийному, уклончиво:

— В семье не без урода, а за всем не уследишь.

— Ты смотри, как поет. — Первый встал с кресла и особенным образом, с «подходом», приблизившись к толстячку, сказал негромко: — Папа, ты не въезжаешь в тему, — людей нормальных повязали, хаты засветились, завод сгорел, жмуров выше крыши, на кого все это повесить, а?

Сказанное он для наглядности сопроводил движениями растопыренных татуированных пальцев, и смотреть на него было жутковато.

— Ладно, ладно, — промолвил Второй, — стопори качалово, здесь все люди интеллигентные. — И, взглянув пристально на побледневшую харю толстого, произнес: — Надо проанализировать случившееся и сделать выводы, чтобы впредь такое не повторялось.

Сам Второй работал в органах много лет и по себе знал прекрасно, что не ошибается тот, кто ничего не делает. Давно еще, на заре своей кагебешной молодости, когда он служил в ПГУ — внешней разведке, — судьба зло посмеялась над ним. Проклятые капиталисты за бешеные деньги всучили ему чертежи подводной лодки образца четырнадцатого года, и пришлось коренным образом сменить профиль работы — заняться хозяйственно-чекистской деятельностью. У любимой партии было, как известно, множество младшеньких коммунистических сестренок, и вот, чтобы всю эту свору прокормить, пришлось Второму торговать оружием, толкать наркоту и вписываться в другие неприглядные темы. Насмотревшись за долгие годы служения отчизне всякого, он твердо знал, что жизнь полна сюрпризов, а на блатные замашки Первого смотрел косо и неодобрительно.

— Ну вот что, голуби, — впервые подал голос Четвертый, высокий, видный мужчина, обладатель хорошего костюма и неплохого кабинета в Смольном, — вы тут анализируйте, пожалуй, сами, мне это неинтересно совсем. Только не забудьте, что городу деньги нужны, а также то, что незаменимых людей не бывает.

Он сделал ручкой демократический привет и отчалил, оставив все общество в настроении пакостном.

— Да… — вздохнул наконец Третий и, взглянув на толстячка, поинтересовался: — Так что это за сволочь у тебя не одобряет конверсию?

Самого его жизнь не баловала — дослужиться от сержанта до генерал-полковника ох как не просто. Все было: и голод, и холод, помыкался по баракам, называемым офицерскими общежитиями, предостаточно, полжизни не имел ни кола ни двора; и вот, когда, кажется, достиг всего, — здрасьте вам, сволочи демократы затеяли перестройку. Не стало ни денег, ни почета, ни уважения, да и вообще всем он оказался до лампочки. Хорошо, хоть нашлись умные головы — приспособились психогенный газ РБГ-48 на наркоту перегонять. Во-первых, деньги, и немалые, во-вторых, при деле, а что касаемо нынешней молодежи, этой самой наркотой ширяющейся, так худую траву и с поля вон — бездельники все, ни на что не способные, восемнадцати летние оболтусы ни разу подъем переворотом сделать не в состоянии, ну что из них получится? Определенно ничего хорошего.

Между тем румяный достал бумажонку и, прочитав написанное, сказал:

— Зовут его Сарычев Александр Степанович, майор он, характеризуется положительно, награжден…

— Замочить его надо, — нетерпеливо вклинился Первый, — расписать так, чтоб о свою требуху спотыкался, можно еще «на марс отправить», а вернее всего — маслину в лобешник, сразу умничать перестанет — нечем будет.

На секунду повисла пауза, затем Второй пощелкал языком и с неодобрением заметил:

— Ну замочишь ты его — и сделаешь народным героем, а все окрестные оперы будут не просто службу нести — они начнут мстить и делать все возможное, чтобы такое не повторилось с ними, — будет ли все это хорошо? — Он замолк и пристально взглянул в серые глазенки пухлого мента. — Нет, надо этого Александра Степановича достать по-умному, чтобы он сам еще и крайним оказался.

Красномордый согласно кивнул пару раз головой, прищурился и сказал, улыбаясь:

— Окажется, как пить дать, окажется. Печенками, сука, рыгать будет.

Второй выждал паузу, белозубо улыбнулся и ласково промолвил:

— А вот уже тогда и замочить его можно. Без эксцессов, не торопясь.

Утром, по пути в сортир, майор Сарычев в коридоре повстречался с супругой. Ольга Петровна только что вышла из-под душа, самую главную прелесть ее едва прикрывали черные трусики с красными кружавчиками, грудь была хоть и солидных размеров, но стоячая, и пахло от нее обворожительно.

— Саша, давай поговорим, — попросила она и почему-то посмотрела на свои замечательные коленки, кожа на которых была нежная и бархатистая, как персик.

— Давай, — согласился Сарычев, примерно уже представляя, о чем пойдет речь.

— Саша, нам нужно пожить врозь, так больше продолжаться не может, — без всякого выражения, заученно произнесла супруга. — Я заберу кое-что из мебели.

— Забирай, — мотнул головой майор, перед глазами которого опять появилось лицо мертвого Самойлова с конопушками на носу, и добавил тихо: — Действуй.

На том и порешили. Ольга Петровна отправилась по своим девичьим делам, а майор поехал на кладбище.

Уход жены почему-то не тронул его совершенно — получилось как со старым, больным зубом. Пока лечишь его, он болит и причиняет массу неудобств, а стоит только выдрать — все, никаких проблем, даже никогда и не вспомнишь о нем.

«Да, буддисты правы, этот мир полон страданий», — согласился майор Сарычев с принцем Гаутамой и всю оставшуюся дорогу до кладбища ехал безо всяких мыслей, на автомате.

На погосте было холодно. С ясного, кристально-голубого неба непонятно откуда падали редкие снежинки, а зимнее, низко стоящее солнце казалось остывшим, оранжево-красным блином. Народу было немного, в основном все свои, милицейские. Майор и раньше знал, что Самойлов был детдомовский, но только сейчас понял, как это страшно, — проводить капитана в последний путь пришли только квартирная хозяйка, сдававшая ему комнатуху, да какая-то молодая девица, не жена, а так, одна из многих.

Могилу вырыли недавно — она еще не была присыпана снежком, — и по краям ее Сарычев заметил следы ковша — было ясно, что копал «Беларусь», — и почему-то настроение у майора испортилось окончательно. Он уже не впервой хоронил сослуживцев и примерно представлял дальнейшее: коротко, чтобы не застудить горло, генерал толкнет речугу, кто-нибудь еще поклянется отомстить и не забыть отважного чекиста и хорошего парня капитана Самойлова, да только Пете от этого не будет легче — вон он лежит неподвижно, одетый в милицейскую «парадку», и снежинки не тают на его веснушчатом курносом носу. Сарычев вдруг ощутил, что предметы вокруг него становятся какими-то серо-бесформенными и видятся как бы сквозь пелену — в этом был виноват, конечно, резкий, холодный ветер, — и, вытерев слезы, майор несколько раз сглотнул что-то тягуче-горькое, стоявшее в горле, постепенно обретая контроль над взвинченными нервами.

Наконец гроб опустили, присыпали и, разогнав напоследок выстрелами окрестных галок, стали расходиться. На поминки Сарычев не пошел, а по пути в «управу» приобрел литровую бутыль не нашей, прозываемой зловеще — «Черная смерть», водяры, кое-чего на закусь и, заперевшись в кабинете, сходу принял на грудь стакан. Водка была неплохая, однако майора никаким образом не взяло, и, пожевав краковской колбаски, он пить более не стал, а поинтересовался насчет ответа на запрос воякам. Удивительно, но тот уже пришел, и вскоре выяснилось, что РБГ-48 — это психогенное отравляющее вещество, созданное для защиты горячо любимого отечества от происков кровавых империалистов. Трепещите, недобитые буржуи и другие классовые враги, — данное химическое соединение в боевой обстановке мгновенно вызывает стойкие и необратимые изменения в психике людской, и никакой противогаз вам не поможет. Достаточно всего одной стомиллионной доли грамма, чтоб человек стал заторможенным, подавленным скотом, охваченным апатией и безотчетным страхом.

«Эх, люди, люди, почему мы хуже твари любой», — подумалось майору, и он уже совсем было решился налить себе еще, как внезапно ожил телефон внутренней связи. Звонил почти-генерал, и Сарычева удивила обеспокоенность, явно различаемая в его обычно монотонном и размеренном голосе.

— Александр Степанович, хорошо, что ты уже здесь, третий раз тебе звоню, — что-то уж слишком экзальтированно произнесло начальство и, добавив уже спокойней: — Зайди ко мне, — отключилось.

— Нашел время, гад, — вслух сказал майор осуждающе и, откусив еще краковской, не спеша двинулся длинным, прямым коридором.

Почти-генерал в общем-то был такой, как всегда, — подтянуто-волевой, — но наметанный сарычевский глаз сразу заметил на его лице не то чтобы страх, а растерянность какую-то, проистекавшую от непонимания происходящего.

— Ну что, похоронили? — спросило начальство, а майор, подумав про себя: «Сам-то ты где, сволочь, был?» — ответил: — Присыпали.

Почти-генерал для приличия секунду помолчал, а потом безо всякого перехода сообщил:

— Дело твое «федералы» забирают. Документы для передачи подготовь.

Заметив выражение крайнего неудовольствия на сарычевской физиономии, он разложил веером на столе пачку фотографий и, ткнув в них пальцем, сказал повелительно:

— Взгляни.

Фотобумага была еще ощутимо влажная на ощупь, и майор понял, что отпечатано совсем недавно, а когда посмотрел на снимки, то осознал истинную причину почти-генераловой растерянности. На них были изображены повязанные Сарычевым третьего дня клиенты, парившиеся в ИВСе — изоляторе временного содержания. Каждый из них лежал скрючившись на полу своего «сейфа» — одиночной камеры — и неподвижно смотрел на покрытый цементной «шубой» потолок. Но даже не наличие трех жмуров в тщательно охраняемом ИВСе изумило Сарычева, а удивительно схожее, ни с чем не сравнимое выражение крайнего ужаса на их перекошенных лицах. Что могло так испугать этих людей, чтобы замер в немом крике рот и глаза почти вылезли из орбит? Майор оторвал взгляд от снимков и коротко спросил:

— Причина смерти?

Почти-генерал шевельнул плечом и нехотя отозвался:

— Результатов вскрытия пока еще нет, а органолептикой не взять — на телах какие-либо следы отсутствуют. — Мгновение помолчал и добавил: — Ты голову особо-то не ломай, и так забот хватает. Твое дело пока — документы «федералам» передать. Понял меня?

— Сделаем, — сказал Сарычев и, прикинув, что за два дня работы их с гулькин хрен не наберется, плюнул на все и поехал домой.

Опять откуда-то налетели тучи, засыпая город опротивевшим снегом, машины еле тащились по нечищеной мостовой, и, когда майор подъехал к своему дому, было уже совсем темно. Лампочку на его этаже кто-то свистнул, и Александр Степанович долго не мог попасть ключом в прорезь замка, а когда наконец начал дверь открывать, то сразу почувствовал неладное — ригель был не закрыт, и ни он, ни Ольга так квартиру не запирали никогда. Заскочив в прихожую, майор включил свет и обомлел — вначале ему показалось, что хату поставили на уши: куда-то подевалась почти вся мебель, телевизор с видиком, — но, когда Сарычев вспомнил утренний разговор с супругой, все встало на свои места. Непонятно было другое — почему была так закрыта входная дверь. Однако уже через секунду Александр Степанович это понял, когда прошел на кухню и зажег свет.

На столе рядышком лежали сиамские хищники. Видимо, их убивали медленно, и от боли вся шерсть на них встала дыбом. От кошачьих голов почти ничего не осталось, и распростертые в кровавой луже истерзанные останки зверьков различались только по форме: кошка ждала котят. Сарычев подошел поближе, зачем-то потрогал уже остывшие, сразу ставшие такими беззащитными и маленькими тела, и внезапно дикая, не сравнимая ни с чем ярость охватила его. Он вдруг ощутил, что испытывает воин, когда вонзает свой клинок в горло врага и, глядя ему пристально в глаза, разворачивает острую сталь в дымящейся ране. Дикий, продолжительный крик вырвался из груди майора, однако усилием воли он справился с собой, и когда раздался телефонный звонок, то сказал в трубку совершенно спокойно:

— Слушаю.

— Александр Степанович, вы в Англии не бывали? — спросил его издевательски мужской голос, а когда Сарычев ответил: «Не доводилось», то разговор продолжили: — Так вот, у них поговорка есть «Любопытство сгубило кошку». А мы ее переиначили по-нашему: любопытство хозяина сгубило кошку.

Сарычев услышал, как на том конце линии громко захохотали, а потом очень серьезно-мужской голос произнес:

— Разжевал, мент поганый? — И трубку бросили.

«Ну и денек сегодня — сплошные похороны». Майор не спеша прошел на кухню и бережно упаковал кошачьи трупы в один целлофановый пакет — жили вместе, пусть и в земле лежат бок о бок, — потом убрал кровищу и только задумался о месте захоронения, как проснулся пейджер сигнализации его машины. Кинувшись к окну, Александр Степанович с высоты шестого этажа углядел, как в гнусном свете фонаря какие-то люди пинают ногами его «семерку». Для издерганных нервов это было уже слишком, — перекладывая на ходу ПМ из кобуры в карман, майор стремглав рванулся в темноту парадной, забыв о всякой осторожности.

Недаром говорят на Востоке, что гнев — худший учитель. Внезапно, словно натолкнувшись на невидимую преграду, Сарычев замер, что-то темное мягко обволокло его сознание, и он почувствовал, как стремительно проваливается в бесконечную бездну мрака.

Когда сознание вернулось к нему, майор ощутил, что лежит скрючившись, как заспиртованный недоносок в банке, в темном холодном закуте. Резко воняло бензином, связанные за спиной руки упирались во что-то морозно-железное, и, несмотря на сильную боль в накрытой чем-то вроде наволочки голове, Сарычеву стало ясно, что он находится в багажнике. Чтобы не задубеть окончательно, он задержал дыхание и принялся сокращать те мышцы, которые еще слушались, а между тем машина, как видно, съехала с шоссе на проселок, и больше часа майорские бока близко знакомились с запаской и тяжелой сумкой с шоферским инструментом. Наконец лайба остановилась, было слышно, как завизжали створки широко открываемых ворот, и под злобно-захлебывающийся лай тачка въехала за ограду. Захлопали двери, машину ощутимо качнуло, и Сарычев услышал скрип снега под быстрыми шагами сильных мужских ног, сопровождаемый невыразительным голосом с хрипотцой:

— Дубрано, бля. Красноперый-то не задубеет там в трюме?

— Ботало придержи и не бзди, — посоветовали ему, и майор узнал своего телефонного собеседника.

— Легавому зусман боком не выйдет — он ведь и так отмороженный, правда, майор? — По крышке багажника похлопали ладонью, засмеялись гадко, и Сарычев услышал, как разговорчивый быстро поднялся по ступенькам крыльца и хлопнул дверью.

Он попытался перевернуться на другой бок, но только ободрал себе руки обо что-то железное и совершенно отчетливо понял, что вот так, запросто, может загнуться, и не от пули, и не от бандитского пера, а от холода, и глупее смерти, пожалуй, не придумаешь. В этот момент крышку багажника открыли, сильные руки грубо поставили майора на негнущиеся ноги, и с пожеланием: «Шевели грудями, мутный» — Сарычева заволокли вверх по ступенькам в дом. Подгоняемый пинками, он скоро оказался в душном помещении, где пахло дымом и трещали дрова в топившейся печке. Его грубо усадили на стул и сорвали наволочку с головы. После темноты майор инстинктивно закрыл глаза и тут же, получив «калмычку» — удар по шее ребром ладони, услышал:

— Что-то рано ты, мент, зажмурился, еще не время.

Присутствующие дружно заржали, а Сарычев, глубоко вдохнув, чуть разлепил веки и сквозь ресницы огляделся. Он сидел на стуле с высокой спинкой, задвинутом в угол большой, оклеенной розовыми в горошек обоями комнаты. В противоположном углу жарко топилась печь, посредине стоял стол с початыми бутылками водки и кое-какой жратвой. Кроме майора в комнате находились еще трое — один, краснощекий, коротко стриженный мордоворот, сидел в гордом одиночестве и с увлечением хавал с ножа содержимое консервной банки. Глядя на его подбородок, было ясно, что жрал он что-то в томатном соусе. Два других стояли неподалеку от Александра Степановича, и их он срисовал основательно. Тот, что повыше, был широкоплечий и крепкий, глаза у него казались остекленевшими, как у всех людей с перебитым носом, и нетрудно было понять, что он в свое время прыгал по рингу. Он не отрывал своих стекляшек от переносицы майора, слегка ударяя левым кулаком о ладонь правой, и тот мгновенно врубился, что имеет дело с левшой.

Между тем согревшиеся кисти заломило, к ним вернулась чувствительность, и майор продолжил начатое в багажнике машины — стал вращать напряженными руками, постепенно их разводя. Он сразу понял, что стреножили его некачественно: веревка была обыкновенная, предварительно ее не намочили, а самое главное — связан он был без фиксации за шею, и освобождение являлось только вопросом времени. Рядом с экс-боксером его коллега казался шибзиком — щуплым и низкорослым, но Сарычев по чуть уловимым признакам — выражению глаз, манере держаться — въехал сразу, что плюгавый — масти гнедой и опаснее всех. Чутье майора не подвело — уже через секунду обсосок знакомым телефонным голосом скомандовал:

— Кувалда, будьте другом, навесьте Александру Степановичу пару пачек для начала, — и, глядя ненавидяще-насмешливо в глаза Сарычеву, оскалился.

Обладатель остекленевших буркал с готовностью сорвал дистанцию и с неплохой скоростью провел «двойку», намереваясь пустить майору кровь и основательно встряхнуть мозги. Совершенно инстинктивно Александр Степанович сделал два защитных движения, и случилось непредвиденное: кулаки нападавшего врезались в верхотуру его черепа, явственно хрустнули выбиваемые из своих мест суставы, и Кувалда, отчаянно матерясь, прижал свою левую руку правой ладонью к животу. В то же самое время нога шибзика взметнулась вверх и, подобно пушечному ядру, впечаталась в грудь Сарычева. Йоко-гири был силен, майора вместе со стулом опрокинуло на спину, и, хотя он успел выдохнуть и «скимироваться», в глазах все же возникли огненные круги и в животе стремительно завертелся болезненносвинцовый ком. «Вот так, падла легавая», — шибзик все еще скалился, но улыбка была какая-то неестественная, а Сарычев, лежа на спине, делал вид, что сильно ударился затылком при падении и готов перекинуться — закатил глаза, затрясся как параличный, ощущая в то же время, что стягивающая руки веревка начинает подаваться.

— Ну-ка воткни туда, где оно торчало, — приказал обсосок с раздражением в голосе, и когда Кувалда майора поднял и усадил на стул, то кивнул все еще жрущему мордовороту: — Проглот, хватит умножаться, пора дело делать.

Тот сразу же хавать перестал, выскочил из-за стола и, оказавшись высоким, брюхатым, голомозым, придвинулся к Сарычеву поближе:

— Жося! — Его морда, все еще обильно политая томатным соусом, перекосилась в гнилозубом оскале, и, нависнув над майором, он ухватил его за щеку и сказал игриво: — Жося, сейчас мы тебе очко расконопатим.

Сарычеву объяснять уже было ничего не нужно — он понял, что перед ним активный гомосексуалист-глиномес, и перспектива быть оттраханным его никоим образом не прельщала. Он напряг руки в последнем отчаянном усилии и наконец с облегчением почувствовал, что из веревочных колец можно вытащить правую кисть. В то же самое время голомозый легко приподнял майора со стула, заботливо приговаривая:

— Давай, жося, раздвинься, чтоб мне тебя не ломать. — И в этот момент Сарычев нанес ему сильнейший кин-гири — восходящий удар в пах подъемом стопы.

Очень уж Александр Степанович постарался — движение было настолько мощным, что нижняя часть ухажерова хозяйства проникла в его брюшную полость, и активный отрубился мгновенно, не издав ни звука. А опасавшийся за свою честь майор был уже готов помножить на ноль всех остальных присутствующих, как вдруг в руках шибзика оказалась продолговатая коробочка и из нее вылетели две стрелки, за которыми тянулись тонкие проводки. Они вонзились Александру Степановичу прямо в шею, и он упал как подкошенный, даже не успев вскрикнуть; тело его дернулось пару раз и замерло. Секунду обсосок смотрел на него, потом пнул ногой безжизненное тело голомозого и промолвил задумчиво, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Непруха, бля. Все не в жилу, не в кость, не в масть.

Потом глянул на Кувалду, который все еще вправлял свои щипальца на место, и скомандовал:

— Надо упереться рогом. Надыбай баян.

Тот сорвался с места, было слышно, как захлопали двери лайбы, и через минуту он приволок десятикубовую дурмашину в упаковке. Осторожно вколовшись в «магистраль» голомозого, шибзик набрал в шприц чуток крови и, глубоко всадив пятелку в вену на правой руке лежавшего неподвижно майора, нажал на шток. Подумал чуток и, прошептав: «Береженого Бог бережет», повторил ту же операцию с левой дорогой Сарычева. Потом, не поленившись, подошел к печке и засунул дурмашину в ярко горевшее пламя.

— Грузи обоих в лайбу, — обернулся он к Кувалде, а когда уже подъезжали к городу и в свете фар показалась огромная стая одичавших собак, приказал коротко: — Стопори! — и все еще бесчувственное тело голомозого выпихнул на обочину.

Потом взглянул на бездыханного Сарычева и, процедив сквозь зубы: «Ты у меня все же сбацаешь „Сулико“, падла», принялся наполнять клизму содержимым бутылки с лаконичной надписью «Спирт пищевой».

— Да не пил я ничего, не пил, — еще не совсем проспавшийся Сарычев, забыв, что он не в своем кабинете, бухнул кулаком о стол, и почти-генерал посмотрел на него укоризненно:

— Постой, Александр Степанович, вот черным по белому гаишники пишут, вот пожалуйста: «…в состоянии сильного алкогольного опьянения», содержание алкоголя в крови — так, столько-то промилле, «оказался на проезжей части вне зоны пешеходного перехода», так… «привело к дорожно-транспортному происшествию», ну, дальше неинтересно. Так что, они придумали это все?

Сарычев ничего не ответил, а начальство вздохнуло и подвело черту:

— Ствол, удостоверение, эти вот художества. — Почти-генерал раздраженно ткнул пальцем в справку из Госавтоинспекции. — Знаешь, Александр Степанович, ты ведь не был в отпуске за прошлый год, а?

— Не был, — ответил Сарычев угрюмо, уже представляя, что ему скажут.

— Ну так сходи отдохни, а тем временем все прояснится.

«Черта с два у них что-нибудь получится», — подумал майор, имея в виду обитателей 512-го кабинета, назывались которые внушительно и гордо — Особая инспекция при управлении кадров ГУВД, и поднялся. Почти-генерал подписал ему пропуск — еще одна щепотка соли на рану — и, пожимая на прощание руку, негромко спросил:

— Знаешь, чего больше всего в этом мире? — и, не дожидаясь ответа, подсказал: — Дерьма.

Сарычев пожелал удачи, спустился по лестнице вниз и, толкнув тяжелую, несомненно дубовую, дверь, вышел на мороз.

Опять валил снег, и майор вдруг ощутил, как ему все обрыдло — зима эта бесконечная, служба опостылевшая, домашний бардак, события дней последних… «Не размякай, — сразу одернул он себя, — каждый получает то, что заслужил, если хочешь остаться человеком, то встречай каверзы судьбы достойно». Вот так, вроде бы полегчало, и Александр Степанович отправился восвояси. Без всякого удивления обнаружив, что ни денег, ни ключей у него не взяли, он приобрел в ларьке подходящую коробку и, поднявшись домой, положил в нее мешок с кошачьими останками. Потом спустился к машине, достал из багажника лопату и долго долбил намертво смерзшуюся землю, удивляясь собственному спокойствию и сосредоточенности. Наконец Сарычев присыпал маленький холмик снежком и, на мгновение крепко зажмурившись, словно стараясь забыть это место навсегда, не спеша двинулся домой. Там он долго наводил порядок, зачем-то оттаял работавший неизвестно для чего холодильник и в конце концов воплотил в жизнь давнишнюю свою мечту — присобачил в опустевшей комнате большой боксерский мешок.

Был он сделан из толстой кожи, весил центнер и назывался боксерским весьма условно — лупить по нему можно было руками и ногами. Александр Степанович надел «блинчики», чтобы не изодрать свое сокровище раньше времени, и досталось мешку изрядно: все, что было у майора на душе, вылилось в каскаде мощнейших ударов, особенно хорошо удавались Сарычеву диагональные разноуровневые атаки типа левая рука — правая нога. Минут сорок звонко и сухо общались снарядные перчатки со снарядом, а негодующие соседи снизу раздраженно стучали по батарее. Наконец обессиленный Сарычев, угомонившись, пошел под душ.

Помывшись, он достал из-под ванной коробочку, вытащил оттуда что-то завернутое в тряпку и, размотав ее, взял в руку пистолет Макарова. В тусклом свете лампы блеснула гравировка: «Лейтенанту Сарычеву А. С. за героизм и личное мужество», — да, написано коротко и со вкусом. Помнится, еще министр-взяточник Щелоков подарил — упокой, Господь, его беспокойную генеральскую душу, — и было тогда обидно, лучше бы звезду дали раньше срока. «Нет, все что ни делается — к лучшему», — прошептал Александр Степанович, не спеша патроны протер, снарядил обойму и, проверив затвор, пошел спать.

Заснуть, несмотря на усталость, он не мог долго, потому что с телом происходило что-то странное. То откуда-то из глубины накатывали волны нестерпимого жара и майор, скидывая с себя одеяло, весь покрывался испариной, то уже через минуту пот становился ледяным, и, щелкая зубами от холода, Сарычев проклинал свое путешествие в багажнике, полагая, что простудился именно там. Наконец, только под утро, он задремал, и его сознание очутилось где-то посредине — между сном и бодрствованием.

Майор вдруг ощутил, что пробирается в узкой, вьющейся зигзагами галерее, проложенной в гипсе. Двигаться все время приходилось в «распоре» — внизу был обрыв, — и Сарычев слышал, как при каждом шаге из-под его ног, обернутых толстой, но мягкой кожей быка-хака и надежно затянутых ремнями, раз за разом срывались и булькали где-то вдалеке маленькие камешки. С удивлением майор отметил, что, несмотря на кромешную темень, он свободно различает окружающее, только не обычным зрением, а каким-то его подобием, и увиденное, минуя глаза, само собой возникает прямо в его сознании. Наконец его обостренный слух отметил, что упавшие камни больше не булькают, а сухо ударяются о дно разлома, и это означало, что Великий Нижний Поток ушел в сторону и Пещера Духов уже недалеко.

Скоро он ощутил легкое движение воздуха, а инстинкт подсказал ему, что под ногами появилась опора, и он пополз по стремительно сужающемуся каменному коридору, торопясь, чтобы Владыка Смерти не учуял его и не помешал унести свои слезы. Внезапно галерея расширилась, и майор очутился в неправдоподобно огромной пещере, стены которой были сплошь покрыты крупными — прозрачными, коричневыми и желтыми — кристаллами гипса. В центре ее, на поверхности Озера Гнева, расходились волны, над которыми клубился молочно-белый пар, и по его запаху Сарычев понял, что нынче духи были в плохом настроении. Затаив дыхание и стараясь не смотреть на зеленовато-мутный водоворот, он неслышно приблизился ко входу в расщелину и, быстро прокравшись по ней, оказался в небольшом зале, от центра свода которого желтоватые кристаллы концентрическими окружностями расходились к краям.

Не обращая на разноцветье красок никакого внимания, Сарычев кинулся дальше и, припав к наполненным прозрачной влагой следам Владыки Смерти, не в силах сдержаться, закричал от переполнявшего его восторга: «Хуррр!» На дне лежали слезы Того-кто-рвет-тетиву-лука-жизни, и когда Сарычев положил их на свою ладонь, то стало видно, что большинство из них продолговатые и с отверстием — те самые, за которые люди с Севера с радостью отдадут ему молодую, еще не рожавшую белокожую женщину и в придачу звонкий Клык Победы. Майор бережно спрятал добычу в кожаный мешочек, висевший на его широкой, заросшей бурым, густым волосом груди, и только собрался двинуться в обратный путь, как его слух уловил чьи-то крадущиеся легкие шаги в расщелине. Он мгновенно отпрянул к стене и, выхватив кремневый нож в костяной оправе, замер в чутком ожидании.

Шаги уже различались совершенно явственно, и что-то необъяснимое вдруг подсказало майору наверняка, что это приближался враг, — от идущего исходили волны злобы и бешеной ненависти. Скоро до ушей Сарычева донеслось тяжелое хриплое дыхание преследователя, а когда он учуял его запах, то в его груди проснулся вулкан неудержимой ярости, и он глухо зарычал, оскалив крупные желтые зубы, — Черные люди решили опять нарушить покой духов чужого племени.

Наконец из расщелины показался гигантского роста бородатый Носитель Семени, облаченный в шкуру черного льва-пещерника. В правой руке он сжимал огромный цельт — каменный топор из диорита, насаженный на отросток оленьего рога, и, глянув повнимательней, майор постиг, что перед ним стоит Великий Воин, — на широченной груди бородатого висел тройной ряд ожерелий из зубов медведя, льва и закопченых ушей двуногих врагов, а в середине переливался разноцветьем радуги огромный Глаз Змеи. Тем временем пришелец учуял Сарычева и, дико зарычав подобно загнанному в угол волку-ыху, одним прыжком сократил расстояние до врага и замахнулся огромным, похожим на кирку, цельтом. Инстинктивно майор от удара отклонился, и, как только огромный кусок диорита, острый с одного конца и выполненный в виде медвежей головы с другого, с глухим гудением промелькнул мимо его головы, успел воткнуть узкий, трехгранный осколок кремния бородатому глубоко в живот. На мгновение тот замер, но уже в следующую секунду раздался бешеный рев, и гигант страшным толчком волосатой руки в грудь бросил Сарычева на землю. Затем быстрым движением он вырвал нож из раны и, ужасно закричав от боли и ярости, кинулся с высоко занесенным каменным топором к распростертому майору. Кровь бежала широким алым потоком по его животу и ногам, однако удар цельта был настолько силен, что, попав в то место, где за секунду перед этим лежал откатившийся в сторону Сарычев, топор сломался, а сам гигант потерял равновесие и упал неподалеку от своей несостоявшейся жертвы. Мгновенно Сарычев захрипел от неудержимой злобы и, зажав в руке острый обломок костяной рукояти, вонзил его в то место, где у бородатого начиналась шея. Враг издал горлом странный, чмокающий звук, изо рта его потекла кровь, и, дернувшись пару раз, тело замерло.

Неизъяснимое ликование мгновенно переполнило Сарычева, он вскочил на ноги, гулко колотя себя кулаками в грудь, припал к ране на горле бородатого и, зарычав, принялся с наслаждением пить еще теплую кровь, вбирая в себя смелость и силу поверженного врага. Наконец он насытился, сорвал с груди лежащего ожерелья и, взвалив тяжеленное тело убитого себе на плечи, начал с трудом пробираться через расщелину.

Как только майор очутился в Пещере Духов, то сразу понял, что Владыка Смерти полон гнева, — по поверхности озера ходили водовороты, густые клубы пара были ядовито-желтого цвета, и снизу, там, где проходил Великий Нижний Поток, доносились звуки, похожие на раскаты грома. «О могучий, держащий свою стрелу против сердца каждого живущего! — Не поднимая глаз, майор приблизился к мутным, пузырящимся водам и, швырнув в них труп своего врага, громко крикнул: — Возьми взамен того, что дал». Секунду тело неподвижно покоилось на поверхности, потом его подхватила бешеная водяная карусель, загрохотало страшно, и огромная воронка увлекла бородатого на дно, — духи приняли жертву. «Хуррр», — ликуя, с криком радости оторвал майор лицо от земли и, резко вскочив на ноги, внезапно увидел свою по-спартански обставленную комнату.

За окном было светло, и, взглянув на часы, Сарычев ужаснулся — было уже одиннадцать часов, и так поздно он за последние десять лет не вставал никогда. Он внезапно почувствовал, что весь мокрый как мышь — пот крупными каплями скатывался по его телу, — и майор двинулся к стулу, чтобы что-нибудь на себя накинуть. Проходя мимо АОНа, он машинально взглянул на ядовито-красный индикатор, показывавший число, и обомлел окончательно — почивать он изволил без малого двое суток.

«Да, приснится же такое», — подумалось Сарычеву, и, все еще явственно ощущая солоноватый вкус крови бородатого на своих губах, он устремился в ванную. Однако, сколько ни стоял под душем, легче не становилось, все тело знобило, голова была тяжелой, а ноги ватными, — видимо, простудился он качественно. Есть не хотелось совершенно, и по причине отсутствия видака майор даже не знал, чем бы ему заняться, — книги супруга вывезла подчистую, от последних известий по радио тошнило, — и он даже обрадовался, когда проснулся телефон. Звонил подполковник Юрий Иванович Отвесов из Особой инспекции, и, представив его тонкогубую, круглую как блин харю профессионального бюрократа, Сарычев вдруг непроизвольно сплюнул. Особист был краток — назначил время встречи, обнадежил, что пропуск будет на вахте, и отключился, — а майор, решив немного прогуляться по пути, стал потихоньку собираться — машину он решил не брать.

На улице было ясно, но холодно. Коты-беспризорники лежали, свернувшись калачиками, на крышках люков, и, глядя на них, Сарычев подумал: «Ничего, ребята, пробьемся, весна не за горами». В метро майор совершенно машинально направился к постоянно открытому турникету и, пошарив рукой за пазухой, вдруг страшно испугался, не нащупав удостоверения, а секундой позже вспомнил свой нынешний статус и, чертыхнувшись, двинул покупать жетон, как и все остальные законопослушные граждане.

Доехав до «Чернышевской», он прошелся пешочком и, действительно обнаружив на вахте пропуск на свое имя, потащился по лестнице на пятый этаж. Подполковник Отвесов мало того, что был кругломорд, так еще и брюхат. Руки он майору не подал, а, сказав: «Присядьте, Александр Степанович», мотнул брылами на притулившийся у стенки стул. Сарычев присел, а особист некоторое время шелестел бумажками и наконец спросил:

— Вот здесь вы пишете, что, когда выскочили к машине, дома не было никого. А что жена ваша в это время делала?

Майор взглянул на него недобро и произнес:

— Мы с ней расстались.

— Так. — Глаза Отвесова странно сощурились, и он быстро спросил: — И давно это у вас?

«Какого хрена ему надо», — подумалось майору, и он ответил грубовато:

— Не так чтобы очень.

— Ну а дети с кем? — Дотошный подполковник все никак не мог уняться, и Сарычеву это наскучило.

— Нет у нас детей, и потом, какое отношение это все к делу имеет, Юрий Иванович? — недоумевающе произнес он и глянул любопытному особисту между глаз.

Тот взгляд держать не стал и промолвил негромко:

— Такая вот, майор, история. В Кировском РУВДе зацепили на наркоте Золотого Орфея — известного на всю округу педераста. Стали его раскручивать, и выяснилось, что он болен СПИДом. Естественно, начали колоть его на предмет сто пятнадцатой, и этот пидер засветил вас, Александр Степанович, подробно доложив, что имел с вами половую связь.

— Чего? — Сарычеву вдруг стало смешно, однако он сдержался, а Отвесов строго посмотрел на него и продолжил:

— Опознал вас по фотографии и подробнейшим образом описал внутреннее расположение вашей квартиры, — помолчал немного и добавил: — Надо вам сдать кровушку, и немедленно, я уже звонил на Гоголя, там в курсе.

Он потянулся к телефону и, набрав номер, приказал:

— Вова, заберешь от подъезда, — а Александра Степановича успокоил: — Эта же машина вас и назад сюда привезет.

Голос у него был монотонный и невыразительный, на харе намертво застыло выражение сильной скуки, и было совершенно ясно, что дальнейшая судьба Сарычева была ему до фени.

В лечебнице на майора взглянули как на прокаженного и, взяв у него кровь, шустро кинулись ее анализировать, а самого его снова повезли на Захарьевскую и в ожидании результата определили в комнату инструкторов. Ответ не заставил ждать себя слишком долго: едва только успела за окнами сгуститься темнота, как звякнул телефон внутренней связи и Сарычева попросили к подполковнику. Отвесов обдал майора мутным взглядом и без всякого выражения, будто совсем не понимал, о чем шла речь, сказал:

— ВИЧ-реакция-то положительная, СПИД у вас, Сарычев. Это косвенно подтверждает показания педераста, и официально заявляю вам, что вопрос о вашем пребывании в органах МВД будет решать Коллегия ГУВД.

Он протянул майору подписанный пропуск и, буднично попрощавшись, сказал ему в спину:

— Вас известят.

Сарычев медленно вышел на улицу, глубоко вдохнул морозный воздух и не торопясь пошел к Неве. Что-то был он удивительно спокоен, странно даже, — ведь только что узнал, что внутри него сидит смертельная зараза, от которой спасения нет. Не секрет также, что и служение ментовское отчизне гавкнулось со страшным кипежом, а Сарычев вроде бы особенно и не переживал ни о чем. Внутри майорской головы словно грохотал гром, и в его раскатах явственно слышалось: «Во всем происходящем с тобой виноват только ты сам». Он стоял возле заиндевевшего камня набережной и, глядя на замерзший надолбами лед на реке, внезапно с удивлением ощутил, что на какое-то время стал совершенно свободным. Как там у классика-то, свобода — это осознанная необходимость? Ну вот он и будет ее осознавать, и не помешает ему в этом ни цепляние за свою жизнь (все равно подыхать скоро), ни законы, порождающие беззаконие (ясно, смерть — последняя инстанция), ни страх с корыстью, — зачем нужны они на пороге могилы? Безысходных ситуаций не существует, у сильного всегда остается выбор. Самое постыдное в жизни мужчины — это пассивность. Майор вдруг осознал, почему написано в Бусидо: «Кто держится за жизнь — умирает, презирающий смерть — живет», и, чувствуя, что начинает замерзать, а голова — дуреть от высокопарных мыслей, двинулся по набережной. Он шел, и ему невольно вспоминалось, что он читал ранее о СПИДе. Так, чума двадцатого века… полная потеря иммунитета… саркома Капоши, — звучит-то как красиво… несчастный Фредди Меркури… Припомнилась теория о том, как возник сам вирус: обделенные женским вниманием, несознательные жители джунглей трахали всячески несчастных зеленых мартышек и вскоре позеленели от СПИДа сами — природа-мать наказала, мол, не обижайте братьев (сестер) меньших.

Размышляя таким образом и задубев окончательно, Александр Степанович добрался до «Горьковской» и, чувствуя, что на сегодня впечатлений достаточно, поехал домой. Час пик давно уже миновал, и вагон подземки был полупустой. Сарычев присел с краю, у самого стоп-крана, и от нечего делать принялся вникать в расписанные на противоположной стене достоинства новых женских прокладок, как внезапно услышал шум и, повернув голову, узрел ситуацию банальнейшую. Четверо блудных сынов гор, спустившихся оттуда, по-видимому, чтобы избегнуть ужасов мобилизации, окружили какую-то девицу и, несмотря на ее негативное к этому отношение, ласково тискали и выходить из вагона не позволяли. Местные же патриоты мужского пола, преисполнившись, видимо, чувства пламенного интернационализма, делали вид, что происходящее их совершенно не интересует. Сарычеву всегда было абсолютно все равно — казах, узбек или еврей находился перед ним, но, твердо помня правило, что не важно, кто ты, а важно, какой ты, он подошел к джигитам и сказал громко:

— Насильно мил не будешь, — а когда от удивления они посмотрели в его сторону, твердо взглянул ближайшему в глаза и добавил: — Девушку отпустите.

Как Сарычев и предполагал, общение мгновенно зашло в тупик. Один из них сразу же вспомнил маму Сарычева, махнув при этом перед его лицом растопыренной пятерней и отдав опорную ногу. Александр Степанович мгновенно беседу прервал и сделал две вещи — нанес кансетцу-гири против естественного сгиба коленного сустава собеседника, а его кисть перевел на третий «айкидошный» контроль. Джигиту это пришлось явно не по душе, и от сильной боли он закричал, а майор чуток ослабил хватку и в наступившей тишине сказал:

— Давай, барышня, двигай.

На ближайшей остановке девица выскользнула наружу, а Сарычев на воспитуемого взглянул и, спросив грозно: «Ты все понял, горный козел?» — отправился на свое место. Сквозь неплотно сомкнутые веки он видел, как потерпевшие о чем-то бурно разговаривали, посматривая между тем в его сторону, и было ясно, что ничего еще не закончилось.

Наконец объявили остановку Сарычева, и он из вагона вышел, успев отметить, что пострадавший джигит поехал дальше, как видно зализывать раны, а трое его кунаков продолжили активный поиск приключений на свои черные жопы.

Миновав небольшую площадь перед зданием метро, сплошь заставленную киосками и лотками, майор не спеша двинулся наискосок через улицу и оказался в сквере, запорошенном и безлюдном. Очень скоро он услышал скрип снега под ногами бегущих и, обернувшись, увидел своих преследователей. Они мчались на него молча, не расходуя энергию в крике, и в руке одного из них Сарычев разглядел «нож для выживания» — тридцатисантиметровый клинок, острый и, как положено, с пилой, — точь-в-точь как у мокрушника Джона Рэмбо в одноименном кинофильме.

В это же самое мгновение майор вдруг понял, что с ним начало происходить что-то странное: он внезапно ощутил себя длиннобородым, седым старцем, одетым в высокие усмяные сапоги и свободные штаны с широким поясом, а когда нападавший добежал до него и попытался ткнуть свиноколом в живот, Сарычев удивительно легко уклонился и ударил его основанием ладони в лицо. Раздался дикий вопль, только кричал не сам потерпевший, а его охреневшие от увиденного товарищи. Мгновенно придя в себя, Александр Степанович с ужасом заметил, что снес нападавшему половину черепа. Секунду двое других сынов гор с содроганием во всех членах смотрели на композицию из окровавленных мозгов на белом снегу, а уже через мгновение они исчезли, и Сарычев, врубившись, что ему тут тоже делать нечего, быстро пошел прочь. «Ну и дела», — только и мог он подумать о случившемся, абсолютно ничего не понимая.

Поднявшись домой, он разделся и, чувствуя себя совершенно разбитым, просмотрел по АОНу звонки. Оказалось, что никому, кроме Игоря Петровича Семенова, до него и дела не было. Не представляя даже, как тот отреагирует на все с ним случившееся, Сарычев набрал номер и подошедшей супруге сказал:

— Люся, привет. Мужа твоего можно слышать?

Секунду на том конце линии стояла тишина, потом майор услышал задавленное рыдание, и ему сказали:

— Саша, это я звонила. Игорь погиб.

Замначальника Калининского РУВД подполковника Гусева майор знал хорошо — когда-то вместе служили. Услышав в телефонной трубке негромкий прокуренный голос: «Слушаю вас», Александр Степанович представил курносую, простоватую с виду физиономию собеседника и сказал: «Слава, здравствуй, это Сарычев беспокоит».

— Привет, дорогой, как там тебе служится в Главном управлении?

Было видно, что подполковник обрадовался, и майор соврал:

— Спасибо, все хорошо, — помолчал секунду и добавил: — Друга у меня, Слава, замочили вчера на твоей земле. Хотелось бы взглянуть на материалы дела.

— Какой отдел занимается? — быстро спросил Гусев, а узнав, обнадежил: — Поезжай туда, проблем не будет.

— Спасибо, — сказал майор, надел свой рабочий костюм с серым галстуком и через полчаса уже подъехал к желто-поносному оплоту правопорядка, вокруг которого сгрудились лайбы россиян, не желавших платить за охраняемую стоянку.

Видимо, подполковник охватил своих подчиненных инструктажем проникновенно: едва только Александр Степанович открыл дверь с надписью: «Начальник УРа» и произнес: «Добрый день. Моя фамилия Сарычев», как из-за стола поднялся невысокий белобрысый крепыш и, вытянувшись, представился:

— Здравия желаю, капитан Стрыканов.

Играя роль до конца, майор протянул ему руку и, сказав благожелательно:

— Здравствуйте, капитан, — тут же пояснил: — Дело Семенова Игоря Петровича, пятьдесят шестого года рождения.

— А, я в курсе, намедни зажмурился. — Осекшись, Стрыканов виновато взглянул на Сарычева и, сказав: — Сейчас принесу корки, — вышел.

Оказалось, что вчера, часов в восемнадцать, к Семенову в зал зашел неустановленный мужчина, при виде которого тот сразу тренировочный процесс закончил и всех в нем участвовавших отправил в раздевалку. Один из занимавшихся, некто Миша Громов, пятнадцати лет, забыл в зале боксерские перчатки, но забрать их сразу не смог, так как двери были заперты. Только попарившись в бане, вымывшись и потом одевшись, то есть около восемнадцати сорока пяти, он возвратился за своим имуществом и нашел Семенова Игоря Петровича лежащим в ринге на спине с полным отсутствием признаков жизни. Никаких наружных повреждений на его теле обнаружено не было, а вскрытие показало, что умер он мгновенно, от остановки сердца, также абсолютно здорового и неповрежденного. Внешность заходившего мужчины никто толком описать не мог, и составление фоторобота было проблематично.

— Да, — вздохнул Сарычев и, поймав понимающий взгляд Стрыканова, подумал: «Не повезло капитану, дело — глухарь, а нынче и под попу его не положишь, так и будет висеть удавкой на шее». Снова майор удивился своему спокойствию и невозмутимости: в довершение ко всем прочим бедам погиб друг, может быть единственный настоящий, а он еще, оказывается, в состоянии трезво рассуждать и без дрожи в руках рассматривать фотографии мертвого Петровича — на них тот лежал с широко открытыми глазами, и выражение крайнего удивления читалось на его лице.

Ознакомившись с делом, так ничего и не прояснившим, Александр Степанович пожал капитану руку и поехал к Семенову домой. Люсю он нашел недалеко от парадной — она стояла прислонившись к стволу клена и ждала, пока друг человека — сука-медалистка бультерьерша Фрося — справит все свои дела. Жену Семенова майор всегда помнил красивой, улыбчивой брюнеткой, разговорчивой и компанейской, а нынче, взглянув ей в лицо и заметив в глазах только боль и пустоту, понял, что говорть о чем-либо не стоит. Он подошел поближе и, вложив ей в замерзшую, негнущуюся руку три зеленые бумажки с физиономией Франклина на каждой — весь свой НЗ, сказал:

— Позвони, когда похороны.

Люся, казалось, только через секунду осознала происходящее — взглянула на баксы, закивала головой и вдруг, прижавшись к сарычевскому плечу, горько и безутешно зарыдала.

— Держись, это Игорю уже не поможет, — произнес майор и, постояв немного, пошел к машине — женских слез он не выносил.

«Все мы сдохнем когда-нибудь», — подумалось ему, однако, несмотря на скорбные мысли, он не удержался и заехал по пути в пункт анонимного обследования на СПИД — провериться еще разок: а ну как в ментовской лечебнице ошибочка вышла какая?

Снег на городских мостовых частично прикатали, остальное с грехом пополам убрали, и, когда Сарычев на своих шипованных колесах докатился до дома, было еще светло. Александр Степанович старательно заковал машину в кандалы противоугонных устройств и, чувствуя, что очень хочется есть, направился в ближайший лабаз.

Ходить по магазинам он терпеть не мог и, не мудрствуя лукаво, недалеко от входа приобрел колбасы, пельменей и коробку томатного сока, обнаружив при этом, что его денежные ресурсы иссякли совершенно.

Поднявшись домой, майор нарезал докторскую на куски, накидал их на сковородку и, дождавшись результата, наелся. Удивительно, но было вкусно, и, запив съеденное томатным соком, он задумался. Несмотря на все случившееся с ним, нужно было как-то жить дальше, вопрос только в том — как? Завтра опять захочется кушать и потребуются денежки, а где взять их? Все, что было у него в заначке, Сарычев отдал на похороны Петровича, значит, надо искать какие-то заработки. Майор вздохнул и начал вспоминать, что он способен в этой жизни делать: так, стреляет неплохо, умеет бить по морде и мастерски ломает руки, — нет, не то, выпрут его со службы скорее всего за дискредитацию, и ясно, что по гуведешной линии никаких лицензий ему не видать. Так, дальше, — вон где-то там в шкафу лежит диплом юриста, и, вспомнив внезапно чье-то высказывание о том, что закон как узкое одеяло на двуспальной кровати — всегда кому-то не хватает, Сарычев сплюнул — нет, это ему явно не по душе.

Наконец ему пришла на ум занимательная история о полковнике царской армии, которого после революции обстоятельства заставили трудиться таксистом в Париже, и, громко рассмеявшись: «Все в этом мире повторяется», Александр Степанович решил заняться частным извозом.

Однако, выехав в этот же день и устав как собака, он даже не «отбил» затрат на бензин. Это с первого взгляда кажется, что все просто и легко, — мол, катишь себе потихонечку поближе к краю, а торопящиеся куда-то элегантные барышни и солидные семейные пары с чемоданами и грудными детьми на руках просяще машут тебе ручками. Нет, оказалось, что все не так, — Сарычев внезапно обнаружил, что на дороге существует жесткая конкуренция и желающих заработать гораздо больше, чем потенциальных пассажиров. Если, сорвавшись первым с перекрестка, не выйдешь на «крейсерский режим», то есть не будешь двигаться в среднем ряду достаточно быстро и близко к тротуару, то это сразу же сделают другие и сработает старый принцип: кто не успел, тот опоздал. Можно, конечно, работать по-другому — «на отстое», то есть хомутать клиентов у вокзалов и прочих людных мест, но Сарычев знал наверняка, что там уже все схвачено, и спокойно работает только тот, кто заплатил «влазные» и ежемесячно максает за «крышу».

Тщательно проанализировав приобретенный безрадостный опыт, назавтра майор исхитрился и уже часам к шести без особых проблем заработал на жратву себе и на бензин машине. Настроение ощутимо поправилось, и только он собрался поворачивать колеса в сторону дома, как услышал неподалеку бешеный визг тормозов, затем глухой удар и понял, что случилось ДТП. Подтянувшись поближе, он увидел впечатляющую картину — на пересечении проспектов Науки и Гражданского прямо в кабину пожарного автомобиля, несшегося с сиреной под красный свет, с большой скоростью въехал «ГАЗ-52»-фургон. Сила удара была такова, что деревянная будка с «газона» сорвалась и со страшным грохотом упала на крышу ничего не подозревавшего «жигуленка», двигавшегося следом. Выскочив из своего «семака», Сарычев бросился к покореженной машине и попробовал открыть водительскую дверь — без особого успеха: крыша деформировалась, и дверь заклинило. Майор долго думать не стал и, разбив локтем стекло на задней двери, открыл ее и залез в салон. Здесь он первым делом выключил зажигание и, быстро глянув на водителя, увидел, что это дама средних лет, с лицом страшно некрасивым и сплошь залитым кровью. Лоб у нее рассечен был здорово, почти от левого виска до правой брови, и только Сарычев успел подумать: «Да, голубушка, шрам красоты тебе не прибавит», как опять с ним произошло нечто странное — он вдруг ощутил себя высоким, убеленным сединой вящим.

Губы его вдруг зашептали: «Во имя Отца, Сына и Святого Духа…» — а душа наполнилась ощущением бесконечных просторов Космоса, безграничного духа доброты и справедливости. При словах: «Иисусе Христе, животворящим Крестом своим» — он вдруг ощутил огромное желание помочь и невыразимую силу Креста, а когда твердо произнес: «Живую рану срасти, кровяное русло останови», то явственно почувствовал, как под воздействием тепла, доброты и любви разорванные ткани начинают сращиваться и кровотечение прекращается. Как долго это продолжалось, майор не заметил, до его слуха внезапно донесся громкий голос:

— Ну как она там, теплая хоть? — И, придя в себя, Сарычев увидел красную рожу санитара, засунувшего голову в разбитое окно.

— Теплая, — машинально отозвался он и, глянув на пострадавшую, непроизвольно вскрикнул: поперек ее лба тянулся длинный выпуклый шрам.

На кладбище было ветрено. Резкие порывы холодного воздуха рвали черные платки с женских голов, и, когда гроб с телом Петровича опустили в могилу, ветер первым бросил горсть земли на полированное дерево крышки. Народу было очень много — друзья, ученики, родственники, — и на лицах у всех вместе со скорбью застыло выражение недоумения: как могло случиться такое с человеком, который легко проламывал кулаком три сложенные вместе дюймовые доски и раскалывал ногой кирпич, высоко подвешенный на двух нитках?

Наконец могилу засыпали, и все стали подтягиваться к автобусу, чтобы ехать на поминки, а Сарычеву внезапно стало плохо, и он едва успел отбежать метров на пятьдесят в сторону и склониться над засыпанной снегом канавой. Его тут же основательно вывернуло наизнанку, и, давясь блевотиной, он почему-то удивительно спокойно подумал: «Вот оно, начинается». Желудок отпустило, но сразу же жутко заболела голова — он внезапно почувствовал, что сейчас она разлетится на мелкие кусочки, и, прижав руки к вискам, майор машинально опустился на скамейку у чьей-то могилы, до боли сжав веки.

Внезапно он услышал, как бьется крутая балтийская волна об истертые прибрежные скалы, а открыв глаза, увидел огромный погребальный сруб, сложенный из толстенных сосновых стволов. На самом его верху покоилось тело славного Имярыкаря, достойнешего из достойных, возлежавшее в окружении всего того, что необходимо на далеком пути до Ирии — чертога Перунова. Здесь были и оружие, омытое кровью врагов, и верный конь, испытанный в битвах, а в изголовье стояли каменные чаши со священным золотистым отваром красного мухомора, пробуждающим в воинах бешеную силу Ярилы-бога, название которой Яр.

Моросил мелкий весенний дождь — это могучий Перун закрыл облачным покрывалом лик лучезарного Даждь-бога, и капли влаги мешались с вином в кубках собравшихся на тризну воинов.

Все пришедшие были одеты в кольчатый тельный доспех — одни в пансерах, с кольцами поменьше и плетением более плотным, чем у других, которые носили кольчуги. У каждого воя на поясе висел длинный широкий меч в ножнах, железных или крытых кожей, а также непременно присутствовал крепившийся особым крюком поясной нож с коротким обоюдоострым клинком-шляком.

Сама собой внезапно настала тишина, и Сарычев вышел на центр огромного, образованного столами круга. Он, как и все, носил кольчатый доспех, однако на груди, спине и подоле у него еще имелись круглые металлические бляхи — мишени, а на шее присутствовал железный воротник, застегивающийся запонами, и когда он крикнул яро: «Огня!» — то сейчас же подбежали к нему люди и подали горящий факел.

Сарычев поджег кострище с четырех сторон, зашипела, принимаясь, береста, и вскоре уже вовсю затрещали сосновые бревна, а майор глянул в сторону захваченных в плен древлян и, положив руку, защищенную зарукавьем, на крыж меча, громовым голосом объявил: «Тот, кто пошлет меня вдогон за уходящим Имярыкарем, избавит себя и кровников от смерти. Другие сегодня же уйдут за горизонт и предстанут пред своими предками. В том слово мое нерушимо».

Он не успел еще даже договорить, как из толпы древлян вышел высокий, плечистый воин с лицом искаженным стыдом и яростью — его пленили сонным — и молча указал рукой майору на пуп. Сейчас же принесли все ему надобное, и, опоясавшись, он выхватил меч и пару раз со свистом рассек им воздух, привыкая к соотношению весов крыжа и полосы. Затем бешено вскрикнул и без всякого объявления ринулся на Сарычева. Майор тяжелый, с потягом, удар отвел и, с ходу сократив противостой, крепко впечатал «яблоко» рукояти своего меча в лоб противника. Ошеломленный, тот на секунду потерял Сарычева из виду и не заметил быстрого как молния движения его руки — остро отточенная сталь глубоко вонзилась в горло широкоплечего, — и, захрипев, он упал вниз на мокрую землю, обильно орошая ее своей кровью. Даже не глянув на поверженного врага, Сарычев снял со своей головы шелом с личиной и, чувствуя, как ярость начинает разгораться в нем подобно поминальному костру, выкрикнул бешено: «Кто за ним?»

Вышел крепкий бородатый подлеток и, уже через минуту сжав в руках ратовище копья, диким вепрем кинулся на майора, целя остро отточенным пером в форме листа шалфея прямо тому под ложку. Мгновенно Сарычев скрутил корпус грудью к удару и, развернувшись, со страшной силой рубанул клинком наискось по голове нападавшего. Меч у майора был работы не франкской, а откуда-то с Востока: узор на нем виделся сетчатый, цвета белого, отчетливо выделяясь на черноте голомени — плоской стороны полосы, а если он «пел», то звук был долгий и чистый.

Лезвие его легко, как яичную скорлупу, прорубило венец шелома копьеносца и, пройдя сквозь толстую, стеганую подкладку, развалило череп надвое. Сильным пинком ноги, обутой в хезевый сапог, Сарычев бросил убитого на землю, освободив таким образом свой меч, и опять вскричал бешено: «Клянусь Перуном трехславным, душа Имярыкаря жаждет большего. Найдутся еще трое мужей, способных держать меч?»

На вид майор был очень страшен — высокий, с широченными плечами, сжимавший в руке огромный окровавленный клинок, — но смерть в бою достойнее любой другой, и супротивники ему вскоре сыскались. Через пару минут Сарычев уже бешено крутился волчком, уворачиваясь от трех клинков, атаковавших разом, и упоительный, ни с чем не сравнимый восторг битвы, где цена одна — смерть, полностью захватил его. Он скинул шлем и рубился с непокрытой головой, целиком полагаясь на скорость и увертку, и свежий морской ветер развевал его длинные темно-русые волосы.

Вскоре один из его противников открылся и, получив сильный удар острием майорского меча в лицо, уронил свой и замер, прижав руки к голове. Два еще живых явно уступали Сарычеву в скорости и силе удара, а главное, они страшно боялись его, и страх, туманя рассудок, сковывал их помыслы и движения и приближал то, что вскоре и случилось, — Александр Степанович стремительно подсел под клинком одного из поединщиков, и меч его в мгновение ока перерезал тому горло. Хлынула кровь, и еще одна жизнь во славу Имярыкаря прервалась, а оставшийся на ногах противник Сарычева — молодой высокий воин — развернулся и бросился прочь.

Не того заслуживала душа ушедшего, и, придя в страшный гнев, Сарычев вырвал из ножен поясной нож и, кхекнув, метнул его вдогон убегавшему врагу. Просвистев в воздухе, клинок глубоко вонзился тому под колено, перерезав жилы и разом обездвижев, а подскочивший к упавшему в два счета Сарычев мигом отрубил недостойному голову.

Священное пламя поминального костра догорало — славная душа Имярыкаря достойно возносилась на небо. Сарычев вытер окровавленный меч об одежду убитого и, подобрав с земли шелом, направился к своему месту во главе стола. Он выполнил долг товарища и содружинника — душа покойного была им помянута достойно. Майор присел на скамью, рука его потянулась к чаше, и внезапно он понял, что находится на кладбище неподалеку от чьей-то могилы.

Было уже темно, Сарычев был запорошен с головы до ног снегом, однако странно, он не замерз и, что самое удивительное, отлично различал окружающее, ну совсем как в недавнем сновидении про пещерного искателя жемчуга. Он в недоумении потер глаза, однако ничего не изменилось — он видел в темноте как дикий лесной кот, и, крайне удивляясь происходящему, майор двинулся между могилами.

У входа на кладбище народу не было вовсе, и, прошагав минут двадцать до шоссе, Сарычев не встретил ни одной машины и наконец догадался взглянуть на свои часы «командирские» — на них было четыре часа. Ночи, естественно. Сарычев присвистнул, — оказалось, что он пробыл на кладбище больше полсуток. Он понял, что болезнь, видимо, взялась за него основательно и начала с головы.

Интуиция майора не подвела: выперли его из родной рабоче-крестьянской действительно за дискредитацию звания офицера, без пенсии и выходного пособия, — катись, шелудивый. А то, что протрубил ты почти двадцать лет, имеешь именной ствол, два боевых — это в мирное-то время — ордена и целую гору медалюшек, — так это не в счет: видимо, все эти годы маскировался ты, гад, под порядочного.

На прощание Юрий Иванович Отвесов пожелал ему более тщательно подбирать себе половых партнеров, а майор, глядя на его харю честно выполнившего свой долг бюрократа, вдруг ощутил в себе бешеное желание произвести указательным и большим пальцами правой руки захват подполковничьего горла и, глядя в мгновенно округлившиеся от страха глаза врага, вырвать напрочь ему трахею.

Расстались, в общем, без энтузиазма, и Сарычев порулил к дому. Отыскав телефон-автомат с необрезанной трубкой, он достал бумажонку с записанным номером и через пару минут дождался того, что и ожидал услышать, — положительная реакция на СПИД у него подтвердилась. «Да, чудеса бывают только в сказках», — подумал майор и поехал домой.

На Литейном, недалеко от пересечения с Невским, ему голоснул невысокий парень в серой куртке-аляске и, блеснув золотой фиксой, поинтересовался:

— За полтинник до Правобережного рынка доедем?

При этом он завлекательно махнул здоровенным лопатником, из которого высовывалась купюра поносного цвета с Кремлем, и майор сдался, сказав:

— Поехали, — тут же он добавил: — Ремешок, пожалуйста, — и сразу периферическим зрением отметил наличие у пассажира на левой щеке шрама, а на пальце правой руки — перстневой татуировки «Отсидел срок звонком», что Сарычеву не понравилось и насторожило.

Весь путь до рынка он более концентрировался на попутчике, чем на дороге, и не зря, предчувствие его не обмануло. Когда доехали и майор припарковался позади красной «девятки», из нее выскочил здоровенный, коротко стриженный — сразу видно, боец — и, распахнув водительскую дверь «семака», выдернул ключи. В то же время фиксатый пассажир, щелкнув ножом-прыгунком, приставил его к сарычевской печени и негромко сказал:

— Есть у меня к тебе, пес, разговор. Что ж ты «бомбишь», а в «оркестр» не засылаешь? Надо нам «навести коны», а иначе почину разворотим.

Майор возражать не стал, а сделав вид, что страшно перепугался, промямлил:

— Деньги около запаски, в портмоне.

Фиксатый мотнул подбородком стриженому амбалу и, когда тот двинулся к багажнику, проговорил, уже подобрев:

— Будешь паинькой, поставим тебя на отстой…

Он монолога не закончил — Сарычев в мгновение ока сделал три движения: развернул корпус, зафиксировал своей левой рукой вооруженную кисть собеседника, а правой резко провел уракен-учи тому прямо в глаз. Пассажир слабо вскрикнул, а майор, повторив удар еще разок, для верности быстро раздробил фиксатому локтем нос и выскочил из машины, чтобы поговорить кое о чем с его бритым подельщиком.

Тому было явно не до общения — он до пояса залез в багажник «семерки» в поисках вожделенного портмоне с деньгами и, когда хлопнула дверь, удивленно приподнял свою стриженую башку с большими оттопыренными ушами. Уже через секунду Сарычев с ходу наградил его двумя апперкотами по почкам, а когда амбала скрючило, резко ударил его носком ботинка в копчик и, не опуская ногу, провел ею рубящее движение в коленный сустав бритоголового. Одновременно разбушевавшийся майор перекрыл ему кислород и, взвалив сразу обмякшую тушу себе на бедро, немного подержал, пока противник не вырубился полностью. Потеряв к нему сразу всякий интерес, Сарычев плавно опустил бесчувственного амбала на укатанный снежок мостовой и снова обратил свое внимание на пассажира. Тот уже начал приходить в себя и слабо стонал, прижимая сплошь залитые кровью руки к лицу, а майор, похолодев от ужаса, сильно обеспокоился за чистоту своих светло-коричневых велюровых чехлов. Он осторожно выволок фиксатого из салона, затем подобрал выпавший из его руки клинок и, захлопнув дверь своей лайбы, всадил острие в заднее колесо «девятки».

Зашипело, будто потревожили десяток гадов, а Александр Степанович вытащил свои ключики из крышки багажника, завел двигатель и с места происшествия отчалил. В том, что на него попытались «наехать», ничего странного не было — в большом городе грязи всегда хватает. Удивительно было другое — никто не остановился и не поинтересовался происходящим, а о том, чтобы вмешаться, даже и речи быть не могло. Вот уж воистину равнодушие — вещь страшная, чем бы оно ни мотивировалось. Одолеваемый грустными размышлениями морально-этического плана, он выехал на Дальневосточный, остановился и осмотрел салон.

Тревожился он не зря: этот фиксатый гад мало того, что испоганил настроение, так еще все же умудрился испачкать кровью с блевотиной сиденье и резиновый коврик. Чертыхаясь, Александр Степанович принялся непотребные следы оттирать и внезапно обнаружил завалившийся к катушке ремня безопасности толстый пассажиров бумажник. Разыгравшееся не в меру воображение сразу же нарисовало Сарычеву радужную картину — столбы зеленых бумаженций с портретами горячо любимых во всем мире американских дядек — папаш Франклина и Гранта, но суровая жизнь сразу же внесла коррективы. Слава Богу, что небольшие. В лопатнике деревянными и зелеными было в сумме около пятисот долларов, и возликовавший майор сразу же рванул на Бухарестскую в фирменный лабаз «Колесо», чтобы воплотить давнишнюю автомобильную мечту в суровую повседневность.

Народу в магазине было немного, и, потоптавшись в отделе аккумуляторов, Александр Степанович приобрел увесистое заморское чудо с дивной свинцовой начинкой, ручкой для таскания и зеленым глазком индикатора.

Пока осчастливленный Сарычев ставил его на место издыхавшего отечественного собрата, короткий зимний день потихонечку уступил место темноте, и, ощущая себя безмерно состоятельным членом общества, майор решил сегодня не выезжать на работу и отправился домой.

Выехав на проспект Славы, он даже не заметил, как по привычке очутился в правом ряду и также машинально остановился перед голосовавшей женской фигурой. Это была среднего роста, чернобровая девица лет тридцати, в простенькой вязаной шапке и бесформенной кожаной куртке.

— До «Московской» довезете? — низковатым, но выразительным голосом поинтересовалась просительница и сразу же определила свой статус-кво: — Денег нет, и отсасывать не буду.

Сарычева сразу же оглушила такая простота, и он отозвался:

— Садитесь.

Некоторое время ехали молча, затем Александр Степанович, как-то по-дурацки для начала разговора, спросил:

— А чего это у вас денег-то нет?

Пассажирка взглянула на него искоса и без всякого удивления заметила:

— Зарплату задерживают, вот и нет.

— Ну а как же муж, друзья? — Сарычев понимал, что тема для разговора была не самая подходящая, однако попутчица ему попалась общительная и отозвалась с легкостью:

— Муж отсутствует, а за деньгами вот и тащусь черт знает куда — к подружке.

Александр Степанович вдруг заметил, что она совсем не накрашена, и ощутил ее запах — не духов, а естественный, кожи, весьма волнующий. Майору почему-то вдруг сделалось очень жарко, и он замолчал. Когда проехали туннель под Витебским проспектом, Сарычев кашлянул и сказал:

— А чего вам, собственно, ехать куда-то. Возьмите у меня денег, отдадите потом.

Густые брови девицы взметнулись вверх, носик сморщился, и она вдруг захохотала — необидно и искренне:

— Вы никак меня кадрите, уважаемый, небось потом и трахаться полезете?

Сарычев подождал, пока она кончит смеяться, достал портрет Франклина в зеленой рамке и, протянув его пассажирке, сказал сурово:

— Не полезу. Есть причины.

Отреагировала та неожиданно, промолвив спокойно:

— Хотелось бы надеяться, что не импотенция. — Денежку взяла и представилась: — Меня зовут Маша. — Помолчала секунду и добавила, улыбаясь: — Все равно теперь вечер надо чем-то занять, поехали ко мне, чаю попьем.

— Я — Саша, — почему-то угрюмо отозвался майор, развернулся и погнал вдоль проспекта Славы назад.

По пути он остановился, купил в киоске пряник «Славянский» со шведской шоколадиной «Милка» и всю оставшуюся дорогу молчал.

Остановились около огромного дома-корабля, поднялись на третий этаж, и, открыв дверь ключом, Маша запустила Сарычева в чистенькую прихожую стандартной трехкомнатной квартиры.

— Моя комната вот эта. — Она выдала майору шлепанцы, не мужские, не женские, а какие-то неопределенные, и указала рукой на самую дальнюю дверь: — А здесь соседи живут. Пошли.

Его провели в небольшую, обставленную так себе комнатенку, где основное место занимала тахта. Рядом стоял заваленный книгами шкаф, на телевизоре в вазочке загибались гвоздики, и майор подумал: «Почти как у меня». Почему-то ему вдруг стало тоскливо, захотелось ехать домой и до изнеможения лупить по своему боксерскому мешку. В этот момент дверь отворилась и появилась Маша, волоча за собой здоровенный сервировочный стол. Глянув на нее, Сарычев обомлел, и было с чего, — фигура у хозяйки была бесподобная: грудь высокая, талия тонкая, а бедра стройны и соразмерны, однако самым необычайным в Машиной внешности были длинные густые волосы, собранные в толстую каштановую косу.

Фамилия у нее была обычная — Вакуленко, а вот профессия настораживала — новая знакомая майора трудилась на поприще психиатрическом, и Сарычев подумал: «И чего это мне так везет на медичек?» Сам он сидел молча, увлеченно жевал бутерброды с колбасой и на вопрос о своем нынешнем статусе ответил уклончиво:

— Одинокий, больной СПИДом бывший работник органов МВД.

— Да, звучит не очень весело, — с недоверием заметила Маша и, подлив еще чайку, поведала о своей девичьей молодости.

Родом она была из деревни Быховки, что раскинулась на высоком берегу Припяти, ныне отгороженной от всего мира забором тридцатикилометровой зоны. Когда на Чернобыльской АЭС накрылся четвертый блок, Маша, пребывая в качестве изрядно беременной, гостила с мужем у родителей. Супруг ее, будучи строителем по профессии и романтиком по призванию, вызвался поработать добровольцем на обломках реактора, в результате чего через год и умер от лейкемии — рака крови, а ей самой насильно сделали аборт и по-отечески посоветовали больше не залетать — и так у нас страна уродов.

Некоторое время молча жевали пряник «Славянский», а потом Сарычев несколько невпопад спросил:

— Почему сны снятся?

— А фиг его знает, — Маша отломила кусочек от шоколадки, — папа Фрейд и тот ничего толком не сказал. Со времен древних шумеров воз и поныне там. А в чем, собственно, вопрос?

— Так, просто интересно стало, — уклонился от ответа Сарычев и сказал: — Поздно уже. Ехать надо. Спасибо за чай.

Маша взглянула на его слишком серьезную усатую физиономию и рассмеялась:

— Знаешь, на кого ты сейчас похож — на кого-то там в раковине. Который все время створки изнутри закрывает, — помолчала и добавила: — Телефон свой давай, рак-отшельник, — и пояснила: — Ты, может, единственный нормальный мужик, кого я за последнее время встретила.

На обратном пути Сарычев пожадничал — посадил солидную, рослую девицу со здоровенным тортом «Шоколадница» в руке — благо, что было по пути, — и пассажирка в награду устроила ему «сквозняк». Не доехав чуть-чуть до нужного ей места, слезно попросилась забежать на секунду к подружке и, чтобы он ничего плохого не подумал, осторожно поставила кондитерское изделие на заднее сиденье. «Ладно», — сказал майор и, подождав минут пять, пошевелил коробку и громко рассмеялся — она была пустой. Дальше все ясно: парадная в подружкином доме, конечно, проходная и пассажирку, конечно, ждать бесполезно. «Жадность порождает бедность», — еще раз напомнил себе Сарычев и степенно покатил домой.

Основательно обездвижив свое транспортное средство, он поднялся наверх и решил устроить большую стирку. Однако только майор достал ведро с замоченными еще третьего дня носками, как вдруг ему неодолимо захотелось спать — накатилась зевота, ноги стали ватными, и, сам себе удивляясь, как был, в одежде, он повалился под крыло Морфея.

Приснилась ему какая-то гадость. Будто канал он по бро в Одессе-маме и был не леопард какой гунявый, а крученый, крылатый красюк, прикинутый в центряковый лепень и ланцы — одним словом, лепеху разбитую. Цвели каштаны, и встречные марэссы так и мацали своими зенками его красивую вывеску, и не без понта, — врубались, видно, лохматяры, какие шары были всобачены в его «мотороллер».

Завлекательно скрипели на Майоровых ластвах «инспектора», а вот в погребах его шкарят был нищак — что-то он сегодня заскучал. Сосать лапу надоело, и Сарычев не заметил, как ноги сами собой вывели его на Привоз, и он мгновенно срисовал себе бобра — хорошо прикинутого фраера средних лет, с печатью Соломона на витрине. Нюхать воздуха майор не стал и, закричав громко:

— Абрам Соломонович, чтоб мне так жить, — быстро кинулся к не успевшему даже трехнуться смехачу и за секунду умудрился нанести ему страшный удар головой в лицо с одновременным хлопком воротника по шее.

Через мгновение он уже обчистил карманы своей жертвы и, не оглядываясь, двинулся прочь, оставив клиента в бледном виде. Подсчитав навар, майор вышел на Дерибасовскую и заглянул к мордомазу Шнеерсону, а когда пархатый обшмольнул его, то спросил:

— Следячий выдел не прорезался?

— Нет, Николай Фомич, все спокойно, — ответил тот и, хрустнув полученными булерами, кланяясь, проводил майора до выхода.

Выбритый и пахнущий как штэмп, майор вышел на набережную и внезапно узрел мурика с такой мордой протокольной, что не удержался и, подойдя поближе, удивленно спросил:

— Товарищ, что это у вас на правом плече?

Фофан повернул витрину в сторону и, тут же получив сильный удар в челюсть, стал медленно оседать на землю. Майор бережно его поддержал и, облегчив карманы, быстро затерялся среди фланировавших без особого успеха профураток. Потолкавшись еще немного без всякого понта, он двинул по направлению к порту и вскоре, сам того особо не желая, оказался в блудилище. В зале было пусто: шлюхи еще давили харю после работы в ночь, только какая-то тощая шкица — наследие проклятого царизма — умножалась, как видно на халяву, холодной цыпой на крайнем столе. Майор хмуро глянул на ёе худые лопатки и, отогнув занавес, прошел в соседнюю, похожую на трюм, комнату. Несмотря на раннее время, там уже катали, был кое-кто из знакомых — Сенька Чиж, Витька Косой да Жора Француз, — а кроме них присутствовал еще какой-то с виду фраер захарчеванный, и что-то он Сарычеву не понравился страшно.

— Талан на Майдан, — поздоровался он с присутствующими и, бросив толстую пачку финашек на стол, спросил: — Катанем без кляуз?

— Третями, — предложил незнакомец и вполне профессионально «сделал сменку» — незаметно, как ему самому казалось, подменил колоду, — а майор это дело срисовал, но, виду не подав, пожелал удачи:

— С мухой.

Как только сьянцы попали в его щипальца, Сарычев сразу въехал в тему: игра шла «на шур» — пометки на картах отчетливо прощупывались руками, — и, бросив ахтари на стол, он процедил мрачно:

— Стиры коцаные.

Одновременно майор непроизвольно потянулся к пивной бутылке, и, заметив это, мутный партнер, оказавшийся вроде бы и не фраером вовсе, оперативно дернул внушительных размеров перо. По тому, как оно лежало в его пальцах, было хорошо видно, что он совсем не новичок, и Сарычев слызил, понтуясь:

— Лады, корешок, не бери в голову. Воткни перо, где оно торчало.

При этом он оскалился, и, посчитав это за улыбку, обладатель пера свой клинок опустил, а майор ласково продолжил:

— Ежели хотел бы я тебя расписать, то сделал бы вот как.

