Рисунки Дмитрия Литвинова

— Какая необыкновенная красота! — произнесла вполголоса графиня де Куд.

— Что такое? — спросил граф, повернув голову к своей молодой жене. — Чем ты восхищаешься?

И он стал искать глазами предмет ее восхищения.

— Ничем особенным, мой друг, — ответила графиня, и легкая краска смущения залила ее и без того розовые щеки. — Я думала о грандиозных небоскребах, которые мы видели в Нью-Йорке.

Сказав это, хорошенькая графиня уселась поудобнее в своем кресле на палубе парохода и снова принялась за чтение журнала, который она незадолго перед тем уронила к себе на колени.

Муж ее тоже погрузился в свою книгу, слегка недоумевая, почему графиня так восхищается небоскребами, которые три дня тому назад в Нью-Йорке казались ей отвратительными. После нескольких минут молчания граф отложил книгу.

— Какая скука, Ольга, — сказал он. — Пойти разве посмотреть, нет ли на пароходе других скучающих людей, которые согласились бы составить мне партию в карты?

— Ты не очень любезен, мой друг, — заметила жена, улыбаясь. — Но мне и самой очень скучно, а потому прощаю тебя. Иди, играй в свои противные карты, если тебе это доставляет удовольствие.

Когда муж ушел, графиня кинула беглый взгляд на высокого молодого человека, лениво расположившегося в кресле в нескольких шагах от нее.

— Какая красота! — прошептала она снова.

Графине Ольге де Куд было двадцать лет, ее мужу — сорок. Она была верной и преданной женой, но вряд ли могла чувствовать пламенную и страстную любовь к графу, за которого вышла замуж не по своей воле, а по желанию отца, богатого русского аристократа. И все же, восторженное восклицание, сорвавшееся с уст графини при виде прекрасного незнакомца, не было вызвано дурными помыслами, противоречащими супружеской верности. Она просто любовалась им, как можно любоваться совершенным образцом природы.

В тот момент, когда она украдкой взглянула на привлекательного молодого человека, тот поднялся и ушел с палубы.

— Кто этот господин? — спросила графиня лакея.

— У нас, сударыня, он записан: «Мосье Тарзан, из Африки».

Интерес молодой женщины к незнакомцу усилился.

Направляясь в курительную комнату, Тарзан заметил у дверей двух смуглых субъектов, о чем-то возбужденно шептавшихся. Он не удостоил бы их и мимолетным вниманием, если бы не робкий, виноватый взгляд, брошенный на него одним из собеседников. Субъекты напомнили Тарзану мелодраматических злодеев, которых он немало повидал на сценах парижских театров.

Тарзан спустился в курительную комнату и нашел укромное местечко. Сидя в одиночестве над рюмкой абсента, снова и снова задумывался он: благоразумно ли поступил, отказавшись от наследственных прав в пользу человека, которому ничем не обязан.

Да, ему нравился Клейтон, но не в этом было дело. Не ради Уильяма Сесиля Клейтона лорда Грэйстока отрекся Тарзан от своего законного имени. Он сделал это ради той, которую они оба любили, ради той, кого странная прихоть судьбы отдала не ему, а Клейтону. Тарзан знал, что Джен его любит, но ее любовь только увеличивала тяжесть испытания, выпавшего на его долю, ибо то решение, которое человек-обезьяна принял когда-то ночью на маленькой железнодорожной станции, в далеких Висконсинских лесах, было необходимо для ее благополучия.

Счастье любимой девушки было для него важнее всего, а недолговременное знакомство с культурными людьми убедило, что жизнь без денег и высокого положения в обществе невыносима для большинства из них. Джен Портер была рождена для того и другого, и, если бы Тарзан расстроил брак с Клейтоном, он несомненно обрекал ее на бедность и лишения.

От прошлого мысли Тарзана обратились к будущему. Он старался предвосхитить ощущения, с которыми вернется в родные джунгли, в те суровые, дикие джунгли, где провел двадцать из своих двадцати двух лет жизни. Но кто будет там рад его возвращению? Никто! Только слона Тантора может он назвать своим другом. Даже обезьяны не встретят его как родного.

Хотя цивилизация и не дала Тарзану почти ничего ценного, тем не менее научила его стремиться к обществу ему подобных, научила дорожить теплотой товарищеских отношений. В иных условиях жизнь потеряла бы теперь свое очарование. Ему уже трудно представить себя на свете без друга, без живого существа, говорящего на том новом языке, который Тарзан научился любить за два года. Вот почему мысли о будущем не возбуждали радостных надежд.

Раскуривая новую папиросу, Тарзан бросил взгляд на висевшее перед ним зеркало, в котором отражался соседний стол и четыре человека, занятых игрой в карты. Как раз в этот момент один из игроков встал со своего места, и тотчас же к столу приблизился человек, стоявший до того в стороне. Он вежливо попросил позволения занять свободное место, чтобы дать играющим возможность не прерывать своей партии.

Это был один из тех двух субъектов, которые шептались у входа в курительную комнату. Интерес Тарзана к игре несколько усилился, и, размышляя о своем будущем, он не переставал наблюдать за фигурами, сидевшими за его спиною.

Тарзан знал по имени лишь одного из игроков. Это был сидевший как раз напротив нового партнера граф Рауль де Куд, на которого более чем внимательный лакей уже успел указать как на одну из достопримечательностей корабля в этом рейсе.

Тем временем в комнату вошел и стал за креслом графа второй из смуглых заговорщиков, лица которых он успел запомнить. От Тарзана не ускользнул его взгляд, украдкой брошенный по сторонам. Странно было, однако, что субъект не заметил при этом внимательных глаз Тарзана, прикованных к отражению в зеркале.

Заговорщик вытащил что-то из своего кармана, что именно, Тарзан не мог разглядеть, осторожно протянул руку к карману графа и ловко опустил туда вынутый предмет. После этого он не двинулся с места, продолжая следить за игрой. Тарзан недоумевал, но весь превратился во внимание, стараясь не упустить ни малейшей детали.

Игра продолжалась до тех пор, пока граф не выиграл довольно значительную сумму у нового партнера. Тарзан заметил, как субъект, стоявший за креслом графа, кивнул головой своему приятелю. Сейчас же тот встал и, указывая на графа, произнес в негодовании:

— Если бы я знал, что этот господин — профессиональный шулер, я не принял бы так опрометчиво участия в игре.

Граф и двое остальных игроков поднялись. Де Куд побледнел.

— Что вы хотите сказать, сударь! — воскликнул он. — Знаете ли вы, с кем говорите?

— Я знаю, с кем говорю, — и, надеюсь, в последний раз — с человеком, мошенничающим в карточной игре…

Граф через стол ударил говорившего по лицу.

— Тут какая-то ошибка, сударь! — воскликнул один из игроков. — Перед вами — граф де Куд.

— Если я ошибся, — ответил обличитель, — то с радостью возьму свои, слова обратно: пусть только граф объяснит нам, откуда у него взялись те карты, которые он только что на моих глазах спрятал в карман.

Его приятель, который проделал то, что теперь приписывалось графу и что не ускользнуло от глаз Тарзана, попытался в этот момент улизнуть из комнаты. К своей досаде он увидел, что путь отступления отрезан высоким сероглазым незнакомцем.

— Простите! — буркнул он, стараясь проскочить в дверь.

— Погодите! — процедил в свою очередь Тарзан.

— В чем дело? — воскликнул тот с возмущением. — Позвольте мне пройти, сударь.

— Подождите! — стоял на своем Тарзан. — Я уверен, что вы могли бы кое-что объяснить нам…

Субъект потерял терпение и с ругательством попытался отбросить незнакомца в сторону. Тарзан только улыбнулся; схватив своего дюжего противника за воротник, он препроводил его обратно к столу, не обращая внимания на сопротивление и брань. Николаю Рокову впервые пришлось испытать на себе мускулистые руки победителя льва Нумы и исполинской обезьяны Теркоза.

Негодующий обличитель де Куда и два остальных игрока вопросительно смотрели на графа. К месту неожиданно вспыхнувшего скандала поспешили пассажиры, с любопытством ожидая развязки конфликта.

— Этот субъект бредит, — оказал граф, — Господа, я попрошу кого-нибудь из вас обыскать меня.

— Обвинение нелепо, — подтвердил один из игроков.

— Вам стоит только опустить руку в карман графа, и вы убедитесь в том, что оно вполне серьезно, — настаивал обличитель и, заметив, что остальные еще колебались, добавил. — Хорошо! Если никто другой не хочет, я сделаю это сам, — и он шагнул по направлению к графу.

— Нет, сударь. — резко ответил де Куд. — Я позволю обыскать себя только человеку порядочного круга.

— Нет необходимости обыскивать графа: карты действительно находятся у него в кармане. Я сам видел, как они были туда опущены…

Все с удивлением обернулись в сторону, откуда были произнесены эти слова, и увидели статного молодого человека, который вел к столу своего упиравшегося пленника.

— Это — заговор! — воскликнул в ярости де Куд, — У меня нет никаких карт. — С этими словами он опустил руку в карман. Все застыли в молчании. Граф смертельно побледнел и медленно вытащил руку. В ней он держал три карты.

Граф смотрел на всех в немом и страшном изумлении. Краска стыда залила его лицо. Лица окружающих красноречиво выражали жалость и презрение.

— Да, это — заговор, сударь! — произнес сероглазый незнакомец. — Господа! — продолжал он. — Граф не знал о том, что эти карты находились в его кармане. Они были опущены туда тайком в то время, когда он был занят игрою. Сидя вон там, я видел отражение всей сцены в зеркале. Этот субъект, которому я вовремя помешал покинуть комнату, положил карты в карман графа.

Де Куд перевел взор с Тарзана на его пленника.

— Николай! — воскликнул он, — это вы? — Затем он повернулся к другому заговорщику и, пристально вглядевшись в него, продолжал. — А вас я не узнал без бороды, Павлович. Теперь мне все понятно, господа!

— Как поступить с ними, сударь? — спросил Тарзан. — Передать капитану?

— Нет, мой друг, — поспешил ответить де Куд. — Это — личное дело, и я хотел бы покончить с ним мирным путем. Чем меньше мы будем возиться с этими субъектами, тем лучше. Но как мне отблагодарить вас за вашу неоценимую услугу? Позвольте передать вам мою карточку. Если вам понадобится когда-нибудь моя помощь, я буду счастлив оказать ее.

Тарзан отпустил Рокова, который вместе с товарищем поспешил покинуть курительную. Уходя, Роков успел шепнуть Тарзану:

— Не сомневаюсь, что вы, сударь, будете иметь случай пожалеть о своем вмешательстве в чужие дела.

Тарзан улыбнулся и, поклонившись графу, вручил свою карточку. Граф прочел: Жан К. Тарзан.

— Мне жаль, мосье Тарзан, — сказал де Куд, — что вы приобрели сегодня не только нового друга в моем лице, но и двух новых врагов — отъявленнейших негодяев во всей Европе. Постарайтесь избегать дальнейших встреч с ними, сударь!

— Я имел в свое время более страшных врагов, — спокойно улыбнулся в ответ на предостережение Тарзан, — и все же до сих пор цел и невредим. Я не представлю им случая чем-нибудь повредить мне.

— Будем надеяться, — сказал де Куд. — Но все же вам следует быть начеку, зная, что сегодня вы приобрели себе по крайней мере одного настоящего врага, который ничего не забывает и не прощает и в чьем злобном уме всегда зреют планы мщения.

В тот же вечер Тарзан, войдя в свою каюту, нашел на полу свернутый листок бумаги, очевидно просунутый в щель под дверью. Он развернул его:

Тарзан улыбнулся, выбросил записку в иллюминатор и улегся спать, тотчас забыв о ней.

В соседней каюте Ольга де Куд говорила своему мужу:

— Почему ты так мрачен, Рауль? Что тревожит тебя?

— Ольга, с нами на пароходе находится Николай. Знала ли ты об этом?

— Николай? — воскликнула она, — Но это невозможно, Рауль! Он ведь задержан в Германии!

— Так думал и я, пока не столкнулся сегодня лицом к лицу с ним и его приятелем, Павловичем. Ольга, я не могу допустить преследований с его стороны! Рано или поздно я предам его в руки властей!

— О, нет, нет, Рауль! — воскликнула Ольга, опускаясь перед мужем на колени. — Не делай этого! Вспомни о своем обещании Скажи мне, Рауль, что ты этого не сделаешь!

Де Куд взял руки жены и пристально посмотрел на ее бледное, растерянное лицо; казалось, в ее глазах он ищет выражение тех мыслей и чувств, которые побуждают ее защищать этого человека.

— Пусть будет так, как хочешь ты, Ольга! — сказал он наконец, — хотя я не могу понять тебя. Он — живая угроза нашему благополучию и чести, а между тем ты всегда выступаешь в роли защитника.

— О, нет, Рауль, — в волнении прервала его жена. — Я ненавижу его не меньше, чем ты… Но узы крови…

— Я был бы рад сегодня иметь возможность сделать ему маленькое кровопускание, — сквозь зубы процедил де Куд. — Эти два негодяя, он и Павлович, пытались сегодня опозорить меня, Ольга!

Граф рассказал жене все, что случилось с ним в курительной комнате.

— Если бы не этот так вовремя появившийся незнакомец, негодяи блестяще осуществили бы свой дьявольский замысел. Кто бы поверил моим оправданиям, когда я достал из своего кармана карты? Сомнение в моей честности готово было охватить меня самого, и вдруг Тарзан подтащил к столу твоего милого Николая и объяснил, как все произошло.

— Тарзан? — спросила изумленная графиня.

— Да. Ты знаешь его, Ольга?

— Я видела его. Лакей указал мне на него сегодня.

— Вот как? А я и не знал, что он так знаменит! — заметил граф.

Ольга де Куд поспешила переменить тему разговора. Ей было бы трудно объяснить, почему лакей называл ей имя красивого Тарзана.

На другой день после обеда Тарзан увидел тех двух человек, с которыми столкнула его накануне судьба и любовь к сильным ощущениям. Субъекты, иначе их не назовешь, находились в безлюдной части палубы и горячо спорили с какой-то женщиной. Тарзан заметил ее богатый наряд, тонкую, девическую фигуру. Густая вуаль, закрывавшая лицо, мешала разглядеть ее черты. Говорили все трое на каком-то странном, непонятном языке — и только по внешнему виду женщины он мог догадаться, что та чем-то напугана.

У Рокова был такой угрожающий вид, что Тарзан не мог не остановиться, почувствовав висящую в воздухе опасность. Он подошел в тот момент, когда Роков схватил свою собеседницу за руку, как бы пытаясь вырвать у нее какое-то признание. Неизвестно, что сделал бы он в следующее мгновение, если бы чьи-то стальные пальцы не впились ему в плечо. Он повернул голову и встретил пристальный взгляд знакомых серых глаз.

— Проклятье! — взвизгнул разъяренный Роков. — Что вам здесь нужно? Вы, должно быть, сумасшедший, если осмеливаетесь вторично становиться мне на дороге.

— Вот мой ответ, сударь! — спокойно сказал Тарзан и оттолкнул от себя Рокова с такой силой, что тот чуть не свалился за борт.

— Черт возьми! — вскричал Роков. — Негодяй, я вас увью тут же на месте!

Вскочив на ноги, он схватился за револьвер.

Женщина в ужасе закрыла лицо руками.

— Николай, — закричала она, — не делай этого! Сударь, бегите скорей, или он на самом деле убьет вас!

Вместо того, чтобы последовать ее совету, Тарзан лицом к лицу встретил своего врага.

— Не делайте глупостей, сударь! — сказал он.

Роков, еще более раздраженный спокойным и пренебрежительном тоном Тарзана, прицелился, но револьвер дал осечку. В тот же момент Тарзан выбил оружие из его руки. Пистолет исчез в волнах океана.

Несколько мгновений противники неподвижно стояли друг против друга. Самообладание вернулось к Рокову.

— Вы, сударь, дважды вмешались в дела, которые вас ни в коей мере не касаются. Дважды вы оскорбили Николая Рокова. На первый все сошло для вас благополучно, так как я предполагал, что всему виной неведение. Но вторичного оскорбления я не оставлю без ответа. Если вы, сударь, до сих пор не знали, кто такой Николай Роков, то теперь вы поближе познакомитесь с ним!

— Вы — трус и негодяй, — ответил Тарзан. — Больше мне ничего не нужно знать о вас! — и он повернулся к незнакомке, чтобы осведомиться, как она себя чувствует, но ее уже не было. Тогда, не удостаивая Рокова и его приятеля взглядом, Тарзан продолжил прерванную прогулку.

Поведение двух негодяев казалось ему загадочным. Он никак не мог понять смысла и цели той очевидной интриги, которую они все время вели. В наружности молодой женщины было что-то знакомое Тарзану. Однако, не разглядев ее скрытого под вуалью лица, он не мог быть уверен в том, что встречал ее раньше. Единственное, что запомнилось, — кольцо очень тонкой работы, украшавшее палец руки, за которую схватил ее Роков.

Тарзан начал присматриваться к рукам всех дам, которые встречались ему, надеясь таким путем узнать таинственную незнакомку.

Он опустился в плетеное кресло и занялся разглядыванием проходивших мимо него пассажиров. В каждом из них он видел то жестокость, то себялюбие, то хитрость, с которыми познакомился еще в джунглях, когда первый из людей, с которыми ему пришлось столкнуться — черный, лоснистый Кулонга, — своим метким копьем убил Калу, большую обезьяну-самку, заменившую Тарзану мать с его раннего детства.

Он вспомнил об убийстве Кинга, о том, как мятежники с «Арроу» бросили профессора Портера и его спутников на произвол судьбы, о зверской расправе с пленниками черных воинов племени Мбонга, о том завистливом недоброжелательстве, с которым встретили его на границе цивилизованного мира офицеры и чиновники западно-африканской колонии.

— Увы, — думал Тарзан, — все они одинаковы. Обман, насилие, предательство, — и все это только ради денег, которые открывают доступ к изнеженным наслаждениям. Будучи связанными по рукам и ногам своими глупыми обычаями, которые превращают их в рабов удачи или неудачи, они в то же время твердо верят в свое высшее назначение, в свое превосходство над миром, в то, что они, и только они, наслаждаются жизнью во всей ее красоте.

Этот мир, населенный идиотами и больными, был ненавистен Тарзану. Он не прощал себе того, что свободу и радость жизни в джунглях променял — хотя бы и на короткое время — на ложь цивилизации.

Размышляя таким образом, Тарзан неожиданно почувствовал, что кто-то внимательно наблюдает за ним. Усвоенная в джунглях бдительность позволила ему обернуться так быстро, что молодая женщина, сидевшая неподалеку, не успела отвести глаз. Краска залила ее щеки, она поспешила отвернуться, а Тарзан, довольный результатом своего не совсем галантного поступка, улыбнулся и устроился поудобнее в кресло. Женщина, смотревшая на него, была молода и очень привлекательна. Кроме того, в ней было что-то знакомое. Что именно, Тарзан не мог сказать.

В этот момент молодая женщина встала. Когда она проходила мимо Тарзана, он насторожился, как бы почуяв, что близок к разгадке. Ему не пришлось разочароваться. Женщина подняла руку, чтобы поправить шарф, накинутый на плечи, и Тарзан увидел знакомое кольцо.

Значит, это была она, — та самая женщина, которую преследовал Роков. Но кто она? Что общего между ней и наглым авантюристом?

Вечером, после обеда Тарзан до наступления темноты прогуливался по палубе, беседуя с помощником капитана. Когда служебные обязанности заставили его собеседника подняться на капитанский мостик, Тарзан лениво оперся грудью на перила и стал наблюдать игру лунных лучей на медленно катившихся волнах.

Он был скрыт боканцами[1], и потому два человека, которые в это время проходили вдоль палубы, его не заметили. До Тарзана донеслись отрывки разговора, они и заставили его последовать за ними. Он узнал голос Рокова и заметил, что собеседником его был все тот же неизменный Павлович.

Тарзан услышал лишь несколько слов: «Если она закричит, ты души ее, пока она не…»

Этого было достаточно: Тарзан приложил все свое старание, чтобы не упустить из виду заговорщиков, которые направлялись быстрыми шагами к другому концу палубы.

Они дошли до курительной комнаты, но лишь заглянули туда, чтобы убедиться, видимо, там ли находится человек, местопребыванием которого интересовались.

После этого парочка направилась к каютам первого класса. Здесь Тарзану было труднее наблюдать, оставаясь незамеченным. Все же ему удалось спрятаться поблизости, в тени коридора. На их стук голос изнутри спросил по-французски:

— Кто там?

— Это я, Николай, — был ответ Рокова. — Могу ли я войти?

— Почему ты продолжаешь преследовать меня, Николай? — спросила женщина, находившаяся за тонкой дверью. — Разве я в чем-нибудь виновата перед тобой?

— Да ну же, отвори, Ольга, — продолжал Роков деланно-добродушным тоном. — Мне нужно сказать всего два слова. Я ничего тебе не сделаю, даже не переступлю порога каюты. Того, что я хочу сказать тебе, нельзя говорить через дверь.

Тарзан услышал щелканье ключа.

Затаив дыхание, ожидал он дальнейшего развития событий. Из головы не выходили последние слова Рокова: «Если она закричит, души ее…» Роков стоял у двери; Павлович, немного отступив в сторону, прижался к стене. Дверь открылась. Роков сделал шаг вперед и остановился на пороге. Женщину, разговаривавшую с ним, Тарзан не мог видеть, так как ее заслоняла фигура Рокова.

Он услыхал ее голос, достаточно громкий, чтобы различать слова.

— Нет, Николай, — говорила она, — это бесполезно. Несмотря на все твои угрозы, я не уступлю твоим требованиям. Оставь, пожалуйста, каюту, тебе здесь не место. Ты обещал не входить в нее.

— Хорошо, Ольга, я не войду, но ты тысячу раз пожалеешь, что не исполнила моей просьбы. В конце концов я все равно добьюсь своего, так зачем эти лишние хлопоты и потеря времени. Зачем тебе ставить на карту свою честь и честь своего…

— Я никогда не соглашусь, Николай! — прервала его женщина.

Тарзан заметил, как при этих словах Роков кивнул головой Павловичу, который стремительно проскочил в открытую дверь вслед за ним. Через мгновение Роков снова появился в коридоре. Дверь захлопнулась. Он прильнул ухом к двери, стараясь не пропустить ни единого слова из разговора, происходящего в каюте. Коварная улыбка змеилась на его губах.

Тарзан слышал женский голос, приказывающий Павловичу оставить каюту.

— Я пошлю за моим мужем! — воскликнула она. — Он беспощадно расправится с вами.

Из-за двери донесся смех Павловича.

— Пошлите лакея за вашим мужем, сударыня! — ответил тот. — Но лакею уже известно, что с вами наедине в запертой каюте в настоящее время посторонний мужчина.

— Ну что же! — воскликнула женщина, — Мой муж поймет, в чем дело!

— Вполне вероятно, что ваш муж поймет; но лакей этого не поймет, как и те газетные писаки, которые каким-нибудь таинственным путем проведают об этом по вашем прибытии в Париж. Они сочтут это за прелестную новость, и все ваши друзья, читая газеты, завтра же будут осведомлены о забавном приключении. Их интерес не уменьшится, если они узнают, что ваши ласки достались приятелю вашего брата.

— Алексей, — донесся женский голос, спокойный и бесстрашный. — Вы — трус, и когда я скажу вам на ухо одно известное вам имя, вы задумаетесь над своими угрозами и в дальнейшем, думаю, не будете больше беспокоить меня.

Наступила пауза, во время которой Тарзан представил себе, что женщина наклонилась к уху негодяя и прошептала то, чем надеялась сразить его.

Пауза продолжалась несколько мгновений. Затем послышалось сдержанное проклятие, неясный шум, женский крик. Он еще не успел стихнуть, как Тарзан выскочил из засады. Роков пытался бежать, но был схвачен за ворот и водворен на место уже знакомой ему стальной рукою.

Ни один из них не произнес ни слова.

Оба инстинктивно поняли, что там, за дверью каюты, совершается убийство. Тарзан был уверен в том, что в расчеты Рокова не входил такой неожиданный оборот дела. Он чувствовал, что цель авантюриста серьезна и что шел он к ней более сложными путями, чем убийство.

Не колеблясь ни секунды, Тарзан налег своим мощным плечом на хрупкую дверцу и, переступив через ее обломки, очутился в каюте, не отпуская пойманного Рокова. На кровати лежала женщина, над которой склонился Павлович, сжимающий ее шею цепкими пальцами. Напрасно жертва отбивалась, пытаясь освободиться — пальцы Павловича с неумолимой жестокостью лишали ее жизни.

Шум заставил Павловича оглянуться и выпустить жертву. Он смерил Тарзана угрожающим взглядом. Женщина с трудом приподнялась. Она держала руку у горла, дыхание ее было прерывистым.

— Что значит все это? — спросил Тарзан Рокова, в котором невольно угадал зачинщика всего происходящего. Тот угрюмо молчал.

— Будьте добры нажать кнопку, — продолжал Тарзан, — мы вызовем кого-нибудь. Шутка зашла слишком далеко!

— Нет, нет! — воскликнула женщина, проворно вскочив с постели. — Пожалуйста, не делайте этого. Я уверена, что здесь не было настоящего намерения сделать мне зло. Я рассердила этого человека, он потерял самообладание, — вот и все. Мне не хотелось бы, чтобы все это стало известным всем пассажирам.

В ее голосе было столько мольбы, что Тарзан не мог не уступить, хотя ясно сознавал, что во всем происшедшем много такого, что было бы весьма полезно довести до сведения администрации парохода.

— Итак, вы хотите, чтобы я ничего не предпринимал? — спросил он.

— Да!

— Вы согласны на то, чтобы эти два негодяя и в дальнейшем преследовали вас?

Казалось, дама не знала, что ответить. Тарзан заметил лукавую улыбку торжества на губах Рокова. Несомненно, женщина боялась этих двух субъектов и не осмеливалась признаться в этом в их присутствии.

— В таком случае, — ответил Тарзан, — в дальнейшем я буду действовать на свой страх и риск. Вам, — он обратился к Рокову, — вместе с вашим соучастником я могу сообщить, что с этого момента и до конца нашего путешествия беру на себя труд следить за вами, и если случайно до меня дойдет известие о том, что кто-либо из вас чем-нибудь досадил этой даме, вы дадите ответ в этом непосредственно мне, и, предупреждаю, этот ответ будет мало приятен для вас. Теперь же убирайтесь отсюда вон!

Взяв Рокова и Павловича за ворот, Тарзан вытолкнул их из каюты и облегчил им быстрое путешествие по коридору сильным пинком ноги. После этого обернулся к женщине. Та смотрела на него широко раскрытыми от удивления глазами.

— А вы, сударыня, окажете мне большую честь, если обратитесь к моему содействию при первой же необходимости.

— Ах, сударь, — ответила она. — Я хотела бы надеяться, что вам не придется пострадать из-за вашего благородного поступка. Вы нажили себе очень злого и хитрого врага, который не остановится ни перед чем, чтобы утолить свою ненависть. Вы должны быть очень осторожны, мосье…

— Меня зовут Тарзан, сударыня!

— …Мосье Тарзан. Из того, что мне не хочется давать огласку этому делу, не заключайте, что я сколько-нибудь умаляю значение вашего благородного, рыцарского поступка. Спокойной ночи, мосье Тарзан, я никогда не забуду моего неоплатного долга, — с прелестной улыбкой, обнаружившей жемчужный ряд зубов, произнесла молодая женщина.

Тарзан, простившись с ней, направился на палубу. Он никак не мог понять, почему эти два человека, — молодая женщина и граф де Куд, — оба одинаково пострадавшие от наглости Рокова и его товарища, не позволили предать оскорбителей достойному суду. То и дело мысли Тарзана возвращались к прекрасной молодой женщине и ее странной судьбе. Он вспомнил, что не осведомился о ее имени.

Однажды он встретился лицом к лицу с молодой женщиной на палубе. Она приветствовала его милой улыбкой и тотчас же заговорила о сцене, свидетелем и участником которой он был два дня назад.

— Я просила бы вас не судить обо мне на основании этого печального случая. Я так страдала, сегодня первый раз выхожу из своей каюты. Мне просто стыдно! — закончила она свою короткую речь.

— Что общего между газелью и львами, которые нападают на нее? — ответил Тарзан. — Я видел этих двух субъектов и прежде — в курительной комнате и убедился, что их вражда является лучшей рекомендацией для тех, кого они преследуют. Люди, подобные им, ненавидят все лучшее и благородное.

— Это очень любезно с вашей стороны, — ответила женщина, улыбаясь. — Я уже слышала о том, что произошло за карточной игрой. Мой муж рассказал мне все.

— Ваш муж? — повторил с недоумением Тарзан.

— Да. Я — графиня де Куд.

— В таком случае, мадам, я вполне вознагражден, узнав, что мне удалось оказать услугу жене графа де Куд.

— Увы, я так многим обязана вам, что у меня нет никакой надежды заплатить свой долг. Не увеличивайте его, по крайней мере! — и она так ласково улыбнулась ему, что Тарзан почувствовал способность совершить еще большие подвиги только ради того, чтобы получить в благодарность ее улыбку. Больше он с ней не виделся, ибо на следующее утро пароход причалил к пристани.

По приезде в Париж Тарзан направился к своему старому другу, лейтенанту д’Арно. Моряк откровенно выбранил его за решение отказаться от титула и состояния, которые принадлежали ему по праву, как единственному наследнику его отца, Джона Клейтона, лорда Грэйстока.

— Вы поступаете безумно, мой друг, — сказал д’Арно, — так легко отказываясь не только от титула и положения в свете, но и от возможности доказать всем с полной достоверностью, что в ваших жилах течет кровь двух лучших семейств Англии, а не кровь дикой обезьяны. Невероятно, чтобы они поверили вам, — Джен Портер, по крайней мере. Еще тогда, в диких джунглях, когда вы, как зверь, разрывали зубами добычу, довольствуясь сырой пищей, когда никому не было ведомо ваше истинное происхождение, — я знал, что вы ошибаетесь, считая обезьяну своей матерью. А теперь, после того, как найден дневник с описанием тех ужасов, которые пережили ваши отец и мать, оставленные на произвол судьбы на диком африканском берегу, после того, как мы прочли строки о вашем рождении и, наконец, — а это самое неопровержимое доказательство, — открыли отпечаток ваших детских пальцев на страницах дневника, — мне кажется невероятным, что вы хотите остаться на всю жизнь все тем же безродным бродягой без имени и каких-либо средств к существованию.

— Мне не нужно лучшего имени, чем Тарзан, — ответил тот, — а вот средства к существованию, конечно, нужны. В первый и последний раз я использую вашу бескорыстную дружбу — подыщите мне работу.

— Ну вот, — усмехнулся д’Арно. — Разве об этом речь? Я говорил вам много раз, что моего состояния хватит на двадцать человек — и половина всего, что я имею, принадлежит вам. И если я отдам вам эту половину, разве она составит хотя бы десятую часть того, во что я оцениваю вашу дружбу, мой дорогой Тарзан! Разве ее будет достаточно, чтобы оплатить услуги, какие вы оказали мне когда-то в Африке? Я не забыл, мой друг, что только вы и ваша храбрость спасли меня от людоедов племени Мбонга. Вашему самопожертвованию обязан я исцелением от ран, которые нанесли мне дикари. Только впоследствии я узнал, что значило для вас оставаться со мною в логове обезьян в то время, как сердце влекло вас к берегу, где находилась любимая девушка. Когда мы, наконец, по пажи туда и узнали, что мисс Портер и ее спутники уехали — тогда только я начал понимать, чем пожертвовали вы ради меня. Разве все это можно оценить деньгами, дорогой Тарзан?

— Хорошо, — засмеялся Тарзан. — Не будем ссориться из-за денег. Я должен жить, а поэтому должен иметь их, но и независимо от денег человеку надобно иметь какое-нибудь занятие. Иначе я скоро умру от безделья. Что же касается наследственных прав, они — в достойных руках. Клейтон не похитил их у меня. Он уверен в том, что он — действительно лорд Грэйсток, к тому же больше соответствует этой роли, чем человек, родившийся в африканских джунглях. Знайте, мой друг, я до сих пор остался таким же дикарем, каким был раньше. Временами дикие инстинкты, таящиеся во мне, просыпаются и берут верх над всем тем, что дала культура и цивилизация. А затем — разве я мог лишить любимую женщину состояния и положения в свете? Ведь брак с Клейтоном обеспечил ей и то и другое, чего не в силах был сделать я — не правда ли, Поль?

— Вопрос о моем происхождении не столь важен для меня, — продолжал он, не ожидая ответа. — Я убежден, что для человека ценно только заработанное им самим — его руками и его умом. А потому для меня так же дорога обезьяна Кала, воспитавшая меня, как и та женщина, которая дала мне жизнь. Кала была всегда так нежна ко мне: она прижимала меня в детстве к своей волосатой груди, защищала от диких обитателей леса, она любила меня настоящей материнской любовью… И я любил ее, Поль, не отдавая себе отчета в этом, до тех пор, пока отравленная стрела черного воина из племени Мбонга не отняла ее у меня… Я был тогда еще ребенком. Я упал на ее труп и плакал так, как может плакать ребенок по своей матери. Вам, мой друг, она показалась бы диким, безобразным животным, но я находил ее прекрасной. Любовь преображает все в наших глазах. Вот почему я рад считать себя сыном обезьяны.

— Я восхищен вашей верностью, — сказал д’Арно, — но, поверьте мне, придет время, когда вы пожелаете воспользоваться вашими законными правами. Но будет ли это так же легко, как теперь, — неизвестно. Имейте в виду, что только профессор Портер и мистер Филандер, — одни на всем свете, — могут засвидетельствовать, что маленький скелет, найденный в хижине вместе с останками вашего отца и вашей матери, принадлежал детенышу человекообразной обезьяны, а не последнему отпрыску рода Грэйстоков… Это показание чрезвычайно важно. Оба они уже старики. И вряд ли проживут еще много лет… Не кажется ли вам, что мисс Портер, узнав всю правду, расторгнет свой брак с Клейтоном? Вы легко можете вернуть себе титул, состояние, наконец, ту женщину, которую вы любите, Тарзан! Задумывались ли вы над этим?

Тарзан покачал головой.

— Вы ее не знаете, — сказал он. — Ничто не привяжет ее к Клейтону сильнее, чем несчастье, которое обрушится на него. Она — южанка, а южане гордятся своей верностью.

Две следующие недели Тарзан посвятил изучению Парижа. В дневные часы он бродил по библиотекам и музеям, зарывался в книги и с жадностью их пожирал. Его потрясла глубина и бесконечность открывшегося перед ним мира науки, для овладения которым человеческая жизнь слишком коротка. Он посвящал занятиям свой день, отдыху и развлечениям — ночь.

Его увлекла новизна существования. Затаив в глубине своего сердца горечь утраты, Тарзан предался науке и развлечению, — двум крайностям, которые могли заставить его позабыть прошлое и перестать думать о будущем. Сидя однажды в мюзик-холле над рюмкой абсента и любуясь искусством танцовщицы, Тарзан почувствовал чей-то недружелюбный взгляд, устремленный на него из толпы.

Выходя из мюзик-холла, он уже успел забыть об этом и не заметил человека, который при его появлении скрылся в тени ближайшего подъезда. Тарзан на сей раз возвращался без своего неизменного спутника д’Арно. Следивший за ним человек поспешно перебрался на другую сторону улицы, обогнал его и скрылся в темноте. Тарзан свернул на улицу Моль, своей пустынностью и тишиной привлекавшую его после шумных и суетливых кварталов Парижа.

Вам, должно быть, знакомы темные углы и мрачные дома этой улицы, а если не знакомы, то от полицейских агентов можно узнать, что нет другого места 8 Париже, по которому было бы столь опасно ходить ночью. Тарзан уже углубился в нее, и вдруг внимание его привлекли стоны и крики о помощи, раздавшиеся из окон третьего этажа. Голос принадлежал женщине. Прежде чем крики затихли, Тарзан успел взбежать по лестнице.

В конце коридора была настежь раскрыта дверь. Оттуда-то и раздавались крики. В следующее мгновение Тарзан оказался в тускло освещенной комнате. Керосиновая лампа стояла на камине, бросая слабый луч света на скудную обстановку.

В комнате находилось несколько мужчин и только одна женщина. Ей было лет под тридцать, на лице следы страстей и пороков. Она стояла, прислонившись к стене, положив руку на грудь.

— Помогите! — воскликнула она, увидя Тарзана. — Они хотят убить меня!

Тарзан повернулся к мужчинам и увидел злобные лица профессиональных преступников. Они были совершенно спокойны и не думали о бегстве. Один из них выскользнул из комнаты. Тарзан узнал в нем, к своему удивлению, Николая Рокова.

В ту же минуту он заметил, как рослый мужчина подкрадывается сзади с тяжелой палкой в руке. По его примеру и остальные набросились на Тарзана с разных сторон. Одни вытащили ножи, другие схватили стулья. Дубина поднялась над головой Тарзана и, конечно, раскроила бы череп, если бы удар не был предотвращен. Что могли противопоставить парижские апаши сноровке, ловкости и силе обитателя джунглей, состязавшегося когда-то со львами и исполинскими обезьянами!

Наметив себе первую жертву — того, кто замахнулся дубиной, Тарзан ударил его в подбородок. Дубина выпала из рук апаша, а сам он очутился в беспамятстве в другом конце комнаты. Тарзана охватил азарт состязания, азарт бойца, чувствовавшего всю опасность минуты. Налет цивилизации, к которой он приобщился за последнее время, сразу сошел с него, обнажив дикого, неукротимого зверя.

За дверью, в конце коридора стоял, ожидая результатов схватки, Роков. Ему очень хотелось узнать перед уходом, прикончили ли Тарзана, но присутствовать при убийстве не входило в его расчеты.

Женщина все еще стояла там, где ее увидел Тарзан при входе в комнату, но лицо ее постоянно менялось.

Отчаяние, которое было на нем при появлении Тарзана, сменилось коварной улыбкой, когда сзади к Тарзану подкрался сообщник мнимой пострадавшей. Этой улыбки Тарзан уже не видел. Коварная улыбка сменилась изумлением, затем — ужасом. Да и кто бы не ужаснулся?

Безобидный на вид человек, завлеченный в комнату притворными криками о помощи, превратился в демона.

— Что он делает! — воскликнула она. — Это же зверь!

В эту минуту зубы Тарзана впились в горло одного из нападавших. Он сражался так, как научил его опыт борьбы с исполинскими обезьянами — самцами из племени Керчака. Он обрушивал удары сразу во все стороны, носясь, как метеор, по комнате из одного угла в другой. То его мощный кулак разбивал чей-то подбородок, то его цепкие руки душили кого-то за горло, то ногами он отбрасывал в сторону тех, у кого еще хватало смелости нападать.

С криками ужаса и боли апаши один за другим обратились в бегство. Но еще до того, как первый из них, окровавленный и разбитый, показался на лестнице, Роков понял, что Тарзан не отдаст дешево свою жизнь. Поэтому он поспешил к телефону, известив полицию с том, что какой-то злодей совершает убийство на улице Моль, в третьем этаже дома № 27.

Когда полицейские агенты прибыли к месту происшествия, они нашли валявшихся в беспамятстве трех мужчин, испуганную женщину, забравшуюся на грязную кровать, в ужасе закрывшую лицо руками, и, наконец, приличного на вид молодого человека, стоявшего посреди комнаты в ожидании новых врагов на смену уничтоженным. Несмотря на приличное платье, это был разъяренный дикий зверь, смеривший полицейских жестоким взглядом стальных серых глаз. При запахе крови Тарзан расстался с последними признаками цивилизации. Теперь он готов был дать отпор любому врагу, как лез, окруженный охотниками.

— Что здесь случилось? — спросил один из полицейских.

Тарзан дал короткий ответ. Он обратился за подтверждением своих слов к женщине, лежавшей на кровати. Ее ответ заставил его содрогнуться.

— Он лжет, — пронзительно крикнула та, обращаясь к агентам. — Он ворвался в мою комнату, когда я была одна. Когда я оттолкнула его, он хотел убить меня, и убил бы, если бы не подоспели на помощь прохожие. Это — дьявол! Он один голыми руками и зубами чуть-чуть не убил десятерых.

Тарзан был так поражен вопиющей неблагодарностью, что не мог сказать ни слова.

Кажется, полицейские отнеслись несколько недоверчиво к только что услышанному заявлению. Они уже имели дело с этой дамой и с ее милой компанией, представители которой валялись здесь же на полу. Но они были полицейскими, а не судьями, и потому решили задержать всех застигнутых на месте происшествия, предоставив кому следовало разобраться в том, кто прав, кто виноват.

Но оказалось, что объявить этому прилично одетому молодому человеку известие об аресте гораздо легче, чем арестовать его на самом деле.

— Я ни в чем не повинен, — спокойно заявил он, — я думал только о самозащите. Не понимаю, с какой целью эта женщина клевещет на меня. У нее нет оснований питать ко мне вражду.

— Ладно, — сказал один из полицейских, положив руку на плечо Тарзана. — Вы расскажете все это судье.

Через мгновенье полицейский лежал, скорчившись от боли, в противоположном углу комнаты. Его товарищей, бросившихся на помощь, постигла та же участь, которая незадолго перед тем выпала на долю нанятых Роковым апашей.

Тарзан так быстро и с такой силой обрушился на агентов, что те даже не успели пустить в ход свои револьверы. Во время короткой схватки Тарзан заметил, что окно на улицу открыто и что за ним виднеется не то дерево, не то телеграфный столб.

Один из лежавших на полу агентов, наконец, выхватил револьвер и выстрелил в Тарзана. Пуля пролетела мимо и застряла в оконной раме. В тот же момент Тарзан сбросил лампу с камина. Свет погас. Комната погрузилась в темноту.

Полицейские увидали на фоне окна гибкую фигуру, прыгнувшую на телеграфный столб. Те из них, кто еще способен был передвигаться, выбежали на улицу, но она была пуста. Преступник исчез.

Озлобленные полицейские выместили досаду на женщине и оставшихся в комнате апашах. Всю компанию доставили в управление. Бедные исполнители закона чувствовали себя униженными происшедшим эпизодом. Им было в высшей степени неприятно отметить в рапорте, что один невооруженный человек расправился с целым отрядом, а затем улизнул так ловко, как будто и не существовал.

Полицейский, оставшийся на улице, клялся и божился, что никто не прыгал из окна и вообще не покидал здания с того момента, как его товарищи вошли туда. Все думали, что он лжет, хотя все сказанное им являлось чистейшей правдой.

Когда Тарзан очутился на телеграфном столбе, он взглянул вниз, желая по привычке, усвоенной в джунглях, увериться в безопасности предстоящего пути. Это было кстати. Внизу он заметил полицейского. Наверху же Тарзан не видел ничего подозрительного, а потому и полез туда. Верхушка столба находилась на одном уровне с крышей дома. Понадобилось небольшое усилие мускулов, натренированных в прыжках с одного дерева на другое, чтобы перелететь со столба на крышу. По крышам, переходя с одного дома на другой, Тарзан продолжал свой путь, пока на перекрестке улиц не нашел новый телеграфный столб, по которому и спустился на землю. Быстро миновав два-три бульвара, он завернул в ближайшее ночное кафе, где, умывшись и почистив костюм, скрыл все следы своего путешествия по крышам. После этого спокойно и медленно пошел домой. По дороге, пересекая ярко освещенный бульвар и задержавшись на углу, чтобы пропустить проезжающий мимо автомобиль, он услышал женский голос, назвавший его по имени. В окошке автомобиля Тарзан увидел блестящие глаза Ольги де Куд. Он поклонился в ответ на ее приветствие. Автомобиль исчез за углом.

— Роков и графиня де Куд, оба в один и тот же вечер, — подумал он. — Нет, Париж не так уж велик, в конце концов.

— Ваш Париж опаснее моих диких джунглей, Поль, — заметил Тарзан, рассказывая своему другу на следующее утро обо всем происшедшем между ним, апашами и полицией. — Почему они заманили меня туда? Они были голодны?

Д’Арно улыбнулся в ответ на наивный вопрос.

— Не правда ли, мой друг, обитателю джунглей трудно понять обычаи цивилизованного мира? — спросил он с усмешкой.

— Цивилизованного мира! — иронически повторил Тарзан, а затем добавил. — Законы джунглей не одобряют неоправданной жестокости. Там убивают ради пищи или самосохранения. Всегда, как видите, — в согласии с великими законами природы. Ваш же цивилизованный человек кровожаднее любого зверя в джунглях. Он убивает ради убийства, и хуже того, пользуется благородным чувством как приманкой для завлечения доверчивой жертвы в губительную западню. Кинувшись на крик о помощи, я попал в руки убийц. Разве может женщина пасть столь низко, чтобы желать гибели своему спасителю. Всей этой историей я обязан Рокову. Именно он устроил засаду, разработал план до малейших деталей, вплоть до последнего заявления женщины в случае неудачи предприятия. Ловушка устроена именно для меня.

