Море и я никогда не были друзьями.

Мы скорее похожи на соседей, вежливо раскланивающихся при встрече, но при этом держащихся на почтительном расстоянии. Однажды, в бурную штормовую ночь, озарённую пламенем, пожирающим старый маяк, мы с морем схватились не на жизнь, а на смерть. Это был момент моего величайшего триумфа и величайшего поражения: триумфа — потому что я победил море, обманул смерть и спас человеческую жизнь; а поражения — потому что я в конце концов должен был признать свою вину за всё, что совершил Теневой клуб. И признать не только перед другими людьми, но прежде всего перед самим собой. Если вы знаете о тех событиях — а вы, скорее всего, знаете, потому что в нашем городке ничто не возможно сохранить в тайне — тогда у вас уже сложилось собственное мнение о моей персоне. Если же вам неизвестно о Теневом клубе — ну что ж, тем лучше, потому что тогда вы, быть может, не станете судить меня, не познакомившись со мной поближе.

По временам я возвращаюсь мыслями к тому, что произошло. В моменты душевного покоя я вспоминаю о том дне. У меня есть сияющая морская раковина величиной с кулак — когда-то в раннем детстве я нашёл её на берегу. Иногда, лёжа на кровати, я забавляюсь с ней, подбрасывая её к потолку, а сам тем временем размышляю о вещах, о которых стоило бы, наверно, забыть. Говорят, в завитых спиралью ракушках слышен шум океана, и я верил в это когда-то всем сердцем. Но... Конечно, я знаю, что это всего лишь эхо окружающего мира, пойманное в изящный завиток. Возможно, именно поэтому я действительно слышу шум океана, когда в такие дни прикладываю ракушку к уху. Я слышу не только океан, но и рёв огня, объявшего старый маяк. Оба эти звука по-прежнему живут в спирали, и эхо их всё кружится и кружится в моём собственном мире...

Так было с Теневым клубом. Мы думали, с ним покончено, но всё только начиналось. Пожары, война с Тайсоном Макгоу, все наши грязные, гаденькие трюки — ничто в сравнении с тем, что последовало дальше. В конце концов мы вынуждены были сознаться в содеянном. Думали, что раскаявшись, освободимся от вины и всё будет так, словно ничего не случилось. Разумеется, мы понимали, что за «подвиги» нам придётся заплатить; но нас утешала мысль, что как только долг перед обществом будет погашен, каждый из нас сможет переосмыслить свою жизнь и двинуться дальше. Однако злоба, ненависть и нетерпимость — чувства такие же скользкие, как лоснящаяся жиром свинья: если вырвется на свободу, то попробуй поймай. Подобные чувства легко не умирают; они просто переходят от тебя к другим людям.

Как я сказал, мы думали, что всё закончилось, но наступил февраль, и на нас обрушились новые испытания, налетев и ударив нам в спину, словно автомобиль, не сумевший вовремя остановиться.

И опять этот ужас начался с того же, с чего, как кажется, обречено начинаться многое в моей жизни — с Остина Пэйса. Правда, на этот раз всё было немного иначе...

У меня есть велосипед, но пользуюсь я им не часто. В нашем городке слишком много спусков и подъёмов, да и дорожное покрытие оставляет желать. На обочинах вечно полно камней, которые сносят сюда ливни, из земли торчат корни обрамляющих дорогу высоких сосен. Для меня лучший транспорт — собственные ноги, уж они-то никогда не подведут. По утрам я бегу в школу — даже зимой, когда нос и уши замерзают до того, что весь первый урок я их практически не чувствую.

Сейчас, когда я был официально исключён из команды легкоатлетов, эти простые ежедневные пробежки стали значить для меня гораздо больше, чем раньше. Но в тот знаменательный день я не бежал; я шёл шагом, потому что не торопился в пункт назначения.

Была середина января. Я бы сказал — холод собачий, но всё-таки зима у нас не такая суровая, как в других частях страны. Там мороз и вьюги, у нас же всего лишь дождь, а если снег и выпадает, то надолго не залёживается. «Белое Рождество» в наших краях — это когда всё кругом одевает накатывающий с океана туман.

Темнело. Я шёл по извилистой, обсаженной деревьями дороге, ведущей к домам на холме. Учитель обществоведения в школе поведал нам: в странах третьего мира считается, что чем выше по склону ты живёшь, тем ты беднее, потому что до тебя не доходят водопровод и электричество. Но в том мире, где живу я, всё иначе. Вершины холмов — это царство вилл, окружённых обширными лужайками, с бассейнами, с панорамными окнами, из которых открывается потрясающий вид. Остин Пэйс жил на уровне двух третей от подножия к вершине — не настолько высоко, чтобы его дом можно было назвать фешенебельной виллой, но всё же достаточно, чтобы смотреть на нас, обитателей двух нижних третей, с этаким презрением — что он всегда с успехом и проделывал.