С этими словами, ударив бутылкой о край стола, он сделал из нее «розочку» и мгновенно «нарисовал» своему карточному партнеру «со шрамом», глубоко вонзив острые осколки стекла тому в вывеску. Для порядка он еще смазал пострадавшему по чердаку и, промолвив:

— Это тебе, сука, печать королевская на память, — цвиркнул и проснулся.

Несмотря на темноту, он разглядел, что времени было всего три часа, и, чувствуя, что навряд ли сегодня ему удастся снова заснуть, пошел на кухню попить чайку. Чувствовал он себя как-то необычно — голова была непривычно ясной, а тело неощутимо легким, и казалось, что он еще не проснулся. Сарычев зажег газ, поставил на него чайник и внезапно узрел самого себя со стороны. Было такое ощущение, будто, открыв какую-то дверь, он вышел из своего тела и нынче находится там, где цвета можно слышать, а звуки переливаются разноцветьем радуги. Это продолжалось всего одно мгновение, и изумленный пережитым Сарычев неторопливо сам себе сказал вслух: «Так, уже вольты пошли» — и, опустившись на табуретку, призадумался. СПИД СПИДом, но вот и с головой происходит что-то невразумительное: сны эти непонятные, обмороки, как у гимназистки-целки, козла вот черного ушатал третьего дня напрочь. Неужели от всего хорошего в этой жизни крыша поехала? «Завтра же спрошу об этом Машу», — успокоил себя майор и, тут же сообразив, что телефон ее не взял, сплюнул и до самого утра яростно стирал носки.

Он зря переживал — давешняя пассажирка позвонила сама и, категорическим тоном захомутав его нынче вечером в Мариинку на балет, назначила рандеву и отключилась. «Балет! — Сарычев вздрогнул и поморщился. — Только этого еще не хватало». Александр Степанович искусство танца не понимал совершенно и всегда недоумевал, почему это танцоры постоянно появляются на сцене в одном исподнем. Он вздохнул и двинулся вниз разогревать «семерку» — настало время платежей за гараж.

Снова мела метелица, на дороге было неуютно и скользко, а когда Сарычев уже возвращался домой, то буквально на капот ему кинулся совершенно ошалевший мужичок с чемоданом — болезный опаздывал в аэропорт. Ехать до Пулкова было недалеко, несчастный опозданец сразу бросил полтинник на торпеду, и майор судьбу гневить не стал, поехал. Несмотря на непогоду и совершенно не в жилу поставленный знак ограничения скорости, поспели вовремя, а вот на обратном пути опять с Сарычевым случилось непонятное.

При въезде на площадь Победы он вдруг заметил правый бок не пропустившей его иномарки и, чтобы избежать столкновения, дал по тормозам. Естественно, на такой дороге его вынесло в левый ряд, а степенно ехавший там «Икарус» в шесть секунд испоганил «семаку» заднее крыло и, не посчитав нужным остановиться, покатил дальше.

Виновник же всего этого безобразия, сидящий в удобном буржуазном кресле, видимо, врубился в ситуацию и резко нажал на газ своего заграничного чуда по принципу батьки Махно — «хрен догонишь». Родной автоинспекции в нужный момент, конечно, на месте не оказалось, и выскочивший из «семака» Сарычев, глядя вслед быстро удалявшейся беспредельной лайбе, громко и выразительно пожелал ее водителю: «Чтоб тебе, сука, тошно стало».

Уже через секунду он вдруг перестал доверять своему зрению, твердо понимая умом, что такого в природе быть не может: сразу же после его напутствия красные огоньки удалявшихся габаритов вдруг стремительно начали смещаться вправо, затем до майорского слуха донесся звук удара и впереди стало быстро разрастаться белое, клубящееся облако. Александр Степанович залез в машину и, приняв вправо, двинулся по-Московской трассе. Очень скоро он остановился, вылез из «семерки» и в изумлении замер: обидчица-иномарка буквально обняла бетонный столб уличного освещения. Парил изливавшийся ручьем тосол, из расколотого картера сочилось струйками масло, а пахло вокруг бензином и бедой. Сарычев подошел ближе и сквозь покрытое трещинами лобовое стекло взглянул на водителя и вздрогнул, вспомнив свое пожелание, — тому действительно было очень тошно.

Заморочиваться с ушатанным «семерочным» крылом Сарычев не стал, а, купив банку «мовиля», чтобы не ржавело, щедро закрасил покореженный металл вязкой коричнево-красной жидкостью и успокоился до лучших времен. Приехав домой, майор с полчаса пообщался со своим мешком, основательно взмок и, приняв душ, почувствовал себя голодным, как изрядно недобравший в рационе хвостатый лесной санитар. Захотелось чего-то мясного, и, разморозив солидный кусище свинины, майор порезал его на тоненькие ломтики, посолил, поперчил и кинул на круто разогретую чугунную сковородку — всякие там «тефали» он не уважал.

Когда запахло жареным и на лангетах образовалось самое вкусное — хрустящая корочка, — Александр Степанович огонек убавил и, глотая слюни, стал дожидаться конечного результата. Момент был самый волнительный: передержишь — и мясо будет жестким, как подметка, поторопишься — тоже будет невкусно, однако интуиция майора не подвела, и свинина получилась как надо — сверху хрустящая, а внутри мягкая и истекающая белорозовым соком.

Умяв полную сковородку начисто, Сарычев стал несколько задумчив и сам себе показался обожравшимся удавом из популярного детского боевика про Маугли. Пришлось минут десять просто посидеть, размышляя о смысле жизни. Потом майор помыл посуду и отправился бриться по второму разу, потому как щетина росла у него буйно и уже к вечеру на щеках всегда появлялся синевато-черный отлив.

Убедившись, что действительно «Жиллетт» — для мужчины лучше нет, Александр Степанович отпарил брюки от своего выходного, еще, помнится, свадебного костюма-тройки, намазал кремом чешские туфли фирмы «Ботас» и глянул на себя в зеркало. Оттуда на него смотрел широкоплечий усатый дядька, одетый несколько консервативно, с благородной сединой в густой черной шевелюре, и все это очень походило на образ гангстера средней руки, созданный поганой буржуазной лжекультурой. Александр Степанович показал ему язык и, надев пальто из кожи монгольских коров, пошел заводить уже остывшую машину.

На дороге почему-то надумали объявить войну снегам, и, лавируя среди уборочных машин, Сарычев подъехал к Машиной парадной с некоторым опозданием. Весь проезд около дома был заставлен лайбами, просто места живого не было, и майор запарковал «семака» совсем рядом со входом, носом к отстойнику мусоропровода. Кое-как заперев машину, он вбежал по лестнице наверх, секунду постоял, переводя дыхание, и позвонил.

— Привет, — сказала Маша, — уже одеваюсь.

Она была в черном приталенном платье, не очень-то дорогом, но прекрасно на ее стройной фигуре сидящем.

— Салют, — отозвался майор, наблюдая, как она положила полиэтиленовый пакет с туфлями-лодочками в сумку и принялась обуваться в высокие теплые сапожки.

При этом он заметил, что ступни ног у Маши маленькие, как у девочки, и, отведя глаза, помог ей надеть полушубок, скорее всего из шкуры китайской собаки.

Внизу их ждал сюрприз, довольно неприятный, — корму «семака» подпер здоровенный черный «мерседес», стоявший с работающим двигателем на проезжей части. Сарычев снял свою машину с сигнализации, посадил Машу и, пустив двигатель, резко газанул, надеясь, что водитель иномарки ситуацию оценит правильно и даст «семерке» выехать. Но тот не оценил, и майор понял, что его пытаются «достать».

— Из машины не вылезай, что бы ни случилось, — улыбаясь, сказал он Маше и, приблизившись к водительской двери «мерседеса», даже не различая за тонированным стеклом, к кому обращается, громко и вежливо попросил: — Пожалуйста, дайте выехать.

Ответом его не удостоили, и майор, на всякий случай прижав дверь выставленным вперед коленом, тихонечко постучал в окно. Оно сейчас же опустилось вниз, и в образовавшуюся щель он разглядел коротко стриженную башку водителя, его мутные, со странным блеском глаза, а в нос Сарычеву шибанул запах паленых веников, как в перегретой парной, и стало ясно, что курили «Леди Хэми».

— Дайте выехать, — вторично попросил майор, и в глубине салона кто-то из пассажиров смачно заржал, — видимо, пробило на «ха-ха», а рулевой сказал важно:

— Ты, козел, мою плацкарту занял, и со своей изенбровкой на своих двоих теперь канать будете. Все, свободен.

С этими словами он отгородился от Сарычева непроницаемым экраном окна, и майор внезапно почувствовал, как опять знакомое чувство ярости овладевает им. Снова он ощутил себя бородатым, длинноволосым старцем в свободных штанах с широким поясом, и, дико вскрикнув, Александр Степанович с легкостью пробил тонированное стекло кулаком, нанеся при этом сокрушительный удар по бритой башке водителя. Уже в следующее мгновение Сарычев ухватил его за ушную раковину и потянул с такой силой, что окно разбилось окончательно, грубиян оказался на мостовой неподалеку от майорских ног, а ухо его — в руке майора.

Выкинув оторванное ухо врага в сугроб, Александр Степанович быстро распахнул водительскую дверь «мерседеса» и, усевшись за руль, свирепо глянул на окаменевших от ужаса пассажиров — они были явно не бойцы. Проехав вперед, он двигатель заглушил и, сломав ключ в замке зажигания, поспешил к своей «семерке», попутно отметив, что одноухий рулевой все еще лежит на снегу в «рауше».

Усевшись в машину, майор, не глядя на Машу, сказал:

— Ну вот, теперь можно ехать, — и начал выруливать назад, а она помолчала немного и, заметив:

— Не очень-то ты похож на умирающего, — через секунду добавила: — Саша, так в театр нельзя, общественность не поймет, — и указала пальчиком на окровавленную сарычевскую кисть.

«Да, как у Джека-потрошителя», — подумалось майору, и, остановив лайбу, он тщательно оттер снежком неприглядные бурые пятна на руке и рукаве.

Удивительно, но они к началу не опоздали, даже успели купить программку и, заангажировав бинокль, не спеша занять свои, правда не престижно-шикарные, но вполне приличные, места. Давали «Лебединое озеро», и, пока музыканты тихонечко разыгрывались у себя в яме, Сарычев с интересом осматривался вокруг, потому как последний раз был в театре лет десять назад. Маша вполглаза читала программу, наблюдая за ним, и как-то очень по-женски улыбалась.

Наконец в зале потемнело, стало слышно, как дирижер постучал палочкой о край пюпитра, и полились звуки божественно-вечной музыки, вышедшей из-под пера грешного и земного композитора-мужеложца. В начале майору было просто интересно, и он внимательно смотрел на сцену, интуитивно чувствуя какую-то гармонию в движениях танцующих. Однако постепенно все его внимание сосредоточилось на услышанном, он внезапно почувствовал, как звуки приобретают в его сознании цвет и форму, а мелодия подобна хрустальной лестнице, уводящей душу в небесный храм неземного блаженства. На глазах Сарычева выступили слезы, и, словно озарение, он вдруг постиг, что истинному композитору дано не создавать, а слышать музыку планетных сфер и доносить ее на землю. Время как бы остановилось для него, и он пришел в себя, когда все многоцветье звуков потухло, а Маша сказала:

— Просыпайся, милый, нам пора.

Не говоря ни слова, они оделись и неторопливо вышли к машине. Было холодно, в небе висел молочно-белый круг луны, и казалось, что снег и мороз обосновались в городе навсегда. Наконец выстуженный двигатель нагрелся, в салоне стало достаточно тепло, чтобы не дрожать, и, выжав сцепление, Сарычев включил передачу и плавно тронулся с места.

Под колесами хрустел снежок, народу на улицах не было, и казалось, что все происходит в какой-то доброй сказке старого чудака Андерсена. Увы, едва они вывернули на Декабристов, как «семерку» обогнала исходившая ревом сирены белая машина с крестом, а впереди уже вовсю сверкал проблесковый маячок милицейского «УАЗа», и когда Сарычев подъехал поближе, то сразу стал серьезным и хмурым, а Машу пробрала мелкая, противная дрожь.

Неподалеку от бровки тротуара лежала в кроваво-набухшем, дымившемся снегу длинноволосая молодая женщина, на которой были только черные чулки, а на месте сердца у нее зияла огромная рваная рана размером с хороший апельсин. Прибывшие раньше других, как видно, отделовские менты на мороз из машины не выходили и в ожидании медиков и оперативной группы никаких действий не предпринимали. Глядя, как постепенно собирающиеся вокруг тела зрители затаптывают возможные следы преступления, Сарычев сплюнул и, сказав:

— Что творится, уму непостижимо, — медленно проехал мимо.

— Господи… — От увиденного Машу все еще колотило, и, прижавшись к сарычевскому плечу, она прошептала: — Чем же ее так?

— Не иначе как пушечным ядром, — ответил майор и сам себя неожиданно спросил: «А действительно, чем можно нанести подобную рану?»

Ответа как-то сразу не нашлось, и Александр Степанович всю оставшуюся дорогу молчал, впрочем, как и его спутница.

Когда наконец приехали, Маша, так всю дорогу и не убиравшая ладоней с плеча майора, попросила:

— Мне одной страшно, поднимись со мной.

Сарычев вдруг почувствовал, как в голове у него начал стремительно вращаться огромный раскаленный шар, от страшной боли на глазах даже выступили слезы, однако он виду не подал и, задержав дыхание, сказал:

— Ладно.

Запарковав машину и совершенно машинально отметив, что одноухий рулевой куда-то уже свой «мерседес» отогнал, он довел Машу до двери, подождал, пока она ее отопрет и, отказавшись от предложенного чая, внезапно ощутил, что начинает проваливаться куда-то в темноту.

Очнулся он от громкого карканья: огромный черный вран, сидя на ветке высокого, обожженного молнией дуба, не отрываясь смотрел на майора блестящими бусинками глаз и степенно водил иссиня-угольным клювом. Повернув голову, Сарычев увидел вырезанное из цельной колоды изваяние — идола с посеребренной макушкой и золочеными усами, — а неподалеку от него уже знакомого длинноволосого старца. Только теперь он был одет не в привычные широкие штаны, а в какое-то подобие длинной рубахи красного цвета, перетянутой поясом с широким прямым мечом, и был похож одновременно на жреца и на воина. Сидел он на узком, основательно вросшем в землю валуне, расположенном у самого края высокого песчаного обрыва, и голос его был таким же неторопливым и плавным, как зеленоватые воды струившейся недалеко внизу реки.

— Сначала были два царства, — рассказчик глянул майору из-под густых, кустистых бровей прямо в лицо, — Бездна, провалившаяся на самое дно Мира, и Светожары — царство Огня, распростертое над ней. Первым из богов-гигантов был Сварог. Он правил Светожарами, но его огонь легко затухал в Бездне. Тогда Сварог создал Сварожича и разделил его на триединые части. — Седобородый умолк и опять глянул блестящими глазами на майора и промолвил: — Постигни, это основа всего.

Он еще не кончил говорить, а перед глазами Сарычева уже предстало изначалье Мира: благодаря первичным силам Вселенной — Нагреванию и Охлаждению — был создан основной расходный материал — Энергия, которая дала понятие материи и духа, их разводя и вместе с тем объединяя.

Майор внезапно осознал, что всякое явление в природе при разложении на противодействующие силы рождает неизбежно третью, барьерную, которая всегда усиливает и скрепляет полюса, и Сарычеву стало ясно, что, несомненно, более важны для жизни не крайности — добро и зло, — а то, что их уравновешивает, — справедливость.

Тихо трепетала листва на столетних дубах, по небу плыл в вечном коловращении лучезарный Даждьбог, и рубаха седобородого в его лууах казалась кроваво-красной. Он в третий раз взглянул майору в лицо и произнес на древнем языке, на котором, должно быть, Макошь говаривала с Перуном:

— Запомни, настоящий воин плывет посредине, не приставая к берегам, а по течению он движется или вразрез, зависит только от него.

Сказал и, легко поднявшись, пошел в глубь дубравы, постепенно исчезая из виду.

Опять закаркал ворон, и Сарычев ощутил себя лежащим под одеялом в одних только трусах. Рядом неслышно дышала Маша, и майор вдруг опять почувствовал ее запах — свежескошенного сена, полевых цветов и теплого женского тела. Он попробовал пошевелиться и чуть не вскрикнул: ему вдруг показалось, что вместо мозгов в голове у него множество стальных шаров, которые соударялись и перекатывались при малейшем движении. Наконец майор встал и, чувствуя, как желудок начинает подниматься к горлу, медленно, стараясь не разбудить Машу, оделся, вышел в коридор и, накинув пальто, захлопнул дверь. Так плохо ему еще никогда не было: перед глазами все троилось, тошнило страшно, и, уцепившись за перила двумя руками, чтобы лестница не качалась, он добрых полчаса спускался с четвертого этажа. Ночной мороз заставил его задрожать от холода, однако, когда Сарычев запустил двигатель и салон нагрелся, ему внезапно стало необыкновенно жарко, он взмок как мышь и, осознав, что ехать не может, вытащил ключ зажигания. Секундой позже темнота его снова накрыла.

На подворье беззлобно забрехал куцый кобель Шарок, и Сарычев услышал, как Петька Батин закричал истошно:

— Утаман, а утаман!

Майор сунул за правое голенище крепкого свиного сапога многократно точенный нож-кишкоправ, надел шапку и, бухнув дверью, громко отозвался:

— Будя орать-то.

Увидав, что вся артель уже в сборе, потишел и спросил, подмигнув веселым карим глазом:

— А что, общество, наломаем бока заричанским?

— Намнем, если пуп выдюжит, — рассудительно заметил Митяй Худоба — первый кузнец в округе, прозванный за свой зубодробительный «прямой с подтока» дядей Чеканом.

Ох, простой был он мужик, что в голове, то и на языке, а ведь правду сказал: заричанские-то артельщики были не пальцем деланные и щи не лаптем хлебали. А уж как поединщики-то изрядно славились своей силой да изворотливостью, не напрасно, видать, проживал у них в деревне высокий кривой бобыль Афоня.

Отец-то его, Василь Кирилыч, бывало, встанет на пути летящей навстречу тройки и со всего плеча ударом кулачища в торец оглобли так и завалит ее на бок. Сынок, знамо, будет явно пожижей, но кирпичи из печей вышибать, а если надо, и дух из поединщиков — весьма горазд. Конечно, бобыля в ватагу не возьмешь — несовместно, а вот набраться у него, как путево винтить «подкрут в подвяз» или заделать «мзень», — тут уж сам Бог велел, и ясно дело, что «ломаться» с заричанскими это не Маньку за огузок лапать.

Между тем ватага уж миновала покосившуюся по самое затянутое бычьим пузырем окошко, вросшую в землю избушку бабки Власьевны и вышла за околицу.

Солнце уже касалось верхушек елок, потихоньку уходя в медно-красные облака, — завтрашний день обещался быть ветреным, — а когда переходили мост через речку Ольховку, было видно, как играли в воде пескари, и Сарычеву подумалось: «Поклев нынче будет знатный». Наконец опушка леса осталась позади, и ватага вышла на Дубовку — огромную поляну, известную артельщикам всех окрестных деревень, лучшего места для «бузы» и не придумать. Около огромного валуна под высоким столетним дубом горел костер, отбрасывая красные тени на сидевших вокруг него на земле артельщиков, и Сарычев громко крикнул:

— Эй, заричанские, зады не остудите, драпать будет невмоготу!

— Небось, — отвечали ему с обидным смехом, — о своем гузне печалься, скоро портов лишишься вовсе.

Слово за слово, дошли до обидного, и со стороны заричанских заиграла гармошка наигрыш. «На драку» называется.

Сарычев взъерошил волосы, гикнул, притопнул и внезапно почувствовал, что его сознание как бы перебирается в другой пласт бытия. Там уже время текло по-другому, органы чувств работали иначе, а отношение к жизни и смерти было особым. Незатейливый мотив полностью подхватил его, движения сделались легки и раскованны, а расслабленное тело стало готово откликаться на любые действия противника. Видимо, то же самое происходило и с атаманом заричанских — вот он пошел, повел плечами, и внезапно ноги удивительно легко понесли его на майора. Пританцовывая, они все более отрешались, все неожиданней и резче сходились, и, видя, что «ломание» перешло в драку, гармонист замолк — здесь его власть закончилась.

Атаман заричанских был рослым мужиком, прозываемым Артемом Силиным, и Сарычева недолюбливал он издавна. Парнями еще повздорили они как-то из-за девки, и дело кончилось тем, что майор наградил соперника целым градом оплеух, наворотов, затрещин и накидух, да так, что оттащили того без памяти. С той самой поры и пробежала промеж них черная кошка неприязни, и было не удивительно никому, что заричанский атаман попер на Сарычева люто, с яростью.

— Держишь ли? — хрипло спросил он майора и, сильно толкнув его плечом в грудь, сразу из У ключного Устава нанес размашистый «оплет» подошвой сапога, пытаясь изурочить сарычевскую руку. Затем, не останавливаясь, пошел с затрещины, которая без промедления перешла в «отложной удар» молотом кулака — «кием». Атака была стремительной, подобно молнии, однако Сарычев, не забывая ни на секунду про «свилю» и извиваясь подобно ручейку, остался невредим, а уже через мгновение тяжелым «брыком» в грудь, усиленным «распаянной» в лоб, уложил соперника на травку.

Бились они до падения на землю или до первой крови, и майор лукаво спросил:

— Ну, чья взяла?

Заместо ответа упавший вскочил и, кинув шапку оземь, быстро дернул из-за голенища нож.

— Э, Митрич, окстись, побойся Бога, — враз закричали свои же, заричанские. — Это же супротив закону, охолони малость.

В глазах атамана загорелись огоньки бешенства, и дикой свиньей кинулся он на Сарычева, метя хорошо отточенным острием клинка прямо тому в самое дышло.

Баловство закончилось. Майор извернулся змеей и, захватив правую, вооруженную, руку врага, ударил его яро внутренним ребром сапога — «косой подсекой» — прямо по ребрам. На секунду того скрючило, и Сарычев широким, размашистым движением своей руки «рубильней» — сломал забывшемуся локоть. Дико взревел заричанский атаман, да больше не от боли, а оттого, что, встав поперек закону, сразу сделался отверженным и осознал это, да, видать, поздно.

От крика этого истошного в голове Сарычева зазвенело, он прикрыл уши руками и крепко зажмурил глаза, а когда их открыл, то понял, что находится в выстуженном салоне «семерки».

Еще не рассвело, в машине было жутко дубово, и, не попадая сразу в замок зажигания ключом, зажатым в трясущейся от холода руке, Сарычев запустил двигатель. Голова раскалывалась по-прежнему, однако хорошо, хоть не тошнило, и майору подумалось как-то совершенно спокойно, буднично даже: «Наверное, загнусь скоро». Удивительно, но жалко себя не стало нисколечко, и, подивившись в очередной раз своему безразличию к жизни, Сарычев уже был готов тронуться с места, как вдруг с глаз его будто упала пелена.

Мало того что он прекрасно видел в темноте, так теперь стало очевидно, что на самом деле ее нет и в помине, а все окружающее пространство сплошь залито ярчайшим, ни на что не похожим светом. Машин дом казался не каменной громадиной, но каким-то красочным, отдаленно напоминавшим ее, объемным рисунком, а пожилая дворничиха, орудовавшая лопатой неподалеку, представлялась майору в виде переливающегося туманного разноцветья. От неожиданности он вздрогнул, и привычное восприятие действительности сразу вернулось к нему, голова вновь напомнила о себе, и, закряхтев, Сарычев порулил домой.

Заперев машину, он поднялся по лестнице и, открыв дверь, сразу же услышал телефонный звонок.

— Ну как ты там, болезный? — услышал Сарычев в трубке Машу и, застеснявшись, ответил:

— Нормально.

— Не думаю. — Голос собеседницы стал серьезным. — Пока ты лежал в отрубе, я у вашей светлости температуру померила, так она скакала как бешеная — от тридцати пяти до сорока двух градусов и обратно, как сердце у тебя выдерживает, не понимаю. Вечером жди меня в гости. — И, выпытав у майора адрес, она отключилась.

«Нам каждый гость дарован Богом», — ни к селу ни к городу вспомнилось Сарычеву. Все почему-то вдруг стало до лампочки, и он пошел в душ. Неторопливо разделся, двигаясь как во сне, включил воду, и едва упругие струи коснулись его кожи, как на майора вязкой волной накатилась слабость. Ноги стали ватными, перед глазами опять вспыхнули разноцветные круги, и он во всю длину растянулся в мерзкой, холодной ванне. Сил осталось ровно столько, чтобы заткнуть пяткой сливное отверстие, и, лежа в мелкой, теплой луже, Сарычев вдруг понял, что умирает.

Дыхание его стало хриплым и порывистым, сердце то колотилось бешено, то вдруг почти замирало, а перед глазами подобно вспышке промелькнули бесчисленные мгновения прожитого. Внезапно они двинулись в обратном направлении, слившись в неразрывную череду бытия, и перед внутренним взором майора потянулась бесконечная вереница событий, пережитых в прошлом. Чужая любовь, ненависть, гнев, ярость волной накатили на его сознание, и, не в силах вынести такое бремя, оно в который раз провалилось в темноту.

Ночные птицы уже замолкли. На травы выпала роса, да такая обильная, что, покуда Сарычев спешился и взобрался на вершину холма, его сапоги зеленого сафьяна, крытые бутурлыками — железными поножами, — враз замокрели.

Внизу все было окутано непроницаемой пеленой молочно-белого тумана, и только вонь кострищ, бараньего сала да истошные вскрики шаманов, призывающих бога войны Сульдэ, означали присутствие полков поганых по правую руку. Учуяв запах врага, майор непроизвольно коснулся набалдашника своей сабли, покоившейся в ножнах, крепленных наузольниками к поясу, и усмехнулся недобро. Клинок у него был с ельманью — расширенный книзу, — работы сарацинской и разрубал с отвала — с правой руки — доспех татарский с легкостью.

Чувствуя, как влажный воздух забирается под панцирь из железных досок — бехтерец, майор повел широкими плечами, укрытыми кольчужной сеткой — бармицей, которая крепилась запонами на груди, и двинулся вниз по склону, следя, чтобы длинный красный плащ — корзно — не бился подолом о мокреть травы.

Верховые стояли спешившись, однако кони были подпружены крепко, и воины поводьев не отпускали, чуяли, что сеча близка. Опытным глазом майор приметил, что у некоторых дружинников кожаный чехол — тохтуй, сберегающий северги, уже с колчанов убран, а в таком тумане перье стрелы, знамо, быстро отсыревает, и куда полетит она потом — длинная, с узким железком, — один Бог знает.

— Гей! — К Сарычеву сразу же подскочил высокий дюжий воин в байдане, с лицом, крытым бармицей с прорезанными отверстиями для глаз, на заостренном колпаке которого насажен был еловец — кусок кроваво-красной юфти, видом напоминавший стяг.

— Пока туман, под покровцами сагадак храните. — Майор глянул в блестевшие за кольчужной сеткой зрачки подвоеводы и добавил: — Не дай Бог, тетивы с перьем на севергах отволгнут — тогда не выдюжим.

Тот кивнул и исчез в тумане, а Сарычев на своей шапке ерихонской с помощью шурепца опустил нос — вертикальную стальную полосу, хранящую лицо от поперечных ударов — и, загребая сапогами влагу, двинулся через поляну к зарослям орешника.

Застоявшийся сивый туркменский жеребец, почуяв хозяина, негромко заржал и, закосив темно-лиловым глазом, попытался легонько прихватить теплыми, мягкими губами за руку. Потрепав верного товарища по шее, майор что-то зашептал ему в израненное в битвах ухо, а между тем туман начал быстро подниматься к верхушкам елей, давая возможность взору окинуть бескрайние просторы бранного поля, на коем противостоящие полки изготовились к жестокой сече.

Когда меж ордой поганых и русскими дружинами осталось место на полет северги, войска застыли неподвижно, и передние ряды их раздались, выпуская поединщиков на побоище ритуальное. Стремительно съехались всадники на горячих скакунах, крепко сжимая в боевых рукавицах деревянные ратовища копий, сшиблись конские груди, и крики ликования пронеслись по русским дружинам — их взяла.

В этот момент завизжали ордынцы на своем поганом наречии: «Урагх, кху-кху — урагх!» — и бесчисленной ордой кинулись на передовой полк. Однако, внезапно выпустив тучи длинных камышовых стрел с трехгранными калеными наконечниками, они стремительно отвернули и промчались стороной. А следом, подобно черной, мутной волне, сжимая в оголенных до плеча руках острые сабли, с визгом накатилась на русичей тяжелая татарская конница, в которой воины и лошади были покрыты звонким доспехом.

Сарычеву было ведомо, что весь передовой полк был набран из ополченцев, и, представив, каково биться пешим, снаряженным только в тегиляй и шапку железную, он вздохнул и, перекрестившись, промолвил:

— Великий Архистратиже Господень Михаил, помози рабам своим.

Между тем было видно, что ряды русичей, хотя и смялись, но стояли плечом к плечу, стенку не ломая, и со стороны поганых часто-часто зазвенели гонги щитобойцев, созывая войска назад. Откатилась орда, а уже через минуту опять нахлынула бесчисленным потоком одетых кто в кожаный, кто в кольчужный доспех узкоглазых свирепых воинов, держащих острые кривые сабли на правом плече.

Русские полки вступили в битву яро, и по долетавшим до его ушей звукам сечи Сарычев явственно представил, что происходит там, впереди, за холмом.

Пробивая железные доски и кольца доспехов, вонзались в грудь воинам копья, сильные удары с потягом разрубали пополам шеломы и ерихонки, разваливая головы всадников надвое, а обезумевшие от ужаса скакуны носились по полю брани, волоча в стременах погибших. Хрипло вскрикивали бойцы, громко стонали затаптываемые конскими копытами раненые, и над всем побоищем стоял крепкий запах железа, пота и крови человеческой.

Наконец мало-помалу русские дружины стали подаваться, и Сарычев почувствовал, что звуки сечи приближаются. В этот момент послышался пронзительный вой: «Кху-кху-кху-кху», и тумен — десять тысяч — «синих непобедимых», сплошь в кольчужных панцирях, потрясая стальными круглыми щитами, кинулись в битву.

Со стати своего коня, который, чуя сечу, грыз удила и нетерпеливо рыл землю сильным, оподкованным копытом, майор уже приметил блеск кривых татарских сабель и уразумел, что время его полка засадного грядет. Он сноровисто проверил доспех: сабля на боку, кончал — длинный, прямой меч, колоть которым сподручно сквозь кольчугу, — привешен с десницы у седла, подсайдашный нож — у саадака, топорок, кистень, налуч с колчаном — все на месте и в доброй справе.

— Спас Нерукотворный с нами! — Сарычев глянул на угнездившихся в седлах воинов, впитавших с материнским молоком, что Боже упаси нарушить гордыней иль бесчестьем непрерываемость цепи: потомки — навьи — предки, и крепко помнящих, что ныне живущий в ответе за весь свой род пред теми, кто ушел и кто придет во след.

— На тетиву, — протяжно закричал майор и, отмахнув рукой, резво пустил своего сивого, забирая к левому крылу ордынцев.

Засадный полк рысил следом, и, подобно ветру приблизившись к поганым на полет стрелы, майор достал из колчана севергу с подкольчужным наконечником и натянул тугой ясеневый лук с костяными накладками. Туча смертоносных, ладно оперенных тростинок с узким, заостренным железком со свистом накрыла ордынцев, глубоко вонзаясь сквозь кольца доспехов в тело, и не успели упасть с коней убитые, а раненые громко, надрывно вскрикнуть, как стремительно скачущие русичи отправили со своих тетив татарам новых гонцов смерти.

Подобно раскаленному гвоздю, в восковину вклинился засадный полк с майором во главе в ряды ордынцев. В мгновение ока уклонившись от блеснувшей перед глазами монгольской сабли, Сарычев рубанул врага с потягом и, не глянув более на потерявшее стремя тело, сразу же закрыл щитом голову от нацеленного короткого татарского копья. Острое, как шило, перо его проскрежетало по отполированной стали, а майор, махнув клинком, одним ударом перерубил деревянное ратовище и с ходу рассек доспех врага чуть ниже шеи. Брызнула алая кровь, и, вскрикнув, повалился поганый под копыта коней принимать смерть мучительную, лютую. Не мешкая, Сарьгчев скрестил клинок с воином, броня которого была в насечке золотой, а набалдашник сабли искрился каменьями самоцветными. Рука поганого была крепка и, казалось, не нуждалась в роздыхе: сколь ни пытался Сарычев уязвить ордынца, ан нет — каждый раз его встречали остро отточенным булатом, и, исхитрившись напоследок, майор отсек врагу десницу вместе со смертоносной сталью. Дико вскричал раненый, схватившись было левой дланью за кинжал, да только с чмоканьем вонзилось острие майорской сабли ему в глаз, и он замолк навеки.

Сеча все разгоралась, рядом с Сарычевым истово бились дружинники, чуя локоть и плечо сотоварищей, и после них в рядах поганых оставалась широкая просека.

Внезапно острие татарского копья глубоко вонзилось в шею коня Сарычева, от страшной боли жеребец вздыбился и, повалившись наземь, громко захрипел перед смертью. Вскричав яростно, майор подхватил меч-кончал и, всадив его сквозь кольчугу в грудь замахнувшегося было саблей ордынца, выбил того из седла и уселся сам. Гнев переполнял душу его, и, выхватив из-за пояса кистень с тяжелым, ограненным шаром на конце, майор принялся мозжить направо и налево татарские головы. В пылу сечи сильным сабельным ударом с него сбили ерихонку, но и без наголовья, с окровавленным челом, он продолжал биться яростно и громоздил вкруг себя стену из убиенных врагов.

Сызмальства в Орде воины привычны к коню и к клинку, порядки там крутые: чуть оплошал или украл — сразу же поставят на голову да хребет изломают; и вот, на то не глядя, начали татары подаваться и вскоре обратились в бегство постыдное. Напрасно шаманы громко камлали у кострищ, призывая великого бога войны Сульда даровать победу и обещая напоить его досыта кровью врагов, — нет, нынче он от поганых отвернулся напрочь. Подобно барсу, с острым клинком наизготове пустился майор вдогон за уходящим ворогом, и полнилась душа его гневом праведным, чувством справедливости и ликованием безудержным.

Глаза его открылись. Ванна была полна до краев — вот-вот должно было политься через край, — и, представив, какую потом речугу толканет сосед снизу, Александр Степанович быстро поток перекрыл.

Странно, но чувствовал он себя замечательно — ничего не болело, все тело было наполнено упругой энергией, и, растерев его махровым полотенцем, майор пошлепал в комнату за чистым исподним. Одеваясь, он удивился легкости, с которой двигалось тело, и, подойдя к зеркалу, вначале даже опешил.

Оттуда на него смотрел тридцатилетний черноусый мужик — куда-то исчезла седина с висков, кожа стала бархатисто-матовой, а в глазах появился блеск юности. «Елки-моталки!» — Сарычев внезапно задрал рубаху и, оглядев себя, весело выругался — здоровенный, выпуклый шрам, которым его наградил когда-то писарь с кликухой Жмень, исчез, кожа на его месте была гладкой, такой же она стала и на правом плече, куда в свое время угодила маслина из бандитского ствола калибра 7.62, и Александр Степанович громко сам себя спросил: «Что это такое происходит, а?» Вот так, прямо сразу, ему никто не ответил, и что-то побудило его присесть на стул.

Сердце бешено забилось в груди, и внезапно Сарычев почувствовал, что сознание его стало похожим на огромный, неоправленный бриллиант — таким же многогранным и переливающимся всем разноцветьем радуги. Через секунду оно стремительно завертелось, разбрызгивая мириады солнечных брызг, и с хрустальным звоном раскололось на множество маленьких сияющих многогранников. Сейчас же в голове майора, подобно блеску тысяч молний, зажглись слова: «Да взыщется от рода сего кровь всех пророков, пролитая от создания мира», и он ощутил, что перестает воспринимать себя как личность, а является представителем своих умерших предков, прямо отвечающим за весь свой род. На его плечи навалилась память бесконечной череды людей, связанных с ним по крови, и протянувшейся через тысячелетия, он постиг их мысли, ошибки, грехи; и майор вдруг почувствовал себя огромной чашей, наполненной до края тем, чего не купишь ни за какие деньги, — опытом прожитого.

Он еще немного посидел, словно опасаясь расплескать излитую в его душу мудрость столетий, затем, почувствовав, что Маша уже пришла, встал и, открыв входную дверь, впустил ее, — она как раз собралась нажать на кнопку звонка.

— Ну как ты?

Он увидел, что за улыбкой она прячет беспокойство, и, ответив:

— Замечательно, — что-то тихо прошептал.

Где-то зазвенело, будто палочкой из слоновой кости ударили по хрусталю, и в воздухе появился ярко-красный аленький цветочек. Секунду он парил неподвижно, затем заискрился и медленно поплыл к Машиным рукам. Глаза ее изумленно округлились, и она сдавленно вскрикнула:

— Ой, батюшки!

А Сарычев улыбнулся и сказал:

— Шутка.

Предок его давний, что волховал да другим волшебством пробавлялся, шутковал, похоже.

Сергей Владимирович Калинкин лихо съехал в «карман» и остановил машину около известного своим уютом и спокойствием заведения «Тихая жизнь». «Мерседес» был у него самый скромный — серый, «сто восьмидесятый», — однако двигло в нем торчало трехлитровое, и летала лайба шмелем, — словом, хрен догонишь. Тщательно заперев транспортное средство, Калинкин взлетел по гранитным ступеням и, распахнув широченным плечом тяжелую дубовую дверь, энергично попер прямо в зал. Кожаное пальто он бросил на спинку стула, сам уселся на соседний и, положив мощные, с хорошо «набитым» «кентосом», руки на скатерть, оскалившись, привычно осмотрелся.

Здесь его знали хорошо, и подскочивший халдей, с ходу поздоровавшись, ласково поинтересовался:

— Вам как всегда?

— Без изменений, — отозвался Калинкин благосклонно, а про себя подумал: «Чует поживу, гнида».

В мгновение ока приволокли салат из крабов, икру и много хлеба. Умяв все это за минуту, Сергей Владимирович выкушал бутылочку пивка и навалился на салат «Московский», который прошел неплохо в дуэте с бужениной. Немного полегчало. Принесли маслины. Наплевав полную тарелку косточек, Калинкин шумно выжрал здоровенный горшок солянки, интеллигентно утер рожу салфеткой, рыгнул и в ожидании жареной цыпы задумался.

До такой вот жизни он долго пер. Начиналось-то все как безрадостно: ботиночки БЭПЭ — прыжковые значит, ранец РД — десантный то есть, и катись ты, рядовой диверсант двести сорок восьмого отдельного разведывательного батальона СПЕЦНАЗ Серега Калинкин, по кличке Утюг, вниз, туда, где за снежной каруселью и земли-то не видать вовсе.

Сейчас кликуха у него не в пример той, давней, гораздо цивильней и звучит гордо — Стеклорез. Коротко, и для понимающих ясно.

Сергей Владимирович вздохнул и сноровисто принялся выламывать покрытые золотистой корочкой курячьи ноги, макая сочное, исходящее соком мясо в соус ткемали. Захотелось пить, и, осушив большой бокал «Цаликаури», он почему-то вдруг вспомнил вонючую жижу афганских арыков, от которой половина его взвода подхватила гепатит, а перед глазами возникло лицо замкомвзвода сержанта Карпенко, лежащего в мутно-кровавой луже, вытекавшей из разорванного мочевого пузыря, и в ушах Калинкина раздался хриплый, предсмертный шепот раненого: «Лейтенант, добей, Богом прошу».

Сергей Владимирович потряс широколобой, лысоватой башкой, и видение исчезло, уступив место красочной батальной сцене. Вот он, молодой капитан Калинкин, во всей своей первозданной красе сокрушает челюсть своему прямому начальнику — подполковнику Коневу, салапету поганому, пороха не нюхавшему, а вот и финал побоища: победитель с позором отправляется без пенсии и выходного пособия в народное хозяйство, — спасибо за службу, болезный.

Стеклорез вздохнул тяжело и принялся обгладывать самое вкусное — хрустящее, прожаренное мясцо на крыльях. Да, хреново пришлось ему тогда, после дембеля — ни кола ни двора, ни специальности какой цивильной, — и возник вопрос: каким же путем брести ему к светлой победе коммунизма? Хорошо, что мир не без добрых людей, — быстренько дали шоры, капитану-спецназовцу дорожку указав.

От цыпы остались чисто обглоданные косточки, и за свиную бастурму Сергей Владимирович взялся уже не торопясь, пережевывая каждый кусок тщательно и неспешно размышляя о смысле жизни. Это ведь только кажется, что на ноль помножить что-то — дело простое. Нет, искусство это, и заниматься им должен специалист. Можно, конечно, килечницей — ломом — раскроить башку клиенту ночью в подворотне, но это почерк дилетантов, которые сгорают моментально и зависают на долгие срока. Не трудно, скажем, всадить терпиле «турбинку» из ствола двенадцатого калибра, но после тоже неприятностей наверняка не оберешься. Нет, что ни говори, работать клиента должен профессионал, владеющий реальным опытом мокрухи, и, конечно, не случайность, что практические навыки Сергея Владимировича в эпоху перестройки даром не пропали.

Стеклорез на минуту даже жевать перестал, мысленно разглядывая грани своего мастерства. В запасе у него имелось множество опробованных способов жмурения клиента, к примеру расписать свисток, горло то есть, вполне реально засунуть острый карандаш поглубже в ухо, а вернее всего — это, перекрыв кислород, удушить терпилу, сломав попутно позвонки на шее. Хорошие результаты дает воздух в венах, сильный удар в основание черепа и острая заточка под кадык. Неплохо также работает «драо» — яд цыганский, «бита» — железный наладонник, а также токаревский ствол калибра 7.62. Всякие же там радиомины, винтовки снайперские с лазерным прицелом, лимонки с чекой, присобаченной за дверную ручку, он не любил — глаз клиента не видно.

Есть уже не хотелось совершенно, но Сергей Владимирович не отказался от объемистой креманки с мороженым, таявшим среди ошметков экзотических плодов, выпил кружку кофе и, рассчитавшись, наградил халдея пятью долларами.

На часах уже было начало четвертого — сколько же можно жрать? — и, натянув пальто на широченную, чем-то напоминавшую шкаф фигуру, Калинкин шустро забрался в «мерседес». С места он газанул так, что широкие шипованные колеса с визгом провернулись, и, врубив любимого Аркашу Северного погромче, чтобы лучше пробрало, лихо пору лил на Ржевку.

Снег на мостовых уже укатали, мощная лайба держала дорогу отлично, и Сергей Владимирович прибыл на стрелку ровно к четырем, как и было запрессовано. Запарковав «мерседес» среди скопища других иномарок, он причесал рыжые щетинистые волосы и, надев для солидности на скуластую харю черные «рамы», не торопясь двинулся к монументальному сооружению, отделанному камнем и металлом.

Раньше, во времена застоя, здесь помещался торговый центр, где проклятые коммунисты спаивали советский народ водкой по четыре рубля двенадцать копеек за бутылку, не забывая, правда, при этом кормить его мясом по два рубля за килограмм. Наступившая перестройка положила конец этой порочной практике, задули новые ветры, и бандит Вася Гранитный на общаковые деньги строение приватизировал, произвел ремонт и как следует развернулся. Надыбал себе хозяйственника — зяму, в натуре, с печатью Соломона, а тот и показал себя: задвинул лабаз, ночной шалман, бани всяческие, зал спортивный с тренажерами, — словом, ажур. Да и сам Гранитный не лохом оказался — масть держал без понтов и от бугра, с которым бегал поначалу, не отмахнулся — исправно долю засылал в общак, не забывая, что в случае нужды какой всегда отмажут. И не облажался, точно в цвет попал: папа его нынче зависает в конторе депутатской, имеет выход на высоковольтных и мазу держит в лучшем виде. Потому как демократия.

Между тем Стеклорез зашел в небольшой предбанник и, поднявшись по лестнице на самый верх, в дверях столкнулся с мордоворотом, таким же амбалистым, как и сам. «Куда?» — спросил часовой и, услышав: «К Гранитному», по рации поинтересовался судьбою Калинкина, получил добро на его проход внутрь и щелкнул замком. Офис был оборудован безвкусно до безобразия, но роскошно: два финских мягких уголка из черной кожи, два телевизора в противоположных углах, две секретарши — одна высокая и поджарая, другая пониже и помягче, груды оргтехники на стеллажах и толстенный ярко-зеленый палас на полу. Слева виднелась внушительная дверь из красного дерева с огромной, чуть ли не в половину ее, медной табличкой, гласившей: «Господин Василий Евгеньевич Карнаухов, президент». Вот так, коротко и, главное, по-русски. Та из секретарш, что была поуже в кости и наверняка похуже в койке, приподняла тощий зад и, переспросив по селектору:

— Василий Евгеньевич, к вам можно? — важно сказала посетителю: — Проходите.

«Вот сука, — подумал тот, заходя в огромный, весь обшитый экологически чистым красным деревом кабинет, — оттрахать бы ее хором, а потом „сделать ракету“ — сразу бы гонор пропал», — а вслух Калинкин сказал:

— Вечер добрый.

Вася Гранитный был среднего роста угловатый дохляк, и ничего в нем особенного не было, разве что две ходки, а также восьмиконечные звезды крутого на ключицах и коленях да целлулоидные «уши», всобаченные в скромных размеров болт.

— Шалом. — Он махнул рукой, «резинку» Калинкину не подав, и, глядя куда-то внутрь него, сказал: — Есть контракт. Недельный. Как всегда, прибрать начисто, но только здесь зехер — дело особое: калган клиента надо притаранить. Врубаюсь, что это — бездорожье, но уж очень просят, и надо уважить.

Стеклорез секунду помолчал и коротко поинтересовался:

— А сколько все это будет весить?

Гранитный прищурился и отозвался быстро:

— Как учили, и такой же довесок за вредность.

— Впечатляет. — Калинкин твердо взглянул на него, и сейчас же собеседник швырнул на стол фотографию, поясняя:

— Малява на иконе.

Затем надыбал толстую «котлету» зеленых и припечатал ею снимок, сказав:

— Остальное положу на калган клиента, адье, — прощально помахал ручонкой и сделал вид, что Стеклореза он уже не видит.

— Удачи, — тихо пожелал тот, сгреб «икону» с баксами и, не оборачиваясь, пошел к машине.

«Забурел, малыга бацильная, мнит себя бугром», — зло подумал он о работодателе и залез в лайбу. Отъехав подальше от любопытных глаз, он внимательно пересчитал баксы и, удостоверившись, что все ништяк, пристально вгляделся в фотографию. Срисовав клиента, он перевернул ее и прочитал на обороте: «Сарычев Александр Степанович».

Николай Игнатьевич Степанов работал опером давно, с того самого памятного дня, когда летеху, Женьку Чернышова, выперли из органов за пьянку с дамами непотребными, а его, милиционера патрульно-постовой службы, поставили на освободившуюся должность и сказали: «Служи, парень, родине честно».

Был, правда, момент, когда хотели сделать его замначальника отдела, но, помнится, вышел тогда конфуз у его бригады в аэропорту: пришлось в людном месте пострелять малость, — и после того не до повышений стало, хорошо, что хоть старшим опером оставили.

Да и какой, честно говоря, из него начальник: из себя капитан Степанов внешности был весьма заурядной — не блондин, не брюнет, а так, хорошо, что не лысый, роста среднего, с лицом незапоминающимся, — встретишь такого в толпе, сплюнешь и мимо пройдешь. Жопу свою милицейскую он на сто лимонных долек не рвал и в жизни своей мечтал только об одном — получить перед пенсией новую должность, сменить четыре маленьких звезды на одну большую и потом спокойно сидеть на своих кровных шести сотках в Мшинских болотах. Только вот до этих чудесных времен еще нужно было дожить, и, чувствуя, как день нынешний тянется неимоверно медленно и печально, Николай Игнатьевич устало откинулся на спинку стула и закурил реквизированную у мелкого хулигана «болгарию».

Раньше работалось намного проще — одна книга контроля происшествий для начальствующих, другая для трудящихся, клади себе под попу и ажур. А нынешние демократические игрища с законностью до добра не доведут; известно ведь, что закон как одеяло узкое на двуспальной кровати — всегда кто-то будет голый. Капитан докурил, выбросил фильтр в поганое ведро, и в эту минуту отворилась дверь, пропуская майора Павлова из профилактической службы. Поверх ментовской формы он, чтобы не светиться, накинул нынче бараний полушубок и толстой, курносой рожей своей, в совокупности с прикидом, чем-то здорово смахивал на пребывающего в запое дворника.

— Игнатич, обедать пойдешь? А то кишка кишке рапорт пишет, — мило пошутил он, а Степанов, прикинув, сколько денег имелось в кармане его коричневой, купленной еще в эпоху застоя пиджачной пары, наконец решился и сказал:

— Пошли.

В коридоре к ним примазался бывший сослуживец Сенька Козлов, и хоть работал он нынче в кадрах, и было доподлинно известно, что еще и на федералов, но присутствие его пришлось стерпеть, и уже через минуту чекистская троица окунулась в пронизывающий до костей холод морозного январского дня.

— Сегодня холодно, — тонко подметил наблюдательный майор, и до самой кормобазы не разговаривали — не о чем было.

Наконец подошли к дверям пельменной «Труффальдино» — заведения, многократно проверенного и для желудка опасного не очень, — кинули завистливый взгляд на двух счастливцев, заедавших пельменями водочку, и, пристроившись в конец небольшой очереди, состоящей из готовившихся пообедать пролетариев, ухватили по пустому подносу загодя — так, на всякий случай. Нынче смена была неудачная — на раздаче стояла всем известная Люська и, энергично шевеля выглядывавшими из-под короткого халата бедрами, шустро «обувала» клиентов, пользуясь тем, что трудовой народ смотрел большей частью на эти самые прелести, а не на весы.

— Ты с чем пельмени будешь — с уксусом или со сметаной? — заинтересованно спросил Степанова майор Попов, сглатывая слюну, и, не дождавшись ответа, пояснил: — Уксус, он для пищеварения хорош, ну если кислотность пониженная.

Кадровик Козлов в беседу не лез, стоял степенно и, мечтательно глядя на розовые ляжки раздатчицы, почему-то глотал слюну и облизывался. Между тем у капитана Степанова тоже начал выделяться желудочный сок, и он стал прикидывать, что бы еще взять к уже изрядно доставшим пельменям, и в этот самый момент глаза его как бы на секунду окутало что-то темное, голова закружилась сильно-сильно, и он даже задрожал от внезапно накатившей на него бешеной злобы. Он глянул на жующие, красные от водки рожи пролетариев, на розовые, паскудные ляжки шалавы с половником и, закричав страшно: «Ненавижу», хорошо отработанным движением дернул из кобуры «стечкина». Мгновенно дослав патрон, он щелкнул предохранителем и парой выстрелов сразу положил двух гегемонов под стол, потом прострелил башку дико завизжавшей раздатчице и, глядя, как она уткнулась наштукатуренной харей в котел с пельменями, радостно засмеялся. В это время коллеги его протерли мозги, и, когда один из них закричал истошно: «Брось ствол, Игнатич, остановись», а другой попытался до «стечкина» дотянуться, капитан, разорвав дистанцию, расстрелял их в упор и, глядя, как задергалось тело кадровика в смертных муках, пнул его ногой и, закричав: «Стукач поганый», с наслаждением раздробил ему пулей череп.

Бурное ликование переполняло его всего, и он не сразу обратил внимание на замерших у входа двух серьезных, коротко стриженных мужичков, а напрасно, — в руках одного из них мгновенно оказался ствол, и последнее, что Николай Игнатьевич увидел в этой жизни, была вязкая непроницаемая темнота, стремительно на него надвинувшаяся.

Было часа два пополудни, стылый блин зимнего солнца низко зависал в морозно-голубом небе, и работы не было совершенно — народ ехать не желал. Опальный майор Сарычев вывернул с Ленинского проспекта обратно на Московский и, подъезжая к автобусной остановке, не удержался и жульнически подумал: «Хочу девушку долларов на пять». Сейчас же молодая гражданка подняла руку в черной кожаной перчатке и расстроенным голосом спросила у затормозившего Александра Степановича:

— За четвертак на Южное отвезете?

Он молча кивнул головой и, плавно тронувшись с места, покосился понимающе на букетик из четырех гвоздик. Пассажирка, заметив его взгляд, сказала просто:

— Сокурсницу хороню.

Помолчала немного, вытерла внезапно повлажневшие глаза и, добавив:

— К моргу опоздала, автобус уже уехал, — вдруг заревела, как-то уж очень по-бабьи всхлипывая.

Сарычев женских слез выносить не мог, его сразу же начинало трясти, и, нахмурившись, он сурово поинтересовался:

— Умерла-то отчего?

Попутчица плакать перестала, сказала тихо:

— Маньяк убил, — и, не заметив никакой ответной реакции, искренне удивилась: — Вы чего, телевизор не смотрите?

— Нет его у меня, — простодушно отозвался майор, даже не подозревая о том, что третьего дня по ящику специально выступал какой-то деятель из «убойного» отдела, обещал маньяка поймать и по-отечески давал советы, как лучше юным девам уберечься от убийцы-извращенца.

— Сердца вырывает из груди и головы отрезает. — Зареванные глаза пассажирки округлились, и она перешла на шепот: — И изнасилует непременно, Надюху-то на улице нашли вообще голой, в луже крови.

Она опять заревела, но Сарычев на это внимания уже не обратил. Перед майорскими глазами стояла аналогичная картина, однажды уже виденная им после похода с Машей в театр. Вспомнив беззащитное женское тело в набухшем от горячей влаги снегу, он внезапно ощутил себя Сволидором — праворучником дружины храма Святовита, что на Руяне-острове, — и от стыда и гнева побелел подобно мелу. Не пристало мужу, на коего благодать божеская излита, терпеть зло подобное, и только присутствие пассажирки не позволило Сарычеву застонать хрипло и протяжно.

Между тем уже приехали, и, денег с попутчицы не взяв, майор покатил обратно в город. На КПП гаишники тормозили всех без разбору — несли на своих плечах службу по усиленному варианту, — и, недоумевая на дорожных стражей, спокойно пропустивших его полчаса назад, а ныне не разрешающих вернуться без шмона, Александр Степанович спокойно пору лил в среднем ряду, наивно полагая, что кто-то будет голосовать. Он уже проехал Дунайский, когда взади резанул ухо звук мощного сигнала и часто-часто заморгали дальним светом, — кто-то «семерку» обгонять ленился и нахально требовал уступить дорогу. Майор взглянул на спидометр — стрелка там застыла против шестидесяти пяти, слева ряд был свободен, и стало ясно, что, заскучав, в джипе просто решили немного потешиться.

Он включил правый поворотник и съехал в крайний ряд, надеясь, что этим все и закончится, но фары сзади продолжали мигать, а сигнал, похожий на паровозный гудок, не умолкал, и внезапно майору это надоело. Он резко дал по тормозам, ощущая себя суровым воином с сердцем обросшим шерстью, и лоханувшийся водила джипа подпер «семерку» в задний бампер, а Александр Степанович, чувствуя, как что-то ярко-красное, похожее на лаву, начинает бурлить в солнечном сплетении, вышел из машины.

— Ты что же творишь, пидер вонючий? — Из иномарки под хлопанье дверей вылетели двое — в куртках — «пилотах», стриженые и крутые, как вареные яйца.

Мгновенно сказавший лишнее братан заполучил увесистый пинок чуть пониже живота и, согнувшись, упал на снежок, а его товарища решивший не вступать в полемику майор с ходу ухватил чуть пониже кадыка и не торопясь пальцы сблизил — раздался хрип, лицо любителя острых дорожных ощущений посинело, и он присоединился к лежащему у колес водителю. Глянув на них мельком, Сарычев распахнул дверь и вытащил из джипа третьего члена экипажа, добровольно выходить не пожелавшего. Энтузиазма на его прыщавой харе не наблюдалось, и, слегка тряханув пассажира за отворот куртки, едва не сломав ему при этом шею, майор произнес с неподдельной горечью:

— Что ж это вы, голуби, дистанцию не блюдете, машину вот мне шваркнули, а? Денег давайте, а то настроение у меня неважное сегодня, сокрушу, — и подтолкнул еще стоявшего на ногах братана — мол, озадачься, родимый.

В этот самый момент обладатель отбитого мужского достоинства, видимо несколько оклемавшись, начал подниматься на ноги, хватаясь при этом за газовый ствол РГ-89, из которого так хорошо пуляется дробью. Развертывание дальнейших событий Сарычев ждать не стал, а, мгновенно дистанцию сократив, мощным ударом в лоб вырубил стрелка напрочь. Он упал лицом вниз и замер, а ошалевший от увиденного, пока еще здоровый, братан привычным движением сноровисто выгреб содержимое карманов лежавших коллег, потом добавил свои кровные сбережения и, получив апперкот в челюсть, оказался настоящим другом — тихо залег рядом со своими подельщиками.

По-прежнему ощущая себя воином, не ведающим жалости к врагам, майор выкинул ключи от джипа в сугроб, туда же зашвырнул «газуху» и покатил домой, — нынче денег у него было в избытке. По пути он заскочил на «барыгу», приобрел для Маши электрошокер — сердце надо беречь, — и уже на подходе к дому его вдруг посетила мысль, что, судя по всему, насиловали и мочили девиц непосредственно в лайбе. Ехать домой расхотелось, и Сарычев медленно попилил в крайнем правом ряду, пристально вглядываясь в голосующих молодых женщин, помня мудрые слова о том, что попытка не пытка.

Наконец он увидел подходящую — радужное сияние вокруг ее тела стремительно блекло, — и, ощутив, что сегодняшнюю ночь она вряд ли переживет, Сарычев на ее призыв не откликнулся, а проехав чуть вперед, остановился. Девица томилась недолго — через минуту ее подобрала белая «девятка» и стремительно повлекла куда-то в район Парголова. Водила в лайбе был классным, и Сарычев больше чем на три корпуса его не отпускал, хорошо понимая, что тот легко может оторваться с концами. Наконец выехали на Выборгское шоссе, и передний привод дал о себе знать — «девятка» начала быстро уходить. Особо упираться рогом майор не стал, и когда наконец он ее догнал, то вокруг уже было полно народа: под покровом быстро опустившейся темноты машина на полном ходу въехала в бампер не пропустившего ее «КамАЗа», и на то, что осталось от пассажирки, сидевшей на переднем «месте смертника», Сарычев и смотреть не стал — не на что было. Первый блин оказался комом, и, чувствуя свою причастность к ее смерти, он развернулся и покатил домой, прекрасно различая окружающее в темноте, и вспомнил про габаритные огни, лишь когда менты сняли с него штраф.

Уже подъезжая к своему дому, майор почувствовал горячее желание чего-нибудь поесть, и, не забывая, что холодильник пустой, а пообедать не пришлось, он выбрал в подземном переходе старушенцию поцивильней и купил у нее жареную куру, хлеба и кое-чего из зелени.

Запарковав машину, он зашел в парадную и, не спеша поднимаясь по лестнице вверх, почему-то ощутил смутное беспокойство. Закрыв входную дверь, майор разделся и, вымыв руки, прошел на кухню, чувствуя, как тревожный дискомфорт усиливается с каждой минутой. С тяжелым сердцем он поставил сковородку на огонь, кинул маслица и, расшмотовав куру на части, стал ее разогревать, добавляя для вкуса перца и чеснока. Внезапно Сарычев подошел к окну и, осторожно выглянув из-за занавески, наконец причину своего беспокойства осознал — из стоявшего неподалеку от помойки «мерседеса» на него в упор смотрели пустые глаза смерти.

Сергей Владимирович Калинкин тихо торчал в своем сером, как штаны пожарника, «сто восьмидесятом» и сосредоточенно выпасал клиента. Ничего себе попался мужичок, крепенький, с плацдармом для мандавошек под носом, и, если бы не сволочи работодатели, все было бы просто и обыденно: можно или «галстук навесить», а лучше всего калибр 7.62 с глушаком. Встать спокойненько в парадняке и пару раз не торопясь шмальнуть с двух рук — маслину между глаз, еще одну в висок для контроля, — и полный гвардейский порядок. Нет ведь, изгаляются, падлы, — калган им приволоки, ни больше ни меньше, а это вам не хрен собачий. Придется, видно, клиента или ломать куда-то и расшивать в антисанитарных условиях, а скорее всего надо лукнуться прямо на его хату и потрошить уже на месте, теплого.

«Охо-хо…» Жутко голодный Стеклорез потянулся, зевнул во всю пасть, так что зубы клацнули, и плотоядно улыбнулся, представив, какая на ощупь жопа у блондинистой красавицы «двустволки», что зависает у него уже третьи сутки. Хорошо бы нажраться сейчас горячих, политых сметаной пельменей, штучек этак восемьдесят, вмазать стаканчик «Зубровки», а потом мигнуть ляльке, и она быстро и качественно сварганит миньет по-походному, без проволочек.

Вообще-то говорят, что мечтательность — это пережиток варварства, а Сергей Владимирович был вполне цивилизованным киллером, с высшим образованием, и свои мысли в нужное русло он перевел быстро. Итак, работать клиента лучше всего на его собственной хате — живет он вроде бы в одиночку, опять-таки деловая атмосфера спокойная, и никто сосредоточиться не помешает: суеты и вошканья Калинкин не выносил. Днем он уже «понюхал воздуха» и успел майорскую дверь срисовать, врубившись сразу, что сигнализация отсутствует, потом притер «подбор» к лажовым совдеповским замкам и был готов хоть нынче «промести хвостом». Однако лезть в квартиру «по соннику» в натуре стремно, и, чтобы клиент не трекнулся, Калинкин надумал уделать его начисто завтра. «От вошканья беспонтового все в этой жизни не в цвет», — сурово напомнил он себе и, решив, что «пощупал гуся» в должной мере, скорее поехал жрать пельмени и сливать сперму.

В то же самое время Александр Степанович, внимательно наблюдавший из неосвещенной комнаты за Стеклорезом, с поста снялся и принялся жевать чуть теплую, хорошо прожаренную курицу. Сложив остатки в кастрюлю, он слил туда масло со сковороды, бросил толченых грецких орехов и, убеждая себя, что на завтрак будет сациви, позвонил Маше на работу — нынче она трудилась в ночь.

— Ну как там твои психи? — узнав ее голос, поинтересовался майор и улыбнулся в усы.

— Доходят до нужной кондиции, — в тон ему ответствовала Маша и несколько легкомысленно добавила: — Хотя до депутатского корпуса им еще далеко.

— Не надо о грустном, — сказал Сарычев и, потрепавшись с Машей минут десять, пошел в ванную.

Утром он проснулся рано и, простояв долго под холодным душем, принялся дубасить мешок, следя за синхронностью работы коленей и локтей, а когда съел сациви и выглянул в окно, то увидел, что и предполагал, — недалеко от помойки присутствовал серый «сто восьмидесятый» «мерседес». Одевшись, Сарычев спустился к «семаку», долго грел двигатель и, не обратив ни малейшего внимания на затаившегося Калинкина, отправился на поиск девиц, которые уже подошли к краю своей радуги. Проводив его взглядом, Стеклорез немножко «посидел на фонаре» и, поправив пояс с «арматурой» — набором воровских инструментов, легким, гуляющим шагом обошел сарычевский дом и неторопливо зашел в парадную. Здесь он быстренько натянул «чуни» — специальные накопытники, чтобы не светить подошвы шузов, а также резиновые «наконечники» на руки, оперативно, с помощью «психи» — отмычки от внутренних замков, — сработав дверь, оказался в майорской квартире. Несколько ошалев от спартанской обстановки, Стеклорез хату даже мацать не стал — западло было, и, усевшись у окна в ожидании сарычевской лайбы, начал прямо-таки загибаться от скуки.

Тем временем на Большом проспекте Александру Степановичу повстречалась проститутка — молодая, симпатичная деваха, предлагавшая расслабиться быстро и качественно. Ничего особенного в этом не было, майор видывал десятки их, стоявших на тротуаре с переливающейся алой полосой вокруг бедер, что говорило о продажности, и сдававших напрокат свои девичьи прелести совсем недорого. Однако жрицу любви с Большого проспекта выделяло из их скопища отношение к жизни — она с нею прощалась. Радужное разноцветье вокруг голосующей стремительно потухало, и припарковавшийся неподалеку Сарычев осознавал, что отпущенное ей уже подходит к концу.

Нынче тяга к прекрасному полу была плохой: вот уже три водилы тормознули свои лайбы, но не томимые страстью, а в надежде заработать, и, не клюнув на женские прелести, разочарованно отчалили, а их носительница героически продолжила свое служение Венере на неласковом зимнем ветру. Наконец остановился здоровенный джип «тойота-раннер», в котором сидели двое коротко стриженных молодых людей, и, захватив замерзавшую жрицу любви, они покатили по направлению к Васильевскому острову. Движение было плотное — по Большому-то не очень разгонишься, — и, спокойно держась в пяти корпусах от джипа, Сарычев без приключений довел его до улицы Кораблестроителей. С нее «тойота» съехала на пустынную в такую погоду набережную и где-то около часа стояла неподвижно.

Наконец открылась задняя дверь, и сильным пинком жрицу любви, на которой были только чулки в черную клетку, выкинули на мороз. Что-то громко выкрикивая, она бросилась к машине, а джип отъехал метров на десять, и из него вылетела на снег какая-то интимная часть дамского туалета. Подхватив ее с мерзлой земли, обладательница чулок опять бросилась за отъезжавшей иномаркой, и весь цикл повторился.

Пробежав таким образом почти всю набережную, она свою экипировку большей частью вернула и дрожащими, негнущимися от холода руками натянула на себя мокрое от снега бельишко, надела свитер, джинсы и какую-то не по-зимнему легкую куртку, только вот с обувкой вышла незадача — сапог оказался в единственном числе. Она почему-то уже не плакала; кинув невидящий взгляд на джип, в котором, видимо, упивались увиденным действом, и опуская посиневшую босую ногу в снег на носок, она медленно поковыляла к парадной ближайшего дома-корабля. Ее всю трясло от холода, и Сарычев, мельком взглянув на идущую, уже знал продолжение — распростертое на земле, изломанное тело.

Хорошо зная, что участь ее предрешена и помочь ей уже не в его силах, он тяжело вздохнул и отвел глаза. Его сейчас больше занимали те двое в иномарке, которая повернула направо и остановилась около кафетерия, — видимо, утомленный экипаж решил побаловать себя кофием. Чтобы не светить «семака», майор припарковал его чуть вдалеке и, не запирая, направился к «тойоте». Он ощутил, как в нем опять просыпается Сволидор, и, раскрутив в животе ярко-алую лаву, которой название Яр, совместно с движением ноги направил огненный поток прямо в дверь джипа. Удар был настолько силен, что та глубоко ввалилась в глубь салона, искореженные петли лопнули и сразу же тревожно завыла сирена, а Сарычев, ощущая упоительный восторг ярости, уже встречал бросившихся на зов сигнализации любителей отмороженного женского тела.

К потешающимся над бедой людской Сволидор, разумея, что те живота недостойны, пощады не ведал. В мгновение ока стальной кулак Сарычева раздробил переносицу водителю джипа, и одновременно мощный удар коленом в пах заставил нижнюю часть его мужской гордости заскочить в брюшную полость. Без звука ухватившись руками за низ живота, он повалился мордой в притоптанный снежок, а его товарищ, потерявшись от увиденного, бросился бежать. Дико вскрикнул майор на древнем, понятном ему и Сволидору наречии и в прыжке легко достал беглеца ногой — ребром подошвы, ближе к пятке, в основание черепа. Хрустнули кости, из носа обильно полилась черная кровь, и тело любителя продажной любви на халяву расслабленно замерло.

Глянув на лежащих с отвращением, Сарычев почувствовал, что Сволидор уже ушел, и двинулся к «семерке». Свою совесть он нынче ощущал как указатель справедливого пути между добром и злом, и сейчас она была совершенно спокойна: глумящийся над слабосильным и убогим сам сожаления не достоин.

Между тем на город уже опустилась тьма холодного зимнего вечера, пошел снег, а когда майор приехал домой и под днищем стоявшего у помойки серого «мерседеса» увидел незапорошенные картофельные очистки, то подумал: «Давно, видно, сердечный, стоит». В салоне «сто восьмидесятого» никого не было, и Сарычев сразу понял, что ждут его или в парадной, а что вернее всего — в его же собственной квартире. Не торопясь, он запер машину и, уже подходя к своей парадной, вдруг услышал, как бьется сердце Стеклореза, притаившегося в прихожей, как раз неподалеку от двери в сортир.

Сергей Владимирович Калинкин в ожидании клиента истомился. Холодильник был угнетающе пустым, пальцы в резиновых перчатках мерзко затекали, и, когда он увидел, как «семерка» отвратительно-бежевого цвета припарковалась, настроение у мокрушника заметно поднялось.

Томиться оставалось совсем недолго: как только клиент поднимется, Сергей Владимирович впечатает ему в усатое рыло шестьдесят киловольт, потом отволочет его бездыханное тело в ванну и, расписав пищак, аккуратно смоет теплой водичкой спущенную кровь. Потом, не торопясь, аккуратно голову отрежет и упакует в специальный, заранее приготовленный мешочек, а обескровленный труп оттащит на кухню. Дальше все будет банально и неинтересно: через час из четырех открытых конфорок наберется газу столько, что когда маленькая черная коробочка, оставленная на столе, даст искру, то бабахнет так, что и самой-то кухни не останется, не говоря уже о каких-то там следах преступления. А после всего этого скорее к Гранитному, обменять отрезанное на баксы, — и домой, домой, сожрать чего-нибудь горяченького, и побольше.

Услышав звук ключа в замке, Калинкин думать о харчах перестал и, стоя в кромешной темноте рядом с сортиром, поудобнее перехватил электрическую дубинку и расслабился. Как только входная дверь открылась и на пороге показался клиент, Стеклорез быстро, как ему показалось, выкинул правую руку, целясь разрядником Сарычеву прямо в лицо.

Да, Сергей Владимирович, слишком много было выпито водки с пивом, сожрано пельменей да шкур непотребных оттрахано, — опережая Стеклореза, майор уклонился, мгновенно захватил его вооруженную руку и, сблизившись, мощно ударил нападающего кулаком в кадык. Калинкин захрипел, дубинка выпала из его разжавшихся пальцев, а Сарычев добавил сразу же коленом в пах и сильнейшим свингом в челюсть вырубил спецназовца напрочь. Всей своей тушей Стеклорез очень неизящно грохнулся на пол и был тут же стреножен качественно, обыскан и через минуту уже лежал на спине в ванне. Здесь на него пустили струю холодной водички, и, когда мутная пелена перед его глазами несколько рассеялась, его ласково спросили:

— Жить тебе хочется?

Пока он мычал и пытался вытащить изо рта кусок половой тряпки, Сарычев разделся до пояса и, взяв в правую руку острый как бритва стеклорезовский нож-джагу, начал медленно надрезать Калинкину ухо, вежливо при этом переспрашивая:

— Ну?

По щеке к затылку потекла струйка крови, и Сергей Владимирович согласно кивнул головой, а майор сказал:

— Не верю, — и принялся резать дальше.

От боли тело Стеклореза забилось, и, увидев в его глазах неподдельный страх, Александр Степанович кляп выдрал и поинтересовался:

— Кто это меня убить хочет?

Пару секунд висела тишина, а потом Калинкина наградили — старинным энкаведешным подарком — по его ушам резко хлопнули сложенными «лодочкой» ладонями, и от страшной боли он дико закричал, а майор тут же приставил ему клинок к горлу и тихо сказал:

— Не будь хамом, подумай о соседях.

Пришлось замолчать и сказать хрипло:

— Все равно тебя, сука, уроют.

Снова ему запихали кляп и, содрав штаны, принялись отрезать то, что было справа, а Стеклорез, вспомнив о ждущей его красавице блондинке, забился от животного, неудержимого страха, и мочевой пузырь у него не выдержал. Майор брезгливо глянул на струившуюся по ноге Калинкина влагу и, вытащив кляп, сурово спросил:

— Ну?

— Гранитный меня послал, у него контракт на тебя. — Калинкин выплюнул набившуюся в пасть грязь с тряпки и зашептал горячо: — Отпусти меня, денег дам, сколько есть, тачку возьми, только не трюми, жить дай.

Глаза его затравленно бегали по майорскому лицу, и тот, взяв в руку изъятую при обыске «моторолу» Стеклореза, сказал негромко, но твердо:

— Сейчас позвоним этому твоему Гранитному, ты скажешь, что все в порядке и скоро будешь. Говори телефон.

И подкрепил свой вопрос «крапивой» — легким ударом кончиками пальцев по мужской гордости Калинкина. Тот сдавленно охнул и, моментально вспомнив номер, с Гранитным был весьма лаконичен, пообещав приехать очень скоро.

— Шинкую зелень, — заверил его тот и отключился; а майор быстрым и сильным движением вонзил мокрушнику длинный клинок в ложбинку как раз между ключицами.

В горле Калинкина забулькало, изо рта побежала кровь, и Сарычеву внезапно стало видно, как жизненная сущность убитого начала отделяться от тела, и сейчас же стремительно вращающийся вихрь подхватил ее и понес ко входу в непроницаемо черный туннель, свет в котором отсутствовал совершенно.

Майор поморщился и, не вынимая ножа из раны, вдруг взялся за его рукоять, вытянулся от напряжения в струну и принялся нашептывать что-то на древнем языке дубовых рощ, призывая неведомые простым смертным силы помочь ему. Где-то далеко-далеко чуть слышно прогрохотал гром, потом раздалось завывание ветра, и по распростертому телу Стеклореза пробежала дрожь. Через мгновение его выгнуло дугой, и, не отпуская рукоять ножа, Сарычев вдруг что-то громко выкрикнул и вырвал клинок из раны. Раздалось невнятное бормотание, будто кто-то сильно пьяный заворочался во сне, глаза Калинкина широко раскрылись, и какое-то подобие жизни засветилось в них.

— Сейчас ты встанешь, пойдешь к своей машине и быстро поедешь. — Голос майора стал повелительным и резким, как удар меча, а руки сноровисто освобождали тело Стеклореза от пут. — И путь твой закончит твердь предначертанного.

Неожиданно быстро Сарычев начертал в воздухе Великий Знак Магнуса и удерживал его до тех пор, пока жмуряк не поднялся из ванны и не направился ко входной двери. С отвращением ощутив холод негнущихся пальцев, майор вложил ему в руку ключи от «мерседеса» и, глянув через пару минут в окно, увидел, как Стеклорез неуклюже-переваливающейся походкой пересек детскую площадку и залез в свою запорошенную снегом лайбу. Мощный двигатель покорно взревел, и, взметая широкими колесами снег, «сто восьмидесятый» быстро скрылся в морозной темноте.

В то же самое время президент господин Карнаухов изволил ужинать в одиночестве. Говоря откровенно, от рождения здоровье было у него так себе, а тут еще две ходки за баландой да плюс нелегкое восхождение по склону бандитского Пика Коммунизма — все это давало о себе знать, вот и приходилось жрать все несоленое, безвкусное, без капли алкоголя: с язвой шутки плохи. Скорбно Василий Евгеньевич глотал похожий на теплую блевотину овощной суп-пюре «Кнорр», от ощущения собственной неполноценности до невозможности огорчаясь, и, чтобы хоть как-то отвлечься, кликнул раскладушку Люську-тощую. Как секретарша, она была лажовая, зато по женской части — всепогодно трехпрограммной, и, решив, что Стеклорез в случае чего и подождать может — не боярин ведь, — Гранитный сказал сурово:

— Распрягайся.

Подчиненная его к своим рабочим обязанностям относилась весьма серьезно, а потому, белья на себе не имея вовсе, быстро стянула шерстяное вязаное платьишко фирмы «Мейсон» и, оставшись в одних только туфлях, со знанием дела пригнулась к начальственной ширинке. Но то ли день сегодня был тяжелый, то ли на солнце вспышка какая приключилась, но мужская гордость Василия Евгеньевича упорно просыпаться не пожелала, и, надавав Люське-тощей оплеух по глупой морде, Гранитный громко посетовал:

— Ничего делать толком не умеешь, сука грязная.