— Хорошо, — сказал д’Арно, — Между прочим, это доказывает то, о чем я не раз говорил вам, а именно: по улице Моль не следует гулять ночью.

— Наоборот, — улыбнулся Тарзан, — я убедился в том, что это — единственная достойная внимания улица во всем Париже. Я никогда не позволю себе в другой раз миновать ее. С тех пор, как я покинул Африку, только здесь я испытал в первый раз сильные ощущения.

— Боюсь, что это приключение может обойтись вам дороже, чем вы думаете, — сказал д’Арно. — Вы еще не знаете парижской полиции. Я же достаточно знаком с нею и могу вас уверить, что она не скоро забудет неприятность, которую вы ей причинили. Рано или поздно они вас поймают и посадят за решетку, как настоящего зверя из джунглей. Понравится ли вам это?

— Они никогда не посадят Тарзана за решетку, — ответил тот мрачно.

В его голосе было что-то такое, что заставило д’Арно пристально посмотреть на своего друга. Стиснутые челюсти и решительное выражение холодных серых глаз внушили лейтенанту мысль о том, что этот большой ребенок не может признавать иного закона для себя, чем закон своей мощной физической силы. Он понял, что нужно предпринять что-нибудь, чтобы помирить Тарзана с полицией прежде, чем между ними начнется настоящая война.

— Вам нужно многому научиться, Тарзан, — сказал он строго. — Человеческий закон должен быть уважаем независимо от того, приходится он вам по вкусу или нет. Ничего, кроме неприятностей для вас и ваших друзей, не принесет спор с полицией. На этот раз я заступлюсь за вас, но впредь вы должны повиноваться закону. Если его представители говорят «иди», вы должны идти, если они говорят «стой» вы должны остановиться. А теперь пойдемте к моему приятелю в управление полиции, и покончим с этим делом на улице Моль.

Через полчаса оба друга вошли в кабинет одного из видных чиновников полиции. Тот принял их чрезвычайно любезно. Он помнил Тарзана еще по первому посещению, два месяца назад, в связи с вопросом об исследовании отпечатков его пальцев.

Когда д’Арно закончил рассказ о событиях прошедшей ночи, чиновник нажал кнопку звонка и до прихода дежурного успел найти в куче бумаг, лежавших перед ним, нужный документ.

— Жюбон, — сказал он вошедшему дежурному, — вызовите ко мне, пожалуйста, всех перечисленных в этой докладной.

— Вы совершили большое преступление, сударь, — продолжил он любезно, обращаясь к Тарзану, — и если бы не объяснения нашего общего друга, закон наказал бы вас весьма сурово. Вместо этого я склонен сделать не совсем обычную вещь. Я вызвал к себе тех, кого вы побили прошедшей ночью. Они выслушают рассказ лейтенанта д’Арно, а затем я предоставлю им самим решить вопрос, — подлежите ли вы наказанию и ли нет. Вам следует поглубже разобраться в обычаях цивилизованного общества. Многое из того, что кажется зам странным или ненужным, вы должны принять как закон, прежде чем окажетесь в состоянии судить об основаниях и причинах, вызвавших к жизни тот или иной порядок. Полицейские, на которых вы напали, исполняли свой долг. Они ведь ничего не знали о происшедшем. Каждый день они рискуют своей жизнью, охраняя неприкосновенность других людей, вашу в том числе. Они храбрые люди, и очень удручены сейчас сознанием, что один невооруженный человек справился с целым патрулем. Постарайтесь сделать так, чтобы они забыли об этом.

Дальнейшей разговор был прерван появлением четырех полицейских. Увидя Тарзана, они застыли в изумлении.

— Ребята, — сказал начальник, — это тот самый человек, с которым зам довелось встретиться вчера ночью на улице Моль. Он пришел сюда, и добровольно предался нам в руки Мне хочется, чтобы вы внимательно послушали рассказ лейтенанта д’Арно, который сообщит вам кое-что из жизни этого человека. Вы поймете тогда причины его вчерашнего поведения. Расскажите, дорогой лейтенант!

Д’Арно говорил с полицейскими около получаса. Он рассказал о жизни Тарзана в диких африканских джунглях, о том как борьба за существование заставила его превратиться в свирепого зверя. Им стало ясно, что этот человек, нападая на них, руководствовался велениями слепого инстинкта, а не голосом рассудка. Он не понял их намерений: ему они казались врагами.

— Ваше самолюбие задето тем, — продолжал д’Арно, — что этот человек победил вас. Но вы не должны стыдиться. Разве постыдно уступить ярости африканского льва или исполинской гориллы? Вам же довелось меряться силами с тем, чьи мускулы не раз одерживали победу над этими чудовищами черного материка.

Полицейские стояли, глядя на Тарзана и не зная, что им делать дальше. Неожиданно Тарзан подошел к ним и протянул руку.

— Мне очень жаль, что я допустил такую ошибку, — сказал он. — Будем друзьями!

Так было ликвидировано недоразумение. Тарзан стал темой бесконечных разговоров в полицейских казармах, где приобрел четырех преданнейших друзей.

Дома лейтенант д’Арно нашел у себя на столе письмо из Англии от своего друга Уильяма Сесиля Клейтона, лорда Грэйстока. Они переписывались с тех пор, как завязалась между ними дружба, а подружились они во время злополучной экспедиции в поисках Джен Портер, похищенной Теркозом — исполинской обезьяной.

— Они обвенчаются в Лондоне, через два месяца, — сказал, прочитав письмо, д’Арно. Тарзану не надо было говорить, кто подразумевался под словом «они». Он ничего не ответил и остался внешне спокойным.

Вечером друзья отправились в оперу. Тарзан был погружен в свои думы. Он почти не обращал внимания на спектакль, видя всюду перед собой лицо прелестной американки, и слышал только голос, шептавший ему, что его любовь не остается без взаимности… И эта девушка должна выйти замуж за другого! Он попытался отогнать эти мысли, как вдруг ясно почувствовал устремленный на него пристальный взгляд. Инстинктивно он оглянулся и увидел лицо графини Ольги де Куд, которая сидела неподалеку в ложе и с улыбкой смотрела на него. В ее приветствие Тарзан уловил желание увидеться и в антракте зашел в ложу графини.

— Я так хотела вас видеть, — обратилась она к нему. — Мне очень неприятно, что после того, что вы сделали для меня и моего мужа, я не объяснила вам, почему мы не предпринимаем ничего против наших преследователей. Я боюсь, что вы считаете нас неблагодарными.

— Вы ошибаетесь, — ответил Тарзан, — у меня осталось о вас самое приятное воспоминание. Не думайте, что я требую от вас объяснений. Беспокоили ли они вас с тех пор?

— Они никогда не перестанут беспокоить нас, — ответила графиня печально. — Я расскажу вам обо всем. Это может оказаться полезным для вас, так как я знаю Николая Рокова достаточно хорошо, а он будет пытаться мстить вам. То, что я расскажу, надеюсь, поможет вам предотвратить его преступные замыслы. Я не могу об этом говорить здесь, но завтра в пять часов я буду ждать вас у себя дома.

— Часы ожидания покажутся мне вечностью, — ответил Тарзан, прощаясь.

Из глубины партера Роков и Павлович заметили Тарзана, сидевшего в ложе у графини. Оба ухмыльнулись.

На следующий день, в половине пятого, смуглый бородатый человек постучал в дверь особняка графа де Куд. Швейцар впустил его. Они обменялись шепотом несколькими словами. Сначала швейцар задумался над предложением, которое ему, видимо, сделал пришедший, но затем, получав что-то из его рук, провел посетителя по боковому коридору до занавески, скрывавшей маленькую нишу рядом с комнатой, где графиня разливала после обеда чай.

Через полчаса в эту комнату вошел Тарзан.

— Я так рада, ч го вы пришли, — улыбнулась графиня.

— Ничто не могло бы помешать мне, — ответил он.

Они поговорили об опере, о тех мелочах, которые занимали Париж, об удовольствии возобновления их короткого знакомства, завязавшегося при столь странных обстоятельствах. Это навело их на тему, о которой оба намеревались поговорить.

— Вы удивитесь, — сказала, наконец, графиня, — когда узнаете цель всех преследований Рокова. Она проста. Дело в том что граф посвящен во многие тайны военного министерства. У него на руках часто бывают бумаги, за которые иностранные державы готовы заплатить баснословные суммы. Ему известны государственные тайны, ради овладения которыми шпионы готовы пойти на насилие, на убийство, на все что угодно. Сейчас у моего мужа хранится документ, обладание которым доставит каждому иностранцу славу и деньги, если он похитит его для своего правительства. Роков и Павлович — русские шпионы. Они не остановятся ни перед чем, лишь бы завладеть этим документом. Тот случай на пароходе— я говорю о карточной игре — был шантажом, чтобы выманить у мужа документы. Удайся проделка с картами, — карьера графа была бы кончена. Вы помешали им. Тогда они решили опозорить меня. Когда Павлович ворвался ко мне в каюту, он предъявил ультиматум: если я раздобуду документ, меня оставят в покое, если нет, то Роков, стоящий за дверьми, пустит слух о том, что я заперлась в каюте с посторонним мужчиной, и сообщит об этом журналистам. Вы подумайте, как это было бы ужасно! Но, к счастью, я знала кое-какие проделки Павловича, за которые его отправят на каторгу, знай о них петербургская полиция. Я шепнула на ухо только одно имя. Он схватил меня за горло и задушил бы, если бы не вы.

— Какие звери! — стиснув зубы, произнес Тарзан.

— Оки хуже этого, мой друг, — сказала она, — это дьяволы! Я боюсь за вас, потому что они ненавидят вас. Остерегайтесь их постоянно. Обещайте мне это, потому что мне страшно думать, что вы можете пострадать из-за меня.

— Я не боюсь их, — ответил человек-обезьяна. — Я выходил победителем из схваток с более страшными врагами, чем Роков и Павлович.

Он понял, что графиня ничего не знает про случай на улице Моль, и не упомянул об этом, боясь ее расстроить.

— Я уверена, что вы поймете меня и не осудите слишком сурово.

— Боюсь, что буду очень плохим судьей, — ответил ей Тарзан, — потому что, если бы вы даже совершили убийство, то ваша жертва должна быть благодарна своей завидной участи.

— О, нет, — возразила она, — у меня на совести нет таких преступлений Но позвольте открыть вам причину того, почему граф и я отказываемся преследовать этих двух людей. Во-первых Николай Роков — мой брат Николай был плохим человеком, сколько я его помню. Разжалован в армии, причиной чему был грязный поступок по отношению к товарищам, а когда скандал немного утих, отец устроил его на службу в тайной полиции. Много преступлений лежит на совести Николая, но он всегда умел избегнуть наказания. Недавно он совершил провокацию, предав в руки властей несколько человек, обвиняемых в покушении на царя. Наша полиция всегда рада найти преступников такого рода. Когда же истина обнаружилась, полиция кое-как выгородила брата.

— Неужели всего того, что он предпринял против вас и вашего мужа, недостаточно, чтобы порвать всякие кровные узь! между вами? — спросил Тарзан. — Какое же это родство, если он готов опозорить вас?

— Да, но есть еще и другая причина. Я боюсь Николая, потому что он посвящен в один случай из моей жизни… Но лучше расскажу все по порядку, потому что чувствую необходимость рассказать вам это рано или поздно.

— Я воспитывалась в монастыре. Там встретила человека, который внушал мне доверие. Я не знала тогда еще ни людей, ни любви. Мне пришло в голову, что я люблю этого человека, и я, повинуясь ему, бежала из монастыря. Мы должны были обручиться. Я пробыла с ним ровно три часа на глазах у всех — на станции железной дороги и в вагоне. Когда мы прибыли к месту нашей свадьбы, — жениха, представьте мой ужас, арестовали. Он оказался дезертиром и преступником, скрывавшимся от суда, за которым следила полиция почти всех стран Европы. Происшедшее удалось скрыть от моих родителей, но Николай узнал все от «жениха», который оказался его приятелем. Теперь он грозит рассказать об этом графу, если я не исполню его требования.

Тарзан рассмеялся.

— Вы — дитя, — сказал он, — То, что вы рассказали сейчас, никоим образом не порочит вашей чести, и, не будь вы в душе таким ребенком, вы поняли бы это. Сегодня же вечером расскажите вашему мужу эту историю так, как рассказали мне. Я убежден, что она его только рассмешит, и о>н со спокойным сердцем отправит вашего милого братца в тюрьму.

— Я бы хотела иметь мужество сделать это, — сказала она, — но я так боюсь. Я так привыкла бояться людей.

— Это нехорошо, — сказал Тарзан, несколько смущенный последними словами графини. — Я не могу понять, почему женщина в цивилизованном мире должна бояться мужчины, — существа, созданного для ее защиты. Мне было бы неприятно думать, что хоть одна женщина боится меня.

— Мне кажется, что вас вряд ли можно бояться, — сказала ласково Ольга де Куд. — Я знаю вас очень короткое время, но успела убедиться в том, что вы единственный человек, которого я не боялась бы ни в каком случае. Это странно, потому что вы — такой сильный и грозный. Я удивлялась, с какой легкостью справились вы с Николаем и Павловичем тогда в каюте. Это было непостижимо!

Когда Тарзан вскоре уходил от нее, его поразило крепкое пожатие руки при прощании и та настойчивость, с которой графиня обязала его прийти на другой день. Весь вечер он вспоминал о ее полузакрытых глазах и прекрасных губах, так ласково улыбавшихся при прощании.

Ольга де Куд была милой и красивой женщиной, а Тарзан так одинок и нуждался в женской дружбе, которая одна способна залечить сердечные раны.

Когда графиня вернулась в комнату, проводив своего гостя, она лицом к лицу столкнулась с Николаем Роковым.

— Когда ты вошел сюда? — воскликнула она, отшатываясь.

— Незадолго до твоего свидания с любовником, — ответил он с отвратительной усмешкой.

— Как смеешь ты говорить это мне, твоей сестре?

— Хорошо, Ольга. Если это не так, готов взять свои слова обратно. В том, что он не овладел тобой, нет твоей зилы. Если бы он имел хоть одну десятую часть моего знания женщин, ты была бы давно в его объятиях. Он — дурак, Ольга! Каждое твое слово, каждый твой жест призывал его, а он не замечал ничего.

Графиня закрыла уши руками.

— Я не хочу слушать тебя! Как смеешь ты говорить мне все это! Завтра же расскажу все Раулю. Он поймет меня, и тогда — берегись, Николай!

— Ты ему ничего не расскажешь, — ответил Роков.

Графиня и в самом деле ничего не сказала своему мужу. Ее положение стало еще мучительнее. Смутная тревога с каждым днем росла, благодаря укорам совести, непомерно преувеличивавшей ее грехи.

Тарзан стал частым и желанным гостем в доме прекрасной графини де Куд. Иногда он встречал там маленький избранный круг, собиравшийся за вечерним чаем. Но чаще Ольге удавалось под тем или иным предлогом видеться с ним наедине. Раньше она не думала, что ее отношения с Тарзаном выходят за пределы дружбы, но подсказанная Николаем дурная мысль стала все чаще и чаще наводить ее на размышления о той страшной силе, которая влекла ее к сероглазому молодому человеку. Но она не хотела любить его и не ждала его любви.

Правда, графиня была значительно моложе своего мужа и, сама того не подозревая, жаждала дружбы с человеком более молодым. В двадцать лет мы не решаемся открывать свою душу сорокалетним друзьям. Тарзан был старше ее всего на два года. Она<чувствовала, что он способен понять ее. А при этом он был так безукоризненно чист, благороден и предупредителен. Ольга нисколько не боялась его, с первой минуты знакомства интуитивно почувствовав, что может довериться Тарзану без страха.

Роков, злорадствуя, наблюдал издали за их быстрым сближением. С тех пор, как ему стало известно, что Тарзан знает о его шпионской деятельности, он стал еще больше ненавидеть человека-обезьяну, боясь, что Тарзан его выдаст. Роков с нетерпением ждал подходящей минуты, чтобы нанести врагу решительный удар, отплатить ему сторицей за унижение и неудачу, виновником которых был молодой человек.

Между тем душевное состояние Тарзана постепенно возвращалось к тому равновесию, из которого было выведено очень давно — с тех пор, как безмятежный покой его родных джунглей нарушила высадка Портера и его спутников. Тарзану было приятно постоянное общение с людьми, окружающими Ольгу, а ее дружба служила источником доброго расположения духа, разгоняла мрачные мысли и действовала как целительный бальзам на его израненное сердце.

Иногда он являлся в дом графа де Куд в сопровождении своего друга д’Арно, который был давно знаком с Ольгой и ее мужем. Граф редко бывал дома во время приемов у жены, так как бесконечные дела, связанные с высоким служебным положением, задерживали его обычно до глубокой ночи.

Роков следил за Тарзаном почти непрестанно. Для осуществления его замыслов нужно было, чтобы Тарзан заявился в особняк графа поздно вечером, но ожидание было напрасным. Случалось, правда, что Тарзан провожал графиню домом из оперы, но неизменно прощался с нею у дверей, — к чрезвычайному неудовольствию ее «преданного» братца.

Когда стало ясно, что поведение Тарзана не дает повода к изобличению его в компрометирующих поступках, Роков и Павлович решили устроить ловушку при помощи искусственной подтасовки обстоятельств. Шаг за шагом они внимательно изучили распорядок дня графа де Куд и Тарзана. Их труды, наконец, были щедро вознаграждены. Утренние газеты принесли известие о том, что назавтра назначен вечер у германского посла, причем приглашаются исключительно мужчины. В списке приглашенных стояло имя графа де Куд. Если граф примет приглашение, он, очевидно, вернется домой не ранее полуночи.

На следующий вечер Павлович стал на страже у дома германского посла, выбрав место, откуда видны лица подъезжающих. Ждать пришлось недолго. К дому подкатил автомобиль, из которого вышел граф де Куд.

Павлович только этого и ждал. Он поспешил к себе домой, где находился Роков Заговорщики дождались одиннадцати часов вечера, Павлович снял с телефонного аппарата трубку и назвал номер.

— Квартира лейтенанта д’Арно? У меня есть поручение к господину Тарзану. Не будет ли он любезен подойти к телефону?

Последовало минутное молчание.

— Господин Тарзан?.. С вами говорит Франсуа, слуга графини де Куд. Осмеливаюсь думать, что господин Тарзан помнит Франсуа, не правда ли?.. У меня, сударь, срочное поручение от графини. Она просит вас приехать немедленно, у нее большая неприятность… Нет, сударь, Франсуа ничего не знает… Позволите доложить графине, что скоро будете? Благодарю вас, сударь.

Павлович повесил трубку и, оскалив зубы, посмотрел на Рокова.

— Он явится к графине через полчаса, — сказал его товарищ. — Если ты будешь у германского посла через четверть часа, то граф придет домой через сорок пять минут. Вопрос только в том, пробудет ли этот дурак у Ольги хотя бы пятнадцать минут после того, как узнает, что его обманули. Мне кажется, что Ольга не отпустит его от себя так скоро. Вот тебе письмо к графу де Куд. Торопись!

Павлович, не теряя времени, помчался к дому германского посла У подъезда он передал письмо лакею.

— Графу де Куд. Письмо очень важное. Постарайтесь передать его графу лично и притом немедленно.

Павлович опустил в руку лакея серебряную монету.

Минуту спустя де Куд попросил извинения у хозяина дома и вскрыл конверт. Читая, он чувствовал, что лицо его бледнеет, а рука дрожит.

Через двадцать минут после разговора Павловича с Тарзаном Роков снова снял телефонную трубку и назвал номер аппарата, находившегося в будуаре Ольги.

На звонок отозвалась горничная.

— Я не могу позвать к телефону графиню! Она уже легла.

— Но мне необходимо переговорить с графиней лично, — сказал Роков. — Пусть она наскоро набросит на себя что-нибудь и подойдет к телефону. Передайте, что я позвоню снова через пять минут.

Он повесил трубку. Минуту спустя вошел Павлович.

— Ну, что, передано графу письмо? — спросил Роков.

— Должно быть, он находится уже в пути, — ответил Павлович.

— Прекрасно. Наша дама, вероятно, сидит сейчас у себя в будуаре полуголая Через минуту верный Жак введет к ней без доклада господина Тарзана. Несколько минут уйдет на выяснение странных обстоятельств их встречи. Ольга будет очень соблазнительна в своей паутинной ночной сорочке и наброшенном сверху пеньюаре. Она изумится, но вряд ли будет раздосадована тем, что случилось. Если только в жилах ее друга течет не года, а кровь, то граф, который ворвется в. будуар через пятнадцать минут, будет свидетелем очаровательной любовной сцены. Мы с тобой все ловко рассчитали, дорогой Алексей! Пойдем, выпьем на радостях по бокалу абсента за здоровье и благополучие мосье Тарзана. Ведь мы с тобой отлично знаем, что граф де Куд — самый искусный фехтовальщик в Париже и лучший стрелок во всей Франции.

У дверей особняка графа де Куд Тарзана впустил слуга Жак.

— Пожалуйста сюда, сударь, — сказал он, взбегая по широким ступеням мраморной лестницы. Услужливо раздвинув тяжелые портьеры, он с низким поклоном пригласил гостя войти в тускло освещенную комнату. Затем Жак исчез.

В глубине комнаты Тарзан увидел Ольгу, сидевшую перед маленьким столиком, на котором стоял телефон. Она нетерпеливо постукивала пальцами по полированной поверхности столика и не слышала, что кто-то вошел.

— Ольга, — спросил Тарзан. — Что случилось?

Она повернула голову с легким криком испуга.

— Жан, — воскликнула она. — Зачем вы сюда пришли? Кто вас впустил? Что это значит?

Тарзан был ошеломлен, но сразу понял, что он и графиня являются жертвами интриги.

— Так вы не вызывали меня, Ольга?

— С какой стати я стала бы вызывать вас ночью, Жан? Неужели вы считаете меня сумасшедшей?

— Но Франсуа по телефону просил меня прийти сюда немедленно. Он сказал, что я вам нужен, так как вам грозит какая-то опасность.

— Франсуа? Я не знаю никакого Франсуа.

— Он назвал себя вашим слугой. Он даже спросил, помню ли я его.

— Среди наших слуг нет человека по имени Франсуа. Вероятно, кто-нибудь подшутил над вами, Жан, — сказала она со смехом.

— Боюсь, Ольга, что это — очень опасная шутка, — ответил молодой человек, — Шутник не только хотел позабавиться, но и преследовал более серьезные цели.

— Что вы хотите этим сказать?.. Неужели вы думаете?..

— Где граф? — прервал ее Тарзан.

— У германского посла.

— Значит, это новая выходка вашего уважаемого братца. Завтра же об этом узнает граф… Он допросит слуг… Налицо все улики…

— Какой негодяй! — воскликнула Ольга.

Она встала и подошла к Тарзану. В ее глазах было то выражение жуткого недоумения и вопроса, которое охотник видит в глазах несчастной, загнанной лани. Она зашаталась и, чтобы удержаться на ногах, коснулась руками его широких плеч.

— Что нам делать, Жан? — прошептала она.

В ее взгляде, движении, словах было что-то простое и непосредственное, напоминавшее мольбу о помощи, с которой беззащитная женщина первобытных племен обращалась к своему естественному покровителю — мужчине. Тарзан взял одну из теплых маленьких ручек, которые касались его плеч, и сжал ее в своей мощной руке. Это произошло помимо его сознания. Почти так же бессознательно, повинуясь инстинктивному желанию защитить ее от опасности, охватил он другою рукой плечи молодой женщины.

У обоих пробежал по телу электрический ток. Никогда прежде они не допускали себя до такой близости.

Взволнованные, испуганные сознанием своей вины, они встретились глазами. Но вместо того, чтобы противиться своему порыву, Ольга еще теснее прижалась к груди друга, еще крепче сжала руками его плечи. А Тарзан принял маленькую трепещущую женщину в свои могучие объятия и покрыл горячими поцелуями.

Между тем Рауль де Куд, прочитав переданное ему лакеем письмо, попросил хозяина извинить его вынужденный и преждевременный уход и тотчас же уехал. Впоследствии он никак не мог припомнить, какой предлог придумал второпях, прощаясь с германским послом… Все его впечатления с минуты получения письма слились в одно пятно. Только на пороге своего дома он очнулся от забытья и, овладев собой, стал спокойно и осторожно подыматься по лестнице. Почему-то на этот раз Жак распахнул перед ним дверь прежде, чем он добрался до середины лестницы. Граф не обратил на это обстоятельство особого внимания, хотя впоследствии припомнил его. На цыпочках прокрался он по галерее к двери будуара Ольги. В руке граф сжимал тяжелую трость.

Ольга увидела его первая. С криком ужаса вырвалась она из рук Тарзана.

Тарзан едва успел отвести от своей головы страшный удар тростью, которой замахнулся на него де Куд. Раз, другой, третий — обрушилась на него тяжелая палка, и с каждым ударом человек-обезьяна все больше впадал в свое первобытное состояние. С глухим гортанным рычанием разъяренного зверя бросился он на француза.

Вырвав тяжелую, толстую палку из руки графа, Тарзан сломал ее пополам, как камыш, и схватил за горло своего противника.

Сначала Ольга, свидетель чудовищной сцены, не могла шевельнуться от ужаса. Но потом она бросилась на помощь мужу. Человек-обезьяна медленно отнимал у своей жертвы жизнь, тряся ее, как терьер трясет пойманную крысу.

Обезумев, Ольга тщетно пыталась оторвать руки Тарзана от шеи мужа.

— Пресвятая дева! — кричала она. — Вы убиваете его! О, Жан, вы убиваете моего мужа!

Тарзан был глух к ее мольбам. Но вот он швырнул тело графа на землю и, поставив ногу на его грудь, поднял, наконец, голову. По дворцу графа де Куд прогремел ужасный, торжествующий рев обезьяны, которая прикончила свою жертву. Этот ужасный крик разбудил всех слуг и поверг их в трепет.

Ольга опустилась на колени подле тела своего мужа и стала молиться.

Красный туман, застилавший глаза Тарзану, понемногу рассеялся. Окружающие его предметы приняли прежний вид. К нему возвращалось сознание цивилизованного человека. Взор его упал на коленопреклоненную фигуру женщины.

— Ольга! — прошептал он.

Она подняла глаза, ожидая увидеть в его глазах выражение кровожадного безумия. Но теперь в них читалась скорбь и раскаяние.

— О, Жан! — воскликнула она. — Что вы сделали? Ведь он был моим мужем. Я любила его… Зачем вы его убили?

Бережно поднял Тарзан легкое, гибкое тело Рауля де Куд и перенес на кушетку. Затем он приложил ухо к его груди.

— Немного водки, Ольга!

Вдвоем они кое-как раскрыли графу рот и влили несколько капель. Из бледных губ вырвался слабый вздох. Затем де Куд слегка пошевелил головой и еле слышно простонал.

— Он не умрет, — сказал Тарзан, — слава богу!

— Зачем вы эго сделали, Жан? — спросила она.

— Я не знаю. Он ударил меня, и я обезумел. Я видел, как это случалось с обезьянами моего племени. Мне не пришлось рассказать вам до сих пор своей истории, Ольга! Было бы лучше, если бы вы знали ее. Может, тогда не произошло бы того, что случилось сегодня… Я никогда не видел своего отца. Матерью я считал дикую обезьяну… До пятнадцати лет я не видел ни одного человеческого существа. Мне было двадцать, когда я впервые увидел белого Немногим больше года тому назад я был голым, хищным животным в непроходимых джунглях Африки. Не судите меня чересчур строго. Два года — слишком короткий срок для того, чтобы дать дикому человеку то воспитание, которое получила белая раса за много веков.

— Я вас не осуждаю, Жан! — сказала Ольга. — Во всем виновата я одна. А теперь уходите: он не должен увидеть вас здесь, когда придет в сознание. Прощайте.

Печальный, опустив голову на грудь, уходил Тарзан из дома графа де Куд.

Когда он очутился на улице, его рассеянные мысли приняли определенное решение, которое оказалось в том, что двадцать минут спустя Тарзан вошел в здание полицейского управления. На его счастье, он встретил агента, знакомого по стычке на улице Моль, который искренне обрадовался человеку-обезьяне и готов был помочь. Тарзан спросил агента, слыхал ли он когда-нибудь про Николая Рокова и Алексея Павловича.

— Как же, как же… Оба они зарегистрированы у нас, и, хотя против них нет в нестояще время никакого обвинения, мы все же стараемся не упускать их из виду. Это — обычная мера предосторожности, применяемая ко всем известным нам уголовным преступникам. Но зачем вы спрашиваете о них?

— Мне нужно видеть господина Рокова по маленькому делу. Если вы сообщите его адрес, буду зам премного благодарен.

Через несколько минут Тарзан вышел из полицейского управления с клочком бумаги, на котором была указана улица в одном из сомнительных кварталов Парижа. Молодой человек быстро направился к ближайшей стоянке таксомоторов.

Роков и Павлович были дома и обсуждали возможные варианты событий, происшедших в этот вечер. По телефону они вызвали на квартиру представителей утренних газет, чтобы им первым сообщить сведения о скандале, который на следующий день взбудоражит весь Париж.

Тяжелые шаги послышались на лестнице.

— Однако эти журналисты — проворный народ! Не заставляют себя долго ждать, — сказал Роков.

Улыбка приветствия мгновенно слетела с его лица, когда он увидел суровые серью глаза непрошеного гостя.

— Тысяча дьяволов! — воскликнул он, быстро вскакивая. — Что вам здесь нужно?..

— Сядьте, — сказал Тарзан шепотом.

Приятели не расслышали, но тем не менее, испугавшись его тона, опустились на свои места.

— Вы знаете, зачем я сюда пришел, — продолжал Тарзан тем же зловещим голосом. — Я должен был бы убить вас, но не сделаю этого только потому, что вы — брат Ольги де Куд. Павлович не стоит того, чтобы о нем говорили. Это — глупое и ничтожное существо. Оставляя на этот раз вас, Роков, в живых, до поры до времени пощажу вашего сообщника. Но прежде чем я уйду отсюда, вы исполните два моих требования. Первое — написать полное и откровенное признание в учиненном вами заговоре и подтвердить его своими подписями. Второе — под страхом смерти воздержаться от оглашения событий сегодняшнего вечера в газетах. Если не исполните хотя бы одного из этих требований, будете лежать мертвыми прежде, чем я уйду из этой комнаты. Поняли меня?

Не ожидая ответа, он добавил:

— Торопитесь. Вот вам чернила, перо и бумага.

Роков принял воинственную позу, пытаясь показать своей бравадой, что не боится угроз Тарзана. Через мгновение он почувствовал у себя на горле стальные пальцы человека-обезьяны. Улучив момент, Павлович попытался пробраться к двери, но Тарзан, не выпуская Рокова, поймал беглеца одной рукой и швырнул его в угол комнаты. Когда лицо Рокова посинело, Тарзан разжал пальцы и бросил жертву в кресло.

Насилу откашлявшись и восстановив дыхание, Роков застыл в кресле, исподлобья глядя на человека, стоявшего перед ним. Павлович тоже пришел в себя и проковылял, по приказанию Тарзана, к своему стулу.

— Теперь пишите! — сказал человек-обезьяна. — Если вы снова выведете меня из себя, я не буду так мягок, как до сих пор.

Роков взял перо и начал писать.

— Помните, что вы не должны упустить ни одной подробности, ни одного имени, — предостерег его Тарзан.

Вскоре послышался стук в дверь.

— Войдите! — сказал Тарзан.

Вошел бойкий молодой человек.

— Я слышал, что мосье Роков желает сообщить мне любопытный материал для газеты, — сказал он.

— Вы ошибаетесь, сударь! — ответил Тарзан. — Неправда ли, дорогой Николай, ведь у вас нет никакого материала для газеты?

Роков, склоненный над бумагой, на мгновение поднял лицо, искривленное мрачной гримасой, и проворчал:

— Да, у меня нет никакого материала для газеты — пока…

— И никогда не будет, мой дорогой Николай? — резко оборвал его Тарзан.

Репортер не заметил зловещего блеска, вспыхнувшего в глазах Тарзана, но Роков мгновенно смирился.

— И никогда не будет, — покорно повторил он.

— Мне очень жаль, что вы понапрасну беспокоились, сударь. Спокойной ночи!

Сказав это, Тарзан выпроводил бойкого молодого человека за порог и закрыл перед его носом дверь.

Час спустя Тарзан вышел из комнаты Рокова, унося в кармане объемистую рукопись.

— Если бы я был на вашем месте, — сказал он на прощание Рокову, — то немедленно покинул бы Францию. Рано или поздно, как только мне представится возможность покончить с вами, не компрометируя при этом вашу сестру, я непременно воспользуюсь случаем.

Вернувшись домой, Тарзан нашел своего друга д’Арно спящим. Тарзан не захотел его тревожить и только на следующее утро передал во всех подробностях происшествия минувшего вечера.

— Как глупо я себя вел! — заключил он рассказ. — Де Куд и его жена были моими лучшими друзьями. Чем я заплатил им за сердечное отношение ко мне? Я едва не задушил графа, опорочил доброе имя его жены. Боюсь, что я навсегда расстроил их семейное счастье.

— Вы любите Ольгу де Куд? — спросил д’Арно.

— Если бы я имел малейшее основание предполагать, что она меня любит, я не ответил бы вам на этот вопрос. Но, не боясь оскорбить ее чувство, могу решительно сказать, что не люблю ее и она меня не любит. Мы оба были жертвами минутного безумия, которое прошло бы так же внезапно, как появилось, если бы де Куд не вернулся в это время домой. Как вам известно, я мало знал женщин. А Ольга де Куд так прекрасна! Ее красота, беззащитность, обращение ко мне за помощью, — и при этом слабое освещение комнаты и другие соблазняющие обстоятельства вечера оказались сильнее меня. Может быть, другой, более культурный человек, преодолел бы свой порыв в такую минуту, но ведь ты знаешь, что культура коснулась только моего платья…

— Нет, Париж — не для меня, — продолжал он. — Я знаю, что буду то и дело оступаться и попадать в ловушку. Придуманные людьми правила поведения утомляют меня. Мне кажется, я нахожусь в тюрьме. Я не выношу этого ощущения, мой друг, и поэтому хочу вернуться в родную чащу, к той жизни, для которой рожден.

— Не принимайте все слишком близко к сердцу, — ответил д’Арно. — Вы сделали все возможное для того, чтобы исправить свою ошибку. Немногие из так называемых цивилизованных людей поступили бы при таких обстоятельствах столь благородно, как вы. Что же касается отъезда из Парижа, то, мне кажется, следовало бы подождать, пока вы не узнаете ближайших намерений Рауля де Куда.

Д’Арно не ошибся в предположении, что Рауль де Куд вскоре даст о себе знать.

Неделю спустя, около 11 часов утра, когда Тарзан и д’Арно сидели за завтраком, им доложили о приходе господина Флобера, который в изысканно учтивых выражениях передал господину Тарзану от господина графа де Куд вызов на дуэль.

— Не поручит ли господин Тарзан кому-либо из своих друзей обсудить со мной в кратчайший срок детали предстоящей дуэли, к полному удовлетворению обеих заинтересованных сторон?

— Разумеется, господин Тарзан будет рад передать защиту своих интересов лейтенанту д’Арно. Что же касается срока, то господин д’Арно навестит господина Флобера после обеда.

После долгих поклонов учтивый гость ретировался.

Когда друзья остались одни, д’Арно посмотрел на Тарзана испытующим взглядом.

— Ну что? — спросил он.

— Теперь мне предстоит прибавить к своим грехам либо убийство, либо самому быть убитым. Как видите, я быстро усваиваю обычаи моих цивилизованных братьев.

— Какое оружие вы изберете? Говорят, что де Куд с одинаковым совершенством владеет шпагой и пистолетом.

— Мне следовало бы, в таком случае, выбрать отравленные стрелы на расстоянии двадцати шагов или копья на том же расстоянии, — ответил Тарзан со смехом. — Впрочем, пускай будут пистолеты!

— Он убьет вас, Жан!

— Я в этом не сомневаюсь. Надо же когда-нибудь умереть.

— Остановимся лучше на шпагах. Может быть, он удовольствуется гем, что только ранит вас, да и раны, нанесенные холодным оружием, реже бывают смертельны, чем огнестрельные.

— Пистолеты! — в голосе Тарзана звучала решительность.

Д’Арно попытался было уговорить его, но тщетно.

Д’Арно вернулся после встречи с господином Флобером около четырех часов дня.

— Все обдумано, — сказал он. — Завтра ка рассвете, на пустынной дороге близ Этан. Господин Флобер настаивал на этом из каких-то одному ему известных соображений. Я не возражал.

— Прекрасно! — таким было краткое заключение Тарзана.

В течение вечера он ни разу, даже косвенно, не упомянул о предстоящей дуэли. Ночью написал несколько писем и, запечатав их, вложил в один конверт, адресованный на имя д’Арно. Затем стал раздеваться, причем д’Арно слышал, как он напевал игривую песенку, которой научился в мюзик-холле. Д’Арно сердито ворчал про себя. Он был сильно сокрушен, так как не сомневался в том, что солнце, которое встанет на следующий день, увидит труп его друга. Беззаботность Тарзана раздражала его.

— Это — самый подходящий час для убийства, — заметил человек-обезьяна, когда его подняли с удобной постели в черные предрассветные часы. Тарзан крепко спал в эту ночь, и поэтому ему казалось, что едва только он успел положить голову на подушку, как почтительный слуга пришел его будить.

Он сказал об этом лейтенанту д’Арно, который стоял совершенно одетый в дверях его комнаты. Д’Арно почти не спал в эту ночь. Он был нервен и склонен к раздражению.

— Вы, конечно, спали как младенец? — спросил он.

Тарзан засмеялся.

— По вашему тону, Поль, можно подумать, что вы считаете это проступком. Простите, я ничего не мог поделать с собой!

— Нет, Жан, я не считаю сон проступком, — сказал д’Арно, улыбаясь. — Но меня выводит из себя равнодушие, с которым вы относитесь к дуэли. Можно подумать, что вы отправляетесь позабавиться в тир, а не на поединок с одним из лучших стрелков Франции.

Тарзан пожал плечами.

— Я готовлюсь искупить свою вину, Поль. Если бы мой противник был плохим стрелком, это не было бы искуплением. Почему же я должен быть недоволен? Разве вы не сказали, что Рауль де Куд — отличный стрелок?

— Вы хотите сказать, что надеетесь быть убитым? — воскликнул д’Арно в ужасе.

— Нет, я не могу сказать, что надеюсь на это. Но вы сами понимаете, что вряд ли мне суждено остаться в живых.

В глубоком молчании сели они в автомобиль д’Арно и помчались по дороге, ведущей в Этан. Каждый из них был занят своими мыслями. Д’Арно одолевала глубокая грусть, так как он искренне любил Тарзана.

Дружба, связывавшая этих двух людей, столь различных по характеру и воспитанию, становилась с каждым днем все теснее благодаря общности убеждений и вкусов. Обоих привлекали высокие идеалы доблести и чести.

Человек-обезьяна погрузился в воспоминания. Перед ним вновь вставали картины его счастливой жизни в джунглях. Он припоминал бесконечные часы, которые проводил в детстве в покинутой хижине своего покойного отца. Он сидел там на столе, поджав ноги и наклонив свое коричневое тельце над книжкой с чудесными картинками, по которым без всякой посторонней помощи разгадал тайну печатных слов задолго до того времени, когда ушей его коснулись звуки живой человеческой речи.

Улыбка блаженства озарила мужественное лицо Тарзана, когда в его памяти встал лучший день его жизни, который он провел наедине с юной Джен Портер в девственных лесах его родины.

Воспоминание прервала неожиданная остановка автомобиля. Они прибыли к условному месту. Мысли Тарзана вернулись к настоящему. Он знал, что ему грозит смерть, но страха не испытывал. Обитателя лесной чащи смерть подстерегает на каждом шагу. Главный закон природы велит ему всеми силами стремиться к сохранению жизни, бороться за нее. Но природа учит и не бояться смерти.

Д’Арно и Тарзан прибыли первыми к месту дуэли. Минуту спустя приехали де Куд, господин Флобер и третий незнакомец. Его представили Тарзану и д’Арно как доктора.

Д’Арно и Флобер обменялись несколькими словами, произнесенными шепотом. Граф де Куд и Тарзан стояли в это время на противоположных концах поляны. Секунданты проверили пистолеты.

Затем господин Флобер сообщил соперникам правила дуэли. Они должны стать один подле другого, повернувшись друг к другу спиной, а по сигналу господина Флобера разойтись в противоположные стороны. Пройдя десять шагов, они обязаны остановиться, повернуться лицом друг к другу и, по сигналу лейтенанта д’Арно, одновременно начать стрельбу. Стрелять они могут три раза, либо до тех пор, пока один из противников не упадет.

Пока господин Флобер говорил, Тарзан вынул из портсигара папиросу и закурил. Де Куд был олицетворением спокойствия, — разве не он первый стрелок Франции?

Наконец господин Флобер кивнул д’Арно. Они поставили противников на позиции.

— Готовы ли вы, господа? — опросил Флобер.

— Вполне, — ответил де Куд.

Тарзан кивнул головой. Флобер дал сигнал. Он и д’Арно отошли немного назад, чтобы не оказаться на линии огня. Противники разошлись.

Шесть шагов, семь, восемь…

У д’Арно на глазах показались слезы. Он очень любил Тарзана… Девять шагов, десять…

Бедный лейтенант вынужден был дать, наконец, сигнал, прозвучавший для него самого как смертный приговор другу.

Де Куд быстро повернулся на месте и выстрелил. Тарзан слегка вздрогнул. Его пистолет все еще болтался на боку, на привязи. Де Куд помедлил немного, как бы ожидая, что противник свалится на землю. Он был слишком опытен, чтобы не видеть, что попал в цель. И все-таки Тарзан не протянул руки к своему пистолету.

Де Куд выстрелил во второй раз, но поведение противника, равнодушие, которым веяло от его исполинской фигуры, застывшей в бездеятельной позе, спокойно попыхивавшей папиросой — все это обескуражило лучшего стрелка Франции. После второго выстрела Тарзан даже не вздрогнул, но де Куд знал, что и на этот раз не промахнулся.

Внезапно француза осенила мысль: его противник решил спокойно ждать трех его выстрелов в надежде, что ни одна из полученных ран не свалит на землю. А потом он спокойно, хладнокровно, не опасаясь больше за себя, использует три законных выстрела. Легкий холодок пробежал по спине графа. Это был адский, дьявольский план. Разве не дьявол стоял перед ним в образе человека, который, несмотря на вонзившиеся в его тело две пули, спокойно и равнодушно ждал третьей…

В третий раз де Куд прицелился еще тщательнее. Но его нервы были расшатаны. Он промахнулся. Между тем Тарзан так и не дотронулся до пистолета.

Несколько мгновений противники молча стояли друг против друга. Лицо Тарзана выражало разочарование, на лице графа читалось выражение ужаса, да, ужаса!

Он больше не в силах был сдерживать себя.

— Пресвятая дева!.. Стреляйте же! — крикнул граф Тарзану.

Но Тарзан не поднял своего пистолета. Вместо этого он сделал несколько шагов по направлению к графу де Куд и, когда д’Арно и Флобер, не поняв его намерений, хотели броситься на защиту графа, — он поднял левую руку, чтобы успокоить их.

— Не бойтесь, — сказал он, — я не причиню ему вреда.

Поведение Тарзана противоречило всем правилам, но все же они остановились. Тарзан подошел вплотную к графу де Куд.

— Вероятно, у вас пистолет не в порядке, — сказал он. — Возьмите мой и попробуйте выстрелить еще раз.

Тарзан взял свой пистолет и, повернув его прикладом вперед, протянул изумленному противнику.

— Ради бога, что вы делаете? — воскликнул граф. — Вы с ума сошли!

— Нет, мой Друг, — ответил человек-обезьяна, — просто я заслуживаю смерти. Только смертью я могу искупить свою вину перед очень хорошей женщиной. Возьмите мой пистолет…

— Но ведь это было бы убийством беззащитного! — сказал де Куд, — И в чем заключается ваша вина по отношению к моей жене? Ведь она поклялась мне, что…

— Я не об этом говорю, — поспешно ответил Тарзан, — Вы видели все, что произошло между нами. Но и этого достаточно, чтобы бросить тень на ее имя и разрушить счастье человека, к которому я не питал никакой вражды. Во всем виноват я один, и поэтому я хотел умереть сегодня. Я разочарован в вас, так как все говорят о вас как прекрасном стрелке.

— Вы говорите, что виноваты вы один, — жадно переспросил де Куд.

— Да, только я. Ваша жена — благородная женщина. Она любит только вас. То, что вы видели, произошло по моей вине. Но в нашей встрече в ту ночь неповинны ни я, ни она. Вот документ, который подтвердит мои слова.