Три месяца назад он сломал лодыжку, и я был хоть не напрямую, но всё же виноват в этом несчастье. А сейчас я иду к нему домой на обед. Должен признать, худшего наказания я и сам бы себе не придумал. Я всё время напоминал себе, что это, собственно, не я подложил на поле те острые камни — камни, о которые Остин распорол свои босые ноги и повредил правую лодыжку. Это сделала Шерил Гэннет — моя подруга детства и теперь уже бывшая девушка. Она совершила это ради меня, не сообщив мне об этом и не спросив моего согласия, чтобы отплатить Остину за все те унижения, которым он меня подвергал. Она совершила это, потому что я был лучшим бегуном в школе после Остина. Все члены Теневого клуба были в чём-либо вторыми. Надо сказать, все мелкие издевательства школьного чемпиона надо мной не идут ни в какое сравнение с той злобной шуткой, которую Теневой клуб сыграл с ним. Остин извинился передо мной за то, как он меня третировал — это произошло в школьном медпункте, после того как я принёс его, окровавленного, с поля. Но позже, узнав, что я причастен к его беде, он отозвал своё извинение назад, сказав: «Мало ли какой бред не начнёшь нести от боли!», и добавил, что не имел в виду ничего из того, что наговорил тогда.

«Так почему же меня пригласили на обед?» — недоумевал я. Неужели Остин наконец принял мои извинения? Или это из-за того, что мои родители оплатили все его не покрытые страховкой медицинские издержки из денег, которые откладывали мне на машину? Может, ему стало жаль меня, потому что частью моего наказания за «подвиги» Теневого клуба стал мой уход из команды? Хотя скорей всего он позвал меня на обед, чтобы подсыпать мне яду.

Вот почему я шёл, а не бежал.

— А, это ты, — сказала Аллисон, младшая сестра Остина, открывая дверь. Она произнесла это с таким презрением, что сразу становилось ясно — весь день тренировалась.

— Заходи, Джаред, — сказала миссис Пэйс с улыбкой. Слишком приветливой улыбкой. Её муж сидел в глубине комнаты в кресле и читал газету. В тот момент, когда я переступил порог, он быстро сложил газету, встал и вышел в другую комнату. Остина нигде не было видно.

— Чувствуй себя как дома, — проговорила миссис Пэйс. В её обращении было столько воодушевления — хватило бы на целый стадион болельщиков.

Меня так и подмывало брякнуть: «Знаете, всё это просто ни в какие ворота. Можно, я лучше уйду?» Вместо этого я сказал:

— Спасибо, — и уселся, сделав вид, будто никогда в жизни мне ещё не было так уютно, хотя на самом деле чувствовал себя так, словно сижу на подстилке из гвоздей.

— На обед у нас жаркое, томлёное в горшочке, — всё так же радушно прощебетала миссис Пэйс. — Ты же кушаешь мясо, правда?

— Думаю, кушает. Сырым, — съязвила Аллисон.

По ступенькам медленно, прихрамывая, спустился Остин. Вообще-то, последние пару недель он ходил совершенно нормально, но стоило ему увидеть меня — и его хромота таинственным образом возвращалась. Я не возражал и даже подыгрывал ему. После того, что Теневой клуб учинил над ним, Остин имел полное право постоянно наступать на мою больную мозоль.

— Всё ещё болит? — спросил я.

— Только когда двигаюсь.

Я изобразил улыбку, но, конечно, не мог скрыть, что чувствую себя не в своей тарелке. Остину, казалось, становилось хорошо оттого, что мне нехорошо. Я встал и протянул ему руку, отлично зная, что пожимать её он не станет. Он и не стал. Зрелище того, как я опускаю руку, похоже, доставило Остину ещё один миг удовлетворения.

— К твоему сведению, — произнёс он, — затея с обедом — не моя. Это всё мама.

Стол был накрыт на пятерых, но обедающих оказалось только четверо. Мистер Пэйс не присоединился к нам, хотя я слышал шелест газетных страниц, доносившийся из соседней комнаты.

Миссис Пэйс внесла кушанья, и я буквально набросился на еду — не потому, что был голоден, а чтобы занять свой рот жеванием — тогда мне не нужно будет разговаривать. Остина, наверно, осенила та же идея, но у его сестры были иные планы.

— Так что, — поинтересовалась Аллисон, — каково это — быть не у дел?

Я опустил взгляд на свою тарелку и пожалел, что мясо слишком мягкое — будь оно пожилистее, я бы мог его как следует пожевать несколько минут, прежде чем отвечать.