Пришлось звать на подмогу Люську-толстую, которая хоть и умела печатать на машинке, но в жопу не давала, и вдвоем девушки с грехом пополам президентово хозяйство все же раскочегарили. Только-только Василий Евгеньевич собрался взгромоздиться на распростертую на столе трехпрограммную подчиненную, как за окном раздался сильный удар, грохнуло неслабо и сразу же на окошке заиграли отсветы пламени. Все усилия секретарш мгновенно пропали даром, и, твердо уяснив, что нынче навряд ли у него что-нибудь получится, Гранитный их выгнал, а сам, раздвинув жалюзи, припал к морозному стеклу. Внизу было страшно интересно — какой-то лох впилился в бетонный столб на скорости такой, что тачка от удара взорвалась, и пропустить такое зрелище было никак нельзя. Василий Евгеньевич застегнул штаны и, накинув пропитку с шапкой, пересек приемную и, приказав гвардейцу: «Судак, со мной», поспешил полюбоваться на кострище.

Но пламени уже не было — сволочи пожарные обломали весь кайф, — и, подтянувшись поближе, Гранитный насторожился: ему показались подозрительно знакомыми колесные диски на машине — титановые, сделанные в виде иудейской шестиконечной звезды, и стояли такие только на «мерседесе» Стеклореза. Между тем пожарные, испоганив все пеной, стали дожидаться ментов, а Гранитный тем временем подошел совсем близко и, глянув сперва на закопченный задний номер, а потом в салон, сразу все сомнения в том, что обгоревший труп на водительском месте — это Калинкин, отбросил.

Тем временем народу вокруг уже собралось немерено, и обшмонать тачку, чтобы надыбать калган клиента, не было возможности никакой. Горько сожалея о том, что дело наполовину прокололось, Василий Евгеньевич в легкой задумчивости попилил назад, усиленно изыскивая пути урывания неотданной Стеклорезу «котлеты» зеленых, и, положа руку на сердце, сам погибший был ему до фени абсолютно.

Депутат Петросовета Алексей Михайлович Цыплаков был высоким, с благородной проседью на висках, степенным государственным мужем и трудовым своим прошлым гордился чрезвычайно. А начиналось оно давно, на колхозном рынке, и, сдирая с прибывавших «горных козлов» при разгрузке фуры по полтиннику за ящик, водила электротележки Леха Жареный о политической карьере тогда и не помышлял. Не очень она интересовала его и после, когда удалось заслать «влазные» папе и выдвинуться в главнокомандующие на цветочный филиал.

Странное тогда было время. Все еще верили и, прикрывая голый зад, шли к победе коммунизма, и по телевизору можно было свободно увидеть живое чудо природы — орденоносного полового гиганта с исполинской вставной челюстью. А торговать символом революционного процесса — гвоздикой ремонтантной — простым участникам этого самого процесса советская власть не позволяла категорически.

Помнится, не растерялся тогда Алексей Михайлович, а, тонко чувствуя момент и мудрую политику партии в душе горячо одобряя, быстро «навел коны» с магазином «Цветы», произведя также коренные изменения в многочисленных рядах толкавшихся на тротуаре перед прилавками цыгано-молдаванских тружениц.

Довольно, милые, шастать вам на Пискаревский мемориал и, засылая червонец менту поганому, чтоб отвалил в сторону, таскать букеты у святой статуи Матери-Родины! Доколе бегать вам к крематорию и, унижаясь перед Петькой Хмырем, скупать у него паршивую, почерневшую от жары гвоздику, которую он, паскуда, успел стянуть с уходящего в печь жмура! Вот вам качественный, дешевый товар, хватит всем, и поскорее вливайтесь в мировое рабочее движение, недаром же в пролетарской песне поется: «Красная гвоздика — наш цветок».

Влились с энтузиазмом. Забурел тогда Алексей Михайлович, личное авто купил и, поставив дело на широкую ногу, забыл, что высшее благо — это чувство меры. Как известно, жадность порождает бедность, и полгода не прошло, как захомутал его местный ОБХСС. Суровые дядьки с влажным блеском в глазах, напугав вначале до смерти, затем вдруг резко подобрели, и Алексей Михайлович попервости решил, что им здорово хочется в лапу. Однако, денег тогда от него не взяв, предложили чекисты Цыплакову два пути: иди или в сукадлы, или на зону, и первое было гораздо лучше, чем второе. Подписав гнусную бумажонку, Алексей Михайлович «сел на клейстер», кликуху ему дали Дятлов, и с тех пор никто его не щемил, более того, когда вышел у него конфуз со «знаками зелеными», то менты по-отечески помогли, отмазали с концами — уж больно стучал он громко и качественно.

В то же самое время случай свел Цыплакова со злостным хулиганом Василием Карнауховым — тот только что откинулся с зоны и, шатаясь бесцельно по городу трех революций, зашел за бригадирскую будку поссать. За удаль и молодечество был он тут же зафалован на должность уборщика и вскоре оказанное высокое доверие оправдал. Пока Алексей Михайлович «наводил», его подчиненный мастерски «давал наркоз» резиновым рихтовочным молотком тому, кто торговал с выгодой, но мало оглядывался по сторонам.

К сожалению, все хорошее скоро заканчивается, и в конце концов Васятке не повезло: лоханувшись, он взял на гоп-стоп не в меру резвого джигита и, подсев, однокорытника, однако, не вложил. Играя в несознанку, все взял на себя и с хибром «проканал паровозом с горящими буксами» по кривым рельсам советского законодательства. И покуда Василий Карнаухов, отдуваясь, чалил, Алексей Михайлович не скурвился и, о подельщике не забыв, засылал ему грев в количестве немереном, видимо чуя, что тот еще пригодится.

А между тем то ли цены на нефть упали, то другая какая лажа случилась, но только самые главные обладатели хлебных ксив затеяли перестройку. Задвинули гласность с демократией, попутно, правда, приватизировав в стране все самое ценное, и Цыплаков, чувствуя ситуацию, клювом щелкать не стал. Зарегистрировался как юрлицо и, получив благословение папы, свой же собственный филиал у родного рынка взял в аренду, увеличив при этом разовые сборы на порядок.

Пока в исполкоме обсуждали генеральную линию партии, Алексей Михайлович уже поставил на своей земле десяток ларьков и, пользуясь моментом, работая без лицензии и касс, раскручивался быстро. Очень скоро он максанул свое начальство в таком объеме, что оно тут же дало добро на создание арендного предприятия при рынке и откололо Алексею Михайловичу все оставшиеся филиалы в количестве трех штук. Между тем у верхних коммунистов с головой вообще случилось что-то странное — отдали свою монополию на водку всем желающим, и Цыплаков не только начал продавать ее машинами, но и сам, ни капли не теряясь, открыл подпольный разливочный цех, бодяжа спирт технический водой водопроводной и продавая свое детище под гордой маркой «Московская особая». Через полгода такой жизни он без колебаний заслал зампреду по торговле столько, что ошалевшая от счастья родная районная власть доверила создание торговых зон именно ему, и Алексей Михайлович ее, кормилицу, не подвел. Неподалеку от каждой станции метро на удивление быстро стали появляться скопища киосков — это направляемые железной рукой Цыплакова лучшие представители мелкобуржуазной стихии начали усиленно ее, стихию, развивать. У худших не оказалось ни денег, ни связей, и к своим торговым зонам Алексей Михайлович их близко не подпускал, — Господи упаси. Сам он мелкой розницей уже не занимался, а устремился туда, где из глубокой выгребной ямы с названием гордым «Торговля недвижимостью» люди нормальные черпали лопатами не дерьмо, а горы зеленых бумажек с изображением папы Франклина.

А страну родную тем временем корежило в потугах демократии. Генеральный перекрестился в президенты, доллар круто попер вверх, а вера в светлое будущее — вниз, и из мест не столь отдаленных воротился разбойник Василий Карнаухов. Только был он теперь не прежний стопарь с киянкой в руке, а степенный законник, живущий по понятиям, с кликухой звучной и ко многому обязывающей — Вася Гранитный. На те «воздуха» — подъемные, — что отвалил ему Цыплаков, он гулевать не стал, а, возвратив их как свою долю в общак, занялся делом: быстро сколотил команду, да не из отморозков каких, на шконках ни разу не бывавших, а из людей нормальных, кое-чего в жизни видевших, и первым делом отшил нынешнюю цыплаковскую крышу — дескать, вам, ребята, здесь больше делать нечего. Те, врубившись сразу, что масть гнедая, отлезли, а Гранитный, полагая, что для него наезды на киоски и лабазы — западло, активно включился в деятельность риэлтерскую. Работали по старой схеме: Алексей Михайлович — наводчиком зрячим, а Василий со своими тяжеловесами клиентов денежных стопорил с прихватом, стараясь, однако, до мокрухи не доводить, — грех все-таки.

Тем временем Союз нерушимый республик свободных доблестно накрылся копытами, повсюду начался совершеннейший беспредел, и Алексей Михайлович надыбал тему — главное дело всей своей жизни. Он начал строить. Не забыли вы, товарищи, как лысый папа с чекухой на черепе пообещал обеспечить каждую семью к двухтысячному году отдельной квартирой, и, натурально, облажался? Так что, дорогие сограждане, волоките свои кровные сбережения туда, где вас не обманут, где жилплощадь дешевая, а стены растут прямо на глазах, — в строительную компанию «Зекс».

Дело Алексей Михайлович поставил на солидную основу — с рекламой по телевидению, пышными презентациями и сногсшибательным окладом для лоховатого директора новой фирмы, которая сразу шагнула широко — одновременно заложила пять домов-тысячников. В один прекрасный момент обнаружилось, что, кроме нулевого цикла, ничего не построено, деньги и руководство компании отсутствуют, и, естественно, поднялся грандиозный скандал.

Шумели обманутые граждане, крутились менты и репортеры, но только Цыплаков с Гранитным врубались в истинное положение вещей и победно улыбались: бабки давно уже были переведены в счет платежей за несуществующие материалы и оборудование буферной фирме, отконвертированы и лежали где им полагается, так же как и тела наплевавших всем в душу директора с главным бухгалтером. За год с небольшим цыплаковская гениальная мысль воплотилась в криминальную жизнь еще пару раз — то в виде лопнувшего банка, то в виде торговли дешевыми авто с предоплатой на условиях заманчивых, и каждый раз у Алексея Михайловича возникал чисто риторический вопрос, ну откуда у нашего народа столько денег, не иначе как воруют все.

Вася Гранитный о высоких материях не думал, а, прикинув как-то свою долю в общаке, попросился на вольные хлеба — проявлять свою бандитскую индивидуальность. Однако, отколовшись, он наведенные коны рушить не стал, честно засылая в цыплаковский общак свою долю малую, и не ошибся. Пока гекачеписты пытались повернуть историю России направо, а исполнительная власть вцепилась в глотку законодательной, Алексей Михайлович, держась подальше от политики, так приподнялся на цветметаллах, что даже стало удивительно, как это с таким счастьем он еще живой и на свободе?

Однако впадал в распятье он недолго и, правда, с трудом, но все-таки вписался в тему бензиновую, где в один большой клубок крепко сплелись госструктуры, менты, бандиты и деньги немереные. Помнится, удивился Алексей Михайлович как-то чрезвычайно, когда на разборку в Кириши прилетел боевой вертолет «серый волк», завис в пяти метрах от земли, конкретно направив стволы пулеметов на возмутителей бандитского спокойствия, и вопрос мгновенно как-то сам собой решился.

А еще более удивительная вещь приключилась где-то через полгода, когда сказали Цыплакову ласково: «Готовься, будешь депутатом». Он тогда по-дурацки спросил: «А вдруг не выберут?» И представитель бандитствующей прослойки с кликухой мрачной — Гнилой, заржав смачно, сказал, лыбясь как параша: «Не коси под вольтанутого, кент, за все уже замаксали. Прогоны никто не гонит — с долей не пролетишь».

А вот если кто и похож на вольтанутого, то это сам Гнилой — дерганый весь какой-то, будто мозги отморозил все на юрцах. Вон третьего дня примчался к Алексею Михайловичу как бешеный, было даже слышно, как внизу завизжали тормоза его «гранд-чероки», и, едва поздоровавшись, напрямую громко полюбопытствовал:

— Пересечься где можно с этим твоим, как его, Стеклорезом, ну который журналиста работал на прошлой неделе?

Ну как подобный кретин поднялся до такой высоты — просто непонятно, и, скорбно помолчав несколько секунд, Алексей Михайлович сказал брезгливо:

— Это не мой человек, сейчас позвоню, и будет ясность.

— Слушай, кент. — Гнилой придвинулся к Цыплакову вплотную, и обнаружилось, что одеколон у него хороший и дорогой. — Врубаешься, телка сидит «на фонаре», раздвинувшись, так я скину тебе заручную мокрую с бабками, а ты меня, корешок, отмажь, скомандуй сам Стеклорезу. — И, не давая Алексею Михайловичу слова сказать, хитро подмигнул и добавил: — Только просят еще калган приволочь, для коллекции видно, вот довесок еще кидают. — И, быстро шмякнув конверт и две толстые пачки зелени на депутатский стол, он оскалился и исчез.

Ясное дело, что родила его мама в феврале.

Когда прибыли менты поганые, Гранитный Вася цвиркнул с презрением и, оскалившись, двинул к себе, — от вида цветников его блевать тянуло. Забившись в свою нору, он скомандовал раскладушкам заварить паренку и, выслав их домой, впал в распятие.

Где-то в глубине почины страшно скомлило, на душе было пакостно, и некоторое время никаких дельных мыслей в скворечнник не лезло вообще. Проклиная лажовую снагу свою, Василий Евгеньевич забил косяк — дурь у него была классная, из Афгана — и, присмолив, затянулся, чувствуя, как от горячего дурмана боль медленно исчезает. Он запил дым крепким остывшим чаем и, представив зной Цыпы: «Ах, какой форшмак, надо ж так облажаться», внезапно смедиковал, что усатые фраера еще не перевелись на Руси. Всхизал он, выходит, беспонтово, лакшового нищак, и, чувствуя, как настроение поправляется, Гранитный начал лабать федуцию, план действий то есть.

Завтра же Битый надыбает подходящего лоха и, отвернув ему башку, доведет ее до нужных кондиций так, чтобы никто с фронта не срисовал, — вот он, калган майорский, а что подкопчен да у шатан малость, так целоваться с ним вроде бы никто и не собирался. Гранитный курнул еще и в целях экономии вызвонил по телефону обычному бригадира отмороженных, Глобуса, прозванного так за огромный, круглый как мяч, бритый под Котовского череп.

— Где вы, сироты казанские? — сурово спросил он подчиненного и, услышав шепелявый из-за выбитого спереди зуба голос: «В „Кишке“ зависаем», добавил назидательно: — Завтра поутряне отдай визит, и Битый чтоб был с тобой. Разжевал?

— Все будет елочкой, папа, — с энтузиазмом отозвался бывший уже изрядно на кочерге Глобус, и приятное общение на том закончилось, а Гранитный, крикнув громко: «Судак, заводи лайбу», докурил и, одевшись, запер дверь в свою нору.

Затем тихо, чтобы не врубился сидевший в офисе ночной сторож, звякнул на пульт и поставил ее на сигнализацию.

Под вечер стало холодать, и Василия Евгеньевича от зусмана даже затрясло, несмотря на итальянский меховой прикид, и он побыстрее нырнул в громко орущее паскудным голосом профессора Лебединского тепло салона. Президентский джип был классным: заделанный под лайбу Джеймса Бонда, он хоть и хавал бензину немерено, но пер мощно, как средний гвардейский танк, и, ведомый железной рукой бандита Судака, быстро доставил Гранитного до его апартаментов.

Ангажировал он двухуровневый номер люкс в гостинице «Чудо севера» и лично размещался в двух комнатах, оставляя холл и третью в распоряжении своего телохранителя. Пока Судак запарковывал джип, Гранитный неторопливо поднялся по мраморной лестнице наверх и, открыв свою дверь, с ходу кинулся наполнять ванну — его все еще трясло от холода. Вскоре в номер ввалился Судак и, бодро спросив:

— Василий Евгеньевич, ужин заказывать? — раздвинул улыбкой розовые с мороза щеки.

С трудом сдерживая внезапно возникшее горячее желание въехать чем-нибудь в оскалившуюся здоровенную физиономию подчиненного, Гранитный сказал сухо:

— Мне йогурта какого-нибудь, а себе скомандуй жратвы баксов на пятьдесят, не больше, а то харя треснет, — и полез в ванну.

Врубив джакузи, он почувствовал, как горячие водяные струи уносят куда-то усталость и доставшую его скомлю в животе, затем глаза его стали смыкаться, и, едва обтеревшись полотенцем, он с трудом дотащился до роскошной двуспальной кровати. Морфей осенил бандита своим невесомым крылом, и Василий Евгеньевич уже не слышал, как нажравшийся до отвалу на халяву Судак вызвонил в счет «субботника» приличную пятидесятидолларовую шкуру и шумно пользовал ее всю ночь у камина, громко матерясь и вскрикивая при «аргоне».

На следующий день, часам к двенадцати, пробив предварительно по телефону адрес, Александр Степанович Сарычев уже был на месте. Внимательно оглядев постперестроечное архитектурное чудо, он ничего особо нового для себя не узрел — ясно все как Божий день. Полученные с помощью теневой экономики бандитские деньги отмылись посредством приватизации, и получаемые нынче от хоздеятельности доходы легальны, а их владельцы неподсудны. Круг беспредела российского замкнулся.

Между тем, объехав здание вокруг, Сарычев увидел здоровенный, сногсшибательный джип с горячим еще двигателем и, позвонив по изъятой у покойного Стеклореза «мотороле», услышал уже знакомый голос Гранитного и улыбнулся — есть контакт. Вдохнув прозрачный морозный воздух, Александр Степанович запарковал машину за углом, натянул перчатки из тонкой лайки, долго лепил снежок и, доведя его до кондиций каменноподобных, с силой швырнул в президентскую лайбу.

Сволочи империалисты не обманули — сработала сигнализация, на семь ладов заревела мощная сирена, но хозяев транспортного средства с первого раза это не впечатлило. Свою жопу они изволили оторвать только после третьего сарычевского снежка: открылась неприметная обшарпанная дверь в стене и к джипу вальяжно направился мощный широкоплечий крепыш. Пока он шел, Сарычев прокачал его и, прикинув, что амбал хоть и силен, но «кремневатости» в нем мало, а апломба выше крыши, осторожно зашел внутрь здания и огляделся.

Собственно, смотреть было не на что: предбанник, заваленный старыми прилавками, да узкая лестница, ведущая на второй этаж, где на площадке стояли стол и пустое кресло, в котором, видимо, и размещался страж дверей, откомандированный нынче к машине.

Тем временем, покрутившись возле хозяйского джипа и ничего криминального не обнаружив, вальяжный амбал отправился обратно на свой пост, и, услышав, как скрипит снег под его тяжелыми, неторопливыми шагами, Сарычев вжался в стену и расслабился.

Через мгновение сильным апперкотом точно в подбородок он вырубил охранника начисто и, ни секунды не теряя, начал его обихаживать. Вытянув у него поясной ремень, майор сделал двойную петлю и намертво связал ему руки за спиной, затем выдрал подкладку куртки и, запихав ее глубоко в полуоткрытую, слюнявую после нокаута пасть, изъял ствол, рацию и американский штык-нож от винтовки М-12. Не теряя времени и не забывая об осторожности ни на минуту, Сарычев оперативно содрал с лежащего штаны и, расшмотовав, их бывшего обладателя качественно стреножил, а чтобы болезный не застудился, подштанники с трусами расписал не как полагается — наискось от пояса до колена, — а лишь перерезал резинку.

После всего этого майор оттащил тело за груду старого барахла и на несколько секунд замер, чутко вслушиваясь. Ничто подозрительное его слуха не коснулось, и, подтянувшись наверх к двери, Александр Степанович отметил, что заперта она была на кодовый замок, а когда вгляделся, то по затертой поверхности металлических кнопок стала понятна комбинация. Он нажал четырьмя пальцами сразу, внутри что-то щелкнуло, и не торопясь Сарычев распахнул дверь и вошел внутрь.

Вначале никто ничего не понял, тощая дура-секретарша поинтересовалась как-то неуверенно: «Вы к кому?» — а сидевший неподалеку в кресле крепенький, щекастый мужичок даже глазом моргнуть не успел, как его переносица повстречалась с майорским коленом, а на макушку опустилась рука-молот, и он расслабленно свесил сразу закровившую физиономию себе на грудь.

Мгновенно Сарычев вытянул у него из кобуры ТТ и, мельком подумав: «Ничего не боятся, сволочи», направил ствол на оцепеневшую от страха девицу и, приставив указательный палец к своим усам, прошептал повелительно: «Тих-х-х-о». Та не отрываясь смотрела на майора, как кролик на удава, и, когда он спросил: «Где остальные?» — ответила шепотом: «Люська в ванной… Посуду моет» — и дернула острым подбородком в сторону коридорчика. «Двигай! — Майор за ухо вытащил ее из-за стола и, не отрывая ствола от побледневшей щеки, сказал тихо: — Вякнешь если, сделаю еще одну дыру».

Распахнув с ходу дверь, за которой журчала вода, он, затолкав пленницу внутрь, выразительно посоветовал мывшей посуду девице: «Не ори, а то сдохнешь» — и, дав ей секунду, чтобы осознать сказанное, коротко скомандовал: «Раздевайтесь обе, — а увидев нерешительность в их глазах, резко взмахнул стволом и рявкнул: — Живо!» Это было страшно, и обе Люськи привычно распряглись с профессиональной быстротой, а Сарычев, оперативно присобачив им руки колготками к змеевику и повелительно рявкнув: «Забыть все», вытолкал ногой всю одежонку в коридор и устремился к главнокомандующему.

Осторожно попробовав дверь в президентский кабинет, майор понял, что она заперта. Он глубоко вздохнул и на секунду неподвижно замер, прикрыв глаза, а когда кипящая, огненная энергия наполнила его, то мощнейшим сокуто-гири — диагональным боковым ударом ноги — он вышиб дверь вместе с коробкой и, наполнив нору Гранитного грохотом и цементной пылью, оказался внутри.

Президент был занят важным делом — он считал деньги. Квадратное зеркало за его спиной, оправленное в раму из красного дерева, было сдвинуто в сторону, дверь потайного сейфа свободно скрежетала в петлях, и Василий Евгеньевич, сосредоточенно таская из стальных глубин пачки дубовых и зелени, вел учет и, сбивая по сто листов, ровными рядами выкладывал бабки на полированной глади столешницы. Когда раздался грохот вышибаемой двери и кто-то в облаке пыли ввалился внутрь, Гранитный особо раздумывать не стал, а быстро сунул руку под стол. Там у него, в лучших гангстерских традициях эпохи сухого закона, на двух магнитах была подвешена заряженная волчьей дробью «вертикалка», — оставалось только взвести курки и все вопросы кардинальным образом решить.

Однако незваный гость мгновенно отреагировал и, стремительно выполнив «лепесток» — уход с линии атаки с поворотом вокруг своей оси, — оказался с главнокомандующим совсем рядом. Мощно бабахнули стволы, разнося через дверной проем картечью экран монитора, а под ключицу президента с мерзким, мокрым каким-то звуком глубоко вонзился американский штык-нож.

От острой боли Василий Евгеньевич заорал дико и секунду не мог оторвать взгляд от рифленой рукояти, торчавшей чуть правее яремной впадины, а когда поднял глаза, то опять из его груди вырвался громкий, неудержимый крик — перед ним стоял фраер, которого должен был замочить Стеклорез.

Поморщившись от истошного президентского крика, Сарычев взялся за рукоять штык-ножа и, придвинувшись к Гранитному, тихо спросил:

— Зачем тебе моя жизнь? — А чтобы вопрос звучал доходчивее, майор слегка повернул клинок в ране.

Главнокомандующий от боли прокусил себе губу, из глаз побежали слезы, но годы, проведенные на зоне, в «отрицаловке», с прелестями БУРа и карцера, закалили его характер, и ответом Сарычева он не удостоил. Прищурившись, майор быстро вырвал клинок из раны и, начертав окровавленным острием в воздухе нечто замысловатое, приблизил сверкающую сталь к лицу Гранитного и произнес повелительно:

— Отвечай мне.

Из раны президента вовсю струилась ярко-алая кровь — видимо, нож задел подключичную артерию, — на лбу выступила обильная испарина, а глаза сделались мутными, но голосом вполне различимым он отозвался:

— Повинуюсь, господин. Твоя жизнь мне не нужна, меня за ней послали.

Внезапно зрачки у него начали закатываться, а кожа на лице стремительно стала приобретать синюшный оттенок, и, торопясь, резко, как боевым бичом ударив, Сарычев выкрикнул:

— Кто послал?

Президентская кровь быстро текла алым ручьем из раны, тоненькие ее струйки бежали из углов рта, и, когда он прошептал чуть слышно:

— Алексей Михайлович Цып лаков, Цыпа Жареный, папа мой, — и показал почему-то пальцем на стол, силы оставили его, и он сполз в растекавшуюся по паркету темно-красную лужу.

Взглянув в указанном направлении, Александр Степанович узрел электронное чудо японской фирмы «Панасоник» с памятью на двадцать номеров и, содрав с окна портьеру, разложенные деньги вместе с буржуазным телефоном сноровисто в нее упаковал. Получился приличных размеров узел, и, взвалив его на плечо, майор, сразу ставший чем-то похожим на мешочника времен гражданской войны, совсем уже было собрался на выход, как вдруг ожил звонок входной двери и снаружи бригадир Глобус голосом шепелявым и грозным начал возмущенно базлать:

— Эй, братва, вы что там, нюх потеряли, отпулите братухе, масть не чуете, что ли?

Сарычев на секунду задержал воздух в животе и резко выдохнул, а когда дверь открыл, то бандиты посмотрели на него с неодобрением, и огромный, как поставленная на торец двуспальная кровать, «отмороженный» Битый изрек:

— Ты, Судак, забурел вовсе, на пороге нас держишь, как шестерок каких, западло это, — и, отвернувшись, поканал вслед за начальником к кабинету Гранитного.

В мгновение ока Сарычев выскользнул наружу и быстро двинул к машине: нестойкие чары, наведенные в спешке и без должных опорных точек, могли рассеяться в любой момент, — и, как подтверждение его мыслей, бухнула входная дверь, раздался хай, и, когда майор уже тронулся с места, мощно взревел двигатель «форда-скорпио».

Удачно вырулив с проезда на главную дорогу, майор заметил в зеркале заднего вида, что бандитская лайба замерла, пропуская фуры «Союзконтракта», и, вжав педаль газа до пола, он попытался оторваться, свернув на ближайшем светофоре направо. Пролетев под мигающий желтый, «семерка» резво покатила по нечищеной дороге, обгоняя общественный транспорт, и наверняка затерялась бы в бесчисленном автомобильном скопище, если бы не козел рогатый в белой портупее, с сержантскими нашивками на погонах. Выскочив аж на проезжую часть, он Сарычева застопорил и начал «ездить по ушам», петюкая, что пересек майор сплошную линию.

Посмотрел Александр Степанович на укатанную снежную гладь, под которой не то что разметку, но и асфальта не разглядеть было, потом поднял глаза на откормленную харю гаишника, и, когда, заплатив штраф, уже тронулся с места, в зеркале заднего вида появился «скорпион» с бандитами на борту. На глазах у изумленного сержанта Сарычев круто принял влево и, лихо развернувшись, полетел в обратном направлении, несколько оторвавшись от преследователей. Однако, судя по всему, двигатель у них был трехлитровый, и у «семака» шансов никаких не было, а потому, выехав на прямой участок дороги, майор затормозил.

Чувствуя, как дыхание становится глубоким и порывистым, он стремительно отбежал от машины метров на сто и остановился у обочины, внимательно следя за быстро приближающимся «скорпионом». Когда до иномарки осталось шагов пятьдесят, резко выдохнув, он молниеносно начертал в воздухе знак Святовитов и, удерживая его двумя руками, громоподобно выкрикнул Слово.

В следующее мгновение, словно кусок мыла на мокром полу, «форд» стремительно понесло на полосу встречного движения. Было видно, как водитель лихорадочно выкручивает передние колеса и, нажав судорожно на тормоз, пытается уйти от неизбежного, но тщетно — впереди уже показался «МАЗ»-автокран, и на полной скорости «скорпион» врезался в массивный стальной бампер. От страшного удара иномарка мгновенно превратилась в груду искореженного металлолома, внутри которого оказались похороненными изуродованные бандитские тела, и на дальнейшее Сарычев даже смотреть не стал; возвратившись в свою машину, он запустил мотор и поехал домой.

В парадной Александра Степановича ждал сюрприз — неподалеку от входной двери кто-то тоненько пищал, и, вглядевшись, майор увидел, что два существа кошачьей породы, месяцев двух отроду, усиленно требовали пищи.

Оба котенка были черные, с белыми грудками. Сарычеву сразу вспомнились погибшие сиамские хищники, и, проклиная свой дурацкий сентиментальный характер, он подхватил теплые комочки и понес домой. Положив млекопитающих на диван неподалеку от мешка с деньгами, Александр Степанович рысью побежал в магазин и в секции зоотоваров затарился всем необходимым, — по части кошачьей он был большой специалист.

Вернувшись домой, майор развел в молоке сухой корм и, дав котятам немного поесть, невзирая на обиженный писк, поволок их в ванную, где, намылив зоошампунем, вымыл тщательно, следя, чтобы вода не попадала в уши. Ощущая в руках трясущиеся крохотные тела и чувствуя, как на сердце что-то тает, Сарычев вытер найденышей полотенцем насухо и, дождавшись, пока они вылижутся в тепле, опять устроил кормление зверей, теперь уже до отвала. Немного переждав, майор запихал каждому хищнику в пасть по таблетке от глистов, помазал нос жидким витамином и, понимая важность момента, приступил к самому главному. Засыпав кошачий туалет наполнителем, он взгромоздил туда своих питомцев, долго скреб пальцами сам и, дождавшись наконец обильного результата своих трудов, страшно обрадовался — зверье на заботу отвечало полным пониманием.

Сняв малышей с горшка, Александр Степанович положил их спать в свою форменную шапку-ушанку и, сразу же став серьезным, достал реквизированное у разбойника Гранитного изделие фирмы «Панасоник». Не забывая, что линия у него на блокираторе и АОНом ее не возьмешь, майор подключил заграничное чудо к телефонному разъему и начал выворачивать память наружу. Вначале шли трубочные номера бандитствующих элементов, потом Сарычев попал в гастрологическую лечебницу, которая обещалась «вылечить вам живот быстро и с гарантией на год», и наконец в трубке раздался развратный женский голос, промяукав ласково:

— Приемная депутата Цыплакова, вас очень внимательно слушают.

Изливать свою душу народному избраннику майор не стал, а, отключившись, крепко задумался. Похоже, за него взялись по-настоящему, и то, что он еще жив, — это вопрос времени. Как только врубятся, что киллер облажался, пришлют других и доведут дело до конца непременно. А не хотелось бы.

Майор вздохнул, вспомнил про мешок с деньгами и, вывалив бабки на пол, начал примерно прикидывать их количество — считать досконально было в лом. Наконец закончив строительство небольшой баррикады из пачек «цветной и белокочанной капусты», Сарычев присвистнул, скрутил бандитские накопления обратно в узел и пошел мыть руки, — денег было, по его майорскому разумению, просто немерено.

Между тем черные лохматые клубочки развернулись и, смешно переваливаясь на неокрепших еще лапах, устремились к блюдцу с размоченным в молоке кормом, и, глядя на них, Сарычеву тоже здорово захотелось есть. Дел на сегодня еще предстояло немало, и процессом приготовления пищи он заморачиваться не стал, а, вытащив пару пачек зеленых, упаковал узел с остальными деньгами в старый мешок из-под картошки, забросил его в багажник «семерки» и двинулся по направлению к гаражу.

По пути Александр Степанович заскочил в питейногастрономическое заведение с трогательным названием «Село Шушенское», отведал похлебку по-политкаторжански — с ветчинкой, языком и каперсами, в горшочке, съел двойную порцию бараньих котлет «Как у Наденьки» — с картошечкой, белыми грибками и — непременно, батенька — блинчиками с паюсной икоркой, ощутив при этом, что революционный процесс неотделим от пищеварительного.

У гаража было снежно. Откопав воротину, Сарычев поджег свернутую трубочкой газету, долго грел замерзший замок и, повернув наконец ключ, очутился внутри. Электроэнергия, как всегда, была вырублена, и, отыскав в свете карманного фонарика мусорное ведро, майор пачки денег высыпал в него, а чтобы не погрызли крысы, навалил сверху до краев болтов, гаек и обрезков железа, выставив парашу с бабками на самое видное место — в углу у входа. Заперев ворота, Сарычев неторопливо покатил к дому и, выбрав по пути стоянку поцивильней, притормозил.

Вначале больше чем на десять дней парковать «семерку» не пожелали, но, вступив на тропу взяткодательства, майор вопрос решил, заплатил сразу за месяц и, скинув «массу» с аккумулятора, пешим ходом отчалил.

Было темно, холодно и вьюжно. Падал снег, ветер закручивал его в хороводы метели, и, откровенно говоря, погода к променаду не располагала. Вспоминая с нежностью тепло «семерочного» салона, Сарычев дошел до ближайшего фонаря и, стоя посреди пятна отвратительного ржавого света, поднял руку.

И минуты не прошло, как на его призыв откликнулись, и небритый дедок, такой же древний, как и его «двойка» с «черным», навешенным еще во времена развитого социализма номером, даже не спросив, куда ехать, открыл дверь и сказал:

— Седай.

Внутри машины было еще холодней, чем на улице, — не работала печка, — все стекла были разрисованы морозом, и на дорогу водитель взирал сквозь отшкрябанные смотровые щели. Однако отказываться было неудобно, и, содрогнувшись, Сарычев уселся на краешек ледяного сиденья, стараясь не касаться его спиной.

Когда уже тронулись, майор заметил, что управление ручное — дедок был еще и безногим, — и, не удержавшись, Александр Степанович нетактично полюбопытствовал:

— Что это тебе, отец, в такую погоду дома не сидится?

История была обычной: жена померла, дети разъехались, потом пришли демократы и жрать стало нечего.

— Ничего, мы гвардейцы-танкисты, Берлин брали, авось с голоду не сдохнем, — заверил в заключение покоритель коричневой чумы двадцатого века, и в этот момент машину резко повело вправо.

Когда скольжение закончилось и Сарычев вышел из «двойки», то ничего уж такого страшного не обнаружилось — лопнуло переднее правое колесо, и, если судить по его состоянию, это было неудивительно: от протектора оставалась одна только гордая патриотическая надпись сбоку: «Простор. Сделано в СССР».

Впереди, метрах в пятидесяти, на автобусной остановке толпился народ, с интересом наблюдая за происходящим, и майор вдруг, как специально, углядел средних кондиций девицу, которая доживала свои последние дни на этом свете, но, ни о чем не подозревая, голосовала проезжавшим машинам с энтузиазмом. В это время хлопнула водительская дверь, и, скрежеща набалдашником палки по льду, экс-танкист вылез из драндулета, осмотрел из-под щетинистых, выцветших бровей неисправность и смог сказать только:

— Ну бля!

— Запаска с домкратом имеется, отец? — поинтересовался Сарычев и, получив ржавый агрегат с лысым, как череп зачинателя перестройки, колесом, побрел вдоль дороги, пытаясь отыскать что-нибудь похожее на кирпич.

В это мгновение он увидел, что голосующей барышне повезло, — включив поворотник, к ней направлялась не то «пятерка», не то «семерка», было не разглядеть, но сейчас же «жигуленка» резко обогнал черный «мерседес-купе» и, проехав юзом, просительницу подобрал. Мотив такого поведения водилы иномарки был абсолютно непонятен, и, запомнив номер, Сарычев наконец нашел пару обломков толстенной доски, засунул один из них под левое заднее колесо драндулета, на другое установил домкрат, и минут через пятнадцать, раскочегарив двигатель с третьей попытки, дедок порулил дальше. Когда выехали на Московский проспект, Сарычев скомандовал:

— Стопори, отец, — и полез в карман.

Оставив себе две бумажонки с Кремлем, множеством нулей и однодолларовым достоинством, он презентовал всю имевшуюся на кармане наличность изумленному деду и, сказав: «Давай домой, отец», оперативно нырнул в метро. Так было явно быстрей, да и задубел он в драндулете изрядно.

На следующий день поутру Сарычева понесло на автомобильный рынок. Была суббота, народу набилось во множестве, а разнообразнейшие лайбы заполнили собой все обозримое пространство, и не верилось, что они вообще кому-то нужны.

Неподалеку от входа на двух «станках» пока еще вяло дурили смехачей наперсточники, местные кидалы не спеша «нюхали воздуха», подыскивая подходящего лоха, а менты поганые, как пить дать работавшие с ними в доле, глубокомысленно смотрели в сторону, делая вид, что ничего не происходит.

Между рядами машин степенно прохаживались крепкие молодые люди и продавали талоны на парковку, а если кто платить деньги не желал, то вместо них приходили другие молодые люди и монтажкой, завернутой в газетку, элегантно били отказчику по лобовому стеклу, а если тот еще подымал хай, то и кулачищем прямо в морду. Словом, все происходило так, как должно быть на автомобильном толчке в стране, где на смену развитому социализму пришел недоразвитый капитализм.

Не торопясь, майор осмотрелся и, хорошо помня высказывание прижимистых сынов туманного Альбиона о том, что они недостаточно богаты, чтобы покупать дешевые вещи, положил глаз на полуторагодовалую «девяносто третью» белого цвета. Все меры по борьбе с коррозией были приняты, сигнализация присутствовала, и, хотя скомандовали за нее по максимуму, майор вспомнил о ведре, полном денег, и решил не мелочиться. Посмотрев внимательно, не битая ли, он снял крышку с корпуса воздушного фильтра и, убедившись, что масло в нем отсутствует, не постеснялся уговорить хозяина заехать на эстакаду и при свете фонарика тщательно исследовал весь низ. Машина была в состоянии идеальном, и майор сказал:

— Годится.

Хозяин — пожилое, интеллигентного вида лицо еврейской национальности, от волнения даже вспотев и не глядя на Сарычева, промямлило:

— Подождать немного надо, я сейчас сыну позвоню, он с друзьями приедет, а то как бы… — и выразительно глянуло на мощные плечи Александра Степановича.

Прекрасно понимал его майор — времена были суровые — и, улыбнувшись, сказал:

— Предлагаю поехать к нотариусу, там вы выпишете мне «генералку», но в руки не отдадите, потом поедем к вам домой, и там вы обменяете ее на баксы. Если что-то вам не понравится, порвете доверенность, и всего делов, тем паче что оформление за мой счет.

С этими словами Сарычев достал свой паспорт, вложил туда денежку и протянул лысому автомобилисту. Тот раскрыл его и, убедившись, что фото действительно майорское, согласно кивнул и полез в салон.

У нотариуса их долго не задержали — шустрая тетка, с пониманием жизни в глазах и брюликами в ушах, мощно поставила чекуху на заполненную машинисткой бумажонку, содрав при этом сто баксов, и лицо еврейской национальности, звавшееся в миру Соломоном Абрамовичем Кацем, повлекло майора к себе в гости. По пути как-то совершенно незаметно разговорились.

Сразу выяснилось, что Соломон Абрамович собрался уезжать. Старший сын его отчалил уже давно, заматерел и постоянно звал к себе, а вот уговорил родителя только недавно, когда в Чечне развязали войну.

— Страшно, наверное, уезжать, — немного помолчав, заметил Сарычев, — большой запас энтузиазма нужен.

— Э, молодой человек… — Кац на мгновение даже забыл о дороге и, повернув к майору свое несколько одутловатое, с крупным носом и слезящимися глазами навыкате морщинистое лицо, с горечью произнес: — Конечно страшно, да только еще страшнее оставаться, посмотрите как-нибудь, какие у людей на улице стали глаза. Как ледышки.

Сам Соломон Абрамович был доктор наук, специалист в области сверхнизких температур, и, как видно, в вопросах льдообразования разбирался в совершенстве.

Наконец подъехали к пятиэтажному чуду советской архитектурной мысли, воздвигнутому еще в начале шестидесятых для того, чтобы радостно встречать в нем скорый приход коммунизма, и поднялись по лестнице на самый верх. Ужасно воняли невынесенные мусорные баки, по-матерному было написано даже на потолке, и Сарычеву невольно вспомнился старый фильм с интригующим названием «На графских развалинах».

Дома у господина Каца радости тоже не ощущалось: вся мебель была задвинута в одну из двух комнат, а семейство в составе супруги и сына, пребывавшего с приятелем, сидело вокруг стола и без энтузиазма вкушало чай.

— Добрый день, — поздоровался Сарычев и, отсчитав потребную сумму, протянул баксы Соломону Абрамовичу.

Сейчас же Кацев наследник достал индикатор подлинности валют, его черняво-кучерявый друган вытащил свой, и они вдвоем принялись елозить агрегатами по недоумевающей физиономии папы Франклина, проверяя изредка, «в пиджаке» ли он, а один раз даже попытались иглой ковырнуть из купюры платиновую нитку. Наконец они синхронно вытерли разом вспотевшие рожи, и сынок родителя обнадежил, произнеся важно и с интонацией блатной:

— Все на мазях, ништяк.

Ни секунды не мешкая, доктор наук протянул майору доверенность с паспортом и извиняющимся тоном сказал:

— Не обижайтесь, нас уже столько раз обманывали, обжегшись на молоке, дуем теперь на воду.

Внезапно вспомнив что-то, он у наследника тут же спросил:

— Сема, звонил ты в агентство? — и, не дожидаясь ответа, Сарычеву пожаловался: — Так не хочется пускать кого-то, столько аферистов развелось нынче.

Оказалось, что врожденная еврейская осторожность не позволила Соломону Абрамовичу уезжать с концами, и, не желая квартиру продавать, он в то же время всем сердцем хотел ее сдать в аренду, но непременно по хорошей цене, а главное, человеку достойному, и отсутствию такового страшно огорчался. Майор подождал, пока доктор наук свой монолог закончит, глянул по сторонам и, узнав, что семейство отбывает послезавтра, отсчитал пачку зелени и сказал:

— Если не возражаете, мне квартира подходит, — потом протянул баксы и добавил: — Здесь за год.

— Вас, молодой человек, видно, мне Яхве послал, — удивился господин Кац и деньги, не считая, убрал подальше.

Пить чай с чем-то похожим на мацу, обмазанную маргарином, Сарычев не стал, а, договорившись, что за ключами наведается завтра, откланялся. Спустившись вниз, он проверил уровень масла и, залив на ближайшей бензоколонке почти полный бак, направился домой.

Машина бежала резво, обзорность была великолепной, и, перепутав пару раз переднюю передачу с задним ходом, в конце концов майор к «девяносто третьей» приспособился полностью.

Поднявшись домой, он обнаружил, что оба котенка мальчики, занавеска изодрана бесповоротно, зато нагажено хоть и много, но там, где и требовалось. Обильно смочив звериные носы витамином, Сарычев насыпал свежего корма и, стоя под душем, долго размышлял, как хищников окрестить.

В голову лезло что-то странное: Чук и Гек, Василий Иваныч и Петька, Карл и Фридрих, и, решив, не мудрствуя лукаво, обозвать одного Лумумбой, а другого для контраста — Снежком, Сарычев направился к холодильнику. Там в большом эмалированном ведре еще с утра томилась в маринаде из белого вина будущая свиная бастурма, и, отметив, что мясо уже побелело, а из емкости пахнет весьма вкусно, майор проглотил слюну и спешно стал собираться — у Маши сегодня, оказывается, был день рождения.

Побрившись, он облачился в свой знаменитый свадебный костюм, захватил вместилище жратвы и уселся в машину.

Завелась она с полоборота, и, приглядывая за ведром, Сарычев порулил на цветочный рынок. Там он, не торгуясь, выбрал тридцать пять нежно-алых роз сорта «Соня», бережно уложил их на заднее сиденье и прямиком направился в фирменный лабаз узкоглазой компании «Шарп». Хоть народу в нем и было достаточно, но большей частью граждане, не покупая ничего, просто щелкали зубами, и майор без труда приобрел давнишнюю Машину розовую мечту — роскошный моноблок с диагональю пятьдесят четыре сантиметра.

Запихав здоровенную коробку в машину через заднюю дверь, он без приключений добрался до именинницы и затащил добро наверх в два приема — вначале электронное чудо, чтобы его не сперли, а затем под восторженный визг виновницы торжества розы и ведро со жратвой, и было неясно, чему она радовалась больше, цветам или свинине.

Гостей было немного — две Машины подружки по девичеству с друзьями, лысый сослуживец при супруге и галстуке, соседи по квартире, и, пожалуй, все. Винища и жратвы на столе хватало, мужики попались компанейские — только наливай, — и торжество плавно катилось по своим рельсам: Сарычев жарил бастурму, дамы вспоминали «школьные годы чудесные», пускали слезу, пели и пили, и вот только под конец приключилась вещь удивительная. Когда все уже разошлись и майор тоже собрался отчалить, Маша вдруг обняла его за шею и крепко прижалась к нему всеми своими формами. Была она в тот вечер очаровательна — щеки разрумянились, глаза горели, и, ощутив упругость ее груди, Сарычев почувствовал сразу, что в трусах становится горячо и тесно. Секунду он боролся со сладкой истомой, потом разорвал кольцо Машиных рук и, показав почему-то на странно оттопыренную полу своего пиджака, сказал горько:

— Ты, наверное, забыла, у меня же СПИД!

— А у меня вот это, электроникой проверенное, — улыбнулась Маша и показала Сарычеву маленький бумажный пакетик, на котором роскошная голая мулатка прямо-таки вся извивалась от бешеной, неутоленной страсти.

Капа была сплошь розовая, а когда Саня Панкратов по кличке Шустрик набрал водички и сплюнул, то вкус крови во рту ощутил совершенно отчетливо.

— Левой больше работай снизу в печень, — донесся до него голос Семеныча, и, глянув на покрасневшую от волнения физиономию тренера, он понял, что дела идут не очень хорошо.

Вообще не надо было ему, рукопашнику, влезать в этот чемпионат боксерский: на руках перчатки эти неудобные, ни захват произвести, ни ногой ударить; но пять тысяч баксов — это деньги, и, услышав звук гонга, Саня сделал принудительный выдох и двинулся в центр ринга.

Противник попался ему что надо — мастер международного класса, стройный, мускулистый, не то казах, не то узбек, с сильным, отлично поставленным ударом, и, глядя на его стойку, где пах был открыт, а передняя нога — как на блюдечке, Шустрик подумал: «Эх, попался бы ты мне в чистом поле».

Между тем противник сделал финт и тут же, дистанцию сократив, провел сильный апперкот с правой по панкратовским рукам и, когда те невольно чуть опустились, включил левый спрямленный боковой. Несмотря на то что Саня прикрыл челюсть плечом и удар пришелся чуть выше, в голове у него загудело, а противник уже вошел в ближний бой, и его кулаки заработали со скоростью пулемета.

Уйдя в глухую защиту, Саня попробовал дистанцию разорвать, но не получилось, и, прижатый в угол, он вошел в клинч и, обхватив узкоглазого, несколько секунд отдыхал, судорожно хватая воздух разбитыми в кровь губами. Судья рявкнул: «Брек», а когда боксеры разошлись, внимательно на Шустрика поглядел, но, не сказав пока ничего, снова разрешил драться. Бывший наизготове азиат одним прыжком дистанцию сократил и без всяких церемоний провел мощную тройку Панкратову в голову и, тут же сблизившись, быстро начал работать ему по корпусу.

От сильного удара в печень Саню скрючило, и, получив тут же апперкот в лицо, он растянулся на полу и подняться смог только при счете «семь». Положение было хреновым, и все оставшееся время до конца раунда он отдыхал, практически не боксируя, и на перерыв ушел под дружный свист и улюлюканье зала.

— Как ты? — слышавшийся откуда-то издалека голос Семеныча был взволнован по-настоящему, — видимо, со стороны зрелище было действительно захватывающим, и Саня отреагировал вяло:

— Нормально.

Глаза у него вдруг застлало чем-то непроницаемо-черным, в голове будто молотом застучали по наковальне, а затошнило так, что он еле сдержался, чтобы не обгадить все вокруг. Секунду спустя все это прошло, и он ощутил внезапно неудержимую бешеную ненависть ко всем присутствующим в этом зале — к почтеннейшей публике, к судьям, к противнику своему, даже Семеныч стал ему вдруг отвратителен до невозможности.

Словно подкинутый мощной пружиной, Шустрик вскочил на ноги и с первым же ударом гонга устремился к узкоглазому. Тот, видимо, уже считал себя победителем и глянул на него снисходительно-соболезнующе, а Саня дико вскрикнул и, с ходу засадив сильный кин-гири азиату в пах, подождал, пока руки у того опустятся, и мощнейшим свингом вынес ему челюсть напрочь.

На мгновение в зале повисла тишина — ошалевшая публика изумленно замерла, не зная даже, как ей на увиденное отреагировать, один лишь рефери вскричал что-то возмущенно и подскочил было к Шустрику, но, получив сразу же лоу-кик под колено, плюхнулся на пол и, схватившись за сломанную ногу, заорал дико. Секунду Саня вслушивался, и на лице его расползалась довольная улыбка, потом он провел йоко-гири в широко раскрытую судейскую пасть, и, когда все стихло, двумя жуткими ударами в лицо вырубил выскочившего на ринг Семеныча.

Не дожидаясь, пока тело тренера упадет на пол, Шустрик пнул его ногой и, содрав зубами лейкопластырь с перчаток, с яростью принялся от них избавляться. Между тем на трибунах уже поднялся шум, но, на крики внимания не обращая, Панкратов подскочил к судейскому столу и теперь, когда ему уже ничего не мешало, показал себя настоящим бойцом-рукопашником. В мгновение ока он раздробил двоим из сидящих лица, третьему же вырвал трахею, а когда к нему кинулся кто-то из спортсменов и попытался провести прямой в челюсть, то энтузиаст сразу же вскрикнул и залег с разбитым мужским достоинством. Улыбнувшись криво, Саня презрительно сплюнул, и тут его внимание привлекла громкая негативная реакция почтеннейшей публики.

Дико крикнув, он устремился к ближайшей трибуне и сильным ударом колена в лицо вырубил орущего от страха очкастого дядьку, а затем, не опуская ноги, сразу же провел маваси-гири в ухо его моментально обмякшего соседа.

В это самое мгновение Шустрик приметил милицейские фуражки в проходе и, захрипев от ярости, начал стремительно приближаться к стражам порядка — настало время указать ментам поганым на их место у параши. Засветив с ходу одному из них основанием стопы в нос, Саня другого подсек и уже добивал его коленом, как вдруг услышал команду: «Стой, стрелять буду», сопровождаемую клацаньем затвора. С бешеным рычанием он попытался с командиром сблизиться, одновременно с линии атаки уходя, однако что-то с силой подбросило его вверх, а через мгновение он увидел стремительно надвигавшийся пол, и сознание его окуталось мраком.

Утром Маша майора поцеловала и, посмотрев строго, подвела итог:

— Все ты врешь, никакой ты не больной, умирающие так не трахаются.

Сарычев улыбнулся: ночью они действительно спали мало, не ясно даже, как тахта выдержала, и было им по-настоящему хорошо, как это бывает, когда женщина хочет, а мужчина может.

Часам к двенадцати пополудни Александр Степанович все же из койки выбрался и направился к себе домой, чтобы накормить хищников. Открыв дверь, он увидел, что они держатся молодцом: Лумумба задумчиво раскачивается на занавеске, а его «белый» брат стоит «сусликом» на задних лапах и пытается ухватить розовой пастью товарища за черный, уже пушистый, хвост. Накормив зверей, майор их вычесал и принялся готовиться к переезду. Управился он быстро и, закинув в машину незабвенный боксерский мешок и чемодан с барахлом, порулил к господину Кацу за обещанными ключами.

Все оставшееся время до понедельника он провел в Машином обществе у нее на квартире, а когда она ушла утром на службу, майор достал куцый телефонный справочник с грозной надписью на обложке: «Для служебного пользования» — и для начала сделал звонок в Калининское ГАИ.

— Капитана Сысоева, — попросил он, и, когда ответили, что капитан Сысоев, которого он, честно говоря, и в глаза-то ни разу не видел, работает на выезде, майор сказал: — Спасибо, — и сейчас же набрал номер другой.

— Помощник дежурного старшина Кротов слушает, — лениво отозвались в трубке, и Сарычев голосом нахальным поведал:

— Это капитан Сысоев, пашу на выезде. Подскажи, куда едем-то?

— В Анадырь, — без тени удивления назвал пароль помдеж, давно уже обнаруживший, что весь офицерский состав пропил мозги окончательно, а Сарычев сказал:

— Будь здоров, — и начал вращать телефонный диск по-новой.

Через секунду он уже голосом ласковым говорил:

— Здравствуйте, барышня. Из Анадыря. Беспокоит Калининское. Машинку установите, пожалуйста, — и номер черного «мерседеса»-обломщика засветил.

— Минуту. — В трубке было слышно, как женские ногти стучат по клавиатуре, потом компьютер рявкнул, и голосом удивленным барышня отозвалась: — Блокировка по доступу. Мой не срабатывает, — и замолчала.

— Спасибо. — Сарычев повесил трубку и, сказав сам себе задумчиво, нараспев: — Ни хрена себе, — пошел завтракать тем, что еще оставалось от праздничного стола.

Подкрепившись салатом, разогретой на сковородке бастурмой и крепким чаем, он не спеша «пробил» нору депутата Цыплакова и пошел греть машину, решив взглянуть на него лично.

Народный избранник окопался в самом начале Невского, там, где коллеги капитана Сысоева останавливаться запретили, и, запарковавшись чуть ли не за полкилометра, Сарычев добрался ножками до величественной мраморной лестницы, ведущей к дубовым дверям с надписью: «Представительство депутата Государственной думы Алексея Михайловича Цыплакова».

Когда майор вошел внутрь, то первое, что узрели его изумленные глаза, был огромный, как видно предвыборный, плакат, многокрасочно изображавший выразителя сокровеннейших народных чаяний. Алексей Михайлович Цыплаков взметнулся на нем в полный рост, одетый в скромный костюм-тройку от Маскино, и поверх его головы было крупно написано: «Боль народная — в сердце моем».

«Представительно смотрится, гад, ничего не скажешь», — невольно пришло майору на ум, и он, примостившись на краешке стула в самом конце длинного, слабо освещенного коридора, огляделся.

Сидел он замыкающим в огромной очереди, состоящей из людей в основном пожилых, перебиравших в руках какие-то бумажки, и Сарычев подумал: «Да, надежда умирает последней». Впереди, там, где ярко светили галогенные лампы, стоял письменный стол, за которым размещалась кучерявая барышня, а напротив нее, рядом с массивной дверью, украшенной еще одной надписью: «А. М. Цыплаков, депутат Госдумы», сидели два здоровенных, стриженных под ежика мужика и сверлили всех приближавшихся профессионально тяжелым, неласковым взглядом.

Александр Степанович прокантовался в очереди уже часа два, когда в коридоре раздался громкий, привыкший говорить много баритон, и, улыбаясь ласково своим избирателям, Алексей Михайлович в сопровождении двух молодцов вышел на улицу.

Несмотря на запрещающий знак, там его уже ждала машина — скромная, не первой свежести «четверка». Куда-то телохранителей отослав, депутат самолично на виду у всех уселся за обшарпанный руль и направился прямиком на Малую Морскую улицу, где была запаркована сарычевская «девятка». Транспорт там обычно тащится еле-еле, деваться куда-нибудь народному избраннику было весьма затруднительно, и, пока он стоял на светофоре с включенным правым поворотником, майор шмелем кинулся к своей машине.

Только торопился он совершенно напрасно. Депутат проехал метров четыреста и остановился, не доезжая буквально пару корпусов до сарычевской «девятки». Здесь он вызывавшую у него омерзение «четверку» покинул и, неспешно прогулявшись пешочком метров двести, уселся в роскошную перламутровую «Вольво-940», а майор понял, что Алексей Михайлович Цыплаков далеко не дурак.

Иномарка плавно тронулась с места и, направляясь к мосту Лейтенанта Шмидта, не спеша покатила по набережной, давая майору возможность спокойно «вести» ее, отстав корпусов на пять. Вырулив на Большой проспект, шведское чудо немного проехало по нему и, повернув направо, остановилось около недавно открывшегося модного заведения с названием патриотическим «Виват Россия».

Национальный колорит и истинно русский размах здесь начинали ощущаться прямо у входа: неподалеку от него был красочно изображен пьяный до изумления Александр Данилович Меншиков в обнимку с полуголой непотребной девицей под указующей вдаль державной дланью царя Петра Алексеевича, и присутствовала также надпись: «А по сему стоять будет нерушимо». У самых дверей гостей встречал здоровенный бородатый мужик, косивший под начальника тайной канцелярии — князя Ромодановского и работавший на пару с огромным, дрессированным только отчасти медведем. В стилизованном под корабельный трюм зале, едва освещенном зыбким светом свечей, обреченно прели в стрелецких кафтанах мокрые как мыши халдеи, а местные шкуры носили парики и называли клиентов почему-то на испанский манер — кобельеро.

Майор припарковался неподалеку от входа и, увидав, как народный избранник, протиснувшись бочком мимо сразу поднявшегося на задние лапы медведя, исчез в глубине трюма, почему-то с нежностью вспомнил о недоеденной бастурме и затаился.

Между тем Алексей Михайлович Цыплаков привычно уселся на свое излюбленное место — подальше от кухни и не слишком далеко от сцены — и, особого аппетита не ощущая вовсе, скомандовал мгновенно подскочившему халдею весьма скромно: уши поросячьи в уксусе, похлебку курячью, шафранную, а к ней расстегайчиков с визигой, куриных пупков на меду, а для основательности — шашлык из осетрины по-астрахански да жаворонка с чесночной подливой. Запивать все это народный избранник решил тоже по-простому — имбирным квасом, потом подумал и попросил все же штоф анисовой — для поднятия настроения.

А было оно нынче изрядно поганым — все плохое как-то навалилось сразу черным комом, и на душе депутатской было мерзко и пакостно. Скоро, видно, придется ехать в столицу нашей родины, на сессию, и хоть сдохнуть, но протащить Закон о легальном обороте наркотических средств именно в той редакции, какая надобна была кругам определенным.

«Не бзди, — успокаивал его давеча Гнилой, — там половина наших сидит, иди на дзюм, и пойте хором — будет все мазево». — «Да… — Алексей Михайлович влил в себя анисовой и, смачно кусая истекавшее соком поросячье ухо, подумал мрачно: — Вот и ехал бы сам, босота блатная, а не держал бы меня за шестерку».

Квасок был то, что надо, — лился в глотку сам по себе, и, выхлебав наваристый, жирный бульон, Алексей Михайлович куриные потроха трогать не стал, а, хватанув еще стопочку анисовой, в который уже раз сам у себя поинтересовался: «Что же все-таки стряслось с Гранитным Васей? Ну замочили, ну взяли общак — бывает, жизнь такая. Да вот только кто? Ни секретарши-суки, ни телохранитель этот его малохольный ничего не помнят, играют в несознанку — не иначе как упали в долю, падлы. Дело ясное — трюмить их надо».

Проигнорировав пупки в меду, депутат принялся за шашлык, зажаренный точь-в-точь как он любил — сочный, с поджаристой золотисто-хрустящей корочкой, — и, убрав его без остатка, твердо решил перевести все стрелки на зажмурившегося Гранитного, пускай у него Гнедой поинтересуется, где заказанный калган, а его депутатская совесть чиста — контракт с бабками он переслал по назначению и в срок. Чувствуя, что наелся, Цыплаков рыгнул и, с трудом одолев только половину жаворонка, элегантно сложил на тарелке ножик с вилкой крест-накрест — чтоб знали все, что он человек культурный, — и поднялся.

Денег здесь с него не брали — так скомандовала «крыша», — и, пробравшись мимо изувера Ромодановского, который угощался чем-то из огромной кастрюли на пару с Топтыгиным, Алексей Михайлович открыл дверцу лайбы и уселся в подогреваемое анатомическое кресло. От съеденного и выпитого на халяву настроение у него несколько улучшилось, но, представив, что ожидает его вскоре, он помрачнел и хмуро скомандовал водиле:

— В Гатчину давай. — При этом оба телохранителя предприняли титанические усилия, чтобы не лыбиться, и, достойно с собой справившись, степенно вздохнули.

А все оттого, что состояние хозяйской половой сферы было известно им досконально: сколько лепилы ни максали, как ни изголялись они над несчастным Алексеем Михайловичем, все было беспонтово — эрекция депутатская возвращаться не желала. Чего только он не вытерпел во имя любви — и голодал, и часами парился в сауне, и сосульку ледяную совали ему в зад изуверы медики и держали до тех пор, пока не растает, — все он испытал. Казалось, что-и нового-то ничего придумать невозможно, так ведь нет — объявилась какая-то умелица, лечившая по старинным римским рецептам и дававшая гарантию стопроцентную.

Наконец выбравшись из города, «вольво» покатила по Киевскому шоссе, и, хотя держала она на шипованной резине дорогу превосходно, быстро ехать Цыплаков не разрешил: депутатская жизнь у него одна и расставаться с ней он пока не собирался.

Наконец миновали Гатчинские ворота, оставили позади красивейший когда-то парк и, свернув налево, оказались около двухэтажного особняка с завлекательной надписью у входа: «Центр нетрадиционных методов лечения». Секунду Цыплаков сидел в машине неподвижно, видимо собираясь с духом, потом крякнул и, не глядя на подчиненных, вышел и начал медленно подниматься по выложенным мрамором ступеням к внушительной дубовой двери.

Как только он за ней скрылся, экипаж сделал музыку погромче, с энтузиазмом закурил хозяйский «Давидофф», и водила, молодой широкоплечий мужик с рассеченной левой бровью и широкими разбитыми ладонями, сказал:

— Серый, ты «зубило» белое метрах в пятидесяти от нас сечешь?

Тот, к кому он обратился, шустро повернул здоровенную, коротко стриженную башку на толстом обрубке шеи и, всмотревшись в опускавшуюся темноту вечера, отозвался:

— Засек, — и, вопросительно глянув на рулевого, буркнул: — Не возбуждает.

Водитель затянулся и негромко сказал:

— Я ее срисовал на выходе из города, она конкретно ведет нас. При Дипе говорить не хотелось — вдруг захезает.

Третий цыплаковский телохранитель, бывший спецназовец из кагебешной «Волны», хрустнул костяшками пальцев и предложил:

— А может, прижать его сейчас и отбить у экипажа нюх, чтобы весь интерес сразу пропал?

В это самое мгновение, как будто услышав его, из «зубила» кто-то вышел и неторопливой, гуляющей походкой направился к иномарке. Отработанным, доведенным до автоматизма движением цыплаковская гвардия выхватила стволы и, дослав патроны в патронники, замерла, подобно барсу в засаде, а мужичок из «девятки», оказавшись усатым и вежливым, тихонечко постучал в водительскую дверь «вольво», а когда стекло опустилось, сказал ласково:

— Спокойной ночи, — и щелкнул при этом пальцами.

Сейчас же на сидевших в иномарке храбрецов навалилась неудержимая зевота, головы их бессильно свесились на грудь, было слышно, как упали пушки из их расслабленных рук, и стражи депутатской неприкосновенности захрапели громко и страшно.

Настроение было отличным. Хоть и двенадцатилетний, «мерседесовский» «двигун» уверенно тянул тяжело груженную машину по дороге и расходом соляры вызывал у сидевшего за рулем Ивана, Кузьмича Скворцова самые нежные к себе чувства. «Умеют делать, сволочи», — уважительно подумал он об империалистах и, вспомнив дубовые педали «МАЗа», на котором когда-то возил щебень, вздрогнул и, сплюнув, сказал вслух несколько странно: «Москва Воронеж хрен догонишь».

Из себя был он мужиком высоким и плечистым, и хоть давно уже перевалило за сороковник, а напарник Мишка постоянно кличет его Иваном Кузьмичом, но давешнюю-то плечевую, что волокли, наверное, верст пятьсот, драли с ним на равных, да еще как, — известно ведь, что старый конь борозды не испортит. Да и вообще, все в этом рейсе сложилось путем: солярка подвернулась левая, и на ней удалось «подняться»; на «парахете», куда привозили груз, земляков приняли радушно и, до отвала накормив, презентовали еще каждому по мешку соли — дома пригодится, — а подвернувшаяся шкуреха оказалась девушкой ласковой и без претензий.

Заметив здоровенный знак-указатель: «Ленинград», неподалеку от которого виднелась скромная табличка: «Санкт-Петербург», Иван Кузьмич ощерил крепкие еще, прокуренные зубы и, представив, как после баньки напьется пива с зажаренными до хруста охотничьими колбасками, даже застонал, не забыв, однако, сбросить скорость до шестидесяти, как и было положено.

Отметив про себя, что при торможении машину никуда не ведет, он перестроился в правый ряд и, въехав в город, начал ее придерживать, чтобы красневший впереди светофор миновать по зеленому. Неожиданно на секунду он как бы потерял сознание — перед глазами возникла непроницаемая пелена, а затошнило так сильно, что через мгновение его буквально вывернуло наизнанку, и, когда все это прошло, не осталось никаких чувств и мыслей, кроме бешеной злобы и ненависти ко всему окружающему.

Сняв ногу с тормоза, Иван Кузьмич привычно врубил скорость и, дав по газам до упора, с замирающим от восторга сердцем легко своротил в сторону какую-то зазевавшуюся иномарку и, заняв средний ряд, с восторгом заметил, как шарахаются в разные стороны от его колес сволочи автовладельцы, от которых на дорогах одна только беда. Разбуженный происходящим, сзади на спальном месте заворочался напарник — несмышленыш Мишка и, видимо узрев происходящее, испуганно зашептал:

— Кузьмич, остановись, ты чего, Кузьмич?..

Ощутив его руку на своем плече, Скворцов, не оборачиваясь, со страшной силой ударил салапета в сопливую рожу и, услышав, как брякнулось его вырубившееся тело, довольно хмыкнул:

— Не перечь, сынок, старшим.

Настроение у него улучшалось прямо на глазах, а все оттого, что задумавшийся водила «фиата» увернуться не успел, и, когда Скворцов легонько крутанул рулем, тот стремительно вылетел на встречную полосу, столкнулся с каким-то другим лохом, в них впилился еще кто-то, и все это загорелось, — в общем, умора.

Внезапно перестав смеяться, Иван Кузьмич снова ощутил прилив дикой злобы и, чувствуя, как от ненависти ко всему окружающему даже застилает чем-то кровавым глаза, в районе автобусной остановки круто принял вправо и, заехав колесами на тротуар, с наслаждением почувствовал удары людских тел о бампер. Так ему удалось проделать еще пару раз, а потом стал слышен громкий вой сирен, перемежающийся гавканьем ментов поганых, и, улыбнувшись недобро, Иван Кузьмич внезапно резко крутанул рулем вправо, так что разговорчивый ментяра в своем сразу врезавшемся в столб «жигуленке» заткнулся. В ту же самую секунду стали слышны резкие хлопки выстрелов, но машина уверенно катилась вдоль почему-то опустевшей улицы, и, подумав: «Стрелять не умеете, сволочи», Иван Кузьмич резко дал по тормозам. Увидав в зеркало заднего вида, как испуганно задергались преследовавшие его гаишники, он громко рассмеялся и, чтобы было не скучно, пустил свой бампер по припаркованным у тротуара лайбам.

Постепенно дорога опустела совершенно, ехать сделалось неинтересно, и, заметив вдалеке множество ярко сверкавших гаишных маячков, Иван Кузьмич даже обрадовался и, прошептав: «Привет, ложкомойники», вжал педаль газа до упора. Машина неслась стремительно, и только в последнюю минуту Скворцов разглядел, что на тротуаре, укрывшись за будкой троллейбусной остановки, затаился грейдер, а во всю ширину проезжей части положена «гребенка», и стало ясно, что, по ментовскому разумению, он должен непременно пропороть колеса своего грузовика о его шипы.

«Не дождетесь, псы поганые». Нога его мягко легла на педаль тормоза, а руки привычно начали выворачивать руль, стараясь сделать это своевременно и плавно, и тяжело груженная фура, едва не опрокинувшись, устремилась в боковой проезд.

Там его, оказывается, тоже ждали — на пути громоздился здоровенный бульдозер, и, заметив по правую руку стоящие прямо на асфальте столики, Скворцов закричал яростно: «Приятного аппетита» — и, проехав по ним, на всем ходу врезался в сияющую стеклянную витрину, на которой было написано красочно: «Ресторан». Последнее, что он запомнил, было что-то длинное и острое, стремительно надвигавшееся на его лицо, на короткое мгновение мозг пронзила боль, затем она ушла, и все краски мира для Ивана Кузьмича навсегда потухли.

Чувствуя в ногах противную слабость и ощущая, как съеденное на халяву начинает подступать к горлу, Алексей Михайлович сдал в гардероб свое меховое кожпальто и, поднявшись по лестнице на второй этаж, двинулся вдоль по коридору. Открыв нужную дверь, он очутился в небольшом предбаннике, где присутствовал солидных размеров письменный стол, а за ним — миловидная девица в белом медицинском халате и колпаке.

— Моя фамилия Цыплаков, я записан на семнадцать ноль-ноль, — с достоинством, дрожащим голосом поведал депутат, а сидевшая сверилась по журналу и, изрядно выставив клиента из денег, сказала ласково:

— Матрона пока еще занята, подождите немного, — и указала изящно ручкой с блестящими ноготками на кресло.

Поддернув брюки, народный избранник присел, однако ненадолго, — открылись двери, и вышел прилично одетый пожилой мужик в очках и кривом галстуке. Глаза его были широко открыты, и в них застыло выражение ужаса, чело было бледно, и шел он как-то странно, будто внутри него был вставлен большой, заостренный кол. «Батюшки», — подумал Алексей Михайлович, и рот его мгновенно наполнился тягучей слюной, а из-за двери уже слышался голос:

— Следующий. — И пришлось вставать и идти на зов.

Густой, волнующий запах сразу захватил его всего — голова закружилась, нервы превратились в натянутые струны, — и одетая в стыдливую, доходившую до пят нежно-розовую столу молодая женщина с белой лентой непорочности в волосах показалась ему прекрасной, подобно богине.

— Прошу вас. — Она усадила депутата на крытое красным бархатом ложе и, прижав его руку к своему бедру, стала ожидать результата, которого, естественно, не последовало.

— Анастасия, — крикнула она мелодично и принялась бедного депутата раздевать, а из-за занавесей уже появилась молодая, ладная девица в короткой тоге с разрезом спереди и начала медленно под музыку от нее освобождаться.

Оставшись в одних сандалиях, она приблизилась к Алексею Михайловичу и принялась ласкать его всячески, переходя постепенно на миньет, но увы, все было тщетно. Узрев нулевой эффект, матрона нахмурилась и приступила к действиям более эффективным.

Откуда-то в ее руках оказался солидных размеров деревянный фаллос, обтянутый бычьей кожей, и, посыпав его перцем с истолченным семенем крапивы, окунув предварительно в оливковое масло, она принялась медленно пихать инструмент в задний проход бедного Алексея Михайловича. Дико вскричал депутат не своим голосом, а когда сооружение полностью исчезло в его заду, поднесла ему матрона кубок с дурно пахнущим зельем и, произнеся повелительно: «Пей», принялась хлестать ему засушенной крапивой по низу живота.

В то же самое время заиграла музыка, и девица в сандалиях снова принялась выплясывать, поворачиваясь и давая рассмотреть себя со всех сторон для вящего депутатского удовольствия. Долго продолжалось это — давно уже закончилось зелье в кубке, танцовщица вся покрылась потом, — а эффекта все не наблюдалось, и, вытащив искусственный орган из депутатского заднего прохода, матрона сказала:

— Случай запущенный, меньше чем за пять сеансов не управимся.

Алексей Михайлович отреагировал не сразу — так сильно болел у него зад, — а выйдя из ступора, понимающе часто-часто закивал головой и в одиночестве принялся дрожащими руками одеваться. Себя не помня, он спустился вниз, твердо решив, что плевать, пусть не стоит, но сюда он больше ни ногой, и, мелкими шажками добравшись до лайбы, распахнул дверь и, невольно застонав, уселся в кресло.

Однако все самое ужасное еще только начиналось — за рулем сидел здоровенный усатый мужик, и, внезапно узнав его, Алексей Михайлович в ужасе закричал и попытался из машины выскочить, — это был клиент, контракт на которого передал ему Гнилой. Сейчас же крепкие руки вдавили депутата в кресло и сильным ударом в нос отбили всякую охоту делать резкие движения, а негромкий голос очень твердо произнес:

— Зачем тебе нужно убить меня?

— Это не я, не я! — Дрожащими пальцами Алексей Михайлович пытался остановить льющуюся рекой кровь, и, оглянувшись невольно назад, он вдруг увидел лежавших рядком телохранителей и сразу понял, что попал по-настоящему. — Гнилой приволок контракт, я только передал его, клянусь. — Губы Цыплакова внезапно искривились, и, почти не играя, он действительно пустил обильную слезу, а Сарычев сказал неожиданно мягко:

— Ну, ну, ну, позвони-ка ему и напросись в гости, — и, неожиданно рявкнув: — Быстро! — отпустил щедрую затрещину по депутатскому затылку.

Уже совершенно натурально всхлипывая, народный избранник снял трубу с держателя, густо измарав ее кровищей, и, не попадая дрожащими пальцами по кнопкам, набрал номер с третьего раза.

— Я вас… — раздалось в салоне машины: телефон был подключен к громкой связи; и, сразу отозвавшись, депутат сказал:

— Это Цыплаков, поговорить надо.

— Разговор подождет, а вот ляльки не будут, — раскатисто рассмеялись на другом конце линии, и было слышно, как кто-то женским голосом мяукнул в трубку, — «карусель» тут у нас вертится, да и шорнутые уже все, так что давай завтра.

Гнилой на секунду замолчал, видимо плохо соображая, и, помедлив, добавил:

— Завтра буду китовать в Парголове. Камышовка там есть, «Незабудкой» называется, вот туда поутряни и подгребай. Усек? А-а-а-а, — внезапно заорал он истошно, видимо укушенный в нежное место, и отключился.

— Кто он? — Сарычев в упор глянул на депутата и, подкрепив вопрос болевым на основание шеи, тихо переспросил: — Кто он такой, этот твой Гнилой?

На цыплаковских глазах опять заблестели непритворные слезы, и он зашептал горячо:

— У нас просто общий бизнес, клянусь, это все он — Гнилой, он — козырный, он даже Шамана знает…

— Как ты сказал, Шамана? — Пальцы Сарычева внезапно разжались, и он поинтересовался почти ласково: — А кто такой Шаман, расскажи о нем?

Секунду Алексей Михайлович сидел неподвижно, осознав внезапно, что сболтнул совершенно лишнее, затем майор заметил, как глаза его широко раскрылись и стремительно начали наливаться животным ужасом, который мгновенно погасил в них все человеческое, и сразу же произошло непредвиденное. С неожиданной в его измученном теле силой народный избранник пихнул Сарычева локтем в лицо и, выскочив из лайбы, шустро рванул по направлению к шоссе.

В руках его оказался пистолет — депутат как-никак, — и, пока майор делал «лесенку», на ходу уклоняясь от выстрелов, Цыплаков почти добежал до трассы и, внезапно остановившись, отбросил ствол в сторону — как видно, патроны в обойме закончились.