Тарзан вынул из кармана показание, написанное Роковым, и протянул графу. Де Куд взял листок. Д’Арно и Флобер подошли ближе. Они были крайне изумлены скончанием странной дуэли, но никто из них не вымолвил слова, пока граф не кончил читать.

Прочитав до конца, де Куд взглянул на Тарзана.

— Вы — доблестный и благородный человек, — сказал он, — Я счастлив, что не убил вас.

Де Куд был французом. Французы — народ экспансивный. Он протянул руку Тарзану и заключил его в свои объятия. Флобер обнял лейтенанта д’Арно. Только доктору некого было обнять. Может быть, чувство обиды заставило его вмешаться и попросить позволения осмотреть раны Тарзана.

— Вы были ранены, по крайней мере, один раз, а, может быть, и три…

— Два, — поправил его Тарзан, — сначала в левое плеча, а затем — в левый бок, но, кажется, ни одна из ран не серьезна.

Все же доктор настоял на том, чтобы Тарзан лег на траву и позволил промыть и перевязать раны. После дуэли все вернулась в Париж в автомобиле д’Арно. С души Рауля де Куд точно свалилось тяжелое бремя, когда он получил двойное подтверждение верности своей жены. Правда, Тарзан взял на себя больше вины, чем этого требовала справедливость. Но если он и лгал немного, то только потому, что защищал честь женщины. А это благородная ложь.

Человек-обезьяна пролежал в постели несколько дней. Он считал это лишним и нелепым, но доктор и д’Арно так настаивали, что он подчинился их воле, не переставая смеяться над своим положением.

— Это так смешно — лежать в постели из-за булавочного укола, — говорил он д’Арно. — Была ли у меня такая мягкая и удобная постель во время детства, когда Болгани, величайшая горилла, почти разорвала меня на куски? Я лежал тогда несколько недель под сенью дружественного куста, и только Кала, бедная, преданная мне Кала, ухаживала за мною. Она не давала насекомым тревожить мои раны и стерегла от нападения хищных зверей… Когда я просил воды, она приносила мне ее во рту — другого способа у нее не было. Ни стерилизованной марли, ни антисептического бинта! Наш доктор сошел бы с ума, увидь он, в каких условиях я лежал. И выкарабкался. А теперь лежу в постели из-за таких ничтожных царапин, на которые дикие жители нашей чащи не обращают никакого внимания, если только эта царапина не на носу.

Как только Тарзан встал с постели, он совершенно неожиданно для него самого должен был уехать из Парижа. Произошло это так. Несколько раз во время болезни его навестил де Куд. Узнав, что Тарзана тревожит вопрос о приискании каких-нибудь занятий, граф предложил свои услуги. В тот день, когда молодому человеку впервые позволил покинуть постель, он получил от Рауля де Куд приглашение явиться пополудни в служебный кабинет графа Граф от души поздравил недавнего соперника со скорым выздоровлением. С того утра, когда они встретились у барьера, граф ни разу не упомянул в разговоре с ним ни о дуэли, ни об обстоятельствах, послуживших причиной столкновения.

— Мне кажется, я нашел занятие, как нельзя более вам подходящее, — сказал Рауль де Куд. — Служба, которую я хочу вам предложить, очень ответственна и требует смелости и физической силы. Я не могу назвать ни одного человека, который бы больше вас соответствовал этим требованиям. Эта служба связана с отъездом из Парижа. В будущем она откроет вам дорогу к значительно более видному положению, вероятно, по министерству иностранных дел.

Вначале же вы будете специальным агентом при военном министерстве. Я сейчас представлю вас вашему будущему начальнику, который лучше меня объяснит предстоящие обязанности. А потом решайте: приемлема для вас эта должность или нет.

Де Куд лично проводил Тарзана в кабинет генерала Рошера, начальника отделения военного министерства. Представив его генералу и дав блестящую характеристику личных качеств Тарзана как право на ответственную должность, он удалился.

Через полчаса из кабинета вышел и Тарзан, зачисленный в штат министерства. Это была первая служба за всю его жизнь. Радостно возбужденный, спешил он домой, чтобы поделиться со своим другом приятной вестью. Наконец-то он будет представлять собою какую-то определенную величину в мире. Будет зарабатывать деньги и, что важнее всего, получит возможность путешествовать и видеть свет.

Едва переступив порог гостиной д’Арно, Тарзан начал взволнованно рассказывать лейтенанту о своих успехах. Его друг отнесся к новостям менее радостно.

— Вы как будто радуетесь своему отъезду из Парижа и тому, что расстаетесь со мной на долгое время. Вы — самое неблагодарное животное, Тарзан, вот что я вам скажу.

Д’Арно шутливо надулся.

— Нет, Поль, — ответил Тарзан, — я, в сущности, большой ребенок. Сейчас мне подарили новую игрушку, и я вне себя от радости.

На следующий день Тарзан покинул Париж. Маршрут поездки — Марсель — Оран.

Первую миссию, порученную Тарзану, не назовешь особенно интересной и важной. Правительство имело основание подозревать одного из лейтенантов спаги (алжирской туземной кавалерии) в неблаговидных связях с представителями, точнее шпионами, одной из европейских великих держав.

В распоряжении лейтенанта Жернуа, находившегося в данное время в Сиди-бель-Абессе, имелась важная военная информация, полученная им в служебном порядке во время его прежней службы при генеральном штабе. Офицера подозревали в том, что он ведет переговоры с одной из великих держав относительно продажи этой информации. Основанием для подозрения явился туманный намек, брошенный некой знатной парижанкой в пылу ревности. Но генеральные штабы так заботливо охраняют свои тайны, а измена является столь серьезным преступлением, что одного намека бывает достаточно, чтобы навлечь на человека тяжкое подозрение.

Вот почему Тарзан очутился в Алжире под видом американца — охотника и туриста, чтобы удобнее следить за лейтенантом Жернуа. Он предвкушал удовольствие увидеть снова родную Африку, но пейзаж северной ее части был так не похож на тропические леса! В Оране он провел день, бродя по узким, извилистым улицам арабского квартала, любуясь странной, не знакомой ему жизнью. На следующий день он был уже в Сиди-бель-Абессе, где передал свои верительные письма гражданским и военным властям, от которых, тем не менее, скрыл истинные цели командировки.

Тарзан обладал достаточным знанием английского языка, чтобы сойти между арабами и французами за американца. Впрочем, когда он встречал англичан, то говорил по-французски, чтобы не выдать себя. Со всеми другими беседовал по-английски, рассчитывая, что даже те из них, кто знает язык, не заметят легких неправильностей его произношения. Он познакомился со многими французскими офицерами и вскоре стал общим любимцем.

Лейтенант Жернуа оказался мрачным, молчаливым субъектом тридцати с лишним лет, державшимся в стороне от своих сослуживцев.

В течение месяца жизнь текла спокойно. Жернуа не встречался ни с одним человеком, которого, даже обладая большой фантазией, можно было принять за агента иностранной державы.

Тарзан начал уже думать, что весь шум, поднятый вокруг имени лейтенанта Жернуа, безоснователен. В это время тот был отправлен в Бу-Сааду, в Малую Сахару, довольно далеко на юг…

Отряд спаги должен был сменить отряд, уже находившийся там. Один из офицеров — капитан Жерар — оказался хорошим знакомым Тарзана, а потому желание Тарзана присоединиться к отряду с целью поохотиться не возбудило ни в ком ни малейшего подозрения.

В Буире отряд сошел с поезда и в дальнейший путь отправился уже верхом.

Проезжая по одной из улиц в Буире, Тарзан заметил, что какой-то европеец бросил на него пристальный взгляд из дверей туземной кофейни. Тарзану не удалось рассмотреть, кто это был, хотя лицо и фигура показались знакомыми. Поездка в Омал утомила Тарзана, не привыкшего долго ездить верхом. Поэтому он, прибыв на место, предпочел мягкую кровать отеля Гросса, в то время как офицеры и солдаты отправились в казармы и на казенные квартиры. И хотя на следующее утро Тарзан встал рано, отряд спаги уже тронулся в путь, прежде чем он успел позавтракать. Тарзан торопился покончить с едой, чтобы успеть догнать спутников, как вдруг его взгляд упал на дверь, которая вела из столовой в примыкавший к ней бар.

К своему удивлению, он увидел там Жернуа, занятого разговором с тем самым неизвестным, которого он заметил в кофейне в Буире, Тарзан не мог ошибиться; было что-то такое в фигуре неизвестного, что отличало его от всех других, хотя он и стоял спиной.

Жернуа оглянулся и поймал пристальный взгляд Тарзана. Неизвестный начал что-то говорить шепотом, но Жернуа прервал его, и оба тотчас же скрылись. Это показалось подозрительным Тарзану. Конечно же, Жернуа и его собеседник покинули бар именно потому, что лейтенант заметил его испытующий взгляд. Кроме того, что-то до неприязни знакомое в спутнике лейтенанта подсказывало Тарзану, что во всем этом таится загадка, раскрыть которую было очень важно в связи с данным ему поручением.

Через секунду Тарзан вошел в бар, но тех, кто интересовал его, там уже не было. Не оказалось их и нигде поблизости на улице.

Свой отряд Тарзан догнал только в Сиди-Аиссе, где солдаты остановились на отдых. Здесь он нашел Жернуа, но уже одного, его собеседник исчез. В Сиди-Аиссе шумел базарный день. Бесчисленные караваны верблюдов, пришедших через пустыню, зрелище живописной восточной толпы побудили Тарзана остаться в Сиди-Аиссе еще на день, чтобы вдоволь налюбоваться ее причудливой жизнью Тарзан бродил по базару в сопровождении юного араба Абдула, который был рекомендован ему хозяином гостиницы как хороший слуга и переводчик.

Тарзан выбрал себе коня и, разговорившись с владельцем благородного животного, узнал, что его собеседник — никто иной как Кадур бен Саден, шейх племени бедуинов, обегающих к югу от Джельфы. При посредстве Абдула Тарзан пригласил нового знакомого пообедать вместе с ним В то время как они втроем пробирались по базару между толпами продавцов и покупателей, среди верблюдов, ослов и лошадей, Абдул дернул Тарзана за рукав.

— Оглянись, господин, — он указал на чью-то фигуру, прячущуюся за навесом. — Он следит за нами почти с утра.

— Я заметил араба в темно-синем бурнусе и белом тюрбане, — ответил Тарзан, — это он?

— Да. Он мне кажется подозрительным. Следит за нами, чего не подобает делать честному арабу. Нижняя часть лица скрыта повязкой, видны одни глаза. Он — нехороший человек, иначе оставил бы нас в покое.

— Он, должно быть, принимает меня за другого, Абдул, — ответил Тарзан. — Здесь нет никого, кто мог бы питать ко мне вражду. Я впервые в этом городе. Он скоро поймет свою ошибку.

— А может быть, он хочет нас ограбить! — возразил Абдул.

— Тогда все, что мы можем сделать, — ждать, пока он не накинется на нас, — засмеялся Тарзан. — Я ручаюсь, что ему не поздоровится в таком случае, — и он постарался забыть об этом, хотя спустя немного времени пришлось об этом вспомнить при весьма неблагоприятных обстоятельствах.

Кадур бен Саден, плотно пообедав, собрался покинуть своего гостеприимного покупателя. В выражениях почтительнейшей дружбы шейх пригласил посетить его дикие владения, где можно найти и антилоп, и оленей, и кабанов, и пантер, и львов — заманчивую добычу для любого охотника.

После обеда Тарзан в сопровождении Абдула снова пошел бродить по улицам Сиди-Аиссы. Его внимание привлекло одно из многочисленных восточных кафе. Опускался вечер, и танцы в кафе были в полном разгаре. Комната полна арабами. Все курили и пили густой горячий кофе.

Тарзан и Абдул заняли места в центре комнаты, хотя ужасающий треск местного туземного оркестра был неприятен такому любителю тишины, как Тарзан. Хорошенькая плясунья, заметив европейское платье Тарзана и почуяв возможность получить награду за танец, бросила ему на колени свой платок, давая этим понять, что ей следует подарить блестящий, звонкий франк.

Когда ее сменила другая плясунья, быстроглазый Абдул заметил, что первая вступила в разговор со стоящими поодаль двумя арабами. За ее спиной находилась дверь, открывавшаяся во внутренний дворик, окруженный галереей, которая вела в комнаты танцовщиц. Один из арабов, объясняя что-то девушке, кивнул головою в их сторону, а та бросила беглый, испытующий взгляд на Тарзана. Вслед за этим арабы исчезли в темноте двора.

Когда снова наступила очередь танцевать этой девушке, она старалась держаться все время как можно ближе к Тарзану, посылая только ему одному свои сладострастные улыбки. Не один злобный взгляд был брошен смуглыми сынами пустыни на степенного европейца, но ни улыбки, ни гневные взгляды не производили на того никакого впечатления.

Снова девушка бросила свой платок ему на колени, и снова в награду ей зазвенел и покатился, подпрыгивая по полу, блестящий франк. Кончив свой танец, она приблизилась к Тарзану и, наклонившись к нему, быстро прошептала, как бы благодаря его за монету.

— Двое ожидают тебя во дворе. Они хотят увить тебя. Сначала я обещала им заманить тебя, но теперь вижу, что ты — хороший человек. Уходи скорей, прежде чем они догадаются, что я выдала их.

Тарзан поблагодарил девушку, обещая, что будет начеку, но совету не последовал. В следующие полчаса не случилось ничего особенного, как вдруг какой-то угрюмый на вид араб вошел в кафе с улицы. Он стал неподалеку от Тарзана и громко, вызывающим гоном сказал несколько дерзких слов по адресу европейцев, но Тарзан не понял их, так как не знал арабского языка. Абдул добросовестно перевел оскорбления.

— Этот человек хочет вызвать ссору, — предупредил Абдул, — и он не один, на его сторону встанут все. Было бы лучше уйти, пока ничего не случилось, господин.

— Скажи ему, что я не трогаю его плясунью, и мне нет дела ни до одной плясуньи в кафе! Хочу только, чтобы меня оставили в покое. Я не желаю ссориться с ним, — пусть и он воздержится от ссоры.

— Он говорит, — ответил Абдул, передав слова своего хозяина арабу, — что кроме того, что вы сам — собака, ваша мать была тоже собакой, а бабушка — гиеной, и что вы, к тому же, — и лжец.

Насмешки по адресу Тарзана, которыми сопровождались ругательства араба, ясно показывали, на чьей стороне были симпатии. Тарзан не любил шуток над собою, его живо задели слова араба, но он не выказал ни тени раздражения, только встал из-за стола. Легкая улыбка играла на его лице, как вдруг могучий кулак обрушился на голову обидчика. Когда араб свалился на пол, в кафе ворвалось с улицы несколько человек, ожидавших, видимо, сигнала к драке. С криками: «Смерть неверному! Долой христианскую собаку!» они набросились на Тарзана. Тарзан и Абдул были отброшены в противоположный угол комнаты. Юный араб остался верен своему хозяину и, обнажив нож, стоял рядом с ним, готовый к защите.

Сокрушительными ударами своих страшных кулаков Тарзан повергал наземь всех, кто осмеливался приблизиться к нему. Он бился спокойно и молча, все с той же улыбкой на губах. Казалось невероятным, чтобы он или Абдул остались живы среди этой разъяренной толпы, которая окружила их с саблями, ножами, дубинами в руках. Количество нападающих, как ни странно, гарантировало известную безопасность Тарзану и его спутнику. Толпе было так тесно в небольшой комнате, что никто не мог пустить в ход оружие из боязни поранить своего соседа.

Тарзану удалось схватить одного из самых яростных своих противников. Он обезоружил его, а затем, прикрываясь им как щитом, в сопровождении Абдула начал потихоньку отступать к двери, открывавшей путь на темный двор. На пороге он задержался и, подняв своего пленника над головой, бросил его с силой прямо в гущу врагов.

Поднялась невообразимая суматоха, воспользовавшись которой, Тарзан и Абдул выскочили во двор. Дворик освещался только свечами, которые были прилеплены к дверям каждой комнаты.

Едва Тарзан и Абдул выскочили из кафе, за их спиной раздался револьверный выстрел. Две закутанные в плащ фигуры, притаившиеся до того времени в тени лестницы, выскочили из своей засады, продолжая стрельбу.

Тарзан бросился навстречу новым врагам. Через несколько мгновений один из них был обезоружен и брошен со сломанной рукой на землю. Нож Абдула вонзился в другого, когда тот готов был выстрелить в Тарзана почти в упор.

Разъяренная толпа в кафе пустилась в погоню за ускользнувшей от нее добычей. Танцовщицы в страхе погасили свечи, и теперь весь двор освещался только через открытые двери кафе.

Тарзан взял саблю араба, который упал под ударом ножа Абдула, и спокойно ожидал натиска толпы. Внезапно он почувствовал на своем плече легкое прикосновение и услышал женский голос.

— Скорее, скорее. Иди за мной, сюда…

— Идем, Абдул, — сказал Тарзан тоже шепотом, — вряд ли нам будет где-нибудь хуже, чем здесь.

Женщина повела их по узенькой лестнице, находившейся в конце двора. Тарзан заметил золотые и серебряные браслеты на ее обнаженных руках, цепочки из золотых монет, украшавшие волосы. Он узнал в ней ту самую плясунью, которая предупредила его об опасности.

Снизу, со двора, доносились угрожающие крики.

— Сейчас они придут сюда, — прошептала девушка, — хотя ты и дерешься как лев, в конце концов смерть настигнет тебя, но есть выход. Из окна моей комнаты можно выпрыгнуть прямо на улицу.

Совет оказался запоздалым. Преследователи обнаружили их и бросились вверх по лестнице. Передний из нападавших встретил, однако, у цели неожиданное препятствие— острие сабли. С криком боли араб упал вниз, прямо на головы соплеменникам. Поднялась паника. Лестница, не выдержав тяжести и тряски, рухнула вместе с людьми. Тарзан, Абдул и их спасительница оказались одни на верхней площадке.

— Поспешим! — воскликнула плясунья. — Они поднимутся по другой лестнице, близкой к моей комнате. Нельзя терять ни минуты!

Едва только они вошли в ее комнату, Абдул услыхал, как агрессивная толпа решила разделиться на две части, из которых одной поручалось сторожить улицу, чтобы не упустить неверных.

— Теперь мы пропали! — прошептала девушка.

— Мы? — переспросил Тарзан.

— Да, — ответила она. — Они убьют и меня. Разве я не помогла вам?

Это придавало делу иной оборот. До сих пор Тарзан наслаждался возбуждением битвы и опасности, не думая о судьбе девушки. Он старался обезопасить лишь себя, отступая потихоньку и не желая обращаться в бегство, пока не вынудят обстоятельства. Один он мог бы броситься в самую гущу толпы и, поражая противников ударами направо и налево, как это делает лев, проложить себе путь к спасению. Но теперь это стало невозможным, он обязан позаботиться не только о себе, но и о своих друзьях.

Тарзан подошел к окну. Высунувшись на улицу, он взглянул не вниз, а вверх. Впереди выдавалась низкая крыша. Тарзан подозвал девушку. Крепко охватив ее тонкий стан рукою, человек-обезьяна поднял ее на плечи.

— Подожди здесь, я сейчас спущусь к тебе, — сказал он Абдулу, — а пока загороди дверь всем, что есть в комнате. Задержи их.

Затем Тарзан поднялся на подоконник с девушкой на плечах.

— Держись крепче, — предупредил он ее и через секунду с легкостью и проворством настоящей обезьяны очутился на крыше. Спустив девушку с плеч, он нагнулся над краем крыши и тихонько позвал Абдула.

Тот показался в окне.

— Давай руку, — прошептал Тарзан. Дверь уже поддавалась под ударами преследователей. Она развалилась с треском, и в тот же момент Абдул почувствовал, что сверхчеловеческая сила подняла его в воздух и, как перышко, перенесла на крышу.

План Тарзана удался.

Люди, ворвавшиеся в комнату плясуньи, остановились в изумлении перед волшебным исчезновением беглецов.

Наши беглецы притаились на крыше. Абдул, прислушивавшийся к гортанным крикам и фразам арабов, переводил их Тарзану.

— Они бранятся с людьми, которые были на улице, обвиняют, что не доглядели. А те, в свою очередь, кричат, что надо обыскать весь дом, а не трусить.

Вскоре шум утих. Тарзан поблагодарил девушку за услугу, которую она оказала иностранцу, чужому для нее человеку.

— Ты мне сразу понравился, — ответила она. — Ты не похож на других, которые приходят в кафе, не оскорблял и был щедр.

— Что же ты будешь делать завтра? — спросил он. — Тебе нельзя возвращаться в кафе, да и в городе вряд ли будешь в безопасности.

— Завтра все будет забыто, — ответила плясунья, — но я бы с радостью не вернулась ни в это, ни в другое кафе. Поэтому и бежала с вами. Ведь я пленница.

— Пленница? — недоверчиво переспросил Тарзан.

— Сказать точнее, рабыня. Меня украли ночью из дуара моего отца, привезли сюда и продали арабу, хозяину кофейни. Около двух лет я не видела родных. Все они далеко на юге и не бывают в Сиди-Аиссе.

— Ты хотела бы вернуться к своим? — спросил Тарзан. — Я могу доставить тебя до Бу-Саады в полной безопасности, а там договорюсь с комендантом, чтобы дал тебе охрану для дальнейшего пути.

— О, господи! — воскликнула девушка, — чем я отплачу тебе за это? Неужели ты сделаешь так много для бедной плясуньи? Но мой отец может вознаградить тебя — и он сделает это. Недаром же он великий шейх, Кадур бен Саден!

— Кадур бен Саден! — воскликнул Тарзан. — Да ведь Кадур бен Саден находится здесь, в Сиди-Аиссе! Он обедал со мною сегодня.

— Мой отец в Сиди-Аиссе? — воскликнула удивленная девушка. — Хвала Аллаху! Я спасена!

— Тише, — прервал ее Абдул. — Слушайте.

Снизу донеслись едва слышимые в ночной тишине голоса.

Тарзан не разобрал отдельных слов, но Абдул и девушка перевели:

— Теперь они ушли, — заметила последняя. — Им почему-то необходимо убить тебя. Чужеземец, который предложил деньги за твою смерть, лежит в доме Ахмед дин Сулефа с поломанной рукой, и он назначил еще большую награду тому, кто убьет тебя по дороге в Бу-Сааду.

— Это тот самый, кто следил за нами на базаре, — воскликнул Абдул. — Я видел его вчера снова в кофейне, его и другого; оба вышли во дворик, поговорив вот с этой девушкой. Это они стреляли, когда мы выбежали из кофейни. За что они хотят убить тебя, мой господин?

— Не знаю, — ответил Тарзан, а затем, после паузы, добавил: — Разве только… — Но он не окончил фразы, потому что мысль, пришедшая в голову, несмотря на то, что только она одна могла объяснить все происшедшее, показалась ему совершенно невероятной.

Улица, дворик и кофейня опустели. Тарзан осторожно спустился на подоконник комнаты танцовщицы, спустил на окно Абдула, а затем и плясунью.

Абдул быстрым взглядом окинул улицу и прыгнул вниз; Тарзан с девушкой на руках последовал за ним. Девушка слегка вскрикнула в испуге, но Тарзан бережно поставил ее на твердую землю.

— Как ты силен, господин! — прошептала она в восхищении. — Ты сильнее, чем лев.

— Мне хотелось бы встретить этого молодца в пустыне, — сказал Тарзан, — Я много слышал о нем.

— Во владениях моего отца ты его увидишь, — пообещала девушка. — Он живет в горах, к северу от нас, и спускается по ночам к дуару моего отца в поисках добычи. Одним ударом лапы лев валит на землю большого быка. Горе тому путнику, который встретит его ночью в пустыне!

Благополучно достигли все трое отеля. Заспанный слуга не соглашался исполнить их просьбу — поискать Кадур бен Садена, откладывая это на утро, но золотой, вложенный в его руку, все изменил. Тарзан боялся промедлить, полагая, что шейх рано утром отправится в обратный путь.

Вскоре слуга вернулся, ведя с собой величавого Кадур бен Садена, видимо, озадаченного столь поздним приглашением.

— Господин оказал мне честь… — начал он, и вдруг взгляд его упал на стоявшую перед ним девушку. С распростертыми руками кинулся он к ней. — О, моя дочь! Благодарение Аллаху! — слезы потекли по суровому, мужественному лицу шейха.

Когда вождь племени услышал историю бегства, он протянул руку Тарзану.

— Все мое — твое, мой друг, и даже моя жизнь, — лаконично сказал он, и Тарзан понял, что это — не пустые слова.

Решили отправиться в дорогу ранним утром, чтобы достичь Бу-Саады к вечеру. Для мужчин сравнительно не трудный путь, но для девушки он мог быть утомителен. Тем не менее, она первая настояла на скорейшем отправлении. Несколько часов короткого сна, и небольшой караван выступил в поход.

Вначале хорошая дорога позволяла быстро продвигаться вперед, но затем начались нескончаемые пески пустыни. Лошади вязли на каждом шагу. Кроме Тарзана, Абдула и шейха с его дочерью с ними ехало четыре бедуина из племени шейха, сопровождавших его во время поездки в Сиди-Аиссу… Вооруженные ружьями, они не боялись дневного нападения, надеясь достигнуть Бу-Саады до наступления сумерек.

Дул ветер. Песок поднимался над землею, попадая в глаза людям и лошадям. Вокруг нескончаемые цепи песчаных холмов, а далеко на юге — туманные очертания Атласа. Как непохожа была эта Африка на великолепную, лесистую Африку, в которой Тарзан провел свое детство и юность!

Абдул, который ехал впереди каравана, все время оглядывался назад. Он поднимался на вершину каждого придорожного холма и внимательно вглядывался вдаль. Его бдительность оказалась не напрасной.

— Смотрите! — воскликнул он. — За нами шесть всадников.

— Твои вчерашние друзья, господин! — заметил спокойно Кадур бен Саден Таозану.

— Вероятно, — ответил тот. — Я жалею, что мое присутствие может поставить вас лицом к лицу с большою опасностью. Я остановлюсь в ближайшей деревне и узнаю, куда и зачем направляются эти господа. Вы же продолжайте свой путь.

— Если ты остановишься, мы — тоже, — сказал Кадур бен Саден. — До тех пор, пока ты не избавишься от этих людей, мы будем с тобой. Вот и все.

Тарзан только кивнул головой. Он не любил многословия, и Кадур бен Саден сразу проникся к нему искренним уважением, ибо никого так не презирает истый араб, как болтуна.

Абдул весь день следил за таинственными всадниками. Они держались на почтительном расстоянии и во время остановок не пробовали приближаться.

— Они ожидают темноты, — сказал Кадур бен Саден.

Темнота наступила прежде, чем они достигли Бу-Саады.

Абдул сумел разглядеть в сгустившихся сумерках, что преследователи начали быстро приближаться, стараясь как можно скорее покрыть расстояние, отделявшее их от каравана великого шейха.

Абдул шепнул еб этом Тарзану — он не хотел пугать девушку.

Тарзан придержал лошадь.

— Ты поедешь вперед со всеми, Абдул, — сказал он, — я разделаюсь с ними один!

— Абдул будет с тобою, — ответил молодой араб с решимостью, которая не могла быть побеждена ни уговорами, ни приказаниями.

— Хорошо, — ответил Тарзан. — Вот удобное местечко для засады — камни на верхушке холма. Спрячемся здесь и встретим их как следует.

Они соскочили с лошадей. Передние уже успели уйти довольно далеко и скрылись в вечерней мгле. Вдали уже виднелись огни Бу-Саады. Тарзан осмотрел ружье и вынул револьвер из кобуры. Он приказал Абдулу увести лошадей в сторону, чтобы, в случае перестрелки, животные находились в безопасности.

Тарзан стоял прямо посреди дороги. Ему не пришлось долго ждать. Вскоре до его слуха донесся галоп скачущих во весь опор лошадей, и в темноте проявились смутные контуры двигавшихся белых фигур.

— Стойте! — воскликнул Тарзан. — Или я буду стрелять!

Всадники остановились. Несколько мгновений ничто не нарушало тишины ночи. Затем послышался шепот, и они рассеялись в разные стороны. Снова пустыня затихла, но тишина эта не предвещала ничего хорошего.

Абдул поднялся на одно колено.

Тарзан напряг все свое внимание. До его слуха донеслась тихая поступь приближавшихся лошадей. Со всех сторон — с севера и с юга, с востока и с запада — они были окружены. Раздался выстрел. Пуля прожужжала над головой Тарзана. Разом отовсюду защелкали затворы и посыпались пули, со зловещим треском взрывавшие песок во круг Тарзана и молодого араба. Те, в свою очередь, не медлили с ответом. Они целились по вспышке выстрелов, так как самих стрелявших нельзя было различить в темноте.

Стало очевидно, что нападающие окружили их и теперь суживали кольцо, догадываясь, видимо, что противник их малочислен. Один подъехал слишком близко. Глаза Тарзана, привыкшего видеть в темноте, различили фигуру. Раздался выстрел, и испуганная лошадь шарахнулась в сторону уже без всадника в седле.

— Темнота в нашу пользу! — заметил, усмехнувшись, Тарзан.

В это время нападающие словно по сигналу помчались на них. Казалось, схватке наступил конец. Тарзан и Абдул укрылись за камнями.

Началась отчаянная перестрелка. Арабы отступили, готовясь скова повторить свой неудавшийся маневр. Теперь их было только четверо против двоих.

Передышка длилась несколько минут, Тарзан не мог понять — то ли арабы отступили, то ли устроили засаду на дороге Ему не пришлось долго раздумывать. Раздался залп из четырех ружей. Внезапно ему ответил другой залп, дюжина выстрелов из-за спины арабов. Раздались крики, топот лошадей по дороге в Бу-Сааду.

Нападающие обратились в бегство. Не ожидая приближения своих новых противников, они предпочли умчаться в сторону Сиди-Аиссы. Перед Тарзаном выросли фигуры Кадур бен Садена и его воинов. Старый шейх был чрезвычайно рад, видя Тарзана и Абдула невредимыми.

— Почему ты не сказал, что хочешь устроить засаду? — укоризненно спросил шейх. — Мы бы уничтожили их всех — семеро не двое.

— Засады не получилось бы, — ответил Тарзан, — если бы остановился весь караван. Я не хотел также доставлять вам беспокойства по моему личному делу. Вот почему я и Абдул приняли бой. Кроме того, с тобой была твоя дочь, не хотелось подвергать ее жизнь опасности.

Кадур бен Саден пожал плечами. Вряд ли его удовлетворило это объяснение.

Перестрелка вблизи стен Бу-Саады привлекла внимание сторожевого патруля. Офицер попросил объяснить причину стрельбы.

— Несколько разбойников, — ответил Кадур бен Саден, — напали на нас, но были обращены в бегство. Двое из них убиты. Из наших никто не пострадал.

Офицер удовлетворился этим и приказал отряду подобрать убитых.

Двумя днями позже Кадур бен Саден со своей дочерью и спутниками двинулся дальше на юг. Шейх пригласил Тарзана к себе, дочь со своей стороны активно поддержала просьбу. Тарзан не мог, естественно, объяснить истинную причину отказа, поездка в гости отвлекла бы его от ответственного поручения. Он лишь пообещал при первой же возможности воспользоваться приглашением.

Два дня отдыха Тарзан провел в обществе старого шейха и его дочери. Он был очень заинтересован этой расой суровых и величественных воинов, а потому пользовался случаем присмотреться к их жизни и обычаям. Он начал даже приобретать кое-какие познания в языке, учась у черноглазой девушки. С подлинным сожалением распростился он с ними и долго еще смотрел каравану вслед, мечтая о свободной и дикой жизни.

Это были люди в его вкусе. Их суровое существование, полное опасностей и тягот, нравилось Тарзану, которому не могла быть приятна изнеженная жизнь в городах Европы. Эта жизнь привлекала к себе даже сильнее, чем джунгли — потому что здесь были люди, настоящие люди, которых он мог уважать и ценить, и притом оставаться близким к дикой природе, которую так любил У него мелькнула мысль — исполнив поручение, вернуться сюда и жить рядом с Кадур бен Саденом полудикой жизнью пустыни.

Тарзан повернул лошадь и медленно поехал по направлению к городу. Там он зашел в бар. Было еще утро, время завтрака. В почти пустом офицерском обеденном зале сидел лейтенант Жернуа. К нему подошел одетый во все белое араб и, наклонившись, прошептал что-то на ухо. Во всем этом не было ничего особенного, но когда араб нагнулся к уху лейтенанта, Тарзан заметил, что его распахнувшийся бурнус прикрывал перевязанную и, видимо, сломанную левую руку.

В тот день, когда Кадур бен Саден отправился на юг, почта принесла Тарзану письмо от д’Арно. Оно вновь растравило старую рану, о которой Тарзан хотел забыть.

— Боюсь, — подумал Тарзан, — что Ольга совершенно напрасно истратила свои двадцать тысяч франков.

Он снова перечитал ту часть письма, где д’Арно передавал разговор с Джен Портер. Тарзан испытывал при чтении скорбную радость, и это было лучше, чем не испытывать никакой радости.

Следующие три недели прошли незаметно. Несколько раз Тарзан встречал таинственного араба, однажды вместе с лейтенантом Жернуа. Жернуа старался держаться как можно дальше от Тарзана. Он был явно враждебно настроен к нему.

Стараясь не выдать себя и быть тем, кем он значился в своем паспорте, то есть американцем-охотником и туристом, Тарзан провел несколько дней на охоте, поблизости от Бу-Саады Ему нравилось выслеживать легких, как ветер, газелей, но он никогда не стрелял в них. Какой смысл истреблять самых безвредных и беззащитных созданий? Просто из удовольствия?

Тарзан никогда не убивал ради удовольствия. Он любил радость разной схватки, опьянение победой, осторожное выслеживание добычи, а приходить из города в пустыню, с запасами провизии и всеми орудиями убийства только для того, чтобы лишить жизни изящных, ясноглазых газелей — это казалось ему более жестоким, чем расчетливое, хладнокровное убийство человека.

Тарзан уходил на охоту всегда один — для того, чтобы никто не видел, что он охотится только для виду. Однажды, может быть, именно потому, что не было спутников, он чуть-чуть не лишился жизни.

Медленно ехал он по дну небольшого оврага, как вдруг раздался выстрел. Пуля пробила пробковый шлем. Он тотчас же повернул и быстро поднялся наверх, — холмы были пустынны.

— Да, — заключил Тарзан свои размышления. — Ольга, действительно, напрасно истратила свои двадцать тысяч франков.

В тот же вечер он побывал в гостях у капитана Жерара.

— Ваша охота, по-видимому, была не особенно удачна? — спросил тот.

— Да, — ответил Тарзан, — здесь охота скучна и бедна. Я думаю отправиться на юг, где надеюсь набрести хоть на одного из ваших алжирских львов.

— Прекрасно! — воскликнул капитан. — Завтра мы выступаем в Джельфу. Лейтенант Жернуа и я, с сотней людей, получили приказ отправиться на юг и очистить страну от разбойников. Может быть, мы будем иметь удовольствие вместе поохотиться на льва?

Тарзан был более чем рад. Он не колебался ни секунды в своем ответе, но капитан, наверно, удивился бы, если бы узнал истинную причину его решения.

Но не все, видимо, были так рады предложению капитана. Рядом с Тарзаном сидел Жернуа.

— Вы убедитесь, конечно, что охота на львов во много раз опаснее расстреливания газелей, — заметил капитан Жерар.

— Но и расстреливание газелей, как вы выразились, по-моему, тоже имеет опасную сторону, в особенности, когда едешь один. По крайней мере, я убедился в этом сегодня. А также убедился в том, что, оказывается, не газель самое трусливое животное…

Он как бы случайно взглянул на Жернуа, желая проверить, в какой мере тот причастен к выстрелу в пустыне. Краска залила шею офицера. Тарзан был удовлетворен и быстро сменил тему разговора.

Когда колонна на следующее утро выступила на юг от Бу-Саады, с полдюжины арабов сопровождали ее, образуя арьергард.

— Они не принадлежат нашему отряду, — ответил Жерар на вопрос Тарзана, — а едут с нами за компанию.

Тарзан в достаточной мере изучил характер арабов за время пребывания в Алжире, чтобы догадаться, что не это было истинной причиной. Арабы не любят водить дружбу с европейцами, особенно с французскими солдатами. Затаив в душе подозрение, он не спускал глаз с маленькой кучки людей, двигавшейся в четверти мили позади отряда. Они не подъезжали ближе даже во время остановок, поэтому он не мог хорошенько разглядеть их.

Тарзан был убежден, что среди этой кучки людей находились его враги, как не сомневался и в том, что все это дело рук Рокова. Но была ли это месть за прошлое, или что-то новое в связи с делом Жернуа, этого он не мог уяснить. Если справедливо последнее предположение, что было весьма вероятно, недаром Жернуа относится к нему с подозрительностью — то он приобрел двух очень сильных противников.

На второй день пути колонна повернула на юго-запад, откуда пришли известия о бесчинствах шайки разбойников. Группа арабов, сопровождавшая отряд от самых ворот Бу-Саады, внезапно исчезла, и никто не мог сказать причину поспешного бегства, равно как и куда они направились.

Все это не нравилось Тарзану, тем более, что Жернуа переговаривался с арабами за полчаса до того, как капитан Жерар отдал приказ об изменении маршрута. Только Тарзан и Жернуа заранее знали о приказе. Тарзан не сомневался в том, что Жернуа сообщил арабам направление дальнейшего пути.

После полудня отряд достиг небольшого оазиса, где был расположен дуар шейха, у которого стада были похищены разбойниками, а пастухи убиты. Арабы покинули палатки из козьих шкур и окружили солдат, засыпая их вопросами. Тарзан, который с помощью Абдула делал кое-какие успехи в арабском языке, стал расспрашивать юношу, который состоял при шейхе.

Нет, он не видал шести всадников. В этой местности немало оазисов, возможно, они укрылись в одном из них. Кроме того, многие разбойники обитают в горах, откуда небольшими партиями делают набеги на окрестности, доходя до Омала и Буиры.

На следующий день капитан Жерар разделил отряд на две части. Лейтенанту Жернуа была вверена одна половина отряда, сам капитан возглавил другую. Они должны были очистить от разбойников целую область по ту сторону горного хребта.

— К какому же отряду причислите себя вы, мосье Тарзан? — спросил капитан. — Или, может быть, вас не интересуют дела подобного рода?

— О, напротив, я восхищен! — постарался уверить его Тарзан.

Он затруднился найти подходящий предлог для того, чтобы отправиться с отрядом Жернуа. Но тот сам вывел его из затруднения.

— Если вы, господин капитан, уступите мне удовольствие быть в обществе мосье Тарзана, я сочту за честь пробыть с ним хотя бы один час.

Его тон был необычайно любезен и предупредителен. Тарзан поспешил выразить свое одобрение.

Лейтенант Жернуа и Тарзан конь-о-конь двинулись в путь во главе отряда спагов. Предупредительность и любезность Жернуа оказались, однако, весьма непрочными. Едва они покинули город, как лейтенантом овладела его постоянная молчаливость. Отряд все время двигался вдоль узкого каньона, пока перед глазами не показалась маленькая долина, окруженная обрывистыми утесами. Жернуа приказал остановиться и занялся осмотром местности в бинокль.

— А сейчас мы разделимся на два разъезда, — сказал он.

Лейтенант стал излагать детали своего плана, давать инструкции, а затем повернулся к Тарзану:

— А вы, сударь, будьте добры подождать здесь нашего возвращения.

Тарзан попытался возразить, но тот сразу осадил его.

— Может произойти бой, — сказал он, — а присутствие мирных граждан затрудняет действия войск.

— Но, дорогой лейтенант, — прервал его Тарзан, — я готов и рад быть под вашей командой или под командой одного из ваших сержантов или капралов и сражаться в их рядах. Ради этого я и нахожусь здесь.

— Я был бы очень рад, если бы это было так, — возразил ему Жернуа с усмешкой, которую даже не старался скрыть, а затем кратко добавил. — Вы повинуетесь моим приказаниям, а я предлагаю вам оставаться здесь до нашего возвращения. Покончим на этом! — И, повернувшись, отъехал. Тарзан остался один среди пустынных гор.

Солнце пекло вовсю. Человек-обезьяна укрылся в тени ближайшего чахлого дерева и, сидя на земле, развлекался курением. Внутренне он проклинал Жернуа за его проделку. Просто маленькая месть с его стороны, так думал он. Вдруг он подумал, что его враг не настолько глуп, чтобы причинить ему неприятность столь безобидного сорта. Нет, за этим скрывалось что-то другое, посерьезней! Тарзан поднялся и осмотрел ружье. Обойма была на месте. Затем вынул свой револьвер. Приняв эти меры предосторожности, осмотрел окружающие возвышенности и овраги, чтобы убедиться, что застать его врасплох нельзя.

Солнце опускалось все ниже и ниже, а спаги и не думали возвращаться. Наконец сумерки окутали долину. Тарзан был слишком горд, чтобы поехать обратно в лагерь. Он хотел дать время отряду Жернуа вернуться в долину, где, как он думал, и была назначена общая встреча.

С наступлением ночи человек-обезьяна почувствовал себя в безопасности. Он привык к темноте. Он знал, что никто не сможет приблизиться к нему с такой осторожностью, чтобы обмануть его чуткий слух. Кроме того, его глаза умели различать в темноте, а тонкое обоняние предупредило бы о приближении врага с подветренной стороны. Поэтому он спокойно уснул, прислонившись к дереву.

Тарзан спал несколько часов. Когда проснулся, разбуженный испуганным храпением лошади, луна стояла высоко на небе. В десяти шагах от него стоял тот, кто был причиной тревоги коня.

Громадный, величественный, со сверкающими глазами стоял перед ним лев Нума. Тарзан почувствовал прилив какой-то радости, как при виде старого друга после многих лет разлуки Несколько мгновений он не шевелился, наслаждаясь могучим видом царя пустыни.

Но вот Нума приготовился к прыжку. Медленно, очень медленно Тарзан прицелился. Он еще никогда не убивал большого зверя из ружья, а всегда защищался копьем, отравленными стрелами, ножом, веревкой или, наконец, просто руками. Теперь он пожалел, что у него нет при себе ножа и стрел, — с ними он чувствовал бы себя уверенней.

Нума низко пригнулся к земле. Стрелять было неудобно, а Тарзан знал, что может произойти в случае промаха. Поэтому он предпочел выстрелить сбоку, а для этого сделал шаг в сторону. Нума, не двигаясь, следил за человеком. Тарза «сделал еще шаг, еще… Теперь он мог целиться между ухом и глазом. Его палец нажал собачку… В этот самый момент Нума сделал прыжок. Испуганная лошадь с такой силой шарахнулась в сторону, что порвала уздечку, и, почувствовав себя свободной, во весь опор умчалась в пустыню.

Никто не избег бы страшного прыжка Нумы. Но Тарзан был необыкновенный человек. С раннего детства его мускулы были приучены действовать с быстротой молнии. Он оказался проворнее, чем лев. Тот, в своем прыжке, налетел на ствол дерева, хотя рассчитывал встретить в Этом месте живого человека, а Тарзан сбоку выпустил в него еще один заряд. Лев с резом упал на песок. Еще два раза выстрелил Тарзан. Лев лежал неподвижно. Над ним стоял уже не мосье Тарзан, а Тарзан-дикарь, поставивший ногу на труп своего врага и потрясающий воздух мощным криком торжества.

Все живое задрожало в диких скалах, услышав этот крик, а внизу, в пустыне, дикие кочевники-бедуины выбежали из своих шатров, встревоженные появлением нового врага, нового похитителя их стад.

Тарзан теперь вполне убедился, что Жернуа и не собирался возвращаться сюда. Однако оставалось непонятным, почему лейтенант покинул его здесь, дав возможность свободно возвращаться в лагерь.

Так как лошадь убежала, он решил тронуться в обратный путь пешком. Едва он добрался до долины, как с другой стороны в нее спустились закутанные в белые бурнусы фигуры… Несколько мгновений они таились за камнями, осматриваясь вокруг, а затем двинулись дальше. Под деревом, где сидел Тарзан, они наткнулись на убитого льва, а потом продолжили свой путь по пустыне вслед за ушедшим Тарзаном, оглядываясь на каждом шагу и прячась за естественные прикрытия, как делают люди, которые охотятся на человека.

Пересекая каньон, освещенный яркой африканской луной, Тарзан думал о джунглях, и только о них. Одиночество и дикая свобода наполняли его сердце жизнью и энергией. Снова он был диким Тарзаном, гордым своей силой, готовым встретить любого врага. Ночные голоса гор были новы для него, и все-таки ухо прислушивалось к «им, как к нежному зову полузабытой любви. Многие из них он узнавал. Вот знакомый кашель леопарда-Шиты. Но нет! Странные ноты слышались в последних протяжных звуках. Это была пантера.