— У меня теперь много времени на размышления, — сказал я.

— А я думал, для того, чтобы размышлять, нужно иметь мозги, — проговорил Остин.

— Остин, — одёрнула мама, — Джаред сегодня наш гость.

— Спасибо, что напомнила.

В соседней комнате зашелестела газета.

Наконец я не выдержал и задал вопрос, терзавший меня с того момента, как я получил приглашение:

— Миссис Пэйс, надеюсь, вы не станете возражать, если я спрошу... зачем вы меня позвали?

— Чтобы пообедать, конечно, — ответила она.

На помощь матери пришёл Остин.

— В книге по самосовершенствованию, которую штудирует мама, говорится, что мы должны помириться со всеми людьми, которых ненавидим.

— А тебя, — подхватила Аллисон, — мы ненавидим больше всех.

— Ещё фасоли, Джаред? — предложила миссис Пэйс.

В седьмом классе я делал доклад о средневековых пытках: про то, как людей растягивали на дыбе или заключали в «железную деву» — металлический остов, внутри утыканный острыми лезвиями. Думаю, «обед у Пэйсов» мог бы стать органичным дополнением к этому докладу.

Я не отрывал взгляда от своей тарелки, возя в ней вилкой, пока картошка не превратилась в озерцо коричневой каши вокруг острова — куска мяса.

— Послушайте, — сказал я, пряча глаза, — Теневой клуб был ошибкой. То, что мы делали, было неправильно. И я очень сожалею об этом.

— Ах ты сожалеешь? — прогремел позади меня мужской голос. Я обернулся. На пороге столовой стоял мистер Пэйс. — Считаешь, что от твоих сожалений изуродованная лодыжка и шрамы на ногах Остина исчезнут?

— Нет, — проговорил я и заставил себя смотреть ему в глаза, хоть и чувствовал себя при этом полным ничтожеством. — Но я всё равно сожалею.

Мистер Пэйс ушёл, но я продолжал ощущать на себе его взгляд.

— Что-то мне расхотелось есть, — буркнул Остин, со стуком бросил вилку на тарелку, вскочил и кинулся к выходу, лишь на половине пути вспомнив, что надо хромать. Оставил меня со своей мамой, чтобы меня окончательно добила её доброта.

Я быстро доел, вежливо поблагодарил и направился к двери, понимая однако, что не могу вот так взять и уйти. Я обязан был что-то сказать Остину, хотя и понятия не имел что. Я нашёл его в гараже, переоборудованном под игровую комнату — он играл сам с собой в бильярд.

— Ты ещё здесь? — ощерился он и выстрелил в меня шаром, но промахнулся. Либо он был плохим игроком, либо моё присутствие слишком сильно нервировало его. — Чего надо?

Я вдохнул поглубже. Что же мне сказать? Я не был уверен до самого последнего мгновения, но тут слова сами собой заторопились из моего рта:

— Я ушёл из команды, я извинился перед тобой тысячу раз... Похоже, всё напрасно. Скажи, что мне сделать, чтобы искупить свою вину? Я перед тобой в долгу и пойду на что угодно, лишь бы ты остался доволен.

Остин опустил кий.

— Да тебя, похоже, мучает, что я тебя ненавижу! Я прав?

— Ты имеешь полное право ненавидеть меня, — признал я. — Меня, и Шерил, и Рэндала, и всех остальных...

Остин сделал шаг ко мне и произнёс:

— Тогда разреши мне ненавидеть тебя... потому что именно это и доставляет мне удовольствие.

— Ну, как прошёл обед у Пэйсов? — спросил отец, когда я вернулся домой.

— Хорошо, — сказал я.

Ответ, который, по сути, ни о чём не говорил. Так теперь сложилось между мной и родителями. Раньше я охотно беседовал с ними на любую тему, но со времени пожара на маяке между нами словно пролегла полоса отчуждения; мы утратили способность общаться друг с другом. Я как будто стал для них пустым местом. Они смотрели прямо на меня, но видели при этом что-то другое, не знаю, что. Это очень неприятно, когда ты не в состоянии увидеть отражение себя самого в глазах собственных родителей — надеюсь, вы понимаете, о чём я.

— А подробнее? — настаивал папа, желая получить больше информации.

— Просто хорошо и всё.

Папа открыл холодильник, словно бы собираясь поесть, но на самом деле он притворялся, лишь бы не смотреть на меня. Этот трюк был мне знаком, поскольку я частенько прибегал к нему сам.

— В школе всё нормально?

— Ты имеешь в виду — если не считать тех, кого растоптал бешеный слон?

Он уставился на меня, придерживая одной рукой дверь холодильника.

— Пап, я шучу.

Он захлопнул дверцу.