Как только пистолет исчез в сугробе, Сарычев выписывать зигзаги перестал и, наддав, стал дистанцию быстро сокращать, готовясь беглеца «слепить», и тут произошла вещь удивительная — Цыплаков вскрикнул и, смешно присев, вдруг стремительно бросился под колеса проезжавшего «КамАЗа». Это было так неожиданно, что водитель начал тормозить лишь после того, как раздался глухой удар, и тяжело груженная машина, несколько раз перевалившись колесами через безжизненное депутатское тело, мгновенно жизнь народного избранника прервала.

Бегло глянув на истерзанный цыплаковский труп, майор вздохнул и в сердцах сам себя обласкал: «Лох ты чилийский, Александр Степанович, в войну, вишь, поиграть захотелось, дубине стоеросовой». Больше делать здесь было нечего, и, в душе пожалев водилу «КамАЗа», у которого головной боли будет теперь выше крыши, Сарычев быстрым шагом возвратился к депутатской лайбе.

Стражи народного избранника мирно храпели, и, щелкнув пальцами, майор приказал им: «Всем спать долго», забрал сотовый телефон и, запустив двигатель, чтобы троица не задубела, из иномарки выбрался.

Следующим утром, еще затемно, Сарычев уже съезжал с Выборгского шоссе налево, к озерам, и, проплутав с полчаса, нашел все-таки спортивно-здоровительный комплекс с названием располагающим — «Незабудка». По причине зимы лодки томились на берегу под навесом, на теннисном корте лежали сугробы, и функционировали, судя по всему, только кабак, баня да многочисленные домики-коттеджи, в которых так хорошо залечь морозной ночью с ласкучей носительницей доступных девичьих прелестей.

Пока майор пребывал в засаде, показалось рыжевато-медное зимнее солнышко, освещая своими холодными лучами снежные шапки на елях, и лишь часам к одиннадцати место для парковки постепенно начало заполняться.

Прибывшие на «бомбах» и «мерсах» деятели не торопясь вылезали наружу, лобызали друг друга с важностью и, сбиваясь в круг, приступали к общению. Пару раз Сарычев уже включал «повтор» на цыплаковской трубе, но никто из присутствующих на это не реагировал, лишь грубый голос на другом конце линии в который уже раз обещал неласково: «Я вас…»

Наконец впереди показалось облако снежной пыли, и, когда оно рассеялось, майор от удивления даже присвистнул: на парковочной площадке застыл черный «мерседес-купе», точь-в-точь как тот «непробиваемый» по ментовскому компьютеру, только последней цифрой номера отличный на единицу. Из него степенно вылез высокий жилистый мужик в ярко-желтой пропитке, окруженный тремя соратниками, и сейчас же все присутствующие как-то подобрались и затихли, а те, с которыми обладатель канареечного прикида изволил облобызаться, сейчас же последовали за ним в один из коттеджей. Пока процессия медленно двигалась по узенькой, проложенной в снегу между пней тропе, майор не постеснялся нажать еще разок на «повтор» и тут же довольно крякнул — на его глазах длинный полез в карман и, достав трубу, опять рявкнул в нее грозно: «Я вас…» — ничего, однако, в ответ не услышав.

Спустя минут десять из дверей ресторана показались два халдея и, волоча корзину, как видно со жратвой и бухалом, направились рысью по проторенной уже тропе к оккупированному Гнилым с компанией коттеджу. Вероятно, в связи с этим решение всех вопросов несколько затянулось, и лишь часам к трем машины на парковке начали разъезжаться, и скоро лишь раскиданные повсюду хабарики «Ротманса» и «Мальборо», смятые банки от джина и пепси-колы да желтые пятна мочи напоминали о недавнем пребывании здесь бандитствующих сыновей перестройки.

Однако облаченный в желтый прикид главнокомандующий, похоже, покидать заповедный уголок не собирался. Проводив подчиненных долгим взглядом, он ощерился и что-то сказал, указав длинной с татуированными пальцами рукой в направлении бани. Сейчас же один из его коллег, выхватив из кармана трубу, куда-то позвонил, и в ожидании результата вся шобла направилась в ресторацию.

Результат долго ждать себя не заставил: минут через сорок где-то вдали закаркало потревоженное воронье, затем показался свет желтых «противотуманок» и из распахнувшихся дверей «ауди», купаясь в волнах сногсшибательного парфюма, под музыку Кая Метова выпорхнули четыре прелестницы. Как видно, атаману Гнилому с его суровыми коллегами без женского тепла и ласки было и дня не прожить.

Андрей Ильич Ведерников, носящий в кругах определенных кликуху Гнилой, зависать в «Незабудке» любил. Все здесь было «доскум свойским»: с директором оздоровительного комплекса он когда-то давно пребывал в одной кошаре, раскручивалось заведение на бабки общаковские и даже шнырь при митуге был из «долгосрочников», вышедших при перестройке, и звал атамана еще по-зоновски — бугром.

Нынче правая рука главнокомандующего, Сенька Стриж, напрягся и вызвонил лялек, если судить по прикиду и витрине — мазевых до невозможности, а когда они в предбаннике «рекламу» свою скинули, то и вообще стало ясно, что прибыл «суперсекс»: на бритых лобках прелестниц были наколоты «знаки качества», виднелись надписи фартовые — «королева СС», а у одной из красоток в самом укромном месте было продето кольцо золотое, приносящее, говорят, удачу.

Между тем коньячок французский был уже наполовину выпит, телки по первому разу оттраханы, и каждый отдыхающий занимался своим делом: порево не спеша плескалось под музыку в пузырящейся воде бассейна, Сенька Стриж неторопливо, с чувством, наполнял баяны «меловой гутой», а атаман Гнилой лежал, вытянув во всю длину свои жилистые, с набитыми на коленях восьмиконечными звездами ноги, и думу думал.

В жизни своей он всего насмотрелся: малолетка, за ней — взросляк, три раза при разборках пришлось плясать «танго японское» — с завязанными глазами и пером в руке отстаивать жизнь и честь свою, — но всегда он старался жить «по понятиям», как учили, а натаскивал «блатыкаться» старый вор Рашпиль его строго. Помнится, к началу восьмидесятых Гнилой «держал» уже пол-Питера, кликуху его знали по всему Союзу, и считалось западло тогда «наводить коны» с ментами погаными, а чтобы работать с ними в доле — так боже упаси от такого беспредела и форшмака полнейшего. Да и помидоры с комсюками крепко держались за кормушку, кроме однокорытников никого к ней не подпуская, и приходилось людям нормальным урывать свое то силой, то хитростью, но это было честно — просто коммунисты держали свою масть и никому не уступали власть.

После перестройки же пошел беспредел — понятия кончались там, где начинались большие бабки, и, вспомнив, что его, законного вора, держат теперь даже не за бойца, а просто шестеркой-мокрушником, Гнилой застонал и заскрежетал всеми своими фиксами. От мрачных мыслей отвлек его Сенька Стриж, доложивший, что дур-машины все на взводе, и, глядя на идущую поперек низа живота кореша надпись: «Работает круглосуточно», атаман буркнул хмуро:

— Телок угости, будут злоебучей, — взял шприц и ловко попал пятелкой себе в «дорогу».

Еще на игле он поймал «флэш» — мириады крохотных огоньков зажглись в каждой его клеточке, и вывеска у него подобрела, а внимательно наблюдавший за ним подчиненный одобрительно ощерился и пошел к мокнувшим в бассейне красавицам, зюкая призывно:

— Ласточки, сейчас вам рапсодию на баяне сбацаем.

Гнилой глянул на сразу воодушевившихся лакшовок, и припомнилось ему, что и ширяться-то он начал, когда появилась эта гнида, Шаманом прозываемая, а вслед за ней прорезались менты высоковольтные да прочая шушера. Не до понятий стало. Он открыл глаза и, чувствуя, как тело становится легким и свободным, одним движением быстро поднялся на ноги. Неуемная энергия переполняла его всего и, шумно бросившись в бассейн, Гнилой начал с понтом осуществлять заплыв, а кореша, уже вовсю жарившие своих дам в прозрачной зеленоватой воде, лыбились и пели:

— Не гони волну, бугор.

Тем временем оставшаяся не при делах девица, сделавшаяся после кокаина буйной, стала «заявлять», и, чтобы «рамки» лакшовка не забывала, Гнилой вылез на сушу и быстро поволок строптивицу в бильярдную. Место это было замечательное — с удобными, обтянутыми зеленым сукном столами, с зеркальным потолком, в котором отражалось все на этих столах происходящее, — и, прижав спиной кверху возмутительницу спокойствия между луз, главнокомандующий потешился: долго трахал ее вначале сам, потом с помощью кия, а после уж бильярдным шаром, — мол, не забывай, сука, что сделал Бог тебя из ребра.

Между тем затаившийся в засаде Сарычев прикинул, что веселящиеся дошли уже до нужных кондиций, и, сняв из-под капота бачок омывателя, неторопливо направился ко входу в баню, где за стеклом висела красноречивая табличка: «Закрыто». Постучав и подождав немного, он узрел мрачную рожу выглянувшего дежурного по бане, помахал десятитысячной бумажонкой и сказал ласково:

— Налей водички.

При виде дензнака и пустого омывателя в буркалах у того зажглись искры понимания, и, приоткрыв дверь, он протянул пакшу и хрипло произнес:

— Давай.

Дважды упрашивать майора было не надо, и, резко взмахнув рукой, он подхватил сразу обмякшее тело банщика, зашел внутрь и, задвинув засов, прислушался. Где-то вдалеке, за дверью, шумно плескались в гулкой пустоте бассейна, раздавались громкие стоны, надо думать кончающей дамы, и кто-то смачно, как застоявшийся жеребец, ржал — словом, все было как надо, и Сарычев приступил к действию.

Быстро разорвав полотенце на полосы, он связал командующего баней по рукам и ногам, забил ему кляп и, аккуратно задвинув тело за диван, крадучись направился в предбанник. Тот был солидных размеров и состоял из двух частей — раздевалка была отделена от комнаты отдыха перегородкой, — и, помацав бандитские шмотки, Сарычев маслины из всех стволов вытащил и, разбросав по полу, неслышно двинулся дальше. Миновав русскую парную, сауну и душевые кабинки, он добрался наконец до двери в бассейн и, приоткрыв ее, глянул в щелочку.

Увиденное соответствовало услышанному: трое изрядно вдетых мужиков усиленно и разнообразно сожительствовали с тремя шорнутыми бабами, и почему-то, глядя на них, майору вдруг подумалось, что собачья свадьба — это возвышенное и одухотворенное действо по сравнению с происходившим на его глазах бардаком. Четвертого, нужного Сарычеву, члена бригады пока не наблюдалось, но, услышав громкие женские крики откуда-то сверху, Александр Степанович понял, что тот, видимо, отдыхает в отдельном кабинете, и не ошибся.

Именно в это самое время партнерша Гнилого, крайне раздосадованная неласковым с ней обращением, извернулась и, раскровянив острыми ногтями атамановы бейцалы, начала громко ваблить, стараясь при этом сделать ноги. Подобно раненому тигру, главнокомандующий двумя прыжками достал ее и, несмотря на вертуханье, начал конкретно давать ума, стараясь попасть по соскам и знаку качества на лобке. Находившиеся в бассейне пары даже телодвижения свои приостановили, внимая происходившему наверху, и появление Сарычева произошло для них совершенно неожиданно. Тот щелкнул пальцами и, глядя пристально на отдыхающих, твердо сказал:

— Поплыли.

Сейчас же дуэты распались, купальщики с энтузиазмом взмахнули руками, и их тела начали стремительно рассекать водную гладь. Доплыв до конца дорожки, они развернулись и как заведенные устремились в другой ее конец, а в это самое время раздались быстрые шаги на лестнице и показалась буйно-строптивая носительница продажных прелестей, преследуемая раненым атаманом. От ее былой красоты и шарма не осталось и следа — из носа, впрочем, как и по бедрам, обильно струилась кровь, левый глаз заплыл и был почти невидим, — а за ней несся злой как черт, орущий что-то Гнилой с окровавленным кием наперевес. Заметив Сарычева и мгновенно узнав его, он вскричал дико:

— Ты живой, пидер! — и, круто изменив направление, попытался с ходу воткнуть длинную деревянную палку майору прямо в глаз.

Это было сделано явно опрометчиво, — легко уклонившись, тот плотно въехал носком ботинка атаману в уже изрядно подраненный пах, в такт движению добавил ладонью в лоб, и тут случилось непредвиденное. «Загибавшаяся от вольного», обиженная девица схватила в свои хорошенькие ручки лежавший рядом с ананасом нож и, взвизгнув: «Сука», вонзила острие Гнилому в спину, успев даже развернуть его в ране, пока майор не приказал ей: «Спать». Мгновенно превратившись в спящую красавицу, лакшовка опустилась на кафельный пол, и секунду спустя рядом с ней очутился хрипящий атаман. Изо рта его выходили кровавые пузыри, однако взгляд был осмыслен и полон ненависти, а узкие губы прошептали:

— Все равно от СПИДа загнешься, мент позорный.

Объяснять Сарычеву ничего уже было не надо, и он спросил только:

— Почему?

— Чтоб под ногами не вертелся. — Гнилой внезапно захрипел сильнее, и из уголка его рта заструился кровавый ручеек, а майор взмахнул рукой и, когда атаману полегчало, поинтересовался:

— О Шамане расскажи.

Глаза Гнилого сощурились, и от ненависти его даже затрясло, потом он вдруг ощерился и, плюясь красным, выдохнул с бешеной злобой:

— Душу не мотай, мент поганый, сука легавая, падаль. — Выдохся и прошептал тихо: — Шаман тебя уроет в шесть секунд, ты вначале со своими легашами разберись, есть там один высоковольтный из кадров, он тебя и сдал. Вот у него и спроси насчет Шамана.

Он замолк на секунду и, уже не в себе, внезапно закричав дико:

— Суки, падлы, всех замокрю, — выгнулся дугой и, извергнув водопад черной крови, несколько раз вздрогнул и затих.

Пару мгновений Сарычев молча смотрел на него, потом вздохнул и пошел прочь. Когда он уходил, было слышно, что групповой заплыв находится в самом разгаре.

Недаром люди мудрые говорят, что понедельник день тяжелый. Генерал-майор внутренней службы Михаил Васильевич Помазков уныло глянул сквозь тонированное окошко подаренного радеющими за улучшение криминальной обстановки в России империалистами «форда» и, чувствуя, как ему опять поплохело, сглотнул тягучую слюну, однако держался с достоинством — пока не блевал. Щегол-водила врубил буржуазную печку на всю катушку, и, ощущая, как его чекистскому долготерпению приходит-таки конец, страдалец отчаянным усилием опустил стекло и, подставив красную, разгоряченную харю упругим струям ветра, начал понемногу приходить в себя. О Господи, где все, куда ты, юность прежняя, девалась? Михаил Васильевич скорбно застонал, а вспомнив себя молодым и красивым инструктором райкома ВЛКСМ, вздохнул и прикрыл покрасневшие от вчерашнего веселья глаза.

Помнится, с каким нетерпением ожидался процесс получения членских взносов от первичных организаций. Поработав совсем немножко головой и руками, всегда можно было урвать свою долю от пирога социализма, а уж отдыхать-то комсомольский авангард умел. Вспомнив емкости с кристально чистой, подобной слезе, влагой стоимостью всего-то в четыре рубля двенадцать копеек, машинистку Катю, свой родной письменный стол, на котором, собственно, все веселье и происходило, генерал внезапно скривил свою несколько одутловатую, склонную к полноте физиономию и с внезапной силой вскричал:

— Стой! Тормози!

Привыкший ко всему водила, включив сирену и лихо приняв вправо, припарковался, а несчастному Михаилу Васильевичу пришлось забежать за киоск, и через пару секунд от утробных звуков граждане ускорили шаги, а люди сердобольные и набожные перекрестились. С третьей попытки чекисту несколько полегчало, и, утерев пасть рукавом расшитого золотом мундира, генерал погрузился в иномарку и нелегкий свой путь продолжил.

Эх, хорошо бы сейчас на воздух, с природой пообщаться поплотнее, поохотиться например. Как славно было в прошлом году в Тюмени: начальник местного УВД, прогибаясь перед проверяющими, исхитрился и лично «посадил медведя на пальму»; пока глупый топтыгин ловил брошенную ему в морду шапку, ловкие чекистские руки распороли ему брюхо клинком, и долго потом сидел косолапый в снегу, запихивая обратно в рану покрытые паром внутренности, и ревел, медленно сдыхая, — вот умора-то. Но на этом веселье тогда не закончилось — зэки сварили стальную клетку с дверью и закинули в нее на ночь дохлого барбоса. А поутру все было готово: другой лесной прокурор сидел внутри и ревел страшно, а уж подстрелить его ничего не стоило, и, помнится, сам генерал всадил в него все пять пуль из своей многозарядки.

Воспоминания о былом несколько оживили воображение Михаила Васильевича, и перед его взором предстали ночные стрельбы из автомата Калашникова с вертолета по джейранам на бескрайних степных просторах нашей родины. А уж как кульминация генеральских подвигов на ум пришли нынешние его приключения на Волге во время нереста осетровых. Ощутив во рту вкус икры-пятиминутки, Михаил Васильевич опять заглотил слюну и понял, что если сейчас же не глотнет пивка, то скорее всего погибнет. Однако как-то все обошлось, и вскоре водила сказал угрюмо:

— Прибыли.

Пришлось грозно сдвинуть брови и, приняв бравый вид, бодро двинуться на службу. У себя в кабинете генерал включил кондиционер на всю катушку и, рявкнув по селектору, что упаси боже его с кем-нибудь соединить, истекая слюной, подволокся к холодильнику. Там в его прохладных недрах находилось то, что лишь одно могло вернуть истомившегося чекиста к жизни, — бездонные залежи запотевших банок реквизированного «Хольстена». Присосавшись и как следует глотнув, Михаил Васильевич допил, крякнул и быстро открыл еще одну, прямо пальцами хватанул кусок засохшей паюсной икорки, ощутив наконец, как начинает приходить в себя. Проклятая пелена перед глазами постепенно рассеялась, пол перестал уподобляться палубе во время качки, и, что самое главное, — блевать не тянуло совершенно. Чувствуя, как настроение начинает стремительно подниматься, с целью профилактики его нового падения генерал не торопясь выкушал еще баночку, степенно заел и, глянув на часы, кликнул подчиненных на утреннюю тусовку.

Ненавязчиво поинтересовавшись, как протекает процесс принятия бандитствующих элементов в славные ряды прапорщиков оперативно-разыскного взвода внутренних войск, генерал предпринятые действия одобрил и, по-отечески посоветовав всем чекистскую бдительность не терять, присутствующих из кабинета выпер. В это время ожила труба — значит, звонил кто-то свой, — и, услышав знакомый голос, Михаил Васильевич на предложение встретиться через полчаса с готовностью согласился. Переодевшись в гражданский прикид, он выкушал на всякий случай еще баночку пивка, накинул скромную дубленку из шкуры ламы и, объявив по селектору, что отбывает перекусить, не спеша направился к выходу.

Чувствуя, как от морозного воздуха голова становится ясной, а настроение еще лучше, генерал энергично закряхтел и бодро двинулся к гранитной набережной. Говорят, что именно в этом месте был ранее отшвартован специальный катер, который разгонял гребным винтом кровищу, вытекавшую ручьем из подземелий заведения, где нынче генералил Михаил Васильевич, но сам он об этом и думать не желал, хорошо помня мудрость народную: что было, то сплыло, и кто прошлое помянет, тому глаз вон. И, глядя вдаль, стоял себе спокойно генерал Помазков, никоим образом не желавший стать Кутузовым, а услышав скрип снега под энергичными шагами, обернулся и, сразу осклабившись, сказал единомышленнику:

— Привет.

— Два вопроса, Михаил Васильевич. — Его собеседник улыбнулся и, поправив модные очки на умном, интеллигентном лице, сразу перешел к делу: — Неприятности с налоговой полицией, закрыли сразу пять наших бензозаправок, и думается, что тебе будет решить проще по своей линии, чем мне по своей, так что навались, пожалуйста.

Он подмигнул и сунул папку с документацией в генеральскую руку, секунду помолчал и тихо добавил:

— Длинный дубаря врезал.

Сказанное Помазкова не впечатлило никак — он на дух не выносил бандитствующего отморозка, — однако чисто профессионально поинтересовался:

— А причины какие?

Думая о чем-то совершенно другом, очкастый вяло отозвался:

— Я не врубался особо, говорят, шкура какая-то расписала, похороны завтра, — и, засмеявшись: — Вот к чему приводит половая несовместимость, — помахал ручкой и устремился к машине, ни марки, ни номера которой было не разглядеть.

— Меньше народу, больше кислороду, — несколько по-детски подумал вслух генерал, хотя имел в виду вещь весьма серьезную — долю погибшего подельщика, и не спеша двинулся продолжать дальнейшее служение отчизне.

Тем временем Александр Степанович Сарычев, с утра еще взявший подходы к генеральской норе под свой контроль, решил временно со своим подопечным попрощаться и, гуляющим шагом миновав белое авто, в которое погрузился очкастый собеседник Помазкова, не спеша тронулся за ним следом. Таких вот «волжанок» майор в свое время видывал предостаточно — с проблесковыми сигналами у решетки радиатора, мощной сиреной и специальными направляющими для номеров: цепляй какие хочешь, — и сомнений в том, где подвизался генералов знакомый, не оставалось никаких: заведение это раньше звалось ГБ-ЧК, а нынче более демократично — конторой федеральной. Даже теперь явных лохов в ней не держали, и, хорошо об этом помня, Сарычев сразу же отпустил клиента на десяток корпусов вперед, некоторое время двигался без света, затем фары включил, и все шло отлично, пока не выехали на Московский проспект. Удивительно, но снег на нем только что отскоблили, и, нагло заняв крайний левый ряд, чекистская лайба засверкала огнями и с ревом сирены резво покатила в сторону аэропорта, не обращая на светофоры ни малейшего внимания. Увидев такое дело, майор сплюнул и, сожалея, что только время зря потерял, двинулся назад и снова затаился в засаде неподалеку от мрачного серого здания, говорят, такого высокого, что из его подвалов свободно видна Колыма.

Между тем выкушавший к концу рабочего дня «Хольстена» уже изрядно, генерал Помазков находился в превосходном расположении духа — вопрос с бензозаправками решился в шесть секунд, и, кликнув по селектору машину, он погрузил свой зад в анатомическое подогретое сиденье и приказал водиле рулить к дому. Обитался он в кирпичном девятиэтажном монстре, воздвигнутом для высоковольтного состава ГУВД еще задолго до победы демократии, и жить в нем было легко и приятно, однако, не доехав пару кварталов, сам не понимая почему, Михаил Васильевич сказал:

— Дальше я сам, прогуляться хочется, — и, лайбу отпустив, потопал на своих двоих.

Очень скоро какая-то неведомая сила заставила его остановиться возле белой «девятки», запаркованной неподалеку от лесопарка, и, распахнув дверь, он уселся рядом с водителем. В этот момент с генеральских глаз будто кто-то убрал пелену, и, глянув в лицо размещавшегося рядом с ним крупного усатого мужчины, Михаил Васильевич вдруг закричал от страха и, закрыв лицо ладонями, натурально наделал в штаны, — даром что ли столько «Хольстена» было выжрано.

— Узнали, значит, товарищ генерал? — мягко сказал водитель, ухватив при этом твердыми, как железо, пальцами Помазкова за горло и уже через секунду поинтересовавшись звенящим от ярости голосом: — С кем вы встречались на набережной?

Язык у чекиста от ужаса еле ворочался в пересохшем рту, и он отозвался не сразу:

— Так, знакомый один. — Однако, получив «закуску» — резкий удар тыльной стороной ладони по губам, быстро добавил: — Партнер по бизнесу… Давний.

Еще через секунду Михаил Васильевич заработал чрезвычайно болезненную оплеуху, терпение его иссякло, и, чтобы больше не били, он заплакал и сдал подельщика со всеми потрохами. Глядя на обделавшееся от страха, безвольное существо в генеральской папахе, Сарычев сморщился от отвращения и подумал с горечью: «Ну почему столько честных, мужественных людей бегает в операх, а над ними сидят вот такие гниды? А может, сейчас и нельзя по-другому, — чтобы пролезть наверх, надо быть сволочью непременно, а?» И чтобы не терзаться сомнениями, он отвесил Помазкову щедрого тумака и, рявкнув: «Хватит сопли мотать, о Шамане расскажи», сильно тряхнул Михаила Васильевича за воротник. Однако отреагировал генерал как-то странно — он вдруг в ответ улыбнулся и, хитро сощурившись, погрозил Сарычеву пальчиком, громко затянув при этом «Марш коммунистических бригад», и майор понял, что перестарался.

«Хорош, видно, этот Шаман, — быстро подумал Александр Степанович, глядя на вовсю солировавшего чекиста, — если при одном только упоминании о нем у людей крыша едет». А тем временем генерал, на прощание майору подмигнув, лихо из лайбы выбрался и, молодецки отшвырнув мешавшую ему папаху в придорожный сугроб, строевым шагом попер вперед, и долго еще в темноте зимнего вечера можно было слышать незабываемое:

— Привет, — улыбнулась Маша и, поинтересовавшись сразу: — Есть будешь? — уже через секунду налила Сарычеву здоровенную миску борща, — знала, что очень горячий он не любит.

Надев тапки, майор помылся и, усевшись на табурет, потянулся было за чесноком, но передумал и начал варево хлебать. Честно говоря, борщ был так себе, весьма средний — не хватало в нем мажорного звучания мозговой разваренной косточки, тонкой гармонии перца, томатов и зелени, — но Сарычев ел с удовольствием — за целый день проголодался изрядно.

Неподалеку от него, на специальном коврике, пребывала в лежачем положении неразлучная с некоторых пор троица — вывезенный к Маше в гости молодой кот Лумумба с родным братаном Снежком и сука-соседка, лайка-медвежатница Райка. Характер у охотницы был сложен и противоречив: на улице она кошек ненавидела люто и, в мгновение ока подкидывая их в воздух, сноровисто перекусывала хребты, а вот дома пошла на компромисс и частенько даже вылизывала черных, лохматых заморышей своим розовым длинным языком. Дохлебав до дна, майор обнаружил, что там еще присутствует здоровенный кус мяса с костью, но был он ему уже явно не по зубам. А потому, положив его на тарелку, Сарычев долго, чтобы не заварить собачий нюх, на отварную плоть дул и наконец позвал ласково;

— Раечка, иди сюда, девочка моя.

Глянула медвежатница на него умным желтым глазом и, привстав, бережно взяла мясо зубищами прямо из рук, а Александр Степанович засунул посуду в мойку и пошел в Машины апартаменты — общаться.

Коты потянулись за ним следом, однако внимания на вошедших никто не обратил, потому как по телевизору шла завлекательная передача о зверствах уже распоясавшегося вовсю садиста-маньяка, уделявшего все свое внимание слабому полу. Яркие краски, неожиданные ракурсы и растерянно-глуповатые комментарии милицейских работников с искрами испуга в глазах создавали незабываемую атмосферу чего-то по-настоящему непереносимо страшного, и Сарычеву показалось, что лучшей рекламы для художеств убийцы-насильника и не придумать. Как будто он сам заказал часовой демонстрационный ролик, — мол, смотрите, граждане, какой я великий и ужасный, задумайтесь и трепещите.

Дождавшись, когда шедевр подойдет к концу, майор обратил внимание, что передача канала петербургского, а ведет ее автор, Алексей Трезоров, и, поставив кассету с «Дикой орхидеей», он быстренько направил Машино внимание в несколько другое русло.

Днем следующим, оказывается, хоронили бандита Гнилого. Собственно, Сарычев особо и не собирался провожать его в последний путь, но, узрев огромную пробку в районе проспекта Энергетиков, свою «девятку» загнал между домами и, пройдя немного пешком, лично увидел, как хоронят свой авангард бандиты.

Вначале услышал. Десятки мощных клаксонов наполняли прозрачный зимний воздух ощутимо вязкими, протяжными звуками, и Сарычеву сразу вспомнился какой-то фильм про большевиков, где они примерно так же гудели чем-то на заводе и подбивали пролетариев на стачку.

Подтянувшись поближе, майор узрел огромное белое облако, поднимавшееся из множества выхлопных труб, и наконец стала видна процессия полностью: по всей ширине проезжей части, сметая на тротуар встречный транспорт, с ярко горящими фарами медленно двигалась длинная колонна иномарок. Впереди в открытом черном лимузине везли почти полностью укрытый цветами гроб с телом покойного, его сопровождал «мерседес»-тягач, волочивший платформу, на которой располагался лабающий Шопена духовой оркестр, и майору невольно подумалось: «Лафета пушечного только не хватает, а все остальное как у маршала».

Сияли в лучах зимнего солнца отполированные бока джипов, блестела скупая мужская слеза в буркалах бандитов, а вот менты проблесковыми огнями сверкать не стали, убрав от греха подальше свои «УАЗы» в боковые проезды, и было ясно всем, что это не только похороны, но еще и демонстрация силы.

Очень скоро зрелище Сарычева утомило, и, вспомнив скромную могилу капитана Самойлова, он вдруг очень захотел показать всем свой, говорят весьма тяжелый, характер, но как-то сдержался, не подозревая даже, что уже через пару минут подобная возможность ему представится.

А вышло так, что экипаж одной из замыкавших похоронную процессию машин узрел внезапно, что из припаркованного в отдалении «рафика» — с отметиной по борту: «Телевидение» — с энтузиазмом ведется съемка происходящего. Иномарка мгновенно остановилась, и выскочивший из нее квартет стриженых плотных молодых людей принялся действовать быстро и скоординированно: в то время как один из них, открыв водительскую дверь и бросив рулевого на снег, принялся крушить ему каблуками ребра, трое других вломились в салон, и оттуда сразу же послышался звон чего-то разбиваемого, а потом женские крики.

Не мешкая ни секунды, майор стремительно пробежал сотню метров и, взлетев с ходу над избивавшим уже неподвижное тело водителя бритоголовым разбойником, с силой опустил свой кулак на его гладкий, как бильярдный шар, череп. Что-то хрустнуло, и бандитствующий элемент вытянулся у колес неподалеку от своей жертвы, а майор тем временем уже оказался в салоне. Ярость начала разгораться в нем по-настоящему, и, вырубив ударом локтя в основание черепа отморозка, увлеченно добивавшего пожилую даму, по лбу которой струилась кровь, он вышвырнул его тело на снег и оказался нос к носу с его двумя хрипящими от злости товарищами. Ближайший, высокий широкоплечий парень, вскрикнул и с похвальной скоростью провел кин-гири — энергично пнул Сарычева в пах, — готовясь сразу же подключить руки, однако это было сделано недостаточно быстро для майора. Защитившись «ударом черепахи», Александр Степанович в мгновение ока раздробил нападающему колено опорной ноги и сейчас же, не дожидаясь, пока он упадет, вырубил «двойкой» по верхнему уровню. Не вскрикнув даже, бесчувственной массой широкоплечий рухнул поблизости от своего пока еще не пострадавшего сослуживца, и в руках у того без промедления оказался нож. Не какой-нибудь там «жулик» с «мойкой», длиной в палец, а настоящая пиковина, свинокол, способный прошить человека насквозь, и, глядя, как нападавший крутит клинком «обратную восьмерку», майор врубился сразу, что тот далеко не лох. Спустя мгновение лезвие со свистом разрезало воздух в полудюйме от его лица, и, взяв контроль над замеревшей в мертвой точке конечностью врага, Сарычев извернулся и, подсев, с хрустом сломал ее в локте. Дико закричал нападавший, из его разжавшихся пальцев пика упала на пол, а разбушевавшийся Александр Степанович с разворота, вскрикнув пронзительно, провел сильнейший тейши-учи — удар ладонью — оруженосцу в лоб, и оба глаза у того расплылись мутной жижей по щекам.

Ни секунды не медля, майор выпихнул бандитские тела в проем двери и, дико закричав взиравшим на него с испугом телевизионным деятелям: «Водилу подбирайте», стал сосредоточенно заводить мотор. Быстро протерев мозги, очкастый дядька в кожаном пальто совместно с оператором — молодым парнем с разбитым носом — затащил рулевого в салон, и, дав по газам, сколько педаль позволяла, Сарычев рванул во дворы. Обогнув торговый центр, он выехал в карман и, прокатившись пару кварталов, остановился.

— Вы кто — костолом Сигал, Брюс Ли или папаша Норрис? — Очкастый обладатель пальто смотрел на него с явным восхищением и, достав пачку «Мальборо», предложил: — Сигарету?

Майор покачал головой и, глядя на водителя, который уже начал приходить в себя и тихо стонал, отозвался просто:

— Меня зовут Сарычев Александр Степанович.

— Ну тогда будем знакомы, — с некоторым апломбом сказал очкастый курильщик «Мальборо» и, протянув руку, украшенную недурным перстнем с сапфиром, представился: — Алексей Фомич Трезоров. С меня причитается.

— Вы даже не представляете, как это приятно, — хитро улыбнувшись, сказал Сарычев и, упрятав корреспондентскую визитку в карман, из микроавтобуса вылез — до «девятки» идти дворами было совсем недалеко.

Пора было приниматься за очкастого генеральского знакомца, звали которого Вячеславом Ивановичем Носковым, и, пока майор по свежевыпавшему снегу добрался до Стрельны, уже начало темнеть. По засвеченному Помазковым адресу — Заозерная, 9 — находился здоровенный деревянный дом, по всему видно построенный полвека тому назад, и, сам еще не понимая почему, Сарычев внезапно воодушевился. Место было проходным, машин поблизости стояло достаточно, и, не привлекая к себе ничьего внимания, он спокойно дождался полковничьего прибытия со службы. Сверкнув стеклами очков в свете фар, Вячеслав Иванович отпустил уже знакомую майору белую «Волгу» и, отворив калитку, потопал по занесенной снегом, давно не чищенной дорожке куда-то в глубь поместья, а Сарычев внезапно понял причину своего оживления — дом был явно нежилой.

Как бы в подтверждение этого под родной крышей полковник задерживаться не стал, а, распахнув минут через десять створки ворот, выкатился на совершенно потрясном зеленом «ягуаре» и осторожно порулил в сторону Петродворца. В районе Знаменки чекист ушел направо и, проехав пару километров по отличному бетонному покрытию, миновал шлагбаум, рядом с которым щелкали пасти двух кавказских волкодавов, и загнал свою бесценную лайбу на охряняемую автостоянку. Забрав у сторожа пропуск, он протопал ножками метров двести по очищенному до асфальта тротуару и через пару минут, набрав дверной код, уже поднимался по лестнице небольшого каменного трехэтажного дома, построенного с претензией на нововикторианский стиль.

— Не долго мучилась старушка в бандитских опытных руках, — удивительно мерзким голосом, фальшиво, но с энтузиазмом, глядя на чекистские хоромы, пропел Александр Степанович и, развернувшись, порулил в славный город Санкт-Петербург.

Там он заехал к Маше и, выхлебав остатки борща, нахально испросил у медвежатницы-лайки соизволения подкинуть хвостатых еще на денек, на радостях одарил всех купленным по дороге тортом «Чародейка» и направился в квартиру отъехавшего за пределы Соломона Абрамовича Каца.

Настроение было превосходным, места достаточно, и, разогревшись как следует, Сарычев долго собирал по крохам остатки былой гибкости, поработал на скорость и координацию, а в заключение, отрабатывая силу удара, чуть не изодрал своего стокилограммового кожаного любимца. Воды горячей в кацевской квартире, видимо, не полагалось, и, обтерев пот влажным полотенцем, майор долго раздумывать не стал, а, преисполнившись наглости, позвонил своему новому телевизионному знакомцу домой.

— Молодец, что прорезался, костолом, — обрадовались Сарычеву на том конце линии и, тут же заверив: — Раз обещали, ответим достойно, — зазвали в гости.

А майор был негордым, а потому купил в ближайшем киоске литровую бутыль «Абсолюта» и поехал.

Алексей Фомич Трезоров занимал средних кондиций двухкомнатную квартиру в сталинском доме и оказался дядькой простым и компанейским. Приняв трепетною дланью запотевший пузырь «Абсолюта», он одобрительно хмыкнул и, сказав: «Лишней не будет», поволок Сарычева за собой в комнату. Там после напряженного трудового дня деятели телевидения активно отдыхали: за столом кроме Трезорова размещались уже знакомый майору оператор с подбитым носом и какой-то мужик в очках, бабочке и подтяжках, а перед ними стояла чуть початая бутыль «Смирновской» в обрамлении кое-какой жратвы, два же флакона были уже пусты и задвинуты в угол за ненадобностью.

— Прошу. — Сарычеву поставили стул, шмякнули на тарелку полкило жратвы, и очкастый обладатель кис-киса, оказавшийся каким-то там ответственным выпускающим Ивановым, с трудом встал и торжественно произнес:

— За знакомство.

А уже через полчаса, когда все перешли на «ты» и на «Абсолют», он виснул на сарычевской шее и кричал остервенело:

— Шура, ты даже представить себе не можешь, какое дерьмо это ваше телевидение — собачье, всмятку, в проруби. — Потом глаза его закрылись, и, интеллигентно икнув пару раз, он вырубился, — спать положили выпускающего на диванчике.

— Не обращай внимания, Саша. — Трезоров улыбнулся, глядя на Сарычева, и было видно, что косел он с трудом, видимо сказывалась большая практика. — А вообще-то он прав, канал наш — это большая выгребная яма, а мы скользим по самому ее краю. Чуть оступился, и ты в дерьме по уши или с пулей в башке валяешься в парадной народным героем…

— Леша, ты передачу делал про маньяка-убийцу? — неожиданно поинтересовался Сарычев и, разломив леща вдоль хребта, посмотрел репортеру в глаза.

— Правильно, Сашок, есть еще третий путь — не ссать против ветра. — Трезоров взял из майорских рук кусок истекавшей жиром рыбищи, смачно разжевал и подтвердил: — Моя работа, вернее, наша, — и, указав на спящего мордой в рукава оператора, добавил: — Не совсем, правда. Материал наш, а вот монтаж — хрен, денег дали тогда немерено всем — и нам, и туда. — Он показал измаранным в икре пальцем наверх. — Плевать, пусть делают что хотят, все равно уже все изгажено.

Было видно, что общается он уже с трудом, и, едва сообщив Сарычеву, что максал всех деятель из мэрии по связям с общественностью, по имени Михаил Борисович Шоркин, Трезоров глаза закрыл и, оказавшись на диване, пробормотал скороговоркой:

— Дверь, Катя, захлопни, — и захрапел.

Убрав остатки жратвы и водки в холодильник — поутру холодненькая-то лучше пойдет, — майор оделся и, погасив в комнате свет, как и было приказано, за собой дверь в квартиру захлопнул.

Ночью погода испортилась, пошел сильный снег, заплетаясь в кольца метели, и, пока следующим утром Сарычев добирался в кромешной белой пелене до Стрельны, кто-то из его предков поинтересовался: «Когда зиме-то конец? Скоро ли холодный Хорс переродится в лучезарного Ярилу и тот отвадит чары Мора-Мороза?» Развивать эту тему майор не захотел, а, приехав на улицу Заозерную ни свет ни заря, затаился и стал ждать. Скоро приехал Носков на своем «ягуаре», загнал лайбу куда-то подальше, видимо в гараж, и прошел в дом. Вскоре там загорелся свет, и из трубы повалил дым, а Сарычев подумал, что полковник, видно, не очень-то доверял своему подельщику-генералу, раз засветил ему только эту хату, и в душе Александр Степанович такое поведение одобрил, — известно ведь, что предают только свои.

Между тем подъехала белая «волжанка» и, бибикнув пару раз, пошла на разворот, а уже через пару секунд окошки в доме погасли, бухнула входная дверь, и, заперев калитку, Вячеслав Иванович шустро залез в свое служебное авто. Шел снег, и, без труда держась у чекистов на хвосте, майор вместе с ними спокойно из Стрельны выехал, а когда покатили по прямому участку Нижнепетергофского, то сократил дистанцию до минимума и, удерживая правой рукой Знак, громко выкрикнул Слово. Сейчас же «Волга» мигнула правым поворотником и, увязая колесами в глубоком, рыхлом снегу, съехала на обочину. Сарычев припарковался следом и, уже выходя из машины, вдруг почуял неладное: чары подействовали только на водителя, пассажир же майору не подчинился и сидел в машине затаившись, вытащив что-то смертельно опасное, скорее всего пистолет. Не спеша Александр Степанович пошел к «Волге» и, чувствуя, как начинает бешено раскручиваться в животе неодолимое яростное пламя, внезапно ощутил указательный палец Носкова, выбирающий свободный ход спускового крючка, и резко распахнул дверцу. В это самое мгновение чекист выстрелил, но, послав раскаленную лаву из центра солнечного сплетения в левую руку, Сарычев пулю легко отразил и с быстротою молнии прижал свою ладонь к дулу полковничьего ПССа.

Сейчас же раздался грохот разрываемого ствола, и лицо стрелка обагрилось кровью, а майор, не теряя ни секунды, перетащил его на заднее сиденье и, усевшись рядом, внимательно на Вячеслава Ивановича посмотрел. Рана была пустяковой — кусок металла срезал кожу на лбу, однако громкие протяжные стоны мешали сосредоточиться, и истинную причину полковничьей сопротивляемости чарам Сарычев углядел не сразу. Оказалось, что чекист Носков был уже несвободен — к его солнечному сплетению тянулось нечто похожее на гигантское угольно-черное, переливавшееся всеми цветами радуги щупальце. Изредка по нему волнами пробегала дрожь, а внутри что-то начинало пульсировать, и майору никак не удавалось углядеть, откуда оно брало свое начало. Однако долго любоваться на чекистский отросток он не стал, а, развернув полковника лицом к себе, спросил:

— Кто такой Шаман?

Далее произошло уже знакомое: глаза Носкова широко раскрылись, и ни с чем не сравнимый беспредельный животный ужас начал быстро заполнять все его чекистское существо, а Сарычев увидел, как черное щупальце вдруг завибрировало бешено и начало стремительно наливаться ало-рубиновым цветом.

— Где найти Шамана? — торопясь, громко рявкнул Александр Степанович и, чтобы направить полковничье внимание в нужное русло, закатил тому сильнейшую пощечину.

— Не знаю, он всегда сам находит нас. — Глаза чекиста начали закатываться, внезапно его выгнуло дугой, как при эпилепсии, и сильная дрожь пробежала по его телу.

— А-а-а-о-о-о! — бешеный, ни на что не похожий крик вырвался при этом из полковничьей глотки, лицо его стало стремительно приобретать синюшный оттенок, и через секунду он затих, а майор увидел, как ярко-рубиновое щупальце, быстро темнея, исчезает где-то неуловимо далеко.

«Ну прямо как в фильме ужасов», — подумал он и, уже почти подъезжая к Автову, понял, что с полковником он несколько недоработал, поторопился малость. «Ладно, исправимся», — обнадежил себя Александр Степанович и, испытывая горячее желание чего-нибудь съесть, направился к дому. По пути он приобрел шестьсот граммов колбасы «докторской», пюре дяди Бена, цветом рожи здорово смахивавшего на кота Лумумбу, и, пока закипал чайник, позвонил в Смольный.

— Добрый день, — сладким, как патока, голосом сказал он, — нельзя ли услышать Михаила Борисовича Шоркина?

— Никак нельзя, — нехотя отозвался стервозный женский голос и сухо пояснил: — Он на совещании. — И раздались короткие гудки.

— Спасибо, родная, — сказал Сарычев вслух и трубку положил.

Наступал решительный момент — чайник закипел, нарезанная кубиками колбаска, щедро сдобренная лучком, уже зарумянилась, и, разбодяжив творение заокеанского умельца водичкой, Сарычев смешал пюре с содержимым сковородки и принялся поглощать конечный результат, как и положено людям себя уважающим, столовой ложкой. Запив все это горячим чаем с овсяными печенюшками и лимоном, Александр Степанович кончиками пальцев вымыл в холодной воде посуду, убрал остатки харчей в холодильник и принялся собираться в путь.

В парадной на невынесенных мусорных бачках расположилась веселая компания усатых — толстых, с блестящими бусинками умных глаз и розовыми длинными хвостами, — при виде майора расходиться не пожелавших категорически, и он почему-то подумал: «В атомную войну, говорят, все сдохнут, кроме этих, — а вслух сурово сказал: — Погодите, вот Лумумба вырастет, будет вам день Африки». Крысы отреагировали вяло. Не спеша майор завел машину и покатил по направлению к Смольному, вспоминая по дороге, что же все-таки ему известно об архитектурной жемчужине. Оказалось, что немного: собор не был освящен, девицы благородны, а партия — ум, честь и совесть нашей эпохи. Сарычев вздохнул: «Да, не густо. Ну еще что-нибудь». Закрытые распределители, и открытые широко пасти вождей на трибунах. Спецкоманда по накоплению ценностей в блокадном Питере, и ценности эти, найденные на дачах у товарища Жданова. Общение по телевизору с пришедшими на прием, и битье на счастье эрмитажного сервиза. Неожиданно Сарычев сплюнул и, решив, что об архитектуре больше думать не будет никогда, всю оставшуюся дорогу ехал без мыслей — так легче было.

Запарковав лайбу, майор отыскал пятый подъезд Смольного и, погуляв минут сорок, повстречался наконец с ответственным работником мэрии Михаилов Борисовичем Шоркиным. Был он высоким, видным россиянином, одетым в скромное кашемировое пальто от Версаче, и Сарычев легко узнал его по толстому угольно-черному щупальцу, крепко держащему радетеля демократической жизни за живое.

Было довольно прохладно, и, зябко кутаясь в Воротник из перламутровой шиншиллы, Михаил Борисович дистанционно запустил двигатель своего «шевроле-блайзера» и быстрым шагом порысил к машине, чтобы поскорее опустить зад в уже нагретое, подогнанное компьютером по фигуре сиденье.

Через секунду представитель славной исполнительной власти с места тронулся и уверенно покатил по Суворовскому, затем свернул на Лиговку и вскоре уже запарковался на небольшой автостоянке, расположенной во дворе солидного шестиэтажного дома, что на Московском проспекте.

Все здесь было как-то необычно, и не привыкшему к роскоши Сарычеву даже резало глаз: снег на тротуарах и мостовых отсутствовал полностью, помойка блистала девственной чистотой, а возле каждой парадной ярко горел электрический фонарь в форме шара. Не мешкая, Михаил Борисович быстро подошел ко входной двери, открыл замок своим ключом и исчез в необъятных недрах строения. Минут через пять стало видно, как по обе стороны от уже освещенного окошка на третьем этаже вспыхнул свет сначала в двух, а через пару минут еще в трех окнах, и Сарычеву стало ясно, что у господина Шоркина жилищный вопрос решен кардинально. Видимо, как и все остальные.

Время тянулось медленно, и было здорово скучно, но оказалось, что страдал Александр Степанович не зря, — часа через полтора все окна, кроме одного, в шоркинской квартире погасли, чуть позже распахнулась дверь парадной, и показался Михаил Борисович собственной персоной. Свое респектабельно-буржуазное пальто он оставил дома и нынче был прикинут по-походному — в кожаную куртку, джинсы и песцовую шапку-ушанку. Выбравшись на Московский проспект, он прошел метров сто пешочком и, проголосовав, заангажировал истинное детище отечественного автомобилестроения — «сорок первый» «Москвич» совершенно кошмарного, ярко-желтого, цвета. Водитель в нем, подобно своей машине, был со странностями — постоянно пилил в правом ряду со скоростью велосипедиста, и «вести» его было нелегко: приходилось все время припарковываться, а потом клиента «доставать»; однако с грехом пополам, не потерявшись, доехали до Сенной, затем вышли на Дворцовый мост и вскоре оказались на Петроградской стороне около уютного заведения с названием запоминающимся — «У папы Карло».

Из-за тускло светившихся дверей приглушенно доносился волнительный голос Элтона Джона, на фасаде переливалось нежно-голубым сиянием изображение самого Буратинова родителя — почему-то босого, в шляпе и штанах в обтяжку, — и все вокруг было медленным и печальным, но майор хорошо знал, что тихое это заведение в кругах определенных имело известность громкую. Между тем, хлопнув посильней, чтобы закрылась, автомобильной дверцей, Шоркин глянул по сторонам и особой, томной какой-то походкой спустился по ступенькам и исчез в окутанных голубоватым мраком недрах заведения. Где-то около часа Михаила Борисовича видно не было, а когда он появился, то майор от неожиданности даже обомлел — представитель исполнительной власти был изрядно пьян и шел в сопровождении двух сомнительного вида молодых людей, причем один из них нежно обнимал его чуть ниже талии.

— Тьфу ты, гадость какая, — громко, вслух выразил Сарычев свое отношение к увиденному и даже сплюнул, а работник мэрии совместно с партнерами поймал такси и, проехав совсем немножко, вошел в среднюю парадную мрачного углового дома на Большом проспекте.

Минут через пять в окошке на втором этаже вспыхнул свет, а затем быстро погас, и Александр Степанович понял, что все это надолго.

Он не ошибся, было уже начало пятого утра, когда Михаил Борисович нетвердым шагом вышел из парадной на тротуар и, заметив зажженные фары сразу же тронувшейся с места майорской «девятки», поднял руку.

— За полтишок на Московский довезешь? — с падающей интонацией спросил он Сарычева и, заметив, что тот кивнул, грузно плюхнулся на сиденье.

Пахло от него коньяком, мужским потом и чем-то прогорклым, а голос был протяжно-мяукающим, и майор внезапно ощутил, как его охватывает бешеное желание пассажира придушить. Не доезжая моста, он вывернул на набережную и, резко машину остановив, с ходу навесил сильный уракен-учи по шоркинскому носу с правой, сопроводив удар вопросом:

— Кто такой Шаман?

Получив после секундной паузы еще один удар, на этот раз локтем в челюсть под ухо, Михаил Борисович пустил слезу и, пролепетав:

— Я не могу говорить… Он узнает и убьет… — вдруг попытался из машины выскочить.

Мгновенно железные сарычевские пальцы ухватили его за шевелюру и, вернув на место, провели такой болевой на шею, что несчастный работник мэрии зарыдал, тело его затрясла крупная дрожь, и в машине запахло гадостно.

— Ну? — Майор чуть ослабил хватку и, услышав едва различимый шоркинский шепот: «Он сам вызывает нас, когда…» — вдруг узрел уже знакомое: угольно-черное щупальце, глубоко внедренное в живот работника мэрии, начало стремительно краснеть и, внезапно отделившись, исчезло в окутанной темным туманом дали, а сам Михаил Борисович вдруг захрипел, лицо его стало синюшного цвета, и гвардеец демократии, выгнувшись дугой на сиденье, затих.

Пахло от него мерзко, и, приоткрыв окошко пошире, Сарычев несколько минут глубоко и ритмично дышал, соизмеряясь с движением груди Волесовой, затем губы его зашептали потаенное, и, сотворив великий Знак Арла, он простер руки к неподвижному телу и громко произнес Слово Могущества. Сейчас же глаза Шоркина раскрылись, и, прижав руки к своей груди, он, скрючившись, уселся в кресле и замер. Взгляд его ничего не выражал, и зрачки все время смотрели в одну точку — куда-то далеко за горизонт, — а лицо было уже конкретно синим, и в целом бывший, хотелось бы думать, работник мэрии смотрелся неважно.

— Выведи меня к Шаману, и я отпущу тебя, — сурово произнес майор, начертав вторично Знак Могущества, а не живой и не мертвый представитель исполнительной власти вздрогнул, как бы внезапно проснувшись, и с некоторым опозданием отозвался:

— Я повинуюсь воле твоей, господин, — и медленно протянул левую руку по направлению к Неве.

Где-то через полчаса Сарычев выехал на обсаженную с обеих сторон деревьями аллею, и, указав обеими руками в направлении высокого каменного забора, в котором присутствовали ярко освещенные лампами дневного света железные ворота, жмуряк сказал:

— Здесь Шаман.

Голос у него здорово изменился, стал хрипловато-невыразительным, и казалось, будто шел прямо из живота.

— Здесь жди меня, — приказал майор и, не дождавшись, как Шоркин ответил: «Повинуюсь, господин», убрал машину с дороги подальше и неслышно двинулся к забору.

Он был высокий, метра четыре, поверху была натянута на рогульках «колючка», и, сощурившись, майор понял, что она под напряжением. Пару минут он напряженно вслушивался в ночную тишину и, ничего подозрительного не услышав, двинулся по периметру, освещенному через равные промежутки фонарями. Наконец стена повернула под прямым углом, и, продвинувшись вдоль нее немного вперед, Сарычев очутился перед небольшой одноэтажной постройкой с надписью у входа: «Приемный покой». Чуть дальше обнаружилось, что забор плавно переходит в двухэтажное здание, около входа в которое присутствовала табличка: «Институт болезней мозга. Проходная». Заметив, что подходы здесь контролируются видеокамерами, а на первом этаже свет горит почти во всех окнах, майор опасное место обогнул стороной и, быстро двигаясь вдоль стены, вскоре всю лечебницу обошел кругом. Забор был везде одинаково высок, а все внутреннее пространство периметра заливали светом множество прожекторов, и майор подумал: «Ни хрена это не больница, больше на зону похоже». Он быстро дошел до машины, внутри которой гадостный запах после морозного воздуха ощущался особенно сильно, и только собрался отчалить, как за стеной раздался звук автомобильного мотора, загудел электродвигатель ворот, и Сарычеву стало ясно, что жмуряк его не подвел: засверкали фары, и мимо затаившейся «девятки» по аллее покатил уже знакомый майору черный «мерседес-купе». Отпустив его подальше, Александр Степанович развернулся и, стараясь быть предельно осторожным, двинулся следом.

Утро было очень раннее, частный сектор еще не выкатился, и без особых хлопот майор довел «мерседес» до Кировского проспекта. Неподалеку от площади Льва Толстого на заграничном чуде погасли габаритные огни, а через минуту вдруг вспыхнули стоп-сигналы, и, стремительно вырулив направо, иномарка из поля зрения исчезла. Не мешкая, Сарычев притопил педаль газа и двинул следом, но когда он повернул, то «мерседеса» уже видно не было — оторвался, зато сразу бросилось в глаза другое: под фонарем, в ярком пятне света, лежало обнаженное женское тело со страшной раной на груди, и, посмотрев на синюю рожу Шоркина, Александр Степанович хлопнул его по плечу и сказал: «Молодец. Умрешь теперь героем».

Ох, уважаемые граждане, не кушайте никогда пельменей! Владимир Иосифович Фридман, например, не только на вкус, но даже и на вид их не выносил, а все потому, что процесс технологический изготовления сего блюда известен ему был досконально. Сам он был когда-то доктором медицинских наук — большим специалистом по самому нежному женскому месту, — но жизнь заставила, и, задвинув в один прекрасный момент кресло гинекологическое в гараж — на всякий случай, может, еще пригодится, — эскулап принялся трудовой народ кормить, открыв небольшой цех по переработке фарша третьей свежести в высококачественный продукт.

Нынче день выдался хлопотливый — дешевое некошерное мясо быстро подошло к концу, и жизнь заставила мешать то, что осталось, с поганым индюшачьим фаршем, а чтоб пельмени от такого содержимого не расползались, пришлось не экономить на порошке яичном. С неудовольствием взирал экс-гинеколог на отвечавшую за обработку лука работницу Наташку, которая уже была на кочерге изрядно, и, обнаружив, что девушка собралась чистить его подобно картофелю, подумал укоризненно: «Эх, попалась бы ты мне раньше», сплюнул и отошел к тестомесу. Там все было по-прежнему — в муке, и, глянув внутрь агрегата, Владимир Иосифович с надрывом в голосе вскричал, взывая к пельменному главнокомандующему:

— Сема, у меня есть дело до тебя, шлимазало.

Жилистый и чернявый начальник процесса, пожелание шефа уловив на лету, мгновенно хвостатую нарушительницу из чана тестомеса изгнал и, утерев пальцы о белый когда-то передник, прокартавил решительно:

— Крыс травить все равно придется, — и указал на стоящий на подоконнике приличных размеров мешочек, украшенный яркой, кричащей надписью: «Осторожно! Яд».

Не вступая в неприятный разговор, Владимир Иосифович глянул в холодильную камеру и, шмякнув замороженную пельменину об пол, довольно крякнул и дал команду «фас».

Сейчас же бывшая завотделением Софа начала продукцию фасовать в картонные коробочки с гордой надписью: «Пельмени русские высшей пробы», а с Фридманом вдруг произошло что-то странное: лысая голова его закружилась, при этом сильно затошнило, и в первое мгновение он решил, что это дает о себе знать перенесенный после докторской защиты инфаркт. Однако вскоре полегчало, и его обычно добродушная толстая харя вдруг перекосилась от бешенства, а самого Владимира Иосифовича буквально затрясло он неудержимой ненависти к твари поганой, называемой человеком. Он вдруг ощутил себя маленьким, беззащитным пузаном в огромном враждебном мире, его объял неудержимый страх, и ощущение это было так ужасно, что он еле удержался, чтоб не закричать.

Не понимая, что с ним, он попытался было разобраться в причинах своих негативных эмоций, но сразу же глаза его застлало красной пеленой неудержимой злобы ко всему окружающему, и, подчинившись ей, он принялся действовать.

Воровато оглянувшись и заметив, что все наследники Израилевы заняты производством русских пельменей, он незаметно зачерпнул пригоршню из мешочка на подоконнике и щедро всыпал белый, похожий на муку порошок в приготовлявшееся тесто, потом для верности проделал то же самое с пельменным фаршем из индюка, и ноги сами собой понесли его к железнодорожному полотну. Прошагав, задыхаясь, метров пятьсот, Владимир Иосифович узрел огромный красочный транспарант, советовавший по путям не ходить, и, взяв немного вправо, через пару минут очутился на переходе над путями.

Ему вдруг очень захотелось помочиться, и не как-нибудь, а непременно на крышу электрички, и, отбросив стыд, экс-гинеколог дождался, когда внизу загрохотали колеса, и с энтузиазмом пустил струю. Он даже не успел почувствовать боли — мгновенно его тело пронзил мощный электрический заряд, выгнувшись дугой, оно задымилось, и на глаза Фридмана опустилась вязкая, непроницаемая пелена небытия.

В начале следующего дня секретарша Михаила Борисовича Шоркина Любочка пребывала в расположении духа весьма посредственном. Причиной этого явился тот печальный факт, что домогавшийся ее уже давно свободный депутат Стамескин мало того, что прошлой ночью не произвел даже малейшего полового впечатления, так еще и утром подарил за любовь лишь дешевые отечественные колготки «Мечта демократки», сказав при этом незабываемое: «Мы просто созданы друг для друга». — «Нет уж, на фиг», — передернула Любочка пухлым, как сдобная булочка, плечиком и в ожидании шефа включила электрочайник: Михаил Борисович любил начинать рабочий процесс с чашечки черного, очень горячего кофе.

В этот самый момент двери открылись, пропуская в приемную самого господина Шоркина, при виде которого у секретарши глаза широко округлились и вырвался сдавленный крик ужаса. Начальник ее шел как-то странно, подволакивая обе ноги сразу и глядя при этом в одну точку, располагавшуюся где-то высоко в небе, его лицо синеватого цвета, кое-где уже покрытое зеленовато-фиолетовым налетом, было испачкано запекшейся кровью, и вместо привычного «С добрым утром, барышня» он зарычал так, что у Любочки раньше срока наступили «праздники». Остановившись перед дверью в свой кабинет и, видимо, не найдя ключа, Михаил Борисович открыл ее ударом ноги и, уронив на себя трехцветное полотнище российского флага, с грохотом плюхнулся в свое кресло и затих. В таком вот виде Шоркина и нашли сослуживцы, крайне встревоженные его отсутствием во время обеда, и, стало быть, майор не обманул — Михаил Борисович в глазах общественности действительно накрылся копытами по-геройски, как и было обещано.

Сам же Александр Степанович в это время о зомбированном работнике Смольного и думать забыл, а рулил по скверной, нечищеной дороге по направлению ко Гдову. Рано утром он уже успел по объявлению в «Рекламе-шанс» навестить «потомственную ворожею с большим опытом лечения заговором и травами», и когда та узнала, что майору надобно, то закрестилась, зашептала испуганно: «Господи, спаси и сохрани», а получив сто баксов в лапу, о Боге забыла и послала Сарычева к родичу своему, который обитался в деревне Перуновке, километрах в двадцати от Гдова. «Уж и не знаю, застанешь ли его живым, уж больно древний, а звать его дедушкой Гадом, потому как знака змеиного он», — перекрестила его целительница на прощание, не замечая, что в руке зажат портрет папы Франклина на зеленом фоне, и Сарычев попилил по направлению к Чудскому озеру.

Будучи человеком бывалым, а кроме того, проживший всю свою жизнь в России, по пути майор купил водки, приобрел также ватный костюм с валенками и, только залив полный бак, славный город Санкт-Петербург покинул. Миновав Гдов без особых приключений, он, как и учили, вывернул у указателя налево, но обещанной дороги, как ни старался, не углядел — только два глубоких следа от гусениц пересекали девственно-белую целину. Ничего особо страшного или удивительного в данном факте Сарычев не увидел также и, переодевшись в ватный прикид с валенками, через полчаса уже трясся в кабине трактора рядом с мрачным, судя по всему временами запойным, парнем, решившим, что ради хорошего человека свиньи могут комбикорма и подождать. Проехав километров пятнадцать, рулевой свой агрегат остановил и, пояснив: «Дальше не ездят — провалиться можно в болотине», поинтересовался:

— Лесок вон там наблюдаешь?

— Вижу, — глянув из-под руки, ответил Сарычев и, дождавшись дальнейших указаний «держаться полевее, там Перуновка и будет», полюбопытствовал: — А зачем селились-то в бездорожье, как жить можно, если ни туда, ни сюда не проехать?

Парень прищурился, сплюнул в снег и, сказав неожиданно зло:

— Как плотиной перегородили реку, с тех пор и заболотило, — быстро полез в кабину.

— Слушай, а может, подберешь меня здесь попозже, — высказал было майор пожелание, но тракторист ответил мрачно:

— Нет, я, пить буду, — и, нажав на газ, шустро потащил полную комбикормов волокушу еще пока не зарезанным, а потому изголодавшимся свиньям.

Глянул ему Сарычев вслед и по белой целине пошел, стараясь снег не загребать и дышать размеренно. Отмахав половину пути, он почувствовал, что валенки начинают натирать ноги, и сейчас же кто-то из предков подсказал ему обтереть ступни снегом и насухо высушить. Сразу же полегчало, и, миновав по правую руку высокий сосновый бор, майор перебрался через речку, в которой, судя по размерам проруби, хранились бочки с квашениной, и, взобравшись по крутому склону наверх, узрел деревню Перуновку во всей ее красе.

Всего дворов было дюжины три, но если судить по оградам и вьющемуся из труб дымку, то жилых набиралось едва ли с десяток, и, более всего удивившись тишине, прямо-таки кладбищенской — ни лая собачьего, ни детских криков, — Сарычев понял, что деревня умирает.

Постучавшись в самый крайний дом, он дождался наконец, пока ему ответили, и, следуя направлению клюки морщинистой, повязанной угольно-черным платком бабки, оказался около покосившейся, вросшей в землю почти по самые окна, почерневшей от времени избы-пятистенки.

Изгородь была подперта лесовинами; ветер, навевая тоску, со свистом свободно гулял сквозь щели в стенах сарая, а в запущенном яблоневом саду из-под снега повсюду выглядывал чертополох. Протиснувшись в щель между воротинами, майор потопал ногами и, поднявшись по скрипучим, ветхим ступеням на крыльцо, постучал. Мгновенно, словно его ожидали, раздались за дверью шаркающие шаги, и голос, несомненно старческий, поинтересовался:

— В чем нужда?

А Сарычев отозвался как-то не очень складно, в том плане, что видеть ему хотелось бы дедушку Гада незамедлительно.

Дверь открылась — была она даже не заперта, — и из глубины неосвещенных сеней позвали:

— В горницу ступай, студено нынче.

Миновав лавку с ведрами, майор повернул направо и оказался в комнате — стол, скамьи, печь, топившаяся, слава тебе Господи, по-белому — и, увидав широко открытые, с выцветшими белесыми зрачками глаза хозяина, понял, что тот слеп. Борода у старца была длинной и позеленевшей, вся одежда состояла из холщовых портов с рубахой, и хотя был он старше Сарычева самое малое втрое, но, повернув к гостю лицо, секунду всматривался из-под клочковатых седых бровей, а потом сказал странное:

— Имя назови свое, брат.

Совершенно неожиданно для себя майор произнес:

— Ярокош — мое имя. — И рука его быстро начертала то, что было видно и слепому.

Мгновенно вздрогнув, тот ухватил майора за плечо своей иссохшей, похожей на птичью лапу рукой и сказал трепетно:

— Перуне! Славен и трехславен буде! Что привело тебя, брат, ко мне, что за нужда у тебя?

— Мне надобен гелиотроп, добытый до восхода солнца, когда стоит оно во Льве, с вербеной, которую не видели ни звезды, ни луна, да аконит, дурман-трава и молочай, укрытые от глаз людских совместно с чемерицей в ночь Вальпургиеву, а также белена и белладонна совместно с архилимом, вырытым в канун Купалы.

Майор на секунду замолчал, и, не давая ему закончить, старец промолвил:

— Уж не хочешь ли ты, брат, сварить питье Трояново, с тем чтобы обрести соцветье силы перед боем и победить, жизнь человеческую полагая былинкой на ветру?

— Ты истину сказал, — произнес Ярокош сарычевским голосом, — но только не победа для меня важна, а справедливость. Когда добро слабо, то злу вообще под солнцем быть места не должно.

— Так помни, брат Ярокош, что зло в душе людской сто крат страшней того, что окружает нас, и думай больше сердцем, чем головой. — С этими словами старец из комнаты вышел и вскоре возвратился с чем-то продолговатым, завернутым в перетянутую ремнями овечью шкуру.

Осторожно развернув ее, он положил на стол небольшой дубовый ларец и прекрасной работы меч с рукоятью из черного рога, клинок которого был булата коленчатого и весь покрыт посеребренными гравировками знаков неведомых. Неожиданно написанное стало майору понятно, и он прочитал: «Да будешь ты благословен, клинок Троянов», а старец взял оружие в руку и, легонько дотронувшись до стали, заставил ее петь, а звук был долгим и чистым.

— Смотри, брат Ярокош. — Он стремительно взмахнул мечом и срубил с легкостью выступавшую из стены толстую шляпку гвоздя, а на лезвии даже следа не осталось. Потом острием клинка старик быстро очертил кругом бежавшего по стенке таракана, и тот, едва коснувшись невидимой границы, бессильно замер, а Гад, оружие с бережением положив на стол, раскрыл ларец и, показав на небольшой черный флакончик, промолвил: — Вот питье Трояново. В сосуде из горюч-камня оно веками не теряет силы своей. И помни: или ты умрешь, или непобедим будешь.

С этими словами, осторожно упаковав зелье и меч в овечью шкуру, он перевил ее ремнями, протянул сверток Сарычеву и сказал:

— Прощай, брат Ярокош, увидимся в Ирии.

— Храни тебя Перун, — ответил Сарычев и вышел с крыльца на улицу.

Солнце уже скрылось, было темно, морозно и снежно. Быстро оставив речку позади, Сарычев некоторое время без радости двигался поперек ветра по своим собственным следам и внезапно осознал, что он единственный, кто нынче заброшенной деревней поинтересовался, похоже, что все ее как бы уже похоронили. А ведь известно, что тот, кто забывает свое прошлое, лишается будущего.

Однако хоть занят был майор своими мыслями, но, услышав вскоре странные звуки неподалеку, насторожился, и не зря. От любви до ненависти, как известно, только один шаг, и беспризорные когда-то лучшие друзья человека, сбившись в стаю и грозно рыча, быстро взяли Александра Степановича в кольцо, и его дальнейшая судьба отчетливо читалась в их горящих от злобы и голода глазах. Перспектива быть съеденным братьями нашими меньшими Сарычева не прельщала никак, и, мгновенно раскрутив в животе ярко-алый шар, он стеганул огненным бичом ближайшую зверюгу вдоль хребта. Раздался вой, и запахло паленым, а майор, увернувшись от щелкнувших совсем близко клыков, мгновенно провел воспитательную работу еще с одним членом стаи, и одичавшие барбосы, скуля и гавкая, с Александром Степановичем дел иметь не захотели.

Весь оставшийся путь он проделал в полнейшем одиночестве, лишь убывавшая луна висела на звездном морозном небе, да где-то далеко-далеко ухал филин, — видимо, ужинал кем-то. Без приключений отыскав сугроб, внутри которого покоилась «девятка», майор ее откопал, обнаружив при этом, что щетки уперты, а боковое зеркало выломано, и, нагрев двигатель, что было сил покатил к дому.

Желудок настоятельно требовал пищи, и, вспомнив, что в холодильнике у него имелось рыбное филе, Александр Степанович сразу представил, как он его вкусно пожарит — с картошечкой и лучком, — а запивать все это будет томатным соком, и от таких мыслей даже застонал. Он еще не знал, что нынче поесть ему не придется вовсе.

«Девятка» шустро, как только позволял нечищенный от снега асфальт, катилась по направлению к Питеру, и, когда до него оставалось уже совсем чуть-чуть, по радио в криминальной хронике сообщили неприятное, — оказалось, что известный репортер Трезоров с сегодняшнего дня пребывает в реанимации. Известие это Александру Степановичу не понравилось чрезвычайно, и, въехав в город, он первым делом поинтересовался, какая больница нынче находилась в статусе дежурной, и не мешкая направился на улицу Гастелло. Очень скоро выяснилось, что сволочи на радио все напутали: да, Трезоров поступал, в состоянии средней тяжести — множественные ушибы, перелом носа, ребро вроде бы сломано плавающее, — но от госпитализации отказался, о чем даже имелась подписанная им же бумаженция, а ушел домой он на своих двоих. Выругавшись по-черному, Александр Степанович вернулся в машину и, отыскав в бардачке трезоровскую визитку, с сожалением вспомнил о несъеденном рыбном филе и страдальцу позвонил на хату. Трубку взяли, и женский голос на просьбу Алексея Фомича позвать без всякого выражения ответил:

— Он плох, а вы кто?

— Сарычев моя фамилия, — сказал майор, и немедленно в разговор вклинился сам, видимо подслушивавший, Трезоров:

— Саша, уходить тебе надо. — Голос у него был испуганно-усталый, — видимо, ему действительно поломали ребра, и говорил он поэтому приглушенно-тихо. — Эти сволочи тебя искали, и я тебя, Саша, сдал, иначе убили бы, телефон твой отдал. — Он замолк на мгновение. — Саша, прости, если можешь, яйца мне отрезать хотели, и я сказал…

— Сколько их? — Майору вдруг стало легко и спокойно, и, не дослушав до конца трезоровский лепет о том, что бандитов было немерено, он пожелал: — Поправляйся, болезный, — и трубку повесил.

Хорошо еще, что кинодеятелю был известен телефон только квартиры Сарычева, и, представив, что сейчас творится там, Александр Степанович усмехнулся зло, а потом, подумав внезапно: «А чего гадать-то, надо съездить и посмотреть», принялся распускать ремни на свертке из овечьей шкуры.

Не доезжая до своего дома, майор завернул меч в ватник и, зажав сверток под мышкой, гуляющей походкой направился к своей парадной. Машин вокруг было припарковано множество, но сразу же Сарычев ощутил, что два «мерса» и джип «гранд-чероки» стоят как раз напротив входной двери — по его душу, и наверняка те, что наверху, уже держат стволы на «босоножке».

Спокойно зашел майор в парадную и, отбросив ватник, примерился к мечу, а Свалидор сказал: «Хороший клинок и заточен по-боевому, но для одной руки тяжеловат» — и, перехватив оружие двойным хватом, Сарычев направился к своей двери и на мгновение замер.

В квартиру набилось сразу шесть человек, снизу на лестнице слышались крадущиеся шаги, и, подумав мельком: «Уважают, сволочи», Александр Степанович сильнейшим йоко-гири — боковым ударом ноги — сорвал замки и ворвался внутрь. Такого никто не ожидал, и, сделав боевой разворот, Сарычев мгновенно перерезал горло трем стоящим в прихожей бандитам и сейчас же, проколов насквозь через закрытую дверь сортира сидевшего на горшке страдальца, устремился в комнату. Там его уже ждали, и, отрубив в локте руку со стволом у одного не в меру резвого стрелка, майор закрылся им от выстрелов его коллеги и уже из-за безжизненного тела мгновенно пронзил тому мозг.

На секунду воцарилась тишина, но Сарычев был начеку, и, как только в квартиру осторожно зашли трое молодых людей с пистолетами наготове и, увидав мертвые тела, распростертые в луже крови, испуганно замерли, он с быстротою молнии зарубил их, причем одного — «ударом монашеского плаща». Враг при этом рассекается косым ударом от левой ключицы до пояса, верхняя часть его тела откидывается в сторону и обнажается печень, которую при желании можно вырвать и съесть, что самураи практиковали весьма часто. Как Александр Степанович ни был голоден, но делать он этого не стал, а, на секунду замерев и вслушавшись в происходившее на лестнице, бросился вниз — предстояло еще поговорить с теми, кто затаился в автотранспорте. На площадке второго этажа его снова поджидали; уйдя от пули «пластом», майор метнул меч в горло стрелявшему и, резко кувыркнувшись, с ходу вырвал пах у второго стрелка. Вернув себе клинок, он выскочил из парадной и, стремительно пробежав «лесенкой» под выстрелами до джипа, под конец выполнил «лепесток» и, вывернув наружу кишки у палившего в него водилы, уселся за руль.

В это самое время в окнах многострадальной сарычевской квартиры полыхнуло, и раздался сильный взрыв, чему сам Александр Степанович удивился не очень: как и было задумано, вначале бы его «трюмили» до смерти, а потом «послали бы на луну», история обычная, вот только, видно, кто-то из бандитов перебздел и, сидя в машине, включил дистанционный взрыватель раньше времени. Как бы в подтверждение его мыслей оба «мерседеса» взревели двигателями и рванули в разные стороны. «Хорошо, что ремонт в квартире не делал», — подумал Сарычев и, выбрав иномарку покрупнее, припустил следом.

Джип был просто замечательный — мощный, удобный, на классной «мишелиновской» резине, — и, быстро срезав угол через детскую площадку, майор «мерседес» достал и, не мудрствуя лукаво, шмякнул его с ходу массивным бампером в зад таким образом, что понесло того на бетонный столб, однако водила справился и иномарку вывернул, а из заднего бокового окна кто-то высунул «шмайсер». Выстрелов Сарычев дожидаться не стал, а присев под руль, услышал, как пули начали поганить подголовники кресел, и, резко уйдя вправо, из-под обстрела ушел. В следующее мгновение он уже «мерседес» достал и, обогнав, резко крутанул руль влево.

Скорость у обеих машин была приличной — где-то под сотню, а свежевыпавший снежок никто не убирал, и, потеряв управление, бандитская лайба стремительно начала скользить по трамвайным путям и, смяв узорчатую ограду, спикировала носом вниз, на покрытый торосами невский лед. Сейчас же громыхнуло, «мерседес» вспыхнул, как будто сделан был из бумаги, и начал медленно проваливаться в мутные воды. Зрелище было удивительно красивым, как в кино, все граждане повылазили из своих машин, однако любоваться майор не стал, а, съехав с моста, вырулил на набережную и степенно припарковался.

Ехать на джипе далее было делом опасным и неразумным: экипаж уцелевшего «мерса», очевидно, поднял шухер, и черный «гранд-чероки» наверняка уже искала братва, да и менты, как видно, находились при интересе. Сорвав чехол с заднего сиденья, Сарычев завернул в него клинок и, похлопав ласково по рулю, с неохотой выбрался наружу.

Наверху уже вовсю сверкали проблесковые огни — это прибывшие синхронно со «скорой помощью» менты с интересом взирали с моста на огромную черную полынью на невском льду, и развертывания дальнейших событий Александр Степанович решил не дожидаться. Когда впереди показался свет фар, он поднял руку и вскоре уже трясся в кабине старенького, видавшего виды «ЗИЛа» по направлению к своему дому.