Но вот новый звук — тихий, вкрадчивый — раздался среди других. Человеческое ухо не различило бы его. Вначале Тарзан не мог сообразить, что это такое, но затем понял, что это — шуршание песка под босыми ногами людей. Они шли за ним, шли молча и тихо, как бы подкрадываясь.

Только теперь он понял, почему Жернуа оставил его одного в пустыне. Очевидно, нанятые им арабы несколько опоздали к указанному месту, и им пришлось пуститься в погоню по следам ускользавшей жертвы.

Все ближе и ближе шуршал песок под ногами преследователей. Тарзан остановился и повернулся к ним лицом, с ружьем наготове. Мелькнули в темноте белые бурнусы. Он громко спросил по-французски, что им нужно от него. В ответ раздался выстрел. Тарзан упал на землю ничком.

Арабы не сразу бросились на него. Они подождали некоторое время, чтобы убедиться, что их жертва действительно не может встать. Тогда только они наклонились над телом лежавшего Тарзана. Он не был мертв. Один из напавших замахнулся прикладом своего ружья, чтобы размозжить Тарзану череп, но другой остановил его.

— Если доставим его живым, награда будет вдвое больше, — объяснил он товарищу.

Потом арабы связали ему руки и ноги, взвалили на плечи и тронулись в путь с драгоценной ношей. Спустившись с холма, они повернули на юг и к утру достигли места, где были спрятаны их лошади. Отсюда их путешествие продолжалось с большей скоростью. Тарзан, уже пришедший в себя, был привязан к седлу. Он был только слегка ранен и контужен. Кровотечение прекратилось, но лицо и платье были запачканы кровью. Он не промолвил ни слова с тех пор, как попал в руки арабов, да и они обращались к нему лишь с короткими, отрывистыми фразами.

Шесть часов мчались они по желтым пескам знойной пустыни, избегая всяких встреч, объезжая оазисы, и к полудню достигли дуара в двадцать шатров. Тарзана освободили от веревок. Пленник был окружен толпой мужчин, женщин и детей. Многие из них находили особое удовольствие в издевательствах над ним, в особенности женщины. Одни бросали в него камни, другие били палками. Появился шейх и унял разбушевавшуюся толпу.

— Али бен Ахмет сказал мне, — начал он свою речь, — что этот человек один в горах справился со львом. С какой целью послал нас чужеземец захватить этого человека, я не знаю, так же как не знаю, что он сделает с ним. Все это не мои заботы, но наш пленник герой, и пока он находится в наших руках, мы должны обращаться с ним с величайшим уважением, как с человеком, который один охотится на льва ночью и убивает его.

Тарзан давно слышал о том уважении, которым пользуются среди арабов люди, победившие льва в схватке один на один. Он был счастлив, что судьба так неожиданно избавила его от неизбежных в подобном случае мучений и потехи толпы. Вскоре его привели в шатер, крытый козьим мехом, напоили, накормили и связанным положили на ковер. Он мог видеть стражу, которая сидела у входа в шатер. Пытаясь освободиться, он убедился, что связали его знатоки своего дела: ни одна веревка не поддавалась усилиям.

Уже в сумерки в шатер вошло несколько человек в арабских одеждах. Один из них выступил вперед и, подойдя к Тарзану, откинул скрывавшее его лицо покрывало. Тарзан узнал злобные черты Николая Рокова.

Наглая улыбка играла на его губах.

— Ах, мосье Тарзан! Очень рад вас видеть. Но почему не поднимаетесь и не приветствуете вашего гостя? Затем с отвратительной усмешкой Роков прибавил: — Вставай же, собака! — и ударил Тарзана в бок носком сапога. — А вот тебе еще и еще! — кричал он, продолжая наносить удары куда попало. — Вот моя месть за все прошлое!

Тарзан не отвечал. Он даже не удостоил Рокова взглядом. Наконец стоявший до того в стороне шейх, немой свидетель подлой расправы, вмешался.

— Прекрати! — приказал он. — Убей его, если тебе это нужно, но я не позволю так издеваться над героем в моем присутствии.

— Хорошо, — сказал Роков, — я убью его сейчас же.

— Делай это не в моем дуаре, — ответил шейх. — Что бы ты ни совершил с ним в пустыне — это не мое дело, но я не хочу, чтобы кровь француза пала на голову моего племени. Тогда пришлют карательный отряд, убьют нас, сожгут палатки, угонят стада — и все из-за того, что тебе ненавистен этот человек.

— Ну что ж, — проворчал Роков, — я уведу его в пустыню и там застрелю его.

— Ты уедешь с ним на день пути от моих шатров, — твердо сказал шейх. — Я пошлю своих сыновей проводить тебя, и если ты ослушаешься моего приказания, в пустыне останутся два трупа, а не один!

— В таком случае мне придется ждать рассвета. Уже темно.

— Как хочешь, — сказал шейх. — Но с восходом солнца ты должен покинуть мой дуар. Я не люблю неверных и ненавижу трусов.

Роков еле сдержал себя и с безразличным видом вышел из шатра.

На пороге его он поддался искушению еще раз взглянуть на Тарзана.

— Спокойной ночи, сударь, — сказал он. — Не забудьте помолиться, потому что завтра будет поздно!

Никто не позаботился принести Тарзану пищи и воды после полудня. Он страдал от жажды. Он не знал, стоит ли просить сторожа принести воду. Несколько вопросов, оставленных без всякого ответа, убедили Тарзана в бесполезности каких бы то ни было просьб.

Далеко в горах он слышал рез льва. Он подумал о том, что гораздо безопаснее чувствовать себя между дикими зверями, чем между людьми. Никогда, за всю свою жизнь в джунглях, его не мучили так безжалостно, как среди цивилизованных людей. Никогда он не был так близок к смерти.

Снова заревел лев. Казалось, он подошел немного ближе. Тарзан почувствовал старое, знакомое ему желание ответить на рев криком своих сородичей. Он совсем забыл о том, что он человек, а не обезьяна.

Тарзан осмотрел свои путы. Как бы он хотел приблизить их к своим зубам! Он был в бешенстве, увидав, что все усилия его освободиться — тщетны.

Лев ревел непрестанно. Было очевидно, что он спустился в пустыню в поисках добычи. Это был рев голодного зверя. Тарзан завидовал его свободе. Никто не связал его веревками и не бросил в угол шатра, как овцу, предназначенную на убой.

Тарзан не боялся смерти, но его ужасало унижение — невозможность биться за свою жизнь, на удар ответить ударом. Возможно, ему удастся найти способ взять с собою в предстоящий дал экий путь и Рокова.

Было около полуночи. Тарзан услышал, что дикий властелин пустыни приблизился к дуару. Долгое время царило ничем не нарушаемое молчание, наконец Тарзан услышал шорох осторожно двигавшегося существа. Оно кралось вдоль стены шатра, с задней стороны его, обращенной к горам. Все ближе и ближе… Он ожидал, внимательно вслушиваясь. Наступила тишина; не слышно было дыхания зверя, притаившегося у шатра. Вот снова легкое движение. Медленно приподнимается задняя завеса шатра, и чье-то тело проскальзывает в образовавшуюся щель…

Зловещая улыбка играет на губах Тарзана. Все-таки Роков будет обманут! Как он будет взбешен этим! Смерть от когтей льва неизмеримо лучше, чем смерть от рук Рокова!

Задняя стена палатки опускается на свое место. Снова — темнота. То, что пролезло в щель между приподнятой завесой шатра и землей, находится уже рядом с ним… Он слышит, как оно подбирается к нему, становится рядом с ним… Тарзан закрывает глаза и ждет удара могучей лапы. На его лицо опускается чья-то нежная рука, и тихий девичий голос шепотом называет его по имени.

— Да, это я, — отвечает он.-Но, ради бога, кто ты?

— Плясунья из Сиди-Аиссы, — слышится в ответ. С этими словами девушка начинает разрезать его путы. Лезвие ножа холодит руку. Еще секунда — и он свободен.

— Идем! — прошептала девушка.

На четвереньках последовал Тарзан за своей избавительницей тем же путем, каким она попала туда. Она ползла, пригнувшись к земле, и наконец остановилась.

— Я не могу понять, — начал Тарзан, — каким образом ты очутилась здесь? Как узнала, что я взят в плен? Почему ты пришла спасать меня?

Плясунья из Сиди-Аиссы улыбнулась.

— Я пришла издалека, и нам придется долго идти, прежде чем минет опасность. Иди за мной, я расскажу все по пути.

Она направилась через пустыню к скалам, возвышающимся вдалеке.

— Я не была уверена в том, что доберусь до тебя, — сказала она наконец. — Лев ходит сегодня поблизости. Мне все время казалось, что он следит за мною.

«Что за храбрая девушка!» — подумал Тарзан и спросил:

— И ты подвергла себя такой опасности ради чужеземца — незнакомого, неверного?

Она гордо глянула на него.

— Я дочь шейха Кадур бен Садена. Я была бы недостойна быть его дочерью, если бы не спасла человека, который спас мне жизнь тогда, когда считал меня простой плясуньей.

— Несмотря на это, — настаивал он, — ты — храбрая девушка. Но как все-таки ты узнала, что я схвачен и приведен сюда?

— Ахмед дин Таиб, мой двоюродный брат, встретился со знакомым из здешнего племени. Он был в их дуаре, когда тебя привели туда. Приехав домой, он рассказал нам о высоком французе, захваченном Али бен Ахмедом по уговору с другим французом, который хочет увить его. По описанию я узнала, что это — ты. Моего отца не было дома. Я пробовала убедить людей помочь тебе, но все они отказались. Пусть неверные ссорятся и истребляют друг друга, говорили они. Это нас не касается, и если мы впутаемся в дела Али бен Ахмеда, то только навредим себе.

— Поэтому, с наступлением темноты, я пустилась в путь, взяв с собою лишнюю лошадь для тебя. Лошади — здесь, неподалеку. К утру мы уже будем в дуаре отца. Он, наверное, вернулся. Пусть тогда кто-либо попробует отнять у Кадур бен Садена его друга.

Далее они шли молча.

— Странно, что я не вижу лошадей. Они должны быть поблизости.

Девушка остановилась с испуганным криком:

— Они ушли! Я оставила их здесь!

Тарзан наклонился к земле.

— Здесь был лев. По следам видно, что добыча ушла от него. Лошади спаслись, но мы-то их потеряли.

Не оставалось ничего другого, как продолжить путь пешком. К счастью, девушка хорошо знала дорогу. Они шли, разговаривая, не переставая прислушиваться, нет ли за ними погони.

Была прекрасная лунная ночь. Воздух сух и прозрачен. За их спиной лежала безграничная пустыня, с редко разбросанными оазисами. Группа пальм и шатры, покинутые ими, как видение, вырисовывались позади них. Перед ними поднимались суровые, молчаливые горы. Кровь быстрее закипела у Тарзана в жилах.

Вот это — жизнь! Он посмотрел вниз, посмотрел на девушку, шедшую за ним, — на дочь пустыни, следовавшую по стопам сына джунглей, — и улыбнулся. Ему захотелось иметь сестру, похожую на нее. Каким смелым товарищем она была бы ему! Они уже вошли в горы, медленно подвигаясь по крутым склонам.

Каждый погрузился в свои думы. Девушка — о том, успеют ли они достигнуть дуара ее отца прежде, чем их настигнет погоня. Тарзан думал о друге, который бы так же любил дикую жизнь, как он сам. Там, во Франции, у него было много друзей, но они ни за что не променяли бы своих крахмальных воротничков и мягких кресел на привольную жизнь в диких джунглях.

Беглецы внезапно остановились. Прямо перед ними, посреди тропинки, стоял лев Нума. Его глаза горели, зубы оскалены, он ударял себя хвостом по бедрам. Слышался короткий, страшный рев голодного зверя.

— Нож! — быстро сказал Тарзан. И приказал девушке:

— Беги назад, в пустыню, как можно скорее! Когда услышишь мой голос, возвращайся: значит, все благополучно.

— Зачем бежать? — ответила она. — Нам пришел конец!

— Делай так, как я говорю! Скорее! Лев готов уже броситься.

Девушка отошла на некоторое расстояние и остановилась, будучи не в силах оторвать глаз от ужасной сцены.

Лев медленно подвигался к Тарзану, пригнувшись к земле, дрожа и готовясь к прыжку. Тарзан стоял, сжимая рукоять ножа, лезвие которого блестело при свете луны. За ним — фигура девушки, застывшей и недвижной, как статуя. Она слегка подалась вперед, тяжело дышала, широко раскрыв глаза. Она была в ужасе и, вместе с тем, — в восторге перед храбростью человека, не побоявшегося встретиться лицом к лицу с царем зверей. Человек ее племени пал бы ниц перед этим чудовищем, отдавая себя в его власть, а здесь — ни одного тревожного движения, ни одного боязливого крика! Спокойствия, выдержки и силы — больше, чем у самого льва.

Зверь был уже совсем близко. Он сжался, как пружина, присел на задние ноги и с ревом взвился вверх, в страшном прыжке.

Лев бросился на Тарзана, рассчитывал найти в нем легкую добычу, к какой привык во время своих прежних ночных охот. Для него человек был неуклюжим, тяжелым на подъем, беззащитным созданием. Он не питал к нему никакого уважения.

На этот раз, однако, ему пришлось разочароваться. Лев столкнулся с человеком таким же ловким и сильным, как он сам. Когда мощная лапа зверя опустилась на место, где мгновение назад стояла его жертва, — ее там уже не было. Тарзан ловко увернулся от грозивших ему когтей и прежде, чем лев успел обернуться, сам напал на него сзади и схватил за гриву. Зверь поднялся на задние лапы, как лошадь.

Тарзан ожидал этого: своей стальной рукой он обвил его шею и один, два, десять раз погрузил свой нож в грудь, под левую лопатку. Безумен был рев Нумы. Его усилия освободиться были напрасны. Человек крепко держал его в страшных объятиях и опустил уже мертвым. Царь зверей лежал перед ним на земле.

И тут дочь пустыни стала свидетельницей того, что напугало ее еще больше, «ем появление льва. Человек поставил ногу на труп зверя и, подняв свое прекрасное лицо, залитое лунным светом, к небу, испустил самый страшный крик, который когда-либо слыхали ее уши.

В испуге она отбежала в сторону. Она решила, что в борьбе со зверем ее спутник потерял рассудок. Крик замер в воздухе, и только тогда Тарзан опустил глаза и увидел девушку. Тотчас же на его лице появилась ласковая улыбка — свидетельство его здравого ума— и девушка, улыбнувшись ему в ответ, вздохнула свободно.

— Что ты за существо? — спросила она, — Ты совершил неслыханный подвиг! Я не могу поверить, что человек с одним ножом в руках может преградить путь льву и победить его в борьбе один на один. А этот крик — он не может принадлежать человеку!

Тарзан покраснел.

— Я забываю иногда, что я — цивилизованный человек. Когда я вижу кровь, кажется, что во мне просыпается какое-то другое существо.

Он не мог объяснить ничего больше, так как ему всегда казалось, что женщина должна с отвращением смотреть на того, кто так похож на зверя, как он. Солнце уже взошло, когда они миновали горы, снова спустились в пустьжю и среди кустов, у источника, нашли заблудившихся ночью лошадей. Тарзан и его спутница тотчас же вскочили на них и во весь опор помчались к дуару шейха Кадур бен Садена.

Погони не было, и к девяти часам они благополучно достигли цели. Шейх только что вернулся домой и был встревожен исчезновением дочери, считая, что ее снова похитили разбойники. С пятьюдесятью своими подданными он готов был уже отправиться на поиски в тот момент, когда она сама, в сопровождении Тарзана, прискакала в дуар.

Радость шейха по случаю возвращения его дочери была не меньше, чем чувство благодарности к Тарзану, который провел ее через все опасности пустыни.

Старый шейх принял своего белого друга с почетом. Когда девушка рассказала о схватке со львом, удивлению и расспросам не было конца. Арабы готовы были боготворить победителя в этом страшном поединке. Шейх настаивал на том, чтобы Тарзан непременно оставался его гостем. Он хотел даже принять его в свое племя, и на минуту эта перспектива увлекла Тарзана, мечтавшего навсегда остаться среди полудикого народа, с которым у него установилось взаимное понимание.

Его дружба с девушкой была одной из причин, заставивших серьезно задуматься над предложением шейха. Будь она мужчиной, он бы нисколько не колебался, потому что знал, что, вступая в племя, приобретает вместе с тем и друга, с которым может вдоволь охотиться и рыскать по пустыне. Но в данном случае между ним и ею встанет непроходимая стена условностей, которые у диких народов пустыни еще более обязательны, чем у цивилизованного человечества. Она выйдет замуж за какого-нибудь воина своего племени, и это будет концом их дружбы.

Поэтому он решил отказаться от первоначального решения и сообщил шейху, что будет его гостем в течение недели.

Дни пролетели быстро, шейх и его пятьдесят воинов проводили Тарзана до самых ворот Бу-Саады. Еще в дуаре, когда отряд готовился сесть на лошадей, — девушка подошла попрощаться с Тарзаном.

— Я молилась, чтобы ты остался у нас, — сказала она ему, — а теперь буду молиться, чтобы ты возвратился к нам!

В ее прекрасных глазах была печаль, а уголки рта дрожали. Тарзан был тронут.

— Кто знает? — ответил он ей вопросом и, повернув коня, поскакал вслед за отрядом.

У Бу-Саады он распрощался с шейхом и его воинами. У него были основания пробраться в город как можно более незаметно. Он поделился своими соображениями с шейхом, и тот вполне одобрил их. Отряд арабов должен был первым вступить в город, не обмолвившись о нем ни словом. Вслед за ними он тоже проберется туда и остановится в каком-нибудь уединенном постоялом дворе.

Под покровом темноты, не замеченный никем, Тарзан проник в город. На другой день, пообедав вместе с Кадур бен Саденсм, он отправился в тот отель, где останавливался раньше. Достигнув его окольными путями, Тарзан встретил у входа его владельца. Тот, казалось, был удивлен, увидя своего постояльца живым.

— Да, на имя господина пришла почта. Он может получить ее. Нет, нет, он никому не скажет, что господин возвратился из путешествия.

Несколько писем было передано Тарзану. Одно — от его начальника с приказанием прервать работу в Алжире и с ближайшим же пароходом поспешить в Кейптаун, где он и получит дальнейшие инструкции у лица, имя и адрес которого прилагались при этом, Тарзан решил покинуть Бу-Сааду ранним утром следующего дня.

Затем Тарзан отправился к капитану Жерару, который, по словам хозяина отеля, накануне вернулся во главе своего отряда. Он застал капитана дома. Тот был приятно изумлен и обрадован, увидя Тарзана здоровым и невредимым.

Тарзан объяснил капитану, что заблудился в пустыне и долго бродил по пескам, пока не набрел на шатры Кадур бен Садена, который и доставил его в город.

После этого Тарзан распрощался с Жераром и поспешил обратно к шейху, от которого узнал интересную новость. Какой-то чернобородый европеец поселился с недавнего времени в Бу-Сааде. Он носит арабское одеяние, не так давно его рука была на перевязи. Последние дни его не было в Бу-Сааде, а теперь он снова появился на улицах города. Местопребывание его известно. Тарзан решил навестить европейца.

В глубине узкой, извилистой и грязной улицы он нашел указанный дом. Ветхая лесенка вела ко входной двери, рядом с которой было маленькое окошечко. Тарзан подкрался к нему и заглянул внутрь.

Комната была освещена. У стола сидели Роков и Жернуа. Жернуа говорил:

— Роков — вы дьявол! Вы заставили меня расстаться с последними остатками моей совести. Вы довели меня до убийства, так как кровь Тарзана на моих руках. Если бы Павлович не знал моей тайны, я бы убил вас тут же на месте.

Роков засмеялся.

— Вы никогда не сделаете этого, дорогой мой, — сказал он. — В тот момент, как я паду мертвым, Алексей тотчас же поставит военное министерство в известность о ваших делишках. Будьте благоразумны! Я — ваш лучший друг. Разве я не защищал вашу честь так же, как свою собственную?

Жернуа усмехнулся.

— Вы должны уплатить еще некоторую сумму денег, — продолжал Роков, — и отдать мне документы. После этого, даю вам слово, я не буду больше беспокоить вас.

— Еще бы, — ответил Жернуа, — вы отбираете у меня последние деньги и единственно важную военную тайну, которой я обладаю. Вы должны были бы платить мне за сообщение. Вместо этого мне еще приходится откупаться от вас деньгами.

Роков, казалось, не обратил внимания на последние слова лейтенанта.

— Да или нет? — спросил он. — Я даю вам три минуты на размышление. Если вы не согласитесь, то сегодня же вам будет предъявлено властями то же самое обвинение, которое было предъявлено Дрейфусу, с той, правда, существенной разницей, что тот не был виновен.

Несколько мгновений Жернуа сидел с опущенной головой. Наконец он поднялся и вынул из кармана какие-то бумаги.

— Вот, — сказал он глухим голосом, — я приготовил их, так как знал, что этим все кончится. — Он протянул их Рокову. Тот с улыбкой злобного торжества схватил драгоценные документы:

— Хорошо, Жернуа, больше я вас не буду беспокоить — по крайней мере до тех пор, пока у вас не накопится еще денег и секретных бумаг.

— Никогда! — прошептал Жернуа. — В другой раз я убью вас! Я хотел это сделать сегодня. Целый час перед тем, как прийти сюда, я сидел за своим столом, положив рядом бумаги и заряженный револьвер. Я долго думал и не мог решить, что захватить с собой. Но в другой раз выбор будет не так труден, потому что я уже приготовился к нему. Вы рисковали сегодня своею жизнью, Роков, не дразните же судьбу в другой раз!

С этими словами он направился к выходу. Тарзан прижался к стене, рассчитывая, что открываемая дверь скроет его. На пороге показался Жернуа, за ним — Роков. Никто не говорил ни слова, Жернуа быстро спустился с лестницы. Тарзан услыхал вздох облегчения, вырвавшийся из груди Рокова, который вошел в комнату и прикрыл за собою дверь.

Тарзан подождал, пока Жернуа скроется из виду, затем толкнул дверь и очутился в комнате. Он приблизился к Рокову прежде, чем тот успел подняться со стула. Узнав Тарзана, он побледнел.

— Это… вы?

— Я, — ответил Тарзан.

— Что вам нужно?.. — испуганно прошептал Роков, увидя недобрый блеск глаз Тарзана. — Вы пришли убить меня? Вы не смеете!

— Нет, я смею сделать это, — в голосе Тарзана звучали гневные нотки — Никто не знает, что вы находитесь здесь и что я пришел сюда. Павлович согласно вашей же инструкции известит всех, кого надо, что это сделал Жернуа. Вы должны быть убиты, Роков, и я убью вас.

Стальные пальцы сжали горло авантюристу. Роков сопротивлялся понапрасну. В руках Тарзана он был похож на мышь, попавшую кошке в лапы.

Тарзан усадил его в кресло и ослабил мертвую хватку:

— Я дал вам возможность почувствовать, ощутить смерть. Но на этот раз не убью вас. Щажу только ради той женщины, несчастьем которой является родство с вами. Но помните, щажу в последний раз. Если и впредь вы будете беспокоить ее, или ее мужа, или меня — если я услышу, что вы вернулись во Францию или во французские колонии, — я докончу то, что начал сегодня.

Затем Тарзан повернулся к столу и взял лежащие на нем бумаги. Роков тяжело дышал.

Тарзан просмотрел оба документа. Роков успел только наскоро пробежать их глазами. Вряд ли он мог зрительно запомнить то количество цифровых данных, которые делали их неоценимыми для врагов Франции.

— Это понравится начальнику штаба, — Тарзан сунул бумаги в карман.

Роков застонал. Он не осмелился ничего сказать.

На следующее утро Тарзан выехал из Бу-Саады на север. Проезжая мимо отеля, он увидел на веранде лейтенанта Жернуа. Заметив Тарзана, тот побледнел, как полотно. Тарзан хотел бы избежать этой встречи, но раз она состоялась, ему не оставалось ничего иного, как издали поздороваться с лейтенантом. Жернуа невольно ответил на его приветствие, провожая его полными ужаса глазами. Казалось, живой мертвец смотрел на появившееся перед ним привидение.

В Сиди-Аиссе Тарзан встретил знакомого офицера.

— Вы из Бу-Саады? — спросил тот. — Вы ведь выехали рано утром и, наверное, ничего не слыхали о бедняге Жернуа?

— Я попрощался с ним при отъезде, — ответил Тарзан. — В чем дело?

— Он застрелился сегодня, в восемь часов утра.

На второй день пути Тарзан достиг Алжира. До отхода корабля в Кейптаун оставалось два дня. Это время он посвятил составлению подробного отчета о своей командировке. Отправляя пакет в военное министерство, Тарзан не положил туда добытых документов, решив либо передать их доверенному агенту, либо отвезти в Париж лично.

Когда он вступил на корабль, два человека следили за ним. Оба были великолепно одеты и начисто выбриты. Более высокий из них имел рыжие волосы и, вместе с тем, густые черные брови.

Повинуясь указаниям своего начальства, Тарзан путешествовал теперь инкогнито, под именем Джона Колдуэлла, из Лондона. Он не понимал, зачем это нужно, и ломал голову над тем, что ему придется делать в Кейптауне.

— Хорошо, — подумал он. — что я отделался от Рокова. Он уже начал надоедать мне.

За обедом Тарзан оказался рядом с молодой дамой, сидевшей по левую руку от капитана. Тот представил ее:

— Мисс Стронг.

Где он слыхал это имя? Оно было хорошо знакомо ему. Вдруг мать девушки дала ему в руки ключ к разгадке, назвав дочь Элоизой, Элоиза Стронг!.. Сколько воспоминаний связано у него с этим именем!

Ей было адресовано письмо Джен Портер, из которого он узнал о любви к нему прекрасной девушки. Он живо помнит ту ночь, когда украл это письмо со стола, в хижине своего покойного отца, где Джен Портер писала его поздно ночью, не подозревая, что пристальные глаза лесного зверя следят за нею из темноты…

Теперь он воочию увидел Элоизу Стронг — лучшую подругу Джен Портер.

Оглянемся на несколько месяцев назад и перенесемся на маленькую железнодорожную станцию в северном Висконсине. Шесть человек на перроне ожидают поезд, который должен увезти их на юг.

Профессор Архимед Портер, заложив руки за спину, прохаживается вдоль платформы под бдительным надзором своего верного секретаря Самюэля Филандера. Увлеченный своими мыслями профессор дважды уже порывался спуститься с платформы и скрыться в лесной чаще, и оба раза его выручали неусыпные заботы мистера Филандера, возвращающего ученого мужа на место.

Джен Портер, дочь профессора, вяло и принужденно разговаривала с Уильямом Сесилем Клейтоном и Тарзаном. Внутри станции, в зале для ожидания, за несколько минут до этого произошло объяснение, разбившее счастье двух человек. Уильяма Сесиля Клейтона не было в числе этих двух.

За спиной Джен Портер стояла верная Эсмеральда. Она была счастлива. Разве она не возвращалась в родной Мерилэнд?

В вечернем тумане она уже заметила мелькнувшие вдали огоньки приближающегося поезда. Мужчины начали собирать вещи. Вдруг Клейтон воскликнул:

— Черт возьми! Я забыл свое пальто в зале!

— Прощай, Джен, — сказал Тарзан, протягивая ей руку. — Будь счастлива.

— Прощай, — тихо ответила девушка. — Постарайся забыть меня… Нет, нет! Мне будет тяжело думать, что ты позабыл меня…

— Не бойся этого, — ответил он. — Мне следовало бы забыть тебя. Это было бы легче, чем жить с постоянной мыслью о том счастье, которое ушло от меня. Ты будешь счастлива. Скажи всем, что я возвращаюсь в Нью-Йорк. С Клейтоном мне не хочется прощаться. Я не должен сердиться на него, но я не могу оставаться спокойным, когда переда мною находится человек, разлучивший меня с любимой.

Пока Клейтон искал свое пальто, ему попалась на глаза телеграмма, валявшаяся на полу. Он поднял ее и стал читать. И вдруг сразу позабыл о своем пальто, о приближающемся поезде, обо всем окружающем, кроме этого маленького листка желтой бумаги. Он перечитал ее дважды, пока уяснил ужасное значение того, что было там написано.

До этого момента он был английским аристократом, гордым владельцем громадных богатств; как только он прочел телеграмму — он превратился в человека без титула и состояния.

Это была депеша д’Арно, адресованная Тарзану:

Он пошатнулся, будто получил смертельную рану. В этот момент до него донесся зов его спутников. Поезд уже подошел к платформе. Машинально он взял свое пальто. Он расскажет им все в поезде, решил он.

Уже в купе заметил Клейтон, что Тарзана нет с ними.

— Где Тарзан? — спросил он Джен Портер. — В другом вагоне?

— Нет, — ответила она. — В последний момент он решил вернуться в Нью-Йорк. Оттуда он уезжает во Францию.

Клейтон задумался. Он старался найти подходящие слова для объяснения с Джен Портер по поводу постигшего его несчастья. Согласится ли она теперь выйти за него замуж, — и быть просто госпожой Клейтон? Предъявит ли Тарзан свои права на титул и состояние лорда Грэйстока? Он ведь знал содержание телеграммы, когда спокойно заявил, что ему неизвестны его родители, и признал, что обезьяна Кала могла быть его матерью. Быть может, он сделал это из любви к Джен Портер?

Он не находил другого, более вероятного объяснения. Если Тарзан не обратил внимания на содержание этой телеграммы, можно было ожидать, что он никогда не предъявит прав на титул и состояние Грэйстока.

Какое имеет право он, Уильям Сесиль Клейтон, поступать наперекор желанию этого странного человека, противиться его самопожертвованию? Если Тарзан сделал это ради благополучия Джен, то почему он, чьим заботам она вверена, будет подвергать опасности ее счастье?

Его первый благородный порыв — открыть истину и уступить права их законному владельцу — стушевался за множеством всяких софистических доводов, выдвинутых чувством самосохранения. Все это время он был мрачен и задумчив Он не мог отогнать от себя мысли, что в один прекрасный день Тарзан пожалеет о своем великодушии и потребует все, принадлежащее ему по закону.

Когда они прибыли в Балтимору, Клейтон решил выяснить мнение Джен Портер насчет возможности ускорения их свадьбы.

— Что вы понимаете под скорой свадьбой? — спросила она.

— То, чтобы она состоялась в ближайшие дни. Я должен возвратиться в Англию; мне хотелось бы, чтобы к этому времени вы были моей женой.

— Я не могу приготовить все к этому сроку, — отвечала Джен. — Мне нужен, по крайней мере, месяц.

Ее ответ разочаровал его.

— Хорошо, Джен, — сказал он, — вы разбиваете мои надежды, но я покоряюсь: я отложу свое возвращение в Англию на один месяц, тогда мы поедем вместе, хорошо?

Когда назначенный срок пришел к концу, она сумела найти другие отговорки и препятствия, так что Клейтон, в конце концов, был принужден вернуться в Англию один.

Несколько писем, которыми они обменялись между собой, нисколько не приблизили его надежд. Тогда он задумал пригласить профессора Портера со всем его семейством, включая Филандера и Эсмеральду, к себе в Англию, надеясь, что здесь Джен не будет так бояться шага, который она не решалась сделать.

Получив приглашение Клейтона, профессор Портер тотчас же объявил, что на следующей неделе он и все его домочадцы едут в Лондон.

Но и в Лондоне Джен Портер не стала сговорчивее.

Она находила один предлог за другим, и когда, наконец, лорд Теннингтон пригласил их всех объехать вокруг Африки на его яхте, она с радостью приняла предложение, решительно отказавшись венчаться до возвращения в Лондон. Между тем, путешествие должно было продлиться около года, так как, по плану Теннингтона, они должны были по Средиземному и Красному морю добраться до Индийского океана, а затем плыть вдоль восточного берега черного материка, заходя в каждый заслуживающий и не заслуживающий особого внимания порт.

Случилось так, что в один прекрасный день два судна прошли через Гибралтар. Меньшее из них — нарядная белая яхта — взяла курс на восток, унося на своей палубе молодую девушку, печально смотревшую вдаль. Мысли и сердце девушки были далеко отсюда, в тенистой чаще тропических джунглей.

А на палубе большого судна, взявшего курс на запад, сидел мужчина рядом с другой девушкой. Они любовались игрой волн и белыми барашками на горизонте. Шедшая навстречу яхта поравнялась с ними и, продолжая свой путь, вскоре скрылась вдали. Разговор, прерванный появлением яхты, возобновился.

— Да, — сказал мужчина, — мне нравится Америка и американцы. Я знал там прекраснейших людей. Я вспоминаю одну семью из вашего города, мисс Стронг, к которой я чувствовал особенную симпатию — профессора Портера и его дочь.

— Джен Портер? — воскликнула девушка. — Вы знали Джен Портер? Ведь это — мой лучший друг! Мы росли вместе и знаем друг друга чуть ли не со дня рождения.

— В самом деле! — ответил он, улыбаясь.

— И вот теперь, когда мне кажется, что я теряю ее, у меня на душе особенно тяжело.

— Теряете? — воскликнул Тарзан. — Что это значит? Ах, да, я понимаю. Ведь она выходит замуж и будет жить, как будто, в Англии?

— Да, — ответила она, — и самое печальное во всем этом, что она выходит не за того, кого любит. О, это так ужасно! Выходить замуж из чувства долга! Я считаю это недопустимым и часто говорю ей об этом. Но она решила окончательно. Она убедила себя в том, что обязана выйти замуж за лорда Грэйстока.

— Мне жаль ее, — сказал Тарзан.

— А мне жаль того, кого она любит, — ответила девушка, — потому что он по-настоящему любит ее… Я никогда не встречала его, но, судя по рассказам Джен, — это удивительный человек. Говорят, он родился в африканских дебрях и был воспитан дикими человекообразными обезьянами. Он никогда не видел белых людей до тех пор, пока профессор Портер и его спутники не нашли его во время экспедиции. Они привезли его в цивилизованный мир, он стая человеком, — и в довершение всего влюбился в Джен, а она — в него, хотя она и не знала об этом до того, как обещала свою руку лорду Грэйстоку.

— Удивительно, — пробормотал Тарзан, стараясь незаметно перевести разговор на другую тему.

Ему было бесконечно приятно слышать от Элоизы Стронг о ее подруге, но когда темой разговора становился он сам, смущался. Он вздохнул свободнее при появлении маг ери Элоизы. Разговор перешел на обыденные темы.

Ближайшие дни не принесли ничего нового. Небо было ясно. Корабль шел к югу с прежней скоростью. Тарзан не расставался с мисс Стронг и ее матерью. Почти все время проводили они на палубе, читая, беседуя, фотографируя. С наступлением сумерек они прогуливались вдоль борта.

Однажды Тарзан застал мисс Стронг разговаривавшей с каким-то не известным ему господином. Тот, заметив приближение Тарзана, поспешил раскланяться.

— Подождите, мосье Тюран, — сказала мисс Стронг, — вы должны познакомиться с мистером Колдуэллом.

Они поклонились друг другу. Когда Тарзан взглянул в лицо мосье Тюрана, он был поражен страшным сходством его с одним, очень хорошо ему знакомым человеком.

— Кажется, я имел удовольствие встречаться с вами раньше, — сказал он, — хотя и не могу вспомнить, при каких обстоятельствах.

Тюран как будто почувствовал себя несколько смущенным.

— Не знаю, сударь, — ответил он. — Может быть. Нечто подобное кажется и мне.

— Мосье Тюозн посвящает меня в тайны мореплавания, — объяснила девушка.

Тарзан не принял участия в возобновившемся разговоре. Он был занят мыслью о том, где приходилось ему встречать этого субъекта, внезапно солнце показалось из-за облаков, и девушка попросила Тюрана отодвинуть ее кресло в тень. Тарзан заметил на руке, которою он взялся за спинку кресла, шрам. Этого было достаточно: цепь ассоциаций довершила догадку.

Тюран все старался подыскать предлог для того, чтобы покинуть девушку и своего нового знакомого.

Низко поклонившись мисс Стронг и кивнув головой Тарзану, он направился к спуску в каюты.

— Одну минуту, — остановил его Тарзан. — Если мисс Стронг позволит мне, я немного провожу вас. Я сейчас вернусь, мисс Стронг.

Тюран угрюмо посмотрел на него. Когда они завернули за угол, Тарзан остановился, опустив тяжелую руку на плечо своего спутника.

— Что вы замышляете теперь, Роков? — спросил он.

— Я покидаю Францию, как обещал вам, — ответил тот.

— Я это вижу, — сказал Тарзан, — но слишком хорошо знаю вас, чтобы поверить, что ваше пребывание на одном судне со мной можно объяснить случайным совпадением. Если бы я мог поверить в это, то уже один факт, что вы изменили свою внешность, убедил бы меня в обратном.

— Ну, что же, — огрызнулся Роков, — судно идет под английским флагом, и я имею полное право находиться на его борту, — так же, как и вы. Ведь и вы едете под чужим именем!

— Не будем спорить об этом, Роков. Вот что я хочу вам сказать: оставьте в покое мисс Стронг, она — порядочная девушка!

Роков покраснел от злости.

— Если же вы забудете это, я брошу вас за борт, — продолжал Тарзан. Затем он повернулся и оставил Рокова, дрожавшего от еле сдерживаемой ярости.

Он не видел его в течение двух-трех дней. Но Роков не бездействовал: он сидел у себя в каюте вместе с Павловичем обдумывая планы.

— Я бы сбросил его в море сегодня же, — воскликнул он, ударяя кулаком по столу, — если бы знал точно, что бумаги не находятся в каком-нибудь из его карманов. Нет смысла выбрасывать их в океан. Если бы ты не был таким трусом, Алексей, то сумел бы пробраться в его каюту и найти документы.

Павлович улыбнулся.

— Почему же ты сам не возьмешься за это?

И снова начался долгий разговор шепотом. Роков в чем-то убеждал и наконец убедил своего товарища.

Два часа спустя Павлович, дождавшись, когда Тарзан ушел из каюты, прокрался туда. Роков остался снаружи, чтобы предупредить своего товарища в случае опасности. Гот в это время обшаривал вещи Тарзана. Его поиски были напрасны. Он уже побледнел от досады, как вдруг на глаза попалась куртка, которую перед уходом снял Тарзан. Через секунду он держал в руках казенный конверт. После беглого осмотра угрюмое лицо Павловича осветилось улыбкой.

Он покинул комнату, и сам Тарзан не сказал бы, что в его отсутствие кто-либо прикасался к его вещам: Павлович был большим мастером своего дела.

Когда он передал пакет Рокову, тот вызвал лакея и заказал бутылку шампанского.

— Нам нужно поздравить друг друга, дорогой Алексей, — сказал он.

— Нам повезло, Николай, — ответил Павлович, — очевидно, он всегда держал эти бумаги при себе и только в этот раз, переменив костюм, позабыл переложить их из кармана в карман. Воображаю, что будет, когда он откроет пропажу. Я боюсь что он сразу возьмется за тебя. Зная, что ты — на борту, он первым заподозрит тебя.

— Это не важно, кого он будет подозревать в краже завтра, — со злой усмешкой сказал Роков.

Вечером, попрощавшись с мисс Стронг, Тарзан стоял, облокотившись на борт, и любовался морем. Он выходил на палубу каждую ночь, простаивая иногда больше часу. И те, кто наблюдал за ним со дня отплытия из Алжира, знали его привычку.

И в эту ночь, так же, как и всегда, чьи-то внимательные глаза не переставали следить за ним. Вот последний пассажир покинул палубу. Поблизости не было ни души. Ночь выдалась темная, безлунная. Все предметы на палубе едва различались в темноте. Всплески волн, шум винта, пыхтение машины, — все это заглушало осторожные шаги двух человек, подкрадывавшихся к Тарзану.

Они подошли совсем близко к нему. Один из них дал знак. Разом набросились они на свою жертву, схватили ее за ноги и прежде, чем Тарзан успел опомниться, — он очутился за бортом и с плеском погрузился о волны океана.

Элоиза Стронг через иллюминатор своей каюты смотрела на темное море. Внезапно перед ее глазами мелькнуло и упало в воду что-то, чего она не успела рассмотреть. Был ли то человек? Она прислушалась, не слышно ли тревожного крике «человек за бортом!» Все было спокойно и тихо на корабле. Все было спокойно и тихо на поверхности моря…

На следующий день место Тарзана за завтраком пустовало. Любопытство мисс Стронг было возбуждено, так как ее новый знакомый, мистер Колдуэлл, никогда не пропускал случая позавтракать вместе с ней и ее матерью.

Когда она отдыхала после завтрака, сидя на палубе, проходивший мимо Тюран не преминул обменяться с ней несколькими словами. Он, казалось, был в прекрасном настроении, держал себя чрезвычайно любезно, и мисс Стронг подумала: «Как мил этот Тюран!»

Время тянулось очень медленно. Девушка скучала без мистера Колдуэлла, который понравился ей с первого взгляда. Он так интересно рассказывал о своих странствиях. У него была привычка проводить остроумные параллели между дикими животными и цивилизованными людьми, что обличало в нем глубокое знание первых и скептическое, почти циничное отношение ко вторым.

Она качала серьезно интересоваться причиной столь долгого отсутствия мистера Колдуэлла и как-то невольно совместила в мыслях этот факт с таинственным падением в воду неведомого ей предмета. Она спросила Тюрана, не видел ли он мистера Колдуэлла сегодня. Он ответил, что нет.

— Его не было за завтраком, да и вообще он не появлялся сегодня на палубе, — объяснила девушка.

Тюран сделал вид, что чрезвычайно озабочен этим.

— Я не имел удовольствия быть близко знакомым с господином Колдуэллом, кажется, он — весьма достойный человек. Возможно, он плохо себя чувствует, а потому решил остаться в каюте. В этом нет ничего странного.

— Нет, — ответила девушка, — это не было бы странным, конечно, но, к несчастью, по женской привычке я встревожена каким-то глупым предчувствием, что с ним случилось что-то недоброе. Это очень странное ощущение — будто его нет больше на борту корабля…

Тюран рассмеялся.

— Простите, мисс Стронг, — шутливо спросил он, — где же он может быть? Мы уже много дней не видели ни полоски земли на горизонте.

— Конечно, это странно, — согласилась она, — но не стоит ломать голову над этим. Лучше я попробую найти мистера Колдуэлла, — и она подозвала проходившего мимо слугу.

«Это будет немножко труднее сделать, чем ты думаешь», — сказал про себя Тюран, но вслух он мог только одобрить решение девушки.

— Будьте добры разыскать мистера Колдуэлла, — сказала Элоиза слуге, — и передать, что его друзья очень обеспокоены его долгим отсутствием.

— Вам, кажется, оченв нравится мистер Колдуэлл? — осведомился Тюран.

— Он прелестен, — ответила девушка, — мама влюблена в него.

Через несколько минут слуга вернулся с сообщением, что господина Колдуэлла нет в каюте.

— Я не могу разыскать его, мисс Стронг, и, — он запнулся, — понял, что кровать пустовала всю ночь. Я думаю, об этом следует доложить капитану.

— Конечно! — воскликнула Элоиза. — Я сама пойду с вами к нему. Это ужасно! Я так и знала, что произошло что-то недоброе… Предчувствие не обмануло меня.

Капитан принял встревоженную девушку и смущенного слугу. Он выслушал их очень внимательно и спросил:

— Уверены ли вы, мисс Стронг, что видели сегодня ночью падение какого-то тела в воду?

— Я не могу сомневаться в этом, но вместе с тем не могу утверждать, что упал человек, так как не слышала крика. Но если мистера Колдуэлла нет на борту корабля, то я готова допустить, что это именно он упал в воду.

Капитан тотчас же приказал тщательно осмотреть весь корабль сверху донизу. Мисс Стронг заперлась в своей каюте, ожидая результатов поисков. Капитан задал ей много вопросов о господине Колдуэлле, но она почти ничего не могла сказать. Только теперь сообразила она, как мало мистер Колдуэлл рассказывал о себе и о своем прошлом. Он родился в Африке, а воспитывался в Париже, — вот и все, что она знала о нем, да и то потому, что он сообщил это, желая рассеять ее недоумение — почему он, англичанин, говорит по-английски с таким сильным французским акцентом.

— Рассказывал ли он вам о каких-нибудь врагах? — спросил капитан.

— Никогда.

— Простите, не был ли он, по вашему мнению, мисс Стронг, пристрастен к спиртным напиткам?

— Не знаю, пил ли он вообще, но, во всяком случае, за полчаса до того, как я видела падение предмета, он был вполне трезв.

— Все эго очень странно, — сказал капитан. — Если его нет на корабле, мисс Стронг, го остается только предположить, что он выброшен за борт, а тот факт, что вы не слышали крика, наводит меня на мысль, что он уже был это время мертв, то есть убит.

Девушка вздрогнула.

Через час помощник капитана пришел с известием, что осмотр корабля окончен.

— Мистера Колдуэлла нет на борту, — сообщил он.