Признаки беды были заметны еще издалека — около парадной стояла пара пожарных машин, неподалеку виднелись неизменные милицейские «УАЗы», а также множество машин с красными крестами на бортах.

Приметив стоящую чуть в отдалении черную «тридцать первую», майор сразу понял, из какого она ведомства, и решил особо в родных пенатах не задерживаться. Гуляющей походкой он добрался до своей «девятки» и, пока грелся мотор, тщательно протирал меч и собирался с мыслями.

Самое паршивое во всей этой истории был улизнувший от него экипаж второго «мерседеса». Ребятишки теперь наверняка наведут на него всех своих коллег, да еще и ментов натравят, — коню понятно, что после взрыва никто особо переживать о майоре не будет, а найдут его скорее всего по доверенности на кацевское авто — это только вопрос времени. Александр Степанович на мгновение сделал паузу, и сейчас же мысли его двинулись знакомым курсом. «Как есть хочется», — подумалось сразу, потом перед глазами встала разъяренная физиономия соседа снизу и наконец появились глубокие, как омуты, Машины глаза. «Да, надо сматываться отсюда подальше», — резюмировал Александр Степанович и вздохнул тяжело — очень уж не хотелось.

Варвара Петровна Остапченко, известная в кругах определенных как Трясогузка, в жизни своей нелегкой много чего повидала. Начинала она свою карьеру как бикса бановая, работая на пару с кондюками стоявших на отстое составов, затем даже путанила в «Прибалтийской», но, сведя знакомство с бандитом средней руки Васей Купцом, остепенилась и приобщилась к промыслу солидному и прибыльному, известному еще с времен древнейших, а прозванному цветасто и звучно — хипесом.

Из себя была Варвара Петровна дамой статной, с формами как у рубенсовских красавиц, и утомленным сыновьям демократических реформ нравилась чрезвычайно.

Вот и ныне, когда первое отделение веселухи, посвященной очередной депутатской тусовке, закончилось и, первым делом помочившись, все народные избранники потянулись в буфет, Трясогузка сразу врубилась, что глаз на нее уже положен.

Высокий усатый сын гор с влажными глазами навыкате, улыбаясь всеми своими золотыми фиксами, этих самых глаз с нее не спускал, и Варвара, прикинув, что клиент дозревает, одарила его на мгновение видением своих снежно-белых парцелановых зубок. Сейчас же кавказец, оказавшись при ближайшем рассмотрении не сыном гор, а скорее всего его папой, стремительно к Трясогузке подволокся и, представившись Асланбеком Цаллаговым — депутатом от какой-то там автономии, — по-простому пригласил девушку в кабак, видимо не забывая старинную восточную мудрость: кто ее ужинает, тот ее и танцует. Не сразу, конечно, но согласилась Варвара Петровна и, обозвавшись мимоходом генеральской дочкой, потащила народного избранника в свою «семерку», а по пути в «Асторию» все ненавязчиво убивалась по своему отъехавшему сегодня в Англию мужу-дипломату.

В кабаке было славно — под шампанское икорка проходила отлично, кавалер был галантен и все порывался сплясать, а Трясогузка просила его деньги зря не тратить и все повторяла:

— Ах, Асланбек, не надо «Сулико», прошу вас, не надо.

Наконец вышло само собой так, что поехали к Варваре, и, поднимаясь по широкой мраморной лестнице на пятый этаж в заангажированную специально для подобных случаев хату, папа сына гор к своей даме прижимался страстно, а та хоть и улыбалась призывно, но пребывала наизготове и помнила, что самое главное впереди.

Обычно хорошо работал вариант с супругом-рогоносцем, когда клиент уже лежал под одеялом, но пока еще не на Варваре, а та, услышав скрежетание ключа в замке, вдруг с койки вскакивала и, замотав свои девичьи прелести простынкой, шептала в ужасе: «О, это муж мой. Он этого не вынесет. Застрелит нас уж точно» — и крепко прижималась к партнеру, не давая тому надеть даже исподнее. Сразу же после этого распахивалась входная дверь и в комнату врывался Купец, в прикиде классном и при саквояже, — сходил с ума от горя, старался выпрыгнуть в окно, затем пытался застрелиться, а передумав, подносил волыну к виску клиента. Моральные издержки возмещались тем в мгновение ока, и любитель острых половых ощущений, прикрываясь своими собранными в один большой узел шмотками, обычно шустро бежал одеваться по лестнице вверх, а вечно недовольный чем-то Купец, шевеля губами, считал содержимое его карманов и фальшиво напевал: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути».

Еще неплохо работал вариант с братаном-чекистом, который уже замочил шестерых любовников своей легкомысленной сестры и останавливаться, похоже, не собирался, а вот тема с родным дядей Васей, больное сердце которого, подорванное на Курской дуге, не выдерживало увиденного позора, — иссякла, потому как времена настали тяжелые и клиент измельчал.

Между тем, оказавшись мужчиной страстным и в своих желаниях необузданным, Асланбек Цаллагов пристал к Варваре как банный лист и, в мгновение ока разоблачившись до замечательных голубых подштанников с красными кавалерийскими лампасами, принялся сдирать с нее фирменный прикид от Кардена.

— Я сама, дорогой, я сама, — зашептала Трясогузка, страшно переживая за дивное нежно-розовое платье, а народный избранник уже умудрился разложить ее на тахте и, исхитрившись, стянул колготки, намереваясь тут же перейти в атаку. — Безумный, безумный, — игриво отбивалась Варвара и, подумав: «Сволочь Купец, где он, падла», вдруг промолвила: — Подожди секунду, милый, — и, расстелив койку по полной программе, медленно сама разделась и нырнула под одеяло.

Не веря такому счастью, депутат скинул подштанники и едва вознамерился залечь, как спектакль начался. Как буря ворвался оскорбленный муж, долго плакал, потом тряс пушкой, затем выставлял клиента из денег, и внезапно Трясогузка почувствовала, как что-то мягко сжало ее мозг, в глазах потемнело, и от приступа бешеной злобы ее даже затрясло.

Ненавидящим взглядом она окинула широченную, обтянутую лайкой спину подельщика, потом посмотрела на волосатую грудь народного избранника и, коротко вскрикнув, внезапно со всего маху ударила Купца тяжелой металлической пепельницей по башке, стараясь попасть в висок. Крякнув, тот повалился на отца сына гор, и, услышав, как наган грохнулся об пол, Варвара Петровна не глядя подняла его и дважды выстрелила любителю женских прелестей туда, где его мужское достоинство начиналось.

Радость от содеянного бешено крутилась в ее душе, и, наставив ствол на уже лежавшие неподвижно тела, она нажимала на спуск до тех пор, пока курок не щелкнул сухо, и тогда, захохотав в последний раз в жизни, Трясогузка вскочила на подоконник и смело шагнула туда, где через мгновение ее охватил мрак и покой.

Рыбное филе Сарычев все-таки пожарил, как и хотелось, с картошечкой и лучком, но случилось это только следующим днем пополудни. Выспавшийся и сытый, он нахально напросился в гости к Маше, решив по пути купить ей и медвежатнице торт, а котам по баночке рыбной «Пурины», потом, сообразно нынешнему своему статусу, нацепил кобуру с именным стволом, захватил содержимое овечьей шкуры и пошел к машине.

В парадной майор крыс шпынять не стал, а, сказав: «Счастливо вам, шелудивые», осторожно обогнул мусорные залежи стороной и открыл входную дверь. На улице заметно потеплело, на голых ветвях уже вовсю чирикали воробьи, а ветер обещался вскоре принести на крыльях весну. Щурясь от солнечных лучей, Сарычев нагрел двигатель и, скинув на заднее сиденье шапку, в которой стало жарко, начал выруливать со двора. Колеса лайбы расшвыривали во все стороны размокшее снежное месиво, а с огромных сосулек, нависших над головами прохожих, громко капало, и Александр Степанович подумал: «Скоро шиповку снимать придется».

А где-то через час, ощущая шершавые язычки на ладони, он уже кормил с руки котов и, глядя, как Маша, перед тем как поставить в воду, разбивает молотком стебли принесенных им роз, глубокомысленно думал: «Отчего все прекрасное в этом мире всегда дается путем страданий, а?» Никого же вокруг высокие материи не волновали, — наевшись, Лумумба со Снежком залегли на отдых, подтянувшаяся поближе Райка сделала стойку и торт одобрила, а в комнате зазвенела посуда, и майора позвали пить чай.

По телевизору занудно пели про глазки, а на экране почему-то виднелась средних кондиций женская попа, и, наморщив носик, Маша программу переключила. Тем временем Александр Степанович положил даме на блюдечко кусочек торта, но, на это внимания даже не обратив, она не отрываясь смотрела на ужасы телевидения, и лицо ее быстро вытягивалось.

Шел «Петербургский криминальный вестник», и когда показали обгоревшую внутренность сарычевской квартиры, зажаренных жмуров на полу и чудом уцелевшую фотографию майора на стене — молодого и красивого, с высоко задранной при исполнении маваси-дзедан-гири ногой, — то, не сказав ни слова, Маша молча съела торт, заперла дверь и начала к Александру Степановичу усиленно приставать. Время для них остановилось…

Когда Сарычев проснулся, был уже поздний вечер. Потянувшись, он осторожно, чтобы не разбудить Машу, встал и долго стоял под холодными струями душа. Когда кожа занемела, он растер ее как следует полотенцем и, чувствуя, что тело становится свободным и легким, принялся одеваться.

Потоки транспорта на улицах заметно поредели, снежную кашу уже отгребли к тротуарам, и до Института болезней мозга майор доехал быстро. Запарковав машину подальше от любопытных глаз, он повернул лицо к востоку и, зашептав веками потаенное, услышал далекий голос: «Не забывай, сегодня третья лунная стоянка».

Внимая древним, Сарычев отпил лишь половину питья Троянова из черного сосуда, снова произнес слова заклинания и медленно вылил остатки себе на голову. Минут десять Александр Степанович сидел совершенно расслабленно, чувствуя, как все тело его начинает вибрировать в унисон с неизмеримо могучими, неведомыми силами. Затем дыхание его сделалось частым и прерывистым, сердце бешено заколотилось в груди, и последнее, что майор увидел, был стремительный хоровод сверкающих огней перед глазами.

Очнулся он скоро. Сознание было кристально-ясным, органы чувств работали за всеми мыслимыми пределами обостренности, и все происходившее вне его казалось неподвижным, настолько ускорилось его восприятие окружающего. Где-то далеко-далеко майор сразу же услышал звук возвращающегося «мерседеса», и, когда горящие фары показались в начале аллеи, он из «девятки» вышел и направил меч на приближавшуюся иномарку.

Мгновенно раздался звук тормозов, свет погас, и, прижавшись вправо, машина остановилась. Засунув клинок под мышку, майор начертал Знак Гала и, удерживая его, распахнул заднюю дверцу лайбы.

Мир, оказывается, действительно был тесен — в салоне неподвижно пребывали уже хорошо знакомые Сарычеву бандитствующие элементы, которым он не так давно устраивал массовый заплыв в «Незабудке», сразу же хором отозвавшиеся: «Повинуемся, господин». Кроме них в машине присутствовала дама, была она в состоянии бессознательном, руки ее соединялись со специальной скобой в сиденье посредством наручников, и майор сразу заметил, что жизнь ее неумолимо подходит к концу.

— Где Шаман? — поинтересовался он с ходу, стараясь выговаривать звуки как можно медленнее, чтобы сидящие в салоне понимали его.

— Нам знать это не дано, господин. — Сарычеву показалось, что фраза эта никогда не закончится, но он дотерпел до конца и, услышав: — Черные не допускают нас дальше Круга Внешнего, господин, — приказал:

— Поехали внутрь.

— Повинуюсь, господин. — Водитель запустил двигатель и, нажав на акселератор, тронулся с места. «Мерседес» был с коробкой передач автоматической.

Когда докатили до ворот и бибикнули, створка медленно отползла в сторону, и, зарулив внутрь, машина оказалась в тамбуре. Здесь ее разглядывали с минуту, затем проход открылся, «мерседес» выехал на залитое светом прожекторов огороженное пространство и, свернув направо, замер перед закрытым массивной металлической плитой проездом во второй стене. Сарычев щелкнул пальцами, и в ту же секунду его экипаж вздрогнул и, как бы сразу проснувшись, железо ворот узрел и с быстротой молнии «мерседес» покинул. Майор остался с дамой в одиночестве, но ненадолго — из калитки в стене неторопливо вышел кто-то одетый в черную накидку с капюшоном, и Александр Степанович сразу заметил, что щупальце, внедрившееся в его живот, по цвету полностью соответствует одежде.

Очертив рукой Круг-охранитель, Сарычев повторил Слово Могущества, и, не обратив на него никакого внимания, обладатель средневекового прикида уселся за руль и нажатием на печатку своего перстня заставил ворота подниматься вверх. «Да у них здесь будет покруче, чем на „особняке“», — невольно подумалось майору, а между тем лайба уже вкатилась за второй периметр и, проехав совсем немного, оказалась в небольшом бетонном боксе, расположенном в глубине фундамента массивного, отделанного гранитными плитами здания. Как видно, производственный процесс здесь был отлажен четко, и сейчас же к «мерседесу» подскочили двое шустрых обладателей черных капюшонов на голове и того же цвета щупалец в брюхе.

Пока один из них размыкал наручники, в руках другого оказалась сверкающая сталь, и, глубоко засунув клинок пассажирке за воротник, он одним движением разрезал все ее одежды вдоль спины, и из машины ее выволокли практически совсем обнаженной — в сапогах и спущенных до колен чулках. Сейчас же в ее руку вонзилась игла шприца, и глаза пленницы стали широко раскрываться, наполняясь осознанием происходящего, а уже через минуту сильными ударами плетей обладатели капюшонов погнали свою жертву по проходу в глубь здания.

Постепенно ее истошные крики начали слабеть, и, неслышно двигаясь в их направлении по узкому, слабоосвещенному коридору, Сарычев очутился наконец в мрачном, облицованном черным кафелем помещении. На его глазах пленницу, прямо в сапогах и чулках, бросили в бассейн с горячей, пузырящейся водой, и уже через минуту, оставляя на выложенном плиткой полу мокрые следы, она под ударами плетей двинулась дальше.

Наконец вся процессия остановилась перед массивной каменной плитой, а когда та медленно начала отходить в сторону, изнутри полился багряно-ржавый свет, и майор почувствовал, что пахнет за стеной, как на бойне. Он совсем уж было собрался последовать за всеми, но, прислушавшись к предкам, передумал и, перед тем как проход закрылся, успел только заметить, что огромный снежно-белый камень в центре зала был сплошь залит чем-то красным. Мгновенно Александр Степанович осознал, что это кровь, а из-за стены послышался ослабленный кирпичной кладкой женский голос, полный муки и отчаяния, и, внезапно на секунду стихнув, сразу же превратился в протяжный, животный крик. Даже не верилось, что так может кричать человек, но где-то через полчаса вопли стихли, и все вокруг окуталось ощутимо плотным покрывалом тишины, однако Сарычев чувствовал, что главное — впереди, и не ошибся.

Откуда-то из глубины послышались глухие, стонущие звуки, будто разверзалась земная твердь, все здание мелко задрожало, и своим до крайности обостренным восприятием окружающего майор ощутил, как под самые облака стремительно вознесся гигантский угольно-черный гриб, шляпка которого накрыла город подобно колоссальному зонту. Было видно, что множество живущих составляют с ним единое целое, и, содрогнувшись внутренне, Александр Степанович понял предназначение щупалец, внедренных в плоть человеческую. Не шевелясь, дождался он момента, когда опять разверзлась земная твердь и порождение мрака убралось в глубины, и только на один миг он вдруг узрел человеческий силуэт на кровавом фоне жертвенного камня и понял явственно, что это Шаман.

В то же самое время плита, закрывавшая проход, поднялась, пропуская двоих черных в капюшонах, которые катили на тележке обнаженный труп замученной. Рот ее был распялен в последнем предсмертном крике, на запястьях и лодыжках виднелись следы ремней, а на месте сердца Сарычев увидел огромную рваную рану.

Докатив погибшую до «мерседеса», обладатели капюшонов сноровисто уложили ее в специально установленную там емкость и, не замечая усевшегося на свое место майора, начали перегонять машину во Внешний Круг.

Здесь они иномарку покинули, а пока на их место загружался бандитский экипаж, Сарычев заметил только что прибывшую лайбу с новой жертвой и понял, что дело здесь поставлено на поток.

Между тем срок действия зелья Троянова подходил к концу, и, с трудом удерживая Круг-охранитель, майор чувствовал, что сердце колотится бешено и страшно хочется спать. Едва лишь «мерседес» проехал внешние ворота, майор из лайбы с трудом вышел и, приказав водиле на первом же мосту резко повернуть направо, уселся в свою «девятку». Сил не хватило даже на то, чтобы пустить двигатель, глаза Сарычева закрылись, и он вдруг почувствовал тяжесть острого бронзового топора в своих покрасневших от холода ладонях.

— Деда, а ты шаман?

Погруженные в оцепенение вековые ели, ветви и стволы которых были сплошь покрыты свисающими зеленовато-серыми бородами лишайников, наконец расступились, и, когда вышли на полянку, старый саам Василий Зотов хитро глянул на внука и, задумчиво улыбаясь, сказал:

— Что ты, парень, все хорошие нойды уже умерли и превратились в сейдов, а плохие шаманы равками стали, ночами встают из могил, знаешь, зубы какие у них — во. — И перед глазами Юрки возник огромный медвежий клык в заскорузлых старческих пальцах.

— Врешь ты, деда, — обиженно вскрикнул мальчик, — пионервожатая говорит, все это сказки, чтоб пугать трудовой народ…

— Тихо, парень, тихо, — голос охотника стал строг, — не кричи, а то придет Мец-хозяин — черный, мохнатый, с хвостом — и заведет тебя в чащу, или явится властительница Выгахке и утащит за высокую гору.

Ему было стыдно, что обманул внука, — не все нойды превратились в священные камни, его отца, прадеда Юркина, например, красные комиссары просто утопили в Сейд-озере, и наверное, живет он теперь у Сациен — белокожей, черноволосой повелительницы водоемов.

Некоторое время шли молча — прозрачные воды озера Имандры были тихи и задумчивы — и скоро очутились около места впадения в него ручья Мертвых. Пройдя немножко по тропинке, саам свернул с нее и, указав на склон, сплошь пронизанный корнями могучих сосен, спросил тихо внука:

— Видишь пещерку, парень? — и, не дождавшись ответа, сказал: — Это вход в подземный мир Тшаккала-гах, где живут карлики, промышляющие добычей серебра и золота. Как только найдут они самородок, так глотают сразу. И чтобы стать богатым, средство есть верное. — Он замолк и, увидав округлившиеся от удивления глаза внука, тихо добавил: — Нужно в морозный весенний день оставить котелок с кашей, но поставить его непременно надо на свободное от снега место. Карлики, наевшись до отвала, замерзают, животы у них лопаются, тут-то и нужно самородки хватать.

Приехавший из большого города на каникулы внук закрыл широко открывшийся от услышанного рот и спросил:

— Деда, а почему ты знаешь это все, раз ты не шаман?

— Мне отец рассказал, — сразу помрачнев от воспоминаний детства, сказал саам, — ему — его отец, а первому в нашем роду охотнику повстречался дух-помощник — Сайво-куэлле, посланный живущим на горных вершинах покровителем чародеев Сайво-олмаком, и научил его петь волшебную песню. — Посмотрев на внука, неожиданно ласково он глянул вверх на плывущие по голубому небу облака и сказал: — Часа четыре уже, наверное, будет, домой пора. Бабка пироги печет, вкусные пироги, с брусникой да с морошкой, на обед печенка жареная будет, пошли.

Ночью бог ветров Пьегг-ольмай пригнал из-за горы Яммечорр набухшие влагой тучи, на небе с грохотом пронеслись стрелы могучего Айеке-Тиермеса, и полил сильный дождь. Поутру сияющий Пейве все еще скрывался за его мутной пеленой, и когда в небе появилась радуга, дед глянул на внука и, хмуро улыбнувшись, сказал:

— Из этого лука и посылает Айеке-Тиермес свои стрелы-молнии. Гоняется он по небу за большим белым оленем с черной головой и золотыми рогами по имени Мяндаш, а когда убьет его, упадут с неба звезды, погибнет солнце и наступит конец мира. Вот так, парень.

Хоть и было старому сааму лет немало, но он легко поднялся с лавки и, двинувшись из горницы вон, вскоре вернулся, бережно держа в руках что-то округлое, завернутое в пропылившуюся тряпицу. Подмигнув не сводившему с него глаз Юрке, он осторожно сверток развернул и, спросив:

— Знаешь, что это, парень? — тут же ответил сам: — Камлат это. Бубен нойды саамского — еще отец мой делал его, когда постиг песню волшебную. Вот, посмотри.

Он ткнул пальцем, и придвинувшийся вплотную внук увидел нарисованную красной краской фигурку бога-громовика Айеке-Тиермеса, а неподалеку от него изображение оленя Мяндаша. Рядом были видны другие саамские божества, и дед сказал негромко:

— Сильный нойда всегда ходил в подземный мир через озера, духи в виде рыб проносили его сквозь толщу вод и доставляли прямо в страну Матери-Смерти — Акко-абимо, где живут души людей хороших. И лишь немногие нойды отваживались спуститься еще ниже, туда, где страдают люди очень плохие, — в царство ужасного Рото-абимо, властителя боли и злых духов.

Старый саам замолчал и, услышав шепот внука:

— Деда, а покажи, как шаман камлает, — стал быстро заворачивать бубен обратно в тряпицу и, проворчав строго:

— Не игрушки это — можно заболеть хворью шаманской, — заметил: — Глянь, распогодилось, гулять идти надо, парень, — и неуловимо быстро убрал бубен куда-то подальше.

Общага — она и есть общага, и кого бы любимая родина ни определила в нее на постой — пролетария, студента или аспиранта, — все равно в ней будет бардак.

Это Юра Титов понял совершенно отчетливо, когда, с трудом проснувшись, узрел в окошке яркое полуденное солнышко, на столе — остатки вчерашнего веселья, а глянув на заспанное девичье мурло на своей подушке, тяжело вздохнул и сам себя спросил: «Ну когда же все это закончится?» — «Вот защитишь диссертацию — и образумишься», — успокоил его внутренний голос, и, сразу повеселев, аспирант долбежку общаговскую из комнаты выпер, справил все свои нужды и принялся делать зарядку.

Пробежавшись на месте, он прозвонил все суставы и, как следует, разогревшись, несколько раз сделал принудительный выдох с концентрацией ибуки, с тем чтобы все вчерашнее осталось в прошлом. Поработав на координацию и на суплес, Юра почувствовал, что настроение улучшается, сам себе скомандовал: «Хаджиме» — и двинулся по длинному вонючему коридору занимать очередь в душ.

Внешность у аспиранта была так себе: хоть и обзывался он русским, но сразу видно, что происходил из тундры, росточек имел средний, был худой, весь какой-то жилистый и, казалось, ничего особенного из себя не представлял, но впечатление первое обычно обманчиво. Восемь лет занятий каратэ не прибавили ему ни красоты, ни шарма, но, практикуя «схай-джус» — корейский контактный стиль, на татами он был решителен и смел, а на улице беспощаден и жесток до крайности. Во многих школах его уже хорошо знали и, называя втихомолку Кузнечиком за прыгучесть в бою, в гости не приглашали, хорошо помня, что подобные визиты обычно заканчивались сломанными ребрами и перебитыми носами.

Между тем, пребывая после душа в настроении отличном, аспирант включил электрочайник и, врубив стенной репродуктор, сел попить чайку. Вначале выступил единственный и горячо любимый орденоносный носитель богатырской вставной челюсти, потом обрадованно передали, что все капиталисты загибаются от новой неизвестной болезни, СПИДом называемой, а напоследок полилася песня «Не надо печалиться — вся жизнь впереди».

«Да, у них СПИД, а у нас спад», — подумал Юра, цепляя галстук-обманку, — пиджак в такую жару он надевать не стал — и, глянув на часы, заторопился на встречу со своим руководителем, доктором наук Борисом Моисеевичем Старосельским.

Был чудесный сентябрьский денек — лето уже прошло, а осень еще не наступила, — и от сиявшего среди белых облачков солнца жизнь казалась прекрасной и удивительной. Вдохнув пахнущий разогретым асфальтом воздух, аспирант, закатывая на ходу рукава своей белой рубахи, энергично направился к трамвайной остановке и, уловив внезапно нотки возмущения в женском голосе, замер, вслушиваясь. Мгновение спустя он уже перемахнул через невысокое ограждение скверика и, завернув к беседке, сразу понял, в чем, собственно, дело заключалось.

Там, под сенью клена, на скамейке, присутствовали две особы женского пола в окружении четырех представителей мужского, и Юра признал, что у молодых людей вкус был неплохой. Особенно ему понравилась черненькая с глазами голубыми как мечта, и, услышав вместо приветствия издевательский мужской смех: «Эй, узкопленочный, как в тундре дела?» — с ходу выпрыгнул в йока-тоби-гири и, раздробив ребром стопы весельчаку лицо, мягко приземлился и ответствовал: «Нормально». В то же мгновение сильным аге-уки он травмировал руку попытавшегося ударить его плечистого мордоворота и мощнейшим гиаку-тцки, как видно, проломил нападающему грудную клетку.

Не успело тело того лицом вниз шмякнуться на травку, как два еще оставшихся недобитыми молодых человека протерли мозги и в руках одного появилась отвертка, а другой принялся выписывать нунчакой восьмерки, и по звуку Титов определил, что тот полный лох. Так оно и оказалось — поймав его в мертвой точке, аспирант мгновенно дистанцию сократил и, раздробив локтем дилетанту скулу, закрылся его уже неподвижным телом от заточки. Она вошла глубоко, и пока ее владелец в ужасе взирал на торчащую из печени товарища рукоять, Юра, резко крутанувшись, сбил его на землю сильным уширо-гири и уже внизу добил коленом.

Все это случилось так стремительно, что барышни не успели вскрикнуть даже, и решив, что для знакомства момент был явно неподходящий, Титов на прощание посоветовал:

— Рекомендую здесь долго не задерживаться, — и, подмигнув голубоглазой, признался: — Приятно было…

Через мгновение он уже мчался за весело катившимся красным железным сараем на колесах, и хотя, конечно, опоздал, но особо его журить не стали. Борис Моисеевич Старосельский, хоть и был видом весьма страшен — черен, лыс и остатками кучеряв, а за косоглазие свое даже презентован кликухой Русак, — в целом имел характер покладистый и добрый. Все родственники и друзья его давно уже отъехали, сам он был невыездным доктором наук, но при этом лишь старшим преподавателем, и на жизнь смотрел спокойно, по-философски: «Было и это. Все пройдет». Аспиранту он плеснул в стакан «Полюстрово» и, не растекаясь мыслью по древу, сказал:

— План утвердили, пропуск в музей будет, — и, указав на бутылку, добавил: — Холодненькая.

Словом, не задержал, и Юра отправился перекусить, чтобы до вечерней тренировки все улеглось качественно.

Путь его лежал в хорошо проверенную котлетную «Алмаз», в которой, взяв двойную порцию пожарских, салат из редьки, а также стакан неразбодяженной сметаны, можно было поесть прилично и недорого. В заведении было жарко, есть котлеты никому не хотелось, и, быстро сгрузив харчи с подноса на стол, аспирант молочнокислый продукт посолил и принялся есть ложкой. Случайно взгляд его упал на черный хлеб в тарелке и, вспомнив не столь уж давнее свое служение родине, он вдруг раскатисто рассмеялся.

Отдавал он свой воинский долг, выполняя таким образом почетную обязанность, в славных внутренних войсках, уже после окончания института, в котором военной кафедры не наблюдалось. Порядки и «музыка» были у воинов-чекистов как на зоне, а также присутствовали дедовщина вместе с офицерским беспределом, и помнится, во время пребывания на учебном пункте оголодавший рядовой Титов упер с сержантского стола несъеденную горбушку хлеба. Немедленно последовавшая кара была неотвратима: после отбоя всю роту заставили бежать на корточках, а перед Юрой поставили котел с пересоленной, так что и в рот не взять, перловой «бронебойкой» и сказали: «Жри, пока не съешь, вся рота спать не ляжет». Называлось это «воспитание через коллектив». Услыхав внезапно странный звук, Титов взглянул на свои руки и от воспоминаний прошлого сразу же отвлекся: стакан был раздавлен. Обтерев пальцы салфеткой, Юра съел котлеты с салатом без всяких мыслей и энтузиазма, хлебнул чайку и не спеша отправился в общагу за формой.

Времени еще оставалось выше крыши, делать в такую жару решительно ничего не хотелось, и прогулочным, неспешным шагом он двинулся по изнывавшему от прощального летнего привета городу. В такую погоду хорошо жиры сгонять: шубу на себя какую-нибудь с капюшоном — и вперед, километров десять легкой рысью, потом в баню, и килограммов пять как не бывало. Сразу почему-то вспомнил Юра закрытое первенство «Дзержинца» — как готовился, за весом следил, — а потом перед глазами встал финальный бой, когда, не выдержав необъективного судейства, он всем показал свой характер — засадил ура-маваси-гири по верхнему уровню с полным контактом.

Соперника его, помнится, оттащили, самого Титова дисквалифицировали, а Ли Зуонг тогда сказал с укоризной: «Мог быть вторым, а стал последним и человека чуть не убил без причин, — разве ты воин?» — «Да, у азиатов своя логика, — подумал аспирант о своем учителе, — хотя технику он мне поставил качественно, даром что вьетнамец». И устав от воспоминаний молодости, он начал обращать внимание на женские ножки, дырявившие размякший от жары асфальт каблуками туфелек.

Наконец настало время зайти в метро, и, спустившись вниз по эскалатору в ощутимо-плотную духоту, Титов минут двадцать трясся в переполненном строителями коммунизма вагоне подземки и, прогулявшись еще немного пешочком, очутился около железной, покрытой ржавчиной двери. За ней, в антисанитарных глубинах реконструированного теплоцентра, давнишний его знакомый Витька Алексеев с энтузиазмом вышибал деньгу из многочисленных своих почитателей, а аспиранта пускал из соображений повышения собственного мастерства и в целях безопасности, — понятно, что на Кузнечика никто «прыгать» не станет.

Не торопясь Титов прошествовал в тренерскую и, кивнув ее хозяину: «Здорово, Толстый», натянул черную каратэгу из грубой холстины, перепоясавшись при этом обычной бельевой веревкой. Подобно Брюсу Ли, цветные знаки мастерства он не переносил совершенно и полагал, что пояс нужен лишь для поддержания штанов. Между тем все двинулось обычным чередом: любимый алексеевский подручный занялся разминочным процессом ученического скопища, а к самому сэнсэю пожаловали гости — всем хорошо известный мастер Евгений Паников из ларионовской сборной с каким-то сухощавым парнем с лицом невыразительным, который отрекомендовался просто: «Семенов» — и не спеша пошел переодеваться.

Однако по тому, как он двигался, в нем сразу угадывался настоящий боец, и, заинтересованно глянув на вошедшего, Титов подумал: «Хоть будет с кем поработать» — и плавно начал «входить в круг внимания». Сосредоточившись и обретя полное душевное равновесие, он принялся разогреваться, тщательно прозванивая все свое тело и смещая «точку сборки» на физический план, затем несколько минут «дышал» и, сделав пару упражнений на координацию, начал потихонечку переходить к растяжке.

Тем временем показался переодевшийся Евгений Паников — в роскошной шелковой каратэге с множеством эмблем, перепоясанный толстым, черным как сажа мастерским поясом, — и на его фоне второй гость, одетый в выцветшие боксерские трусы и футболку с надписью «Миру мир» на груди, смотрелся убого и жалко. Секунду он осматривался, потом отошел в самый дальний угол зала и принялся разминаться, а Титов, сразу же заметив, что растяжка и координация у него выше всяких похвал, подтянулся поближе и принялся выполнять формальные упражнения — «ката». Со стороны это, должно быть, смотрелось впечатляюще: резкие, концентрированные удары конечностями, громкие, полные энергии, боевые крики, — но, никакого внимания на это даже не обратив, гость в трусах стал делать что-то похожее на боксерский бой с тенью, только движения его рук и ног были расслабленно-плавные, а сам он был весь какой-то расхлябанный, как будто состоял сплошь из шарниров, однако во всем, что он делал, чувствовалась какая-то целесообразность и гармония. Внезапно на пару секунд он врубил полную скорость и с быстротою молнии нанес во все стороны десяток ударов, притопывая ступнями в такт, и было слышно, как свистит рассекаемый воздух, а со стороны казалось, будто танцует он странный, ни на что не похожий танец на скользкой ледяной поверхности. В этот самый момент сэнсэй Алексеев, складно вешавший на уши своим ученикам что-то про концентрацию и скорость, позвал:

— Юрий Федорович, вы не покажете нам тамесивари? — и, подмигнув, показал на аккуратно напиленные дюймовые доски, — мол, давай, Юрка, отрабатывай свое присутствие здесь.

Собственно, Титов был не против, и проломив рукой две деревяшки, сложенные вместе, он попросил поставить сразу пять и мощным йоко-гири разбил напополам и их. Зрелище впечатляло, глаза ученические восторженно округлились, а сэнсэй Алексеев, мысленно прикидывая, что, вероятно, плату за обучение можно будет скоро повысить, изрек:

— Вот к чему ведут длительные, а самое главное, регулярные занятия; постоянство — залог успеха.

Чувствуя, что еще немного — и он хозяину зала въедет по верхнему уровню, Титов отошел подальше и, выбрав ученичка пошустрее, принялся отрабатывать на нем жесткие концентрированные блоки, пока тот не взвыл и руки у него не посинели, — ничего, его самого учили так же; потом взял двух семпаев и минут пять работал с ними в среднем контакте, пока они не загнулись, и, наконец, встал в свободный спарринг с самим носителем мастерского кушака Евгением Паниковым.

Видимо, тяжелый черный пояс был весьма обременителен, и его владелец явно уступал своему сопернику и в скорости, и в силе удара, а когда Титов провел свою «коронку» — два прямых рукой по верхнему уровню и мощный «мае-гири» в солнечное, — то обладателя шелкового кимоно скрючило, и только минут через пять он перевел дух и в шутку сказал, улыбаясь:

— Ну ты и падла, Юрий Федорович.

Тот, не понимая, пожал плечами — ясно ведь, что каждый входящий выходит как может, — и, встретившись взглядом с взиравшим с интересом на спарринг вторым гостем, поинтересовался:

— Не хотите поработать?

Тот улыбнулся вежливо и сказал:

— С вами не могу, вы такой быстрый и жесткий, что-нибудь случится обязательно.

Это Титову весьма не понравилось и, промолвив язвительно:

— Если что-нибудь случится, то только с вами, — нагло стал дожимать: — Давайте поработаем, раз уж пришли, я сильно бить не буду. — И не замечая, как заулыбался при этих словах Евгений Паников, знавший, видимо, обладателя боксерских трусов слишком хорошо, произнес: — Ну?

Зря он так настаивал на спарринге, абсолютно зря. Оказалось, что беспорточный гость двигается быстро и мягко, подобно голодному тигру, и все Юрины удары увязали в его защите, как камни в зыбучих песках, а секунд через тридцать случилось предсказанное «что-нибудь»: сильным ударом по печени Титова лишили дыхания, а затем, жалея, точно дозированным маваси-гири задвинули по голове, челюсть не раздробив, а просто вырубив напрочь. Словом, как и обещали.

Юра Титов оторвал глаза от карамзинской «Истории государства Российского» и, подумав: «Хороши же были у меня предки», принялся изучать свое прошлое дальше. Оказалось, что о саамах, небольшом народе, жившем на Крайнем Севере, было хорошо известно в Центральной Европе еще в девятом веке. Мало того, даже в первом веке нашей эры римский историк Корнелий Тацит в своем труде «Германия» дословно описал быт и нравы саамов. Несомненно, интерес к лапландцам объяснялся тем, что их авторитет как чародеев и кудесников был высок необычайно. У финнов для обозначения сильного колдуна употребляется выражение «настоящий лопарь», а в Англии в том же смысле использовалось словосочетание «лопарские колдуньи». На Руси, оказывается, также разнеслась слава о саамах как об опасных чародеях, и даже когда в 1584 году Иван Грозный призвал волхвов с севера и те предсказали его неизбежную смерть 18 марта, то предначертание исполнилось в точности: в назначенный день за шахматной доской царь вдруг ослабел и повалился навзничь…

Скула после вчерашнего нокаута болела нестерпимо, и, наполнив заварной чайник разбодяженными в кипятке «кубиками пищевыми», Юра осторожно вставил его носик между своих опухших губ и, морщась, принялся глотать горячую, чем-то напоминающую настоящий бульон жидкость. Никогда еще его не вырубали так — как зазевавшегося первогодка-несмышленыша, — но, утешаясь тем фактом, что и на старуху бывает проруха, а также тем, что мир тесен — авось еще придется с обладателем боксерских трусов повстречаться, — аспирант не унывал и, подкрепившись кое-как, принялся грызть гранит науки далее.

Так вот, средневековая Лапландия была настоящим университетом магов. Иоганн Шеффер в своем труде «Лапония» свидетельствовал, что норвежцы, шведы и финны посылали своих детей к лапландцам для обучения колдовству. И вообще, существует теория, что жившие до прихода на Кольский полуостров где-то в Приуралье саамы являются носителями отголосков культуры древней могущественной цивилизации проарийского толка.

С облегчением заметив, что на часах уже начало двенадцатого, аспирант радостно оторвался от кладезя знаний и, облачившись в строгий серый костюм с модным широким галстуком, глянул на себя в зеркало. На фоне академического прикида его перекошенная набок физиономия с посиневшей кое-где левой стороной смотрелась еще более зловеще, и, нацепив черные очки, Юра показал себе язык и двинул на выход. На улице по-прежнему было жарко, однако, чтобы не терять солидности, он снимать пиджак не стал и, пока добрался до Музея антропологии и этнографии, стал мокрым как мышь. Доктор наук Старосельский отыскался без особого труда: он величественно стоял на гранитной набережной прямо напротив Кунсткамеры и своим взором, шевелюрой и подтяжками заметно выделялся на всеобщем сером фоне. Заметив подопечного, он почему-то вздрогнул и, промолвив обреченно:

— Пойдемте, Юра, нас ждут, — направился ко входу в здание.

Директор заведения когда-то изволил у Старосельского крепить свою научную квалификацию, а потому без лишних проволочек потянулся к телефонной трубке и какую-то Наталью Павловну озадачил заняться аспирантом по-настоящему, а самому Титову сказал так:

— По коридору в конце налево есть дверь. За ней имеется научная сотрудница Смирнова, так вот, по всем вопросам надо обращаться прямо к ней, а сюда ходить больше не надо.

И с пожеланиями удачи Титова из кабинета выперли.

Как и учили, аспирант миновал груду каких-то стеллажей и, обнаружив сразу за сортиром обшарпанную, давно не крашенную дверь, снял очки, постучался и, не дождавшись ответа, зашел. И сразу же обнаружил, что наш мир весьма тесен: за стоящим в углу письменным столом сидела вчерашняя брюнетистая красотка из сквера и своими широко открывшимися от удивления глазами цвета голубой мечты взирала на асимметричную физиономию вошедшего.

— Добрый день, Наталья Павловна. — Юра почему-то здорово обрадовался встрече, а она, отозвавшись несколько странно, негромко спросила:

— Это вас так тогда, да?

И обнаружилось, что голос у ней мелодичный, а зубы белые и ровные.

— Нет, это уже после, — доходчиво пояснил посетитель и, представившись: — Аспирант Титов, пишу о лапландских нойдах, — вдруг быстро проделал несколько движений, подражая шаманскому камланию.

В сочетании с серым костюмом и подбитой скулой это смотрелось не очень-то изящно, однако научная сотрудница, внезапно расхохотавшись, сразу же предложила болезному чайку, и стало ясно, что девица она простая и компанейская. Когда минут через пятнадцать открылась дверь и на пороге показался обеспокоенный судьбою своего питомца доктор Старосельский, то, сразу же успокоившись, он пожелал всем счастливо оставаться и отчалил, а Наталья Павловна вдруг поперхнулась и спросила с ужасом:

— А это кто был?

— Мой научный руководитель, — гордо отозвался аспирант Титов и, отхлебнув из чашки, зачем-то свою подбитую харю потрогал.

Уже через неделю он про шаманов знал гораздо больше, чем требуется простому человеку для счастливой жизни. Как оказалось, стать нойдой мог любой саам в расцвете духовных и телесных сил, и считалось важным, чтобы зубы непременно находились у него в порядке. Предполагалось, что кандидат мог простоять часами босиком в снегу и без ущерба для здоровья лизать калившиеся долго в пламени костра железные предметы. Общаясь с духами, он должен был свободно ориентироваться в пространстве с завязанными глазами, искать пропавшие предметы и людей, лечить болезни и убивать врагов на расстоянии. Сильному нойде, такому, как легендарные Ломпсоло, Сырнец и Акмели Антериус, полагалось иметь свой сейд и кормить его кровью с жиром, а в случае надобности, развязывая один за другим три волшебных узла, вызывать появление вначале умеренного, затем сильного ветра и, наконец, урагана с громом и молниями «от одного края неба до другого».

Однако наряду с шаманами Титова очень занимал еще один вопрос, и вскоре ему открылось, что Наталья Павловна разведена, грудь ее высока, а ноги стройны и полового впечатления он на нее пока не произвел. Ну что ж, в научных сферах бывает так, не всякая проблема решается сразу, и, помня основной закон сопротивления — была бы сила, а момент всегда найдется, — особо Юра не переживал: никуда научная сотрудница от него не денется. Известно ведь, что все бабы дуры, а красивые — в особенности.

В «заказнике» было неуютно. Света не хватало, стеллажей тоже, и многое было свалено прямо на пол, — словом, бардак.

— Вот здесь, Юра, посмотри. — Смирнова аккуратно, чтобы не испачкаться о залежи пыли, приподнялась на пару ступенек по стремянке, и, глядя на ее хорошо развитые икры, плотно обтянутые колготками, Титов почему-то сразу вспотел и сглотнул обильно набежавшую слюну.

Сегодня научная сотрудница была хороша на редкость: короткое приталенное платье-сафари нежно-песочного цвета мягко облегало все ее формы, а туфли-лодочки на высоком каблуке делали ноги растущими прямо из подмышек, — и аспирант подумал: «Интересно, а в койке она так же хороша, как выглядит?» Однако вслух ничего не сказав, он быстро подошел к указанному стеллажу поближе и, стараясь в облаке сразу же поднявшейся пыли не дышать, потянул сверху узел с шаманским барахлом.

— Фу ты. — Хорошенький носик Натальи Павловны сморщился, однако она сразу же с интересом присела на корточки рядышком со свертком, и Юра заметил, что коленки у нее круглые и розовые.

Когда достали саамский бубен, то сразу стало ясно, что хозяин его был нойдой очень сильным: на поверхности камлата красной краской был нарисован знак бога небес Мадератча, а с ним общались только самые могущественные шаманы.

— А ты знаешь, Юра, что обод его сделан из дерева, растущего посолонь, то есть по движению солнца, с востока на запад, — ярко блеснула эрудицией Наталья Павловна и постучала наманикюренным пальчиком по поблекшему от времени изображению богини земли Маддер-Акке, а Титов еле сдержался, чтобы не схватить ее крепко-крепко.

Внезапно в голову ему пришла свежая мысль, и под недоуменным взглядом научной сотрудницы он скинул с себя рубаху, с гордостью обнажив при этом мускулистый торс с хорошо прочеканенными грудными мышцами, и сноровисто обрядился в пропыленную шаманскую парку.

— Юра, это с тобой чего? — Наталья Павловна улыбалась, но смотрела на него как-то странновато, а он тем временем навесил себе на грудь ожерелье из когтей и зубов медведя, принесенного в жертву Маддер-Акке, и, пояснив:

— Камлать буду, — положил специальное кольцо «арпа» на изображенный в центре знак бога солнца Пейве.

Взяв в левую руку колотушку из оленьего рога, он принялся бить в бубен, двигаясь и подпевая подобно нойде из норвежского документального фильма о лапландских саамах.

— А ничего у тебя получается. — Наталья Павловна внезапно звонко расхохоталась, а Юра, глянув на нее строго, твердым голосом повелительно произнес:

— Глаза мне завяжи, — и указал подбородком на ветхую от времени полоску замши.

Засмеявшись еще заливистее, научная сотрудница приблизилась к нему и пальчиками, от которых пахло французскими духами «Фиджи», ловко закрепила повязку узлом, одобрив:

— Ну ты, Юрка, и хорош теперь.

Титов ее уже не слышал, — он вдруг понял, что начинает ощущать неясный пока еще ритм и двигаться в соответствии с ним, пение его сделалось более громким, а звуки, казалось, рождались не в горле, а шли прямо из живота. Несмотря на завязанные глаза, он неожиданно увидел разливавшийся вокруг него яркий свет, а в нем находившееся рядом — стеллажи, экспонаты, Наталью Павловну, — и, глянув на нее повнимательней, он совершенно отчетливо заметил, что она беременна. Тем временем далекие звуки камлата в чьих-то могучих руках приблизились, и, двигаясь полностью согласно с ними, Юра вдруг почувствовал, как на него с бешеной скоростью надвигаются бескрайние сверкающие под солнцем просторы тундры, над которой великий Айеке-Тиермес гонится за огромным золоторогим оленем Мяндашем. Подобный вихрю, танец внезапно прервался, и, обессилев, аспирант неподвижно вытянулся на грязном полу, чувствуя, как сам он стремительно переносится сквозь прозрачные воды Сейд-озера куда-то неизмеримо глубоко в недра земли. Он не почувствовал, как громко вскрикнувшая при виде его бездыханного тела научная сотрудница начала его тормошить, и не услышал, как, стуча каблучками, она через секунду побежала за подмогой, — он неслышно двигался по Ябме — Аккоабимо — стране Матери-Смерти, где живут души умерших праведно добрых людей.

Быстро миновав рай саамов, он очутился около мрачного спуска, окруженного остроконечными черными базальтовыми скалами и, мгновенно оказавшись в еще более глубинном царстве смертоносного Рото-абимо, своими глазами узрел невыносимые муки тех, кто прожил свою жизнь во зле. Грешники медленно замерзали в студеных водах бездонных адских озер, страшный оборотень Тал сдирал своими огромными когтями кожу с их голов, ужасные упыри-равки грызли своими железными зубами их кости, и постепенно их сердца превращались в осколки льда. От созерцания чужих страданий аспиранта оторвал громоподобный, похожий на звук водопада, голос, и, обернувшись, он увидел горящие кровавым огнем глаза самого Рото-абимо.

— Ты услышал звук моего камлата, — подобно сходящей с гор лавине, произнес владыка ада. — Я научил тебя своей волшебной песне, и теперь мы будем всегда вместе — ты и я.

Титов почувствовал, как на него стремительно надвинулось темное облако, на мгновение он ощутил свое сердце прозрачной, звенящей льдинкой, плавающей в черных водах озера Смерти, и его закатившиеся глаза открылись.

Прямо перед собой он узрел взволнованное лицо склонившейся над ним научной сотрудницы, а уже через секунду в дверях стал слышен козлетон директора:

— Ну как он там, Наталья Павловна? «Скорая» сейчас приедет.

Внезапно аспирант поднялся на ноги так стремительно, что его спасители даже вскрикнули. Во всем его теле ощущалась небывалая легкость, оно было просто переполнено энергией, а в голове слышался далекий звук камлания Рото-абимо: «Голод, голод, голод…» Мгновенно что-то темное и вязкое обволокло мозг Титова, и, ощущая, что движется в такт с могучей, всеразрушающей силой, он подскочил к козлобородому музейному руководителю и, замкнув кольцо большого и указательного пальца, одним движением порвал дряблое старческое горло. Дико завизжала от ужаса забрызганная директорской кровью Наталья Павловна, а когда быстрым рывком аспирант содрал с нее платье, она вдруг замолчала и, прикрывая свою знаменитую грудь, обтянутую кружевным французским лифчиком, начала лепетать:

— Юра, ну что ты делаешь, Юра.

Рассмеявшись, Титов скинул с себя мешавшую ему шаманскую парку, и, ухватив научную сотрудницу за волосы, в мгновение ока разорвал на ней колготки вместе с трусиками и, не обращая внимания на поднявшийся снова бабий визг, швырнул ее ягодицами кверху на ворох истлевшего музейного барахла. Мощным, рассчитанным движением он тут же глубоко вошел в нее, а когда тело его жертвы от боли затрепетало и раздался громкий женский стон, Титов улыбнулся и не останавливался до тех пор, пока глаза его не закатились и из широко открывшегося рта не вырвался торжествующий крик обладания.

Где-то глубоко в сознании звуки камлата раздавались по-прежнему, и, глянув брезгливо на сразу ставшее ненужным, потерявшее всю свою привлекательность, скрюченное на груде тряпья тело рыдающей Натальи Павловны, аспирант хмыкнул и легким ударом ладони в лоб сломал ей шейные позвонки. Научная сотрудница, коротко вскрикнув, вытянулась неподвижно, а прикидывавший судорожно, чем бы ей вскрыть грудную клетку, Титов внезапно услышал за дверью в коридоре голос сержанта из охраны:

— Вот здесь он лежит, наверное.

И внутрь ввалился его обладатель в сопровождении санитаров с носилками.

Мент оказался не дурак: при виде двух жмуров, лежащих на полу, и аспиранта с голым торсом, измаранным кровищей, он не растерялся и без всяких там «стой, стрелять буду» вытянул из кобуры свой табельный ПМ, дослал патрон и, рявкнув: «На колени, руки на затылок», нацелил пушку Титову прямо в лоб. «И-и-и», — уже через долю секунды раздался звук отрикошетившей от чего-то железного пули, а поднырнувший под вооруженную сержантскую руку аспирант провел мощнейший суто-учи по сонной артерии мента и, замочив его на месте у остолбеневших эскулапов на глазах, поднял ствол и бросился в коридор. Сейчас же оттуда раздались крики: «Стой, стреляю», и прозвучали резкие хлопки выстрелов, затем было слышно, как что-то грохнулось на пол, а через минуту заваливший аспиранта старшина втащил его неподвижное тело в «заказник», волоча повязанного за руку, как куль с мукой.

Титов был без сознания: два девятимиллиметровых кусочка свинца, покрытых оболочкой, глубоко засели у него в животе, из огромного входного отверстия обильно струилась кровь; и на всякий случай раненого связав, мент сказал лепилам: «Что хотите делайте, только чтобы не сдох» — и побежал звонить своим. Вызвав оперативную группу и транспорт для холодных и чуть теплого, он поспешил назад и уже в коридоре услышал чью-то громкую, выразительную ругань.

Подтянувшись поближе, он распахнул дверь, и первое, что узрел, были бледные, перекошенные от изумления лица эскулапов. Следуя за их взглядом, он увидел то, от чего и сам остолбенел: на полу сидел умиравший пять минут назад задержанный и, громко матерясь, видимо от боли, энергично растирал связанными руками огромный нежно-розовый шрам на животе.

Где-то через час аспиранта этапировали в ИВС — изолятор временного содержания при местном отделении милиции. Здесь его обшмонали, но окунули в подвал не сразу, вначале пристегнули «скрепками» к трубе в руж-парке, и каждый мент, скорбя о своем коллеге, погибшем от рук Титова, пинал того ногами по почкам, сколько чекистская душа желала. Только через день задержанному дали почитать бумажонку о заключении под стражу, отметелили напоследок качественно и, погрузив в «черный ворон», повезли в Кресты.

Если доведется вам когда-нибудь, граждане, проплывать на речном трамвайчике мимо Арсенальной набережной и спросите вы милую девушку-гида: «Пардон, а что это за архитектурный комплекс?» — а она ответит вам, улыбаясь ласково: «Так это ж картонажная фабрика номер один», то не верьте, милые, тюрьма это, СИЗО — следственный изолятор, то есть построенный давно еще в виде крестообразных корпусов, отсюда, кстати, и название.

Здесь аспиранта обшмонали еще разок, затем он «сыграл на рояле», сфотографировался и помылся, получил казенные шмотки, и наконец, глянув предварительно в волчок, пушкарь отворил будару и запустил Титова в хату.

Это был стандартный восьмиметровый крестовский трюм, борта его были отделаны цементной шубой, на одном из них висела «камерная балаболка» — радиорепродуктор, а в углу, за подобием перегородки, находилась «эстрада» — унитаз то есть. Несмотря на ограниченные размеры помещения, размещалось в нем человек с десяток, и как только дверь за контролером захлопнулась, один из находившихся в камере подволокся к аспиранту и, сразу угадав в нем новичка, спросил:

— Эй, брус параличный, за что в торбу бросили?

Не понимая, взглянул Титов холодно в выцветшие, зеленоватые буркалы и промолчал, а любопытствующий довольно ощерился, продемонстрировав полную гнилых зубов пасть, и с поганой интонацией сказанное перевел:

— За что взяли тебя, пухнарь?

Момент для беседы был явно неподходящий, и, коротко заметив:

— А ты что, мент или следователь, чтобы вопросы задавать? — Титов направился к пустовавшей на верхотуре шконке, откуда открывался прекрасный вид на парашу.

— Эй, постой, Васек. — Не унимающийся любопытствующий вдруг к аспиранту подскочил и, промолвив вкрадчиво: — Это моя плацкарта, за нее замаксать надо, — быстро скинул уже положенный матрац со шконки.

Все присутствующие, видимо уставшие от серой монотонности будней, с живым интересом взирали на происходящее, и как выяснилось уже через секунду, не напрасно: мгновенно ощутив, что его пытаются достать, Юра дико вскрикнул и сильным уракен-учи вдарил гнилозубому обидчику прямо в нос. Хрипло вскрикнув, тот сразу же закрыл лицо руками, и сквозь ладони на пол камеры начали падать капли крови, а ребро правой ноги аспиранта уже впечаталось ему в печень, и, когда от сильной боли его согнуло пополам, мощным ударом по затылку Титов вырубил его напрочь и затем, не поленившись, как показывали в каком-то фильме, сунул мордой в унитаз.

За поверженного обладателя гнилой пасти не вступился никто, и, спокойно на новом месте обосновавшись, аспирант не спеша огляделся вокруг. В камере присутствовали люди разные, но всех их объединяло одно — какая-то потерянность, паскудно-забитое выражение в глазах и готовность выжить любой ценой.

— Здорово вы ему врезали, — услышал он в этот момент негромкий голос и, обернувшись, увидел нестарого еще мужика в очках, — Яхимсон Яков Михайлович, расхититель соцсобственности. — И чувствуя, что ничего плохого не будет, разговорчивый придвинулся поближе.

Аспирант пожал влажную, дряблую ладонь и промолчал, зато собеседник его явно страдал словесным недержанием, и очень скоро стало ясно, что насчет своих однокрытников Титов попал конкретно в цвет. Окунули его, оказывается, в хату лунявую — туда, где собрались «выломившиеся на кормушку» — те, кто, не поладив со своими сокамерниками, вызвал контрольную службу, и даже своей «дороги» — связи то есть — в камере не было.

— Вот этот, — Яхимсон поднял бровь и незаметно указал на хмурого, со снулым взглядом парня, — контактер, Парашу целовал каждый вечер, а вот, видите того, со шрамом на лбу, — он кивнул подбородком куда-то в угол, — своих подельщиков сдал, так его запарафинили, — еле вырвался, прямо с параши, да ведь все равно никуда не денется, — на зоне отпетушат.

Интересный такой получился разговор, содержательный. Оказалось, что ранее не судимых помещают в следственном изоляторе в камерах вместе с теми, кто на зоне уже бывал, ну а те, быстро становясь обирохами, сдирают шерсть с однокрытников, не стесняясь. Благо способов придумано множество.

Можно, скажем, для начала «сыграть на балалайке» — спящей жертве вставить бумажку между пальцами ног и поджечь; можно оттянуть у нее кожу на животе и резко ударить — хорошая штука, «банки ставить» называется; можно также применить бастанду — лупить что есть силы по пяткам ног. Кроме того, можно сыграть в такие милые игры, как «чмок» или «сапог», а лучше всего просто «сандальнуть» лежащего по голове ногами, обутыми в кирзовые ботинки ЧТЗ. Однако лучше всего, конечно, найти предлог и человека запарафинить — накинуть ему на шею полотенце и, когда он сознание потеряет, провести ему членом по губам, чтобы пришел он в себя на параше и всю оставшуюся жизнь на себе носил клеймо отверженного. После этого его можно заставлять делать самую грязную работу, разговаривать и садиться с ним за стол западло, ну а если будет настроение, то и трахнуть его можно где-нибудь в самом темном углу хаты.

Титов глянул на горизонт: на фоне тюремной решки пряталось за облака скупое ужае осеннее солнышко, — и первый раз за все время он спросил:

— А сам-то ты почему здесь?

Оказалось, что один из прежних соседей Якова Михайловича по камере имел уже две ходки, а также портачку на груди, изображавшую беса, проткнутого кинжалом, и потому уж очень он подследственного расхитителя собственности доставал, заявляя громко, что «раз жиды пархатые Христа распяли, то пускай Яхимсон своей поганой жопой за это дело ответит». Когда ж он от слов начал переходить к делу и для начала стал заставлять ломового «гарнир хавать» — дерьмо то есть, тот не стерпел и, бомбанув, вызвал «кукушек», которые и кинули его в лунявку.

— Здесь все же лучше гораздо. — Яков Михайлович внезапно замолчал и, переждав, пока уже оклемавшийся гнилозубый, у которого на месте носа было большое кровавое месиво, отойдет подальше, сказал: — Говорят, он на зоне шестерил, и в хате своей за карточный долг его чуть не опустили, а вот здесь сколько крови попортила всем эта сволочь корзубая — не мерено.

В голове Титова внезапно звуки бубна и голос Рото-абимо стали слышны сильнее, и, придвинувшись к чуть живому гнилозубому, распростертому на самом престижном месте — внизу у окна, он за ухо поднял его с плацкарты, скинул его матрац в проход и сказал:

— Теперь помещаться будешь у параши.

Заметив, что тот медлит, аспирант мгновенно выпрыгнул вверх и, сильно ударив его основанием стопы в распухший нос, даже не глянул в сторону сразу упавшего тела, а, сдернув лежавшее на соседней койке лицо кавказской национальности на пол, громко позвал:

— Эй, Яхимсон, сюда иди.

В это время чернявый сын гор вскочил с пола и с криком: «Я маму твою…» — попытался захватить Титова за шею, но, получив сразу же сильный удар коленом в пах, замолчал и согнулся, а падающий удар локтем в основание черепа заставил его вытянуться неподвижно под нарами.

— Теперь будешь спать здесь. — Аспирант пнул начавшего было вылезать кавказца в живот и, показав расхитителю соцсобственности на освободившуюся койку, поднял глаза на окружающих и тихо спросил: — Возражения есть?

— Это хорошо, что ты мента замочил до кучи, — промолвил Яхимсон и, дождавшись, пока Титов передвинет коня, надолго задумался.

Вот уже час, как они играли в шахматы, и аспирант, который молча слушал бубен Рото-абимо, постоянно выигрывал, хотя расхититель соцсобственности и клялся, что имел первый разряд.

— Понимаешь, — перворазрядник решился было сделать рокировку, но почему-то передумал, — ведь главное что, было бы к чему прицепиться, а сто семнадцатая — это хороший предлог испоганить жизнь человеку. Это у нас в лунявке беспредел, а в нормальной хате все по закону — там иерархия столовая.

Расхититель внезапно понял, что проморгал ферзя, вздохнул, горестно поцокал языком и политинформацию продолжил.

— За первым столом помещаются хозяева хаты — блюстители воровских законов. Второй стол — «пристяж» — доводящие решения первостольников до сокамерников. За третьим столом бойцы сидят, вершат суд и наказание от имени первого стола, по принципу «лучше перегнуть, чем недогнуть». Картинка обычно набита у них на плече — гладиатор с мечом. Четвертый стол для людей в возрасте, они ни за что не отвечают и живут по принципу «моя хата с краю». Пятый стол для людей, отвечающих за «дорогу», самих их называют «конями», а бывают они дневные и ночные. Так я к чему все это говорю, — Яхимсон вытер свой несколько широкий книзу нос и, опять вздохнув, положил своего короля на шахматную доску, — если вся эта накипь на первом столе чего-то захочет, своего она добьется непременно. А чтобы легче человека достать, много всякой фигни напридумано, взять хотя бы прописку, — расхититель неожиданно махнул в неопределенном направлении рукой, — ну, в начале проводится «фоловка» — знакомство с законами тюрьмы, беглый, можно сказать, обзор. А потом — экзамен, собственно, эта самая прописка и есть. Вопросы разные задают, типа: «Мать продашь или в задницу дашь?» Или там: «Что будешь есть, хлеб с параши или мыло со стола?» Затем предложат проделать что-нибудь, ну, к примеру, скомандуют «садись», и во всем обязательно есть подляна какая-нибудь. Чуть оступился, и тебя опустят. Сколько дохлой рвани малолетней, не выдержав прописки, стало вафлерами — один Бог знает.

Яхимсон нынче был говорливей обычного, потому как с утра его навещал адвокат и поведал, что трестовский папа нажал в обкоме и оттуда уже был звонок самому главному дракону.

Титов же своего «доктора» еще ни разу не видел, таскали его только к «сове» — следователю прокуратуры, и когда Рото-абимо дал прочесть мысли того, аспиранта от внезапно набежавшей бешеной злобы даже затрясло.

Звали служителя закона Сергеем Васильевичем Трофимовым, и, внешне совершенно невзрачный — щупловатый, лысый, в очках, из-под которых виднелись маленькие бегающие глазенки, — он буквально упивался своей властью над судьбами человеческими. В жизни своей он сам не имел ничего — ни мужской потенции нормальной, ни друзей, ни счастья семейного, — а была у него только возможность кидать за решетку людей, и ощущение полной зависимости сидящего перед ним подследственного от того, что нарисуют в протоколе его маленькие, вечно потные ручонки, наполняло душу следователя восторгом и ликованием. Он и взятки-то брал весьма осторожно и с опаской, чтобы только, не дай Бог, не поймали, и попасть в тюрьму боялся гораздо меньше, чем лишиться любимого дела всей жизни своей.

Обычно Сергей Васильевич любил, чтобы клиент перед допросом попарился в «стакане», и когда Титова поволокли на исповедь вторично, то оказалось, что следователь пока еще был занят, и только, прокантовавшись больше часа в одноместной, с низким потолком камере, аспирант предстал перед его блиставшими из-за мутных стекол очами. Пушкарь закрыл за ним решетчатую дверь тигрятника и из хаты вышел, а Трофимов закурил, разложил бумажонки по всему столу и с энтузиазмом начал мотать подследственному душу. Собственно, ничего такого сложного в деле не было — оставалось установить вменяемость клиента, и предстояло лишь написать постановление о проведении психэкспертизы, вот только сам подследственный уж очень Сергею Васильевичу не нравился: ведет себя нагло, смотрит вызывающе, будто в самую душу глядит, и не понимает, дурачок, что сто вторая статья на лбу у него светится.

Поиграв с полчаса в вопросы и ответы, Трофимов написал на протоколе: «От чтения и подписи отказался», кликнул контролера и, когда Титова увели, закурив «Столичную», негромко сам себе сказал: «Вот сволочь косоглазая, не уважает».

Когда вернувшийся в хату аспирант с мрачным видом расположился в одиночестве, к нему, как всегда, подсел Яхимсон, для приличия секунду помолчал и, вздохнув, сказал:

— Следак тебя как пить дать погонит на пятиминутку, так ты объяви себя Наполеоном, коси на вольтанутого, и хоть говорят, что в доме жизнерадостных житуха не сахар, один аминазин чего стоит, но все-таки «на луну» не отправят. А так статья у тебя подрасстрельная, и в лучшем случае попадешь ты на крытку с такой аркой, что откинешься оттуда прямо в журню.

В это самое время откуда-то из угла послышалось шуршание промасленной бумаги, и в воздухе разлился ни с чем не сравнимый аромат копченостей и чеснока, — оказывается, это гнилозубый начал интересоваться содержимым присланной ему «коки» — передачи то есть. Ни слова не сказав, Титов поднялся и, неторопливо приблизившись к уже исходившему на слюну обладателю харчей, все так же молча вырвал фанерный ящик из его рук.

— Это мое, отдай, падла.

В пальцах гнилозубого блеснула «мойка» — безопасная бритва, с одной стороны обмотанная изолентой, и когда ее лезвие стремительно рассекло воздух в сантиметре от глаз увернувшегося мгновенно аспиранта, тот, не расставаясь со жратвой, пнул ее хозяина в пах.

Того сразу же скрючило, и, не в силах устоять от страшной боли на ногах, он ткнулся мордой в пол, и сейчас же на его голову и ребра посыпались сокрушительные удары титовских каблуков. Они продолжались до тех пор, пока распростертое тело не перестало содрогаться, а крики ярости не превратились в стоны, и в полной тишине, все так же не торопясь, аспирант вернулся на свое место.

— Я этого есть не буду, — подчеркнуто громко, чтобы слышали все, заявил Яхимсон, а получив от Титова удар рукой наотмашь по лицу, такой, что кровь, сопли и слезы хлынули одновременно, утерся и, как видно, передумал.

Отрезав здоровенный ломоть «белинского», он положил сверху толстым слоем копченый «чушкин бушлат» и, расшматовав большую головку чеснока на дольки, все это протянул аспиранту, потом не забыл себя и, яростно кусая пахнувшее обворожительно сало, промолвил:

— Ты не поверишь, Юра, до кичи этой поганой вообще на свинину не смотрел, хавал только кошерное, а здесь — вот пожалуйста, жизнь довела, и оказалось, что брюхо ближе, чем Бог.

Титов глянул сквозь его сразу вспотевшее, залоснившееся лицо и не ответил, в голове его слышались звуки камлата. Около параши же раздавались звуки несколько другие: там гнилозубого рвало кровью.

Оказалось, что в уголовно-процессуальной процедуре Яков Михайлович шарил классно, — и недели не прошло, как аспиранта поволокли на психиатрическую экспертизу, которая его вменяемость подтвердила в шесть секунд. Сергей Васильевич Трофимов медлить тоже не стал, — обвиниловку нарисовал шустро, не забыв факторы отягощающие: мента при исполнении и честь девичью поруганную, — а когда свое творение посаженному в клетку арестанту представлял, то не сдержался, и губы его скривила довольная, паскудная усмешка.

В это самое мгновение аспирант на тяжелую решетчатую дверь надавил, совершенно непонятно почему замок щелкнул, и уже через секунду крепкие как сталь пальцы оказались на дряблой, плохо выбритой следовательской шее. Вскрикнул испуганно Сергей Васильевич, а в глазенки ему не мигая смотрели черные как смоль зрачки подозреваемого, и это было так страшно, что Трофимов пискнул еще разок, и в воздухе раздался запах гадостный — служитель закона наделал в штаны. Не сказав ни слова, громко и презрительно рассмеялся аспирант и вернулся в клетку, а приболевший следователь кликнул вертухая и быстро побежал вначале позаботиться о своих штанах, а уж потом об изменении режима содержания подследственного.

Процесс был отлажен, и без проволочек Титова кинули в «будку сучью» — одиночную камеру, где откидная доска была пристегнута к стенке и находиться в которой полагалось непременно в браслетах. А чтобы пребывание в хате было еще более запоминающимся, на полу весело плескалась водичка, что в сочетании с тремя пролетными днями на неделе многих весьма впечатляло.

Однако, видимо, Титов был невпечатлителен. Как только захлопнулась дверь и камера погрузилась в полную темноту, он обнаружил, что и без света прекрасно различает окружающее, и, громко рассмеявшись, легко потянул за пристегнутые к стене нары. Раздался звук лопнувшего металла, и, усевшись на шконке в полулотосе, аспирант расслабился и, остро ощущая свое одиночество, от радости даже улыбнулся — теперь никто не будет мешать ему слушать и разговаривать с Тем, Кто Внушает Ужас. Скоро в голове его раздались звуки камлания, и голос, подобный лавине, прогрохотал:

— Я дам тебе силу тридцати нойд и ярость тридцати раненых медведей, ты будешь вынослив, как олень, изворотлив, как лиса, сердце твое будет холодно, как горный лед, а «видеть» ты будешь на пятьсот полетов стрелы.

— Да, повелитель, — отвечал Титов, не произнося ни слова, а звук бубна стал громче, и голос превратился в ревущий камнепад.

— И ты будешь великим охотником: рука твоя будет тверда, глаз зорок, а ноги неутомимы, и ты будешь приносить добычу к порогу моей куваксы. И так будет, пока Айеке-Тиермес не вонзит свой нож оленю Мяндашу в сердце.

— Да, господин, да, господин, да, господин.

Адвокатом у Титова был плотный, моложавый крепыш в хорошем югославском пиджаке, с лысиной еще только намечающейся, чего нельзя было сказать о солидном, колыхавшемся при ходьбе брюхе. Он уже заранее со всем смирился: коню понятно, что с такого клиента ничего, кроме головной боли, не поимеешь, — а прочитав обвиниловку, и вообще загрустил, однако держался молодцом и все клиента утешал вслух: «Ничего, ничего, сто четвертую натянуть — тут делать нечего». В голове у него была страшная мешанина из мыслей о седьмой модели «Жигулей», деньги за которую надо было отдать еще вчера, о стройной брюнетке Люсе, у которой от него двойня, о каком-то там Остапе Абрамовиче, отбывающем намедни за кордон, а вот каких-либо идей относительно предстоящего процесса не наблюдалось, и аспиранту вдруг очень захотелось медленно вспороть своему защитнику брюхо и глянуть, что же там внутри. Однако он ограничился лишь тем, что посмотрел пристально в сразу испуганно забегавшие «докторские» глазенки и сказал тихо:

— Чтобы до «венца» тебя видно не было.

Уже день сделался коротким и снег выпал, когда начальнички сподобились наконец, погрузили аспиранта в автозак и поволокли «крестить». По пути почему-то ни к селу ни к городу Титову вдруг вспомнилась детсадовская баллада о козле, оказавшемся жертвой полового вопроса. Особенно хорош был финал: «…и вот идет народный суд, гандон на палочке несут…» — и вспомнив неожиданно, какая по жизни была пробка эта Наталья Павловна, аспирант вдруг громко расхохотался, — ну дала бы сразу, сука, может быть, и не врезала бы дубаря, хипежа всего этого не было бы, может быть…

Зал, где намечалось судилище, был набит до отказа: сослуживцы, родственники, общественность любопытствующая, мать ее за ногу, прочая еще какая-то сволочь, — словом, чувствовался живой людской интерес. Судья — средних лет, местами симпатичная еще баба — имела непутевую дочку, гастрит и зарплату в сто восемьдесят ре, а потому брала, но по чину.

Народная заседательница по старости пребывала в маразме и все происходившее воспринимала с трудом, а ее коллега хоть и был достойным и законопослушным мужем, но все время ерзал и заседал неспокойно, — чем-то совершенно несъедобным накормила его намедни родная фабричная рыгаловка, и нынче пролетарию жутко хотелось по-большому, но он мужественно терпел, только исподтишка все время пускал злого духа под украшенный союзным гербом судейский стол.

Гособвинительница — немолодая, белокурая девица в форме, вот уже лет пять безуспешно отлавливавшая свое женское счастье, — дойдя до материалов дела, вдруг покраснела как маков цвет, и аспиранту стало видно, что ей, болезной, тоже очень хочется отдаться кому-нибудь на куче старого тряпья, только чтобы, упаси Господи, не рвали дефицитные колготки. Однако понравилась Титову только секретарь — милое такое созданье, взиравшее на него, как на живое ископаемое чудище, а когда начали проходить в деталях историю в музее, то сразу же она, сердечная, потекла и с девичьей непосредственностью положила свою ручонку куда-то между коленок.

«Лихорадка» трясла присутствующих долго, наконец выслушали всех — даже малахольный аспирантов «лекарь» сподобился пролепетать в своей речуге что-то типа: «Простите его, он больше не будет», и скомандовав паузу, судья с надрывом крикнула секретарше: «Ксюша, будь добра, форточки открой» — и с ненавистью глянула в сторону отравленного заседателя.

Скоро перерыв закончился, и выяснилось, что намотали Титову на полную катушку — приговорили к высшей мере, и довольная общественность одобрительно загалдела, что так ему и надо, гаду. Сейчас же гайдамаки-конвойные защелкнули у него на запястьях браслеты и поволокли из зала суда в «черный воронок», пугая по пути любопытствующих громогласными криками: «Принять к стене».

Когда начали спускаться по мраморной лестнице вниз, аспирант легонечко пошевелил руками за своей спиной и, ощутив, что кисти сразу же стали свободными, мгновенно сделал ими три молниеносных движения. Рото-абимо действительно дал ему силу тридцати медведей, — не вскрикнув даже, два краснопогонника с расколотыми черепами молча уткнулись в лужу из собственных мозгов, а третьему Титов раздробил позвоночник и, вырвав из кобуры ствол, без особой спешки направился к выходу.

Позади послышались истошные крики, женский визг, перемежаемый топотом бегущих ног, и, миновав входную дверь, аспирант буквально уперся в автозак, из которого выгружали привезенного на «венчание» арестанта восточных кровей.

Прикинув сразу, что ехать приятней, чем канать пешедралом, Титов легко махнул рукой, и оба конвоира сразу же молча упали на асфальт: один с разорванным горлом, другой с наполовину снесенным черепом. В следующее мгновение аспирант уже был в кабине и вращал висевший в замке зажигания ключ, а нерастерявшийся подследственный сын гор, распахнув дверцу, вскочил на подножку и закричал бешено: «Рви!».

Однако Титов не спешил: отъехав чуть-чуть вперед, он внимательно проследил в зеркало заднего вида за происходящим, а когда открылись двери и люди в форме рванули по направлению к автозаку, ухмыльнулся и, врубив скорость, резко нажал на газ и дал задний ход. Раздались глухие удары вперемежку с людскими криками, и, размазав преследователей по стене, аспирант улыбнулся еще раз и попер вперед, на правила движения невзирая вовсе.

— На Сенную рули, — с акцентом скомандовал аспирантов попутчик и, встретив насмешливо-презрительный взгляд, пояснил: — Хавира там небитая, на дно ляжем.

Титов хмыкнул, но возникать не стал, и, почти дослушав до конца воззвание на ментовской волне о применении экстренных мер к задержанию особо опасных вооруженных преступников, они вдруг заметили сзади сияние проблесковых фонарей, послышалось гавканье какое-то по громкоговорящему устройству, и два придурка красноперых в желто-поносном «жигуленке» начали вошкаться неподалеку, пытаясь автозак остановить.

Громко рассмеявшись, аспирант резко прибавил газу и, вывернув влево руль, принялся выталкивать лайбу позорную навстречу проходившему как раз кстати трамвайчику. Было видно, как узколобый красноперый рулило судорожно крутил баранку, пытаясь дать отвод, да только было это все дерганье беспонтовое, — раздался глухой удар, и, впилившись на всем ходу в железный сарай на колесах, преследователи отстали, а Титов, врубив сирену, с хипишем допер до Садовой и, услышав окрик попутчика: «Стопори», остановился. Нырнув в парадную, оказавшуюся проходной, они тут же прошли заваленным мусором «сквозняком» и, обогнув Сенную по большой дуге, тщательно проверились, нет ли кого на хвосте. Все было чисто, и, миновав еще один, напоминавший формой и запахом прямую кишку, двор, они поднялись на третий этаж мрачного, в проклятое царское время, видимо, доходного дома, и, глянув на обшарпанный неказистый почтовый ящик, сын гор произнес:

— По железке все. — И особым образом позвонил.

Было слышно, как кто-то подошел изнутри к дверям, зрачок глазка высветился, и сразу же послышался звук открываемых засовов и замков. Мгновенно их запустили в длинный, еле освещенный коридор, клацнули позади клыки ригелей, и раздался взволнованный голос:

— Гомарджоба, батоно Дато, гомарджоба, генацвале. — Нестарый еще грузин радостно пушил усы и, услышав в ответ:

— Здравствуй, Ираклий, накрывай стол, — кинулся куда-то в необъятные недра квартиры, которая, по-видимому, была «двуходкой».

Тот, кого звали Дато, уверенно провел аспиранта в самый конец коридора, повернул направо и, отворив дверь, щелкнул выключателем. Подобное аспирант видел только в музее: все стены комнаты были завешаны картинами в золоченых рамах, в каждом углу стояло по огромной, в рост человека, вазе, а над просторной, трехспальной наверное, кроватью с балдахином висел огромный персидский ковер, узор на котором был не виден из-за навешанного на нем в изобилии холодного оружия. На фоне всего этого великолепия новый аспирантов знакомец смотрелся весьма экзотично: высокий и широкоплечий, а волосатый настолько, что густая черная шерсть выглядывала даже из-за ворота рубахи. И, глянув на Титова так, будто до этого не видел, сын гор сказал:

— Давай знакомиться, генацвале. Я — вора, — и протянул ему сплошь покрытую наколотыми перстнями здоровенную руку.

Время тянулось медленно. Завлекательный поначалу «видак» к концу третьего дня уже осточертел, да и что было толку смотреть порнуху, если Архилин баб приводить запретил категорически: «Слушай, дорогой, все зло от женщин». Читать было нечего, и оставалось только пить под вяленую дыню «Хванчкару» да слушать бесконечные байки расписного рассказчика.

А чего рассказать было у Давида Андрониковича в избытке. Был он не какой-нибудь там «апельсин», купивший воровской «венец» за бабки горячие, а настоящий вор-полнота, коронованный в Печорской пересылке, и рекомендацию ему давал сам легендарный «горный барс» Арсен Кантария. Блатыкаться же учил его законный вор Гоги Чаидзе из Тбилиси, с которым бегал он полуцветным почти два года, пока не намотал свой первый срок. Много чего познавательного услышал аспирант. К примеру, погоняло воровское «Архилин» собою означало «чертогончик» — специальный амулет из трав, дающий, по поверью, неуязвимость при «покупках», а если что-нибудь украсть удачно в день Благовещения, то целый год фартовым будет непременно. Неторопливо Давид Андроникович пил «Хванчкару», потирал свою грудь, где было наколото сердце, пронзенное кинжалом, который, в свою очередь, был обвит змеей в короне, и рассказывал Титову о добрых старых временах, когда любой законник на месте кражи непременно «объявление вешал» — испражнялся то есть, а также, опасаясь оркана — разоблачения, никогда не проходил между столбов, накрытых перекладиной.

В конце недели за обедом, когда старинный Архилинов дольщик Ираклий сбацал такую бастурму, что не оторваться было, Сулакашвили сказал задумчиво:

— Зник — это мазево, но менты долго предел держать не станут, — и, пристально глянув аспиранту в глаза, добавил: — Пора грудями шевелить.

А в голове его Титов прочитал то, что Архилин подумал, но вслух не сказал: не была б нужда крайняя, так он, вор в законе, с дешевым мокрушником и любителем лохматых краж за одним столом не сидел бы. Оказалось, что не так уж давно был Давид Андроникович человеком уважаемым, держал, слава Богу, полгорода, однако, будучи воспитанным настоящими законниками, никогда воровских понятий не нарушал и, держась подальше от наркоты и мокрухи, на порог к себе не пускал «спортсменов», ментов поганых и помпадуров — представителей славной советской власти.

В то же время другие, когда-то люди нормальные, оборзели и начали творить полный беспредел — обжимали друг друга, закорешились с псами высоковольтными и наглыми бандитствующими отморозками, а когда на сходняке Сулакашвили «заявил», то обозвали его лаврушником и поинтересовались, что это делает кавказец в исконно русских землях. Вместо ответа законный вор дал любопытному леща, пустив кровянку, и, молча развернувшись, собрание покинул. Когда же через день «поставили на пику» его поддужного Вахтанга, хоть мокрухи и не хотелось, в оборотку пришлось троих присыпать, а псы беспредельные спалили по-простому Архилина и всех его людей закупленным ментам поганым, а те, разрыв помойку, затрюмовали многих. Однако самым западловым явилось то, что человек, которому доверен был общак, на деле оказался сукой: как только стали беспредельщики его трюмить, обхезался и сдал всю кассу, за что и получил от них же маслину в натуре промеж глаз.

— Теперь я босота, вместо бабок — нищак, а кореша все на нарах закоцанные парятся. — Сулакашвили глянул еще раз на мрачно поедавшего бастурму аспиранта, закатал кусочки мяса в лаваш, откусил и, медленно прожевав, мысль продолжил: — Теперь мне не в подлость просто замокрить тех сукадл, что меня и моих корефанов закозлили.

Он обмакнул толстую, с мясной начинкой трубочку из теста в соус ткемали и, сказав неожиданно:

— Вышак тебе ломится при любом раскладе, а ты — крученый, пищак расписать человеку тебе, как палец обоссать. Если в тему впишешься и со мной двинешь, я тебе «зонтик» дам такой, что менты тебя по жизни не застремят. А по бабкам — доля твоя будет половинная, — не глядя на аспиранта, принялся жевать.

Тот ответил не сразу, — в голове его звучали звуки камлата, и, когда громоподобный голос произнес: «Человек с его семью телами — хорошая добыча, но надо, чтобы он непременно умирал в страхе и мучениях, а еще лучше, если долго», Титов открыл глаза и, глянув на шевелящиеся, измазанные соусом усы Архилина, согласно кивнул.

А между тем зима нынче выдалась ранняя: неожиданно похолодало, намело сугробы, и никто не заметил даже, как подкрался Новый год. Вообще-то, говорят, что праздник этот семейный и встречать его лучше всего дома — среди сопливых детей, обняв супругу и держа на коленях любимого сибирского кота, — однако вылезавшая из стоявших около дверей модного заведения «Корвет» «Жигулей» и даже «Волг» публика придерживалась, вероятно, мнения другого. Синева мужских татуировок выгодно подчеркивала блеск сверкальцев в ушах и на шеях прибывших вместе с расписными кавалерами дам, швейцар на дверях, видимо врубаясь, кто пожаловал, шестерил с чувством и по старой, полковничьей еще, привычке отдавал честь, а когда последний гость зашел внутрь, то сразу же дверь закрыл и навесил здоровенный транспарант: «Закрыто на спецобслуживание».

Как-то незаметно прошли два часа после того, как дорогой и горячо любимый вождь поздравил свою стаю с праздником, всего было выпито и съедено изрядно, а кое-кто, перебрав уже, погрузил свою рожу в салат «Столичный», когда раздался звук мотора и к заведению со стороны помойных баков подъехала седьмая разновидность «Жигулей» небесно-голубого цвета. За рулем ее виднелся молодой лихач кровей кавказских и, услышав напутствие: «Гела, габариты потуши, а двигатель пускай работает, Бог даст — мы быстро», понимающе кивнул: «Да, батоно Дато», — затем хлопнули дверцей, и на очищенный от снега асфальт вылезли аспирант с законником.

Приблизившись к служебному входу, осторожно, чтобы не делать лишнего шуму, ударом кулака Титов пробил покрытую кровельным железом дверь и, отодвинув засовы, вместе с вором зашел внутрь. Миновав заставленный лотками полутемный коридор, они очутились на кухне, и, оглушив двумя ударами пьяненьких уже поваров, аспирант двинулся на громкие звуки музыки — лабали незабываемое: «…взял гоп-стопом мишуру, будет чем играть в, „буру“…» В это время послышался бодрый голос: «Федя, как насчет осетрины?» — и показался халдей в черном смокинге, при бабочке и с красной рожей. Через мгновение он уже был никакой, и, напялив на себя его лепень, Титов приблизился к проходу и глянул.

Посередине зала стоял ломившийся от жратвы и бухала здоровенный Т-образный стол, где-то посадочных мест на шестьдесят, по правую руку от него размещалась невысокая эстрада с чуть теплыми деятелями культурной сферы, и над всем этим великолепием разливался, видимо, способствующий пищеварению мерцающий розовый полумрак.

За своей спиной Титов услышал металлический щелчок, — это законник раскладывал приклад дивного творенья умельца Калашникова, оборудованного соответственно обстоятельствам ПБС — прибором бесшумной стрельбы, — как-никак праздник все-таки, — и коротко спросил: «Который?» Сулакашвили пару секунд всматривался в полумрак, и наконец раздался его свистящий шепот: «Вон тот, налево от блондинки в диадеме», — и аспирант увидел плотного мордоворота с цепким, пронизывающим взглядом, который смачно жрал шашлык по-карски непосредственно с шампура, при этом норовя его острием заехать своей соседке прямо в густо накрашенный глаз. Та ловко уворачивалась и, улыбаясь, приятную беседу не прерывала, а Титов, схватив поднос и неторопливо приблизившись к жующему, почтительно сказал: «Извините, наш повар приготовил сюрприз, но вначале хочет, чтобы вы одобрили, не слишком ли пикантно?» Протолкнув могучим усилием глотки кусок мяса в пищевод, любитель шашлыков осклабился, и, промычав: «Ну, давай посмотрим», с шумом от стола отвалился, и, держась на ногах не совсем твердо, двинулся за аспирантом, причем сразу же с соседнего места поднялся высокий, плечистый обапол и направился следом.

Как только процессия скрылась из вида присутствующих в зале, Титов махнул рукой и, не обращая более внимания на тело сразу же рухнувшего на пол амбала, твердо взял застывшего от ужаса мордоворота за горло и тихонечко пальцы сжал. Захрипев, тот начал медленно опускаться вниз, а уже через мгновение вытянулся около аспирантовых ботинок, и подскочивший Архилин тут же принялся вязать его по рукам и ногам, негромко приговаривая: «Чушок параличный, скоро ты у меня заголубеешь».

Этого Титов уже не слышал, в голове его вдруг снова зазвучало камлание, и, вняв громоподобному: «А самая вкусная добыча — это ужас и омерзение в сердце умершей в позоре женщины», он улыбнулся и под недоумевающий шепот законника: «Ты зачем туда, сейчас шмалять буду» — быстро выдвинулся в зал и щелкнул выключателем.

С небольшой паузой под потолком вспыхнули лампы, ярко высветив красные, размякшие от выпитого хари мужчин и развратные — у их дам, а когда Титов вышел на середину и произнес негромко: «Стоять», все звуки смолкли, и присутствующие замерли на месте.

Аспирант притопнул ногой, глянув при этом в направлении эстрады, и сейчас же лабухи затянули надрывно: «Постой, паровоз, не стучите колеса», а все общество поделилось: мужчины отошли налево, а дамы встали напротив. Было видно, что находятся они в каком-то подобии сна: глаза их стремительно наполнялись ужасом и непониманием происходящего, но противиться чужой воле было выше их сил, и от ощущения людской беспомощности Титов громко и радостно рассмеялся.

«Вот дает жизни!» — раздался за его спиной восхищенный голос Архилина, даже забывшего про своего калаша и взиравшего на происходившее с изумлением, а аспирант вдруг почувствовал, что руки его стали подобны когтистым лапам оборотня Тала, в голове опять запульсировал звук бубна, и, издав бешеный крик ярости, он кинулся к ближайшему представителю сильного пола.

Когда красная пелена спала с его глаз, он застегнул штаны, вытер мокрые по локоть руки о какую-то белую тряпку и, сделав пару шагов, хлюпая по чему-то скользко-липкому, вдруг услышал странные звуки, заглушаемые громким пением: «Не жди меня, мама, хорошего сына», и, обернувшись, глянул: несгибаемого вора-законника Дато Сулакашвили по кличке Архилин неудержимо рвало прямо под весело переливающуюся огоньками новогоднюю елку, — год начинался как-то невесело.

Он уже успел собрать добычу в виде бабок со «звездочками», отмыть от кровищи руки и съесть половину шашлыка из осетра по-астрахански, когда на кухне появился Архилин и, с ненавистью глянув на весело жевавшего Титова, законстатировал:

— Мясник ты и лохматушник, тебе бы дуборезом в дуборезке упираться.

— Ладно, ладно, не ругайся. — Аспирант пребывал в настроении отличном, потому как только что Рото-абимо назвал его великим охотником, и, быстро дожевав, он подбородком указал Сулакашвили на туго набитый полиэтиленовый мешок с надписью: «СССР — оплот мира»: — Не забудь смотри, — и, подхватив под мышку все еще пребывавшего в отрубе стреноженного любителя шашлыков, не спеша потащил тело в машину.

На улице, оказывается, давно шел снег, «семерка» превратилась в сугроб, а молодой кавказский рулило, видимо давно уже зажавший очко, обрадовался аспиранту страшно. Сгрузив тяжелое тело на заднее сиденье, тот уселся рядом, наконец в лайбу залез Архилин, и, судорожно газанув, горный шофер тронулся.

Было уже около четырех, народу на улицах не наблюдалось почти совсем — хватит, нагулялись, — и когда лайба выехала на Исаакиевскую площадь, лежавший неподвижно мордоворот вдруг зашевелился, застонал и начал сливать рассол в адрес всех присутствующих. Послушав его немного, Архилин окалмычил разговорчивого по шее справа и слева и, когда матовый поток сразу же иссяк, негромко аспиранту сказал:

— Трюмить его, суку, надо, так просто он общак не сдаст.

Не отвечая, аспирант на секунду прикрыл глаза и, склонившись к задыхающемуся от боли мордовороту, полюбопытствовал:

— А кто это такая, Лия Борисовна?

На покрасневшей от бешенства харе связанного поочередно промелькнули удивление, смешанное с яростью, и растерянность, а Титов прищурился, как бы куда-то всматриваясь вдаль, и, улыбнувшись, скомандовал водиле:

— Давай в Пушкин рули.

Когда же Архилин глянул на него недоуменно, то аспирант осторожно взял мордоворота за оттопыренное помидорно-красное ухо и сказал:

— Общак на хате, у «вставочки» его, она его за фраера держит, — и, уже обращаясь к лежавшему, спросил: — Правда, маленький?

— Суки, падлы, козлы, — истошно заорал тот и забился, пытаясь освободиться от пут, а в Архилиновых руках внезапно щелкнул «накидыш», и, получив сразу же закровившую роспись на щеку, мордоворот заткнулся и застонал.

Между тем внезапно машину поволокло вправо, и когда она остановилась, то даже кавказскому рулевому стало ясно, что надо менять правое переднее колесо, а судя по тому, как он принялся искать балонник с домкратом, Титов сразу же врубился, что лайба — левая. Наконец с грехом пополам «семерку» поддомкратили, поставили запаску, а когда выехали на Пулковское шоссе, то бздиловатый водила здорово лоханулся: вместо того чтобы остановиться по команде гаишника, поймавшего его на радар, спокойно замаксать чирик и отчалить, он очканул и сдуру прибавил газу, а Архилин только и успел сказать:

— Эх ты, жук жуковатый, впереди же КПП.

Скоро показались еще менты, а после того, как с понтом миновали и их, позади послышался вой сирен, заблистали быстро приближающиеся маячки, и вор-законник Архилин начал переваливаться на заднее сиденье. Взгромоздившись на сразу же заматерившегося мордоворота, он рубанул заднее стекло стволом и, объявив связанному: «Если дернешься, пришью на месте», осуществил наконец-таки свою давнюю мечту — принялся из калаша шмалять. Стрелял он, однако, безобразно, и сразу же отставшие менты не пострадали, а аспирант, мгновенно оценив обстановку, рявкнул водиле: «Стой», для убедительности еще тряхнув его за плечо. Когда лайба затормозила, действовать пришлось быстро и решительно: выскочив на встречную полосу, Титов протянул руку, и проезжавший мимо «рафик» сейчас же развернулся и остановился впереди «семерки». Его рулило быстро поменялся местами с водителем кавказской масти, и уже через секунду «жигуленок» стремительно сорвался навстречу гаишникам, а Сулакашвили с аспирантом перетащили мордоворота в микроавтобус и тоже тронулись. Когда позади полыхнуло и грохнуло, Архилин промолвил задумчиво:

— Ну ты даешь. Прозвонить о таком, точно скажут, что лажу гонишь, — и уважительно на Титова глянул.

Микроавтобусов, похоже, рулящий сын гор до этого не видел, «рафик» мотало по нечищеной дороге изрядно, а вовремя не переключенные передачи надрывно скрежетали, однако до Пушкина, как ни странно, доехали без приключений. Прикрыв глаза, аспирант безошибочно нашел поворот на улицу Красной Армии, указал нужный дом, а когда остановились, щелкнул пальцами и глянул на мордоворота пристально. Сейчас же харя у того подобрела, а глаза несколько затуманились и сдвинулись к переносице, что, в общем-то, его портило не особо, а когда веревки на нем разрезали, то он степенно уселся и стал дожидаться дальнейшего.

— Двинули, — скомандовал Архилин, и, отворив калитку, все направились по узенькой, уже засыпанной снежком тропинке к стоящему несколько в глубине двора небольшому двухэтажному дому.

Откуда-то из-под крыльца, бренча ржавой цепью, выскочил мохнатый кавказец-полукровка, попытавшись было залаять, но аспирант так глянул на него, что барбос заскулил и убрался, а на самом крыльце появилась невысокая худенькая молодуха и, просияв, кинулась к мордовороту на шею:

— Саня, родной, что это ты из командировки так рано вернулся, не случилось ли чего? — Она беспокойно искала его глаза, но, так его взгляд и не отловив, вопросительно глянула на благообразное лицо Сулакашвили: — Что все это значит?

— Реактор вошел в критический режим. — Голос аспиранта был неподдельно соболезнующим и полным скорби. — Ему бы в тепло. — И, подтолкнув мордоворота, он прошел вслед за ним в чистенькую небольшую комнату и скомандовал: — Кассу неси.

Сейчас же тот проследовал на кухню и, приподняв вырезанный в полу люк, спустился в погреб, а со стороны сеней послышался женский голос:

— Проходите в дом, сейчас самовар поставлю, — и показалась хозяйка дома в сопровождении гостей незваных.

Не церемонясь более, Титов притопнул, и мордоворотова подруга бессильно застыла на месте, а из лаза послышалось тяжелое сопенье, затем, сопровождаемых кряхтеньем, показался здоровенный чемодан с приделанными колесами, и наконец на свет явился его хозяин и неподвижно замер, глядя в пол.

— Открой. — Титов неторопливо глянул в направлении обтянутого черной кожей «монстра», а когда мордоворот набрал четыре цифры кода и крышку приподнял, усы у Архилина взъерошились: весь чемодан был упакован ровными десятитысячными прессами зелени. — Закрой, — скомандовал аспирант и почему-то сделал шаг назад, а не обративший на это внимания Сулакашвили тихо произнес:

— Ну что, пора рубить с концами, — и выжидательно взглянул в лицо Титову.

— Пора, — согласно кивнул тот, но вместо того чтобы замочить мордоворота, с быстротою молнии разворотил почину так и не врубившемуся в происходящее кавказскому водиле, а Сулакашвили расписал, чтобы не мучился, пищак — уважаемый человек все-таки.

На секунду Титов замер, вслушиваясь в волшебные звуки камлата, а затем приблизился к хозяйке дома и, одним движением руки содрав с нее платье и незатейливое бельишко, опрокинул на пол.

Принеся к порогу куваксы Рото-абимо самое вкусное, он застегнул штаны, вытер руки о занавеску и, положив включенную электроплитку спиралью на ворох белья в шкафу, негромко мордовороту скомандовал:

— Волоки чемодан на выход.

Присыпали майкопских с размахом. Поначалу была неплохая мысль зарыть всех сразу в братском кате где-нибудь на Пискаревском погосте, а сверху задвинуть стелу типа родины-мамы, но, шевельнув рогами в натуре, решили районных помпадуров с помидорами не огорчать, а просто основать аллею воровской славы на Южняке.

Как смедиковали, так и сбацали: прикинулись в черные лепехи и, пустив скупую блатную слезу, закидали жмуров, одетых в макинтош деревянный, мерзлым грунтом, а вечером всех людей нормальных сгоношили под видом поминок на сходняк — думу думать, как жить дальше.

Переливаясь всеми цветами радуги, сверкали ресторанные люстры, ярко освещая огромный, неизвестно как вмещавший горы жратвы и море питья стол, за которым расположились медленные и печальные, сообразно обстоятельствам, мужи с дамами, и сидевший рядом с мордоворотом аспирант на фоне его могучей фигуры смотрелся невыразительно и скромно. Сам Штоф хоть и выглядел не совсем хорошо, но вел себя достойно: тихо и задумчиво жевал салаты, в общую беседу не лез и на вопросы Титова отвечал хоть и не очень разборчиво, зато вполне искренне.

Оказалось, что высокий, жилистый носитель золотых зубов, сидящий от аспиранта справа, имел кликуху Шура Невский, а также статус «сухаря» — не утвержденного на сходняке вора в законе, но тем не менее держал все баны, автовокзалы и аэропорт. Выяснилось, кроме того, что небольшого роста вальяжный толстячок с прищуренными колючими глазенками, что размещался неподалеку от красивой изенбровой биксы с семафорами в ушах, в кругах определенных звался Фимой и, будучи по жизни «утюгом» — законным вором, заделавшим мокруху, — являлся одним из главных по части блядской и наркоте.

— А вот это что за фигура? — Аспирант не спеша прожевал кусочек севрюги и указал подбородком на широкоплечего, разрумянившегося обладателя внушительного брюха, который умудрялся, подобно Цезарю в юности, делать сразу три дела: жрать ложкой крабовый салат, вести приятную беседу с сидевшей рядом молодицей в бриллиантовом колье и при этом еще громко, утробно рыгать.

Штоф перестал жевать и, переведя свой взгляд с отлично зажаренных бараньих котлет а ля Росиньоль на красную морду протокольную, глухо, как из бочки, произнес:

— Помпадур это из горисполкома, — и, быстро опустив глаза, принялся жадно обгладывать пахнувшее умопомрачительно ребрышко.

Наконец, когда сожрано и выпито всего было изрядно, а зажмурившихся помянули гораздо и по-всякому, все люди нормальные поднялись и прошествовали в помещение соседнее, где и предстояло решать тот самый наболевший вопрос — как дальше жить и с кем. Толковище, однако, долго не затянулось, — пристально аспирант окинул собравшихся взглядом, особым образом при этом топнув ногами; сразу же возникло единое мнение, что наконец пора объединяться в борьбе с лаврушниками и начинающими борзеть «спортсменами», — и все с надеждой глянули на смачно чавкавшего четвертинкой ананаса Штофа.

В то же самое время в противоположном конце колыбели трех революций, в просторной рюмочной с названием интригующим «Всепогодная», тоже собрались люди, и если судить по ширине плеч и лампасов на выглядывавших из-под черных кожаных курток тренировочных штанах, то весьма серьезные. Самого главного из присутствующих, еще полтора года тому назад приехавшего из своего родного Кезево поступать в «холодильник», кликали не иначе как Петькой Седовым, и ничего такого особенного, честно говоря, в нем тогда не наблюдалось, — одним словом, сельпо кровавое.

Однако зубами он поднимал мешок с картошкой, а колуном единым махом мог расколоть сырую березовую чурку, и, применяя успешно деревенские навыки в жизни городской, звался он теперь бандитом Седым, вселяя при этом ужас в окрестных барменов, дешевых шкур и таксистов-отстойщиков. Правой рукой у главнокомандующего пребывал Женька Знаменский, по кличке Квазимодо, — не красавец, верно, но зато почти мастер спорта по боксу, не вынесший, правда, ужасов тренировочного режима и предпочитающий поэтому воплощать свои спортивные навыки в реальную социалистическую жизнь не в ринге, а на улице. Рядовые же труженики бандитствующей вольницы ничем особым, кроме стрижки да, наверное, умения понтоваться, из серой массы не выделялись и на серьезной зоне выше пахана стола или помойщика поднялись бы навряд ли.

Нынче в заведении было неспокойно: грозно звенели выпиваемые на халяву кружки «жигулевского», оглушительно хрустели сушки соленые, а сочный трехэтажный мат, пробирающий врагов до самых печенок, смешивался с густым табачным дымом и долго не затихал под высокими бетонными сводами.

Вошканье это было неслучайным: сегодня бригадир бандитствующих Алеха Стриж, влекомый сильной жаждой, завис с коллегами в открывшемся недавно пивняке «Тупик», однако замаксать по «приговору» не пожелал и, обозвавшись с понтом: «Мы седовские», засветил контактный телефон. Где-то через час по нему звякнули, и, предупредив, что халявное корье вредно для печени, мужик с негромким неторопливым голосом назначил встречу и, напросившись в гости, отключился. Собственно, ничего такого страшного не произошло, — из денег выставить хозяйственника своего или чужого сам Бог велел, но чтобы из-за десятка кружек пива сразу стрелку забивать, да еще тащиться куда-то, — ну прямо непонятки какие-то, и во избежание конфуза седовцы принялись грудями шевелить и к странному визиту готовиться. Когда до времени назначенного оставалось минут десять и все было на мазях, братва собралась и уже дошла до нужных кондиций, бухала еще было море, а сам виновник всего этого вошканья — мореход недоучившийся Алеха Стриж — лениво перекатывал ногой по полу небольшую «килечницу» — ломик то есть — и грозно поглядывал на окружающих, — свет в заведении внезапно вырубился.

На мгновение все стихло, потом раздались трехэтажные молодецкие выкрики, щелкнули зажигалки, осветив разгневанные хари их владельцев, и внезапно где-то у входа раздался звук мягко упавшего тела. Через секунду послышался хруст стремительно разрываемой плоти, кто-то коротко, перед тем как умолкнуть навсегда, вскрикнул, и в прокуренной кабацкой атмосфере стал ясно различим запах свежепролитой крови и внутренностей, прямо как на бойне.

Для измученных бандитских нервов это было слишком, — находившиеся в непосредственной близости от места потрошения братки вскочили и с громким криком устремились в направлении выхода, сталкиваясь при этом и бороздя мордами бетонный пол, а в воздухе опять послышался свист чего-то острого, раздался звук, будто колесом переехали кошку, и ароматы разделочного цеха заметно усилились.

В одно мгновение большинство присутствующих, которые видывали кровь лишь при расквашивании носов, объял непереносимый ужас, и, подгоняемые животным страхом, темнотой и непониманием происходящего, они покинули свои места, наполнив «Всепогодную» топотом ног, грохотом разбиваемой обстановки и истошными криками.

В поднявшейся неразберихе атаман Седой, надо отдать ему должное, не растерялся и вместе с Квазимодой на ощупь продвигался по направлению к подсобке, где размещался электрощит, как вдруг что-то стремительно рассекло воздух совсем рядом с ним, раздался противный чмокающий звук, и, коротко вскрикнув, его заместитель бессильно шмякнулся на пол. Сразу же присев и вытянув руку в направлении упавшего тела, бандитский главнокомандующий щелкнул зажигалкой, и внезапно пронзительный, полный ужаса крик вырвался из его глотки, — экс-боксер лежал в быстро расползавшейся кровавой луже, а на его мускулистой шее темнела огромная рваная рана, и было это последнее, что узрел Седой в своей жизни. Длинные острые когти глубоко вонзились Седому в живот с такой силой, что ноги его оторвались от земли, и, на мгновение повиснув в воздухе, он явственно услышал звук разрываемой плоти, потом непереносимая боль погасила для него все краски мира, и он опустился на пол изуродованным трупом с вывернутыми внутренностями.

Наконец, минут через пять, громкие крики смолкли, были только различимы прерывистые стоны, чье-то хриплое дыхание да негромкое причитание буфетчицы, при первых же признаках опасности схоронившейся за барной стойкой. В темноте раздались легкие, приглушенные шаги, послышался звук разрываемого платья и какая-то возня, потом под высокими сводами прокатился громкий, торжествующий крик, истошно завизжала женщина, и спустя минуту наконец вспыхнул свет.

Все заведение было залито кровью: она была на полу, на стенах, и неподвижно лежавшие мертвые и умирающие тела буквально плавали в ней. На стойке, между тарелкой с бутербродами и недопитой кружкой с пивом, раскинулась обнаженная буфетчица с огромной рваной раной на груди, и, окинув ее презрительным взглядом, аспирант подумал: «Сам никогда здесь есть не буду и знакомым скажу — тошниловка», рассмеявшись при этом громко и задорно.

Внезапно обостренный слух его уловил какой-то посторонний шорох, и, на секунду замерев, Титов вдруг легко и стремительно кинулся в угол, где за перевернутым столом размещался дрожавший мелкой дрожью от пережитого бандитский бригадир Леха Стриж. Громкие звуки в сочетании с неприятными запахами весьма отрицательно повлияли на его самочувствие: он сидел с широко открытыми от ужаса невидящими глазами, обделавшись, и его раза три уже успело вытошнить, пока сильные руки не выволокли его из укрытия за воротник кожаного пальто и, не позволяя повернуть голову, кто-то скомандовал негромко: «Внимательно смотри».

От увиденного бригадира вырвало по новой, и сейчас же ни с чем не сравнимая боль пронзила его, из широко открытого бандитского рта вырвался полный муки и безысходности крик, а на глаза мгновенно опустилась непроницаемая черная пелена: содержимое глазниц, смешиваясь с кровью, медленно стекало вниз по его щекам. Все те же сильные руки усадили его на стул, и тот же голос неторопливо сказал: «Ты будешь жить и всем расскажешь, что сделал все это Шаман. И скажешь еще, что так будет со всеми, кто заступит ему дорогу. А если будешь молчать, он найдет тебя, и ты позавидуешь тем, кого сейчас увидел». Потом бандита дружески похлопали по плечику, он услышал легкие удаляющиеся шаги и от пережитого остатки сознания потерял.

Кабинет был замечательный: Т-образный, с несколькими телефонами, стол, отделанные деревянными панелями стены, с которых рыцарь революции и генсек взирали друг на друга, стеллажи с книгами, а в самом углу, рядом с обтянутым черной кожей диваном, размещался чудовищных размеров фикус, листья которого были протерты от пыли и для улучшения кондиций намаслены.

Вид из окон тоже был неплох: внизу полыхал в багряном пожаре осени разбитый во французском стиле парк, и даже толстые двойные стекла не могли притушить яркость октябрьских сполохов.

Стоящий около плотной черной занавеси невысокий худощавый человек несколько секунд взирал на «пышное природы увяданье», затем закурил и, утопая хорошо начищенными полуботинками в длинном ворсе ковра, уселся в широкое кожаное кресло. Говоря откровенно, он занял чужое место, но при его звании и должности размещаться где-то с краю было просто неудобно, да и хозяин кабинета не возражал — он примостился неподалеку на краешке стула и не сводил своих блестевших из-за стекол очков глаз со скуластого лица главнокомандующего. Кроме них за столом присутствовал еще третий: он был в белом халате, лыс и мрачен, а на субординацию ему было плевать, сидел он развалясь и, подперев плохо выбритую щеку волосатой рукой, хмуро, но твердо поочередно глядел собеседникам на переносицу.

Впрочем, беседы, как таковой, не наблюдалось: главнокомандующий интересовался, очкастый интерес его удовлетворял, а если было никак, то в разговор встревал одетый в белое и на редкость неприятным, скрипучим каким-то голосом щедро вносил в общение живую струю.

— Давайте-ка лучше глянем. — Начальственный шибзик на подчиненных покосился и, ткнув куда-то наугад, закурил и уставился на загоревшийся во всю противоположную стену полиэкран.

А там уже вовсю растекалась кровь — это сильные мужские руки резали сначала белую овцу, затем двух голубей и наконец пару куриц, — и кабинет наполнился истошными криками, сопровождаемыми ритмичным боем барабанов.

— Идет обряд «пересечения вод», — пояснил очкастый, — вот этот в центре — Хуанган, то есть жрец.

— Барабану отводится центральная роль, — вмешался одетый в белое, — считается, что кожа его сделана из солнечного света и тот, кто прикоснется к нему, получает энергию светила.

Главнокомандующий как-то странно посмотрел на него, а эрудит продолжал блистать интеллектом дальше:

— Вообще-то, посвящение связано помимо обряда «пересечения вод» еще с двумя: ритуалом Солнца, который называется «радас», а его высшее божество — Данг-бе, то есть бог змей, и церемонией, посвященной Петро — тому, кто одаривает верующих магической силой.

Между тем на экране показался серьезный пожилой дядька, который что-то старательно выписывал на листе бумаги, и очкастый тут же прокомментировал:

— Если тринадцать раз написать имя врага, а потом покрыть написанное слоем порошка «Черный мус» и в полночь сжечь, то тело и душа его серьезно пострадают.

Скуластый глянул на экран уже несколько заинтересованнее, а там двое умельцев, соорудив миниатюрный гробик, начали нараспев произносить над ним заклинание:

а одетый в белое пояснил:

— Они освящают свое творение именами дьявольской троицы: мэтра Каррефо, повелителя перекрестков и демонов, Гран Буа, владыки ночной земли, и барона Субботы, повелителя кладбищ. Как только подарок отправится по назначению, то получатель его умрет.

— Ладно. — Главнокомандующий махнул рукой и произнес задумчиво: — Все это хорошо, но важен конкретный практический результат. Не забыли вы, я надеюсь, какой в прошлом месяце был прокол с оклемавшимся диссидентом?

На секунду в кабинете повисла тишина, затем очкастый сказал:

— В настоящее время методика отлажена полностью, а результаты у нас теперь не хуже, чем, например, у тонтон-макутов на Гаити.

— Применяем новый состав, с повышенным содержанием дурмана вонючего или манцинеллы, что позволяет добиваться нужных параметров с высоким уровнем процентной вероятности, — красиво вклинился в беседу обладатель белого халата и, приподнявшись, нажал кнопку на пульте.

На экране появилось просторное помещение, в котором размещалось человек пятьдесят одетых в больничные халаты мужчин. Однако на гомо сапиенс они были похожи лишь отчасти: движения их были медленны и неуклюжи, на лицах застыло полуидиотское выражение и напоминали они более оживших мертвецов.

— Вот, — с гордостью поведал очкастый, — не надо ни спецпсихушек, ни лоботомии: и человек жив, и не диссидент он уже.

— Так. — Главнокомандующий крякнул и, одобрив: — Хорошо, впечатляет, — тут же заметил: — Но надо работать разнонаправленно, не бойтесь новых путей. — И выразительно на очкастого поглядел.

На улице весь день шел снег, и когда, с трудом досмотрев до конца программу «Время», Ленька Синицын выбрался на улицу, под ногами его сразу же заскрипел белый ковер, на котором «скороходовские», явно не по сезону, ботинки оставляли четкую цепочку следов. Выбравшись на Невский, он не спеша двинулся по направлению к Адмиралтейству, стараясь не смотреть на женские лица, ставшие в свете уличных фонарей сразу такими красивыми и доступными. Проходя мимо переливавшихся яркими огнями кабацких фасадов, глядя на выходящие из авто счастливые парочки, он только острее чувствовал свое одиночество, и от ощущения горькой тоски, замешанной на безысходности, к горлу подкатывало бешенство, и хотелось громко-громко заорать: «Почему все так?»

А наверное, потому, что из себя Ленька был весьма неказист: росточка ниже среднего, плечишки узкие, и как разденется, то сразу видно, что витамина D не хватило ему в детстве. Не блондин, не брюнет, даже не шатен, и, ощущая себя неполноценным, от чувства этого Ленька Синицын переживал и был сердит на всех чрезвычайно.

Была, однако, у него еще одна причина для обиды на судьбу, а вытекала она, естественно, из первой: уж больно недолюбливал его слабый пол. Вот уже до двадцати одного года дожил, а дала ему, да и то совсем недавно, и ведь не просто так, а за червонец, дворовая шалава Танька, а когда по первости он кончил за пять секунд, то сморщила она свой нос картофельный и, засмеявшись обидно: «Ты прямо как кролик, только обмусолил», одернула юбку и с чердака вниз пошла.

И вообще всегда получалось так, что всюду обижали Леньку: в армии сволочь сержант заставлял «уголок набивать» — ровнять край одеяла губами, на заводе мастер-крохобор наряды закрывает от балды и норовит все время выгнать на работу в ночную смену, ну а слабый пол вообще в его сторону не смотрит или же косится с соболезнованием. И если б был он такой же, как все, то хватанул бы с ходу пару стаканов, и, глядишь, полегчало бы, да только не мог он пить: не принимало водку нутро, выворачиваясь наружу и награждая такой головной болью, что хоть вешайся.

Между тем Ленька перешел Дворцовый мост, добрался до 1-й линии и, свернув направо, оказался в длинном, загаженном людьми и кошками, проходном дворе.

Тускло светилась единственная лампочка над самым дальним подъездом, сильно воняли в морозном воздухе давно не вывозимые мусорные баки, а где-то высоко на крыше хлопал на зимнем пронизывающем ветру грозивший оторваться кровельный лист.

Сюда Ленька приходил уже третий день, а потому, глянув на часы, он проверил, не навесил ли кто новый замок на подвал-дровяник взамен того, сбитого, и, притаившись за грудой пивных ящиков, не торопясь принялся разматывать тонкую капроновую веревку с двумя привязанными гайками на концах.

Говоря честно, был этот двор какой-то неудачный — вчера его спугнули, позавчера вообще осечка вышла, — но ничего, самое главное, как говорил Штирлиц, а может, этот, Иоганн Вайс, — чувство самоуважения к себе, выдержка то есть. В своих ожиданиях он не обманулся: минут через десять где-то там, у фасада дома, хлопнула дверца машины, взревел двигатель, и Синицын услыхал скрип снега под изящными женскими ступнями.

Эти ноги он узнал бы из тысячи, помнится, он долго шел тогда за их обладательницей, когда, повстречавшись с ним на Лиговке — в короткой дубленке, стройная, зеленоглазая, с густой шапкой русых волос, — она в его сторону не глянула даже, а, обдав ароматом духов, прошла мимо. Только он не удивился, потому что уже знал точно, что все красивые и благополучные — твари поганые, а когда очарование хваленое им не помогает, то кричат они громко и надрывно.

Тем временем скрип снега стал слышен уже совсем близко, и, затаив дыхание, Ленька перехватил удавку поудобнее и сделал шаг вперед. Как только женская фигура чуть миновала его, точным, натренированным движением он накинул веревку ей на шею и, придушив ровно настолько, чтоб ей хватило сил остаться на ногах, сноровисто поволок в подвал-дровяник, моля Бога, чтобы никто из парадной не вышел. Но кто ж пойдет на мороз из дома в такую темень? И, беспрепятственно затащив свою жертву между поленниц, Синицын принялся действовать.

Содрав с начинавшей приходить в себя девицы дубленку, он быстро замотал ей кисти скотчем, а чтобы не слышать раздражающих бабских вскриков, им же залепил накрашенный помадой рот и, бросив женское тело спиною вверх на козлы, привязал ее руки к радиатору отопления.

Теперь начиналось самое интересное: полузадушенная жертва пришла в себя и ее пробрал сильный, надрывный кашель, но делать это с заклеенными губами трудно, — и, вдоволь насладившись судорожными подергиваниями связанной, Ленька радостно засмеялся и принялся ее раздевать. Сердце его билось легко и спокойно, дыхание было плавным и глубоким, и ощущение своей мужской значимости и силы наполняло душу его восторгом и ликованием.

Разрезав ножницами мохеровый свитер, он увидел под ним футболку, а содрав ее, от возмущения даже застыл: эта сука, оказывается, не носила бюстгальтер, — и, протянув руку, он понял почему: грудь хоть и была размеров средних, но кондиций стоячих, — и Синицын долго, до крови, крутил розовые соски, прислушиваясь к глухим стонам жертвы и тихо радуясь.

Наконец дело дошло до юбки, медленно он разрезал и ее, а обнаружив под ней черные колготки, долго кромсал их ножницами, пытаясь вырезать на попе звезду, но почему-то не получилось, и, содрав их наконец вместе с трусами, он принялся бить девицу ладонью по ягодицам, потому что так уж получалось всегда, что пока не глянет Ленька на пламенеющий женский зад, то никак ему — не стоит, хоть ты убейся. Скоро он воодушевился и, ощутив, как женское тело вздрогнуло, резко в него вошел, и хоть в пальто и шапке было жарко, но он не останавливался и продолжал наваливаться на свою жертву до тех пор, пока ему не захорошело. Наконец Ленькины глаза крепко зажмурились, а из широко открытой пасти вырвался крик блаженства, смешанного с торжеством, и он почувствовал себя настоящим мужчиной — обладателем и победителем. Глянув на поверженную в грязи, испоганенную, загибающуюся от боли суку, он презрительно сплюнул на ее красные, как у макаки, ягодицы и, ощущая, как все прошлые обиды вспыхнули в нем с новой силой, выбрал подходящую деревяшку и долго пихал ее вначале в розовую, а потом уже алую от крови щель между женскими бедрами.

Умаявшись, он задумчиво содеянное оглядел, потом зачем-то долго гладил свою жертву по голове и, повторяя про себя: «Я сильнее всех, я победитель», медленно накинул ей на шею удавку и, дождавшись, пока она обгадилась и неподвижно замерла, удовлетворенно рассмеялся.

Было уже около полуночи, и, вспомнив, что завтра пахать надо в утреннюю смену, Ленька сразу же поскучнел и, прихватив на память изорванные трусы, от которых, представьте, пахло духами, осторожно выбрался из парадной и направился к своему дому.

Настроение у него опять стало поганым, а где-то там, в душе, проснувшись, снова заскребла когтями здоровенная черная кошка по имени Тоска, и он не заметил, как уже на набережной в целях профилактики около него остановилась машина передвижной милицейской группы. «Эй, мужик, документы есть?» — Прикинутый в меховое изделие старшина был похож на сторожа и, услышав Ленькино: «Да что вы, ребята, я тут, на Марата, живу», нахмурился и, заметив негромко: «А это мы сейчас по ЦАБу проверим», скомандовал своему напарнику: «Вася, открывай бардачок», — и принялся Синицына шмонать.

Однако вместо денег, а что еще более желательно, водки он надыбал у задержанного удавку с женскими трусами и, сразу же расстроившись, молча запихал его в «луноход», а уже по пути в отдел подумал: «Вот пускай опера его и раскручивают». Дело в том, что нынче у помдежа отделовского, старшины Прокопенко, был двойной праздник — жена родила ему двойню, — и по случаю этому счастливый отец конечно проставился, но, как выяснилось вскоре, в количестве недостаточном, и чтоб боевых друзей не огорчать, выехал на добычу спиртного лично. И надо ж, с первого раза такой прокол!

Окунув задержанного в «аквариум», не совсем твердой рукой счастливый отец накорябал рапорт, присовокупил к нему удавку и трусы и, оставив все это в качестве утреннего подарка для следящего выдела, без промедления опять отчалил в ночь. Вскоре ему крупно повезло, с поличным удалось захомутать спекулянта водкой, и, претворив древнеримский еще принцип «живи и жить дай другому» в социалистическую жизнь, через каких-то двадцать минут старшина уже чокался с поздравлявшими его сослуживцами, и скупая милицейская слеза катилась по его покрасневшей от выпитого харе.

Реквизированная «Московская» проходила отлично. Совершенно не обжигая луженые глотки, она прозрачной струей изливалась по привычным ко всему пищеводам вниз, хорошо согревая при этом чекистскую душу, поднимала настроение и толкала на подвиги.

Для разминки менты избили помещавшегося в «аквариуме» мелкого хулигана, затем, перекурив, взялись за бездомного тунеядца, который при этом все кричал: «За что вы меня, болезного», — а уж напоследок строго спросили у Синицына: «Трусы твои?» — и, не дожидаясь ответа, как следует надавали тумаков.

Наконец стражи правопорядка притомились и начали готовиться к ночи, — дежурный по отделу, не забывая о своем долге, улегся спать на сдвинутых стульях не где-нибудь, а перед дверью в ружпарк, мужественно загородив вход в него своим мускулистым телом. Старшина-помдеж хоть и стал счастливым отцом, но боевой пост не покинул и захрапел прямо на своем столе, а остальные молодцы, пребывавшие в резерве, расположились кто где смог — не графья все-таки.

В то же самое время, хоть и соглашаясь в душе с тем, что месть — это самое вкусное блюдо, когда ешь его уже остывшим, аспирант Титов все же решил, что настала пора кое-кому испортить вечер, и направился на Васильевский остров. Заловив расписуху, он уселся на заднее сиденье и щелкнул при этом пальцами, а таксист, ни о чем не спрашивая, сразу же включил скорость и тронулся.

Было уже изрядно за полночь, в мутной снежной пелене фонари тускло освещали почти пустые улицы, и, быстро добравшись до отдела милиции, аспирант легко поднялся по ступенькам наверх и зашел внутрь оплота правопорядка.

В дежурной части раздавался дружный храп, пахло уже выпитой водкой, а также еще не стиранными носками, и Титов сразу же узнал в старшине, изволившем почивать на столе, одного из своих недавних обидчиков. Неслышно приблизившись, он ткнул его пальцем ниже кадыка, а когда булькающие звуки затихли, быстрыми и сильными ударами раскроил черепа молодцам из резерва.

Мгновение он вслушивался в повисшую тишину и, сразу же услышав сонное бормотание дежурного около ружпарка, кинулся к нему, и через секунду оно затихло. Подойдя к занавеси, аспирант не спеша вытер окровавленные кисти рук и, глубоко сожалея о том, что удалось застать немногих, неторопливо двинулся по направлению к «аквариуму». Задержанных было не много: двое из них спали, скрючившись на скамье, а третий, небольшого росточка, с разбитой мордой, стоя смотрел на аспиранта, и в глазах его тот не заметил страха — они светились пониманием.

Титов подошел к решетчатой двери вплотную, а в голове его внезапно проснулся бубен, и, заглушая звуки камлания, голос Рото-абимо пророкотал: «Он тоже достоин быть великим охотником. Загонять добычу легче с помощниками. Научи его волшебной песне, и пусть он слышит звуки твоего камлания». Мгновенно повинуясь сказанному, аспирант положил руки на холод металла, а когда, жалобно звякнув, лопнул язычок замка, он зашел внутрь камеры и двумя ударами прервал жизнь спящих. Потом негромко сказал: «Дорога легче, если идти вдвоем» — и протянул к лицу Леньки Синицына измаранную в крови ладонь.

Вначале было ощутимо легкое движение воздуха, будто по лабораторному боксу пролетел слабый ветерок, потом зазвенели плафоны светильников, где-то далеко-далеко, будто лопнула тонкая стальная струна, и на поверхности воды появилась рябь. Ухоженные женские руки с длинными наманикюренными пальцами придвинулись чуть ближе, сразу же в стакане появились пузырьки, которые стали быстро подниматься кверху и лопаться, и вскоре там забурлило, как в кипящем чайнике, а мужской баритон тут же повелительно произнес:

— Спасибо, Мадина Тотразовна, отдыхайте.

Высокая худенькая дигорка подняла огромные черные как смоль зрачки на волевое, с удивительно привлекательными чертами лицо обладателя командного голоса и, прошептав:

— Хорошо, — закрыла за собой прозрачную дверь бокса.

В это время зазвучал телефон внутренней связи, и, протянув сильную руку, смуглость кожи которой подчеркивал белоснежный рукав халата, красавец ангорский взял трубку и сказал в нее:

— Кантария слушает. — Дослушав до конца, он произнес коротко: — Есть, товарищ полковник, — и, отключившись, твердо глянул на размещавшуюся в углу за экраном монитора нестарую еще рыжеволосую женщину. — Зоя Павловна, я к шефу. — Смуглолицый ткнул пальцем куда-то вверх и, быстро стаскивая с себя халат, добавил: — Продолжайте без меня, пощупайте еще разок этого циркача, как он работает на уровне эфирного тела.

Совершенно неожиданно он улыбнулся, показав при этом ослепительно белые зубы, подчиненной своей подмигнул и стремительно двинулся вдоль длинного, ярко освещенного коридора. Миновав просматриваемый насквозь телекамерами тамбур, он уперся в массивную стальную дверь, нажал кнопки кода и, очутившись в просторной кабине лифта, вставил свой ключ в прорезь замка. Когда зажегся зеленый огонек, смуглолицый выбрал нужный ему этаж и, понимая прекрасно, что за ним сейчас наблюдают из Центральной, со спокойно-безразличным выражением лица плавно двинулся наверх. Скоро лифт, мягко вздрогнув, остановился, створки дверей разошлись, и, вытащив ключ из замка, обладатель белоснежных зубов прошел чуть вперед по зеленому паласу коридора, где присутствовал турникет, а также двое прапорщиков в фуражках с темно-синими околышами. Предъявив пропуск, который один из стражей сразу же осветил лучом специального фонарика, он вскоре попал в уютный предбанник, где размещалась за компьютером неприступно-холодная красотка Зиночка, и, склонившись к самому ее благоухающему ушку, сказал:

— Здравствуй, солнышко.

Чуть скривив в ответной насмешливой улыбке пухлогубый рот, прелестница отозвалась:

— Здравствуй, Тенгиз, — а по селектору голосом строгим произнесла: — Валерий Анатольевич, к вам майор Кантария, — и стало совершенно ясно, что берет ее на конус кто-то другой, уж не Сам ли?

Из кабинета прошла команда: «Запускай», — щелкнул замок массивной, дубовой видимо, двери, и, очутившись внутри, смуглолицый поинтересовался:

— Разрешите, товарищ полковник?

— Располагайтесь, Тенгиз Русланович. — Начальственно раскинувшись в своем кожаном кресле, зеленоглазый носитель очков благожелательно кивнул в ответ и указал рукой на свободное место за столом, где уже сидели начальники других институтских отделов.

Тут же присутствовал и зам по науке. Неизвестно, как у других, а у майора внешностью своей и мерзким голосом он вызывал стойкое чувство отвращения. Однако, несмотря на вечную небритость и короткопалые волосатые руки, главный подручный шефа был явно не дурак, и, слушая его, нельзя было также не признать, что язык подвешен у него отлично.

Нынче речь шла о давно уже разрабатываемом объекте, которого в оперативных документах называли «Ш», а по-простому — аспирантом Юрием Федоровичем Титовым. За свои неполные двадцать девять лет он успел уже немало: получил вышку по статье сто второй УК, сбежал, ухлопав конвойных, из зала суда, а теперь реально контролировал все криминальные структуры города. Палец зама щелкнул выключателем, и на загоревшемся экране возникло изображение стройного сухощавого человека с приятным, несколько узкоглазым лицом. Он не спеша выходил из ресторанных дверей и облизывался, затем внезапно на секунду замер, будто к чему-то прислушиваясь, и сразу же жутким по силе ударом снес полчерепа стоявшему неподалеку плотному мужчине с цепким пронизывающим взглядом.

Спутник погибшего с похвальной быстротой выхватил из подвесной кобуры ствол, и, закричав, судя по движению губ: «Стоять, руки на затылок», вдруг замолчал, и, уперев дуло себе в лоб, нажал на спуск, а камера крупным планом показала напряженное лицо Титова, смотрящего тяжелым взглядом исподлобья самоубийце прямо в глаза. В следующее мгновение он уже улыбнулся, причем настолько зловеще, что всем невольно стало не по себе, сел в «Жигули» пятой модели, и экран потемнел, однако ненадолго.

Через секунду на нем опять появился Титов: он стоял на коленях с поднятыми руками где-то на лестничной клетке, а двое крепких мужчин, профессионально фиксируя аспирантскую вазомоторику, держали его на мушке, третий же готовился уложить его мордой вниз и надеть наручники. Внезапно лица обоих стрелков перекосила судорожная гримаса, будто они поднимали что-то тяжелое, и мгновение спустя они синхронно выстрелили друг другу в голову. В ту же самую секунду рука Титова с чудовищной силой вонзилась владельцу наручников в живот, на экране появились смазанные красные капли, и внезапно кадр перекосился, мелькнуло оскаленное лицо аспиранта, и изображение пропало.

— Оператору он вырвал горло, — пояснил концовку зам по науке и мерзким своим голосом увиденное прокомментировал: — Совершенно очевидно наличие у объекта «Ш» исключительно сильной способности к внушению и определенного телепатического дара, а также возможности управлять своей энергетикой на уровне эфирного поля.

Он замолчал, поперхал чем-то в горле и, пригладив пушистость на лысом черепе, произнес:

— Ну вот так, информация в общих чертах, — и глянул вопросительно на развалившегося в командирском кресле очкастого.

— Спасибо, Григорий Павлович, вполне исчерпывающе. — Главнокомандующий одобрительно мотнул головой, секунду выдерживал паузу и разговор как бы продолжил: — Так вот, принято решение поставить способности объекта «Ш» на службу нашей родине. Формально он вне закона, тут, как говорится, все средства хороши, то есть я хотел сказать, что цель в данном случае оправдывает средства, и самое главное, чтобы был реальный практический результат. Я понятно выразился?

Лица у всех присутствующих вытянулись, но они согласно кивнули, и начальство монолог закруглило:

— Родина обеспечивает нас всем необходимым, и наш долг сделать все для защиты ее интересов и безопасности.

Секунду главнокомандующий выжидающе молчал, потом сказал твердо:

— Все соображения прошу в рабочем порядке не позднее послезавтра обсудить с Григорием Павловичем, — и, особым образом на зама по науке взглянув, добавил: — Все, спасибо.

Присутствующие, сразу же поднявшись, откланялись, и уже в коридоре майор Кантария услышал мерзкий голос, от которого его даже передернуло:

— Тенгиз Русланович, постойте, пожалуйста. — Зам по науке неторопливо приблизился к нему и, глянув коротко в глаза, сказал: — Мне показалось, что у вас уже есть кое-какие конкретные соображения, если, конечно, я не ошибаюсь. Не лучше ли нам переговорить у меня. — И он для наглядности топнул ногой о палас.

Майор в ответ согласно нагнул голову и, стараясь изумление свое не показать, двинулся следом за начальником, — он знал, что тот «видит», но даже не подозревал, что до такой степени. Тем временем они оказались в кабине лифта и, спустившись на пару этажей вниз, скоро попали в уютное, но удивительно грязное лежбище, облюбованное замом по науке. Предбанника с секретаршей здесь не было и в помине, зато прямо на стене вместо календаря присутствовал портрет Нострадамуса, на его горбоносую физиономию заядлого сиониста весело косила из клетки глазом канарейка, а из своего угла, по-доброму прищурившись, взирал на них запечатленный в чугуне Ильич.

— Ну-с, я весь внимание. — Волосатая лапа зама уперлась в неотчетливо выбритую щеку, и на майора в упор уставились его немигающие, слегка косящие глаза.

Кантария в гляделки с начальством играть не стал, а, осторожно усевшись на предложенный стул, сразу заскрипевший под его сильным телом, сказал негромко:

— Понимаете, этот аспирант существует не сам по себе, а в связи с определенным энергетическим центром, эгрегором то есть. Тот подпитывает его, дает определенные возможности, а сам Титов в свою очередь тоже осуществляет обратную связь, своей активностью на всех планах заряжает его…

— Мне, вообще-то, известно, что такое эгрегор, молодой человек, — нетерпеливо прервал его заместитель и посмотрел с укоризной, — давайте по существу, время дорого.

Кантария с ненавистью коротко глянул на профессорско-полковничью лысину, но сдержался и мысль закончил:

— Так вот, если максимально влияние родного эгрегора ослабить, ну хотя бы путем энергетического вихря, и сразу же подключить сознание этого Титова к информационному полю нашего «черного отдела», то особо строптивым он не будет, — думаю, что сделает все от него потребное. Ну, может быть, чуть-чуть крыша у него поедет, так ведь он все равно вне закона. — Майор на секунду замолчал и, облизнув свою несколько тонковатую верхнюю губу, твердо начальство заверил: — Количество операторов, медитационный режим, все рабочие моменты уточню сегодня к вечеру. Ну вот так, в общих чертах.

— Ладно, — зам неожиданно энергично встал из-за стола, — диктум фактум, то есть, как говорили латиняне, сказано — сделано. Завтра поутру жду от вас рапорт, — и совершенно неожиданно для Кантарии приблизился и похлопал своей короткопалой по широкому майорскому плечу.

Ленька Синицын намазал ложкой расстегайчик с визигой толстым слоем зернистой, откусил от пирожка здоровенный кусок и принялся хлебать знаменитую тройную уху с осетровыми по-казацки.

Когда-то давно, еще до создания исторического материализма, для ее приготовления брали вначале мелкий частик, ну там карпа, тарань, и, естественно, после варки из котла вылавливали, затем в бульон кидали бершей и судаков, а уж напоследок в ароматнейшее варево запускали потрошеных, но еще живых стерлядей, и говорят, это было удивительно вкусно.

Нынче, конечно, все испоганилось, но тем не менее ресторацию «У Ерша Ершовича» аспирант Титов уважал и, чтобы не полностью отрываться от трудового народа, любил обедать в ней по четвергам. Третьим за столом присутствовал вор-законник Штоф, одетый в строгий серый костюм; он не спеша ел раковый суп, приготовленный по-польски — с большим количеством пива с луком, и уже заранее облизывался при мысли о заказанных на второе жареных миногах в кисло-сладком соусе. Рулило и пристяжные бандиты-мокрушники из лайбы сопровождения размещались через проход напротив, молча жрали филе трески и в сторону Титова старались не смотреть, потому как опасались.

И наверное, правильно делали. Тут вон третьего дня объявился один бесстрашный — из бывших ментов, крутой, как вареное яйцо, а на сходняке «устроил зной» — мол, хватит, братва, под Шаманом ходить, он нам не указ, — теперь вот хоронят в закрытом гробу то, что от него осталось, и куда аспирант башку его подевал, до сих пор не знает никто.

Сам Титов степенно поедал фаршированного по-еврейски карпа, приготовленного, как он любил, с обилием моркови и орехов и чтобы непременно можно было жевать прямо вместе с костями.

Между тем наголодавшийся в свое время в родной заводской столовке Ленька Синицын уху тройную прикончил и, утерев мурло рукавом отличного английского костюма в чуть заметную серую полосу, не жалея локтей, принялся терзать вилкой паровую на шампанском осетрину. Аспирант посмотрел на ученика и доброжелательно улыбнулся: вот уже месяц как они вдвоем охотятся в городских каменных джунглях и ни разу не возвращались без добычи, а последние три дня Ленька промышлял в одиночку, и Рото-абимо одобрил: «Он будет великим охотником».

Наконец карп был съеден, и подскочивший моментально незнакомый, видно новый, халдей принялся убирать посуду, умудрившись при этом посмотреть Титову прямо в глаза. Сейчас же непонятная сила заставила его повернуть голову, и в зрачки аспиранта уперся ощутимо-плотный немигающий женский взгляд, который вынудил его подняться и двинуться к выходу. Там он заметил еще одни устремленные на него глаза, безвольно вышел на улицу, и, когда уселся на сиденье стоявшей неподалеку черной «Волги», мозг Титова окутался чем-то непроницаемо-черным и сознание его покинуло.

Когда он пришел в себя, то, ощутив влажные каменные стены камеры-одиночки, сразу же понял, что попал в лапы святой инквизиции, и его охватила дрожь. В надвинувшейся со всех сторон темноте воображение аспиранта начало рисовать страшные, полные ужаса и страданий картины самого ближайшего будущего, от безысходности и неизвестности он почувствовал, что начинает сходить с ума, и даже обрадовался, когда заскрипели засовы и дверь отворилась. При свете факелов вошедшие в капюшонах заставили его раздеться и, сбрив все волосы на теле, долго искали на нем следы дьявола, после чего молча вышли вон, снова ввергнув его в бездну отчаяния и мрака.

Когда он уже потерял счет времени, опять заскрежетал замок, и крепкие мужские руки в полнейшем молчании, закрыв ему глаза накинутой тканью, потащили его куда-то по лестнице вниз, а по дороге Титов непрестанно слышал справа и слева громкие, ужасающие вопли, и сердце его переворачивалось — неужели человек способен кричать так.

Скоро движение прекратилось, и пока он боролся с подступившей к горлу от запаха крови и экскрементов тошнотой, его усадили на что-то обжигающе-холодное, а когда начали прикручивать руки проволокой к подлокотникам, аспирант понял, что размещается в железном кресле, в сиденье которого имелось отверстие. Наконец повязку с лица резко сорвали, и сейчас же, вскрикнув от яркого света, Титов глаза зажмурил, однако постепенно способность видеть вернулась к нему, и стало ясно, что находится он в мрачном каменном каземате. Впереди на возвышении находились места святого трибунала, сбоку сидел нотариус, а когда аспирант глянул в противоположную сторону, то сердце его опустилось в желудок: там присутствовало в изобилии все то, что изобрел человек для адских страданий ближних своих.

— Как следует посмотри, — раздался внезапно под низкими сводами громкий голос, — вот это дыба. — Говоривший, человек невысокого роста, лицо которого терялось под капюшоном, дотронулся рукой до бурых веревок. — Есть два способа ее применения. Это — страппадо и скуозейшн. В первом случае тебя подвесят за веревки, привязанные к запястьям, а к ногам прикрепят груз, — инквизитор указал на валявшиеся неподалеку куски железа, — представляешь, как ты сразу подрастешь. — Он неожиданно рассмеялся, и это было очень страшно. Внезапно смех прервав, он приблизился к аспиранту и продолжил: — Ну а если ты закоснел в грехе, то тогда испробуешь скуозейшн — подбрасывание. Веревку вначале отпустят, а потом резко натянут опять, прежде чем ноги твои коснутся пола, и все суставы выйдут из сочленений, а продолжаться так будет раз за разом, пока тело твое не превратится в выжатую тряпку. Ну а если это не поможет и ты погряз в грехе окончательно, то есть еще способ, — инквизитор внезапно перешел на шепот, — под стулом, на котором ты сидишь, будет разведен медленный огонь, и ты будешь жариться долго. Потом тебя вытащат и протрут специальным бальзамом, чтобы наутро посадить в бочку с кипящей известью, а когда тебя, полуживого от муки, оттуда вынут, то скоблить будут проволочными щетками. — На секунду он умолк и, посмотрев куда-то в угол, спросил: — Видишь вот это, — и, не дожидаясь ответа, пояснил: — это мясорубка для костей ног. Знаешь, как кричат попавшие в нее?

От ужаса аспирант перестал даже понимать происходящее, его трясло мелкой дрожью, на теле выступил холодный пот, и он обмочился, а рассказчик, видимо чувствуя прилив вдохновения, обзор продолжил:

— Если ты признаешься в грехе и покаешься перед Господом нашим, то примешь быструю, легкую смерть через повешенье, а закосневшие еретики будут сожжены заживо на свежесрубленных дровах. Представляешь, каково задыхаться в дыму? А для особо упрямых есть еще более жуткая казнь — качалка. Тебя будут окунать в пламя и тут же вытаскивать, и так с рассвета до заката, пока твоя печень не закипит и не лопнет. Итак, готов ли ты признаться в ереси?

Не дожидаясь ответа и даже не глянув на уже потерявшего все человеческое аспиранта, инквизитор громко приказал палачу:

— Для начала поискать следует амулет, который делает его невосприимчивым к боли. Надо посмотреть под ногтями, ну а в первую очередь, конечно, в мошонке.

Палач кивнул понимающе и забренчал чем-то металлическим на столе, а наблюдавший с животным ужасом за происходящим Титов узрел в его руке остро отточенный ланцет и сразу же зашелся в долгом протяжном крике, пока внезапно не увидел яркий свет галогенных ламп.

Низкие каменные своды со средневековыми изуверами куда-то исчезли, и аспирант ощутил себя полулежащим в удобном кожаном кресле с подголовником, которое стояло в центре просторного, выкрашенного в нежно-зеленоватый цвет сплошь застекленного бокса. Жутко болела голова, желудок пульсировал около горла, и казалось, что не было сил даже на то, чтобы пошевелить рукой или ногой.

— Ну-с, как, молодой человек, спалось? — Совершенно мерзкий по тембру голос заставил Титова повернуть лицо направо, и стал виден его обладатель — небритый, заплесневевший чувак с паузой, прикинутый во все белое, который издевательски ощерил прокуренные желтые зубы и тут же поинтересовался: — Снилось что-нибудь приятное?

— Ах ты сука. — Аспирант попытался подняться, но сразу в его глаза уперся тяжелый взгляд сидевшей неподалеку худенькой чернявой шмакодявки, и он бессильно откинулся на спинку кресла, а лысый собеседник хмыкнул и веселым голосом представился:

— Меня зовут Григорий Павлович, я профессор и членкор, кроме того, имею звание полковника, а с вами, Титов, беседую в служебном порядке и более одного раза повторять не стану.

Он на секунду замолчал и, неожиданно обезоруживающе улыбнувшись, поведал:

— Вам известно, наверное, Юрий Федорович, что мысли, чувства и ощущения человека материальны? Ничто в природе не пропадает, все откладывается в определенные информационные поля, которые окружают землю, и одним из подобных слоев является тот, что связан с убийствами, насилием, болью. Так вот, — голос его внезапно стал жестким и очень похожим на давешний, инквизиторский, — вас, Титов, приговорили к расстрелу, то есть формально вы мертвы, и если не захочется вам работать с нами или вести себя будете нехорошо, то сознание ваше будет напрямую снова соединено с этим потоком зла, только теперь уже до тех пор, пока вы не погибнете. Наверное, это и есть муки грешника в аду?

Внезапно громко рассмеявшись, он вдруг подмигнул. Решив про себя: «Да ты, папа, точно с тараканом», аспирант глянул на него мрачно и подтвердил:

— Да, впечатляет.

— Интересная тварь, вообще-то, этот гомо сапиенс.

Майору Кантарии почему-то нравился неразговорчивый мрачный парень, свободно убивающий крысу с двадцати шагов взглядом, и, нисколько не смущаясь тем, что беседа носила характер монолога, он продолжил:

— Человек воспринимает все, что окружает его, через воздействие потоков волн различной длины, которые попадают на его органы чувств. То есть, являясь системой открытой, он весьма подвержен воздействию энергии Космоса, распределяемой по так называемым резонансным частотам. Говоря проще, мы с вами связаны со Вселенной через планеты и созвездия, которые управляют нами с момента рождения до смерти.

Кантария предъявил пропуск, зашел вместе с аспирантом в кабину лифта и, повернув ключ в замке, лекцию продолжил:

— Но в то же время человек — тварь социальная, и он обязан, я повторяю, обязан, влиять активно на общество, используя все то, что отпущено ему природой.

Он глянул пристально Титову в лицо своими сразу заблестевшими кавказскими глазами, и, несмотря на блокировку, тот уловил прямо-таки распиравшую майора жажду власти, замешанную на тщеславии и чувстве собственного превосходства, и подумал вскользь: «Этого мочить надо в первую очередь». Однако вслух ничего не сказав, аспирант голову наклонил, как бы со всем соглашаясь, и последовал по мягкому паласу коридора вслед за своим научным руководителем.

Уже третью неделю обретался он в этом секретном до одурения институте парапсихологических проблем, и звуки бубна не пробивались через блокировку вообще, а когда-то лавиноподобный голос Рото-абимо был еле различим и казался далеким комариным писком. Однако самым важным нынче было не загнуться, и аспирант держался паинькой, явственно ощущая при этом, как в душе злоба и ненависть свиваются в тугую, готовую развернуться в любое мгновение спираль.

Наконец майор засветил пропуск в последний раз, секретный лифт спустил их еще глубже под землю, и, миновав стальную массивную дверь, за одно только упоминание о которой полагался расстрел, они оказались в святая святых института — корпусе «омега», последнем то есть, за которым уже не было ничего. Бывать здесь аспиранту нравилось: на натурных испытаниях ему легчало, накопившаяся в душе ненависть быстро находила выход, и когда сквозь сразу же спадавшую с глаз пелену ярости он видел реальные результаты своего могущества, возникала надежда, что когда-нибудь он все-таки услышит громоподобный голос Рото-абимо.

Объектов нынче было всего три: пожилой политический, не сгодившийся ни на «уран», ни в «куклы», серийный убийца-извращенец, у которого одна почка и половые железы уже были изъяты для медицинских целей, а потому выглядевший неважно, и, наконец, в отдельном боксе присутствовала пожилая дама-отравительница, прежде трудившаяся поваром в обкомовской столовой.

Работал аспирант сегодня в паре с незнакомой симпатичной девицей из отдела телекинеза, и, глядя на ее крепкую высокую грудь под белым свитером, он подумал, что хорошо бы принести ее обладательницу к порогу куваксы Рото-абимо, и при воспоминании о Леньке Синицыне, судьба которого находится в могучих руках владыки ада, настроение у него сразу же улучшилось.

Задание было такое же, как всегда: один оператор старался поначалу сдвинуть у объекта крышу и потом или сердце ему остановить, или устроить кровоизлияние в мозг, а второй всячески пытался ему в этом деле помешать, заблокировать то есть.

Совершенно спокойно, с твердой верой в свои силы, Титов сосредоточился и, ощущая противодействие партнерши как слабое назойливое жужжание в голове, притопнул и протянул руку по направлению к интеллигенту. Сейчас же тот заулыбался, из уголка его безвольно опустившейся нижней губы потекла по подбородку струйка, и борец за политические права угнетенных граждан вдруг весело уставился на свои начавшие стремительно намокать штаны. Сразу же к нему придвинулись медики и, законстатировав наличие таракана в мозгах, разрешили продолжать. Аспирант притопнул снова, и политический, тут же перестав улыбаться, вдруг широко раскрыл рот и, схватившись за сердце, громко вскрикнул, медленно опускаясь на пол. Скоро к нему без особых хлопот присоединился маньяк-извращенец, и майор, глянув на часы, разрешил пятнадцать минут отдохнуть.

Сейчас же уставшие медики вытащили термос, развернули бутерброды с полукопченой, переложенной сырком колбаской и принялись пить чай; напарница аспиранта, изящно пуская через розовые ноздри дым, закурила «Космос», а сам Кантария извлек из кармана мандарин, сноровисто очистил его и, засунув целиком в рот, поделился впечатлениями:

— Рано сняли, еще кислый.

Наконец время вышло, и с новыми силами все занялись отравительницей. Это была симпатичная когда-то женщина лет пятидесяти, после прелестей суда и пребывания в камере смертников горячо желавшая только одного — чтобы все это закончилось побыстрее.

Воля ее была парализована, однако, несмотря на это, операторше в белом свитере, заблокированной Титовым, поначалу вообще не удалось даже обратить на себя внимание объекта, и только после пятиминутного махания руками, подкрепляемого дыхательными посылами, отравительница вдруг вздрогнула, присела на корточки и, громко вскрикивая, принялась яростно мастурбировать. Большего напарнице аспиранта достичь не удалось, однако, когда тот по команде экран снял, крики блаженства в боксе сразу же перешли в предсмертное хрипенье, которое быстро смолкло.

— Ну что ж, на сегодня хватит. — Майор благожелательно оглядел всех участников, а уже в коридоре похлопал Титова по плечу и сказал: — Ну, Юрий Федорович, скоро уже можно тебя на выездные брать, прямо на глазах растешь.

Однако прошло более двух недель, прежде чем аспиранта вызвали в отгороженный стеклянный закут, важно именуемый кабинетом, и Кантария, указав на кожаный диван, несколько официально сказал:

— Присядьте, Титов.

Кроме них в помещении присутствовал еще высокий плечистый мужик в сером драповом пальто и, включив защиту, от чего в воздухе разлилось мелкое противное дрожанье, майор его представил:

— Это старший, с которым вы отправитесь на задание. Обращаться к нему надо «товарищ капитан» и все его распоряжения выполнять незамедлительно.

Он замолчал и, достав из ящика стола небольшую пластмассовую коробочку, извлек из нее что-то напоминавшее конфету-«барбариску», обертку развернул и, протянув содержимое аспиранту, приказал:

— Проглотите не разжевывая.

Ощутив в горле инородное тело, Титов поморщился, а Кантария переждал пару секунд и негромко инструктаж продолжил:

— Это нерастворимый контейнер с мгновенно действующим ядом, — глаза его твердо уперлись в зрачки аспиранта, — там же вмонтирована и крохотная радиомина, — сплюснутые пальцы майора показали, насколько она мала, и он улыбнулся одними губами, — а срабатывает она от этого пульта. — Он вынул из ящика стола что-то похожее на спичечный коробок и осторожно передал его молча взиравшему на происходящее плечистому капитану. — Так вот, Юрий Федорович, если что-то старшему не понравится, ему дано полное право эту самую радиомину активизировать, — понятно, что контейнер лопнет, отрава попадет в организм — и хана, — майор почему-то опять улыбнулся и глянул на потолок, — а если все пройдет нормально, через три часа яд в капсуле разложится, и даже если вы ее отыщете в своем дерьме, то никому вреда она уже не принесет.

Наконец впервые за все время капитан пошевелился и как бы в знак одобрения наклонил лобастую, украшенную уставной стрижкой голову, а Кантария оскалил свои снежно-белые зубы в третий раз и, благосклонно на аспиранта взглянув, бодро произнес:

— Удачи. Я на вас надеюсь.

Когда все миновали внутренний периметр, майор, пожав спутникам руки, отчалил, а плечистый обладатель пальто сурово произнес:

— Резких движений не делать. Руки держать на виду, вопросов не задавать. В лицо не смотреть. Капсулу активизирую без предупреждения. — И сразу же стало ясно, что всего парапсихологического он боится до невозможности.

За разговорами быстро подошли к черной двадцать четвертой «Волге», стоявшей в отстойнике неподалеку от КПП наружного ограждения, и, усадив аспиранта на заднее сиденье между двумя здоровенными молодыми людьми, капитан приказал водиле:

— Коля, заводи, — и двинулся оформлять документы на выезд.

Наконец загудел электродвигатель ворот, тяжелый шлагбаум медленно поднялся, а стальная «гребенка» ушла в бетонные плиты, и, хлюпая колесами по вовсю уже таявшему снегу, машина весело покатила по проложенной между столетними дубами аллейке. Скоро выехали на набережную, затем пересекли Неву, лед на которой был весь в трещинах, и тут капитан повернулся на своем командирском месте и, протянув аспиранту фотографию вальяжного усатого господина, сказал:

— Посмотрите внимательно. Сегодня утром у этого человека был телефонный разговор, во время которого ему были даны кое-какие указания. Нужно сделать так, чтобы в памяти у него об этом даже воспоминаний не осталось, все забылось начисто.

Он на секунду замолчал и, коротко спросив:

— Вам ясно? — тут же узрел аспирантский кивок и фотографию забрал.

Машина тем временем резво катилась по направлению к прибежищу поганых империалистов, скоро показался свежекрашеный фасад с гербом, на который мрачно взирали из своей будки окопавшиеся неподалеку милиционеры, и в этот момент в голове Титова вдруг послышались знакомые звуки камлания, и подобный сходящей с гор лавине голос Рото-абимо начал рокотать. Уже через минуту аспирант внезапно щелкнул пальцами, и сжимавшие его бока локтями молодцы безвольно откинулись на спинку сиденья, а капитан, не поднимая глаз, что-то осторожно вытащил из кармана и протянул ему. Это была маленькая, похожая на спичечный коробок, вещица.

В залах Отдела истории первобытной культуры одного из петербургских музеев было немноголюдно. Уныло взирали на заплесневевшие предметы древности студенты, два очень темнокожих строителя светлого социалистического будущего пристально рассматривали палку-копалку, видимо вспоминая свое недавнее прошлое, а громкая речь крепкой дамы-экскурсовода была полна информации и пробирала до нутра.

— …Жизнь родового общества, его обычаи, условности составляли самый корень, суть психики каждого из его членов. — Рассказчица замолчала и, строго взглянув на попытавшегося помацать каменную вазу блудного сына гор, видимо только недавно спустившегося с них, рассказ продолжила: — Табу — слово из языка древних полинезийцев — абсолютный запрет, и невольное нарушение его приводило в действие какие-то физиологические механизмы в человеке, могло вызвать так называемую «вуду-смерть». Например, житель Огненной Земли наткнулся на лакомый кусочек и съел его. Но, узнав, что это были остатки трапезы вождя, понял, что преступил табу, и психологически настолько подготовил себя к неизбежной, по его понятиям, смерти, что действительно умер.