— Я думаю, мистер Брентли, — сказал капитан, — что здесь нечто более серьезное, чем просто несчастный случай Я бы хотел, чтобы вы лично внимательно осмотрели асе вещи мистера Колдуэлла. Может быть, это поможет в наших розысках.

— Хорошо, — ответил мистер Брентли и ушел исполнять поручение.

Элоиза Стронг пала духом. Два дня она не выходила из каюты, и, когда, наконец, снова появилась на палубе, лицо ее было смертельно бледно, с большими темными кругами под глазами.

К ней подошел Тюран.

— Как это ужасно, мисс Стронг, — сказал он, — я не могу опомниться до сих пор!

— Я тоже, — слабым голосом ответила ему девушка. — Мне кажется, что его бы спасли, если бы я подняла тревогу сразу.

— Вам не в чем упрекать себя, мисс Стронг, — заметил Тюран, — ни в коем случае это не было вашей ошибкой. Всякий поступил бы так же на вашем месте. Кто мог бы подумать, что предмет, падающий в воду с борта корабля, должен быть непременно человеком. Нет, вы не должны себя винить ни в чем! Вы и так сделали много, сообщив обо всем капитану и дав необходимые разъяснения.

Девушка не могла не поблагодарить своего утешителя. Она как-то привыкла к нему и почти не расставалась с ним в последние дни.

Главным желанием Тюрана было сойти с парохода в первом же порту. Он завладел нужными документами, — ему больше нечего делать на пароходе. Он хотел вернуться назад в Петербург.

Но тут новая идея мелькнула у него в голове. Он успел узнать стороною, что мисс Стронг — уроженка Балтиморы и богатая наследница. Овладеть ее наследством — это ли не заманчивая перспектива? Поэтому Тюран решил продолжить путешествие.

Мисс Стронс сообщила ему, что собирается с матерью посетить своего дядю в Кейптауне и погостить у него. Она была в восторге узнав, что и Тюран будет там.

— Я надеюсь, что мы продолжим наше знакомство и на суше, — сказала она. — Вы навестите нас с мамой в Кейптауне?

Тюран сделал вид, что не знает о неприязни к нему матери Элоизы Стронг, которая была не в большом восторге от него и вряд ли желала видеть в числе близких знакомых дочери.

— Я не знаю, почему он мне не нравится, — сказала она как-то своей дочери, — Он с виду вполне порядочный человек во всех отношениях, но иногда в его глазах блеснет что-то такое, что производит на меня очень неприятное впечатление.

Девушка рассмеялась.

— Ты подозрительна, мама, — сказала она.

— Может быть. Все же мне хотелось бы видеть сейчас вместо него бедного мистера Колдуэлла.

— Мне тоже, — ответила дочь.

Тюран стал частым гостем в доме дяди Элоизы Стронг в Кейптауне. Постепенно девушка все больше и больше подпадала под его влияние. Он нравился ей своим умением держаться, своей готовностью быть полезным каждому. Тюран стал у них своим человеком. Наконец, выбрав удобный момент, он сделал предложение. Мисс Стронг была смущена. Она не знала, что ответить.

— Я никогда не думала, что вы на это решитесь, — сказала она ему. — Я всегда смотрела на вас как на друга. Я не дам сейчас ответа. Забудьте, что вы просили меня стать вашей женой. Будем друзьями, как мы были до сих пор, а я буду стараться узнать вас с иной стороны, чем знала до сих пор. Может быть, я открою, что мое чувство к вам — больше, нежели простая дружба. До сих пор у меня не было мысли, что я люблю вас.

Это вполне удовлетворило мосье Тюрана. Он пожалел только, что несколько поторопился с предложением.

— С первой нашей встречи, Элоиза, — сказал он, — я полюбил вас. Я готов ждать, так как убежден, что моя большая и чистая любовь будет вознаграждена, в конце концов. Мне только хочется знать, любили ли вы кого-нибудь?

— Я никогда не была влюблена, — ответила она, и Тюран совсем успокоился. Придя домой, ночью он мысленно приобретал себе паровую яхту и строил мраморную виллу на Принцевых Островах.

На следующий день Элоизу Стронг ждал необыкновенный сюрприз. Она столкнулась лицом к лицу с Джен Портер, выходившей из ювелирного магазина.

— Джен! — воскликнула она. — Откуда ты взялась! Я не верю своим глазам!

— Боже мой! — воскликнула не менее изумленная Джен.

Подруги обнялись и звонко расцеловались.

Вскоре все разъяснилось. Элоиза узнала, что яхта лорда Теннингтона простоит у Кейптауна целую неделю, а потом тронется дальше, на этот раз вдоль западного берега черного материка, к берегам Англии.

— Вернувшись туда, — закончила свой рассказ Джен, — я должна выйти замуж.

— Значит, ты еще не замужем? — спросила Элоиза.

— Нет еще, — ответила Джен, добавив совсем некстати. — Я хотела бы, чтобы Англия была отсюда на расстоянии миллиона миль!

Начались взаимные визиты обитателей яхты и родственников Элоизы. Устраивались обеды, пикники, прогулки по окрестностям для развлечения приезжих гостей. Тюран везде был желанным гостем. Он сам устроил обед для мужской компании, очаровав лорда Теннингтона своим гостеприимством.

Однажды миссис Стронг, Элоиза и Тюран гостили у лорда Теннингтона на яхте. Мисс Стронг объявила, что несмотря на удовольствие, которое доставляет ей жизнь в Кейптауне, видимо, придется покинуть его. Она получила известие из Балтиморы, вынуждающее ее возвратиться домой как можно скорее.

— Когда вы уезжаете? — спросил Теннингтон.

— В начале недели.

— В самом деле? — воскликнул Тюран. — Вот счастливое совпадение! Я тоже решил вернуться как можно скорее на родину. Могу ли надеяться иметь честь сопровождать вас?

— Это очень любезно с вашей стороны, мосье Тюран, — ответила мисс Стронг. — Я очень рада быть под вашим покровительством, — В глубине души она, однако, очень хотела отделаться от него.

— Клянусь небом! — воскликнул лорд Теннингтон. — Мне пришла в голову прекрасная идея!

— Не сомневаюсь в этом, — прервал его Клейтон, — она и не может быть иной, если зародилась в вашей голове. Уж не собираетесь ли вы плыть в Китай через Северный полюс?

— Великолепная острота, Клейтон! — отпарировал Теннингтон. — Нет, дорогой мой! Идея действительно прекрасна. Вы подтвердите это, познакомившись с нею. Мы отплываем в начале недели вместе с миссис Стронг, мисс Стронг и Тюраном.

— Лорд Теннингтон! Вы не даете нам времени даже поблагодарить вас, тем более — решить, можем ли мы принять ваше любезное приглашение, — сказала миссис Стронг.

— Но ведь вы согласны? — убежденно ответил ей Теннингтон.

Таким образом, было решено, что они отправятся в путь в следующий понедельник.

Два ближайших дня девушки провели в каюте Элоизы, рассматривая фотографии, которые она успела проявить и напечатать в Кейптауне. Карточек было бесчисленное множество, но Элоиза не уставала давать объяснения своей подруге. Джен с интересом слушала.

— Посмотри, — заметила Элоиза, — вот человек, которого ты должна знать. Несчастный… Я столько раз хотела спросить тебя о нем. — Она держала в руках маленькую фотографию.

— Его звали Джон Колдуэлл, — продолжала Элоиза, — помнишь ли ты его? Он говорил, что встречался с тобой в Америке. Он — англичанин.

— Я не помню такого имени, — ответила Джен. — Дай-ка мне взглянуть.

— Бедняга упал за борт во время плавания, — сказала Элоиза, передавая карточку своей подруге.

— Упал за… Как, Элоиза. Элоиза… Не говори мне, что он погиб, утонул, Элоиза!.. Ты… ведь шутишь…

И прежде, чем удивленная мисс Стронг успела сообразить, в чем дело, ее подруга лишилась чувств.

После того, как Элоиза привела ее в себя, она долго сидела неподвижно, молча глядя на подругу.

— Я не думала, Джен, — сказала Элоиза, — что известие о смерти этого человека так потрясет тебя. Очевидно, он был тебе близок.

— Колдуэлл? — спросила тихо мисс Портер. — Неужели ты хочешь уверить меня, что ты не знаешь настоящего имени этого человека, Элоиза.

— Зачем же, Джен. Я прекрасно знаю, кто он такой: его имя — Джон Колдуэлл, он из Лондона.

— О, Элоиза, мне хотелось бы поверить этому, — со стоном произнесла девушка, — но черты его лица так глубоко запечатлены в моем сердце, что я узнаю и отличу их среди многих тысяч совершенно похожих на него людей.

— Что это значит, Джен, — воскликнула встревоженная Элоиза. — Кто же это?

— Это — Тарзан.

— Джен…

— Я не сомневаюсь, что это был он. О, Элоиза, ты уверена в его гибели? Разве не может быть ошибки?

— Боюсь… что нет… — печально ответила Элоиза. — Мне бы хотелось думать, что ошиблась ты. Между прочим, он говорил мне, что родился в Африке и воспитывался в Париже.

— Да, это он, — прошептала Джен Портер.

— Помощник капитана, осматривавший его багаж, не нашел ничего, что доказало бы, что он — Джон Колдуэлл, из Лондона. На его белье была одна буква «Т» или три буквы «Ж. К. Т.». Мы решили, что он путешествовал инкогнито, под вымышленным именем Джона Колдуэлла.

— Тарзана звали Жаном, — ответила Джен слабым, упавшим голосом. — Он погиб в океане… Невероятно, чтобы такое сердце перестало биться, чтобы его могучие мускулы омертвели навеки. Он — олицетворение жизни и силы — погиб в холодных волнах, стал добычей рыб, — нет, это…

Она не могла продолжать. Рыдания прервали ее на полуслове.

Несколько дней мисс Портер чувствовала себя совсем больной и разбитой. Она никого не хотела видеть, кроме Элоизы и Эсмеральды. Когда, наконец, она снова появилась на палубе, все были поражены происшедшей в ней переменой. Она уже не была прежней живой, подвижной американкой, очаровывавшей всех. Джен превратилась в тихую, грустную девушку, с застывшим на лице выражением безнадежного страдания, которое было понятно только Элоизе.

Друзья старались как-нибудь рассеять и развлечь ее, но все было напрасно. Иногда лорду Теннингтону своими шутками удавалось вызвать улыбку на ее бледных губах, но ненадолго. Большей частью она старалась уединиться на корме яхты, устремив безнадежный взгляд в морскую даль.

Вслед за болезнью мисс Джен несчастья одно за другим обрушились на яхту. Сначала сломалась машина, и целых два дня волны играли судном, как им хотелось, пока снова не завертелся винт и судно опять стало повиноваться штурвалу. Затем, неожиданно для всех, налетел шквал, поломавший и снесший с палубы все закрепленные предметы. Потом два матроса повздорили и подрались, пустив в ход ножи и жестоко поранив друг друга Наконец, в довершение всех бед, третий матрос упал за борт и утонул, прежде чем ему успели оказать помощь.

Пассажиры и экипаж были мрачны и подавлены этими несчастьями. Все ждали худшего. Бывалые моряки изощрялись, вспоминая страшные морские штормы, предвестниками которых являлись и драки на корабле, и падение за борт и внезапный шквал. Долго ждать не пришлось.

Уже следующей ночью яхта на полном ходу налетела на подводный камень. Раздался ужасный треск. Толчок сбил с ног людей и на палубе, и в каютах. Машины остановились. Яхта накренилась. Чувствовалось, что через несколько минут она пойдет ко дну.

Все бросились на палубу; механик выскочил из машинного отделения и доложил капитану, что вода проникает через большую дыру в нижней части судна и уже затопила трюмы.

Появились матросы, поднятые водою со своих коек.

— Стойте, — крикнул Теннингтон, — пусть дамы спускаются в каюты и соберут свои вещи. Может быть, дело не так уж и плохо, но нам следует сесть в лодки. Лучше быть готовыми ко всему. Ну же, ступайте скорее! А вы, капитан, пошлите какого-нибудь знающего человека вниз. Пусть он установит истинные размеры повреждения. Пока же дайте команду спустить лодки!

Властный, уверенный голос лорда Теннингтона прекратил панику. Через минуту все были заняты исполнением его приказаний. Дамы поднялись на палубу с вещами, лодки были спущены на воду; помощник капитана, сходивший в трюм, явился с докладом.

Вряд ли, однако, нужно было его свидетельство, что «Алиса» пойдет ко дну с минуты на минуту.

— Да, сударь, — произнес капитан, заметив смущение своего помощника.

— Мне не хочется волновать женщин, сударь, по-моему, судно не продержится на воде и десяти минут. В трюме — дыра, через которую свободно может пройти лошадь.

«Алиса» накренилась еще больше и начала погружаться в воду. Ее корма поднялась высоко над поверхностью моря. Четыре лодки были благополучно заполнены пассажирами и спущены на воду. Джен Портер в последний раз взглянула на злополучную яхту. Раздался ужасный треск. Судовая машина сорвалась с места и перекатилась в носовую часть. Это ускорило гибель судна. Корма встала почти вертикально над поверхностью моря. На секунду тонущий корабль остановился, а затем начал плавно, все быстрей и быстрей погружаться в воду, пока не исчез совсем.

Наступил рассвет. Солнце поднялось над горизонтом, отражаясь в бирюзовой глади моря. Джен Портер спала— солнечный зной разбудил ее Она оглянулась: в лодке были три матроса, Клейтон, Тюран и она. Остальные лодки исчезли, и ничто не нарушало однообразия беспредельной морской равнины.

Они были одни 8 маленькой лодке, среди волн Атлантического океана.

Как только Тарзан очутился в воде, он постарался отплыть как можно дальше от корабля, чтобы не попасть под лопасти винта. Он знал, кого ему следовало благодарить за происшедшее. Удерживаясь на поверхности легкими движениями рук он с некоторой досадой думал о том, что так легко дал себя одурачить Рокову.

Он лежал так некоторое время, следя за удалившимися огнями парохода и вовсе не думая звать на помощь. Этого Тарзан никогда бы себе не позволил, как не позволял всю жизнь: он всегда полагался только на свою силу и выдержку.

Один шанс из ста тысяч, что кто-нибудь подберет его здесь, в океане, или что он сумеет достигнуть земли. И все же, считая необходимым использовать все возможности, Тарзан решил тихонько плыть к предполагаемому берегу, надеясь на своем пути встретить какое-нибудь судно.

Движения его рук были сильны и размашисты; много часов напряженной работы понадобилось бы для того, чтобы утомить стальные мускулы.

Плывя к востоку, руководствуясь расположением звезд, он вскоре почувствовал, что башмаки начинают отягощать его. Скинуть их — было делом одной минуты. Вслед за ними в волнах океана очутились брюки. Он был готов освободиться и от пиджака. Однако, вспомнив о драгоценных бумагах, спрятанных в боковом кармане, Тарзан решил удостовериться в их целости и сохранности. Поэтому, вместо того чтобы скинуть пиджак, он засунул руку в карман, стараясь нащупать содержимое. Карман был пуст.

Теперь он понял, что нечто большее, чем простая месть, заставило Рокова столкнуть его за борт. Рокову нужно было завладеть бумагами, которые отнял у него Тарзан в Бу-Сааде.

Он выругался и бросил свой пиджак и рубашку на потеху волнам. Обнаженный и облегченный, он свободно поплыл прямо на восток.

В первых проблесках зари стали заметны смутные очертания какого-то предмета, поднимавшегося над поверхностью океана. Несколько взмахов — и он добрался до остова разбитого судна.

Тарзан взобрался на него и решил дождаться здесь полного рассвета.

Море было спокойно, разбитое судно слегка покачивалось на волнах, убаюкивая пловца, не смыкавшего глаз в течение двадцати часов. Тарзан устроился на мокрых, скользких досках и вскоре забылся во сне.

Солнечный зной рано разбудил его. Он почувствовал мучительную жажду, забытую в следующий момент, ибо ее заглушила радость сразу двух открытий. Первое— перевернутая и плавающая вблизи спасательная шлюпка, второе — узкая полоска земли, протянувшаяся далеко-далеко, вдоль горизонта.

Тарзан прыгнул в воду и поплыл к шлюпке. Холодные волны океана освежили его. С некоторыми усилиями ему удалось подвести шлюпку к судну и втащить на борт.

Здесь он внимательно осмотрел шлюпку и не обнаружил больших повреждений. Тарзан сделал из обломков подобие весел и направил шлюпку к берегу.

Только после полудня подплыл он к земле настолько, что мог ясно различать очертания ее берегов. Перед ним находился вход в маленькую бухту. Леса и расположенная к северу возвышенность были странно знакомы ему.

Уж не привела ли его судьба снова к родным джунглям?

Когда шлюпка вошла в бухту, последние его сомнения рассеялись. Прямо перед ним, на берегу, в тени девственного леса, стояла знакомая хижина, выстроенная еще до его рождения покойным Джоном Клейтоном, лордом Грэйстоком.

Едва только нос шлюпки мягко врезался в песок, Тарзан спрыгнул на берег. Сердце готово было от радости выскочить из груди. Перед его глазами были снова хижина, берег, ручей, густые джунгли, темная непроходимая чаща.

Мириады птиц с причудливым оперением наполняли окрестности щебетаньем и криками.

Снова Тарзан пришел в родной ему край! Все, что он успел усвоить в цивилизованном мире, сразу отошло на задний план. Громкий, дикий крик раздался над джунглями, — это кричал Тарзан, Тарзан-обезьяна, большой и могучий зверь!

Последовало минутное молчание, а затем прозвучали в ответ: с одной стороны — глухой рев льва Нумы, с другой — испуганный вой исполинской обезьяны.

Тарзан направился к ручью и утолил жажду. Затем он приблизился к хижине. Дверь была закрыта. Он отодвинул засов и вошел внутрь. Там все было по-прежнему: тот же стол, та же кровать, та же колыбель, полки, шкафчики, которые стояли здесь двадцать три года.

Желудок начинал напоминать о себе. Голод заставил Тарзана искать еду. В хижине не было никаких запасов пищи, не было и оружия. Только на стене висела его старая веревка, еше пригодная для охоты. Он перебросил ее через плечо и направился в джунгли.

Тарзан шел тихим, осторожным шагом, как ходит дикий зверь в поисках добычи. Он вглядывался в землю, но, не найдя свежих следов, обратил свое внимание на верхушки деревьев. Вскоре он забрался туда — и уже первый прыжок с ветки на ветку наполнил его сердце радостью. Все сожаления и боль сердца были забыты. Теперь он жил полной жизнью. Теперь он был поистине свободен! Кто бы после этого вернулся в смрадные, грязные города цивилизованного человечества, кто бы предпочел их великому миру и великой свободе джунглей? Только не он!

Еще засветло добрался Тарзан до водопада. Он служил местом постоянного паломничества лесных зверей, утолявших свою жажду студеной и чистой водой.

Здесь же по ночам, в густых зарослях, прятались, поджидая антилопу, громадные кошки Сабор или Нума. Сюда приходил кабан Хорта — и сюда же пришел искать добычи Тарзан, человек-обезьяна.

Устроившись на длинной и низкой ветви, он ждал около часа. Наступили сумерки. Вдруг в густой чаще он услыхал слабый шум, хрустение веток и шуршание раздвигаемой листвы. Это был Нума, лев, вышедший на охоту.

Кто-то приближался по тропинке к водопою. Секундой позже на повороте показался кабан Хорта.

Заросли, в которых прятался Нума, были спокойны, зловеще спокойны. Хорта миновал Тарзана. Еще немного — и Нума бросится на кабана одним прыжком. Тарзан представлял себе, как сверкают глаза Нумы, как он, затаив дыхание, готовится к прыжку и к яростному реву, от которого его жертва застынет на месте, не имея сил бежать от страшных когтей.

Но в тот момент, как Нума уже приготовился к прыжку, проворная веревка упала с верхушки дерева. Петля затянулась на шее Хорты. Нума заметил, что какая-то сила потащила кабана вверх. Лев прыгнул на несчастного кабана, но тот перед самым его носом поднялся в воздух и исчез в густой листве ветвистого дерева. Среди зелени показалось смеющееся лицо Тарзана, сумевшего выхватить у старого льва его добычу прямо из-под носа.

Нума взревел. Злой и голодный, он начал ходить взад и вперед под деревом, не спуская глаз с дерзкого существа. Время от времени он поднимался на задние лапы, опираясь на ствол и точил об него когти. Тарзан же, втащив наверх полузадохшегося кабана, окончательно придушил его. У него не было ножа, и он освежевал тушу при помощи зубов и цепких пальцев, — на глазах у льва, принужденного следить за тем, как кто-то другой ест обед, собственно говоря, предназначавшийся ему.

Наступила ночь, прекрасная африканская ночь.

Тарзан насытился. Цивилизованный стол и французская кухня не уничтожили в нем жажды свежего мяса, свежей горячей крови.

Он вытер руки листьями, перекинул через плечо остатки ужина и, перелетая с ветви на ветвь, пустился в обратный путь.

Нума шел вслед за Тарзаном, не спуская с него горевших в ночной темноте злых глаз. Теперь уже Нума не ревел. Наоборот, он двигался почти бесшумно, как тень большой, чудовищной кошки, — но все же шаги его легко различались Тарзаном.

Тарзан не хотел, чтобы зверь сопровождал его до поляны, на которой стояла хижина. Это значило, что ему бы пришлось ночевать в дупле дерева, а он предпочитал постель из листьев, под крышей, в закрытой хижине. На всякий случай он постарался вспомнить лучшее убежище поблизости. В случае нужды он скроется там. Сотни раз в прошлом приходилось ему на деревьях спасаться от диких зверей и прятаться на ночь в этом дупле.

Терпение Нумы, очевидно, лопнуло. С ревом досады и разочарования лев ушел, надеясь найти себе более доступную пищу. Поэтому Тарзану удалось пробраться в свою хижину и расположиться на ночь на удобной постели.

Так просто и легко Тарзан сбросил с себя тонкий искусственный покров цивилизации — и погрузился, счастливый и довольный, в глубокий сон хищника, наевшегося досыта.

Но и теперь одно только слово любимой женщины способно было вернуть его к чуждой, далекой отсюда жизни и заставить навсегда забыть родные джунгли.

Тарзан спал долго. Он очень устал за предыдущий день, потребовавший большого расхода энергии.

Проснувшись, он прежде всего поспешил к ручью и напился воды. Потом, окунувшись в море, поплавал с четверть часа, вернулся в хижину и позавтракал мясом Хорты. Покончив с трапезой, он припрятал остатки на ужин и, взяв веревку, снова углубился в джунгли. На этот раз он шел на поиски более благородного животного — человека; впрочем, если бы его спросили о правильности этого определения, он назвал бы десятки лесных обитателей, значительно более благородных, по его мнению, чем человек.

Тарзан искал оружие. Вряд ли что-нибудь могло остаться от деревни Мбонга после французской карательной экспедиции, отправленной туда при известии о мнимой гибели д’Арно. Тем не менее это нужно было проверить.

Около полудня он достиг цели, но к своему разочарованию увидел только одни развалины. Поля вокруг деревни исчезли — на их месте уже успел вырасти молодой лес. Не было признака присутствия человека.

Около получаса бродил он среди развалин деревни, надеясь найти брошенное или забытое где-нибудь оружие, но поиски были бесплодны. Он решил идти вверх по ручью, зная, что у воды легче найти человеческое поселение. По пути он подымал полусгнившие бревна в поисках грызунов, влезал на деревья за птичьими яйцами, гонялся по земле за каким-нибудь зверьком, — все больше и больше напоминая повадками обезьяну, какой он был в первые двадцать лет своей жизни.

Тарзан улыбнулся при мысли, что, может быть, в это самое время его друзья сидят в лучшем парижском клубе, куда он захаживал несколько месяцев тому назад. Но он мгновенно останавливал поток воспоминаний, почуяв запах живого существа, которое могло служить ему добычей или угрожать опасностью.

В эту ночь он спал далеко от своего убежища, спрятавшись среди ветвей гигантского дерева, возвышавшегося на сотню футов над землей. Он снова наелся вдоволь, полакомившись мясом оленя Бара, очередной жертвы его петли.

Рано утром Тарзан пустился в дальнейший путь вдоль реки. Так шел он три дня, все вперед и вперед, пока не вступил в совсем не знакомую область джунглей. За деревьями виднелись горы, переходящие в равнины. Здесь на больших пространствах паслись стада антилоп и зебр.

На четвертый день его ноздри уловили новый запах. Это был запах человека. Тарзан обрадовался. Он быстро и бесшумно пробирался между деревьями против ветра, руководствуясь чутьем. Вдруг он заметил в зарослях фигуру черного воина.

Тарзан стал красться за ним, поджидая удобного момента, чтобы пустить в ход веревку. Однако он медлил. Он помнил, что по законам цивилизованного общества нельзя убивать ближнего без причины. Тарзану нужно было оружие; значило ли это, что он имел право убить человека — его владельца?

Чем больше думал Тарзан об этом, тем отвратительнее казалось ему бесцельное убийство. Так дошел он, преследуя воина, до поляны, на которой была расположена большая, окруженная частоколом деревня с домами, похожими на пчелиные ульи.

Воин вышел из лесу, — и тут Тарзан заметил еще одно существо, жадно следившее за черным человеком. Это был лев Нума. Тарзан сообразил сразу, в чем дело. Теперь он почувствовал себя человеком, обязанным защищать подобного себе от нападения дикого зверя — их общего непримиримого врага.

Лев уже приготовился к прыжку. Не было времени долго размышлять. Лез бросился из своей засады на удалявшегося человека. Тарзан вскрикнул, предостерегая жертву. Но когда черный воин обернулся, Нума уже был остановлен на полдороге: петля ловко охватила его шею.

Тарзан действовал так быстро, что не успел рассчитать своих действий. Лев был пойман, но бешено рванулся из петли. Тарзан потерял равновесие и упал на землю в шести шагах от рассвирепевшего зверя. С быстротой молнии лев набросился на нового врага, и беззащитный Тарзан очутился на краю гибели. Черный воин спас его. Он сообразил в одно мгновение, что обязан жизнью этому белому и что только чудо могло бы избавить теперь его спасителя от ударов страшных лап самого грозного из обитателей джунглей.

Он замахнулся своим копьем и что было силы метнул его. Копье попало в цель, угодив льву между лопаток. С ревом бешенства и боли лев обернулся к черному воину. Едва зверь успел сделать несколько шагов, как веревка Тарзана снова остановила его. Тогда он опять бросился на белого, но в ту же минуту в его тело впилась зубчатая тонкая стрела. Снова он остановился. Тарзан успел тем временем привязать веревку к дереву, как можно туже закрепив ее конец.

Воин заметил это. Он понял, в чем дело, и улыбнулся. Тарзан знал, что со львом надо покончить прежде, чем он догадается перегрызть душившую его веревку. В одно мгновение он подбежал к воину и взял у него длинный охотничий нож. Затем он дал знак, чтобы тот не переставал стрелять из лука, а сам попытался приблизиться к зверю с ножом в руке. Лев был разъярен. Он ревел до хрипоты, стараясь достать то одного, то другого из своих врагов, и все туже и туже затягивал петлю на шее. Наконец Тарзан выбрал удобный момент и, подкравшись, нанес ему удар ножом в то место, где шея переходит в спинной хребет. Еще удар и еще. Лев упал.

Тарзан выпрямился во весь рост. Два человека — черный и белый — встретились взглядами над трупом общего врага. Черный приветствовал белого знаком дружбы и мира. Белый понял это приветствие и ответил ему.

Воины Вазири мчались через джунгли к своей деревне. Ружейная стрельба побуждала их торопиться. Залпы выстрелов, гулко разносившиеся по чаще, наконец, начали затихать и постепенно прекратились. Оставалось предположить только одно, — слабо защищенная деревня была захвачена и теперь подвергалась разграблению.

Воины Вазири не пробежали и трех миль из тех пяти, которые отделяли их от деревни, как вдруг повстречали первых беглецов, спасшихся от пуль врагов. Это были, по большей части, женщины и дети. От волнения они не могли толком рассказать о происшедшем.

— Их больше, чем листьев в лесу! — воскликнула одна из женщин, стараясь дать понятие о силах врага. — Там много арабов, и с ними еще больше Мануема. Все они вооружены ружьями. Они подкрались к деревне, прежде чем мы заметили их, а потом открыли стрельбу и с криками бросились на нас. Они убили очень многих. Все, кто мог, разбежались, но большинство погибло. Кажется, они не берут пленных. Они мстят нам за прошлое!

Воины тронулись дальше. Теперь они двигались осторожно, послав вперед разведчиков. Вождь Вазири знал, что уже поздно думать о спасении соплеменников. Оставалась только месть.

Вскоре показалась вторая партия беглецов. Среди них было много мужчин, тотчас же примкнувших к отряду Вазири.

Двенадцать воинов были высланы вперед. Вождь Вазири остался с главными силами отряда, которой длинной узкой цепью растянулся по лесной тропинке. Тарзан шел рядом с вождем. Один из разведчиков вернулся.

— Все они находятся за частоколом! — прошептал он.

— Хорошо! — сказал вождь. — Мы застигнем их врасплох и перебьем всех!

Он уже хотел дать приказ своим воинам приготовиться и броситься вперед по его сигналу, но Тарзан остановил его.

— Подожди, — сказал он. — Если бы там, за частоколом, оказалось только пятьдесят ружей, — то и в этом случае наше нападение было бы отбито, и никто из твоих воинов не вернулся бы назад. Позволь мне сначала добраться до них по ветвям, чтобы узнать, каковы их силы и можем ли мы справиться с ними. Было бы очень глупо потерять сейчас без пользы хотя бы одного человека. Я придумал способ победить их не столько силой, сколько хитростью. Ты подождешь, Вазири?

— Да, — ответил старый вождь. — Иди!

Тарзан мигом взобрался на дерево и скрылся в листве. Он перебирался с ветви на ветвь с большой осторожностью, так как знал, что пуля может настичь его на деревьях с таким же успехом, как и на земле. Но он умел двигаться так бесшумно, что никто в джунглях не слышал и не видел его.

Очень скоро Тарзан добрался до большого дерева, ветви которого свешивались над частоколом. Отсюда ему была видна вся деревня. Он насчитал до пятидесяти арабов и увидал, что людей из племени Мануема было еще в пять раз больше, Тарзан понял, что нападение на эту толпу, вооруженную ружьями и скрытую за частоколом, было бы неразумно. Он вернулся к вождю Вазири и посоветовал ему поджидать осуществления его хитрого плана.

Но на беду, перед этим, от одного из бежавших, вождь узнал о гибели своей жены. Он был так разъярен, что его покинуло всякое благоразумие. Созвав воинов, он велел им напасть на деревню. Издавая дикие крики и потрясая копьями, воины под предводительством своего вождя ринулись в бой. Как только они вышли из чащи, арабы открыли частый оружейный огонь. Первые же выстрелы уложили на месте вождя и ближайших к нему воинов. В рядах нападавших началось смятение. Арабы продолжали расстреливать их. Некоторые, без всякой надежды на успех, бросились снова вперед, чтобы погибнуть под пулями, остальные предпочли отступить и скрыться в лесу. Арабы и Мануема бросились за ними в погоню. Тарзан отступал последним. Время от времени он оборачивался для того, чтобы пустить не знающую промаха стрелу в ближайшего из преследователей.

В чаще джунглей он разыскал остатки отряда Вазири, — небольшую группу воинов, чудом спасшихся от беспощадного расстрела. Он посоветовал им рассеяться по лесу и к ночи сойтись там, где они охотились на слонов.

— Когда вы рассеетесь по лесу, — заметил на прощание Тарзан, — следите хорошенько, не появится ли где воин Мануема. Прячьтесь за деревьями и кустами. Так бы можете уничтожить многих из них.

Тарзан снова взобрался на дерево и, прячась в зеленой листве, пробрался к деревне. Все арабы и их наемники Мануема отправились в погоню за остатками отряда Вазири. Деревня была пуста.

У ворот сидел только один часовой, которому было поручено стеречь скованных пленников. Он не заметил, как в другом конце деревни Тарзан спрыгнул с ветвей высокого дерева на землю. Держа лук наготове, человек-обезьяна приблизился к не ожидавшей нападения жертве. Пленники узнали его. С волнением следили они за каждым его шагом, ожидая избавления. Тарзан остановился в десяти шагах от часового, натянул лук и, прицелившись, спустил стрелу. Стрела прошла насквозь между лопатками часового. Без крика, без стона он упал на землю бездыханным.

Тарзан завладел его ружьем и попытался освободить женщин и детей от цепи, которой они были прикованы друг к другу. Но это ему не удалось. Тогда он приказал всем следовать за собою. Выйдя из ворот, он углубился в лес, стараясь, по возможности, избежать встречи с врагом.

Путь был долог и труден. Цепь была тяжела, и женщины с трудом передвигали ноги. Многие падали и задерживали остальных. Изредка в лесу раздавались одинокие выстрелы. Видимо, арабы еще продолжали свое преследование. Но Тарзан был спокоен: черные воины не попадут под пули врагов. С наступлением сумерек стрельба прекратилась. Тарзан понял, что все арабы вернулись в деревню. Он не мог не улыбнуться при мысли о том, в какую ярость придут они, обнаружив бегство пленных и убитого часового.

Покидая деревню, Тарзан хотел было захватить с собой немного слоновой кости из того запаса, который был в деревне, — только для того, чтобы еще больше разозлить своих врагов. Но отказался от этого, так как задуманный им план сводился к тому, чтобы не дать возможности арабам уйти хотя бы с одним бивнем слона.

Уже после полуночи Тарзан с вереницей своих спутников достиг места охоты на слонов. Еще издали заметили они пламя громадного костра, разведенного воинами посреди поляны, отчасти для того, чтобы согреться, отчасти — чтобы оградить себя от диких зверей.

Приблизившись к костру, Тарзана громко крикнул, давая знать о приближении друзей. Встреча была радостной. Пленники тотчас же были освобождены от своей тяжелой цепи. Началось угощение мясом убитых слонов, которое затянулось далеко за полночь, пока Тарзан не приказал воинам лечь спать, чтоб отдохнуть перед трудами следующего дня.

Утром он объяснил свой план действий воинам, и они — все до одного — признали, что он нашел самый безопасный и верный способ избавиться от незваных гостей и отомстить за убийство своих собратьев.

Все женщины и дети, под охраной двадцати старых воинов и юношей, были отправлены, для безопасности, на юг. Им был дан приказ построить небольшое временное укрытие в расчете на то, что план Тарзана будет осуществляться много дней, и даже недель. Через два часа после рассвета цепь черных воинов окружила деревню. Некоторые взобрались на деревья, чтобы наблюдать, что происходило за частоколом. Вдруг воин из племени Мануема упал, пронзенный неизвестно откуда взявшейся стрелой. Не видно и не слышно было никаких признаков нападения, — ни крика, ни воя, ни топота. Смертоносная стрела прилетела из молчаливой рощи.

Деревня взволновалась. Все сбежались к телу убитого, не зная, где искать виновника его смерти. Снова что-то прожужжало в воздухе, — и один из арзбоз, со стрелой в груди, замертво упал на землю.

Тарзан разместил на деревьях вокруг частокола лучших стрелков, дав им приказ стрелять только в случае, когда никто не смотрит в их сторону.

Три раза арабы устремлялись в направлении, откуда, как им казалось, прилетели меткие стрелы, и три раза новая стрела появлялась совсем с другой стороны, вырывая кого-нибудь из их рядов.

Поиски не увенчались успехом: стрелки оставались невидимыми.

А сверху на арабов смотрел Тарзан, похожий сейчас на торжествующего бога мести. Один из его врагов отстал от своих. Мгновенно неизвестно откуда появившаяся стрела уложила его на месте.

В рядах Мануема и арабов поднялась паника. Стоило кому-нибудь из них отойти в сторону, как его поражала нежданная стрела. А между тем все было тихо и спокойно, как будто поблизости не было никого. Можно было подумать, что смертоносные стрелы посылаются самим богом мести.

Спасения от стрел не было ни за частоколом деревни, ни на поляне. Мануема умоляли своих белых господ покинуть деревню, но арабы боялись идти по темному девственному лесу с большим грузом слоновой кости.

С каждым часом становилось все труднее и опаснее выходить из деревни. Никто не был уверен, что его минует роковая стрела. Приходилось прятаться в хижинах от невидимого, страшного врага.

Тарзан с верхушки дерева, свешивавшегося над частоколом, заметил хижину, в которую вошел арабский вождь. Он выпрямился во весь рост, поднял копье, прицелился и изо всех сил бросил его. Острие тяжелого копья пробило соломенную крышу. Крик, раздавшийся вслед за этим, убедил Тарзана в том, что он попал в цель. Напомнив таким образом своим врагам, что они не избавлены от опасности под кровлями чужих хижин, Тарзан собрал своих воинов и удалился с ними в глубь леса, чтобы отдохнуть и приготовиться к дальнейшей борьбе. Всюду были расставлены часовые, но все было спокойно. За этот день никто из воинов Тарзана не получил не только раны, но даже и царапины, в то время как около двадцати врагов были уничтожены их стрелами.

Обрадованные успехом воины уже рисовали себе картины решительной ночной атаки деревни, жаркой схватки и победы.

— Вы сошли с ума! — воскликнул Тарзан. — Я указал вам единственный способ борьбы с врагом. Мы перебили сегодня множество врагов, не потеряв ни одного воина. А между тем вчера, при вашей попытке броситься на арабов, вы потеряли десятки людей, не уничтожив ни одного захватчика. Вы будете сражаться только так, как я вам указываю. В противном случае, я покидаю вас и возвращаюсь на свою родину…

Они испугались, когда он пригрозил им уходом, и обещали в точности исполнять его приказания.

— Хорошо, — согласился Тарзан. — Мы переночуем на поляне, где нашли стадо слонов. Мне хочется дать арабам передышку, чтобы затем задать им еще более жестокий урок.

Они отправились в обратный путь и, придя на место, развели громадные костры. Долго сидели они у огня, угощаясь и обмениваясь впечатлениями прожитого дня. Тарзан спал до полуночи. Затем он поднялся и исчез в темной чаще девственного леса. Через час он был у частокола деревни. Внутри горел большой костер, подле которого стоял часовой. Тарзан взобрался на свое излюбленное место и натянул лук. Но дерево качалось от ветра, что не позволяло ему точно прицелиться. Между тем от этого выстрела зависело многое.

Кроме лука и стрел, Тарзан захватил с собою веревку, нож и ружье, отнятое накануне у часового. Почти все он спрятал в дупле дерева, а сам, вооруженный одним ножом, спустился в деревню.

Как кошка Тарзан подкрался к жертве и приготовился к решительному прыжку, по обычаю всех хищников джунглей. Но часовой, уловив шум, стремительно обернулся и встретился с ним лицом к лицу.

Увидав перед собою выросшую как из-под земли страшную фигуру Тарзана с ножом в руке, черный часовой задрожал от ужаса. Забыв о своем ружье, он не догадался даже закричать, чтобы поднять тревогу. Его единственной мыслью было скрыться от этого чудовища, от исполина, полуосвещенного дрожащими отблесками костра.

Но прежде чем он успел пошевелиться, Тарзан бросился на него. Звать на помощь было уже поздно. Часовой напрасно барахтался и отбивался, — стальные руки сжали его горло. У него захватило дыхание, глаза готовы были выскочить из орбит, он вздрогнул в последний раз — и замер.

Тарзан положил тело на плечо, прихватил ружье и снова направился к своему наблюдательному пункту. Он спрятал мертвого часового в густой листве, а затем прицелился в ту хижину, где, по его расчетам, должен был находиться предводитель арабов, и нажал собачку. Раздался гулкий выстрел, — и из хижины донесся громкий стон. Тарзан улыбнулся.

Встревоженные выстрелом из хижин выбежали арабы и Мануема.

Когда они заметили исчезновение часового, поднялась паника. Началась беспорядочная стрельба по воротам деревни, хотя там никого не было. Тарзан воспользовался суматохой и выстрелил в самую гущу толпы.

Из-за шума никто не услышал выстрела. Один из арабов закачался и, сраженный неизвестно откуда взявшейся пулей, упал. Мануема бросились врассыпную. Арабам с трудом удалось успокоить их, но ненадолго. Тарзан, спрятавшись в густой листве, внезапно издал страшный крик, от которого холод прошел по коже захватчиков. В ужасе они оглянулись и увидели вылетевшее из чащи леса, как бы брошенное чьей-то могучей рукой, тело их часового.

Вновь началась паника. Всем казалось, что какое-то ужасное чудовище спрыгнуло с дерева с намерением вырвать новую жертву из их рядов. Одни спрятались в хижинах, другие, перескочив через частокол, устремились в джунгли.

Некоторое время стояла настороженная тишина, но Тарзан знал, что рано или поздно беглецы возвратятся в деревню, — и тогда его проделка будет, наверно, открыта. Поэтому он с ветви на ветвь, кружным путем, отправился к месту стоянки.

В это время один из арабов, крадучись, пробрался к деревню… Он увидал, что страшное существо, выскочившее из лесной листвы, лежит неподвижно среди улицы. Приблизившись, он узнал в нем своего часового.

На зов араба прибежали остальные и после нескольких секунд короткого, возбужденного совещания, как и предполагал Тарзан, — открыли ожесточенный огонь по деревьям, с которых упало тело убитого часового. Если бы Тарзан остался там, он был бы неминуемо расстрелян десятками пуль. Когда арабы и Мануема увидали, что единственные знаки насилия на теле их товарища — отпечатки пальцев на его горле, их снова охватил страх и отчаянье Каждый почувствовал угрозу страшной, неожиданной смерти. Какой же смелостью и силой должен обладать враг, решившийся проникнуть в самую середину деревни и голыми руками задушить вооруженного человека! Суеверные Мануема приписывали это убийство злому лесному духу. Арабы тоже не находили другого объяснения. Мануема решили покинуть проклятое место, отступить перед натиском невидимых, таинственных врагов. Арабы не могли с ними ничего поделать.

Когда утром Тарзан, во главе отряда черных воинов, подкрался к деревне, он увидал, что все были заняты сборами в путь. Мануема укладывали в связки слоновую кость. Тарзан только усмехнулся, ибо знал, что этот груз им не придется далеко нести на своих плечах.

Вдруг он увидел нечто, что серьезно обеспокоило его. Несколько человек хлопотали над факелами, стараясь раздуть их пламя. Было ясно, что они, уходя, собирались поджечь деревню.

Мигом Тарзан взобрался на дерево у частокола и, приставив ладони рук ко рту, громко прокричал по-арабски:

— Не поджигайте деревни — или мы перебьем вас всех! Не поджигайте деревни — или мы перебьем вас всех!

Он повторил это раз двенадцать. Мануема остановились. Кое-кто из них в страхе опустил факел к земле; огонь погас. Араб, наблюдавший за чернокожими, бросился к ним, угрожая палкой. Видно было, что он принуждает их снова раздуть огонь и поджечь соломенные крыши хижин. Тарзан поднял ружье, прицелился и выстрелил. Араб рухнул как подкошенный, а Мануема, в ужасе побросав свои факелы, разбежались. Арабы открыли по ним стрельбу.

Но как ни были ожесточены попавшие в ловушку охотники на людей, — они благоразумно решили оставить мысль о поджоге деревни, надеясь вскоре вернуться сюда, но уже с такими силами, которые были бы способны стереть с лица земли дерзкое племя Вазири и уничтожить все живое на много миль вокруг.

Напрасно старались они найти того, кто своим криком расстроил их план поджога и обратил в бегство малодушных Мануема. Даже самый зоркий глаз не смог бы заметить Тарзана в густой листве его лесного убежища. Не успело замереть эхо выстрелов, как с ветви на ветку перебежал он уже на другое место, и, решив лишний раз потешиться над своими врагами, крикнул, снова приложив ладони ко рту:

— Бросьте слоновую кость! Бросьте слоновую кость! Она не нужна обреченным на смерть!

Мануема, нагруженные драгоценной ношей, поспешили опустить ее на землю. Это взорвало жадных арабов. Под угрозой расстрела они принудили своих рабов снова взвалить на плечи груз. Они смогли отказаться от поджога деревни, но потерять слоновую кость — это было для них хуже смерти. Грабители направились к северу, в свои края, к реке Конго, в самую отдаленную часть Великих Лесов. Прячась в густых джунглях, за ними следовали воины Вазири, не теряя их из виду ни на минуту.

В пути меткие стрелы время от времени продолжали поражать то одного, то другого чернокожего или араба, Вазири с двух сторон поочередно бросали копья или спускали стрелу, неизменно находившую свою жертву. Они стреляли только тогда, когда были уверены в точности прицела и в невозможности быть открытыми. И каждый раз смерть настигала кого-нибудь.

В рядах отступавших снова началась паника. С большим трудом арабы удерживали своих черных рабов в повиновении. Так прошел день — день, страшный для охотников, покинувших деревню, день утомительной, но благодарной работы для воинов Вазири. На ночь арабы построили временное укрепление на берегу реки и расположились на отдых. Время от времени раздавались одиночные ружейные выстрелы, и каждая выпущенная пуля находила себе жертву среди тех двенадцати часовых, которые стояли на страже у разведенных костров.

Положение становилось безвыходным. Мануема поняли, что рано или поздно все они будут перебиты невидимым врагом. И все же на рассвете арабам удалось заставить их снова двинуться в путь с тяжелой драгоценной ношей.

Три дня продолжался ужасный переход. Каждый час приносил с собою новую смерть от стрелы или копья, посылаемых неведомой рукой. Ночи превратились в сплошную пытку. Быть часовым — значило осудить себя на неизбежную смерть.

На четвертый день арабам уже самим пришлось застрелить двух рабов, чтобы заставить остальных продолжать путь. Вдруг из лесной чащи раздался голос:

— Сегодня вы все умрете, о Мануема, если не бросите слоновую кость. Обратитесь против ваших жестоких хозяев и убейте их. У вас есть ружья, почему же вы ими не пользуетесь? Убейте арабов — и мы не тронем вас. Мы приведем вас обратно в нашу деревню, накормим и напоим вас. Бросьте слоновую кость и восстаньте против ваших хозяев! Мы поможем вам. Иначе вы погибли!

Когда голос затих, Мануема застыли как каменные изваяния. Арабы смотрели на них. Те переглядывались между собой, не решаясь начать нападение.

Арабы сомкнулись, готовые отразить первый удар. Их предводитель приказал Мануема продолжать путь. С угрожающим видом он поднял ружье, прицелившись в угрюмо стоявших негров, но вдруг из их рядов раздался выстрел. Это послужило сигналом к восстанию. Закипел ожесточенный бой. Арабы отчаянно отстреливались, но град пуль, сыпавшихся со всех сторон, и копья, летевшие на них из чащи леса, вскоре решили исход сражения. Через десять минут после начала схватки ни одного араба не осталось в живых. Когда стрельба прекратилась, Тарзан воскликнул:

— Берите слоновую кость и возвращайтесь в нашу деревню. Мы не причиним вам никакого вреда!

Некоторое время негры, видимо, колебались, затем один из них выступил, наконец, вперед и крикнул:

— Откуда мь! знаем, что, вернувшись в вашу деревню, мы не будем перебиты все до одного?

— Мы обещаем не трогать вас, если вы вернете нашу слоновую кость. Если же вы этого не сделаете, никто из вас не уйдет из этих лесов.

— Кто ты, говорящий на языке наших господ? — снова спросил тот же Мануема. — Дай нам увидеть тебя, и тогда мы ответим.

Тарзан выступил из лесной чащи и очутился в двадцати шагах от них.

— Смотрите! — воскликнул он.

Негры были поражены его гигантской фигурой, светлым цветом кожи, его первобытной красотою.

— Вы можете верить мне! — сказал он. — Если вы исполните наше приказание, мы не тронем вас. Выбирайте: или вы вернете нашу слоновую кость, или пойдете дальше, под угрозой наших стрел и копий, которые рано или поздно уничтожат вас всех.

Воспоминание о прошедших ужасных днях заставило Мануема взвалить на плечи груз и тронуться в обратный путь.

На третий день они достигли цели. Их встретили уже успевшие вернуться в деревню женщины, дети и старики. Потребовалась вся сила убеждений Тарзана, чтобы помешать озлобленным остаткам племени Вазири разорвать а клочья своих врагов. Он объяснил всем, что дал слово отпустить Мануема, если они вернут похищенную слоновую кость.

Вазири поняли, что им надлежит подчиниться решению того, кто был виновником их торжества над врагами.

В эту ночь был устроен большой пир по случаю победы. Предстояло выбрать нового вождя.

После гибели Вазири Тарзан вступил во временное командование его воинами. Кроме него, никто не мог бы справиться с задачей, выпавшей на их долю в последние дни. Вот почему общее мнение склонялось к тому, чтобы избрать Тарзана вождем племени.

Старейшие воины уселись вокруг костра, чтобы обсудить достоинства тех, кто мог быть назван кандидатом в вожди.

Бусупи первый взял слово:

— С тех пор как погиб Вазири, не оставив се б о наследника, среди нас нашелся только один, кого мы можем признать вождем. Он принес нам победу над сильнейшим, вооруженным огненными стрелами, врагом. Только он, только этот белый человек, может быть нашим вождем.

Потрясая копьем над головою, полу пригнувшись, Бусули начал медленно танцевать вокруг Тарзана, выкрикивая время от времени:

— Вазири, вождь Вазири! Вазири, победитель арабов! Вазири — вождь Вазири!

Один за другим остальные воины присоединились к нему, выражая этим свое согласие подчиниться новому вождю. Поднялся неимоверный шум, затрещали барабаны, раздалось прихлопывание в ладоши и мерное, торжественное пение. В середине круга танцующих сидел Тарзан, человек-обезьяна, теперь — Вазири — вождь черного племени, принявший его родовое имя.

Все быстрее и быстрее становилась дикая пляска, все громче и громче били барабаны, стучали трещотки. Воины бросали вверх свои копья и ловили их на лету… Громадные костры освещали фантастическую картину странной пляски размалеванных, украшенных шкурами дикарей. Тарзан принял участие в их пляске. Он прыгал и бесновался не хуже своих новых подданных, громко крича и в экстазе подбрасывая свое копье вверх.

Он совсем забыл о цивилизации. Он стал прежним первобытным человеком, вождем древнего племени. Если бы Ольга де Куд увидала его теперь, — узнала ли бы она в нем скромного молодого человека, очаровавшего ее всего лишь несколько месяцев назад? А Джен Портер? Любила ли бы она по-прежнему Тарзана, — полунагого, вихрем кружившегося среди своих исступленных воинов? Поверил бы д’Арно, что это — тот самый Тарзан, которого он ввел в лучшие салоны Парижа, сделал посетителем лучших клубов, театров, лучших домов в столице мира?

Так Тарзан стал вождем черного племени. Английский лорд — по происхождению и первобытный дикарь — по облику, он мог теперь только испугать своих друзей из цивилизованного мира.

Джен Портер проснулась раньше всех. Ее спутники еще крепко спали, прикорнув на банках и на дне спасательной шлюпки. Тревога охватила девушку, когда, оглядевшись, она не увидала остальных лодок. С жутким сознанием одиночества и беспомощности всматриваясь в бесконечную равнину океана, теряя всякую надежду на спасение. Гибель, верная гибель грозила ей и ее спутникам, — откуда могли они ждать помощи?

Наконец проснулся и Клейтон. В первые минуты он ничего не соображал: не помнил событий, минувшей ночи, не понимал, где находится. Но вот его растерянный взгляд упал на девушку.

— Джен! — воскликнул он. — Какое счастье, что мы вместе!

— Посмотрите, — ответила девушка, указывая безнадежным жестом на расстилавшуюся перед ними водную гладь. — Все лодки исчезли, мы остались одни.

Клейтон посмотрел вокруг.

— Где же они? — воскликнул он. — Они не могли утонуть. Море было спокойно, и я видел их после гибели яхты.

Он разбудил остальных и объяснил им, что случилось.

— Ну что же! — спокойно ответил один из моряков. — Шлюпки рассеялись за ночь. Это, пожалуй, к лучшему. В случае бури мы все равно не могли бы помочь друг другу, а провизии в каждой лодке достаточно. Зато теперь больше надежды на то, что по крайней мере одна из шлюпок будет замечена, и тогда немедленно примутся за поиски остальных. Если бы мы держались вместе, у нас был бы один шанс на спасение, а теперь — целых четыре.

Все признали справедливость этих соображений и воспрянули духом, но, увы, ненадолго. Едва путники решили взяться за весла, чтобы плыть к востоку, по направлению к материку, как обнаружилось их исчезновение. Гребцы заснули за работой и уронили весла в воду.

Виновников осыпали градом упреков, дело едва не дошло до драки, но Клейтон кое-как успокоил рассвирепевших матросов. Спустя несколько минут вспыхнула новая ссора из-за ядовитого замечания Тюрана по поводу глупости всех англичан, а в особенности — моряков.

— Стойте, стойте, братцы, — сказал один из матросов, не принимавший участия в ссоре. — Из того, что мы разобьем друг у друга горшки на плечах, проку не будет. Давайте лучше закусим.

— Это, пожалуй, верно, — согласился Тюран и, обращаясь к одному из моряков, Вильсону, добавил. — Ну-ко, любезный, достаньте с кормы жестянку.

— Доставайте ее сами, — угрюмо ответил Вильсон. — Я не обязан исполнять приказы всякого иностранца. Вас еще никто не назначал здесь капитаном!

В конце концов пойти за жестянкой пришлось Клейтону, но и это вызвало нарекания. Вильсон начал обвинять Клейтона и Тюрана в том, что они взяли на себя хранение и выдачу припасов, чтобы пользоваться львиной долей.

— Надо поручить кому-нибудь управление нашей командой, — сказала Джен Портер, с чувством брезгливости наблюдавшая сцены, которые начались с первого дня совместного пребывания этих людей в ограниченном пространстве и могли продолжаться до бесконечности.

— Разве мало нам того, что мы беспомощно носимся по океану на этом жалком суденышке! Зачем же еще отравлять наше существование и подвергать жизнь опасности бессмысленными ссорами? Вы, мужчины, выберите из своей среды начальника, которому все остальные должны беспрекословно повиноваться. В такой обстановке дисциплина нужнее, чем в обычное время на корабле.

Слова девушки на время успокоили матросов. Они решили разделить провизию, четыре жестянки с пищей и два бочонка воды, на две равные части. Одна осталась в полном распоряжении трех матросов, другую получи пи Джен, Клейтон и Тюран.

Первую банку открыли матросы. Раздались возгласы разочарования и ярости.

— В чем дело? — спросил Клейтон.

— Беда! — закричал один из матросов, Спайдер. — Каюк нам! В банке — машинное масло!

Клейтон и Тюран поспешно открыли одну из своих банок, но и там оказалось машинное масло. С криками ярости несчастные люди стали вскрывать банку за банкой. Последняя надежда исчезла, в лодке не было ни крошки пищи.

— Слава богу, у нас есть вода, — сказал Томкинс. — Без еды протянуть немного еще можно. На худой конец, будем есть собственные подметки, а вот без воды мы долго не протянем.

Проделав дырку в одном из бочонков, Вильсон наклонил его, чтобы нацедить драгоценной влаги в жестяную кружку, которую поднес Спайдер. Из отверстия посыпалась тоненькая струйка темно-серых крупинок. С тяжелым стоном Вильсон уронил бочонок и уставился глазами в чашку, безмолвный от ужаса.

— Порох! — произнес он упавшим голосом, обращаясь к людям на корме. — В бочонке — порох.

В других бочонках оказалось то же самое.

— Машинное масло и порох! — воскликнул Тюран. — Хорошая, нечего сказать, пища для потерпевших крушение мореплавателей.

Сознание полного отсутствия пищи и годы ускорило и обострило муки жажды и голода. В первый же день люди по-настоящему испытали все ужасы, переживаемые жертвами кораблекрушения.

В следующие дни их положение стало еще безнадежнее.

Воспаленными от напряжения глазами смотрели они на линию горизонта в продолжение дня и ночи, и только когда тяжелая усталость овладевала ими, опускались на дно шлюпок и погружались в минутную, полную тревожных видений дремоту, отрываясь на одно мгновение от ужасной действительности.

Матросы, сходя с ума от голода, пробовали жевать свои пояса, башмаки, кожаную подкладку фуражек. Напрасно Клейтон и Тюран пытались доказать им, что этим они только увеличивают свои мучения.

Обессиленные и беспомощные, лежали люди под жестоким тропическим солнцем. Губы у них растрескались, языки распухли. Они ждали смерти, которая с каждым днем становилась для них все желанней.

Джен, Клейтон и Тюран, которые ничего не ели все эти дни, почти перестали ощущать голод. А несчастные матросы испытывали в это время невыносимые муки. Ослабевшие от голода желудки не могли переварить кусков кожи, которыми их набивали матросы. Ровно через неделю после гибели «Алисы» один из матросов умер в страшных мучениях.

В продолжение нескольких часов его сведенное судорогой лицо с оскаленными зубами смотрело, как бы улыбаясь, на людей, сидевших на корме. Наконец, Джен Портер стало уже невмоготу переносить это зрелище.

— Разве вы не можете столкнуть тело за борт, Уильям? — спросила она.

Клейтон встал и, шатаясь, пошел к трупу. Оставшиеся в живых матросы следили за его движениями со странным, зловещим блеском ввалившихся глаз.

Англичанин попытался было поднять тело на уровень борта, но усилия его были напрасны. Он оказался слишком слаб для этого.

— Помогите мне, пожалуйста, Вильсон, — сказал он матросу, лежавшему рядом.

— Зачем вы хотите выбросить его? — спросил тот ворчливо.

— Мы должны это сделать, пока не совсем ослабли: он будет ужасен завтра, если пролежит целый день под знойным солнцем.

— Оставьте лучше его на месте, — проворчал Вильсон, — Он нам может понадобиться еще сегодня!

Не сразу понял Клейтон значение его слов. Наконец, он догадался, почему Вильсон противится его намерению выбросить труп в море.

— Боже! — прошептал Клейтон в ужасе. — Не собираетесь же вы…

— Отчего же нет? — прохрипел Вальсон. — Надо же чем-нибудь питаться. А он помер, и ему все равно.

— Идите сюда, Тюран, — позвал Клейтон. — Если мы не избавимся от трупа до наступления темноты, у нас в лодке произойдет нечто более жуткое, чем смерть.

Вильсон, пошатываясь, привстал, чтобы помешать попытке Клейтона и Тюрана, но, видя, что и его товарищ Спайдер оказался на стороне Клейтона, уступил и только следил гневным взором за действиями трех человек, возившихся с мертвецом. Наконец, им удалось выбросить труп в море.

Весь день Вильсон не сводил с Клейтона глаз, в которых светилось безумие. К вечеру, когда солнце погружалось в море, он начал что-то бормотать про себя, не переставая смотреть на Клейтона.

Стало совсем темно, но Клейтон все еще чувствовал на себе этот ужасный взгляд. Он не решался заснуть, а между тем был так утомлен, что ему стоило больших усилий преодолевать дремоту.

После короткого промежутка бодрствования, который показался вечностью, голова его, помимо воли, опустилась на плечо, и он заснул. Долго ли длилось бессознательное состояние, он не знал; разбудил его подозрительный шорох. Клейтон в испуге открыл глаза и при свете поднявшейся над морем луны увидел Вильсона, который пробирался к нему. Рот у моряка был открыт, распухший язык высунут.

Проснулась и Джен Портер. Заметив зловещую фигуру Вильсона, она громко и пронзительно закричала, и в ту же минуту матрос бросился на Клейтона. Оскалив зубы, как хищный зверь, он искал горло своей жертвы, но Клейтон, несмотря на крайнюю слабость, нашел в себе достаточно силы, чтобы удержать эту оскаленную пасть на расстоянии.

Крик Джен Портер разбудил Тюрана и Спайдера. Увидев в чем дело, они подползли к Вильсону и, с помощью Клейтона, с трудом одолели безумца и бросили его на дно лодки. Минуту он лежал, что-то болтая и смеясь, но вдруг издал дикий вопль, вскочил на борт и прыгнул в воду.

После нескольких минут напряжения все почувствовали страшную слабость и опустились на дно шлюпки, охваченные нервной дрожью. Спайдер впал в истерику и начал плакать навзрыд, Джен Портер молилась. Клейтон бормотал про себя проклятия. Тюран сидел, опустив голову на руки, и напряженно думал. О чем он думал — выяснилось уже утром.

— Господа! — сказал он Клейтону и Слайдеру, — вы сами понимаете, какая судьба ожидает нас, если никто не придет на помощь в течение дня или двух. Надежды на спасение мало. За все это время мы не заметили на горизонте ни паруса, ни струйки дыма. Мы еще могли бы надеяться, будь у нас запасы пищи, но их нет. Остается выбор: либо всем ждать смерти в ближайшие дни, либо пожертвовать одним из нас для спасения остальных. Понимаете ли вы, что я хочу сказать?

Джен Портер, которая слышала этот разговор, была потрясена. Если бы такое предложение сделал несчастный, невежественный матрос, оно бы ее не поразило. Но ей не верилось, что такая мысль может прийти в голову воспитанному, культурному человеку.

— В таком случае, давайте умрем все вместе, — сказал Клейтон.

— Пусть будет так, как решит большинство, — ответил Тюран. — Мы должны выбрать одного из мужчин: мисс Портер — не в счет.

— Как же решить, кому умереть первым? — спросил Спайдер.

— Можно бросить жребий, — ответил Тюран. — У меня в кармане есть несколько франков. Давайте заметим год на одном из них. Тот, кто вытянет эту монету, должен умереть первым.

— Я не могу участвовать в этой дьявольской затее, — пробормотал Клейтон. — Ведь мы еще можем добраться до суши или встретиться с каким-нибудь судном.

— Вы должны подчиниться большинству или быть первым, — ответил Тюран, и в голосе его послышалась угроза. — Давайте проголосуем. Я — за, как вы, Спайдер?

— Я — тоже, — ответил моряк.

— Значит, это — воля большинства, — заявил Тюран. — А теперь, не теряя времени, бросим жребий. Для того, чтобы спасти других, одному из нас придется умереть всего на несколько часов раньше, чем это случилось бы, если бы мы не приняли нашего решения.

Джен Портер с ужасом следила за приготовлениями и «лотерее смерти». Тюран разостлал свой пиджак и, вынув из кармане горсть монет, отделил шесть франков. Он передал их Клейюну.

— Осмотрите их внимательно, — сказал Тюран.

— Самая старая из монет— 1875 года, и только одна помечена этой датой.

Клейтон и матрос внимательно осмотрели каждую монету. Они убедились, что монеты отличаются одна от другой только датой. Осмотр их вполне удовлетворил.

Если бы они знали, что Тюран, старый картежный шулер, настолько развил свое чувство осязания, что на ощупь определял карты, они вряд ли поверили бы в чистоту его намерений. Монета 1875 года была на волосок тоньше других, но ни Клейтон, ни Спайдер не могли этого заметить без помощи микрометра.

— В каком порядке будем мы тянуть жребий? — спросил Тюран, зная, что большинство людей предпочитают быть последними в лотерее, в которой жребий влечет за собой какие-либо неприятности. В таких случаях всегда есть надежда, что кто-нибудь вытянет роковой жребий прежде, чем до них дойдет очередь.

Что же касается самого Тюрана, то он, по вполне понятным соображениям, предпочитал тянуть жребий первым.

Поэтому, когда Спайдер выразил желание быть последним, он великодушно предложил себя в качестве первого. Его рука находилась под пиджаком всего одно мгновение, однако ловкие, проворные пальцы успели ощупать все монеты, чтобы найти ту из них, которая грозила смертью, и, отодвинув ее, взять другую. Когда он извлек из-под пиджака свою руку, в ней была монета 1888 года.

Следующим должен был тянуть жребий Клейтон. Джен Портер вся устремилась вперед и застыла в напряженном и мучительном ожидании, пока рука ее жениха находилась под пиджаком. Наконец, он вытянул жребий. На ладони лежала франковая монета. В первую минуту Клейтон не решался взглянуть на нее, но Тюран, рассмотрев дату, объявил, что он может быть спокоен.

Джен Портер, дрожа всем телом, припала к борту лодки. Она была очень слаба и чувствовала головокружение. Но мучительное испытание еще не кончилось для нее. Если и матрос не вытащит монеты 1875 года, ей предстоит еще раз пережить ту же пытку.

Матрос уже протянул руку к монетам. Крупные капли пота выступили у него на лбу. Он дрожал, как в лихорадке, и бранил себя за то, что вызвался тянуть жребий последним. У него было всего три шанса на спасение из шести, в то время, как у Клейтона было четыре, а у Тюрана — пять.

Тюран был спокоен и не торопил матроса, ибо чувствовал себя вне опасности, независимо от того, какую монету вытянет матрос.

Спайдер, наконец, раскрыл ладонь и, взглянув на нее, упал без чувств на дно лодки. Клейтон и Тюран одновременно наклонились, чтобы поднять монету, которая выпала из его руки! Нет, это не была монета 1875 года! Изнеможение, в которое впал после пережитого им ужаса матрос, повлияло на него так же, как повлиял бы роковой исход.

Вновь нужно было еще раз проделать ту же процедуру. И опять Тюран вытянул благоприятный жребий. Джен Портер открыла глаза в тот момент, когда Клейтон протянул руку к пиджаку. Спайдер с жадным любопытством следил за попыткой, которая должна была решить его участь: если на этот раз счастье окажется на стороне Клейтона, у матроса не останется никакой надежды на спасение.

Но вот Сесиль Клейтон, лорд Грэйсток, вытянул из-под пиджака руку. Он посмотрел на Джен, не решаясь взглянуть на монету.

— Скорее, — прошипел Спайдер. — О, Господи! Дайте мне посмотреть.

Клейтон разжал пальцы.

Спайдер первый разобрал год и, не отдавая отчета в своих действиях, вскочил и, перепрыгнув через борт, исчез в зеленой глубине. Это была монета 1877 года.

Пережитые волнения так измучили тех, кто остался в шлюпке, что остаток дня они провели, как в бреду. Два дня они избегали упоминания о происходящем. С каждым часом силы их таяли. Наконец, Тюран решил действовать.

— Нужно еще раз кинуть жребий, — прежде, чем мы настолько ослабеем, что у нас не хватит сил даже для того, чтобы есть, — прошептал он.

Клейтон от слабости впал в совершенное безразличие. Джен в последние дни не промолвила ни одного слова. Он знал, что она умирает. Ему пришла в голову чудовищная мысль, — путем принесения в жертву Тюрана или его самого можно восстановить ее силы. Он сразу согласился на предложение Тюрана.

Вновь была проделана уже знакомая процедура, с той только разницей, что теперь возможен был только один исход: Клейтон должен был вынуть монету 1875 года. Так и случилось.

— Когда? — спросил Тюран.

Он уже вытащил из кармана брюк складной нож и напрягал усилия, чтобы раскрыть его.

— Нужно сейчас, — прибавил он, не ожидая ответа. Его жадные глаза были устремлены на англичанина.

— Нельзя ли подождать, когда стемнеет? Мисс Портер не должна этого видеть. Она ведь моя невеста, вы знаете.

Разочарование появилось на лице Тюрана.

— Хорошо, — ответил он нерешительно. — Ночи ждать недолго. Я ждал столько дней, — могу потерпеть еще несколько часов.

— Спасибо, мой друг, — пробормотал Клейтон. — А пока я побуду с ней, — час или два перед смертью.

Джен лежала без сознания, когда Клейтон добрался до нее. Он понимал, что любимая умирает, и радовался тому, что она не увидит ужасной трагедии, которая произойдет ночью. Он взял ее руку и поднес к своим растрескавшимся и распухшим губам. Долго ласкал он эту руку, когда-то изящную и белую, а теперь похожую на сухую птичью лапку.

Он не заметил, как наступила ночь. Голос из темноты вывел его из забытья. Это Тюран звал его на казнь.

— Иду, — ответил он без промедления.

Стоя на четвереньках, Клейтон попытался повернуться, чтобы ползти к Тюрану, но не мог. За несколько часов, проведенных рядом с Джен, он настолько ослабел, что был не в силах двигаться.

— Вам придется подойти ко мне, — сказал он тихим голосом. — Мои руки и колени не слушаются меня.

— Проклятие! — пробормотал Тюрман. — Вы хотите увильнуть от расплаты!

Клейтон вскоре услышал медленный шорох. Потом послышался вздох отчаяния.

— Я не могу ползти дальше. Вы обманули меня, грязная английская собака!

— Нет, я не обманул вас. Я тоже не в состоянии двигаться, но попытаюсь еще раз. Если нам обоим удастся проползти немного, мы можем встретиться на полдороге, и тогда вы воспользуетесь своим «выигрышем».

Снова Клейтон напряг последние силы и услышал, что Тюран тоже пытается ползти навстречу ему. Прошел час, прежде чем Клейтону удалось повернуться, но, при первом же движении вперед, он упал лицом вниз. Минуту спустя, он услышал вздох облегчения, вырвавшийся из груди Тюрана.

— Я иду, — шептал Тюран.

Клейтон еще раз попытался двинуться по направлению к Тюрану, но не мог. Он упал навзничь и остался лежать без движения, глядя на звезды и слушая энергичный шорох и хриплое дыхание Тюрана.

Не меньше часа ждал Клейтон своего палача-каннибала, который должен был появиться из мрака и прервать его мучения. Тюран был уже совсем близко, но промежутки, во время которых он отдыхал от своих неимоверных усилий, становились все длительнее, казалось, что он почти не движется вперед.

Но вот Клейтон почувствовал, что Тюран подполз к нему вплотную. Раздался придушенный смех, что-то коснулось лица Клейтона, и в тот же миг он потерял сознание.

В ту ночь, когда человек-обезьяна Тарзан сделался вождем Вазири, женщина, которую он любил, умирала в хрупкой шлюпке, среди волн Атлантического океана. В ту ночь, когда он плясал среди собратьев-дикарей при свете костров, озарявших его статное, могучее тело — совершенный образец красоты и силы, — женщина, которая его любила, лежала, изнеможенная и вспухшая, в той длительной дремоте, которая обычно предшествует смерти от голода и жажды.

После провозглашения Тарзана вождем племени целая неделя ушла на то, чтобы выпроводить отряд кровожадных Мануема за северную границу Вазири, согласно данному Тарзаном обещанию. Прежде чем расстаться с ними, Тарзан потребовал от них клятвы, что они никогда больше не будут вторгаться в пределы Вазири. Вырвать у них эту клятву было нетрудно. Военные приемы вождя Вазири отбили у них всякую охоту посягать на границы его владений.

Вернувшись в деревню, Тарзан стал готовиться в путь — на поиски загадочного Города Золота, о котором рассказывал ему старый вождь. Он составил отряд из лучших воинов своего племени, выбрав только тех, которые горели желанием отправиться в трудный поход и разделить с вождем все опасности, ожидавшие их в незнакомой и враждебной стране.

Сказочные богатства волшебного города не выходили у Тарзана из головы с той поры, как старый вождь рассказал о странных приключениях своего отряда, который случайно набрел на развалины города. Приключения были не менее соблазнительной приманкой для Тарзана, чем золото. Но и золото привлекало его. Оно приобрело в его глазах ценность, когда он узнал, пожив среди цивилизованных людей, какие чудеса могут творить обладатели желтого металла. Что будет он делать с такими сокровищами в глуши дикой Африки, он не задумывался.

В ослепительное тропическое утро вождь Вазири отправился во главе отряда, состоявшего из пятидесяти стройных воинов цвета черного дерева, на поиски приключений и сокровищ. Долго были они в пути: сначала шли вверх по течению одной реки, потом пересекли горы, служившие водоразделом, спустились вниз по течению другой реки, поднялись к верховьям третьей и, наконец, на исходе двадцать пятого дня расположились лагерем на склоне горы, с вершины которой они надеялись бросить первый взгляд на Город Сокровищ.

Рано утром они начали взбираться по отвесной скале, которая была для них последней и серьезной преградой на пути к цели. Около полудня Тарзан, который шел всегда впереди отряда, преодолел, наконец, последнее препятствие и остановился ка небольшой площадке.

По обе стороны от него возвышались горные пики, они были на несколько тысяч футов выше той горы, на которую взобрались воины по пути к заповедной долине. Позади расстилались леса, а вдали, за лесами — невысокий горный хребет, составлявший границу их страны Взгляд Тарзана был устремлен вперед. Там открывалась мертвая узкая долина, усеянная малорослыми деревьями и каменными глыбами. А в глубине долины виднелся большой город, сверкавший на солнце желтыми и красными крышами, башнями, минаретами и куполами. Тарзан издали не мог заметить следов разрушения. Он видел перед собой волшебный город и мысленно представлял себе его счастливых и деятельных жителей, которые должны толпиться на этих широких улицах и в огромных храмах.

Около часа отдыхал отряд на вершине, а потом Тарзан повел его к долине. Тропинок не было, но склон горы был не так отвесен, как противоположный. Очутившись в долине, они ускорили шаг и еще засветло подошли к высоким стенам древнего города.

Высота наружной стены, в своей уцелевшей части, достигала пятидесяти футов, но даже там, где верхние ряды камней обрушились, она была ниже всего на десять-двадцать футов. Несколько раз Тарзану почудилось, что он видит сквозь расселины верхних полуразрушенных частей стены мелькающие фигуры. Казалось, какие-то существа наблюдают с вышек древнего укрепления. Он даже как будто чувствовал устремленные на него невидимые взоры, но это могло быть игрой воображения.

Отряд расположился на ночлег у подножия стены. В полночь путники были разбужены долгим пронзительным криком, который раздался за стеной. Это был тонкий визг, постепенно превратившийся в зловещий вой. На черных воинов этот звук произвел потрясающее впечатление. Скованные ужасом, они не могли пошевелиться и, только час спустя, успокоились настолько, что снова улеглись спать.

Утром они боязливо поглядывали на высившуюся перед ними твердыню, из-за которой ночью раздался этот страшный крик. Тарзану стоило больших усилий удержать на месте своих чернокожих воинов, уже готовых бежать назад. В конце концов, повелительный тон его приказаний и заявление, что в случае их бегства он войдет в город один, возымели свое действие, и они согласились следовать за ним.

Минут пятнадцать шли они вдоль стены, пока, наконец, не отыскали доступа в город — трещину в стене шириной около двадцати дюймов. Ряд ступеней, естественно образовавшихся вследствие многовекового употребления, исчезал там, где трещина круто поворачивала в сторону.

По этому узкому проходу пробирался Тарзан. Его широкие плечи не умещались в нем, и он вынужден был двигаться боком. Следом шли его воины. На повороте крутая лестница кончилась и открылась щель, ведущая в горизонтальном направлении. Она извивалась змеей и, наконец, круто повернув, неожиданно закончилась выходом на узкий двор, за которым возвышалась другая стена такой же высоты, как и наружная.

Внутренняя стена была увенчана ма лень к и дли круглыми башенками, чередовавшимися с каменными зубцами. Кое-где камни обрушились, но в общем эта стена сохранилась гораздо лучше наружной.

И здесь они отыскали узкий проход, в конце которого им открылся широкий двор. На противоположной стороне возвышались мрачные и неприступные здания из обтесанного гранита. На полуразрушенных громадах росли деревья. Дикий виноград заглядывал в зияющие окна. Одно из зданий меньше обросло зеленью и его больше пощадило время. Это была массивная громада, увенчанная величественным куполом. По обе стороны входа выстроились ряды колонн, с капителями в форме гигантских причудливых птиц, вытесанных из камня.

Путники, каждый по-своему, восхищались волшебным видом древнего города, открывавшегося им в центре дикой Африки. Вдруг некоторым почудилось, что внутри здания что-то происходит. Среди полутьмы померещились им движущиеся призрачные тени. Глаз не мог уловить никаких определенных образов; были только смутные впечатления признаков жизни в этом давно мертвом городе, где, казалось, не должно сохраниться ничего живого.

Тарзан припомнил, что однажды в парижской библиотеке он читал статью о племени белой расы, затерявшемся в глубине Африки. Не были ли эти постройки памятником цивилизации, который создал исчезнувший народ среди дикой природы? И не может ли быть, что последние остатки загадочного племени продолжают существовать среди развалин величавых построек?

Тарзан вновь уловил смутный шорох внутри огромного храма.

— Идем! — сказал он своим воинам. — Мы должны узнать, что скрывается за разрушенными стенами.

Чернокожим воинам не хотелось следовать за Тарзаном, но, когда тот смело вошел в мрачный портал, двинулись за ним, отставая на несколько шагов и прижимаясь друг к другу в непреодолимом страхе. Если бы в эту минуту снова раздался крик, который они слышали ночью, они немедленно бросились бы назад к трещине, ведущей сквозь массивную стену во внешний мир.

Очутившись в здании, Тарзан инстинктивно уловил множество взглядов, устремленных на него; в ближайшем коридоре послышался шорох, и Тарзан мог поклясться, что увидел человеческую руку в амбразуре верхней части зала.

Стены вокруг были из гранита, с вырезанными причудливыми изображениями людей и животных. Кое-где в них были вмурованы доски из желтого металла. Подойдя к одной из досок, Тарзан понял, что она из золота и на ней начертаны причудливые иероглифы. За этой залой открывался ряд других, а затем здание расходилось на два огромных корпуса. Все говорило о сказочном богатстве строителей величественного сооружения. В одной из комнат было семь столбов из золота, в другой пол был сделан из того же благородного металла. Пока Тарзан осматривал здание, его черные спутники в страхе жались друг к другу. Со всех сторон мелькали призрачные фигуры, но появлялись они так далеко и смутно, что нельзя было с подлинностью установить присутствие каких-либо живых существ.

Нервное напряжение, в котором находились Вазири, достигло, наконец, крайнего предела. Они стали умолять Тарзана покинуть мрачное здание, утверждая, что его затея не может кончиться добром, так как среди развалин бродят призраки людей, когда-то живших под этими сводами.

— Они следят за нами, вождь, — шептал Бусули. — Они ждут, когда мы проникнем в самую дальнюю часть храма, чтобы напасть на нас и разорвать на куски своими зубами. Духи всегда так поступают. Дядя моей матери, знающий все тайны колдовства, рассказывал мне об этом много раз.

Тарзан засмеялся.

— Идите назад, мои дети. Я вернусь к вам после того, как исследую здание сверху донизу и узнаю, есть ли здесь золото, которое можно унести. В крайнем случае, мы можем вынуть из стены доски. Столбы, кажется, будут нам не под силу. Но я уверен, что в здании есть кладовые, наполненные золотом, и мы сможем легко унести его на плечах. Ну, что же вы стоите? Бегите на свежий воздух, где вам будет легче дышать.

Большинство воинов поспешило исполнить приказание, но Бусули и некоторые другие остановились в нерешительности, колеблясь между любовью к своему вождю и суеверным страхом. Но тут из глубины полуразрушенного здания раздался ужасный пронзительный крик, подобный уже слышанному ночью. На этот раз он прозвучал так близко, что оглушенные и перепуганные Вазири опрометью бросились из темных покоев. Тарзан не двинулся с места и с улыбкой ждал нападения неведомого врага. Но вдруг снова воцарилась тишина, изредка прерываемая еле слышным, осторожным звуком, похожим на шлепанье босых ног по каменному полу. Тарзан круто повернулся и направился в глубину храма. Он переходил из помещения в помещение, пока не дошел до одной из комнат, в которой уцелела грубо сделанная заколоченная дверь.

Когда он уперся в дверь плечом, чтобы толкнуть ее, раздался снова тот же устрашающий крик, совсем близко от него. Стало ясно, что этим криком его предостерегали от кощунственного вторжения. Была ли комната особенно священна, или, быть может, в ней таились сокровища?

Как бы то ни было, очевидное нежелание невидимых стражей допустить его туда, еще сильнее разжигало любопытство Тарзана. Не обращая внимания на пронзительный крик, который раздавался все чаще и чаще, — почти без перерыва, — Тарзан продолжал нажимать плечом на дверь, и она уступила могучей силе, повиснув на ржавых петлях.

Внутри не было ни одного окна, ни одной щели, способных пропустить хоть слабый луч света. Дверь выходила в полутемный коридор и поэтому, даже открытая настежь, не могла рассеять тьму.

Нащупывая путь концом копья, Тарзан вступил в таинственный мрак. Внезапно дверь захлопнулась, и его обхватило множество рук.

Человек-обезьяна стал бороться за жизнь, пустив в ход свою могучую силу. Он чувствовал, что кулаки его наносят смертельные удары, зубы вгрызаются в живое тело, но все новые и новые руки приходили на смену там, которые переставали с ним бороться.

Наконец, многочисленные и невидимые враги стали валить его на пол, медленно увлекая вниз своею тяжестью. Достигнув своего, они скрутили ему руки и притянули их к ступням ног.

За все время борьбы Тарзан не слышал ничего, кроме тяжелого дыхания своих противников и шума от их падения и ударов. Он не знал, с кем он борется, но был уверен, что имеет дело с людьми. Это было ясно из того, что они связали его.

Вскоре они подняли его и потащили по полу из темной комнаты во внутренний двор храма. Здесь Тарзан впервые разглядел своих врагов — около сотни коренастых, небольшого роста людей с длинными бородами, прикрывавшими волосатую грудь. Густые, заплетенные полосы на головах свисали во все стороны — ка лоб, на плечи и спину. Ноги были короткие и кривые, руки — длинные и мускулистые. Вокруг бедер повязаны шкуры леопардов и львов, а на шее у многих висели ожерелья из когтей тех же зверей.

Массивные браслеты из золота украшали их руки и неги. Оружием служили тяжелые, суковатые дубины, а на поясах, которые стягивали одежду, висели длинные, страшные ножи.

Но больше всего поразила пленника их белая кожа. В жителях города совершенно не чувствовалось примеси негритянской крови, но покатые лбы, маленькие злые глаза, сидевшие очень близко друг к другу, и желтые зубы, похожие на клыки, лишали их всякой привлекательности…

Во время борьбы они хранили полное молчание. Теперь же они обменивались гортанными, односложными звуками, совершенно незнакомыми Тарзану. Наконец, они оставили его на каменном полу, удалившись в другую часть храма.

Лежа на спине, Тарзан увидел, что двор окружен со всех сторон высокими стенами. Вверху голубел маленький клочок неба, а сквозь отверстие амбразуры виднелись зеленые листья, но Тарзан никак не мог решить, находятся ли деревья в храме или вне его.

Вокруг всего внутреннего двора, от земли до самого купола храма, несколькими ярусами шли открытые галереи. Оттуда из-под густых волос смотрели на пленника чьи-то блестящие темные глаза.

Тарзан осторожно попробовал прочность пут, но пока не мог понять, достаточно ли они крепки, чтобы выдержать могучий напор его мускулов. Он не решался подвергнуть их последнему испытанию до тех пор, пока не наступит ночь и не прекратится наблюдение зорких глаз, которые, как он чувствовал, беспрерывно следили за ним украдкой.

Он пролежал неподвижно несколько часов. Только отвесные лучи солнца могли проникнуть во внутренний двор храма, напоминавший глубокий колодец. Когда, наконец, полуденное солнце осветило Тарзана, он услышал топот бесчисленных босых ног в коридорах, а через минуту галерея наверху наполнилась народом. Человек двадцать спустилось во внутренний двор.

Глаза всех были обращены к солнцу. И вдруг толпа и на галереях, и внизу запела какие-то странные, однообразные заклинания. Под их ритм люди, окружавшие Тарзана, стали медленно танцевать. Они кружились, волоча ноги и напоминая своими движениями медведей. При этом они не глядели на Тарзана: глаза их были по-прежнему устремлены на солнце.

Минут десять продолжалась их пляска. А потом они разом подняли дубины и с диким воем бросились к своей жертве. Лица их были искажены неистовой яростью. Но внезапно в середину кровожадной толпы устремилась какая-то женщина. Держа в руке золотой жезл, она отогнала разъяренных людей, обступивших со всех сторон беззащитного Тарзана.

В первую минуту Тарзану казалось, что его спасло чудо. Его изумила необыкновенная легкость, с которой девушка прервала нападение двадцати мужчин, похожих на горилл. Мужчины возобновили свой танец вокруг Тарзана, внимая монотонным и ритмическим заклинаниям его защитницы. Тарзан пришел к заключению, что он присутствует на религиозной церемонии, главный участник которой он сам.

Наконец девушка вытащила нож из-за пояса и, наклонившись к Тарзану, перерезала веревку, которая опутывала его ноги. Мужчины, прекратив танец, приблизились к Тарзану, и она знаком приказала ему встать. Набросив на его шею веревку, она повела Тарзана куда-то через внутренний двор. Мужчины, выстроившись попарно, следовали за ними.

Они пришли в большую комнату, в центре которой стоял жертвенник. Это была, очевидно, «святая святых» храма. Тут только понял Тарзан значение этой религиозной церемонии.

Он попал в руки потомков древних солнцепоклонников. Спасение его одною из жриц солнца было только частью пантомимы, составляющей религиозный обряд. Солнце над внутренним двором храма смотрело прямо на Тарзана, как бы требуя жертвы. Жрица явилась из внутренних покоев для того, чтобы оградить жертву, предназначенную божеству Солнца, от кощунственных прикосновений непосвященных.

Достаточно было взглянуть на запекшиеся коричнево-красные пятна, покрывшие каменный жертвенник и пол, и человеческие черепа, нагроможденные в многочисленных нишах, чтобы убедиться в правильности этих догадок.

Жрица и Тарзан поднялись по ступеням алтаря.

Верхние галереи опять наполнились зрителями, из арки к восточной стене медленно вышла процессия женщин. Они, как и мужчины, были одеты в шкуры диких зверей, стянутые у бедер ремнями из сырой кожи или поясами, сверкавшими золотом. Их густые волосы были прикрыты золотыми уборами тонкой работы, из круглых и овальных пластинок. От головных уборов спускались во все стороны, почти до талии, золотые подвески.

Женщины были сложены лучше, чем мужчины. Черты лица у них были тоньше. По строению головы и по выражению больших, черных, мягких глаз можно было предположить, что они значительно превосходят своих повелителей-мужчин умственным развитием и человечностью.

Каждая из жриц держала в руках две золотые чаши. Женщины выстроились в ряд по одну сторону жертвенника, мужчины — по другую. Наконец мужчины приблизились к женщинам и каждый взял у жрицы по чаше. Вновь началось пение. Но вот из-за жертвенника, из темного проема, который вел в глубину дворца, показалась еще одна женская фигура.

— Верховная жрица, — подумал Тарзан.

Это была молодая женщина с благообразным и умным лицом. Ее украшения отличались еще более искусной отделкой и обилием бриллиантов, обнаженные руки и ноги были почти сплошь покрыты тяжелыми золотыми украшениями, усыпанными драгоценными камнями. Обрамляющая ее тело шкура леопарда была стянута поясом из золотых колец, украшенных узором из бесчисленных маленьких бриллиантов. На поясе висел длинный, усыпанный драгоценными камнями нож, а в руках она держала тонкий жезл.

Едва женщина приблизилась к жертвеннику, пение прекратилось. Жрецы и жрицы преклонили перёд ней колени, и она, протянув вперед жезл, стала нараспев читать над ними долгую, утомительную молитву. Голос ее был нежен и певуч. Тарзану казалось невероятным, что обладательница такого голоса может превратиться, под влиянием фанатического исступления, в жестокого и кровожадного палача. С ужасом представил он себе красавицу, которая, держа в руке окровавленный нож, пьет красную, теплую кровь своей жертвы из маленькой золотой чаши, стоящей на алтаре.

Кончив молитву, жрица впервые взглянула на Тарзана. С нескрываемым любопытством оглядела она его с головы до ног. Потом обратилась к нему с какими-то словами. Тарзан понял, что она ждет от него ответа.

— Я не понимаю вас, — сказал он. — Может быть, нам удалось бы сговориться на каком-нибудь другом языке.

Он попробовал говорить с ней по-французски, по-английски, по-арабски, на языке Вазири и, наконец, на том смешанном наречии, которое распространено по западному берегу Африки.

Она только отрицательно качала головой. Тарзану показалось, что в ее голосе слышалось нетерпение, когда она обратилась к жрецам, очевидно, приказывая продолжать церемонию. Жрецы вновь закружились в бессмысленной пляске. Наконец, она дала знак к ее прекращению и указала жрецам на Тарзана. Они бросились к нему, подняли на руки и положили поперек жертвенника на спину. Голова Тарзана свешивалась с одного края жертвенника, ноги — с другого. Участники церемонии выстроились двумя рядами перед жертвенником, держа наготове свои маленькие золотые чаши, чтобы получить свою долю крови жертвы после того, как нож в руке верховной жрицы сделает свое дело.

Среди них возник спор о том, кто должен стоять впереди.

Рослый, дородный жрец с лицом гориллы пытался занять место, уже занятое другим, меньшего роста. Тот обратился с жалобой к верховной жрице. Властным голосом она призвала нарушителя к порядку. Тарзан слышал, как тог ворчал, медленно направляясь к месту, указанному верховной жрицей.

Между тем жрица медленно заносила над Тарзаном тонкий и острый нож, читая нараспев заклинания. Тарзану показалось, что рука с ножом поднималась целую вечность, пока, наконец, не остановилась в воздухе, готовясь нанести смертельный удар в его незащищенную грудь. Сначала медленно, почти незаметно, а потом, по мере учащения заклинаний, все быстрее стала опускаться рука жрицы. До Тарзана доносилось сердитое ворчание обиженного жреца. Голос его становился все громче и громче. Одна из жриц, стоявшая против него, что-то резко сказала, очевидно, упрекая его за бесчинство.