Румяное лицо лекторши приняло скорбное выражение, и, ловко крутанув полутораметровую указку, она начала вводную часть закруглять:

— На подобных суевериях, полном отсутствии материалистического понимания устройства мира основана и древняя магия. К примеру, в Австралии самый известный ее вид — это кость, направленная в сторону невидимого врага, все это действие сопровождается еще и песней смерти. У древних обитателей европейской территории для аналогичных целей употреблялись изготовлявшиеся из камня или рога начальнические жезлы, у северных народов им подобны предметы, называемые по-эскимосски «погаматаны». Вот, пожалуйста, они представлены здесь в достаточном количестве. — Лекторша рассекла указкой воздух и, постучав по стеклу, добавила: — Здесь же имеется жезл знаменитого саамского шамана Риза с Ното-озера. По поверью, он был так зол и страшен, что лопари боялись хоронить его, а эта реликвия из бивня мамонта, покрытая загадочными знаками, ему якобы досталась от самого владыки ада Рото-абимо. И именно благодаря ей, если верить легенде, и приобрел нойда свое необыкновенное могущество. Ну что ж, давайте пойдем дальше. — И внезапно замолчав, она вдруг бессильно опустила указку и уставилась на странную фигуру любителя древней истории.

Он был высоким и широкоплечим, одет в драповое, широко распахнутое пальто, а его криво улыбающееся, асимметричное лицо с глазами, скошенными к носу, имело выражение, пугающее до ужаса. Не обращая никакого внимания на расступившуюся при его появлении публику, он оттолкнул в сторону лекторшу, и, одним ударом локтя разбив толстое закаленное стекло, схватил посох лопарского шамана, после смерти, говорят, превратившегося в страшного упыря-равка с железными зубами, и не спеша двинулся к выходу. Оправившись от шока, дама-экскурсовод закричала пронзительно:

— Эй, товарищ, товарищ! — и с указкой наперевес бросилась следом, однако, тут же получив удар рукой наотмашь по лицу, замолчала и тихо залегла.

Престарелая смотрительница, будучи, видимо, все-таки младше большинства экспонатов, наконец из ступора вышла и, нажав тревожную кнопку, принялась оказывать упавшей первую медицинскую помощь, а два подтянувшихся красноперых сержанта, пробубнив что-то в рацию, резво кинулись за похитителем вдогон.

Однако, достигнув выхода, они узрели невероятное: их сослуживцы без всяких разговоров отдали косорылому в пальто свою честь милицейскую и беспрепятственно позволили уйти, а на вопрос коллег: «Какого хрена?» — ответили: «Помимо ксивы комитетской было показано еще и предписание с красной полосой», — и сразу же все любопытствующие примолкли и успокоились. Ясное дело, не каждому дается малява, запрещающая его шмонать и хомутать, а в музее этого барахла полно, не убудет.

Тем временем зомбирующий капитан не торопясь уселся в «Волгу» и, протянув добытое аспиранту, уставился вдаль неподвижным взглядом и затих. Бережно упрятав заостренный, весь покрытый подобием рунических символов, продолговатый предмет на груди, Титов скомандовал:

— Коля, давай, — и, взревев форсированным двигателем, лайба устремилась вдоль набережной.

Когда стал виден фасад знакомого уже оплота империалистов, машина по команде аспиранта остановилась, а капитан, внезапно вздрогнув, крутанул башкой и как ни в чем не бывало спросил:

— Вы уверены, что все прошло нормально?

— Конечно, — ответствовал Титов и, поправив незаметно за пазухой мешавший ему жезл, добавил уверенно: — Все уже забыто начисто.

Секунду, как бы что-то соображая, капитан рассеянно смотрел в его сторону, потом встрепенулся и, скомандовав: «Давай, Коля, к сектору, „Б“», — уставился, как всегда, вперед и всю дорогу до института просидел молча.

Загудели электродвигатели медленно закрываемых ворот наружного периметра, и голос Рото-абимо в аспирантской голове начал слабеть, зато майор Кантария законстатировал громогласно:

— Молодец, старший дал отличный отзыв, — и, вторично за нынешний день похлопав аспиранта по плечу, довез его в лифте до «красного» этажа и с миром отпустил: — Иди, отдыхай.

Миновав массивную, сразу же за ним захлопнувшуюся железную дверь, Титов очутился на замкнутом в кольцо уровне, где размещались обладающие алыми пропусками операторы.

Порядки здесь были простые и запоминающиеся: свободное передвижение только в пределах установленной зоны, за первое нарушение — месячный карцер, за последующие — лоботомия; если операторша беременела, ей делали аборт, а потом на пару с партнером стерилизацию. Зато для законопослушных и искупивших предусматривалось всемерное прощение и перспективы роста, хотя в такое, честно говоря, не верил никто.

Быстро прошагав вдоль бетонной, выкрашенной в радикальный красный цвет стены, аспирант толкнул запиравшуюся только централизованно, на ночь, металлическую дверь и очутился в своей комнате. Это было стандартное пятиметровое помещение камерного типа: искусственный свет, железная шконка, стеллаж с книгами явно социалистической направленности, — однако несомненным достижением по сравнению с аналогичными тюремными хатами являлась небольшая ниша, внутри которой неподалеку от унитаза присутствовал еще и душ.

Включив погромче льющуюся из репродуктора галиматью про то, что Ленин такой молодой, а юный Октябрь был у него спереди, аспирант взял с полки какую-то балладу о цементе и, усевшись за стол таким образом, чтобы в телекамеру наблюдения попадала только его спина, осторожно вытащил из-за пазухи жезл страшного саамского нойды.

Было сразу видно, что начертанное на его поверхности музейным деятелям прочесть не удалось, и стоило только Титову написанным воспользоваться, как пожелтевший стержень из бивня мамонта распался и на его ладони оказался огромный золотой клык.

Мгновенно аспирант почувствовал холодную тяжесть металла, и сразу же его переполнила рвущаяся наружу безудержная энергия, смешанная с диким восторгом, а в ушах, невзирая на блокировку, знакомый голос загрохотал: «Сегодня, сегодня, сегодня».

Ему неудержимо захотелось вскочить на ноги и закричать бешено: «Да, повелитель, я сделаю это», но, сдержавшись, он спрятал футляр и его содержимое за пазуху, демонстративно передвинул книгу на видное место и, дождавшись сигнала на полдник, направился к кормобазе.

Надо отдать должное, кормили здесь весьма прилично, видимо, сказывалась специфика ведомства, защищать родину с пустым брюхом не желавшего, и, назвав свой номер, аспирант мгновенно получил из амбразуры поднос, на котором присутствовал утопавший в сгущенке солидный кусок творожной запеканки, пара бутербродов с копченой колбасой и здоровенная чашка с Медным всадником снаружи и горячим крепким чаем внутри.

Однако мысли его были очень далеки от жратвы, и, едва усевшись на свободное место за длинным, примыкавшим одной стороной к стене столом, он глянул пристально на входную дверь и щелкнул пальцами, будто намеревался сплясать фанданго. Сейчас же с ней произошло что-то непонятное, и открыть ее стало выше сил человеческих, а Титов уже вторично взмахнул рукой, и все присутствующие вдруг осознали, что не могут не то что на ноги подняться, но и вообще пошевелиться даже не в силах. А в руках аспиранта уже оказался золотой клык, и, вонзив его в сердце сидевшей неподалеку темноглазой худощавой обладательницы греческого профиля, он принялся вычерчивать ее кровью понятные только ему одному знаки на сером бетоне пола.

Где-то далеко раздались звуки тревожной сирены, затем послышался топот бегущих ног, и в дверь забарабанили, а Титов голосом звучным и протяжным принялся нараспев произносить нечто непонятное на древнем забытом языке. Скоро через амбразуру для раздачи пищи стали доноситься звуки команд и крики, а аспирант тем временем вырвал из лежавшего в кровавой луже женского тела сердце, высоко поднял его над головой и, вытянувшись от напряжения в струну, что-то громко и повелительно произнес.

В ответ раздался как будто тысячекратно усиленный раскат грома, весь исполинский, зарывшийся на много этажей под землю лабораторный корпус задрожал, и все видящие узрели, как в пространстве тонких энергий начал стремительно расти чудовищный, бешено вращающийся смерч. Постепенно его сумасшедшая круговерть замедлилась, и он превратился в нависший над институтом огромных размеров черный гриб, от которого с быстротой молнии протянулись к душам человеческим похожие на щупальца отростки.

Вздрогнул майор Кантария, не понимая причину странного томления в своем богатырски здоровом теле, зам по науке, чувствуя, как на мозг наваливается темная пелена, непонимающе затряс лысой головой, а очкастый главнокомандующий, осознав подступающее безволие, в отчаянном усилии сжал зубы, но тщетно, через секунду каждый почувствовал себя маленькой клеточкой огромного организма и почему-то увидел перед собой приятное узкоглазое лицо с по-настоящему страшными глазами.

В то же самое мгновение на другом конце города Ленька Синицын вдруг загоготал радостно, и конопатую, уже отъевшуюся харю его свело в широкой, торжествующей улыбке.

Поздняя осень подкралась незаметно. По ночам из-за Рифейских гор стал прилетать ледяной ветер, принося на своих крыльях низкие снеговые тучи, и боевой топор в руках Сарычева мерзлую почву не копал, а колол.

— Благословен будь, царь Хайратский Висташпа, да только на пятнадцатом году правления твоего прогневался бог, лучезарный Ахура-Мазда, и прилетела Черная Язва. — Губы майора беззвучно зашептали молитву, и, опустив в могилу самое дорогое, что еще оставалось, — мать его уже умерших детей, он задавил судорогу в горле и принялся бросать руками на крышку выдолбленного из цельной кедровой колоды гроба смерзшуюся комьями землю.

Где-то недалеко зацокала белка, и мысль о том, что кроме него еще кто-то остался живой в округе, заставила Сарычева горько усмехнуться. Всего лишь месяц прошел, как он вернулся с победой после битвы на большом соленом озере Воурукарте, и за время это от Черной Язвы погибли все, кто жил здесь ранее и кто в надежде на спасение покинул Города Кольца, смертельная болезнь не пощадила никого.

Сперва на человека нападала огневица, три дня лежал он без памяти в бреду, затем пупок его чернел, и это означало, что смерть уже стоит у изголовья заболевшего. Днем следующим на месте язвы лопались покровы, гной изливался в брюшную полость, и в страшных муках страдалец погибал.

Где-то высоко в небе сильный ветер зашумел в вершинах столетних кедров, закрутил в белом хороводе выпавший еще с утра снег, и, поведя необъятной ширины плечами, майор вздрогнул и накинул на коротко остриженную голову капюшон грубого солдатского плаща.

Когда погибли его дети, он стал повсюду искать смерти, но она находила только тех, кто цеплялся за жизнь, и вскоре он остался один, сердцем осознав, что не сбывается то, чего желаешь слишком сильно. Горестно глянул он на затянутое синевой небо:

— О Ахура-Мазда, почему не пошлешь ты мне быструю смерть, в чем теперь смысл жизни моей? — А рука его непроизвольно потянулась к висящему на широком кожаном поясе острому мечу из твердой зеленовато-желтой бронзы.

Стоит только глубоко вонзить его себе между ключиц, прямо в яремную впадину, чуть-чуть повернув острие вниз налево, и сердце бессильно замрет, а свет навсегда погаснет перед глазами, но это страшный грех, нельзя разрушать тобой не созданное, и, застонав, Сарычев подхватил пригоршню снега и прижал ее к своему разгоряченному лицу.

А тем временем могильный холмик уже наполовину присыпало поземкой, и, представив, каково лежать в непроницаемой холодной темноте, майор склонил голову и крепко, так что побелели костяшки пальцев, сжал прикрытые до локтей боевыми браслетами руки в кулаки.

Раньше мертвых хоронили по-другому: тела их помещали на «дакмы» — Башни Скорби, а чтобы земля не осквернялась, ей предавали только кости, оставшиеся после пиршества священных птиц Ахуры-Мазды — воронов.

Нынче былое благочестие забыто, и демон-разрушитель Ангра-Майнью давно простер над миром свои крылья и, затмевая постоянно свет мудрости божественной в сердцах людских, повсюду уподобляет человека зверю.

Прервав мрачные мысли майора, где-то неподалеку хрустнула ветка, и, повернувшись на звук, он внезапно увидел выходящего из чащобы человека. Идущий был очень высокого роста, по-настоящему могуч и широкоплеч, а когда расстояние, их разделявшее, сократилось, Сарычев заметил, что на лице его, обрамленном густейшими белокурыми волосами, светятся глаза, подобно голубизне неба в яркий солнечный день. Одет он был в грубую матерчатую хламиду, а когда приблизился, то остановился и произнес:

— Мир тебе, воин.

Голос у него был негромкий, и Сарычев внезапно ощутил себя рядом с незнакомцем в полнейшей безопасности, мрачные мысли ушли, и, посмотрев в пронзительно-голубые глаза, он отозвался:

— Мир и тебе, идущий, — секунду помолчал и добавил: — Уходи, здесь повсюду смерть.

Путник, будто не услышав, смахнул рукою снег с волос и, пристально глянув Сарычеву в лицо, усмехнулся и придвинулся поближе.

— Жизнь и смерть — это две стороны одного треугольника, а подобное влечет за собой подобное. — На майора в упор смотрели бездонно-голубые глаза, а негромкий голос раздавался, казалось, прямо в голове. — Боязнь конца быстро приближает его, а презирающий свою погибель идет ей навстречу очень долго. — Путник вдруг замолчал и, белозубо улыбнувшись, сказал: — Ты сам, Гидаспа, сердцем знаешь это. — И, заметив изумленный сарычевский взгляд, тут же добавил: — Хотя ты воин, но обладаешь хварной жреческой, и жизнь твоя сохранена Ахурой-Маздой, чтобы исполнилось твое предначертание.

Несколько секунд майор стоял, не в силах от услышанного произнести ни слова, и наконец прижал ладони к сердцу и, волнуясь, спросил:

— Скажи, несущий мудрость, если ты читаешь в сердцах и душах, если судеб людских дано тебе узреть предначертание, ответь мне: почему вот это все? — Он медленно окинул взглядом поляну, всю сплошь усеянную могильными холмами, бешено махнул рукой в сторону давно уже мертвых Городов Кольца и вдруг яростно прошептал: — Зачем рожать детей, чтоб хоронить их? К чему все эти смерти, муки, боль? Смотри, весь мир погряз во зле, а где великий и могучий Ахура-Мазда?

Майор вдруг с быстротою молнии выхватил свой бронзовый меч и, вонзив его в землю около ног путника, совершенно спокойно уже произнес:

— Ответь мне, несущий мудрость, или убей, — такая жизнь мне невыносима.

Наверху в небе темно-свинцовые тучи вдруг разошлись, сразу же выглянул красный диск уже по-зимнему холодного солнца, и стало видно, что глаза у незнакомца светятся мудростью, а взгляд их полон печали и понимания. Ни слова не говоря, он вытащил меч из земли и, невесомо держа его в своей могучей руке, уселся на ствол поваленного бурей кедра и все так же негромким голосом поведал:

— Создатель мира нашего, Ахура-Мазда, создал его вначале в идеальном виде, и было это в эпоху Артезишн, позднее нареченной Временем Творенья. Понятно, что все творенья, реально существуя в невоплощенной форме, вначале не имели никакого права выбора, а следовательно, и не было возможности для появления зла. Оно явилось позже, в эпоху Гумезишн, когда мир идеальный стал проявляться на плане материальном, и вследствие неправильного осознания добра и зла в нем появился разрушитель Ангра-Майнью.

Путник на секунду умолк, внимательно глянул на расположившегося около его ног прямо на земле Сарычева и рассказ продолжил:

— Зло проявляется на каждом плане мироздания по-своему. В духовной сфере выступает сам Ангра-Майнью, как верховный принцип разрушения, присваивая себе роль творца и первопричины. На уровне души зло совершается царицей лжи и искушенья, коварной демоницей Друдж, а в материальном мире сеет хаос и разрушение ее хозяйка Аза. Вначале Ангра-Майнью оскверняет дух человека, и тот, осознавая враждебность мира, отвергает совесть, прощает себе все грехи и ставит дьявола на место бога. Затем души его касается владычица обмана Друдж, и он становится ее рабом, умело прикрывая свои неблаговидные поступки лживыми словами. И наконец, когда физическое тело человека поражает Аза, он начинает ненавидеть все окружающее и, опьяненный страхом, без колебаний идет дорогой зла.

Красные лучи солнца коснулись верхушек кедров и сразу же исчезли за надвинувшимся свинцовым покрывалом туч, а рассказчик вновь глянул на сидевшего неподвижно Сарычева и произнес:

— А теперь, Гидаспа, внимай главному. Все зло в реальном мире возникло не случайно, оно явилось результатом наших нечестивых мыслей, слов и поступков, накопленных с момента воплощения и порожденных недостойными людьми. Оно, подобно тяжкой хвори, объяло Вселенную, а вся вина лежит на том, кто волен был в свободе выбора, — на человеке. И нынче каждый получает в полной мере то, чего достоин, а разорвать оковы зла возможно лишь одним путем — глубокой, несокрушимой верой. Осознающий свое единство с миром, заполненным гармонией и светом, с его творцом Ахурой-Маздой, сам неподвластен темным силам и движется дорогой истины. Не забывай, Гидаспа, что грань между добром и злом проходит в сердце каждого.

Так говорил на закате холодного дня Заратустра.

Хотя и наступила вроде бы весна-красна, но стоило майору очнуться, как сразу же стало ясно, что в салоне «девятки» было дубово, как в морозильнике. Стараясь совладать с дрожавшими от холода руками, он безуспешно принялся запускать мотор, потом все же сподобился заслонку карбюратора прикрыть, а когда машина завелась и полегчало, потянулся до хруста в костях и тронулся в направлении славного Красносельского района.

Было раннее морозное утро. В небе все еще висела яркая молочно-белая луна, окруженная блестящими осколками звезд, под колесами лайбы громко хрустели покрывшиеся льдом лужи, и, пролетая перекрестки по мигающему желтому без остановок, Сарычев доехал до гаража удивительно быстро.

Однако заезжать он не стал, а, запарковав машину метрах в ста от прикрытых ввиду ночного времени ворот, вылез из нее и бодро направился к загораживавшему проезд красному шлагбауму, и уже через минуту понял, что поступил правильно. Выяснилось, что на площадке для машин находился, если судить по еще теплому двигателю, недавно прибывший джип, а когда Сарычев, протиснувшись в щель между створками, начал брать барьер, высунувшийся из своей будки заспанный сторож проворчал:

— Че не спишь, мать твою за ногу? Вначале трое приперлись, теперь этот лезет. Ваше счастье, что собаки околели. — И сказанное майору весьма не понравилось.

Неслышно приблизившись к своему гаражу, он услышал доносившийся изнутри грохот разбрасываемого во все стороны железа и, глянув на мощный ригельный замок на воротах, который был открыт, а не взломан, сразу понял, что взялись за него по-настоящему.

Мгновенно из глубин его подсознания поднялась мутная волна неудержимой ненависти к бесцеремонным визитерам, которые с бандитской вседозволенностью творили привычный им беспредел, однако, вспомнив давешний сон и пронзительно-голубые глаза Заратустры, Сарычев почему-то от решительных действий воздержался, а, энергично взмахнув рукой, приказал коротко:

— Всем спать до вечера.

Сейчас же вся троица приклонила свои бритые головы на густо залитый машинным маслом пол, и, убедившись, что свое внимание на помойное ведро разбойники не обратили, майор, подобно скупому рыцарю, деньги пересчитал и распихал «котлеты» по всем карманам. Затем он с горечью оглядел разбитый верстак с обрушенными на него со стен полками и, отчетливо понимая, что проснувшись, бандиты гараж сожгут дотла, выудил из кармана одного из них ключи с техпаспортом от иномарки и неторопливо двинулся прочь.

Джип был сногсшибательным, из последних американских, — с бортовым компьютером, кондиционером и лазерным проигрывателем компакт-дисков, а когда майор заметил, что показания всех приборов выведены на лобовом стекле, как в сверхзвуковом истребителе, то почему-то ни к селу ни к городу вспомнил своего старого отдельского «жигуленка» и тяжело вздохнул.

Остановившись возле «девятки», он вытащил меч из ее салона, вернулся к джипу, вставил ключ в замок зажигания и, ласково похлопав по защищенному локером белому крылу, в раздумье уселся в кресло иномарки. Судя по тому, насколько быстро был пробит его гараж, к делу подключились бывшие его коллеги, и, прокачав ситуацию, Сарычев сделал музыку погромче и принялся действовать.

Между тем город начал просыпаться, транспортный поток сделался более плотным, и, без приключений добравшись до первого же «ночника», майор стал обладателем, как было написано на упаковке, галантерейного набора настоящего мужчины. Отыскав в ворохе презервативов нужное, в сортире Варшавского вокзала он почистил зубы, умылся и, горестно вздыхая, лишился, надо думать, не единственной своей мужской гордости — усов. Изумленно глянув на свою помолодевшую лет на десять, вроде бы несколько перекошенную физиономию, Александр Степанович быстро отвернулся и, утешая себя народной мудростью, что нечего на зеркало пенять, если по жизни рожа кривая, направился по стрелке, обещавшей фото на паспорт в течение часа.

В глубоком бетонном каземате, как видно, при советской власти бывшем объектом ГО, майора ослепили вспышкой и, заверив, что «портрет иметь будет качество кошерное», уговорили все-таки зайти за ним минут через сто двадцать, поскольку лаборант Абрам Израилевич болеет нынче инфлюэнцей и процесс от этого проходит медленно и печально.

Времени зря не теряя, майор отправился в молочную закусочную и, подивившись вначале отсутствию очереди, а чуть позже местным расценкам, неторопливо принялся завтракать. Отъев полстакана сметаны, он добавил туда томатного сока и, посолив, принялся за вареные сосиски с рисом, запивая их вкуснейшей нежно-розовой смесью, отдаленно напоминавшей остатки от помидорного салата. Когда с чаем и блинчиками с творогом, неплохими, к слову сказать, было покончено, Сарычев приобрел пачку «Вискаса» и, наполовину отсыпав содержимое ее перед изумленно-радостными мордами оказавшихся неподалеку братьев меньших, закинул в коробку пару пачек зелени и, поправив упаковку, отправился на почту.

— Подарок больной киске, — доходчиво пояснил он приемщице, однако адрес на бандероли написал все же Машин и, отыскав на улице исправный таксофон, дозвонился ей на работу только с третьего раза.

— Меня не будет где-то с неделю, — удивительно ловко соврал майор в трубку и тут же тему сменил: — Придет бандеролька, не ленись, забери.

— Давай возвращайся, я ждать буду, — веселым, безразличным даже голосом отозвалась Маша, а Сарычев понял, что ей здорово хочется зареветь.

— Ну ладно, котам физкульт-привет, — бодро произнес он, потом вдруг неожиданно для себя уверенно добавил: — Еще увидимся, — и трубку повесил, потому как личных разговоров по телефону не переносил.

Пообщавшись с ближними, Александр Степанович прогулялся немного в выхлопных газах и, приобретя в киоске свежую «Рекламу-шанс», забрался в реквизированный джип, где принялся контактировать с прессой. Он уже успел добраться до зверских страниц и с удовольствием читал про опытного трехлетнего кота-производителя Кешу, за которого ходатайствовала, надо думать, не просто так его хозяйка Валя, как вдруг заметил, что из притормозившего рядом с джипом «жигуленка» вальяжно вылез весьма упитанный гаишник и, крутанув своею полосатой палкой в воздухе, ею же начал выманивать Сарычева из машины.

Видимо, все еще находясь под впечатлением от прочитанного, Александр Степанович подумал: «Когда кобелю делать нечего…» — однако вслух ничего не сказал и, опустив стекло, щелкнул пальцами. Уже в следующее мгновение в животе у сержанта сильно забурчало, и, сразу же забыв про долг и честь ментовского мундира, борец с преступностью метнулся рысью на вокзал справлять нужду по-крупному.

Проводив взглядом его мощную фигуру, затянутую в гаишную куртку-косуху из черного дерматина, майор посмотрел на часы и, забрав-таки «свои портреты качества кошерного», порулил на Московский проспект и вскоре припарковался у дверей с надписью: «Штампы. Быстро и дешево». Спустившись по ступенькам вниз, он секунду стоял неподвижно, словно к чему-то прислушиваясь, и на недоуменный вопрос барышни: «Что желаете?» — ответил: «Извините, я ошибся» — и направился к выходу. Примерно то же самое случилось и в другом заведении подобного рода, зато, прибыв по третьему адресу, Сарычев довольно улыбнулся, спросив ласково у молодого, на вид степенного человека за прилавком: «Коля, мне бы Антона Сергеича», — был тут же к потребному направлен.

В самом конце длинного загаженного коридора майор отыскал дверь в небольшой темный закут и, заметив в нем сидевшего за столом пожилого чувака с паузой, с улыбкой произнес:

— Салам алейкум от Крученого, Зотка. Выходи на линию, есть к тебе разговор.

Тут же клочковатые брови лысого взметнулись вверх, а Сарычев достал из кармана четвертушку листа от «Рекламы-шанс» и, протянув ее голомазому, негромко сказал:

— Крученый ксиву тебе просил подогнать, чтобы срисовал ты меня с фронта и отмазал.

— Это я и сам в маляве зырю, корешок, — на майора уставились бегающие выцветшие глазки, — колись, в чем печаль?

Александр Степанович не спеша присел на край стола и поведал негромко:

— Объявил я сам себе амнистию, а теперь без «одеяла» мерзну, — секунду помолчал, а потом сделал краткое резюме: — Бирка нужна, — и протянул лысому маклеру свои «кошерные снимки».

Ни слова не говоря, тот из «зоночки» в полу вытащил чью-то ксиву чистую и, действуя строго профессионально, быстро срезал с нее фотографии какого-то бородатого мужика, вклеил сарычевские и, поправив ностальгическую штампульку «Паспорт СССР», все так же молча протянул развернутое «черное-белое» майору.

От удивления тот даже замер — его натренированное долгой службой око не замечало ни малейшего изъяна в документе, и, подумав восхищенно: «Органолептикой этого не взять», майор, щелкнув пальцами, послал всех тружеников полиграфии на боковую и не торопясь вышел на улицу.

Там шел противный мокрый снег пополам с дождем, и Сарычеву вдруг до боли в сердце не захотелось уезжать из этой, пусть замшелой, но родной до одури болотины, однако приступ сентиментальности был тут же задавлен на корню, и вскоре Александр Степанович уже ступил на твердь Московского вокзала. Без всяких происшествий он приобрел билет в столицу нашей родины, а минут через сорок, уже знакомясь с соседями по купе, представился простенько и со вкусом:

— Трубников Павел Семенович, журналист из Мурманска.

Колеса поезда Москва — Оренбург мерно стучали на стыках, а из репродуктора в сотый, наверное, раз поминали чью-то маму в оренбургском пуховом платке, и, чтобы не скучать, Сарычев с интересом взирал в грязное окно вагона на бескрайние российские просторы. «Куда же ты катишься, родина моя», — сам собой родился каламбур в его голове, а тем временем внизу раздался хриплый голос:

— Павел Семеныч, просыпайся, питаться надо, — и майора принялись настойчиво пихать в бок, так что пришлось покориться и подсесть к столу, на котором лежали необъятные пшеничные хлеба, вареная баранина, дымился круто заваренный на молоке зеленый чай, уже покрытый на степной манер разводами растаявшего масла, — словом, кушать было подано.

Вообще-то, с попутчиками Сарычеву повезло: старый уральский казак Степан Игнатьевич Мазаев вез на свою историческую родину дочку Варвару, которая во время обучения в столице нашей родины гуманнейшей профессии врача, ни с кем не посоветовавшись, тайно выскочила замуж, и, как оказалось чуть позже, за пьяницу и ерника, вскоре ее вместе с дитем бросившего. Сама же молодица хоть и имела черты лица чуть-чуть раскосые, как видно, в мать, но в целом была собою очень хороша — стройная, с упругим, по-девичьи гибким телом, — и, сразу же положив на нее глаз, расположившиеся неподалеку в вагоне черноволосо-курчавые молодые люди вскоре попытались проверить увиденное на ощупь.

Случилось это в первый же день вечером: в проходе послышалась возня, раздался женский крик и в дверь купе отчаянно забарабанили, — мол, давай выручай, папа.

Однако вместо заснувшего родителя на зов с энтузиазмом откликнулся истосковавшийся на тесной полке Сарычев, а когда при виде его один из половых страдальцев дернул откуда-то «блуду» — небольшой такой ножичек — и попытался Александра Степановича расписать, тот быстро покалечил ему вначале локоть, затем колено, между делом отбил мужскую гордость у его напарника, и пострадавшим стало ясно, что все несчастья в этом мире случаются из-за женщин.

С тех самых пор и смотрит на майора первоклассник Мишка восторженно, его родительница — томно и с поволокой, а глава семейства кормит до отвала и величает уважительно, по отчеству. Сам Степан Игнатьевич хоть и был роста небольшого, но крепок и широкоплеч, а уж чего рассказать-то имелось у него в избытке — почитай как тридцать лет проходил в партиях геологических и насмотрелся всякого. Прихлебывая ароматный, обжигающе-горячий, хоть и из термоса, чай, он посматривал на Сарычева глубоко посаженными зеленоватыми глазами и говорил неспешно много чего интересного:

— Вот ты посмотри на глобус, — Мазаев поставил стакан на чуть подрагивавший в такт движению стол и изобразил руками земной шар, — так Уральский кряж словно напополам делит его на запад и на восток. И ведь именно здесь, а не в Гринвиче проходит истинно нулевой меридиан, словно место это — середина мира. Да не только землю делит он пополам, а и всех людей тоже.

Степан Игнатьевич отпил чайку, помолчал секунду и мысль досказал:

— Азиаты-то — они кто? Толпа, скопище, в этом и сила их, а у нас все больше — Илья Муромец да Никита Кожемяка — словом, личности.

Он опять ненадолго замолчал, похрустел сахарком и негромко сказал:

— А еще говорят, есть в горах Уральских место, пуп земли называемое, ненецкие шаманы — тадебя — считают его вершиной мира. Время там как бы остановилось, и оттуда куда угодно попасть можно за мгновение.

Заметив заинтересованный сарычевский взгляд, он голосом немного потишел и поведал историю действительно любопытную.

Лет с десяток тому назад Степан Игнатьевич с двумя геологами во время переправы утопил припасы со снаряжением и в поднявшейся неожиданно круговерти метели заблудился. Один из его спутников повредил колено, другой вскоре слег в горячке, и когда Мазаев, затащив их в небольшую расщелину в скале, двинулся в глубь ее, чтобы осмотреться, то внезапно почувствовал движение воздуха и, свернув в боковой проход, даже замер от нахлынувшего на него дневного света. Зажмурившись, он сделал шаг вперед, а когда открыл глаза, то понял, что стоит на опушке высокого кедрового леса.

Небо было безоблачно-ясным, лучи солнца отражались от белоснежной глади снегов, а метели не было и в помине. Когда, немного поплутав, Степан Игнатьевич вышел к стойбищу, то оказалось, что находился он по меньшей мере в месяце пути от предполагаемого местонахождения расщелины, где остались его спутники. Кстати, сколько потом их ни искали, так и не нашли, а про Мазаева, помнится, написали заметку в газете «Пролетарий тундры», потом приезжал на разговоры какой-то специалист-этнограф из Норильска, и на этом дело закончилось.

— До сих пор понять не могу, как такое получиться могло. — Степан Игнатьевич допил чай и, замолчав, принялся смотреть на мелькавшие в темноте за окном огни.

— Спасибо, хозяева. — Сырычев вытер губы и, чтобы не мешать, взлетел к себе на верхотуру. Мазаев направился в тамбур покурить свой удивительно вонючий «Беломорканал», а красавица Варвара принялась укладывать любимое чадо спать.

Однако оно капризничало и вертелось, а когда в купе воротился пахнущий железной дорогой и табаком патриарх, внучок на полке сел и почему-то шепотом попросил:

— Дед, сказку расскажи.

— Расскажите вы ему, папа, а то ведь изведет, — слезно попросила молодая мать, а посмотрела почему-то на Сарычева, и, присев у внука в ногах, Степан Игнатьич кашлянул и начал вещать.

Варвара Степановна сразу же ушла куда-то надолго в конец вагона по своим делам, а изготовившийся уснуть майор спать вдруг расхотел и услышал вторично за день нечто удивительное.

— Ну так вот, Мишаня, знаешь ли ты, что давным-давно планета наша была не такая, как сейчас: Антарктида была свободна ото льда, на нынешних российских землях были тропики, а океан Северный был теплым и в нем находился огромный белый материк. Жили на нем люди, пришедшие туда со звезд Большой Медведицы, прозванных Мицар и Алькор, и собою бывшие высоки и белокуры, а глаза были у них голубые, как небо в полдень.

Так прошло много тысяч лет, а затем в небе вспыхнула яркая звезда, всю планету нашу затрясло, и поверхность ее стала быстро изменяться. На месте морей оказалась суша, а земная твердь ушла под воду, и белый материк тоже начал погружаться в стремительно остывавшие волны Северного океана.

Люди со звезд Большой Медведицы были сильны, а их жрецам была ведома тайная премудрость, и, доплыв на своих кораблях через страшные ураганы до материка, они начали спускаться по Уральским горам на юг. Нелегкое было это дело, от землетрясений поверхность планеты покрылась бездонными трещинами, извергались вулканы, преграждая путь потоками раскаленной лавы, и хотя часть белых людей погибла в дороге, остальные дошли по великой реке Урал до Каспийского моря и там основали свое государство, столицей которого стало Кольцо Городов…

— Как вы сказали, Степан Игнатьевич, — вдруг шепотом, чтобы не разбудить заснувшего Мишку, вклинился в монолог Сарычев, — Кольцо Городов?

— Ну да, — Мазаев поднял глаза на майорскую верхотуру и степенно подтвердил, — говорят, двадцать восемь их было — сколько лунных стоянок в месяце, — и, секунду помолчав, предложил: — А ежели ты, Павел Семенович, интерес к этому имеешь, ну хотя бы по работе своей, приедем, так Сашка, сынок мой, все тебе досконально опишет, — и, глянув на вытянувшуюся физиономию Сарычева, спросил: — А не говорил я тебе разве, что он в краеведческом музее науку движет?

Сарычев отреагировать не успел — поезд, внезапно дернувшись, начал тормозить и наконец встал где-то посередине все еще холодной мартовской ночи.

— Пойду узнаю, в чем дело. — Майор живо спустился вниз, быстро обулся и двинулся в купе проводников.

Оно было незаперто, и постучав, он секунду подождал и дверь отодвинул.

Вагонные главнокомандующие предавались веселью: на столе присутствовала большей частью уже опустошенная трех литровая бадья с какой-то бурой жидкостью. Кондючка, прикинутая в серую от грязи железнодорожную шинель, тихо напевала сама себе вполголоса: «Три кусочека колбаски…» — а ее напарник, видимо несколько потерявшись во времени и пространстве, при появлении майора поднял со стола свою опухшую, со свежим бланшем под глазом физиономию и, произнеся не совсем внятно: «Подкину, корешок, куда скажешь, — хошь до Мурморы, хошь до Архары», снова с грохотом положил ее между стаканов.

— Извините, отчего стоим? — вежливо поинтересовался Сарычев, а проводница, песню прервав, глянула на него, как на недоумка, и, милостливо пояснив:

— Тю, то ж земля Матроса. Сейчас по вагонам рэкеты двинут, готовься, — отвернулась и снова затянула про колбасу.

Выйдя в проход, майор тут же убедился, что его не обманули: вдоль всего состава светились фары множества джипов, а когда Сарычев возвратился в свое купе, то и оттуда он увидел примерно то же самое.

Сразу же вспомнились ему далекие времена гражданской, когда заходили в вагон лихие хлопцы в смушковых шапках и, приказав коротко: «Которые жиды и комиссары — выходите», тут же жмурили их, а уж только потом принимались за экспроприацию экспроприаторов.

Однако что-то уж слишком разыгралось у майора воображение, — разбойнички нынче папах не носили, наоборот, всемерно выставляя свои бритые черепа напоказ, все евреи с комиссарами были им точно до фени, а единственное, чего они желали, были деньги.

Об этом так прямо и сказал без промедления ввалившийся в купе приличного вида кавказец, окруженный здоровенными лбами:

— Покуда каждый закут не замаксает долю малую в общак родной жэдэ (железной дороги то есть), состав колесный не тронется, и будет море крови.

А чтобы ему поверили, сын гор мощно потряс здоровенным, видимо музейным, маузером-раскладкой перед носом Мазаева и хищно оскалился. Вежливо выслушав его до конца, майор вдруг начертал в воздухе что-то непонятное, и неожиданно гости опустили глаза, затем, синхронно повернувшись, вышли, и было слышно, как сразу же в вагоне наступила тишина.

— Что это с ними, а? — Степан Игнатьевич изумленно посмотрел визитерам вслед и перевел взгляд на Сарычева, а за окном уже взревели автомобильные моторы и свет фар начал быстро удаляться, потом вагон дернулся, откуда-то спереди донесся гудок, и состав плавно начал набирать ход.

— Ну дела творятся, рассказать — не поверит никто, — негромко сказал Мазаев и опять посмотрел на Сарычева, но тот разговора не поддержал — перед глазами его разливалось сияние Священного Огня.

Зал откровений был так просторен, что, невзирая на горевший днем и ночью у алтаря Божественный Огонь — единственное, что Ангра-Майнью осквернить не удалось, — под его терявшимися в темноте сводами все равно было прохладно.

Наверху, на невообразимой высоте, вершина Башни Разума, казалось, упиралась в хмурое мартовское небо, и каждый из пришедших жрецов Зервана интуитивно ощущал нависавшую над ним громаду здания и чувствовал невольно всю скоротечность земного бытия.

Их немного было — Высших Посвященных, одетых в снежно-белые хламиды с капюшонами, до глаз закрытых бесцветными повязками, и даже из них лишь немногие осознавали до конца всю полноту символики, их окружавшей: двенадцать знаков Зодиака со скрытым Змееносцем, две свастики — прямая и обратная, Закон стихий, Спираль Развития Вселенной — все то, что принесли из глубины тысячелетий пришедшие из Арктиды и бывшее уже однажды покрытым черной пеленой забвенья.

Только Учителю Мудрости было по силам очистить зерна божественного знания от плевел ереси, а когда время пришло, сумел он донести до потомков священное наследие и со своими учениками возродил Кольцо Городов — оплот великой истины Ариана-Ваэджа.

Тем временем цветок Священного Огня окрасился в цвет находящегося вне формы содержания — фиолетовый, и на середину зала неспешно вышел высокий человек с глубоким взглядом небесно-голубых глаз. Не все Идущие могли читать неизреченное, а потому под сводами раздался его негромкий голос, и мудрость сказанного полилась божественными откровениями в сердца ему внимавших.

— Зерван — это начало всего, Абсолют Абсолютов, лежащий в основе всего сущего, и живущий способен лишь приближенно осознавать конкретные проявления его. Здесь и проходит граница познаваемости мира, — услышал Сарычев и сразу осознал, что если приписать Зервану разные качества, то у него отнимется ровно столько, сколько их Абсолюту прибавится.

Он понял внезапно, что проявление Бесконечности — это межзвездный вакуум, та пустота, которой вроде нет, но одновременно она присутствует во всем, и в ней заложена возможность для всего. Благодаря ему все сущее едино, весь мир находится в гармонии, а малое великому подобно. Та пустота присутствует и в человеке, и при контакте с ней, что достигается контролем над сознанием, возможно постижение Зервана, и каждый, вернувшись к изначальной точке мироздания, свободен заново осуществить свой выбор.

Между тем Божественный Огонь стал снежно-белым, и часть Идущих, склонившись перед ним, покинула святилище: их время не пришло еще, — а перед глазами достойных сокровенного возникла истина, рожденная без слов, и Сарычев внезапно понял, что время — это тоже проявление Абсолюта.

В его сознании оно то ускорялось, то становилось безграничным, то поворачивало вспять, и наконец майор почувствовал, что оно остановилось. Две его формы предстали перед ним: одно было жестким, фатально связывающим настоящее с прошедшим и не дающее свободы выбора, — мрачное, трехликое Зерван-карана; другое было беспредельным вечным Зерван-акарана, соединяющим три временные ипостаси в точку и позволяющим выйти за границы предопределенности.

Обычно человек выходит на него в моменты выбора и тут же снова попадает под влияние необратимо-жесткой неизбежности, фатально замкнутой в кольцо, и лишь немногим удается разомкнуть порочный круг в спираль.

Чем более живущий погряз во зле, тем больше он себя отождествляет с мрачным Зерван-карана и, попадая в его поток, уже не в силах вырваться из круговерти рока — из трижды проклятого кольца Шаншар.

Божественный Огонь внезапно ярко вспыхнул нежно-зеленоватым светом, соответствующим энергопотоку, несущему любовь и всепрощение, а Великий Учитель склонился перед ним, и все Идущие, кроме Сарычева, из Зала Откровений вышли.

— Ближе подойди, брат Гидаспа, — раздалось у него в голове, и, когда он приблизился к Носителю Мудрости, перед глазами у майора возникла огромная звездная сфера, на которой стал виден Круг Жизни — Зодиак, а на сторонах света застыли исполинских размеров всадники — Стражи Неба.

Мгновенно майор постиг, что давно, когда коварный Разрушитель еще не вторгся во Вселенную, создатель мира Ахура-Мазда призвал на службу четыре проявления Зервана, чтобы защитить свое творение от прежде оскверненных далеких звезд, и на востоке поставил Тишт-рия — владыку будущего, на западе расположился Ша-таваэш — хранитель прошлого, на север в настоящее глядит с тех пор властитель Хауранга, а обладатель тайны вечности Вананд находится на юге.

— Запомни, брат Гидаспа, — услышал Сарычев негромкое и с трудом сумел вынести взгляд ярко-голубых глаз, — прикосновение к Стражам Неба открывает человеку тайны мироздания, но это может делать только тот, кто разогнул проклятое кольцо Шаншар в Спираль Добра.

Хранитель запада влияет на нашу круговерть перерождений и не дает забыть о прошлом, властитель севера определяет точку соприкосновения инстинктов и сознания, которая влияет на настоящее, владыка будущего несет в себе разумное начало в человеке, а находящийся у двери в вечность нас призывает не забывать о высших силах.

Четыре ипостаси времени заложены в любом живущем: инстинкты затмевают разум, осознание текущего момента сменяется раздумьем о сути бытия, и лишь поэтому венец творенья человек имеет полную свободу выбора.

Божественный Огонь начал бледнеть, голос Заратустры стал доноситься как бы издалека. Внезапно Сарычев почувствовал, что его немилосердно пихают в бок, и открыл глаза.

За вагонным окном уже разливался свет начинавшегося весеннего дня, а глянув вниз, майор узрел поднимавшегося обычно на рассвете Мазаева и тут же услышал:

— Павел Семеныч, вставай, через час прибываем, и в сортир не протолкнуться, Варька вот уже с полчаса очередь караулит, а еще покушать надо успеть.

В это мгновение в купе влетел взволнованный Мишаня, и, когда он громко закричал: «Деда, давай, сейчас дядя перед нами какать перестанет», Степан Игнатьевич вместе с внуком поспешил в конец вагона, а Сарычев, сноровисто одевшись, чтобы от коллектива не отставать, быстро двинулся за ними следом.

Наконец в репродукторе вновь стали поминать чью-то маму в оренбургском платке, где-то внизу, у рельсов, заскрежетало, и, дернувшись пару раз, поезд встал.

Когда всей компанией миновали толчею на перроне и вышли на улицу, а майор совсем уж было собрался прощаться, Мазаев почему-то вдруг глянул на его скарб, состоящий из полиэтиленового пакета и чего-то еще удлиненного в чехле из-под спиннинга, и поинтересовался:

— Пал Семеныч, ты стоять-то где думаешь?

А заметив промелькнувшую в глазах того неопределенность, сейчас же сдвинул брови и предложил, как Сарычев успел заметить, от всего сердца:

— Давай-ка к нам. Дом большой, места хватит.

И, не дожидаясь ответа, ухватил Александра Степановича за рукав и поволок по каменным ступенькам вниз.

Миновав удивительно мрачный, полный грязи, пьяных и застоявшейся мочи подземный переход, майор с провожатыми очутился на стоянке такси, а уже через минуту из салона «Волги» смог оценить все великолепие центральной части города.

Посередине покрытой размякшим снегом площади непоколебимо стоял на постаменте бронзовый Ильич с протянутой рукой и горестно взирал на мелкобуржуазную стихию, раскинувшуюся неподалеку от его ботинок. Совсем рядом с экс-вождем виднелось трехэтажное кирпичное здание с гордо реющим российским флагом на крыше и кое-какими транспортными средствами у входа, а напротив оплота местной государственности стояло строение несколько иного рода — бетонное, с решетками на окнах, на коньке которого красовалась антенна, а у подъезда тоже присутствовали авто, только исключительно желтого цвета.

Скоро каменные джунгли центра остались позади, и, бренча подвеской на погрешностях дорожного покрытия, таксомотор степенно покатил вдоль окрашенных веселенькой зеленой краской заборов, за которыми виднелись крыши жилищ, возведенных, если судить по их состоянию, еще при проклятом царизме.

— Раньше все улицы были сплошь в транспарантах, — кашлянув, подал голос Мазаев, — а как заделали перестройку, то все содрали и ограды покрасили — по-новому начали жить, — и всю оставшуюся дорогу просидел молча.

Наконец такси подъехало к большому трехэтажному дому, и майору сразу бросилось в глаза несоответствие между старинными стенами солидной кладки, покоившимися на высоком ленточном фундаменте, и скромной, крытой рубероидом крышей, а Мазаев, не ожидая расспросов, пояснил:

— Это дом деда моего. До революции был он человеком торговым, не из последних. Ну а потом — дело известное: деда головой вниз в Урал, детей, то есть батю моего, — в приют, а дом — трудовому народу. Лет с пяток тому назад в нем случился пожар, и все выгорело вчистую, а стены с фундаментом, никому не нужные, мне дозволили приватизировать — на том хоть спасибо.

Степан Игнатьевич замолчал, а с крыльца тем временем уже сбежала пожилая темноволосая женщина с высокими скулами на миловидном лице и, кинувшись первым делом к любимой дочке с внуком, только потом уж припала на мужнино плечо, и, обнявшись с ней, Мазаев промолвил:

— Здравствуй, луноликая ты моя, — и, тут же вспомнив о Сарычеве, добавил: — Принимай, Дарья Степановна, гостей.

— Здравствуйте, — сказал майор, а через полчаса в составе необъятного мазаевского семейства он уже сидел за праздничным обедом и сам себе честно признался, что бешбармак, пельмени по-сибирски с уксусом и хреном, шанежки и румяные рыбники гораздо вкуснее борщей, обычно задвигаемых Машей.

К часу Тавра сиявшую молочным светом владычицу ночного неба Мах закрыли непроницаемые тучи, которые пролились вскоре холодным, замерзавшим прямо в воздухе дождем, и пробиравшийся между могучими стволами сосен человек решил передохнуть.

Рожденный двадцать оборотов лучезарного Хваршата тому назад погибшей в родах девственницей, он был силен необычайно, однако путь был слишком долог, и, схоронившись от непогоды в густом еловнике, идущий мгновенно погрузился в сон. Дыхание его сделалось глубоким и размеренным, а перед глазами привычно появилось то, что снилось ему каждую ночь вот уже в течение десятка лет, — огромная багряная звезда.

Она мгновенно разгоралась в прозрачном небе над высокими невиданными зданиями, непереносимо яркий свет ее переходил в кроваво-гнойный, и наконец она взрывалась гигантским огненным ядром. Звук раздавался, как будто разом оживали все вулканы, а в океанах поднимались волны до самых туч, и спящий видел множество судов, плывущих сквозь ураганы к заново рождающейся суше. Вели их могучие голубоглазые гиганты, владевшие великим законом Космоса, положенным в устройство мира самим его создателем. Все сущее они осознавали единым целым, а править ими мог лишь тот, кто был отмечен царской хварной — великой божьей благодатью, и, достигнув суши, прибывшие направились на поиски Благого места.

По протянувшемуся точно с севера на юг горному кряжу пришельцы начали спускаться к большому соленому озеру, и лишь немногие из них, достигнув входа в огромную подземную пещеру, дальше не пошли, а стали углубляться в толщу земных пород. Спящий узрел переливавшуюся ослепительно белым огнем прозрачную сферу на ладони одного из них и, ощутив холодное дыхание ночного ветра, открыл глаза.

На усеянном звездами небе вновь появился серебристый диск луны, замерзшие на сосновых лапах капельки дождя переливались в ее лучах, подобно радуге, и, чтобы согреться, путник стремительно вскочил на ноги и пустился бежать по видимой только ему неприметной лесной тропе.

Внезапно неподалеку послышался рев, и, сразу же остановившись, он увидел огромного мурката-самца, разъяренно бьющего себя по впалым бокам длинным полосатым хвостом. Не ведая страха, человек протянул перед собой ладони, а уже присевшая для прыжка гигантская кошка вдруг громко заурчала и принялась вылизывать их шершавым языком, едва не сдирая при этом кожу. Скоро она выгнулась дугой и исчезла в густых зарослях кедровника, а путник, почему-то рассмеявшись, двинулся дальше и только под утро, выйдя к каменной гряде, внезапно замер и, осмотревшись внимательно, почувствовал, что место это ему знакомо — здесь проходили голубоглазые люди из его снов.

Чувствуя, как от волнения сердце начинает бешено стучать в груди, он взял чуть левее и, быстро миновав заросли огромных, прежде им никогда не виданных деревьев, очутился около хорошо ему знакомого острого, похожего на гигантскую, поставленную на попа сосульку, обломка скалы.

Ориентируясь теперь совершенно свободно, путник уверенно двинулся вдоль отвесного каменного склона и, достигнув неприметной на вид расщелины, смело вступил в быстро сгущавшийся мрак. Легко различая в кромешной темноте окружающее, вскоре он свернул направо и, спустившись по каменным ступенькам вниз, неожиданно оказался перед огромной плитой из черного порфира, на поверхности которой имелось семь одинаковых выпуклостей, формой напоминавших созвездие Большой Медведицы.

Долго смотрел путник на ее ковш, а когда неожиданная догадка вдруг заставила его, несмотря на прохладу, расстаться с хламидой из грубой ткани, то сразу на могучей, с отлично прочеканенными мышцами груди его налились неярким светом родимые отметины, отображавшие собой начертанное на глади камня.

Переведя дыхание, он дотронулся рукой до полированного холода плиты, и сейчас же изображенный на ней Знак ало вспыхнул, а сама неподъемная громада начала бесшумно отходить в сторону, пропуская путника внутрь необозримого зала, озаренного ярчайшим ослепительно белым светом. Идущий сделал шаг вперед и почувствовал, как время для него остановилось…

В старшем сыне Степана Игнатьевича степная материнская родня о себе заявить не постеснялась, а потому был он роста небольшого, с улыбчивым, плоским, как блин, лицом, на котором блестели умные раскосые глаза. Одетый в простенький серый костюм, с плохо завязанным галстуком, на высокой трибуне он смотрелся скромно и хотя рассказывал о вещах по-настоящему интересных, но пришедшая на воскресную лекцию в дом знаний почтеннейшая публика томилась.

Речь шла о культурном наследии древних ариев, пришедших на землю, если верить легендам, аж с самих звезд Большой Медведицы. Жили они, оказывается, на материке с названием Арктида, что помещался в Северном океане, а когда случился глобальный катаклизм, переселились в район Уральских гор. Затем якобы учение пришло в упадок, и только родившийся в районе слияния рек Камы и Чусовой сорок веков тому назад пророк Заратустра вернул его к истокам.

Теперешние же наследники древней цивилизации шуршали обертками «Сникерсов» и скучали отчаянно, а лектор продолжил:

— Священной книгой ариев является Авеста, то есть в дословном переводе «Первовестье», принесенная на землю в незапамятные времена и передаваемая долгое время исключительно из уст в уста хранителями сокровенного. Впервые древние знания были записаны на древнеперсидском языке в седьмом веке до нашей эры золотыми чернилами на двенадцати тысячах воловьих шкур, но были сожжены покорившим Персию Александром Македонским. Сейчас в Авесту входит двадцать одна книга, из которых только пять имеются в письменном виде, остальные же передаются изустно.

Рассказчик на секунду прервался и, глянув на смурную аудиторию блестящими глазами, с чувством произнес:

— Трудно даже представить всю значимость наследства древних ариев: куда мы ни кинем взор — везде оно. Например, именно от них унаследовали мы триста шестьдесят градусов в зодиакальном круге, деление года на двенадцать месяцев, семидневную неделю и семь основных цветов, выделяемых в солнечном спектре, а также наличие четырех основных сторон света. Широко распространенные игры, такие, как домино, шахматы, шашки, также имеют древнеарийские корни. Двадцать восемь костяшек домино соответствуют двадцати восьми лунным стоянкам, а игральные карты ведут свое происхождение от ста восьми древних золотых пластинок, и Таро — это тоже их упрощенная версия. Шахматы также родились из древнеперсидской игры шатранг, правда, в ней участвовали четыре человека.

А если перейти от игрушек к вещам серьезным, то такие явления, как ясновидение, телепатия, левитация, — словом, все то, что поражает наше воображение, издавна практиковалось среди арийских жрецов — зерванитов, взять хоть бы общину красных шапок, согласно легендам основанную самим Падмасамахвой. Или вот, к примеру, один из основных древних трудов по алхимии, «Изумрудная скрижаль» Гермеса Трисмегиста, обычно считают частью наследия египетской мудрости. Однако можно смело сказать о заимствовании этого текста из Авесты, где он изложен гораздо в более полном виде. Обязательно следует отметить вклад древних ариев в мировую медицину. Из древних преданий следует, что раньше жрецы умели составлять из трав и минералов лекарства, содержащие сто восемь компонентов и рассчитанные на данного конкретного человека. Они излечивали любую болезнь за три дня. Современные ученые поражаются мастерству древних арийских хирургов, проводивших сложнейшие операции даже на черепе, причем они не нуждались ни в ультразвуковом, ни в рентгеновском просвечивании человеческого тела, так как владели искусством видеть сквозь живую ткань организма.

Почувствовав, что публика изнемогает, рассказчик морально-этическое наследие древних ариев проигнорировал, а глянув на часы, с трибуны поинтересовался, какие, мол, будут вопросы.

Натурально, таковых не оказалось, и, быстро отчалив, он наконец-таки оставил свою аудиторию наедине с тем долгожданным, ради чего, собственно, все и собрались, — с большим белым экраном, где на халяву начали показывать незабываемое — «Греческую смоковницу».

— Было очень интересно, — одобрил Сарычев, догнав размашисто шагавшего Мазаева-среднего уже в фойе около кадки с пальмами, — только большинству это до лампочки.

— А, здравствуйте, Павел Семенович, — доброжелательно отозвался эрудит и, пожав крепко сарычевскую ладонь, тут же с горечью добавил: — То-то и оно. А человек существует сразу в трех временных потоках, и без прошлого настоящее ущербно, а будущее наверняка будет хреновым.

Так, за умным разговором, они вышли на улицу и, изрядно помесив уже оттаявшую грязь городских магистралей, оценили еще не изгаженные красоты местных достопримечательностей, посмотрели, что пьет трудовой народ, и, утомившись, зашли перекусить в пивное заведение «Белый аист».

Со стены просторного предбанника на посетителей сурово глянул сам пернатый, вырезанный из авиационной фанеры и больше похожий на птеродактиля, а пожилой гардеробщик, протягивая им номерки, посоветовал:

— Лучше бы вы, ребята, пошли куда в другое место, — и, кашлянув, посмотрел почему-то на плоское лицо Мазаева.

Сарычев сразу же заинтересовался:

— А что такое, отец?

И выяснилось, что нынче в заведении изволил нажираться пивом лихой разбойник Степа Черный со своими товарищами, а с некоторых пор он уже вроде как не бандит, а казак, потому что вступил со всей своей шоблой в какую-то Вольницу, ходит теперь в краснолампасных штанах с шашкой и ревностно блюдет землю православную от супостата.

— Спасибо, отец, уважил, — поблагодарил майор и на пару с Мазаевым не спеша прошествовал в уютный, отделанный мореным дубом пивной зал.

Народу в нем не было вовсе, если не считать десятка уже изрядно вдетых молодых людей с чубами. Они расположились за длинным, уставленным жратвой и упаковками с баночным пивом столом и, шкрябая ножнами о мозаичный пол, вели нестройную беседу о смысле жизни.

Приметив вошедших, они враз потишели, а размещавшийся во главе стола здоровенный усатый детина вдруг пакостно заулыбался и, нарочито мягко выговаривая букву «г», громко объявил:

— А узкоглазому гадью местов здесь таперича не будет, — и, внезапно бухнув кулачищем по столу, глядя на Мазаева, заорал: — Смирно стоять, поганка, казак гутарит с тобой.

— Все люди — творения Ахуры-Мазды, и разделяющий единое на части погряз во зле и ропщет против воли создателя. — Майор мгновенно узрел перед собой бездонно-голубые глаза Заратустры, и, тут же ощутив, как в нем начинает просыпаться не ведающая края ярость Свалидора, он презрительно оттопырил губу и, промолвив спокойно: — Не казак ты, а блевотина поганая, — неспешно повлек своего спутника к небольшому столику в углу.

За их спинами послышались бешеные вскрики, вжикнули выхватываемые из ножен шашки, и, быстро усадив Мазаева на стул, Александр Степанович мощным йоко-шудан-гири — боковой атакой ноги в солнечное — с ходу вырубил подскочившего было к нему с занесенным клинком атамана. Движение майорской ноги было неконцентрированное, с проносом вглубь, и, как только бездыханное тело главнокомандующего, врезавшись, подобно тарану, в ряды подчиненных, разметало их, майор поднял с земли оружие врага и на станичников попер чертом.

«Заточка не годится никуда, и легковат», — мгновенно определил Свалидор, сам свободно деливший подброшенный в воздух шелковый плат на восемь долей и способный, не отводя клинка, обкарнать четыре края у поставленной стоймя доски.

Майор же тем временем, ощутив сразу, что казаки из бандитов получились посредственные и биться в тесной рубке не способны, вертелся среди них подобно вихрю, и вскоре, держась кто за подраненную руку, а кто поддерживая расшматованные в районе мотни штаны, станичники хреновы, даже забыв о своем бездыханном атамане, с позором бежали с поля боя.

Оглядев побоище, Сарычев возложил клинок на тело главнокомандующего и, усевшись за свой столик, весело тезку спросил:

— Ну-с, Александр Степанович, что заказывать будем?

Не ответив, тот странно посмотрел на него:

— Отец рассказывал, как вы там в поезде разделали двоих, а здесь я своими глазами убедился, вы бьетесь как настоящий берсерк, смерть не страшна вам.

— Неправда, не берсерк я и мухоморов сегодня не жрал, и поэтому кушать очень хочется. — Сарычев засмеялся и вдруг, совершенно серьезно добавив: — А че мне ее бояться-то, она и так уже во мне, — громко позвал забившегося в угол халдея: — Уважаемый, будьте так добры, кормите нас.

Официант вышел из ступора, и, когда он как-то странно, левым боком вперед, приблизился, майор, ощутив в душе его восхищение, смешанное с испугом, негромко попросил:

— А это уберите, пожалуйста, — и указал на уже жалобно стонавшего атамана.

Вскоре принесли раков, бутерброды с какой-то рыбой, жареные сосиски и салат, но Мазаеву кусок в горло не лез, и, неспешно потягивая «Мартовское» из запотевшей кружки, он глянул на весело жевавшего Сарычева и задумчиво произнес:

— Каждый пишущий — прежде всего человек, и душа его живет надеждой. А у вас ее нет, так как же вы пишете?

Майор проглотил кусок сосиски, запил «Хольстеном» и, не ответив, на секунду задумался, а потом негромко попросил:

— Александр Степанович, расскажите, что все-таки стало с Ариана-Ваэджа, я вас уже в третий раз прошу, — а перед глазами его вдруг возник огненный шпиль Башни Разума на фоне предзакатного осеннего неба.

— Вы поймите, Павел Семенович, это эпохальное, грандиозное событие, сравнимое по своей значимости разве что с раскопками Шлиманом Трои или с открытием Кумранских пещер. — К вечеру похолодало, и Мазаев поднял воротник простенького демисезонного пальто. — Еще в восемнадцатом веке астроном Делиль безрезультатно искал в этих местах Ариана-Ваэджа, и вот пожалуйста, почти два века спустя, в 1987 году, на границе Башкирии и Казахстана, в степи, отыскались на земле два концентрических кольца-вала. И вы обратите внимание на их местонахождение — пятьдесят два градуса северной широты. — Рассказчик приумолк, закурил болгарскую «Стюардессу» и заблестевшими от возбуждения глазами посмотрел на сделавшего напроницаемое лицо Сарычева. — Именно на ней расположен английский Стоунхенджи, древнейшая обсерватория в Праге, знаменитые французские могильники в Пуату — в самом центре аномалий магнитного поля планеты. А на местонахождение Ариана-Ваэджа еще сказывается и Уральский геологический разлом, представляете, какая там энергетика?

— Понятия не имею, — с видом непонимания на лице отозвался майор и сдержанно поинтересовался: — Ну а дальше-то что было?

Мазаев неожиданно так затянулся, что паршивая «болгария» затрещала, секунду помолчал и сказал с горечью:

— А ничего хорошего.

Затем недокуренную сигарету выбросил и только потом, уже по пути домой, поведал историю действительно странную.

Лет десять тому назад недалеко от Кувандыка смешанная урало-казахская археологическая экспедиция обнаружила в степи около двух десятков древних городов, расположенных в форме гигантского кольца, причем возраст некоторых из них датировался аж двенадцатым тысячелетием до нашей эры. В самом центре периметра находились развалины грандиозного, как видно, храма-обсерватории, в диаметре имевшего около двухсот метров. Структура его напоминала гигантский круг с четко выделенными двенадцатью знаками Зодиака и двадцатью восемью лунными стоянками. Также в нем отчетливо прослеживался принцип свастики — древнего знака, символизирующего эволюцию Космоса и Человека, а когда археологи углубили раскоп и достигли основания храма, то начались вещи непонятные.

— Понимаешь, Павел Семеныч, я начальника экспедиции Лешу Орлова знаю много лет — работяга, честный человек, каких мало, а тут раз — в тюрьму его, всю зону раскопа отгородили забором с колючей проволокой, мало того, даже ангаром закрыли все. Я как раз докторскую собирался писать, — бах, тему закрыли, а потом вообще чертовщина какая-то началась. Только Орлова из тюрьмы выпустили — это через полгода случилось, — как его жена сразу же погибла в автокатастрофе, а сын стал полным инвалидом. И на всех, кто в раскопе работал, будто проклятие: один заболел тяжело, у другого родственники погибли, — словом, беда. И самое главное, что информации нет никакой, все пострадавшие молчат, потому что подписку с них взяли о неразглашении под страхом черт знает чего, и хотите, Павел Семеныч, верьте, хотите нет, но место раскопа до сих пор огорожено и все проезды к нему закрыты.

Сарычев посмотрел, как на предзакатное рыжее солнце набежало облако, помолчал и спросил:

— А сейчас-то где этого Орлова найти можно?

— А зачем его искать-то, — Мазаев недоуменно пожал плечом, — ночным директором, сторожем, работает он у нас в музее по нечетным дням. — Он глянул на часы и добавил неожиданно зло: — Вот пожалуйста, всю завтрашнюю ночь, если желание будет, можете слушать его пьяный лепет о мировой несправедливости, — и, сплюнув, глухо произнес: — Что с человеком сделали, сволочи!..

Весь оставшийся путь собеседники проделали в полном молчании, а когда до знакомых ворот осталось совсем немного, то дружно, как по команде, от изумления замерли. По всему фасаду дома вдоль забора стояли милицейские машины вперемежку с пожарными, а наметанным взглядом Сарычев заметил черную, скорее всего федеральную «Волгу», неподалеку от которой расположились БТР со снайперами и автобус с молодцами в камуфляже «серый волк». Улица была заблокирована с обеих сторон, и, повернувшись резко к Мазаеву, майор скорее приказал, чем попросил:

— Сигареты дайте.

Тот посмотрел недоумевающе и протянул початую пачку «Стюардессы», а Сарычев, быстро вытряхнув содержимое, взял ее в руку и уверенно направился к ближайшему милиционеру оцепления.

Едва глянув, тот сразу же отдал честь, и майор беспрепятственно двинулся к живописной группе из трех коротко стриженных мужчин в штатском и одного в форме милицейского подполковника, которые оживленно общались друг с другом. При виде Сарычева они замолчали и посмотрели выжидающе, а он сказал негромко:

— Вечер добрый, — и, безошибочно угадав старшего, протянул ему сигаретную упаковку.

Секунду спустя тот поднял глаза и произнес:

— Здравия желаю, товарищ полковник, — а Александр Степанович ситуацию прояснил:

— Приехал в гости, да, видно, не все слава Богу.

— Это уж точно, — подтвердил старший и, повернув голову к подчиненным, объявил: — Это полковник Трубников, замкомандира мурманского спецназа «Залив», — и, тут же протянув руку, представился: — Подполковник Лохнов.

Оказалось, что около двенадцати тридцати бывший муж Варвары, некто Сивачов Егор Константинович, с не установленным на текущий момент сообщником вломились в дом, захватив в заложники своего же собственного семилетнего сына, а также десятилетнюю дочь родного брата Мазаевой, потребовали в обмен на жизнь детей, чтобы бывшая его супруга, по его словам испоганившая всю его жизнь молодую, непременно, в чем мать родила, приволокла пятьдесят тысяч долларов, после чего «он с корешами пустит суку рваную „на колхоз“, а затем уедет в заранее оставленном около входа гаишном „жигуленке“».

— У них слышны были два ствола, один точно «Калашников», — вклинился в разговор милицейский подполковник, а на вопрос Сарычева о дальнейших действиях ответил уклончиво: — Скорее всего придется скомандовать «фас», — и мотнул головой в сторону автобуса с вооруженными с ног до головы гвардейцами.

Тут же федерал Лохнов глянул на него укоризненно и одернул:

— Тогда-то уж наверняка они детям глотки успеют перерезать, как и обещали, — а Сарычев поведал негромко:

— У нас не так давно была ситуация аналогичная, применили синоби-дзюцу и слепили террористов теплыми, — и, заметив, что его не поняли, доходчиво пояснил: — Про ниндзя фильмы смотрели? Так вот, все было как в кино.

Милицейский посмотрел на него недоверчиво, а федералы вопросительно, и Александр Степанович мысль докончил:

— Если надо будет, лично могу сходить.

После чего он пристально взглянул всем в очи, и все сомнения как-то сразу сами собой прошли, а тем временем в руках у Лохнова ожила трубка, и громкий, так что даже стоявшему неподалеку Сарычеву было слышно, голос выкрикнул:

— Время вышло. Сейчас «квас» начнем пускать.

— Мы согласны на ваши условия, — быстро произнес федерал, — деньги будут через десять минут, — и по его знаку к крыльцу медленно подогнали гаишного «жигуленка», а Сарычев подошел к зареванной Варваре, стоявшей рядом со сразу постаревшим лет на десять Степаном Игнатьевичем, и утешил:

— Хватит, девонька, слезу пускать, действовать надо. — Затем выждал паузу и, твердо глянув, приказал: — Раздевайся.

Словно во сне, Варвара медленно расстегнула молнию куртки, стащила с себя свитер с джинсами, и, увидав, что дочь-красавица осталась в одном исподнем, Степан Игнатьевич, пустив скупую мужицкую слезу, отворотился, а она рассталась с бюстгальтером и, стянув с себя трусы вместе с колготками, сразу же покрылась мурашками на студеном мартовском ветру.

— Значит так, Варя, не бойся, бери баул с деньгами и иди смело, все будет хорошо. — Майор сунул ей в руки черную сумку с долларами и двинулся следом, строго соблюдая синхронность движений.

Беспрепятственно они взошли на крыльцо, и, глянув на округлую попу спутницы, Сарычев вдруг заметил, что ямочки на ней были точь-в-точь как у Маши, а тем временем дверь открылась, и послышался голос:

— Сейчас, корефан, потешимся.

В прихожей было темно, однако майор отлично видел всю изрытую зажившими прыщами харю разговорчивого, в руках у которого был ружейный обрез. Бросив Варвару на пол, Сарычев неуловимо быстрым движением обогнул ствол и вонзил свой палец в глазницу бритого шилом, явственно ощутив, как пронзает ткани мозга.

— Никак ты ее уже на конус берешь, — послышался громкий голос из комнаты неподалеку, и, усадив бережно мертвое уже тело в уголок, Сарычев неслышно приблизился к двери и глянул.

Зрелище было так себе. Связанные скотчем по рукам и ногам дети лежали на полу все мокрые, от страха под себя наделав, а плечистый, надо сказать, весь видный из себя, родитель одного из них, наставив увенчанный пламегасителем ствол «Калашникова» на дверной проем, держал палец на спусковом крючке и был готов открыть огонь.

Шутить он, видимо, не собирался — неподалеку от детских тел был приготовлен воткнутый в косяк массивный нож-батас, — и, ощущая бешеный водоворот ненависти, Сарычев глянул в его мутные, бегающие глаза.

Сейчас же автомат выпал из расслабленных пальцев родителя, а сам он неподвижно застыл подобно манекену, и в этот момент скрипнул пол под босыми ногами, и в комнату вошла Варвара. По лицу ее обильно струилась, смешиваясь со слезами, кровь, видимо, поранилась при падении, и, встретившись с ней взглядом, не сказав ни слова, майор быстро подхватил детей и понес к выходу, а когда он уже был на крыльце, в доме вдруг раздался раздирающий душу животный рев, который не смолкал долго, — говорят, что именно так кричат при медленной, поэтапной кастрации.

Лето 1988 года от Рождества Христова. Степь.

Солнце было похоже на зависшую в безоблачном небе докрасна раскаленную сковородку и палило немилосердно. Налетавший изредка ветер-суховей нес на своих крыльях жар мартеновской печи, и к полудню пахавшая в раскопе Оля Брянцева здорово раскаялась, что вышла на работу в лифчике, лежавшем нынче паровым компрессом на ее упругих девичьих прелестях. Снимать же бюстгальтер на виду у Мишки Гульцева, трудившегося неподалеку, она стеснялась, и, ощущая, как горячий ручеек сползает медленно между грудей к пупку, страдалица не сразу озадачилась присутствием под острием лопаты чего-то твердого.

— А вот ответь мне, Алексей Иванович, — уныло рывший землю на северном краю научный консультант Смирнов тем временем приблизился к начальству покурить, — жарко, камней до фига вокруг, а ни одной змеюги не видно: ни гадюки, ни щитомордника, ни гюрзы, слава тебе Господи. Будто не нравится им место это до чрезвычайности.

Главнокомандующий Орлов отреагировать не успел: в восточном секторе аспирантка-недотрога Брянцева вдруг завизжала так, будто кто-то начал медленно похищать ее девичью честь, и пришлось тащиться по песчаному, раскаленному мареву аж через весь раскоп.

Однако сразу стало ясно, что переживала носительница прелестей не зря: под лопатой ее в грунте уже отчетливо виднелся фрагмент плиты из какого-то зеленовато-желтого металла.

— Молодец, Ольга Сергеевна. — Толково используя момент, Орлов потрепал подчиненную по девичьей спинке и, тут же руку отдернув и утерев ее о штаны, скомандовал: — Вперед, гвардейцы, на мины.

На второй день выяснилось, что плита уходила в грунт на десяток метров, а вся поверхность ее была покрыта переливавшейся, подобно радуге, мельчайшей сеткой концентрических узоров, и если смотреть на них долго, то они начинали сплетаться в причудливые спирали, уходящие в глубь металла.

Однако все это были цветочки. В конце второй недели, когда кистями (а надо бы швабрами) всю плиту наконец-таки расчистили и вертикальные лучи солнца ударили с неба в ее сразу же засверкавшую огненными всполохами поверхность, девушка Брянцева вскрикнула, кандидат наук Орлов от неожиданности даже присел, а простецкий парень Мишаня Гульцев сдержанно выругался матом. И было отчего.

В самом центре раскопа раздался глухой гул, будто в недрах земли что-то долго сдерживаемое вырвалось наружу, окрестные развалины мелко задрожали, и многотонная массивная плита стала медленно, видимо ориентируясь по краям света, поворачиваться, плавно изменяя при этом свое положение к горизонту. Наконец она неподвижно замерла, и глаза присутствующих от изумления широко раскрылись: в душном степном воздухе возникло грандиозное объемное изображение белокурого человека с пронзительно-голубым взглядом. Он улыбался через тысячелетия, а на сомкнутых ладонях его расцветал ослепительно белый огненный цветок…

В дежурной части было как всегда — накурено, погано и неуютно. Здорово воняло блевотиной, — это не так давно погорячился молодой, еще неопытный помдеж, подтеревший за харчеметом его же собственным шарфом, а потом в сердцах обмотавший им шею хозяина. Из «обезьянника» доносилось пьяное бормотание, сдержанный мат и храп, — словом, все было как всегда.

— Все, старшина, расслабься. — Дежурный по отделу положил телефонную трубку и, закурив воровскую папиросу «ББК», ситуацию прояснил: — Отбой тревоги, террористы скапустились.

Вскоре за стеной послышался шум моторов, и бывшие «на гное», в оцеплении то есть, чекисты угрюмо потянулись к ружпарку — разоружаться.

— В стволе-то у тебя ничего не осталось? — брезгливо поинтересовался дежурный у молодого салапета, всего как две недели прибывшего с милицейского ликбеза, а тот, ответив простодушно:

— А я, товарищ капитан, и не досылал, — засунул шпалер в ячейку, положил карточку-заместитель в карман и, застегнув, как учили, его на пуговку, всём присутствующим доложил: — Здорово-то как было.

— Вот и в следующий раз опять поедешь, — сурово пообщал щеглу помдеж, а тот, не в силах держать клюв закрытым, восторженно сообщил:

— Полковник там был из Мурманского спецназа, лично террористов слепил. А с виду неприметный такой. — И повернув коротко стриженную башку, он скользнул взглядом по стене и вдруг, радостно вскрикнув, ткнул пальцем в плакатик, озаглавленный «Внимание. Розыск»: — Вот на этого похож, один в один, только без усов.

— Ну ты даешь, недоквашенный, смотри, узнает полкан, что держишь его за мокрушника, — ушатает. Ха-ха-ха. Хо-хо-хо.

Молодой щегол почему-то не засмеялся, а подтянулся к фотографии поближе и, внимательно вглядевшись, прочитал под ней: «Сарычев А. С. Разыскивается за убийство»…

Поднявшись ни свет ни заря, майор умылся и долго носился взад и вперед по двору, отрабатывая групповой бой на восемь персон, благо день был воскресный и окружающие все еще спали.

Решив, однако, что особо нагружаться поутру не стоит, он наконец угомонился и, под холодным душем простояв до посинения, направился к торговому центру, подвал в котором назывался гордо — «Пещера Аладдина» и без всякой там волшебной фигни был открыт сутки напролет для всех алкающих. Сделавшись обладателем устрашающих размеров торта, вместительной посудины с изображением лимона и килограммов трех фасованной жратвы, Сарычев не поленился и, задвинув круг, оказался на городском птичьем рынке. Однако кроме пернатых, обильно представленных попугаями волнистыми, голубями почтовыми и курами мясными, продавали здесь много кого.

Скорбно взирали на окружающих печальными глазами и, облизываясь, тянулись к сарычевскому торту барбосы различных пород, бегали в колесах на забаву смеющейся публике белки с бурундуками, и наконец, миновав баррикады из клеток с вечно недоедающими кроликами, майор очутился в кошачьем ряду. Глянув на продаваемых по бросовым ценам дворовых котов, он почему-то вдруг вспомнил о, наверное, подросших уже Снежке с братаном Лумумбой, затем перед его глазами встала Маша, и он не заметил, как ноги привели его к прилавку, на крыше которого висел огромный транспарант, написанный большими белыми буквами по красному полю: «Если нет у вас кота, значит, жизнь у вас не та». Под начертанным разместилась симпатичная румяная девица в дубленке из ламы и скромных бриллиантовых «светофорах», а перед ней громоздились аквариумы из оргстекла, в которых копошились мохнато-усатые комочки. Время от времени красавица кошатница притоптывала ногами и звонким голосом выкрикивала нараспев что-то типа: «А если котик ваш издох, мы вернем вам деньги в срок», — а заметив Сарычева, игриво поинтересовалась: «Мужчина, ищете девочку?»