Нож, уже почти касавшийся груди Тарзана, замер. Верховная жрица подняла голову и бросила гневный взгляд на виновника неслыханного нарушения обряда.

Началось какое-то смятение. Тарзан, повернув голову в сторону споривших, увидел, как рассвирепевший жрец бросился на стоявшую перед ним женщину и ударом дубины раскроил ей череп. Дальше последовала сцена, которую Тарзан много раз наблюдал среди диких обитателей джунглей. Слепая ярость, охватившая жреца, была ему знакома. Он помнил точно такие же взрывы ярости Керчака, Тублата, Теркоза и других могучих самцов-обезьян. Безумие находило и на слона Тантора. Пожалуй, в джунглях не было ни одного самца любой породы, который не был бы подвержен таким припадкам.

Жрец впал в совершенное бешенство и, бросившись на своих собратьев, стал избивать их. С яростным ревом он кидался то на одного, то на другого, поражая их ударами своего тяжелого оружия или впиваясь в тело жертвы острыми желтыми клыками. Между тем верховная жрица стояла неподвижно на своем месте, держа над Тарзаном нож и не сводя испуганного взора с безумца, наносившего смертельные удары направо и налево.

Вскоре комната опустела. На полу лежали тела убитых и умирающих. Невредимы остались только Тарзан, простертый на жертвеннике, верховная жрица и безумец.

Разъяренный жрец окинул женщину взглядом, и в маленьких глазах внезапно вспыхнула новая страсть. Медленно подполз он к ней и стал что-то бормотать. На этот раз Тарзан, к своему изумлению, понял язык, на котором тот говорил. Тарзану никогда бы не пришла в голову мысль заговорить на нем с кем-либо из людей. Это были лающие гортанные звуки, которые издают человекообразные обезьяны.

Верховная жрица ответила на том же языке. Он грозил ей, она же пыталась его образумить. Приказывать она не могла, — он не признавал больше ее власти.

Безумец подполз совсем близко к жертвеннику, простирая к ней свои клещевидные руки. Тарзан напряг все силы, чтобы порвать веревки, которыми были связаны за спиной его руки. Женщина этого не видела. Она забыла о жертве под влиянием страшной опасности, которая ей угрожала. Когда гориллоподобный пронесся мимо жертвенника за убегающей женщиной, Тарзан сделал нечеловеческое усилие и высвободил руки. Он так рванулся при этом, что скатился со своего опасного ложа на каменный пол. И тут он понял, что остался один во внутренней части храма, — верховная жрица и обезумевший жрец скрылись.

Заглушенный крик донесся из темного отверстия, похожего на вход в пещеру, позади жертвенника. Ни минуты не думая о собственной безопасности и представлявшейся ему, благодаря стечению обстоятельств, возможности бегства, Тарзан ответил на призыв о помощи.

Одним прыжком он очутился у темного входа в подземелье, а минуту спустя бежал вниз по древним алебастровым ступеням, которые вели в неизвестность.

Слабый свет, струившийся сверху, позволил ему разглядеть подвал с низкими сводчатыми потолками. Несколько дверей вели из него куда-то во мрак. Но у Тарзана не было надобности продолжать поиски. Перед ним на полу лежала девушка. Ее преследователь в неистовой ярости сжимал ей горло длинными пальцами гориллы.

Едва тяжелая рука Терзана опустилась ему на плечо, он оставил жертву и бросился на защитника. Оскалив клыки, с пеной на губах, он дрался с удесятеренной силой, как дерутся безумцы. Гнев и жажда крови вернули его в первобытное состояние дикого зверя. Он забыл о ноже, который торчал у него за поясом, а пользовался в борьбе только оружием, данным ему природой, уподобляясь своим отдаленным предкам, не знавшим другого оружия.

Но как ни искусно пользовался он зубами и руками, противник оказался еще опытнее в первобытных приемах борьбы. Они сцепились, как две огромные обезьяны, и упали на пол, терзая и кусая друг друга. Жрица стояла, прижавшись к стене, и смотрела широко раскрытыми, остановившимися от ужаса глазами на схватку разъяренных зверей, которые барахтались у нее ног, рыча и скрежеща зубами. Наконец, она увидела, что ее защитник, схватив одной рукой противника за горло и прижав его голову к полу, наносит удар за ударом в лицо. Минуту спустя он отшвырнул затихшую жертву в сторону и, поднявшись, отряхнулся, как могучий лев. Тарзан поставил ногу на труп, лежавший перед ним, и поднял голову, чтобы издать победный крик своего племени, но, увидев наверху отверстие, ведущее в комнату храма, где совершались человеческие жертвоприношения, отказался от своего намерения.

Между тем женщина, выйдя из состояния оцепенения, в котором она находилась во время страшной борьбы двух мужчин, с тревогой думала об ожидавшей ее участи. Она избавилась от страшных объятий безумного жреца, но зато попала в руки человека, которого несколько минут назад собиралась лишить жизни. Она обвела взглядом подземелье в поисках спасения. Отверстие, служившее выходом, находилось рядом, но едва она сделала движение, чтобы бежать, как человек-обезьяна одним прыжком преградил путь и властно взял ее за руку.

— Подожди! — сказал Тарзан на обезьяньем языке.

Девушка посмотрела на него с изумлением.

— Кто ты? — прошептала она. — Откуда ты знаешь язык первого человека?

— Я — Тарзан из страны обезьян, — ответил он.

— Чего ты хочешь от меня? Для чего ты спас меня от бешеного Та?

— Разве я мог спокойно смотреть, как убивают женщину? — ответил он вопросом.

— Что же ты теперь сделаешь со мной?

— Ничего, но ты можешь сделать для меня кое-что. Ты можешь вывести меня на свободу.

Он сказал это, не думая, что она согласится, ибо был глубоко уверен, что верховная жрица немедленно возобновила бы прерванный обряд жертвоприношения, получив свободу действий. Но Тарзан, разорвавший путы и вдобавок вооруженный длинным кинжалом, уже не был безропотной и покорной жертвой.

Жрица долго смотрела ему в лицо прежде, чем ответить.

— Ты — удивительный человек, — сказала она. — Ты — такой человек, какого я видела во сне в раннем детстве. Ты похож на предков моего племени, построивших этот огромный город в дикой стране для того, чтобы добывать сокровища из здешней земли. И я не могу понять, почему ты спас меня и не мстишь мне за то, что я приговорила тебя к смерти и готова была убить…

— Я думаю, — ответил Тарзан, — ты поступила так, как велит твой закон. Я не виню тебя, хотя и не одобряю вашей веры. Но скажи мне, кто ты и среди какого народа я нахожусь.

— Меня зовут Ла; я — верховная жрица солнца в городе Опар. Мы — потомки людей, которые пришли 6 эту дикую страну в поисках золота десять тысяч лет тому назад. Их владения простирались от великого моря, откуда восходит солнце, до другого моря, куда оно заходит по ночам, чтобы освежить свое пылающее лицо.

Они были очень богаты и могущественны, но жили здесь, в своих великолепных дворцах, только несколько месяцев в году; остальное же время проводили в своей родной стране, — где-то далеко-далеко на Севере. Много кораблей приходило сюда из старого мира и уходило обратно. В дождливое время года лишь немногие оставались здесь, наблюдая за работой черных невольников, копавших золото, да еще купцы, снабжавшие их припасами, да солдаты, охранявшие золотые прииски.

В эту пору произошло великое несчастье. Когда настало время прибытия тысяч колонистов из старого света, никто из них не вернулся. Народ ждал их несколько недель. Наконец, была послана большая лодка, чтобы узнать, отчего никто не возвращается из далекой страны. Много месяцев разведчики странствовали по морю, но никак не могли найти удивительную прародину, которая произвела на свет великий и умный народ. Страна эта погрузилась в море…

— С того времени началось одичание моего рода. Несчастный и беспомощный, он вскоре стал добычей диких черных племен с севера и юга. Город за городом были разрушены и покинуты жителями. Остатки моего племени нашли убежище в этой неприступной крепости, среди гор. Постепенно народ стал вымирать, одичал и, наконец, превратился в маленькое племя полуобезьян. Мы и в самом деле живем с обезьянами, вот уже много веков. Мы называем их первыми людьми и говорим на их наречии так же свободно, как на собственном. Только в храме стараемся мы сохранить родной язык. Со временем он забывается, и мы скоро будем говорить только на языке обезьян. Мы перестали изгонять из своей среды людей, вступающих в брак с обезьянами, и, в конце концов, сами превращаемся в породу животных, от которой произошли наши предки…

— Но отчего ты сохранила человеческий облик? — спросил Тарзан.

— Женщины нашего племени почему-то одичали меньше, чем мужчины. Может быть, потому, что во время великого бедствия в стране находились только мужчины низшей расы, между тем в наших храмах оставалось много женщин, принадлежавших к более развитой части нашего народа. Мой род сохранился, потому что все мои прабабушки с незапамятных времен были верховными жрицами в храме. Обязанности верховной жрицы переходят у нас от матери к дочери. В мужья нам выбирают лучших людей племени. Самый прекрасный и самый умный из мужчин удостаивается чести быть мужем верховной жрицы.

— Я видел ваших мужчин — там наверху, — сказал Тарзан с улыбкой, — и думаю, выбор представляет некоторые затруднения.

Девушка испытующе посмотрела на него.

— Не надо кощунствовать, — сказала она. — Они — святые люди, они — жрецы!

— Но неужели у вас нет людей красивее, чем они?

— Другие еще безобразнее жрецов.

Тарзан с сожалением подумал об ожидающей ее участи. Несмотря на то, что в подземелье почти не проникал свет, он все же поддался обаянию ее красоты.

— Ну, что ж, — спросил он, — выведешь ли ты меня на свободу?

— Ты принадлежишь огненному божеству, — ответила она торжественно, — Даже я не смогу помочь, если они найдут тебя снова. Но я не хочу твоей смерти. Ты подвергал жизнь опасности, спасая меня. Я отплачу тебе тем же. Это — нелегкая задача. Ты должен потерпеть несколько дней. Я надеюсь, что в конце концов мне удастся вывести тебя за стены города. А пока пойдем. Если нас застанут наедине, мы оба погибнем. Они убьют меня, если подумают, что я изменила обычаю.

— Ты не должна подвергать свою жизнь опасности, — поспешно ответил Тарзан. — Я возвращусь в храм и, если мне удастся добыть свободу силой, никто не заподозрит тебя в измене.

Но жрица ни за что не соглашалась отпустить Тарзана.

— Если даже вернуться в храм — все равно не избегнуть подозрения. Слишком долго были мы в подземелье. Будет гораздо лучше, если я спрячу тебя, а сама возвращусь в храм. Я скажу, что долго лежала в беспамятстве и не видела, куда ты скрылся после того, как убил Та.

Слова девушки наконец убедили Тарзана. Она долго вела его во мраке по извивающимся коридорам, пока они не вошли в маленькую комнату. Сквозь решетку в потолке проникал слабый луч света.

— Это — покои Мертвых, — сказала она. — Никто нэ придет сюда искать тебя. Они не посмеют. Я вернусь к тебе ночью. И к тому времени обдумаю план бегства.

Она ушла, и Тарзан остался в покоях Мертвых, в подземельях загадочного города Опар.

Клейтону снилось, что он пьет большими глотками воду — чистую, свежую воду. Вздрогнув, он проснулся и ощутил, что насквозь промок от потокоз проливного дождя. Клейтон открыл рот и стал жадно глотать влагу. Это настолько освежило его, что он оказался в состоянии немного приподняться, уперевшись руками в борт шлюпки. Ноги были прижаты Тюраном. За ним — свернувшись жалким комочком, лежала Джен Портер. Клейтон почти не сомневался, что она уже мертва.

После долгой возни ему, наконец, удалось высвободить свои ноги из-под лежавшего на них Тюрана. Собрав силы, он пополз к девушке и приподнял ее голову, которая беспомощно лежала на одной из грубо обтесанных досок, составлявших дно лодки. Быть может, в этом жалком, изможденном теле еще теплится жизнь? Клейтон не мог отказаться от последней, слабой надежды. Он взял тряпку, набухшую от дождя, и выжал из нее несколько капель драгоценной влаги на распухшие губы несчастного и безжизненного существа, которое еще так недавно пленяло всех блеском юности и красоты.

Несмотря на все усилия Клейтона, девушка долго не проявляла никаких признаков жизни, но, наконец, старания его увенчались успехом: он заметил, что полузакрытые веки Джен слегка вздрогнули. Он начал растирать ее бледные тонкие руки, продолжая смачивать запекшиеся губы. Девушка открыла глаза, но не сразу пришла в себя.

— Вода? — спросила она. — Мы — на берегу?

— Идет дождь, — объяснил он, — У нас есть, по крайней мере, вода. Мы оба ожили от нескольких капель воды.

— Где мосье Тюран? — спросила она. — Он не убил вас? Что с ним? Он умер?

— Не знаю, — ответил Клейтон. — Если только он жив, вода подкрепит его силы…

Клейтон остановился, слишком поздно сообразив, что не следует тревожить девушку после всего, что она испытала.

Но она поняла, чего он не договорил.

— Где он? — спросила она.

Клейтон кивком указал в ту сторону, где лежал Тюран.

Некоторое время они молчали.

— Я постараюсь привести его в чувство, — сказал Клейтон.

— Нет, — прошептала она. — Не делайте этого. Он убьет вас, как только дождь хоть немного восстановит его силы. Если он находится при смерти, пусть себе умирает. Не оставляйте меня одну в лодке с этим зверем.

Клейтон колебался. Долг чести требовал, чтобы он попытался оживить Тюрана, но, возможно, Тюран уже не нуждался в помощи… Надеяться на такой исход не возбранялось никакими законами чести.

Клейтон медлил, борясь с самим собой. Но вдруг, отведя взор от тела Тюрана, он взглянул поверх борта и переменился в лице. Шатаясь, он встал на колени, и из груди его вырвался крик радости.

— Джен, земля! Мы спасены! Земля!

Девушка посмотрела в направлении, куда он указывал, и увидела на расстоянии, не превышающем ста ярдов, желтый низменный берег, а немного дальше — роскошную листву тропического леса.

— Теперь вы можете привести его в чувство, — сказала Джен Портер, которая тоже испытывала угрызения совести с тех пор, как воспротивилась желанию Клейтона оказать помощь их спутнику.

Добрые полчаса пришлось возиться с Тюраном, пока, наконец, он не начал проявлять признаки жизни. Но и после того, как он открыл глаза, понадобилось много времени и усилий, чтобы довести до его сознания радостную весть. К тому времени лодка уже слегка поскрипывала, задевая песчаное дно.

Несколько глотков дождевой воды и радостные надежды настолько поднши дух Клейтона, что он оказался в состоянии добраться вброд до берега и привязать шлюпку к небольшому дереву. Он сделал это из предосторожности, опасаясь, как бы с наступлением отлива ее не отнесло обратно в море, так как в шлюпке должна была остаться Джен Портер, которую он, при всем своем желании, был не в силах доставить на берег в ближайшие несколько часов.

Затем он отправился, то ковыляя, то ползком, в лес, где, по некоторым признакам, рассчитывал найти в изобилии тропические плоды. Не так давно, бродя по джунглям в обществе Тарзана, он научился распознавать съедобные плоды. Его прежний опыт пригодился теперь: после часового отсутствия он вернулся на берег, неся большой запас пищи.

Дождь прекратился, и тропическое солнце стало так безжалостно припекать бедную Джен, что она решила во что бы то ни стало добраться до берега. Подкрепившись пищей, принесенной Клейтоном, все трое кое-как дотащились до дерева, к которому была привязана их лодка. Там, в тени, они уснули и проспали до наступления темноты…

Около месяца прожили они на берегу более или менее благополучно. Восстановив силы, мужчины соорудили первобытную хижину на ветвях дерева, чтобы оградиться от нападения хищных зверей. Днем они собирали плоды или ставили ловушки на мелких грызунов. Ночью ежились от страха в своем шатком убежище, прислушиваясь к зловещему вою диких обитателей джунглей.

Спали они на подстилках из травы. По ночам Джен укрывалась старым пальто Клейтона. Это было то самое памятное пальто, которое он носил во время поездки в Висконсинские леса. Клейтон соорудил из ветвей нечто вроде перегородки, делившей их жилище на две «комнаты». В одной спала девушка, в другой — Клейтон с Тюраном.

С первых же дней Тюран обнаружил все подлинные черты своего характера — эгоизм, грубость, трусость и чувственность. Дважды дело дошло у него с Клейтоном до кулаков, и оба раза поводом к столкновению служило его отношение к девушке. Клейтон не решался оставить их наедине ни на минуту. Совместная жизнь с Тюраном была для Клейтона и его невесты непрестанной пыткой, но они продолжапи жить рядом в надежде на то, что когда-нибудь избавятся от него.

Джен Портер часто возвращалась мыслью ко времени своего первого пребывания на пустынном берегу Африки.

О, если бы могучий лесной бог был среди них теперь! Он защитил бы ее не только от лесных хищников, но и от зверя в человеческом образе, с которым она вынуждена жить рядом.

Девушка невольно думала о том, что сделал бы на месте ее жениха Тарзан, если бы стал свидетелем наглого и угрожающего поведения Тюрана. Не вызывало сомнения, что под его опекой она чувствовала бы себя в несравненно большей безопасности, чем под ненадежной защитой Клейтона.

Однажды, во время отсутствия Клейтона, который ушел к ручью по воду, она высказала эти мысли Тюрану.

— Ваше счастье, мосье Тюран, — сказала она, — что с нами нет сейчас бедного Тарзана, который исчез с парохода в то время, когда вы и мисс Стронг плыли в Кейптаун.

— А, вы знали эту свинью? — спросил Тюран с усмешкой.

— Я знала этого человека, единственного человека — в настоящем смысле этого слова — из всех, кого я встречала на своем веку!

По ее тону Тюран сразу предположил, что она питает к его врагу чувство более нежное, чем дружба. Он воспользовался этим для того, чтобы лишний раз отомстить человеку, которого он считал погибшим, и опорочить его образ в глазах девушки.

— Он был хуже свиньи, — сказал Тюран. — Это жалкий трус. Спасаясь от справедливого гнева человека, у которого он соблазнил жену, он пытался свалить всю вину на опозоренную женщину. Когда ему это не удалось, он покинул Францию, чтобы избежать дуэли с оскорбленным мужем. Вот почему он и очутился на пароходе, на котором я и мисс Стронг направлялись в Кейптаун. Я хорошо знаю всю эту историю, так как женщина, о которой я говорю, — моя родная сестра. Мне известно одно обстоятельство, и я никому до сих пор о нем не рассказывал. Дело в том, что господин Тарзан бросился с парохода в море из страха передо мной. Я узнал его в то самое утро и потребовал удовлетворения. Я предложил ему драться со мной на ножах в моей каюте.

Джен Портер рассмеялась.

— Неужели вы даже на минуту можете себе представить, что хотя бы один человек, знавший Тарзана и знающий вас, поверит вашему совершенно невероятному рассказу?

— Но, в таком случае, почему он путешествовал под вымышленным именем?

— Что бы вы ни говорили, я не верю вам! — воскликнула Джен Портер, но семя подозрения упало в ее душу, так как ей было известно, что мисс Стронг знала Тарзана под именем Джона Колдуэлла из Лондона.

Джен не могла и предположить, что в каких-нибудь пяти милях к северу от них, в маленькой уютной хижине лежал в это время человек, о котором они говорили, — Тарзан.

А еще дальше, в нескольких милях от его хижины, расположились незатейливые, но надежно построенные жилища, в которых обитало восемнадцать человек.

Это были пассажиры трех лодок с «Алисы», потерянных из виду Клейтоном и его спутниками.

По невозмутимой поверхности моря они добрались до берега меньше чем в три дня, не испытав никаких ужасных последствий кораблекрушения, кроме потрясения, вызванного катастрофой, и тех суровых условий, в которых протекала теперь их жизнь.

Они утешали себя надеждой, что четвертая лодка подобрана каким-нибудь судном, и потому вскоре будут приняты меры к розыску остальных пассажиров.

Все огнестрельное оружие с «Алисы» было помещено в лодку лорда Теннингтона, он и его спутники были снабжены всем необходимым для защиты и для охоты.

Профессор Архимед Портер был единственным виновником их трезоги. Не сомневаясь в том, что его дочь спасена каким-нибудь пароходом, он совершенно перестал беспокоиться о ней и посвятил все силы своего могучего интеллекта изучению важных и еще неразрешенных научных вопросов. Ничто другое не доходило до его сознания.

— Никогда еще, — сказал лорду Теннингтону Самюэль Филандер, — наш профессор не доставлял окружающим столько забот. За ним надо все время присматривать. Сегодня утром я отлучился от него всего лишь на полчаса, — и, представьте себе, — он исчез. Как вы думаете, где я его обнаружил? В полумиле от берега, в одной из наших лодок. Непонятно, каким образом ему удалось отплыть даже на такое расстояние при наличии всего одного весла, которым он усиленно греб, кружась все время на месте. Когда один из моряков довез меня до него в другой лодке, профессор был до глубины души возмущен моим предложением вернуться на берег.

— Я удивляюсь, господин Филандер, — заявил он, — что у вас, человека весьма образованного, хватает дерзости мешать научным изысканиям. Из некоторых моих астрономических наблюдений, сделанных здесь в тропические ночи, я вывел совершенно новую гипотезу о происхождении туманностей. Она потрясет весь ученый мир. Мне нужна для справки одна превосходная монография о гипотезе Лапласа. Книга находится в одной из частных библиотек в Нью-Йорке. Своим вмешательством вы заставляете меня терять драгоценное время. Я торопился в Нью-Йорк за книгой.

— Мне стоило очень больших усилий заставить его, исключительно путем убеждения, без применения физической силы, вернуться, наконец, на берег, — заключил свой рассказ мистер Филандер.

Мисс Стронг и ее мать вели себя очень мужественно, несмотря на постоянную опасность нападения хищных зверей.

Ни мать, ни дочь, в отличие от всех других, совершенно не верили предположению, что Джен Портер, Клейтон и Тюран подобраны на море пароходом.

Эсмеральда день и ночь обливалась слезами по поводу того, что жестокая судьба разлучила ее с «бедной маленькой крошкой», как она называла Джен Портер.

Великодушие и доброта лорда Теннингтона не изменили ему и в этой обстановке. Он и здесь остался все тем же веселым и милым хозяином, который непрестанно заботится об удобствах и развлечениях для своих гостей. По отношению к матросам он был неизменно строгим и справедливым начальником. В джунглях, как и на борту «Алисы», все они твердо знали, кому принадлежит последнее слово в наиболее важных случаях жизни и в тревожных обстоятельствах, требующих спокойного и разумного решения.

Если бы эта прекрасно организованная и более или менее благополучно существовавшая группа людей могла увидеть своих прежних спутников, находившихся на расстоянии нескольких миль от них, — они вряд ли узнали бы в жалких, напуганных и исхудалых оборванцах веселую маленькую компанию, так радостно и беззаботно смеявшуюся на борту «Алисы».

Клейтон и Тюран ходили почти голые, — до того изорвали они свое платье о колючие кустарники джунглей, бродя в поисках скудной пищи.

Джен Портер, конечно, освободили от этой обязанности, — но и ее наряд был, тем не менее, в очень плачевном состоянии.

Клейтон от нечего делать стал подбирать шкурки убитых животных. Натянув их на пни, он усердно скоблил и таким образом предохранял от порчи. Поскольку сквозь его отрепья начинала все сильнее проступать нагота, Клейтон решил сделать себе одежду из шкур. Шип терновника служил ему иголкой, сухая трава и жиль? животных — нитками.

Одежда получилась без рукавов, почти до колен. Так как она была сшита из множества шкурок различных пород грызунов, то вид имела чрезвычайно пестрый. А вдобавок издавала такой ужасный запах, что надевать ее было крайне неприятно. Все же настало время, когда ради соблюдения приличий Клейтон был вынужден надеть свой пестрый наряд. Джен, несмотря на тяжелое душевное состояние, в котором все время находилась, не могла удержаться от улыбки.

Несколько позже и Тюрану пришлось позаботиться о своем гардеробе. Бородатые, в одеждах из шкур, с обнаженными до колен ногами, оба они казались представителями доисторического человечества.

Спустя два месяца после поселения, люди подверглись первой большой опасности.

Тюран, одержимый припадками африканской лихорадки, лежал в хижине. Клейтон отправился в этот день на поиски пищи, в джунгли. Джен вышла встретить его.

За Клейтоном осторожно крался старый, с шелудивой шерстью лев. Его одряхлевшие мышцы были бессильны снабжать пищей огромный желудок: в течение трех дней зверь ничего не ел. В продолжение нескольких месяцев количество добываемой им пищи все уменьшалось, и он был вынужден предпринимать все более и более далекие прогулки в поисках легкой добычи. И вот, наконец, ему удалось найти самое слабое и беззащитное из всех созданий. Еще минута — и старый лев будет обедать!

Клейтон, не подозревая о том, что смерть следует за ним по пятам, вышел из джунглей, спеша навстречу Джен. Он отошел от кромки леса шагов на сто и успел приблизится к Джен почти вплотную, как вдруг она заметила за его спиной бурую голову зверя и злые желтые глаза. Морда льва была опущена до земли, лапы ступали бесшумно.

Молодая женщина оцепенела от страха, как от мороза, и не могла издать ни одного звука, но ее застывший, полный ужаса взор сказал Клейтону об опасности яснее слов. Бросив беглый взгляд назад, Клейтон сразу понял всю безнадежность их положения. Лев был в тридцати шагах от них, такое же расстояние отделяло людей от жилища. В руках у Клейтона была только толстая палка — оружие столь же пригодное для защиты от льва, как игрушечная пушка, заряженная пробкой.

Старый лев давно понял, что, преследуя добычу, рычать бесполезно, более того, можно спугнуть ее, но на этот раз, уже осязая у себя под когтями живое тело, он дал золю своей давно затаенной ярости и потряс воздух оглушительным ревом.

— Бегите, Джен, — крикнул Клейтон. — Скорей! Бегите домой!

Парализованные мускулы отказывались повиноваться женщине: она продолжала стоять, безмолвная и неподвижная, с ужасом глядя на воплощенную в звере смерть, которая осторожно подкрадывалась к ним.

Тюран, услышав рычание льва, подполз к выходу. Когда он увидел ужасную картину, то стал кричать:

— Бегите! Бегите! Бегите скорей! Если вы погибнете, я останусь один в этом ужасном месте!..

Голос его оборвался. Он заплакал.

На мгновение лев остановился, привлеченный звуком нового голоса, и бросил испытывающий взгляд на дерево. Клейтон не мог совладеть со своим волнением. Повернувшись спиной к хищнику, он закрыл лицо руками и стал ждать, что будет.

Девушка с ужасом посмотрела на своего защитника. Почему он ничего не делает? Если смерти не миновать, отчего не встретиться с ней мужественно, лицом к лицу, броситься на зверя и колотить его по свирепой морде хотя бы этой несчастной палкой, если нет другого оружия. Пусть эго бесполезно, но нельзя же сдаваться без бея! Разве ток вел бы себя Тарзан? Он бы погиб, борясь до последней капли крови!

Лев присел на задние лапы, готовясь к прыжку. Сейчас его страшные, желтые клыки вопьются в тело одного из них. Джен опустилась на колени, закрыв лицо руками, чтобы не видеть того, что должно неминуемо произойти, Тюран, ослабленный болезнью, упал в обморок.

Секунды медленно ползли, образуя минуты, минуты тянулись бесконечно… Лев медлил. Клейтон, почти потеряв сознание, едва стоял. Колени его дрожали. Вот-вот он упадет…

Джен не могла дальше выдержать и открыла глаза. Что это? Неужели она видит сон?

Клейтон, немного овладев собою, поднял голову и повернулся в ту сторону, где стоял лев. Крик изумления вырвался из его горла. Почти у ног его и Джен лежал зверь, пронзенный копьем. Оно вонзилось ему в спину, выше правой лопатки, и прошло через все тело, задев сердце.

Джен встала на ноги. Когда Клейтон снова повернулся к ней, она зашаталась от слабости. Мужчина протянул к ней руки, чтобы поддержать, затем привлек девушку к себе и хотел поцеловать, чтобы выразить охватившее его чувство благодарности, но та мягко отстранила его.

— Не надо, Уильям. Я как будто пережила за несколько мгновений тысячу лет. Перед лицом смерти я поняла, как надо жигь. Я не хочу причинять вам боль, ко поймите: я не могу больше мириться с тем невыносимым положением, в которое я поставила себя, дав вам неосторожное обещание. Эти трагические минуты показали, что с моей стороны было бы преступно продолжать обманывать себя и вас мыслью о том, что я когда-либо стану вашей женой.

— Я не понимаю вас, Джен! — вскричал Клейтон. — Каким образом наше чудесное избавление могло изменить ваши чувства ко мне? Вы сейчас слишком взвинчены. Давайте отложим разговор до завтра.

— Сейчас я разбираюсь в своих чувствах гораздо лучше, чем год назад. Событие, которое только что произошло, напомнило мне, что я когда-то пользовалась любовью самого доблестного человека в мире. Я не понимала тогда своей любви к нему, и мы расстались. Слишком поздно узнала я о своем чувстве. Он погиб, и я никогда ни с кем не пойду под венец. Если бы я вышла за человека, уступающего ему в храбрости, я бы невольно презирала своего мужа, постоянно сравнивая его с погибшим. Понимаете ли вы меня, Клейтон?

— Да, — ответил он, краснея, и опустил голову.

На следующий день случилось большое несчастье. Еще одно…

Было совсем темно, когда Ла, верховная жрица, вернулась в покои Мертвых с пищей и водой для Тарзана. Она шла без света, ощупывая по пути потрескавшиеся стены, пока, наконец, не вошла в комнату. Тарзан сразу узнал ее шаги.

— Они все в страшной ярости, — сказала Ла. — До сих пор у нас не было случая, чтобы человек, назначенный в жертву божеству, уходил живым. Пятьдесят жрецов ищут тебя. Они успели обыскать все помещения храма, кроме этой комнаты.

— Почему они не решаются войти сюда?

— Это — покои Мертвых. Умершие возвращаются сюда для молитвы. Ты видишь этот жертвенник? На нем мертвые приносят в жертву живых, если встречают их на своем пути. Вот почему народ боится заходить сюда. Если кто-нибудь заглянет — мертвые схватят его.

— А ты? — спросил Тарзак.

— Я — верховная жрица и не боюсь мертвецов Время от времени я доставляю им живого человека для жертвоприношения.

— А почему они не набросились на меня? — спросил Тарзан, слегка издеваясь над странным суеверием.

Жрица посмотрела на него испытующим взглядом. Потом ответила:

— Обязанности верховной жрицы — учить правилам, которые до нее установили другие, превосходящие ее мудростью. Но нет правила, которое обязывало бы ее безоговорочно верить им. Чем больше человек узнает, тем меньше он верит. А я знаю больше всех.

— Значит, помогая моему бегству, ты боишься только своих смертных собратьев?

— Только их. Мертвые — мертвы. Они не могут ни вредить, ни помогать. Поэтому мы должны надеяться исключительно на себя и, чем скорее будем действовать, тем лучше. Мне было трудно доставить тебе еду, избежав зорких взглядов жрецов. Было бы безумием повторить эту смелую попытку. Иди за мной.

Она повела Тарзана по одному из коридоров. Минут десять шли они извивающимися проходами, пока не наткнулись на запертую дверь. Спутница Тарзана повернула ключ, раздался стук железного засова. Дверь качнулась на скрипучих петлях.

— Ты можешь пробыть здесь в полной безопасности до завтрашнего вечера, — сказала жрица и заперла дверь за собой на ключ.

Тарзана окружил непроглядный мрак. Даже его глаза, привыкшие различать предметы в ночной темноте, сейчас не видели ничего. Осторожно пошел он вперед, пока не коснулся протянутой рукой одной из стен, потом медленно обошел все помещение.

Площадь комнаты была по его расчетам около двадцати квадратных футов. Стены сложены, очевидно, из небольших гранитных камней различной величины, искусно притесанных один к другому без применения цемента.

При первом обходе Тарзану показалось, что он обнаружил странное явление, которого не могло быть в комнате без окон и только с одной дверью. Он снова обошел комнату, двигаясь вдоль стен. Нет, он не ошибся! Тарзан остановился у середины стены, прямо против двери. Не могло быть никакого сомнения: в этом месте — и только здесь — чувствовался приток свежего воздуха, проникавшего через незаметные трещины в каменной кладке.

Тарзан попробовал вытащить несколько камней. Попытки увенчались успехом: один из камней легко поддался. Он был около десяти дюймов толщины, а поверхность, обращенная внутрь комнаты, — около шести дюймов длины и трех ширины. Тарзан извлек другой, третий, четвертый камень — все они оказались одинаковыми.

Стена состояла, очевидно, исключительно из таких камней почти правильной геометрической формы. В короткое время Тарзан вытащил их около дюжины, а затем хотел обследовать второй ряд кладки. Но, к его великому изумлению, рука полностью и свободно прошла в образовавшееся отверстие, не встречая на своем пути никакой преграды. Тарзану в несколько минут удалось проделать отверстие, достаточное, чтобы пролезть самому Ему показалось, что прямо перед собой он видит слабый, едва различимый свет. Осторожно, на четвереньках продвинулся он чуть вперед, как тотчас обнаружил, что пол внезапно обрывается. Тарзан протянул руку, но ничего не мог нащупать. Тогда он спустил ноги и, повиснув на руках, вытянулся во весь рост, и все же не мог достичь дна. Случайно Тарзан посмотрел вверх и там, сквозь круглое отверстие, увидел небольшой клочок звездного неба.

Ощупав стены, насколько могла достать его рука, Тарзан обнаружил, что расстояние между ними постепенно суживается книзу. Размышляя об устройстве и назначении этого странного колодца, невольный узник увидел, что луна поднялась над верхним отверстием, проливая вниз потоки бледного серебристого света.

Тарзан сразу понял, что находится над водой. Глубоко внизу она светилась, отражая лунные блики. Это был древний водоем. Но для чего он соединен с подземельем? Когда луна, поднявшись высоко над колодцем, осветила все вокруг, Тарзан увидел отверстие в противоположной стене. Не ведет ли оно в новый коридор, по которому можно выбраться на свободу? Он решил исследовать его. Однако прежде он вернулся к разобранной стенке и заложил отверстие камнями в прежнем порядке. Тарзану не составило труда совершить прыжок через колодец. В одно мгновение он оказался в узком туннеле. Дальше пришлось двигаться с осторожностью из опасения свалиться в скрытый колодец, подобный тому, который удалось благополучно миновать.

Пройдя около ста футов, беглец достиг небольшой лестницы, которая исчезла в непроглядном мраке. Двадцатью футами ниже туннель начинался снова. Некоторое время Тарзан шел свободно, пока не натолкнулся на массивную деревянную дверь, запертую тяжелыми деревянными засовами. Он подумал, что засовы с этой стороны означают, что дверь может вести либо на свободу, либо в темницу. На засовах лежал толстый слой пыли — доказательство того, что дверью давно не пользовались. Он отодвинул засовы, тяжелая дверь заскрипела на петлях, как бы негодуя на то, что нарушили ее покой.

Тарзан очутился в просторной комнате, вдоль стен которой громоздились слитки металла причудливой, но однообразной формы… Они были очень тяжелы. Можно было подумать, что это — золото, если бы не такое огромное количество слитков. Вряд ли где-нибудь — да еще в одном месте — могли быть собраны колоссальные запасы благородного металла! В противоположном конце комнаты Тарзан обнаружил вторую дверь, точно так же запертую изнутри. Опять проснулась надежда, что он нашел выход на свободу. За дверью, однако, снова начинался туннель, прямой, как полет стрелы.

Тарзан решил, что, пройдя значительное расстояние по подземелью, он миновал уже стены храма. Если — на запад, то он уже вышел за черту города. Окрыленный надеждами, Тарзан бежал по коридору так быстро, как позволяла осторожность, пока, наконец, не наткнулся на ступени, ведущие вверх. Внизу ступени были из алебастра, выше — из гранита. Видимо, верхние ступени были высечены в скале: на это указывало отсутствие щелей в промежутках между ними. Лестница несколькими крутыми поворотами привела его к узкой расселине между двумя скалистыми склонами.

Прямо над ним сияли звезды, а впереди открывался крутой спуск. Тарзан поспешил спуститься и добрался до уступа огромной скалы. На расстоянии мили от него был расположен Опар, освещенный мягким светом луны. Несколько мгновений он стоял в задумчивости, затем, подняв голову, оглядел величавые руины древнего города.

«Опар, думал он. Опар — зачарованный город мертвого и забытого прошлого, город красоты и жестокости, город ужаса и смерти, город сказочного богатства». Беглец посмотрел на слиток, взятый им из подземелья.

Слиток был чистого золота!

Скала, на которой очутился Тарзан, находилась между городом и горой, по которой он взбирался со своими черными воинами накануне утром. Спуск по ее гладкому и крутому склону требовал больших усилий и был труден даже для него.

Наконец беглец почувствовал под ногами рыхлую почву долины и, не оглянувшись на город, пустился стрелой к горам, видневшимся вдали. Солнце только встало, когда он достиг плоской вершины горы, на западе от долины. Далеко внизу был заметен дымок, который вился над верхушками деревьев в лесу, у подножья гор.

— Люди! — пробормотал он, — Не те ли пятьдесят человек, которые отправились меня выслеживать?

Быстро спустился человек-обезьяна со скалы в узкий овраг, который привел его в лес. Осторожно продвигаясь вперед, Тарзан увидел между деревьями несколько больших костров, вокруг которых сидели на корточках его черные воины.

— Вставайте, дети мои, и приветствуйте своего вождя!

С криками удивления и испуга воины вскочили на ноги, не зная, обратиться ли им в бегство или оставаться на месте.

Ловко спрыгнув с ближней ветви, Тарзан очутился среди воинов. Когда те убедились, что это был их вождь, а не его воплотившийся призрак, то обезумели от радости.

— Мы оказались трусами, о Вазири! — воскликнул Бусули. — Мы убежали, оставив своего вождя на произвол судьбы! Но когда опомнились, то поклялись пойти назад и спасти тебя или отомстить твоим убийцам. Мы только что решили вернуться в ужасный город.

— Видели ли вы пятьдесят страшных людей, которые спустились со скал по направлению к лесу? — спросил Тарзан.

— Да, Вазири, — ответил Бусули. — Они прошли мимо нас вчера ночью. Мы издали услышали их голоса, свернули в лес и подождали, пока они пройдут. Преследователи быстро ковыляли на своих коротких ногах, а некоторые даже становились на четвереньки, как горилла Болгани. Да, это страшные люди, о Вазири!

Когда Тарзан рассказал о своих приключениях и сообщил о находке желтого металла, ни один из них не поколебался принять его предложение — проникнуть ночью в город и унести оттуда драгоценные слитки.

Сумерки уже легли на пустынную долину, когда отряд черных воинов направился быстрым шагом к мрачной скале, высившейся перед городом. Если спуск с нее был затруднителен даже для Тарзана, то о подъеме туда черным воинам, казалось, нельзя было и думать. Но Тарзан путем героических усилий помог им взобраться. Десять копий было привязано одно к другому, последнее— к поясу Тарзана. Взобравшись сам, Тарзан при помощи этой связки из копий втащил наверх сначала одного, а потом и остальные сорок девять воинов благополучно добрались до вершины. Тотчас же Тарзан повел их в комнату драгоценностей, где каждый взял по два слитка, общим весом в восемьдесят фунтов.

Только около полуночи отряд очутился у подножия скалы. Тяжелая ноша затрудняла подъем, путники добрались до вершины горы в середине следующего дня. Гордые воины не привыкли к обязанностям носильщиков и весь дальнейший путь проделали крайне медленно. Но никто из них не жаловался на тяжесть ноши. Наконец, на третий день утром он велел им возвратиться домой, оставив золото там, где они сложили его накануне вечером.

— А ты, Вазири? — спросили воины.

— Я останусь здесь на несколько дней. Спешите же к своим женам и детям!

Когда спутники скрылись, Тарзан подобрал два слитка и, вскарабкавшись на дерево, легко пробежал около двухсот шагов по верхушкам спутанного, непроходимого низколесья, пока не добрался до небольшой поляны, которую окружали, как стражи, деревья-великаны. Посередине ее была плоская земляная насыпь.

Сотни раз бывал в этом неприступном месте Тарзан в далекие времена. Огромные колючие кустарники и вьющиеся растения переплетались так тесно, что даже пантера Шита не могла, как ни извивалась, пролезть сквозь эту ограду. Слон Тантор был также бессилен преодолеть ее своим весом и силой. Только самые безвредные обитатели джунглей проникали в уединенное убежище больших обезьян.

Пятьдесят ходок в разных направлениях предпринял Тарзан, прежде чем сложил на землю свои золотые слитки. Потом из дупла дерева он вынул ту самую лопату, при помощи которой откопал когда-то сундук профессора Архимеда Портера.

Этой лопатой он выкопал яму, в которую положил золотые слитки.

Ночь Тарзан провел на поляне, а на другой день утром поспешил к своей старой хижине. Жилище оказалось в том же виде, в каком он оставил его, Тарзан решил отправиться на охоту, а потом, вернувшись с добычей в хижину, устроить себе пир.

Человек-обезьяна прошел верст пять к югу, направляясь к берегам большой реки, которая впадала в океан верстах в шести от его хижины. Неожиданно его чуткие ноздри почуяли запах, который приводит в дрожь обитателей джунглей — запах человека.

Ветер дул с океана. Тарзан сообразил, что те, чей запах до него донесся, были к западу от него. К запаху человека примешивался и запах льва. Человек и лев!..

— Надо спешить, — подумал Тарзан. — Лев, должно быть, охотится.

Когда он достиг опушки, то увидел женщину, опустившуюся на колени, а перед нею — мужчину, закрывшего лицо руками. У мужчины был странный вид, напоминавший первобытного человека. Старый лев медленно приближался к своей легкой добыче. Лицо мужчины было обращено в сторону, лицо женщины опущено; Тарзан не мог видеть их черт.

Лев приготовился к прыжку. Нельзя было медлить ни одного мгновения! У Тарзана не было времени даже для того, чтобы изготовить к стрельбе лук и пустить в хищника ядовитую стрелу. И расстояние слишком велико, чтобы броситься с ножом. Оставалась одна возможность, один выход. В мгновение ока Тарзан перешел от мысли к действию.

Загорелая рука откинулась назад, одну сотую долю секунды над плечом великана трепетало копье, а потом могучая рука метнула древко сквозь листву деревьев и поразила прямо в сердце страшного хищника, поднявшегося для прыжка. Не издав ни звука, зверь повалился мертвый к ногам тех, кто за минуту перед тем был обречен ему в жертву.

Мужчина и женщина не шевелились. Наконец, женщина открыла глаза и с изумлением посмотрела на неподвижного хищника, который лежал за спиной ее спутника.

При взгляде на это прекрасное лицо Тарзан затаил дыхание от неожиданности и неправдоподобия того, что увидел. Вероятно, он бредит… Неужели это она, женщина, которую он любит? Да, это она, она!..

Но вот женщина поднялась, и мужчина привлек ее к себе для поцелуя. Красный туман ярости заволок в глазах Тарзана все происходившее, старый шрам на его коричневом от загара лице налился кровью. Он вынул стрелу и приложил ее к тетиве, чтобы поразить человека, который стоял, повернувшись к нему спиной.

Но Тарзан не послал вестницы смерти. Острый конец стрелы медленно опустился. Шрам на загорелом лице побледнел. Печально склонив голову, Тарзан вернулся в джунгли, к своим черным воинам.

Джен Портер и Уильям Сесиль Клейтон по-прежнему смотрели на труп хищника. После молчания, которое последовало за откровенным признанием Джен, она заговорила первая.

— Кто бы это мог быть? — прошептала она.

— Не знаю, — коротко ответил Клейтон.

— Конечно, это доброжелатель, но который почему-то не хочет открываться нам. Давайте окликнем его и, по крайней мере, поблагодарим.

Клейтон громко крикнул, но ответа не последовало.

Джен вздрогнула.

— Таинственные джунгли… Страшные джунгли! — пробормотала она. — Даже жест дружбы и тот выражен столь неприветливо и страшно…

— Давайте вернемся в шалаш, — предложил Клейтон. И добавил с горечью: — Я ведь плохой вам защитник.

— Не продолжайте, Уильям, — поспешила возразить девушка, глубоко сожалея о том, что причинила своему спутнику острую боль. — Вы сделали все, что могли. Вы вели себя благородно, самоотверженно и храбро. Вы не виноваты в том, что вы — не сверхчеловек. Я знала только одного человека, который сделал бы на вашем месте больше, чем вы… Под влиянием волнения я выразила свою мысль не теми словами, какие были нужны, поверьте, я не хотела причинить вам боль. Я хотела только одного, — чтобы мы оба поняли раз и навсегда, что я не могу быть вашей женой, что наш брак был бы преступлением.