Сделав вид, что крик женской души не услышал, майор отозвался простодушно: «Нет, хотелось бы котика короткошерстного», — и, пощупав холодный нос, глянув затем в розовую пасть, а потом под хвост, Александр Степанович вскоре приобрел замечательного рыжего британского хищника, лобастого и когтистого до чрезвычайности. Засунув его к себе за пазуху, он докупил еще всяческих звериных принадлежностей, начиная с «Вискаса» и кончая «Томасом», не забыв при этом радикальное средство от глистов, и затем резво направился к дому.

А дело было в том, что кот мазаевский Кузьма намедни приказал долго жить. Пребывая постоянно в маразме, он издох на кухне возле миски со жратвой, расстроив всех до невозможности, особенно Варвариного Мишку.

Успел Александр Степанович как раз вовремя: супруга мазаевская с невесткой накрывали стол к завтраку, а сам Мазаев, стоя посреди гостиной, беззлобно поминал майора, который «ушел куда-то в воскресный день с утра пораньше на пустой желудок, не выкушав перцовки и не попробовав отменно запеченной буженины». Когда же Сарычев появился, то все страшно обрадовались: хозяин дома — возможности поговорить с хорошим человеком, Варвара — чему-то такому, о чем и думать грешно, а Мишка — рыжему хвостатому разбойнику, который, наевшись размоченного в молоке «Вискаса», наделал на полу лужу и улегся спать в уголке дивана.

Между тем томившийся в ожидании завтрака перед экраном телевизора Мазаев-средний услышал вдруг, как закричали пронзительно в мультфильме андерсеновские гуси: «В Лапландию, в Лапландию», и с упорством маньяка снова затронул любимую тему:

— А вы знаете, Павел Семенович, что саамов, суть лопарей, живущих в Лапландии, иногда называют «шумерами Севера»? — и, не давая времени на ответ, изрек менторским тоном: — А все потому, что жили они раньше где-то в Приуралье и позаимствовали, скорее всего частично, наследие ариев. И вот, подобно шумерам — древнему народу, который пришел в Междуречье с уже сложившейся системой знаний и создал там всемирно известную Месопотамскую цивилизацию, — саамы выдвинулись над всеми жителями Великой Тундры в плане духовной культуры, существовала которая в форме шаманизма. Авторитет саамских чародеев был необыкновенно высок…

В это самое время всех кликнули к столу, и рассказчик, мгновенно прервавшись, с энтузиазмом занялся бужениной с салатом «Московским», а перед глазами Сарычева почему-то вдруг появился огромный мрачный зал, белый алтарь, обагренный кровью, и он осознал в точности, что за знаки были на нем начертаны.

Беспокойство в его душе еще более усилилось, и, чувствуя, что кусок в горло не лезет, майор сказал:

— Спасибо, хозяева, за хлеб-соль, — и направился в свою комнату собирать нехитрый скарб.

— Чего это ты как пес с цепи сорвался? — Мазаев насупился. — Пожил бы еще, на рыбалку бы съездили…

— Спасибо тебе за все, Степан Игнатьевич, — вместо ответа сказал Сарычев, — не могу, — и, сунув Мишке под подушку какой-то небольшой плотный пакет, направился к себе.

Вскоре он со всеми попрощался и, делая вид, что не замечает слезу в Варвариных очах, вышел на улицу.

Солнце светило вовсю — близилось весеннее равноденствие, — и майор, подумав внезапно: «Скоро Новый год», тут же себя одернул: «Это что еще за раздвоение личности, не размякай, ты ведь сейчас не в Ариана-Ваэджа». Между тем он уже выдвинулся на проспект экс-пролетарского вождя и, скоро узрев завлекательную вывеску: «Жемчужина Урала», а также желая решить квартирный вопрос кардинально, не спеша зашел в обставленный с претензией на роскошь гостиничный холл.

Свободных мест было в изобилии, как видно, по причине их дороговизны, и, поселившись в однокомнатном номере люкс, майор внезапно почувствовал себя ужасно голодным, с сожалением вспомнил нетронутую мазаевскую буженину и упругим шагом человека, осознающего, чего ему надобно, направился в местную ресторацию.

Время было ни то ни се, и, несмотря на день воскресный, народу в заведении было не много: пара бандитствующих элементов всухомятку «на пальцах» степенно терла свои вопросы, трое ведевэшных младших офицеров мрачно, без баб и пьяных выкриков, сосредоточенно жрали водку, видимо, поминали кого-то, и кроме местных проституток, изготовившихся в ожидании клиентов у барной стойки, на Сарычева внимания никто не обратил.

— Покормите, уважаемый, — негромко сказал он томившемуся от безделья мэтру, и тот, несмотря на скромный майорский прикид, угадав сразу же клиента солидного и денежного, усадил его за приличный столик неподалеку от эстрады и кликнул официанта.

Майор уже съел салат, щи по-уральски с молодой медвежатиной, сдобренные лосиными потрохами, и только принялся за желтые, скользкие от масла пельмешки в сметане, как вдруг отчетливо почувствовал, как кто-то напрягает администраторшу насчет его скромной персоны.

Вволю испив клюквенного кваску, поданного в большом глиняном кувшине, Александр Степанович щедро дал официанту на чай, улыбнулся строгой мужской улыбкой не охваченному пока еще шкурью и, специально засветившись около стойки портье, вышел на улицу. Сидевшие на пару в холле с газетами в руках молодые люди в темных костюмах за ним не последовали, но едва он отошел от гостиничного фасада метров на полета, как хлопнули дверцы припаркованного неподалеку «форда-скорпио» и его приняли другие молодые люди, поплотнее и одетые менее респектабельно.

Проходя мимо газетного киоска, Сарычев купил толстенный журнал для настоящих мужчин и, усевшись на ближайшей скамейке в скверике, принялся листать его с увлечением, что, впрочем, не помешало ему отметить, что сопровождающие работали профессионально и связь осуществляли по рацухам с гарнитуром, держа микрофон на груди, а наушник в ухе. Делая вид, что ни во что не врубается, Александр Степанович показал преследователям все местные красоты, пару раз заставил поволноваться, когда садился в расписуху, и наконец совершенно четко определился, что выпасала его бригада из восьмерых волчар на трех машинах.

Работали они с энтузиазмом и умело, но опытный майорский глаз внезапно углядел такое, что захотелось громко крикнуть: «Эх, ребята, со свиным-то рылом в калашный ряд!..» — передний бампер одной из лайб был украшен номерным знаком славного города Санкт-Петербурга, и сразу стало ясно, откуда дул ветер.

Состояние души у Александра Степановича стремительно улучшалось, и причина своего недавнего паскудного настроения стала очевидна: засветился он, как видно, перед ментами во время инцидента с Варвариным супругом, те стуканули в Питер, и вот, здрасьте вам, мафия бессмертна.

Дальше дело техники, — выпасали его скорее всего от мазаевского дома и нынче, очевидно, желают взять живым, а убивать будут медленно и неоригинально. Ну там вначале пальцы отрежут все, потом кастрируют, затем глаза выдавят или, наоборот, вначале зрения лишат — вот безграничный простор для полета буйной бандитской фантазии. Вспомнив о продолговатом предмете в чехле из-под спиннинга, упрятанного в гостиничном номере так, что на скорую руку навряд ли и отыщется, майор нехорошо усмехнулся и, стараясь держаться многолюдных мест, неторопливо направился к уральской жемчужине.

Было холодно, и в сухом морозном воздухе покрытые снегом вершины казались совсем близкими. Внизу, у подножия горы, неподвижно застывшие ели стояли словно одетые в саван, и Гидаспа вдруг отчетливо понял, что возвращаться по лесной тропе он будет уже один.

Учитель уходил. Навсегда. Он сидел на камне, оперевшись руками о посох, и ветер трепал его седые длинные волосы, а глаза были все такие же пронзительно-голубые, и не верилось, что закат они уже не увидят.

— Помни, Гидаспа, — негромкий голос заставил Сарычева смахнуть слезу и обернуться, — хварна — это возможность подняться над жестоким законом мироздания, люди, ею одаренные, способны влиять на ход событий, управлять временем и пространством, на них не действуют предсказания их гороскопа, а живут они космическими ритмами. — Голос ненадолго прервался. — Запомни, дьявол Ангра-Майнью не дремлет и замыкает Божий дар в кольцо Митохта. Чем более всего отпущено живущему, тем должен он яснее различать добро и зло, поскольку самые большие злодеяния вершатся носителями хварны.

Из свинцовых, внезапно набежавших туч на землю стали падать крупные снежинки, и рассказчик опять замолчал, словно взвешивая каждое слово, а Гидаспа вдруг понял, что осталось их совсем немного.

Мир предстал перед ним захлебнувшийся в боли и муках, объятый железным крылом Эпохи Смешения, и, ясно осознав, что существует прямая связь между количеством отмеченных людей и набиравшим силу злом, он застонал и тут же услышал голос Учителя:

— Никто не в силах лишить погрязшего во зле его отмеченности. Если человек неверно распорядился своею хварной, его неотвратимо настигнет Вакшья, с фатальной неизбежностью прядущая кармическую нить. И знай, что как бы ни был дерзок ум владеющего мудростью, но свыше не дано ему искать первопричину жизни и разлагать материю до неделимой доли.

Внезапно Учитель снова замолчал и, поднявшись во весь свой огромный рост, приблизился к Сарычеву вплотную:

— Прощай, друг Гидаспа. В сердце держи, что учение вернется туда, откуда вышло.

Майор заметил, как светящийся нимб вокруг головы Заратустры — признак высшего проявления хварны — начал стремительно бледнеть, а величественная фигура Учителя с развевающимися седыми волосами неторопливо направилась к отвесному утесу в скалах, постепенно исчезая в мутной пелене внезапно начавшегося снегопада…

Луна была затянута облаками, и над гостиницей висела темнота. Под ее покровом майор легко сиганул с перил на водосточную трубу и, подобно не вовремя потревоженному герою-любовнику, стал спускаться на землю.

Даже через закрытую балконную дверь из сарычевского номера доносились громкие стоны, перемежаемые вздохами, слышались страстные крики: «Ну еще, дорогой, глубже, вот так, а-а-а», — и сам Александр Степанович, улыбнувшись, подумал: «Молодец Людмила Ивановна, деньги не пропали даром. У дружков моих уже, наверное, бежит слеза по ноге».

Однако здесь майор крупно ошибался. Не успел он соскочить на землю и сделать пару шагов по тротуару, как сзади послышался рев мотора, скрипнули колеса, переезжая через поребрик, и майор едва-едва успел увернуться от внезапно открывшейся за его спиной передней двери.

Машина сейчас же затормозила и начала сдавать задним ходом, а уже через мгновение она остановилась, и на тротуар выскочили двое уже знакомых Сарычеву молодых людей. Мгновенно он ощутил указательный палец одного из них, лежащий на спусковом крючке гордости отечественных умельцев — пистолета «ПСС», бесшумно пробивающего двухмиллиметровую броню с расстояния в двадцать пять метров, и заостренный кусок свинца в оболочке, который должен был раздробить майорское колено, но только содрал с него кожу. Вторично шмальнуть стрелку не удалось: не вынимая меч из дерматиновой упаковки, Сарычев стремительно описал им полукруг, и не успела отсеченная по локоть рука со стволом упасть на землю, как второй нападавший получил сильный удар ногой в правый бок и тут же, согнувшись, замер — острый осколок сломанного ребра пронзил ему печень.

Не обращая более на него никакого внимания и воспринимая мир через сознание Свалидора, майор взлетел на крышу лайбы, и как только ее водитель попытался вылезти, коротко, с потягом рубанул, целя клинком в ложбинку за оттопыренным ухом. Рука его, державшая рукоять, не ощутила даже малейшего сопротивления, а человеческое тело сразу же бессильной массой безвольно опустилось на землю, и, быстро оттащив его в сторону, Сарычев бросился в водительское кресло и нажал на газ до упора.

Колеса «беэмвухи» бешено провернулись на месте, майора натурально вжало в спинку сиденья, и, подумав почему-то совершенно не к месту: «Летайте самолетами Аэрофлота», Александр Степанович принялся выруливать прочь из города.

Шустро выехав на проспект Ильича, он скорость сбавил и неторопливо двинулся в общем, к слову сказать весьма неплотном, транспортном потоке по направлению к объездному шоссе, но очень скоро услышал где-то далеко позади переливчатые звуки сирены. Они быстро приближались, а когда из проулка внезапно вывернулся гаишный «жигуленок» и начал сарычевскую машину подрезать, приказывая по громкоговорящему устройству остановиться, все сомнения в том, что менты были не при делах, у майора пропали напрочь.

Притворяться хорошим мальчиком смысла уже не имело, а потому, резко вывернув руль влево, он буквально оттолкнул милицейскую колымагу в сторону и отдался во власть высокооборотного двухсотсильного двигателя. Беспрепятственно добравшись до шоссе, машин на котором уже практически не наблюдалось, Сарычев выжал из чуда буржуазных умельцев все что смог и, заметив указатель, радостно предупреждавший, что до гаишного КПП осталось восемьсот метров, свернул на обочину и остановился.

Все хитрости ментовских собратьев были известны ему досконально, — там впереди уже наверняка всю дорогу перегородили железные шипы «скорпиона», а для страховки его бывшие коллеги наверняка поставили еще и развернутый боком «КамАЗ», и лобовая атака а ля Гастелло явно ни к чему хорошему не привела бы. «Нормальные герои всегда идут в обход», — внезапно вспомнилась Александру Степановичу фраза из детского кинобоевика, и, быстро вылив пепси-колу из случайно оказавшейся в салоне пластиковой двухлитровой бадьи, он продырявил клинком бак с горючим и подставил горлышко бутылки под тонкий бензиновый ручеек. Когда она наполнилась, майор аккуратно крышечку завинтил и, перебравшись через кювет, двинулся молодым лесом вдоль шоссе. Весна еще только наступила, снега было полно, и пока он пробирался через подтаявшие сугробы, весь до пояса вымок, но с природой пообщался изрядно.

Наконец, никем не замеченный, он оказался за штраф-стоянкой, расположенной вплотную к КПП, и, притаившись за ее оградой, присмотрелся. К его визиту друзья в фуражках подготовились на совесть: помимо «скорпиона» дорога была еще перегорожена тяжелым железным шлагбаумом, а чтобы было совсем не страшно, его подперли здоровенным ковшом грейдера.

На ярко освещенной лучами прожекторов площадке около капепешного скворечника гаишных машин собралось с десяток, у Сарычева даже глаза разбежались, и наконец он приметил четыреста шестидесятую «вольво» с работавшим двигателем и о сидевших в ее салоне подумал неодобрительно: «Жгут бензин, гады, печку гоняют, а почему не греет их любовь к родине?» Не найдя ответа, он приблизился к пропахшей мочой стене оплота правопорядка и, аккуратно проделав торчащим неподалеку гвоздем дырочку в крышке бутылки, принялся на цитадель законности прыскать бензином. Получалось просто здорово, и, очень довольный меткостью и дальностью струи, Александр Степанович отошел чуть в сторону и, щелкнув роскошной, только что экспроприированной из бандитской лайбы зажигалкой «Ронсон», дал чекистам прикурить.

Сразу же полыхнуло, затем дружно принялось, а очень скоро внутри помещения раздались крики и начали хлопать двери машин, разместившихся перед входом, — это кинулись соболезнующие милицейские на борьбу со стихией.

Наконец стоявший несколько в отдалении майор узрел, как из облюбованной им «вольвухи» шустро выскочили двое молодцов, решивших, как видно, погреться теперь у огня, и, неслышно приблизившись к лайбе, он одним мгновенным движением распахнул дверь, выбросил в мартовский снег водителя из кресла и, усевшись в него поудобнее, резко тронул машину с места.

Минут пять он ехал спокойно, затем по связи передали настоятельную просьбу ко всем внимающим принять все возможные меры к задержанию вооруженного жутко опасного преступника, обманом захватившего гаишный спецавтомобиль, и, послушав немного, майор попросил в микрофон: «Ребята, давайте жить дружно». Несколько секунд ребята молчали, потом стали ругаться, грозить огнем на поражение, и спустя некоторое время майор, услыхав посторонний рокочущий звук над крышей машины, понял, что за голову его заплачено как следует.

Тем временем на вертолете включили «иконостас» — мощные навесные прожектора, и, оказавшись в ярком световом пятне, майор вдруг обнаружил, что оставляемый на дороге след от очереди из крупнокалиберного «вулкана» стремительно начинает приближаться к левому борту его машины, и, заметив внезапно въезд на лесную дорогу, не задумываясь, ушел направо.

Вскоре грунтовку перегородили оплетенные колючкой ворота, на которых висел здоровенный плакат с надписью, однако было майору не до чтения и, распахнув с ходу бампером створки, он припустил что есть мочи по обледеневшей, уже полной воды колее.

Странно, но как только он пересек периметр ограждения, то по рации стало слышно: «База, объект ушел в квадрат омега, преследование прекращаю», — вертолет на секунду завис, и шум его винтов начал стремительно удаляться.

Наконец дорога закончилась; собственно, колея осталась, но проехать по ней стало возможно лишь на среднем гвардейском танке, и, бросив милицейское автомобильное чудо посреди почерневших весенних снегов, майор не спеша двинулся в глубь бескрайних российских просторов. Миновав редкие заросли кустарника, он поднялся на пригорок и, вздрогнув от изумления, замер.

Над открывшейся его взору белой гладью степи разливалось невидимое простому смертному разноцветное сияние, и сразу же кто-то из предков предупредил: «Гиблое место, лихое». «Мне-то уже ничего не повредит», — подумалось майору, и, прошагав изрядно, он оказался около огороженной колючей проволокой пустоши, внутри которой валялись обломки чего-то бетонно-железного, какие-то ржавые останки машин и механизмов, а переливчатое облако, висевшее над всем этим, было гораздо ярче, чем там, на равнине. Долго задерживаться здесь Сарычев не стал. Двигаясь вдоль ограды, он вскоре оказался около ворот, на которых висела фанерка с изображением черепа с костями и веселенькой поучительной надписью: «Если хочешь быть отцом, заверни яйцо свинцом». Улыбнувшись, Александр Степанович заметил в снегу черную стежку тропинки и, скользя ногами по замокревшему льду, принялся подниматься по отлогому склону холма.

С вершины его майору открылось зрелище безрадостное: разрушенные аж до основания кирпичные постройки, перевернутые вагоны, лежащие на башнях танки среди искореженных останков автомашин, и внезапно вспомнилось ему в Авесте сказанное, что не будет на земле счастья, покуда человек не осознает, что творит.

Между тем ноги привели его к началу тропинки, и он увидел обнесенный штакетником давно не крашенный двухэтажный дом с резными балкончиками — такие в свое время любила презентовать родная рабоче-крестьянская партия своим вождям районного пошиба. Стоило майору только приблизиться к калитке, как где-то под высоким крыльцом грозно заскрежетала цепь, однако звуки послышались какие-то странные — сипло-скребущие, на заливистый сторожевой лай не похожие совершенно, а увидев существо, их издававшее, Сарычев даже присвистнул и сказал негромко: «Эко, брат, тебя». Собака — а это все же когда-то был здоровенный кавказский волкодав — снова громко принялась задыхаться, и наконец за занавеской в окошке вспыхнул свет, прогнившие доски пола закряхтели под тяжелыми шагами, и через дверь весьма похожий на шипение воздуха в шланге насоса, но все же явно человеческий голос спросил:

— Почему так поздно и без звонка?

— Добрый вечер, — громко сказал майор, — я заблудился. — И сейчас же замок щелкнул, заскрипели петли, и Сарычев услышал:

— Елки-моталки, да ты же и впрямь без «намордника», заходи давай.

Он поднялся на крыльцо и, переступив, как полагается, через порог, представился:

— Трубников Павел Семенович, — и, протянув руку, уже через мгновение ощутил, что хозяйскую ладонь вместо кожи покрывало что-то похожее на сопревшую, многократно порванную, старую клеенку.

— Ну что, будешь? Один хрен, не спится. — На Сарычева уставились лишенные ресниц гноящиеся глаза, и, не дожидаясь ответа, новый знакомый одним махом налил ему полстакана «Московской» и, тут же успокоив: — Не боись, хавка и бухало у меня чистые, оттуда, — махнул рукой в сторону колючей проволоки.

Хозяин с гостем сидели в тускло освещенной, грязной комнате за расшатанным столом, на котором стояла бутылка с горькой, а также присутствовало кое-чего из жратвы, и, стараясь не смотреть на покрытое засохшей коростой лицо сотрапезника, майор спросил:

— А сами-то давно вы здесь, Кузьма Артемьевич?

— Давно, милый, давно. — Было заметно, что у хозяина в уголках потрескавшихся губ сочилась сукровица, а тот, почувствовав соболезнующий взгляд, налил еще по одной, чокнулся и, глотанув, беззлобно посоветовал: — А ты, паря, не зырь на харю-то мою, сам на себя в дразнилку давно не смотрелся, но чую, что с души верно воротит. Ничего не поделаешь, — да воздастся человеку по делам его.

Оказывается, давным-давно был Кузьма Артемьевич разбойником-рецидивистом с кликухой Тяжеляк, но когда наступила «Воробьиная ночь»[2], не посчитал зазорным взяться за оружие и искупить содеянное кровью. Однако когда в сорок пятом он вернулся хоть и без ноги, но с победой, то прежние кенты по воле объявили его «автоматчиком» и пытались трюмить, за что и были им расписаны пером каленым.

— Ну, патриарх с кивалами навесили мне срок, — рассказчик нарезал сало жеребейками и, заметив, что майор, не побрезговав, принялся жевать, кивнул одобрительно, — ну а потом отправили меня на поселение, вон там, верстах в пяти отсюда, деревенька стояла. — Покрытая струпьями рука подлила в стаканы еще, и, убрав пустую бутылку под стол, хозяин, незамедлительно выставив еще одну, от темы несколько отвлекся: — Уж и забыл, когда пил в компании, в одиночку-то больно тошно.

Крякнули, закусили капусткой, сдобренной маслицем, и вскоре Сарычев узнал, что, когда Кузьма Артемьевич пробыл на поселении уж года два, всю округу обнесли колючкой, нагнали зэков с солдатами, и те в степи наворотили черт знает чего, а о деревеньке, оказавшейся внутри периметра, и думать забыли.

— Ну вот, в один прекрасный день вспыхнуло ярко, бабахнуло, и поднялся такой ветер, что крыши раком встали, — рассказчик замолчал на мгновение и вдруг беззубо, одними кровоточащими деснами улыбнулся: — только сам я этого не видел, был пьян вумат. А как очухался, смотрю, по избам лепилы с энкаведешниками в белых балахонах шастают, все чего-то нюхают, это я уже потом врубился, что уровень радиации. Походили немного и успокоились, ничего, мол, страшного, а уже через месяц взорвали что-то такое, от чего земля пошла волнами.

Словом, через год такой житухи из всей нашей деревни один я неожмуренный остался, да и то, как коновалы потом сказали, потому что бухал, не просыхая. А потом словно все отрубило: никакой суеты, все спокойно, изредка привезут что-то по узкоколейке, в землю зароют, и опять тишина. Это я уже позже узнал, что бомбы испытывать они стали где-то в Казахстане, ну а здесь организовали вроде кладбища.

Скоро язык Кузьмы Артемьевича стал ворочаться с трудом, глаза его потихоньку закрылись, и, бухнувшись лысой, покрытой гноящимися язвами головой на стол, он захрапел. Будить его майор не стал, а, прищурившись, в затуманенных выпитой водкой мозгах собеседника увидел, как прибывшие когда-то спецы из Госатома присутствию хромого поселенца в зоне могильника вначале безмерно удивились, а потом сообразно принципу «раз ты не сдох еще, то работай дальше» поставили на довольствие и сделали главнокомандующим.

А работы было не мерено, потому как лодок наших подводных в океанах не счесть, станций атомных понастроили где ни попадя, а капиталисты проклятые, видимо совсем поехавши крышей и с жиру бесясь, платят в твердой валюте, только зарой их дерьмо хоть куда-нибудь.

Внезапно освеженный кратким отдыхом хозяин оторвал голову от стола и, усевшись, степенно, словно беседа и не прерывалась, спросил:

— А вот я врубиться не могу, почему ты не вошкаешься, сидишь без суеты, будто не понимаешь, куда попал, уж на февральского-то ты не похож?

— Все, Кузьма Артемьевич, просто как Божий день, — Сарычев положил кусочек сала в уксус и, облизнувшись, помял вилкой, — в розыске я, а кроме того ВИЧ-инфицированный, знаешь болезнь века — СПИД? Так вот она у меня обостриться может в любой момент, так что мне все равно, от чего помирать. А вот те, что на хвосте у меня, в это навряд ли въезжают, а потому наверняка ищут меня где угодно, но только не здесь.

Он принялся замаринованное жевать, проглотил и, твердо глянув хозяину в глаза, уточнил:

— Так что если не в тягость, то позволь, Кузьма Артемьевич, здесь побыть.

— А по мне, ежели хороший человек, то хоть все время живи. — Лысая голова опять бессильно уперлась физиономией в столешницу, и, оттащив раскинувшееся тело на кровать, Сарычев глянул на часы, которые показывали полчетвертого, и сразу же ощутил каждой своей клеточкой груз усталости.

Очень хотелось чайку, но на майора навалилась неукротимая зевота, и, уткнувшись в ладони лицом, он заснул, узрев при этом сон с направленностью явно академической. Будто бы пребывал он один-одинехонек в огромной аудитории, истинные размеры которой терялись в наплывавшем со всех сторон молочно-белом тумане, и слова кого-то невидимого, произнесенные с бесконечно далекой кафедры, раздавались у майора прямо в голове. И услышал он:

— Человек существует в трехмерном пространстве и способен воспринимать форму предмета. У него есть прошлое и будущее, он волен прогнозировать события и предсказывать, что же ждет его впереди, а настоящее его — это тонкая бритва, которая постоянно сечет «то, что будет» и отбрасывает отрезанное в «то, что было», недаром говорил Гераклит, что нельзя войти в одну и ту же речку дважды.

Область четырех измерений — это место, где сливаются время и пространство. Это точка нулевого отсчета, объекты здесь воспринимаются интуитивно, и можно видеть как форму предмета, так и его содержание, наступает единство их. У человека эта точка находится на макушке в районе седьмой чакры и у индусов зовется дырой Брахмы.

Если взять бублик, называемый в математике тором, и начать его сжимать до точки, то и его поверхность внутренняя начнет вокруг этой точки поворачиваться, а края наружной сомкнутся друг с другом. Получится двойная сфера, шар в шаре, называемая также модулятором великого французского архитектора Корбюзье или дуплекс-сферой. Если мы будем двигаться по ее внутренней поверхности и дойдем до центральной точки, то через нее выйдем на наружную поверхность и исчезнем из этого мира для обыкновенного наблюдателя. Находясь в центре дуплекс-сферы, мы будем видеть шар снаружи и изнутри, будем понимать форму предмета и его внутреннее содержание.

Наконец голос в сарычевской голове смолк, все пространство аудитории затянул туман, и, чувствуя себя необыкновенно умным, Александр Степанович проснулся.

Несмотря на изрядно выпитое вчера, чувствовал он себя отдохнувшим, и, пребывая в глубокой уверенности, что кто-то из его предков, видимо, пил горькую как воду, а сны подобные являются следствием радиации, Сарычев услышал:

— Паша, седай к столу, — и присел на скамью напротив хозяина дома.

Кузьма Артемьевич не похмелялся, а, кряхтя, цедил из кружки что-то мутновато-пенистое и, заметив вопрошающий майорский взгляд, сразу же потянул из-под стола здоровенную стеклянную, бутыль, пояснив при этом:

— Отличное средство, сок капусты квашеной, лучше всяких там рассолов.

— Спасибо, я лучше чайку. — Сарычев уже успел выпить целый стакан и долить еще, как что-то заставило его насторожиться, и, как бы к чему-то прислушиваясь, он медленно из-за стола поднялся.

Минут через пятнадцать под крыльцом заскрежетала цепь и начал заходиться в хрипах барбос, а еще минут через пять скрипнула калитка, и в окно стала видна фигура высокого человека, одетого в белый изолирующий костюм, с лицом совершенно неразличимым за резиновой маской, однако внезапно майор хмыкнул и улыбнулся.

Взойдя на крыльцо, визитер постучал и, не дожидаясь приглашения, посетил вначале кухню, а уж только потом зашел в комнату, соизволив с находившимися в ней поздороваться.

— Здрасьте вам, — неласково отозвался Кузьма Артемьевич, а уже вовсю ухмылявшийся майор промолчал, и, глянув на показания наручного дозиметра, незваный гость стянул с головы маску и тоже оскалил зубы.

— Здравствуйте, Александр Степанович, — сказал он бодро, однако взгляд у него радостью отнюдь не светился.

— А масло в голове у вас присутствует, — сухо похвалил визитера майор и, повернувшись к хозяину дома, законстатировал: — Это подполковник Лохнов из ФСБ прибыл.

— А хрена собачьего ему тут надо? — Кузьма Артемьевич сразу же принялся убирать жратву со стола и, глянув на чекиста неприязненно, поковылял внутрь дома, Сарычеву при этом громко наказав: — Смотри, как бы гебешник не спер чего.

Когда скрип протеза затих, майор задумчиво посмотрел на Лохнова и поинтересовался:

— А чего это простой народ вас так не любит? — но тот отвечать не стал, а, достав сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его и, глянув, огласил:

— Сарычев Александр Степанович, пятьдесят пятого года рождения, майор, два боевых ордена, куча медалей и благодарностей, именной ствол, рукопашник-волкодав, ВИЧ-инфицирован, уволен за дискредитацию. — Он прервался и, посмотрев слушателю в глаза, спросил: — Так?

— Все верно. — Сарычев прищурился и, внезапно хмыкнув, закивал головой с укоризною: — Эх, подполковник, подполковник, я-то думал, что движет вами человеколюбие, а у вас, оказывается, ко мне вопросы шкурные.

Серые, под густыми рыжеватыми бровями глаза Лохнова изумленно расширились, однако он с собою справился и сказал как можно спокойнее:

— Вот видите, я в вас не ошибся, — и, обдав майора запахом резины, смешанным с хорошим парфюмом, приблизился вплотную и прошептал: — Поймите, у кого-то на вас вырос огромный острый зуб, все местные бандиты с ментами роют землю четырьмя лапами и достанут вас непременно, сколько бы вы их ни положили холодными. А если поможете мне, у вас появится определенный шанс выжить.

Секунду майор молча смотрел на подполковника и наконец, грустно улыбнувшись, промолвил:

— А знаете, Василий Дмитриевич, чем мы с вами похожи? Мы оба наивные, оторванные от реальной жизни идеалисты, — и, не давая тому ничего сказать, вдруг рассмеялся: — Ну, признайтесь честно, вы ведь никогда не брали взяток? И сейчас, наверное, никто из бандитов верхних к вам не подвешен? И на стрелках небось за долю малую не качаете мазу, знаете, этак с понтом, «сдуйтесь, братаны, мол, мы готовы по понятиям тереть вопрос, но въезжайте в тему», — и раз, открытую феэсбешную ксиву к мгновенно перекосившимся бандитским харям.

Лохнов веселья не поддержал.

— Я замначальника управления, полковника вот-вот получу и хочу спокойно уйти на пенсию генералом, а все остальное потом пусть катится к чертовой матери. — Он внезапно сорвался на крик, потом минуту смотрел в окошко, за которым уже вовсю текли загаженные радиацией весенние ручьи, и наконец, повернувшись к Сарычеву, тихо сказал: — А помочь мне в этом может только человек с вашими способностями — не отпирайтесь, я вас изучил достаточно. Так вы едете?

— Кузьма Артемьевич, ты где? — Вместо ответа майор двинулся в необъятные глубины дома искать хозяина, который на прощание его перекрестил и попросил Бога, чтобы тот непременно оградил Александра Степановича «от моря Охотского, конвоя вологодского, шмона нежданного, а главное — от мента поганого».

Весеннее солнышко припекало уже вовсю, а изнемогавший в своем резиновом прикиде подполковник тащился без особого энтузиазма, и только после полуторачасового печального марафона вдоль узкоколейки глаза Сарычева узрели здоровенную надпись на воротах периметра: «Стой! Опасная зона», а также стоявшую неподалеку от шлагбаума белую, пернатую от антенн «волжанку».

Сейчас же выскочивший из нее высокий, молодой еще человек окатил Лохнова из шланга переносного дезактиватора чем-то пронзительно зеленым, а Сарычеву коротко приказал: «Раздевайтесь».

Наконец майор с подполковником оказались в чем мать родила под струями теплой, тошнотворно пахнущей жидкости и, несмотря на пригревавшее солнышко, сразу же задрожали на холодном ветру, а поливальщик еще почистил сарычевский меч и только потом, поводив дозиметром, закинул свой агрегат в багажник машины и приволок оттуда махровые полотенца с весьма скромным, больничного вида прикидом.

Уже из теплого салона «Волги» Сарычев увидел, как все, побывавшее в зоне, было облито бензином и вспыхнуло быстрым, жирно чадящим костром, а затем сноровистый молодой человек заставил проглотить его слоновью дозу антирада, и машина быстро понеслась по направлению к шоссе.

Когда зубы подполковника перестали отбивать чечетку, он приказал водителю:

— Петя, давай на Красную дачу, — и, дождавшись, пока поверхность толстого стекла, с одной стороны представляющего собой зеркало, не перегородила салон надвое, принялся обрисовывать всю ситуацию в деталях.

Как известно даже из школьного курса, для начала цепной реакции все части ядерного заряда, составляющие критическую массу, нужно собрать в единое целое. В реальных боевых условиях достигается это применением обычной взрывчатки, и чем мощнее она, тем для дела лучше.

Так вот, умельцы-патриоты исхитрились и создали так называемый красный порох — взрывчатое вещество мощности чрезвычайной.

— Понимаете, Александр Степанович, — голос Лохнова почему-то сделался скорбным, — чтобы с гарантией, к примеру, разнести человека на куски, нужно приблизительно граммов сто тротила. — Он на секунду замолчал, потер пальцы о все еще влажную голову и, понюхав их, сморщился: — а вот «красного пороха» для этого достаточно всего чуть больше наперстка, представляете, какая сила взрыва?

— Не представляю, — честно сознался Сарычев, и ему поведали в этой истории самое печальное.

Умельцы-патриоты, оказывается, не только придумали чудо-взрывчатку, но еще построили и завод по ее изготовлению в промышленных масштабах, размещается который в недрах земли уральской. Так вот, вчера вечером неизвестные террористы умудрились захватить склад готовой продукции, на котором по случаю конверсии этой самой продукции скопилось в избытке, а об их требованиях надо поговорить отдельно и чуть позже.

— Однако самое поганое в другом, — рассказчик сглотнул слюну, и Сарычев, заинтересованный тем, что же может быть еще хуже, услышал: — Завод этот расположен таким образом, что при взрыве обязательно пострадает хранилище подлежащих уничтожению ОВ, расположенное не так уж и близко, но проходящий под ним подземный поток непременно вырвется из-под земли, — наши аналитики уже ситуацию промоделировали. А ведь там зарина только одного тысячи тонн…

За разговорами «Волга» свернула с шоссе на хорошо укатанный проселок, за окошками замельками стволы деревьев, и когда Сарычев из машины вылез, то сразу стало ясно, почему дача называлась Красной: майор стоял у входа в небольшой трехэтажный дом, выкрашенный под цвет запекшейся крови.

Однако вначале он вместе с подполковником был определен в стоявшую несколько поодаль баню, а когда после длительного пребывания под душем дозиметр возле его тела показал норму, то Александра Степановича допустили к одиноко томившемуся в сухой парной Лохнову.

Сауна была замечательная — просторная, обшитая, как и полагается, осиновым лесом, а пахло из подвешенной над печкой керамической плошки так, что говорить о каких-то там террористах не хотелось совершенно.

Как следует пропотев, майор бухнул дверью и, сделав два шага, оказался в бассейне с прохладной голубоватой водой, в одном из углов его интенсивно пузырящейся наподобие джакузи. Вволю наплававшись и чувствуя приятную усталость во всем теле, Сарычев направился было в русскую, но веники были паршивые, без дубовых прутьев, да и подполковник ни черта собачьего не умел — ни воздух сечь как полагается, ни пар простыней осаживать, — а потому окатились и пошли на выход.

— Думаю, чай пить не будем, а лучше сначала пообедаем, — предложил в предбаннике Лохнов, разглядывая приготовленный для него темно-коричневый костюм с зеленоватым галстуком в тон.

На сарычевском месте висело аналогичное швейное чудо, только цвета серого, и, глянув на девственно новые, точно подогнанные по размеру итальянские полуботинки, майор внезапно на себя разозлился: «Три дня у меня осталось, а я, блин, в бане размываюсь».

— Где сейчас светящаяся сфера? — неожиданно спросил он подполковника, и вторично за сегодняшний день тот замер с широко открытыми от изумления глазами.

Неловко застегивая запонку, Лохнов глянул на часы и произнес:

— Знаешь, Александр Степанович, есть у нас подразделение одно, называется «тройкой», занимается которое этой вашей сферой, да и прочей экзотикой. Через час прибудет оттуда специалист и все нам доложит в лучшем виде, а сейчас надо поесть, — все равно террористы ждут ответа нашего только вечером.

С трудом повязав галстук «селедкой» — отвык все-таки, — майор проследовал за ним на второй этаж, где в небольшой уютной буфетной, из окон которой виднелся еще покрытый снегом речной откос, их накормили стандартным энкеведешным обедом для высоковольтных сотрудников.

Рыбка с икоркой, салаты, наваристый борщ и натуральный бифштекс с картошечкой были вкусны, а Лохнов оказался, как ци странно, сотрапезником интересным, и время пронеслось совсем незаметно. Наконец, дождавшись, пока Сарычев допьет свой чай, подполковник повел его на третий этаж, входная дверь на который была стальной и оборудованной электронным кодовым замком, а за ней размещалась пара молодцов в фуражках с темно-синими околышами.

Миновав их, майор с провожатым вскоре оказались в небольшом конференц-зале, и сразу же стало видно, что поджидавший их там специалист из «тройки» глаза имел серые, а ноги длинные и пола был женского. При виде подполковника красотка поднялась на свои стройные и вытянулась, а тот, махнув рукой:

— Здравствуйте, Елена Андреевна, — кивнул на спутника: — Это небезызвестный вам Александр Степанович, — и, расположившись в кресле, бодро скомандовал: — С самого начала давайте.

Усевшись с ним рядом, Сарычев взглянул внимательнее на скуластое лицо с живым взглядом несколько раскосых глаз под длинными ресницами, и внезапно у него возникло чувство, что женщина эта, увиденная только что, ему хорошо знакома. Когда ж секундой позже она непроизвольно откинула челку со лба, то майор вдруг почему-то отчетливо представил вкус губ незнакомки и ощутил ее небольшую упругую грудь, прижатую к своей.

Между тем было слышно, как женские пальцы коснулись ноготками клавиатуры компьютера, здоровенный экран монитора осветился, и на нем появилось изображение раскопа в уральской степи, а голос рассказчицы, оказавшийся сильным и мелодичным, напомнил Александру Степановичу о чем-то очень далеком, но в то же время щемяще-родном.

Не в силах осознать причину, майор почувствовал грусть безысходности и неизбежность смерти в круге бытия, однако, несмотря на томление, слушал он внимательно и вскоре узнал кое-что для себя новое.

Так вот, в 1987 году экспедиция кандидата наук Орлова откопала в квадрате семнадцать сорок уральской степи столицу возрожденного во времена пророка Заратустры древнего государства ариев. Местоположение ее было выбрано не случайно: здесь находится центр земной магнитной аномалии, и геобиологическая система, представленная сетями Хартмана, Парра и Кури, в местах их пересечения — узлах — обладает свойствами труднообъяснимыми.

— Мы проанализировали огромный статистический материал и пришли к выводу, что факты исчезновения людей и животных, а также нарушение пространственно-временного каркаса связаны с наличием здесь мест, где возможен прямой контакт непосредственно с четвертым измерением.

Елена Андреевна опять дотронулась до клавиш, и на мониторе возникло уже хорошо знакомое Сарычеву изображение дуплекс-сферы. Изложив соображения о нулевой точке отсчета, где пространство и время слиты воедино, рассказчица до странности знакомым майору жестом поправила волосы и, облизнув пухлые, хорошо очерченные губы, вернулась-таки к проблеме древних ариев.

— Ну вот, — голос ее почему-то стал тише, — в восемьдесят седьмом году экспедиция откопала огромную плиту из неизвестного желтого металла, абсолютно не поддающуюся механической и тепловой обработке, недоступную даже для плазменного резака. Плита является колоссальным хранилищем информации, непонятно каким образом в ней записанной. Эксперименты показали, что это своеобразная копилка голограмм, однако для их воспроизведения необходимо сочетание множества факторов, в частности положение Солнца по отношению к горизонту, а также наличие так называемых полос Шульги, связанных с излучением зодиакальных созвездий.

Все сказанное Елена Андреевна сопроводила вычерченными на экране кривыми графиков и, налив себе газированной водички из бутылки «Швепса», принялась освещать Сарычеву уже хорошо тому известное.

Тогда, в восемьдесят седьмом, на глазах изумленных археологов откуда-то из воздуха возникла светящаяся сфера, и, дотронувшись до нее, каждый из них обрел паранормальные возможности и осознал, что в глубинах огромной металлической плиты таятся древние знания Авесты. Однако доносить ее премудрость неблагодарному человечеству никто не пожелал, а каждый занялся своим делом — кто в спортлото играл, кто на рулетке, кто в экстрасенсы подался, — но вскоре все способности у них пропали, а на них самих и их близких обрушились страшные несчастья. Рассказчица отпила-таки «Швепса» из налитого стакана.

— Так вот, три дня тому назад мы нашли алгоритм появления светящейся сферы, только, к сожалению, показать это не можем: процесс ни видео-, ни фотопленкой не фиксируется.

При этом она первый раз за все время, будто почувствовав что-то, взглянула Сарычеву в глаза, и он вдруг вспомнил, что на спине у нее должна быть маленькая ложбинка, а кожа на ягодицах гладкая и шелковистая, как персик.

Когда рассказчица иссякла, подполковник одобрил:

— Спасибо, Елена Андреевна, — и как только дверь за ней закрылась, снял телефонную трубку и скомандовал: — Капитана Литвинова в просмотровый.

Минут через пять в конференц-зал пожаловал не старый еще мужик, рука у него была крепкой, а левую сторону лица пересекал выпуклый шрам, и Сарычев подумал: «Чем-то тупым зацепило». Развернув перед майором план завода, вошедший с ходу принялся докладывать положение дел, и Александру Степановичу воочию открылась вся тяжесть положения вообще и подполковника Лохнова в частности.

Эвакуировать склад отравляющих веществ практически не было возможности: тысячи тонн смертельно ядовитой отравы, целый комплекс по ее переработке, множество людей, так что этот вариант отпадал сразу. А если запасы «красного пороха» будут действительно взорваны, то вырвавшаяся из подземных берегов стихия вполне способна разнести содержимое емкостей с У-газами и притом по всей округе, и последствия этого даже трудно себе представить. С другой стороны, если согласиться на условия террористов и, открыв алгоритм возникновения огненной сферы, дать им возможность обрести паранормальные способности, то совершенно неясно, где и как они потом их применят.

— А кроме того, есть еще одна проблема, — Литвинов кашлянул, и Сарычев ощутил, что вместо левого глаза у него протез, — это утечка информации из «тройки». Как только сфера эта появилась, так сразу на нее желающие нашлись.

— Выход один — лепить клиентов теплыми надо, — высказал соображение Лохнов, и Александр Степанович отчетливо понял, что если все по-доброму не закончится, то никогда уже подполковник не получит заветную третью звезду и лишится должности своей генеральской однозначно, так что сказанное было не соображением, а пожеланием, искренним и горячим.

— Давайте качать вразбивку, — предложил майор, и Литвинов принялся освещать события последних дней подетально, стараясь ничего не упустить.

Оказалось, что вчера утром, примерно в десять тридцать, начальнику склада готовой продукции позвонил по внутренней связи диспетчер электромеханической службы и предупредил, что минут через двадцать прибудет бригада специалистов из трех человек, которые будут проводить планово-предупредительные работы в электросетях.

Такое случалось и ранее, а потому, когда умельцы прибыли, у них проверили документы и спокойно запустили за внешний периметр склада. Примерно в одиннадцать двадцать замдиректору по безопасности позвонили по внутренней связи и объяснили, что склад вместе с работающими и охраной захвачен и разговоры вести террористы будут только с представителями местного ФСБ. Руководство завода решило поначалу сор из избы не выносить, и отправившийся на переговоры начальник по режиму захотел по первости увидеть заведующего складом.

«Пожалуйста», — отозвались террористы и через минуту выкинули его еще живое, но без глаз и гениталий тело, а мгновенно скрючившемуся в позывах неудержимой рвоты посланцу сказали так: «Пока не позовешь феэсбешников, будем устраивать тебе такие же встречи каждые полчаса, — народу хватит», — и общение на том закончилось.

После этого, естественно, заводское руководство самодеятельность прекратило. Сейчас все работающие на заводе и проживающие поблизости эвакуированы, район оцеплен, а срок, установленный террористами, истекает в двадцать ноль-ноль. Кстати, примерно часов в четырнадцать на своем рабочем месте был найден звонивший диспетчер, умерший от разрыва сердца.

— А вообще-то, что-то я здесь не понимаю. — Литвинов оглядел присутствующих несколько растерянно. — Объект третьего уровня, там даже у дворников, которых близко к цехам не подпускают, вторая форма допуска, а уж про работающих во внутреннем периметре я и не говорю, — ясно, что нулевая. Единая пропускная система с централизованным банком данных — как они могли пройти даже во внешний периметр, совершенно непонятно…

— Ладно, пробьемся как-нибудь. — Сарычев посмотрел на часы и внезапно улыбнулся: — Рыбка была уж больно соленая, чайком не угостите?

Чаю, однако, Сарычеву напиться не дали, потому что зазвонил телефон, и, подняв трубку, подполковник сразу же поскучнел и, заверив:

— Сейчас буду, товарищ генерал-майор, — быстро собравшихся покинул.

— Сам управляющий пожаловал. — Литвинов хрустнул пальцами и, не глядя Александру Степановичу в лицо своим единственным зрячим глазом, замолчал, а Сарычев, ощутив в его душе резкое неприятие происходящего, сразу же причину этого понял: капитан, полагаясь на свой опыт, не сомневался, что жить майору оставалось недолго.

Наконец тишину нарушили шаги вернувшегося от начальства Лохнова, и, мрачно присутствующих оглядев, подполковник произнес:

— Террористы вышли на связь раньше времени и требуют незамедлительно доставить одного из них к раскопу. Ехать от него до завода часа два, и если в течение этого времени по телефону не будет дан шифрованный сигнал прибытия, то склад будет взорван.

Посмотрев на часы и сообщив, что перезвонят террористы через двадцать минут, он подошел к окну, глянул на темневшее уже мартовское небо и тихим от сдерживаемой ярости голосом сказал:

— А чтобы сомнений на их счет ни у кого не оставалось, в западном секторе завода они взорвали для острастки где-то с полтонны «красного пороха», говорят, бабахнуло не приведи Господи.

Секунду он молчал, затем спросил:

— Какие мнения? — и повернул голову в сторону Сарычева.

— Имеются. — Майор пристально посмотрел подполковнику в глаза. — Пусть клиент поднимается на поверхность и ждет, скажем, у проходной номер три. — Он ткнул пальцем в лежавший на столе план завода. — А еще мне нужен человек, не боящийся высоты, и вообще надежный. — И, обернувшись к Литвинову, он поинтересовался: — Под землю не желаете прогуляться, уважаемый?

— Исполняйте, — согласно кивнул головой Лохнов, и майор с капитаном направились на первый этаж собираться.

В просторной каптерке они натянули на себя камуфляжные комбинезоны цвета хаки, верхние части которых представляли собой бронекуртки, проверили работу японских раций «Стандарт» и, упаковав снаряжение в небольшие патрульные рюкзаки, вооружились легко, хорошо понимая, что в помещении, полном взрывчатки, навряд ли придется вступать в затяжной огневой контакт.

Скоро они уже сидели на заднем сиденье бешено мчавшейся под рев сирен «Волги» и где-то через час, миновав двойной, вевешный и милицейский, кордон, въехали за ограду небольшого механического завода, под которым расположился его огромный подземный собрат.

При виде прибывших к Лохнову сразу же подскочил невысокий плотный брюнет и, быстро доложив:

— Товарищ подполковник, через восемь минут он поднимется, — тут же пояснил, махнув рукой: — Проходная номер три, находится у раздевалки ремонтно-механического цеха, вот там, где кран козловой.

Отойдя в сторонку, Сарычев внимательно присмотрелся к двухэтажному грязно-желтому зданию, залитому ярким светом прожекторов, закрепил меч за спиной и, не забыв про рюкзак со снаряжением, попрыгал на месте, проверяя, не болтается ли чего. В этот самый момент к нему подошел Лохнов и чуть слышно, в самое ухо, сказал:

— Как бы ни повернулось дело, к нам больше не возвращайся ни в коем случае, — и тут же начальственно произнес: — Пошли, ребята, время.

Миновав залежи ржавого листового железа, Сарычев с Литвиновым протиснулись в щель между створками незапертых ворот РМЦ, и сразу же майор ощутил неподалеку присутствие постороннего человека.

Прикрыв глаза, он замер, и скоро ему стало ясно, как террористы смогли свободно приникнуть сквозь охраняемый периметр: находившийся в раздевалке был «видящим». Перед внутренним взором Александра Степановича мгновенно предстала невзрачная, плюгавая какая-то физиономия, и, проникая через защитное поле пришельца с легкостью, майор заставил его приблизиться и замереть в двух шагах от себя.

Действительно, тот выглядел неважно — от страшных усилий сбросить гнет чужой воли лицо его перекосилось, а зрачки начали закатываться, — и, глубоко вдохнув, Сарычев ощутил, как чужак пытается нажать кнопку дистанционного взрывателя, затем он узрел огромный зал с белым алтарем в центре, чудовищно изуродованные женские тела с рваными ранами на груди, и от неприятия увиденного он закричал.

Сейчас же изображение пропало, а из ушей и носа террориста хлынула потоками кровь, тело его безвольно вытянулось на цементном полу и, дернувшись пару раз, неподвижно замерло.

Изумленно взиравший на происходящее Литвинов тем не менее быстро с собою справился и, профессионально приложив ладонь к мертвой шее, прошептал:

— Ешкин кот, — а по рации передал: — Примите одно место холодного груза. Идем вниз.

Скоро выяснилось, что террористы свое дело знали: все подъемники, включая грузовые, были опущены на самый нижний, третий уровень и там заблокированы, освещение отсутствовало полностью, и, посветив фонариком в наполненную непроницаемым мраком шахту лифта, капитан негромко произнес:

— Как будто в ад спускаемся.

Они туго затянули страховочные пояса, надели специальные кевларовые перчатки, и когда привязанные к балке потолка, сделанные из высокомодульного материала СВМ веревки упали в бетонный колодец, то было слышно, как прикрепленные на их концах грузики где-то далеко внизу ударились о крышу подъемника.

— Ну, Господи благослови. — Первым, упираясь ногами в крепление шахты, начал спускаться капитан, над ним, подсвечивая путь лучом фонарика, чуть нависал Сарычев, и, не давая себе времени на отдых, скоро они ощутили под своими ногами, обутыми в ботинки с трансформирующимися подошвами, кабину лифта.

Быстро проделав в пластике ее крыши отверстие, они разомкнули створки дверей подъемника, затем его шахты и очутились наконец на самом нижнем, третьем заводском ярусе.

Здесь было светло как днем, и, неслышно ступая пружинящими при ходьбе подошвами по необъятной глади бетонных полов, они направились к складу готовой продукции.

Наконец стали видны массивные стальные створки ворот, в одной из которых была прорезана калитка, и, заглянув в план, Литвинов обрадовал:

— Вот он, родимый.

Сарычев никак не отреагировал, — он стоял, неподвижно замерев, и перед его внутренним взором, словно на экране, появилось изображение связанных по рукам и ногам людей, лежавших в проходе между ящиками с «красным порохом», затем стали видны трое очень крепких мужчин с угрюмыми лицами, и сразу же майор заметил то, что и предполагал, — черные блестящие отростки, тянувшиеся к их животам и исчезавшие где-то в необъятной дали.

Террористы размещались в конторке начальника склада: двое из них, откинувшись на спинку продранного кожаного дивана, бесцельно смотрели в потолок, а третий сидел на стуле и не сводил глаз со стола, на котором находились три предмета — телефон, наручные часы с потрепанным ремешком и небольшая, похожая на мыльницу коробочка с торчащим из нее рычажком тумблера.

— Они не люди, — Сарычев глянул на непонимающее лицо капитана, — у них своей воли нет, и действуют они согласно чужой. — Затем он помолчал секунду и добавил: — Здесь я бессилен.

— Ну, так еще и проще. — Литвинов принялся сосредоточенно водить пальцем по плану заводских коммуникаций и, определившись наконец, предложил: — Все же, наверное, проникать на склад придется через систему вентиляционную, — а когда уже двинулись, доложил: — База, идем по третьему варианту.

Внутри воздуховодов было темно, грязно и неуютно, и, чтобы листы нержавейки, из которых они были сварены, не начинали играть, приходилось ползти, плотно прижимаясь к ним всем телом.

Наконец впереди показался свет, проникавший через вентиляционную решетку, и, беззвучно выломав ее, Литвинов высунул голову наружу и огляделся.

Они находились под потолком примерно в самом центре огромного, сплошь перегороженного баррикадами из ящиков со взрывчаткой склада, и, представив, как все это взлетит на воздух, капитан даже вздрогнул. Не мешкая он повис, зацепившись руками за воздуховод, и, мягко спрыгнув прямо на лежавшую внизу штабелями мгновенную смерть, тут же принял от Сарычева рюкзаки со снаряжением и подстраховал при приземлении его самого. Двигаясь бесшумно и быстро, они приблизились к построенной в углу склада невысокой конторке, неслышно взобрались на ее крышу и, свесившись, заглянули через окошко внутрь.

Все было, как Сарычев и представлял себе: двое террористов сидели на диване, а перед третьим лежал на столе инициатор радиомины, и надо было сработать так, чтобы до него никто и дотронуться не успел.

Прокачав ситуацию на пальцах, майор с капитаном синхронно надели непроницаемо-черные, похожие на солнечные, очки, щелкнув при этом микровыключателями на их дужках, а в руках у них появились длинные, зловещего вида ножи с несколько расширенными к концу лезвиями. Затем раздался резкий металлический звук, и, просвистев в воздухе, два массивных клинка вонзились почти рядом террористу между глаз, убив его наповал, а через разбитое стекло уже влетел внутрь небольшой предмет, называемый ласково «светлячок», и сейчас же от нестерпимого блеска, разлившегося вокруг, глаза у сидевших на диване непроизвольно закрылись. Ни секунды не мешкая, майор с капитаном оказались в конторке, и в это самое мгновение один из террористов на ощупь обнажил ствол, а Сарычев почувствовал, что стрелять тот будет не в людей, и рука его потянулась к мечу. Однако, опережая его, вперед рванулся капитан и слабо вскрикнул, когда пуля, направленная в груду ящиков со взрывчаткой, насквозь пронзила ему шею. Его тело не успело еще опуститься на пол, как майор выхватил из-за спины клинок, и, стремительно просвистев в воздухе, его остро отточенное лезвие одним движением снесло террористам черепа, а Александр Степанович, ни на что внимания более не обращая, схватился за аптечку и кинулся к капитану.

Литвинов умирал — пущенный в упор девятимиллиметровый кусочек свинца в оболочке перебил питающую мозг артерию, — однако он был еще в сознании, и, заметив, что Сарычев пытается вколоть ему промедол, прошептал тихо:

— Уходи, майор, беги, — потом застонал от невыносимой боли и, указав глазами на шприц-тюбик, одними побелевшими губами попросил: — Не этот, другой.

Последнее желание умирающего — это закон, и, быстро вытащив из маленького карманчика на рукаве «блаженную смерть», Сарычев воткнул острие иглы в руку раненого и, прошептав:

— Прощай, капитан, — сжал свои пальцы.

Мгновенно тело Литвинова обмякло, и, заметив улыбку избавления на его мертвом лице, майор задавил комок в горле и двинулся к заложникам. Освободив связанные за спиной руки одному из охранников, он бросил ему на грудь нож с рацией и, ни слова не говоря, быстро двинулся прочь. Путь его лежал к западной оконечности завода.

Подполковник Лохнов не преувеличивал — взрыв, видимо, действительно был Господи упаси: весь туннель с двумя железнодорожными ветками, проложенный в доломитовой толще, оказался заваленным, древние силурийские породы просели и в стенах галереи образовались многочисленные глубокие разломы.

Что-то заставило Сарычева выбрать самый неказистый из них, и, едва протиснувшись внутрь, метров сто он с трудом продирался между острыми обломками скалы, в душе благодаря феэсбешников за удобный прикид и волоча ранец за собой.

Наконец ход стал расширяться, и Сарычев вдруг понял, что под ногами у него остался узенький карниз, а сразу же за внешним ребром левой подошвы начиналась бездонная пустота. Он прижался плотнее вправо и, еще раз возблагодарив чекистов, теперь уже за обувку, около часа двигался еле-еле, осознавая, что звук падения мелких камешков, изредка срывавшихся в пропасть, почти не слышен. Постепенно галерея, закручивавшаяся спирально вверх, расширилась, и майор услышал впереди шум быстро катящихся струй.

Скоро в лицо ему повеяло свежестью, и, миновав очередной поворот, Сарычев внезапно в восхищении замер: он стоял на высоком берегу подземного потока, величаво несшего свои прозрачные воды глубоко в недрах скал, и откуда-то на ум майору пришло учение древнегреческих мудрецов-орфиков о загробном мире.

Подобно майору, души умерших, оказывается, тоже попадают под землю и, бродя по полям белых лилий — асфоделий, — должны помнить, что нельзя пить воду из темной реки Леты. Ее дурманящие воды заставляют забывать опыт прошлого и заслоняют прожитое туманной пеленой забвения. Лишь тот, кто пьет живительную влагу из родника всесильной Персефоны, способен сохранить огонь в своей душе и разорвать круг бытия в спираль.

«Да, похоже, нахлебался я из этого источника на халяву, больше некуда», — без особого энтузиазма подумал Сарычев и не спеша двинулся берегом вдоль потока. Постепенно высота пещерных сводов заставила майора пригнуться, и как только справа стал виден боковой ход, он без колебаний углубился в узкий разлом, пролегавший зигзагами в толще известняковых пород.

Скоро петляние крысиного лаза закончилось, и Сарычев оказался среди великолепия огромного грота, стены которого были сплошь покрыты крупными разноцветными кристаллами гипса, а в центральной части на сводах искрились прозрачные игольчатые монокристаллы, и Александру Степановичу показалось, что он попал в сказочную пещеру Али Бабы.

Миновав ее, он очутился в зале, с потолка которого свешивались сталагмиты, состоящие из ярко-красной глины, глазированной сверху слоем кальцита, и внезапно майор почувствовал, что здесь он уже когда-то бывал.

Воспоминания далекого прошлого заставили его пересечь вытянутую узкую пещерку, где стены были покрыты темно-красными натеками, затем он оставил позади себя большой округлый грот, в котором трехметровая глубина озера была совсем неощутима из-за прозрачности воды, и наконец Сарычев оказался в просторной, круто поднимающейся кверху галерее. Скоро он почувствовал слабое движение воздуха, и, быстро двигаясь под низкими сводами небольшой мрачной полости в скале, майор внезапно узрел молочно-белый свет луны.

Через минуту он уже стоял под обрывом около напоминавшей стадион котловины, а память далеких предков безошибочно подсказала ему, что по левую руку находилось озеро духов, в котором каждое лето вода вдруг начинала закручиваться в гигантском водовороте, со страшным шумом исчезая потом под землей, и, освещаемый холодным светом звезд, Сарычев направился к Уральскому хребту. Он спешил, потому что давно уже перевалило за полночь и времени в запасе у него не оставалось совсем.

Небо уже высветилось, а луна растаяла в его голубизне, когда майор вышел на дорогу и двинулся по обочине, не обращая ни малейшего внимания на проезжавшие мимо него машины. Внезапно он остановился и, повернувшись, стал смотреть на быстро приближающуюся «восьмерку» темно-синего цвета. Скоро «Самара» плавно затормозила около него, и, усевшись на переднем кресле, Сарычев ослепительно улыбнулся и, повернувшись к водителю, произнес:

— С наступающим…

— Жив, жив. — Из сиявших от счастья серых глаз по скуластым щекам катились слезы, а пухлые губы радостно улыбались, и Сарычев почувствовал на своей груди женскую ладонь. — Я думала, что не увижу тебя больше.

— Как только ты сделала свой выбор, — рука майора ласково погладила по густым каштановым волосам, — то оказалась во власти времени Зерван-карана, реализующего жесткую программу, и не встретиться мы не могли. — Сарычев замолчал на мгновение. — Ну что, поехали.

Противно заскрипела резиновая прокладка на отпускаемой педали сцепления, двигатель негромко взревел, и женские губы исказила брезгливая гримаса.

— По телевизору вчера тебя раза три показывали, просили законопослушных граждан оказать содействие. — И внезапно она горестно произнесла: — Ну почему же все так?

— Истинно мудрый не задает понапрасну вопросов, он ищет ответы на них в своем сердце. — Майор посмотрел на грязно-белые снега за окном машины. — Не забывай, что нынче близится конец Эры Смешения, и зло творит все возможное, чтобы этого не случилось. Частицу света в человеке ему уже удалось осквернить сведением всей жизни к материальному, а теперь демон Андра делает все, чтобы и высший огонь попал в его лапы.

— Ну, это мы еще посмотрим. — Стройная женская ножка притопила педаль газа, однако быстро ехать долго не удалось, потому что когда «восьмерка» свернула с шоссе на бетонку, то сразу выяснилось, что дорога перекрыта гаишной «Волгой», возле которой топтались на мартовском солнышке четыре фигуры в белых портупеях.

Одна из них помахала полосатой дубинкой, а как только взглянула в протянутую из окна «Самары» красную книжицу, то быстро отдала свою милицейскую честь и сказала:

— Извините, товарищ капитан, проезд с сегодняшнего дня только по спецпропускам. В районе введено усиление.

Сейчас же с неодобрением взиравший на происходящее Сарычев щелкнул пальцами, и один из ментов шустро принялся отгонять «Волгу» с проезжей части, другой тем временем начал освобождать дорогу от ленты «скорпиона», и через мгновение «Самара» взревела двигателем и покатила дальше.

Через десяток километров история повторилась, только на этот раз проезду пытались помешать суровые дядьки в цивильном прикиде, все разговоры с которыми майор тут же пресек на корню, и скоро впереди показалось высокое шатровое ограждение из колючей проволоки, из-за которого выглядывала крыша огромного авиационного ангара.

— Вот там помещение охраны. — Женская рука показала на восточную оконечность периметра, где около ворот находился покрытый гофрированным алюминием барак, а майор негромко спросил:

— Лена, ты ведь понимаешь, что это — конец всего, что было?

— Знаешь, после того, как я коснулась сферы и смогла прочесть Послание Вечности, я поняла, что была слепа и шла во мраке на ощупь, так о чем сожалеть мне? — Они уже бросили машину и, увязая до колен в размякшем снежном месиве, двигались неглубокой вытянутой котловиной. — А кроме того, — она внезапно, как-то уж очень по-женски, покраснела, — мне кажется, что, если тебя не будет рядом, жить я не смогу, ты как будто частичка меня.

И внезапно, словно устыдившись сказанного, уткнулась лицом в бронированное майорское плечо.

— Пропуск ваш недействителен с сегодняшнего дня и подлежит замене. — Капепешный прапорщик внимательно посмотрел посетительнице в лицо, затем равнодушно, как на пустое место, глянул в направлении Сарычева и, встретившись с ним глазами, сразу же ласково произнес: — Проходите, пожалуйста, — открыв при этом турникет в производственную зону.

Оказавшись внутри периметра, Елена Андреевна вместе со своим спутником обогнули ангар, затем остановились возле бокового служебного входа, и, когда массивная панель после набора кода подалась, майор с капитаном попали внутрь длинного, замкнутого в кольцо коридора, в котором после ласковых лучей весеннего солнышка было неуютно и промозгло.

Стараясь двигаться как можно тише, они пошли по кругу до двери, а когда Елена Андреевна повернула ключ в замке и дверь отворилась, то глаза их невольно зажмурились от яркого, очень похожего на солнечный, света, который изливался через застекленные стекла бокса с высоты потолка, отражавшегося в глади гигантской металлической плиты на полу.

— Мама моя родная. — Елена Андреевна кинулась к компьютеру и, пощелкав клавишами, внезапно тихо прошептала: — Они взломали защитный файл и скоро войдут в режим.

Сарычев тем временем уже отметил, что у большинства присутствовавших в раскопе экспериментаторов имелись хорошо знакомые ему отростки в области солнечного сплетения, и, вспомнив слова Свалидора: «Худшее для мужчины — это бездействие», он, чтобы не терять ни секунды, выпрыгнул сквозь прозрачный барьер в йоко-тоби-гири — летящем боковом ударе ребром стопы.

Не успели еще затихнуть звуки вдребезги разбитого толстого стекла, как майор уже приземлился на ноги и с быстротой молнии устремился на пандус, где за компьютером размещался пожилой обладатель черного щупальца. «И-и-и-ть», — сарычевский клинок легко развалил надвое монитор, а также череп сидящего перед ним, и сияние под потолком погасло, а сам Александр Степанович, мгновенно почувствовав опасность справа, резко ушел вниз.

Очередь из «гюрзы» — мощного девятимиллиметрового ствола, пробивающего практически любой бронежилет, — прошла выше его головы, а майор тем временем стремительно выполнил «лепесток» — оборот вокруг собственной оси — и с ходу разрубил стрелку пах. Не мешкая, он выхватил ствол из бессильных пальцев врага и, резко сдвинувшись уступом с линии атаки, дважды прострелил грудь широкоплечему обладателю пистолета Макарова, но конвульсивно тот все же успел нажать на спуск.

Сильный удар в грудь бросил майора спиною на бетонный пол, от страшной боли перехватило дыхание, однако инстинкт заставил его мгновенно откатиться в сторону, и пущенная из «Калашникова» длинная очередь прошла мимо.

Сразу же что-то необъяснимое заставило его взмахнуть мечом, и хотя заостренная пуля калибра 5.45 раздробила сталь клинка, Сарычев остался жив и, в который раз поблагодарив в душе феэсбешников за качественный прикид, тремя выстрелами из «гюрзы» превратил лицо автоматчика в кровавое месиво.

Во внезапно повисшей тишине было хорошо слышно, как «Калашников» из рук того брякнулся на пол, однако майор еще ощущал присутствие трех недобитых врагов и секунду спустя, стремительно обернувшись, резко взмахнул рукой. Просвистев в воздухе, обломок клинка по рукоять вонзился в горло затаившегося около энергощита высокого зомбированного амбала, и сейчас же Сарычев услышал хлопки выстрелов слева за спиной, с быстротой молнии ушел с линии возможной атаки вниз и, уже изготовившись к стрельбе, увидел два мертвых тела, а также Елену Андреевну, убиравшую свой ПСМ в набедренную кобуру из телячьей кожи.

— Что же делать теперь? — Лицо ее стало озабоченно-расстроенным. — Без центрального терминала мы ничего не сможем.

Где-то послышался вой сирен, и, не переставая прислушиваться к нему, майор потрогал свою болевшую грудь — видимо, пара-тройка плавающих точно были сломаны — и, сказав негромко:

— Что-нибудь придумаем, — внезапно ободряюще улыбнулся.

Между тем неподалеку в коридоре раздались бешеные крики, в дверь бокса начали бить чем-то тяжелым, и, сразу же став очень серьезным, Сарычев взял женскую ладонь в свою:

— Быстрее.

Через минуту они уже стояли в самом центре отливавшей желтоватым блеском плиты, там, где, невидимые простому смертному, пересекались перекладины обратной свастики, символизирующей эволюцию мира как единого целого, и, опустившись на колени, майор начертал на зеркальной глади Знак Зервана, трижды произнеся при этом Слово Могущества.

Где-то совсем рядом с грохотом распахнулась дверь и послышались резкие звуки команд, а на поверхности плиты, прямо от ног стоявших, уже побежали вовсю цветные концентрические круги, и на глазах вломившихся внутрь чекистов Сарычев вместе с прильнувшей к нему спутницей начал быстро исчезать в глубине массивного металлического монолита…

Скоро окружавшее их, подобно коридору, плотное разноцветье начало бледнеть, и, ощутив, что парение в невесомости прекратилось, Елена Андреевна подняла лицо с майорской груди и осмотрелась.

Они стояли обнявшись посреди залитой ярким светом пещеры, истинные размеры которой невозможно было определить из-за клубившегося со всех сторон непроницаемого тумана. Случайно глянув на потолок, она вдруг непонятно каким образом сквозь многометровую толщу металла увидела, как на ее поверхности чекисты стучали по зеркальной глади прикладами, пытаясь найти потайной ход, и почему-то шепотом спросила:

— Где мы?

Вместо ответа Сарычев мягко взял ее за руку, и когда минуту спустя молочная стена тумана осталась позади, майор с капитаном сразу же замерли: у самых их ног начинался отвесный край бездонной пропасти, над которой неподвижно висела изливающая снежно-белое сияние сфера. Глянув вниз, Елена Андреевна внезапно увидела словно на гигантском глобусе участок земной суши, и мгновенно, повинуясь ее воле, сознание постигло суть увиденного, не отделяя содержание от формы, а Сарычев посмотрел в ее расширившиеся от изумления глаза и произнес:

— Вот он, пуп Земли, мы стоим в центральной точке дуплекс-сферы, — голос его стал несколько торжественным, — это место проекции высших сил Космоса на Землю, и наверное, здесь всесильная Вакшья, дочь Зервана, свивает четыре формы времени в пряжу бытия, плетет узлы и петли, а нить запутанную обрывает. — Он замолчал и указал на окутанную сиянием сферу. — Когда-то Вершина Мира была в Арктиде, но после Великой Катастрофы, двенадцать тысяч лет назад, Божественный Огонь, частица самого Ахуры-Мазды, был принесен сюда, чтоб люди не потеряли связи с Космосом.

— Я поняла, — внезапно у Елены Андреевны даже закружилась голова, и она сделала шаг назад от края пропасти, — это всепланетный компьютер, позволяющий работать с информационными полями Вселенной. Гигантская плита — это монитор, а Авеста — это алгоритм обработки данных, — от восторга у нее на глазах заблестели слезы, — и через этот космический канал мы можем изменять течение бытия.

Внезапно она пунцово покраснела, и Сарычев ощутил, как ее губы прошептали в самое его ухо:

— Вспомни написанное в Авесте: «Когда двое отмеченных Богом станут сущим в единстве у подножия мира в день начала его круговерти, глас Совершенного будет услышан».

Теплые ладони легли майору на шею, и, почувствовав, что прильнувшее к его груди женское тело сотрясает нетерпеливая дрожь, он прижался к пахнувшим фиалкой губам Елены Андреевны, не смиряя более свое мужское естество. Нежные женские пальцы начали расстегивать молнию его комбинезона, и, в мгновение ока сорвав друг с друга одежды, они мягко опустились к подножию клубящейся туманной стены, тела их тесно сплелись, и все окружающее для майора с капитаном перестало существовать. Потом, не в силах сдерживать в себе нахлынувшее, Елена Андреевна протяжно закричала и вместе с Сарычевым начала проваливаться в блаженное небытие, а когда глаза их открылись, то сейчас же пришлось зажмурить их снова от ярких лучей стоящего уже высоко солнца.

— Ну как там? — Безмятежный обычно голос научной сотрудницы был озабоченно-заинтересованным, и, различая с трудом окружающее в свете издыхавшего фонарика, аспирант прошлепал по горячим лужам ко входной двери.

— Заходи, Наталья Павловна, попаримся вместе.

— Бельишка сменного не взяла, извините. — Она насмешливо посмотрела Титову в глаза и уже серьезнее поинтересовалась: — Ну что там, плохо?

— Да уж, хорошего не много. — Чувствуя, что градом начинает катиться пот, Юра скинул короткую кожаную куртеночку с рубашкой и снова ринулся в наполненное ощутимо плотным, молочно-горячим туманом помещение «заказника».

А дело было в том, что ночью резко повысилось давление в отопительной сети и старенькие, еще контрреволюционные радиаторы сплошь полопались, конкретно превратив хранилище прекрасного в паровую баню.

Наконец путем интенсивного проветривания человеческий гений стихию победил, лампочка Ильича тоже, как ни странно, не подвела, и, присев на краешек замокревшего стула, Наталья Павловна с тоской во взоре стала наблюдать, как Титов сноровисто принялся собирать тряпкой горячую воду с пола.

Глядя на его мускулистую гибкую спину, она почему-то совершенно забыла о случившемся катаклизме и неожиданно ощутила в себе неодолимое желание дотронуться до белоснежной аспирантовой кожи в районе лопаток. Однако как-то сдержалась, решив про себя: «Вот только по месту основной работы мне этого не хватало», — а когда увидела широкую грудь Титова и тугие желваки бицепсов, перекатывавшихся при отжимании тряпки, то, чтобы отвлечься от нескромных мыслей, надумала проверить положение дел на стеллажах.

Подтащив стремянку к одному из них и сделав вид, что не замечает горячих взглядов аспиранта на ее икры под французскими колготками, Наталья Павловна нащупала рукой отвратительно горячую мокроту узла с мягким барахлом и, скинув его на пол, скомандовала:

— Юра, посмотри.

Сейчас же он принялся развязывать тугую влажную тесьму, а она, подумав невольно: «Интересно, он и в койке будет такой же исполнительный?» — вдруг прямо-таки ощутила черную титовскую шевелюру под своими пальцами и ясно поняла, что томление ее девичье перешло в свою критическую фазу.

Между тем тугие завязки поддались, и при виде содержимого узла присутствующие даже ойкнули: шаманская парка напоминала своим видом и запахом мертвого барбоса на проезжей части в дождливый день, а гордость любого волшебника-нойды — камлат — был скручен наподобие пропеллера аэроплана, кожа на нем лопнула, и в целом магический инструмент выглядел совершенно непотребно.

— Жаль, — Юра с сожалением посмотрел на загнувшийся в три погибели бубен, — а я-то хотел спеть тебе песню духов, — и в этот момент стройная ножка в изящной туфельке потеряла опору, старая раздолбанная стремянка зашаталась, и, коротко вскрикнув, Наталья Павловна уютно устроилась в сильных аспирантских руках.

Все мысли ее вдруг пропали, осталось только упоительное ощущение его близости, и, не в силах сдерживаться более, она припала губами к белоснежной коже как раз в ложбинке между ключиц. Она была солоноватой на вкус, а сильные, но удивительно нежные руки Титова уже вовсю ласкали все тело Натальи Павловны, и, ощутив, как где-то в районе копчика начинает разгораться пожар, она широко раздвинула ноги и застонала.

Трижды аспирант тушил его, и наконец гореть стало нечему, а благодарная научная сотрудница, нежно прижавшись к Титову, прошептала:

— Юрочка, родной, ты самый лучший.

Не отвечая, он лежал на письменном столе, припечатанный женским телом, и, неотрывно глядя на невзрачные обломки камлата, лежавшие в грязной луже на полу, почему-то горько сожалел о так и не спетой песне духов…