На следующий день Тюрану стало еще хуже. Он бредил почти непрерывно, и ему ничем нельзя было помочь. К тому же Клейтон особенно и не старался облегчить его положение, надеясь в глубине души на смертельный исход. Если бы с Клейтоном что-нибудь случилось, Джен осталась бы наедине с Тюраном, в полной зависимости от него. Кто оградил бы тогда молодую девушку от его посягательств? Эта мысль гораздо больше беспокоила молодого англичанина, чем возможный роковой исход болезни Тюрана.

Клейтон извлек из тела льва тяжелое копье. Вооружившись таким образом, он отправился на охоту с ощущением некоторой безопасности. На этот раз можно отойти от жилья дальше обычного.

Не желая слышать безумный бред Тюрана, Джен спустилась с ветвей на землю, присела около примитивной лестницы, которую сделал для нее Клейтон, и стала смотреть на море. Она все еще лелеяла надежду увидеть на горизонте проходящее судно.

Девушка сидела к джунглям спиной и не заметила, как из зарослей выглянуло страшное лицо дикаря. Маленькие, налитые кровью глаза, расположенные близко один от другого, сначала уставились на девушку, а потом быстро оглядели местность, чтобы убедиться в отсутствии других людей.

Человек, лежавший в хижине на ветвях, опять начал бредить. Высунувшаяся голова скрылась так же быстро, как показалась. Но, заметив, что девушка не обернулась, когда раздались стоны больного, одна за другой из джунглей выползли причудливые фигуры людей.

Джен все так же неотрывно смотрела на море, не подозревая об опасности. Легкий шорох в траве привлек, наконец, ее внимание. Она повернулась и с криком ужаса вскочила на ноги. Поздно! Охватив девушку длинной рукой, похожей на лапу гориллы, один из дикарей потащил ее в джунгли. Грязная лапа легла на рот, чтобы заглушить крики. После нескольких недель тревог и мучений Джен не в силах была выдержать новое потрясение и лишилась чувств.

Придя в себя, девушка увидела, что находится в чаще девственного леса. Была ночь. Ярко пылал костер, разложенный среди небольшой поляны. Вокруг него сидело на корточках человек пятьдесят. И головы, и лица покрыты спутанными волосами, длинные руки покоились на согнутых коленях коротких и кривых ног. Странные существа что-то грызли. На костре грелся небольшой котел, в который дикари по очереди опускали заостренную палочку в поисках куска мяса. Страшные существа заметили, что девушка пришла в себя. Один из них поднес к ее рту грязную руку с куском вареного мяса.

Кусок упал на землю, а она закрыла глаза, чувствуя непреодолимую тошноту.

Много дней пробирался отряд сквозь дремучую чащу. Изнуренная девушка еле ступала израненными ногами. Дикари то толкали, то волочили ее. Когда она спотыкалась и падала, ее принуждали подниматься пинками и ударами. Обувь износилась, платье превратилось в жалкие отрепья, сквозь которые виднелось ее тело, когда-то белое и нежное, а теперь сплошь исцарапанное колючим кустарником.

В последние дни она до того устала, что даже пинки и угрозы не помогали. Силы настолько истощились, что при всем своем желании она не могла встать даже на колени. Похитители бормотали какие-то проклятия, били девушку кулаками, а Джен, закрыв глаза, продолжала лежать на земле, призывая к себе избавительницу всех мучений — смерть. Но смерть не приходила. Убедившись, что их жертва не в силах передвигаться сама, дикари понесли ее на руках.

Однажды, под вечер, Джен открыла глаза и увидела полуразрушенные стены большого города. Но она была так слаба и измучена, что неожиданное и волшебное зрелище на возбудило никакого любопытства. Куда бы ее ни принесли, она могла ожидать только одного исхода, находясь среди этих звероподобных существ.

Пленницу отнесли в темную комнату, находившуюся в подземелье, положили прямо на голый пол и поставили перед ней металлический кувшин с водой. В течение недели она видела только несколько женщин, приносивших ей пищу и воду. Понемногу здоровье девушки восстанавливалось. Можно было надеяться на то, что скоро она совсем оправится и будет вполне пригодна для заклания на жертвеннике в честь огненного божества. К счастью, Джен не догадывалась, какая роль предназначалась ей в ближайшем будущем.

Тарзан медленно пробирался сквозь джунгли. С того дня как он спас Клейтона и Джен своим метким копьем, — он был переполнен мыслями о прошлом, которые вызывали мучительную боль, как прикосновение к незажившей ране. Он радовался только тому, что вовремя удержал свою руку от непоправимого поступка, на который был способен в минуту безумной ревности.

В нем проснулся тогда дикарь. Он видел женщину, которую желал, — самку, которую он избрал для себя, — в объятиях другого мужчины. Жестокие законы джунглей диктовали ему только один выбор — убийство соперника. Но в самую последнюю минуту врожденное благородство и человечность взяли верх над пылавшей в его сердце яростью и спасли от безумного поступка — блестящая отравленная стрела не пронзила сердце беззащитного соперника.

Мысль о предстоящей встрече с Бусули была противна: Тарзан больше не хотел видеть людей. Он останется один среди джунглей и подобно своим собратьям — диким зверям — предпочтет страдать в одиночестве.

Днем Тарзан охотился в джунглях, а ночевать возвращался всегда на круглую поляну — жилище обезьян. На третий день, после полудня, он рано вернулся на отдых. Лежа на траве, Тарзан услышал с южной стороны знакомые звуки. Несколько минут он чутко прислушивался: звуки становились все ближе. Тарзан медленно поднялся, перешел на другую сторону поляны и спрятался среди ветвей, чтобы получше разглядеть зверей, не привлекая к себе внимание. Ему не пришлось долго ждать.

Среди нижних ветвей деревьев, прямо против Тарзана, показалось свирепое косматое лицо. Маленькие глазки оглядели поляну. Вслед за тем послышалось бормотание. Тарзан понял его смысл: разведчик говорил своим спутникам, что все спокойно и они могут благополучно отдохнуть на поляне. Он первый и опустился на мягкий ковер травы. Затем, один за другим, появились его спутники — человекообразные обезьяны, числом около сотни. Среди них были огромные старые самцы и совсем юные особи. Несколько грудных младенцев прижимались к мохнатым шеям своих матерей.

Тарзан узнал многих представителей этого племени. Некоторые из взрослых обезьян были маленькими детьми в то время, когда он и сам был ребенком. Помнят ли они его? Память у большинства обезьян очень короткая, и два года для них — целая вечность.

Из подслушанного разговора Тарзан понял, что обезьяны пришли сюда, чтобы выбрать себе нового вожака: прежний безвременно погиб, упав с верхушки дерева.

Тарзан вышел из своего убежища и предстал перед обезьяньим племенем. Быстрые, живые глаза резвой самочки заметили его раньше других. Лающими гортанными звуками она сообщила сотоварищам о появлении пришельца.

Несколько рослых самцов поднялись с земли, чтобы лучше разглядеть новичка. Взъерошив шерсть на затылке и показывая клыки, они медленно подошли к человеку, издавая глухое, зловещее рычание.

— Карнак! Я — Тарзан из племени обезьян, — сказал человек-обезьяна на языке племени. — Помнишь ли ты меня? Когда мы с тобой были маленькими, мы вместе дразнили льва, бросая в него палки и орехи с верхушек деревьев…

Самец, к которому он обратился с речью, уставился на него удивленными глазами.

— А ты, Магор, — продолжал Тарзан, обращаясь к другому зверю, — разве ты не помнишь вашего прежнего вождя, который убил огромного, могучего Керчака? Посмотри на меня! Разве я не тот самый Тарзан, который жил когда-то среди вас — самый ловкий на охоте, самый храбрый в борьбе?

Обезьяны столпились перед Тарзаном, побуждаемые не яростью, а любопытством. Они что-то бормотали в течение нескольких минут.

— Что тебе надо от нас теперь? — спросил Карнак.

Я хочу мира, — ответил человек-обезьяна.

Снова обезьяны стали совещаться между собой. Наконец, Карнак опять обратился к человеку:

— Иди к нам с миром, Тарзан!

Тарзан ловко соскочил с ветки дерева на траву, с самую середину свирепого и безобразного стада.

В своем развитии он проделал полный круг и теперь снова вернулся, в облике зверя, к своим прежним собратьям — зверям.

Его не встретили здесь приветствиями, как люди встречают близкого им человека после двухлетней разлуки. Обезьяны занялись обычными делами, которые были прерваны появлением Тарзана. Они больше не обращали на него никакого внимания, как будто он никогда не покидал стадо. Только один из молодых самцов, который еще не знал Тарзана, решил поставить новичка на надлежащее, как ему казалось, место. Если бы Тарзан в этот момент отступил, он уронил бы себя в глазах племени. Тарзан напряг всю силу своих могучих мускулов и бросил нападавшего на землю. Тот вскочил на ноги и снова кинулся на Тарзана. Человек и обезьяна, обхватив друг друга руками, катались по земле. Вдруг пальцы Тарзана впились в горло противника. Через несколько мгновений молодой самец прекратил борьбу и затих. Тарзан перестал душить его. Он вовсе не желал убивать своего врага, ему нужно было только показать всем, что он силен. Пример возымел действие. С этих пор молодежь да и старики считались с Тарзаном. Самки дольше всех сторонились человека, боясь за своих малышей, но со временем и они привыкли. Тарзан охотился с обезьянами так же, как и в былые годы. Видя, что он благодаря своему более развитому уму находит лучшие способы добывания пищи, обезьяны стали смотреть на него с уважением и снова начали считать его своим вожаком.

Тарзан был доволен своим положением. Он не был и не мог быть счастлив, но зато чувствовал себя далеким от всего того, что могло напоминать ему о пережитых страданиях. Он не будет встречаться больше не только с белыми людьми, ему не хочется видеть ни одного человеческого существа вообще. Он начал жизнь обезьяной — обезьяной и умрет. От всего человеческого он должен отречься.

И все-таки, как ни убеждал себя Тарзан, он не мог забыть того, что любимая им женщина где-то поблизости. В том, что она находилась под ненадежной защитой, он убедился, увидав пассивность Клейтона. Чем больше он думал об этом, тем сильнее мучила его совесть. 3 конце концов он сделался противен самому себе — да, из-за своего себялюбия и ревности он бросил любимую девушку на произвол судьбы. Он уже был готов вернуться на берег, как вдруг неожиданное известие изменило его планы и побудило устремиться на восток, навстречу новым опасностям, а может быть, даже смерти.

Еще до возвращения Тарзана в стадо обезьян один из молодых самцов, отчаявшись в возможности подыскать себе самку из среды родного племени, отправился в джунгли, как странствующий рыцарь старинных времен на поиски дамы сердца.

Возвратившись в стадо с похищенной самкой, он поспешил рассказать сородичам о своих приключениях. И в числе других рассказал о встрече с огромным стадом странных обезьян.

— Лица у них всех, за исключением одной, — сказал он, — покрыты волосами. Обезьяна, непохожая на других, самка. Цвет кожи у нее даже бледнее, чем у него.

Рассказчик указал при этом на Тарзана. Тарзан насторожился. Он засыпал молодого самца вопросами, на которые тот еле успевал отвечать.

— Скажи, — спросил Тарзан, — эти обезьяны были низкого роста, на коротких ногах?

— Да, — ответил самец.

— Были ли на них надеты шкуры львоз и леопардов?

Держали ли они в руках палки и ножи?

— Да.

— А были ли у них желтые кольца на руках и ногах?

— Да.

— А белая обезьяна была небольшого роста, очень тонкая и белая?

— Да.

— Была ли эта обезьяна своей или чужой в стаде?

— Они волочили ее по земле то за руку, то за длинные волосы и все время били и толкали ее. Это было очень весело!..

— Боже мой! — воскликнул Тарзан. — А где ты встретил их, и куда они направились?

— Они были там, за второй водой отсюда, — молодой самец указал на юг. — А шли туда, откуда восходит солнце.

— Когда, когда это было? — нетерпеливо спросил Тарзан.

— Когда луна была видна наполовину.

Не сказав ни слова, Тарзан вскарабкался на деревья и, подобно бестелесному духу, понесся на восток, по направлению к развалинам города Опара.

Когда Клейтон, вернувшись в хижину, не нашел там Джен Портер, он обезумел от ужаса и горя. Тюран к этому времени пришел в себя; лихорадка прошла у него внезапно, как это часто бывает. Он лежал слабый и изнуренный на своем ложе из травы. Когда Клейтон спросил его о девушке, Тюран не мог вразумительно ответить:

— Я ничего не видел и не слышал. Большую часть времени я пролежал без сознания.

Если бы Тюран не производил впечатления человека, совершенно обессиленного болезнью, Клейтон, пожалуй, заподозрил бы, что он умышленно скрывает какую-то роковую тайну. Но он видел, что у Тюрана не хватало сил даже на то, чтобы спуститься с дерева без посторонней помощи.

До наступления сумерек Клейтон блуждал по окрестной чаще в поисках следов Джен и ее похитителя.

Пятьдесят страшных человек были новичками в джунглях. По своей неопытности они оставили в лесу такие ясные следы своего пребывания, что любой из обитателей джунглей мог бы легко проследить их путь. Но Клейтон не обращал внимания на эти очевидные признаки. Он не переставал громко звать девушку, но этим только привлек внимание льва. К счастью, Клейтон вовремя заметил хищника и успел забраться на дерево. Лев до наступления сумерек бродил вокруг дерева, но и после ухода ззеря Клейтон не решился спуститься в страшный лесной мрак. Он провел ночь в лесу и только на следующее утро вернулся на берег, потеряв всякую надежду на спасение Джен Портер.

В течение следующей недели силы Тюрана быстро восстанавливались. Он лежал в хижине, а Клейтон рыскал по лесу в поисках пищи для них обоих. Они никогда не разговаривали друг с другом без крайней необходимости. Клейтон занимал теперь тот угол хижины, который был предназначен для Джен Портер.

Судьба преподнесла горькую шутку. Когда Тюран настолько окреп, что мог отправиться на поиски пищи, Клейтон в свою очередь заболел лихорадкой. Целые дни метался он в бреду, но Тюран ни разу не подошел к больному. Особенно мучила жажда. Между перемежающимися приступами бреда Клейтон раз в день ухитрялся несмотря на крайнюю слабость зачерпнуть в кружку немного свежей воды из ближайшего ручья, Тюран наблюдал за ним издали: ему доставляло злобную радость видеть страдания человека, который так долго ухаживал за ним, преодолевая в себе отвращение к недавнему врагу.

Наконец, Клейтон ослабел настолько, что уже не мог спуститься с дерева. Он попросил Тюрана принести ему пить. Тот с наглой усмешкой протянул ему кружку.

— Вот вода, — сказал он. — Но прежде чем дать ее вам, я должен напомнить, что вы опорочили меня в глазах женщины, которую не хотели разделить со мною, а берегли только для себя!

Клейтон оборвал его:

— Замолчите! Как смеете вы, негодяй, бесчестить имя женщины, которая, вероятнее всего, уже умерла! Я был глуп, что оставил вас в живых. Вы недостойны жить даже в этой стране дикарей!

— Вот вода, — повторил Тюран, — Смотрите…

Он поднес кружку к своим губам и, отпив, вылил остатки на землю. После этого повернулся и ушел. Клейтон закрыл лицо руками.

На следующий день Тюран решил отправиться вдоль берега на север, надеясь рано или поздно набрести на поселение цивилизованных людей. Перед уходом он готов был убить больного, если бы не считал убийство при таких обстоятельствах проявлением милосердия.

В тот же день Тюран дошел до маленькой хижины на берегу моря. В сердце его вспыхнула надежда при виде признаков цивилизации. Если бы он знал, кому принадлежит эта хижина, то бежал бы от нее, как от чумы. Но он не ведал этого и потому прожил там несколько дней, наслаждаясь безопасностью и сравнительным комфортом чужого жилища.

В лагере лорда Теннингтона по мере того, как шли дни за днями, не принося никаких утешительных известий, надежда на то, что Джен Портер, Клейтон и Тюран будут спасены, начинала угасать. Никто не заговаривал об этом с профессором Портером, а сам он был настолько погружен в свои ученые размышления, что не чувствовал, как шло время.

— Если бы я не знал старика так близко, — сказал Теннингтон, обращаясь к мисс Стронг, — то подумал бы, что он… немножко того…

— Если бы это не было так печально, это было бы смешно. Я знала его всю жизнь и поэтому уверена в его горячей любви к Джен. Но другим может показаться, что он совершенно безучастен к судьбе дочери. Это объясняется только тем, что он настолько непрактичен, что не представляет себе такой простой, реальной вещи, как смерть, пока не увидит ее воочию.

— Вы никогда не догадаетесь, что он вытворил вчера, — продолжал Теннингтон. — Я возвращался с охоты, когда профессор попался мне навстречу. Он быстро шел по лесной тропинке, по которой я возвращался в лагерь. Руки заложены за фалды сюртука, шляпа надвинута на лоб, глаза устремлены в землю. Он попал бы прямо в объятья смерти, если бы я не задержал его в пути. «Профессор», — удивился я, — «чего ради вы здесь и куда идете?» «Я иду в город, лорд Теннингтон», — ответил он вполне серьезно. — «Я собираюсь пожаловаться почтмейстеру, что до нас не доходит корреспонденция. Вы подумайте, несколько недель я не получаю ни журналов, ни писем! Я должен был получить уже несколько писем от Джен. О таком безобразии необходимо сообщить в Вашингтон».

— И поверите ли, мисс Стронг, — продолжал Теннингтон, — мне стоило большого труда убедить его в том, что здесь нет не только почты, но и города, что Вашингтон находится на другом полушарии. Только когда он понял это, вот тогда начал беспокоиться о судьбе дочери. Мне кажется, что теперь он представляет себе весь ужас нашего положения.

— Мне страшно даже думать об этом, — сказала мисс Стронг. — А между тем мои мысли все время возвращаются к отсутствующим друзьям.

— Будем надеяться на лучший исход, — ответил Теннингтон. — Ведь вы до сих пор были для нас блестящим примером стойкости, хотя ваша потеря, действительно, очень тяжела.

— Да, — ответила она, — я не могла бы любить Джен Портер сильнее, чем если бы она была моей родной сестрой.

Теннингтон не проявил своего удивления по поводу ее слов, хотя она ответила ему, по его мнению, несколько уклончиво. Он провел много времени в обществе этой прелестной девушки из Мериленда со дня гибели «Алисы», но только недавно почувствовал, что относится к ней настолько неравнодушно, что начинает терять присущее ему спокойствие. В последнее время он все чаще вспоминал откровенное признание Тюрана о том, что он и мисс Стронг обручены. Сейчас Теннингтон впервые усомнился в правдивости слов Тюрана.

— А если бы погиб мосье Тюран, — осторожно спросил он, — это было бы для вас тяжелой потерей?

Девушка с удивлением посмотрела на своего собеседника.

— Мосье Тюран был моим другом. Он мне очень нравился, хотя мы познакомились с ним совсем недавно.

— Значит, вы не были с ним обручены? — выпалил Теннингтон.

— Что вы! — воскликнула она. — Мне и в голову не могла прийти такая мысль!

Теннингтон хотел было что-то сказать Элоизе, хотя бы намекнуть, что ему необходимо сообщить нечто очень важное… но слова застряли у него в горле. Он закашлялся, покраснел и в конце концов свел разговор к тому, что… хижины, пожалуй, будут построены до наступления дождей.

Разговор был прерван появлением в высшей степени странной и зловещей фигуры, которая вынырнула из джунглей. Теннингтон уже выхватил было револьвер, но в это время жалкое и полунагое существо окликнуло его по имени и бросилось к нему с восторженными восклицаниями. Никто не узнал бы в этом грязном, исхудалом субъекте всегда безукоризненно одетого мосье Тюрана, с которым они расстались во время крушения «Алисы». На вопрос о том, что случилось с его спутниками, Тюран в отчаянии заломил руки:

— Все они погибли. Мисс Портер унесена в лес каким-то хищником. Клейтон умер от лихорадки… Ах, если бы мы знали, что вы находитесь так близко от нас!

Джен Портер не знала, сколько времени пробыла она во мраке подземелья. Каждый раз женщина, приносившая пищу, знаками предлагала ей подняться, но Джен в^ч продолжении многих дней лишь отрицательно качала головой. Понемногу силы восстанавливались, она могла уже кое-как передвигаться с места на место, держась за стену. Ее похитители были рады — жертва выздоравливала, и, значит, день жертвоприношения приближался.

Наконец, этот день наступил. В темницу пришла женщина, началась какая-то странная церемония. Джен не сомневалась в том, что присутствует при религиозном обряде. Не подозревая ничего ужасного, молодая женщина охотно покинула темницу. Но, увидев каменный жертвенник в центре храма, обагренный пятнами запекшейся крови, она содрогнулась от ужаса.

В одно мгновение ее связали и положили на жертвенник. Во время причудливого танца жрецов Джен, похолодев от ужаса, следила за тем, как тонкое лезвие в поднятой руке верховной жрицы начало медленно приближаться к ее груди…

Джен закрыла глаза и лишилась чувств.

День и ночь бежал Тарзан через девственный лес к городу, где томилась любимая женщина. За сутки он преодолел тот путь, который пятьдесят воинов Опара проделали в течение недели. Поспеет ли он вовремя? Надежда сменялась отчаянием… Если она погибла, он, по крайней мере, отомстит за нее! Ему казалось, что у него хватит сил стереть с лица земли все население страшного города!

Около полудня Тарзан достиг той скалы, где начинался тайный ход в подземелье. Как кошка, взобрался он по отвесной скале и через несколько минут уже мчался по темным подземным переходам. Наконец, он добрался до колодца, на противоположной стороне которого находилась комната с отверстием в стене. Задержавшись на краю колодца, человек-обезьяна услышал смутный шум, доносившийся к нему сверху. Его чуткий слух разобрал, что это за шум. Это был танец жрецов, предшествовавший жертвоприношению… Тарзан даже узнал знакомый ему женский голос. Неужели началось то, чему он так хотел помешать? Не опоздает ли он всего на какую-нибудь минуту?

Как испуганный олень, перелетел Тарзан через пропасть, отделявшую его от продолжения туннеля. Одержимый единственным желанием — успеть, бросился он разбирать стену, и как только отверстие позволило просунуть плечи, юркнул в темную комнату. Одним прыжком очутился он у двери. Но здесь ему пришлось остановиться: дверь была заперта снаружи…

В один миг несчастный понял, что усилия открыть дверь ни к чему не приведут. Оставался только один выход— назад, через длинные туннели, проникнуть тем путем, каким он шел когда-то со своим отрядом. Но было очевидно, что, идя кружным путем, он неминуемо опоздает — ведь девушка, судя по всему, лежит в эту минуту на жертвенном камне.

Монотонный голос жрицы, несущий смерть, подсказал безумный план: добраться до верхнего отверстия колодца и оттуда проникнуть в храм. Ах, если бы он мог забросить конец своей веревки наверх! А почему не попробовать? Схватив один из больших камней, Тарзан привязал к нему конец веревки и, взяв камень в обе руки, бросил изо всей силы вверх.

Камень не упал обратно в колодец, а остался где-то снаружи. Тарзан попробовал, крепко ли держится веревка, и через секунду уже повис над пропастью.

Тяжесть тела начала перевешивать камень. Тарзан почувствовал, что веревка опускается дюйм за дюймом. Успеет ли он достигнуть цели или упадет в неведомую глубину?

Несколько мгновений Тарзан чувствовал, что веревка, на которой он висит, предательски скользит все ниже и ниже. Слышался даже звук трения камня о наружную поверхность стены. Наконец, благодарение богу, камень прочно застрял в какой-то расщелине. Тотчас же человек-обезьяна вскарабкался наверх и высунул голову над краем колодца. Двор был пуст. Все обитатели Опара пошли смотреть на жертвоприношение. Слышен был голос Ла, доносившийся из ближайшей части храма. Танец уже окончился. Наступило время появления на сцене ножа…

Счастливый случай привел Тарзана к самым дверям большого, открытого сверху зала. Между ним и алтарем расположились жрецы и жрицы, которые, держа в руках золотые чаши, ожидали первых капель крови своей жертвы.

Рука Ла медленно опускалась над грудью тонкой, неподвижной фигуры, лежавшей на каменном алтаре. Тарзан с ужасом узнал бледные черты своей любимой. Кровавая пелена заволокла его глаза. С диким ревом, подобно льву, он бросился в самую гущу молившихся. Выхватив дубину у ближайшего жреца, человек-обезьяна расчистил себе дорогу к алтарю.

Рука Ла остановилась еще в тот момент, когда Тарзан показался в дверях. Узнав его, она побледнела: жрица никак не могла понять, каким образом ее белый пленник выбрался из тюрьмы, в которую она его бросила. Она не хотела отпускать Тарзана на свободу, потому что смотрела на его прекрасное лицо и мощную фигуру глазами женщины, а не жрицы. Она успела тогда придумать для своих соплеменников историю о том, что бог пламени сам приказал ей принять этого чужеземца как его посланца. Это удовлетворило бы всех, в том числе, конечно, и Тарзана. Он охотнее согласился бы стать ее мужем, чем лечь на жертвенный алтарь.

И вот, когда она собиралась в тот раз объяснить пленнику свой план, он исчез. Теперь чужеземец снова вернулся и ожесточенно напал на ее слуг, убивая их, как овец. Жрица забыла о своей жертве. Прежде чем она успела опомниться, пришелец уже стоял рядом с нею, держа на руках женщину, которую он поднял с алтаря.

— Берегись, — воскликнул он. — Ты спасла мне жизнь, поэтому я не причиню тебе никакого вреда: но не вмешивайся, не пробуй преследовать меня, не то я убью тебя!

Произнося эти слова, он направился ко входу в подземный коридор.

— Кто она? — спросила верховная жрица, указывая на лежавшую в беспамятстве женщину.

— Она — моя, — сказал Тарзан.

Несколько мгновений жрица смотрела на него широко открытым взором. Вдруг на ее глазах показались слезы, она протянула руки вперед и с криком упала на пол как раз в тот самый момент, когда оправившиеся от первого испуга жрецы бросились в погоню за Тарзаном.

Но Тарзана уже не было там, где они думали настигнуть его. Он исчез в коридоре, который вел к колодцу. Сообразив это, преследователи злобно рассмеялись. Они полагали, что нет иного выхода из подземелья, чем тот, у которого они стояли. Значит, беглецу не избежать их копий. Между тем Тарзан, неся на руках бесчувственную Джен, благополучно прошел по подземным ходам Опара, под храмом огненного бога, не слыша за спиной погони.

Преследователи поздно вспомнили о том, что чужеземец один раз каким-то образом уже выбрался из подземелья. Они выслали отряд, человек пятьдесят, в долину.

После того, как Тарзан достиг отверстия в разобранной стене, он настолько уверился в благополучном исходе своего бегства, что перестал торопиться и даже позаботился поставить на место камни. Он боялся, что найденный им проход может быть обнаружен, и тогда ему не удастся еще раз вернуться в Опар за сокровищами.

Тарзан пробежал по подземному ходу, миновал дверь в сокровищницу и, наконец, очутился в длинном, узком туннеле, который вел на поверхность земли. Девушка все еще не приходила в себя. На гребне скалы человек-обезьяна остановился, чтобы в последний раз взглянуть на город. Внизу, в долине, он увидел отряд воинов. Несколько мгновений он колебался: попытаться уйти от погони или переждать ночь в укрытии. Мертво-бледное лицо девушки заставило его принять первое решение. Он не мог оставаться здесь с нею. Их могли окружить каждую минуту, а сопротивляться с хрупкой ношей на руках немыслимо.

Спуститься по отвесной скале с бесчувственной мисс Портер было делом нелегким. Тарзану пришлось привязать ее к своей спине.

Тарзан успел пробежать около мили, когда появившиеся на вершине горы воины увидели его. С криком торжества они поспешили спуститься, надеясь быстро настичь беглецов. Но преследователи недооценили силы человека-обезьяны и переоценили свои.

Не особенно торопясь, Тарзан продолжал бежать, сохраняя устойчивую и безопасную дистанцию. Время от времени он с тревогой вглядывался в бледное лицо девушки. Если бы не слабое дыхание и тихое биение сердца, — можно было бы подумать, что она мертва.

Так Тарзан добежал до второй цепи гор. Ему было необходимо выиграть время, чтобы, взобравшись на вершину, сбросить на своих преследователей камни. План удался: он успел добраться до половины подъема на гору, когда воины Опара достигли ее подошвы.

С криками ярости воины устремились наверх, потрясая своими копьями и дрожа от бешенства. Тарзану удалось отбиться — позиция была выгодная для обороны. Затем Тарзан спустился по другой стороне утеса и скрылся в ближайшем лесу.

Он положил Джен на берег ручья и освежил водою лицо и руки, но и это не привело ее в чувство. Тогда несмотря на страшную усталость Тарзан снова взял ее на руки и где бегом, где скорым шагом устремился на запад.

Только к вечеру мисс Портер очнулась от глубокого обморока. Она не сразу открыла глаза, боясь увидеть снова страшную картину жертвенного обряда. Но вместо храма и мрачного подземелья вокруг нее возвышалась сплошная стена зелени. Она почувствовала, что кто-то несет ее на руках, и услышала знакомый голос.

— Ты очнулась, Джен? — нежно спросил Тарзан.

— Да, — ответила она, и в первый раз за последний месяц улыбка осветила бледное лицо.

— Слава богу! — воскликнул он. — Кажется, я подоспел вовремя.

— Вовремя? Что ты хочешь сказать?

— Вовремя, чтобы спасти тебя от смерти под жертвенным ножом, дорогая, — ответил он. — Разве ты не помнишь?

— Спасти меня от смерти? — растерянно спросила она, — Разве мы живы, Тарзан? Разве мы не умерли?

Он посадил ее на траву, прислонив спиною к дереву. Услышав ее странный вопрос, Тарзан пристально, с испугом посмотрел ей в лицо.

— Умерли? — повторил он и рассмеялся. — Нет, Джен. Мы живы, и, если ты пойдешь и спросишь об этом жрецов Опара, они подтвердят тебе мои слова.

— Но Элоиза и мосье Тюран сказали мне, что ты упал за борт в открытом море, далеко от земли, — сказала Джен, как бы стараясь уверить Тарзана в том, что он умер. — Они говорили, что это был несомненно ты и что вряд ли ты мог спастись.

— Как же мне убедить тебя в том, что я не призрак? — спросил Тарзан с улыбкой. — Да, милейший Тюран бросил меня за борт, но я не утонул. Я расскажу тебе все это когда-нибудь, только не сейчас. Я жив и снова стал тем же диким человеком, каким был когда-то.

Девушка медленно подошла к нему.

— Мне трудно поверить этому, — сказала она. — Трудно, после всех тех ужасов, которые я пережила со дня гибели «Алисы».

Джон положила свою нежную руку на его плечо.

— Мне кажется, что я вижу сон, но скоро проснусь и снова увижу нож в руках жестокой жрицы. Поцелуй меня, прежде чем чудная греза исчезнет!

Ей не пришлось долго упрашивать Тарзана. Он обнял ее своими сильными руками и поцеловал не один, а сотню раз.

Несколько мгновений влюбленные молча смотрели друг другу в глаза, как бы еще не веря своему счастью. Прошлое, со всеми его ужасами, забыто, будущее скрыто от них, но настоящее всецело принадлежало им. Девушка первая прервала молчание.

— Куда же мы пойдем? — спросила она. — Что мы будем делать?

— А куда бы ты хотела идти? — спросил он, в свою очередь. — Что бы ты хотела делать?

— Идти туда, куда пойдешь ты, делать то, что ты будешь делать, — нежно прошептала она.

— А Клейтон? — смущенно спросил он. Только теперь он вспомнил, что, кроме них, на земле существовал еще третий. — Мы забыли о твоем муже…

— Я не замужем, Тарзан, — тихо сказала Джен, — Я даже еще не помолвлена. Накануне того дня, когда эти отвратительные существа похитили меня, я рассказала Клейтону о моей любви к тебе — и он понял, что мне невозможно стать его женою. Это было сразу после того, как мы чудесным образом спаслись от нападения льва.

Она внезапно умолкла и вопросительно взглянула на него.

— Тарзан, это ты спас нас? Никто другой не мог бы этого сделать.

Он опустил глаза. Ему стало стыдно.

— Как мог ты уйти и покинуть меня? — сказала Джен укоризненно.

— Нет, Джен, нет, не говори так… Ты не знаешь, какие мучения я испытывал… Я ушел к обезьянам и в отчаянии решил никогда больше не видать людей…

Он рассказал ей все: как он вернулся в джунгли, как стал вождем племени Вазири, как попал в город сокровищ.

Джен задавала ему множество вопросов и, наконец, робко спросила о том, что сообщил ей Тюран, — о женщине, оставленной им в Париже. Тарзан рассказал ей о происшедшем, ничего не пропуская, так как ему нечего было скрывать. Его сердце никогда не забывало Джен. Кончив рассказ, он посмотрел на нее, как бы в ожидании приговора.

— Я так и знала, что Тюран лгал, — сказала мисс Портер. — О, что это за ужасный человек!

— Ты не сердишься на меня? — спросил Тарзан.

Ее ответ был истинно женским:

— Ольга де Куд красивая женщина?

Тарзан рассмеялся и снова поцеловал ее:

— Ты в десять раз прекраснее!

Джен положила голову ему на плечо, и Тарзан понял, что он прощен.

К ночи Тарзан соорудил на ветвях большого дерева шалаш, где и устроилась девушка. Сам он поместился в ближайшем дупле, готовый в любую минуту прийти на помощь.

Им понадобилось много дней, чтобы достичь морского берега. Там, где дорога была легка, они шли рядом; в труднопроходимых местах Тарзан брал любимую на руки. Дни казались им слишком короткими. Они были счастливы.

Уже находясь в одном переходе от берега, Тарзан почуял поблизости присутствие людей. Он сказал об этом девушке и попросил ее хранить молчание.

— В джунглях очень редко встречаешь друзей, — объяснил он ей свою осторожность.

Через полчаса показалось несколько черных воинов. Тарзан радостно вскрикнул. Это были его воины во главе с Бусули. Уже несколько недель они искали своего вождя и теперь были бесконечно рады неожиданной встрече. В сопровождении их Тарзан достиг берега моря.

Окрестности были пустынны, лишь невдалеке, на дереве, виднелся маленький шалаш. Тарзан подошел к нему, заглянул внутрь и, подозвав воинов, приказал одному из них принести свежей воды. Джен поднялась наверх и вошла внутрь шалаша. Оба они склонились над изнеможденным лицом Клейтона. Слезы показались на глазах девушки при виде впалых щек, потухших глаз и сухих, мертвенно-бледных губ.

— Он жив, — сказал Тарзан. — Мы сделаем все, что возможно, но боюсь, что мы опоздали.

Когда Бусули принес воды, Тарзан освежил лицо Клейтона и влил ему в рот несколько капель.

Клейтон поднял глаза. Слабый отблеск улыбки осветил его черты, когда он увидел склонившуюся над ним девушку.

— Ну вот и отлично, — сказал Тарзан. — Мы подоспели как раз вовремя. Все устроится как нельзя лучше, и вы выздоровеете так быстро, что сами не заметите этого.

Англичанин слабо покачал головой.

— Слишком поздно, — прошептал он. — Я скоро умру.

— Где Тюран? — спросила Джен.

— Он покинул меня, когда я заболел. Это дьявол! Когда я просил у него воды, он выпивал ее у меня на глазах и смеялся прямо в лицо.

Вспомнив об этом, Клейтон словно ожил:

— Да, я буду жить для того, чтобы найти и уничтожить эту гадину.

— Не беспокойтесь, — сказал Тарзан, в негодовании сжимая кулаки.-Я не забыл Тюрана и отомщу ему за все!

Долгое время Клейтон лежал спокойно. Несколько раз Тарзан прислушивался к биению его сердца. К вечеру больной снова заговорил.

— Джен, — сказал он шепотом. — Я обидел вас и его, — кивок в сторону Тарзана. — Я не прошу прощения. Мне только хочется сделать то, что я должен был сделать еще год назад.

Он вытащил из своего кармана смятый листок бумаги желтого цвета и передал его девушке. Руки Клейтона опустились, он поник головой, и последний вздох вырвался из его груди.

Джен тихо шептала молитву. Слезы навернулись на глаза Тарзана. Он понимал, что значит страдание, и всегда болел душою при виде страданий других.

Сквозь слезы девушка дважды прочла послание на листе желтой бумаги, прежде чем поняла его странный смысл:

«Отпечатки пальцев доказывают вы Грэйсток. Привет.

Д’Арно».

Она передала бумагу Тарзану.

— Он знал об этом и ничего не сказал тебе? — спросила она.

— Я знал это раньше него, Джен, — ответил Тарзан. — Я получил депешу еще в Висконсине.

— И после этого ты уверял нас, что твоя мать — обезьяна и что ты никогда не знал своего отца? — спросила она недоверчиво.

— Титул и богатство ничего не значили для меня без тебя, дорогая, — ответил он, — и если бы я отнял их у Клейтона, то ограбил бы тебя, Джен.

Казалось, он пытается оправдаться. Она протянула руки и обняла его со словами:

— Как я могла пройти мимо такой любви!

Утром они отправились в путь к хижине Тарзана. Четыре Вазири несли тело умершего англичанина. Тарзан решил похоронить Клейтона рядом с последним лордом Грэйстоком.

Джен Портер одобрила решение Тарзана. Они прошли уже большую часть пути, и вдруг Вазири внезапно остановился, указывая на странную фигуру, бредущую навстречу им вдоль берега. Это был человек в блестящем цилиндре: он шел как сомнамбула, не замечая ничего, заложив руки за спину. Вглядевшись, Джен Портер радостно вскрикнула и бросилась навстречу. При звуке ее голоса старик поднял голову и вскрикнул облегченно и радостно.

Профессор Портер заключил дочь в объятия, на его глазах блестели слезы, и он в течение нескольких минут не мог сказать ни слова.

Когда он узнал Тарзана, Джен пришлось потратить немало усилий, чтобы убедить в том, что радость не помутила его рассудка. Как и все, он был настолько убежден в смерти челозека-обезьяны, что поколебать эту уверенность удалось только тогда, когда он хорошенько рассмотрел и ощупал «лесного бога».

Профессор был потрясен смертью Клейтона.

— Я никак не могу понять, в чем дело, — говорил он. — Мосье Тюран уверил нас в том, что Клейтон умер на его руках и им похоронен.

— Тюран — с вами? — спросил Тарзан.

— Да, он не так давно разыскал нас и указал дорогу к вашей хижине. Воображаю, как он будет рад видеть вас обоих!

— Рад и удивлен! — добавил Тарзан угрюмо.

Вскоре путники вышли на поляну, к хижине человека-обезьяны. Вокруг нее было много народу. Тарзан прежде всего увидел д’Арно.

— Поль! — воскликнул он. — Как вы здесь очутились? Неужели все это не сон, не галлюцинация?

Вскоре все объяснилось. Корабль под командованием д’Арно крейсировал вдоль берега, неся патрульную службу. По его приказанию судно стало на якорь у входа в бухту. Д’Арно высадился на берег, чтобы взглянуть на хижину, где два года назад было им пережито так много удивительных приключений. На берегу они нашли лорда Теннингтона с его спутниками. Д’Арно обещал взять их на борт корабля и доставить в цивилизованный мир.

Элоиза Стронг, ее мать, Эсмеральда и Самюэль Филандер были страшно обрадованы, увидев Джен Портер. Ее спасение казалось чудом. Все сошлись на том, что виновником его мог быть только Тарзан. Его осыпали таким множеством похвал и поздравлений, что гиганту захотелось бежать от людей обратно к обезьянам.

Все окружили носильщиков Вазири. Черные воины получили много подарков от друзей своего вождя. Они были искренне огорчены известием, что Тарзан собирается отплыть на большой лодке и не скоро вернется обратно.

Среди встречавших не было лорда Теннингтона и Тюрана. Рано утром они ушли на охоту и еще не вернулись.

— Как удивится этот Роков, как ты его называешь, увидев тебя, — сказала Джен Тарзану.

— Его удивление будет недолгим, — ответил человек-обезьяна, сжимая кулаки. На губах его мелькнула зловещая улыбка. Джен с тревогой посмотрела на него. Это лишь подтвердило ее опасения. Она взяла его за руку.

— В джунглях, — сказала она, — где нет другого права, кроме права сильного, — ты мог бы поступить с этим человеком так, как он того заслуживает, но всякая расправа с ним сейчас, когда у тебя есть возможность передать его в руки французских властей, была бы преступлением, которое повлекло бы за собою твой арест. Обещай мне, что передашь его капитану и предоставишь правосудию решить его судьбу. Он не стоит того, чтобы из-за него рисковать своим благополучием.

Тарзан понял все благоразумие ее слов и дал требуемое обещание.

Через полчаса Роков и Теннингтон вышли из джунглей. Теннингтон первый заметил незнакомцев. Он увидел черных воинов, матросов, наконец, высокого, загорелого молодого человека, беседовавшего с д’Арно.

— Кто это такой? — спросил он Рокова. Тот вгляделся, и когда его глаза встретились с глазами Тарзана, задрожал и побледнел, как полотно.

— Проклятие! — воскликнул Роков, и прежде чем Теннингтон успел сообразить, в чем дело, вскинул ружье и, прицелившись в Тарзана, нажал собачку. Но англичанин стоял так близко, что успел вовремя ударить его по руке. Пуля, предназначавшаяся Тарзану, прожужжала над его головой. Прежде чем Роков успел выстрелить еще раз, Тарзан метнулся к нему и выбил оружие из рук. Капитан Дюфрек, лейтенант д’Арно и несколько матросов окружили их. Тарзан в двух словах объяснил им суть дела. Капитан приказал связать Рокова и отправить его на корабль.

Тарзан попросил позволения обыскать Рокова и, к своей радости, нашел в подкладке его костюма украденные документы. Проводив Рокова до лодки, которая должна была доставить его на корабль, Тарзан подошел к Теннингтону. Джен Портер представила его.

— Джон Клейтон, лорд Грэйсток.

Англичанину не удалось скрыть своего изумления под маской светской невозмутимости. Пришлось много раз повторять и объяснять ему все происшедшее, прежде чем он убедился в том, что его не дурачат.

С заходом солнца они похоронили Уильяма Сесиля Клейтона рядом с могилами его дяди и тетушки, лорда и леди Грэйсток.

Профессор Портер произнес краткое надгробное слово и совершил все требуемые обрядом церемонии. У могилы, с обнаженными головами, стояла чрезвычайно странная компания: французские офицеры и матросы, два английских лорда, американцы и отряд черных воинов.

После погребения Тарзан попросил капитана отсрочить отплытие корабля на пару дней, так как хотел пробраться в глубь страны, чтобы найти там свои «пожитки». Капитан согласился на задержку.

К вечеру следующего дня Тарзан в сопровождении своих воинов вернулся с первым грузом. Когда глазам присутствующих явились слитки чистого золота, всеобщему удивлению не было границ.

— Я оставил там еще тысячи и тысячи таких слитков. Когда я истрачу эти, то вернусь за новыми.

После того как золото было погружено на корабль, капитан Дюфрен сказал, что теперь он чувствует себя командиром испанского галеона, возвращающегося из золотоносной страны ацтеков.

— Я боюсь, — добавил он шутливо, — что команда в один прекрасный день выбросит меня за борт и завладеет кораблем со всеми его богатствами.

Когда все было готово к отплытию, Тарзан сказал Джен Портер:

— Говорят, диким зверям не свойственна сентиментальность, но я, тем не менее, хотел бы венчаться в хижине, где увидел свет и провел детство и юность.

— А разве это осуществимо? — спросила Джен. — В таком случае, я не знаю лучшего места для нашего венчания, чем дикая чаща, в которой явился мне мой лесной бог.

Спутники нашли, что такое венчание вполне законно и явится достойным завершением необычайного романа.

Все собрались в хижине. Д’Арно был шафером, Элоиза Стронг — прелестной шаферицей. Профессору Портеру предложили совершить обряд венчания.

Теннингтон и на этот раз остался верен себе: ему пришла в голову одна из его обычных «блестящих идей».

— Если мисс Стронг ничего не имеет против, — сказал он, взяв за руку стоявшую рядом с ним Элоизу, — мы просим заодно обвенчать и нас.

На следующий день корабль покинул берега Африки.

Тарзан и его жена посылали прощальный взгляд диким, девственным джунглям, постепенно исчезавшим вдали. На берегу черные воины, потрясая копьями, отдавали последние почести покидавшему их вождю.

— Мне было бы больно, — сказал Тарзан, — расстаться с родными джунглями, если бы я не знал, что вступаю в новый, счастливый мир, где ничто не разлучит меня с тобою, моя дорогая Джен!

Сказав это, он наклонился к молодой жене и нежно поцеловал ее.

КОНЕЦ ВТОРОЙ КНИГИ

Стойка для подвешивания шлюпки.