— У тебя чувство юмора, как у твоей мамы.

Забавно, потому что мама всегда обвиняла меня в том, что у меня чувство юмора как у моего папы. В последнее время никто из них не хотел признавать себя хоть каким-то боком причастным ко мне.

По дороге в свою комнату я думал о бывших членах Теневого клуба: о Шерил, которая подхватила невзначай высказанную мной идею объединить всех «вторых» ребят в тайную организацию и сделала её реальностью; о её младшем брате Рэндале, которому всегда не хватало сотой доли секунды, чтобы стать лучшим пловцом школы; о Даррене Коллинзе, баскетболисте, которому никогда не доставалось той славы, которой он заслуживал; о Джейсоне Пересе, мечтавшем о соло на трубе, которого ему не поручали; о Карин Хан по кличке «О_о», которой постоянно не хватало всего одного очка, чтобы стать лучшей ученицей; об Эбби Сингер — второй по популярности девочке в школе. И, конечно, о себе — вечном серебряном призёре на стометровке...

Всё это казалось страшно важным всего лишь несколько месяцев назад, но когда терроризируешь своих врагов так, как это делали мы, жажда крови притупляется. И хотя мне по-прежнему хотелось совершенствоваться в своём любимом занятии, стремление стать лучше, чем кто-то, пропало.

В конце концов, я примирился с самим собой, я примирился с тем, что мы натворили, но с ненавистью на лице Остина — нет, с ней я примириться никак не мог.

— Тайсон, ты меня ненавидишь? — спросил я, переступив порог его спальни тем же вечером. Когда-то это была наша гостевая комната, но теперь в ней постоянно проживал только один гость — Тайсон.

Вместо ответа он показал мне рисунок, над которым работал.

— Нравится? — спросил он. Это был изящный карандашный набросок городского пейзажа на фоне неба.

— Нравится, — ответил я с хитрой усмешкой. — Тут нет огня.

— Ха-ха, — сказал Тайсон. Думаю, он был единственным человеком, с которым я мог шутить на эту тему — наверно, потому, что я сам присутствовал при его последнем поджоге, когда Тайсон уничтожил собственный дом и едва не угробил нас обоих. Нет, я не считаю себя причиной всех бед мира, но в том пожаре была большая доля моей вины: именно я толкнул Тайсона на этот страшный поступок.

Я взглянул на картинку— она и вправду была хороша, впрочем, как все рисунки Тайсона. И я недаром отметил отсутствие в пейзаже горящих предметов — это было хорошим знаком. Тайсон слишком часто рисовал пламя, пожирающее самолёты, постройки, людей... Его психотерапевт утверждал, что ему полезно давать свободу своим внутренним демонам через живопись. И всё равно это производило жутковатое впечатление.

В том, как Тайсон стал частью нашей семьи, есть моя заслуга, которой я немножко горжусь. После того, как сгорел маяк и я спас Тайсона от смерти в океане, парня забрали у его приёмных родителей — третьей семьи, в которой он жил с момента гибели своих настоящих папы с мамой, когда Тайсон был ещё совсем маленьким. Взять его к себе на воспитание никто не стремился, так что Тайсону грозил детский дом под названием «Благословенное пристанище». Какое там «благословенное», какое там «пристанище»! Это был убогий сиротский приют с цинично лживым названием для детей, которые совсем никому не нужны. Я настоял, чтобы мы забрали Тайсона к себе, стали его новой семьёй. Мои родители, конечно, не пришли в восторг при мысли, что в их доме поселится неблагополучный ребёнок с наклонностями пиромана, однако они понимали, что перед ним я даже в ещё большем долгу, чем перед Остином. Несмотря на из ряда вон выходящую историю наших с Тайсоном отношений, социальная служба вынуждена была согласиться, что лучше отдать его нам, чем засадить в «Благословенное пристанище». В раннем детстве я всегда мечтал о брате; и хотя Тайсон был не совсем тем, кого бы я представил себе в этой роли, тем не менее, сама идея мне нравилась.

Он перевернул лист своего альбома для набросков и принялся за новый рисунок, забыв (или прикинувшись, что забыл) вопрос, с которым я вошёл в его комнату. Нет, так легко ему от меня не отделаться.

— Так как, Тайсон, — повторил я, — ты меня ненавидишь?

Он поёрзал.

— Ну да, а как же. Ну, может, немножко.

— А может, «множко»? — допытывался я.

— Не знаю, — ответил Тайсон. — Где-то между немножко и «множко»... но ближе к немножко. Правда, симпатии у меня к тебе больше, чем ненависти, не то я бы не согласился здесь жить.

Я улыбнулся.

— Знаю, ты терпеть не можешь, когда я вытаскиваю тебя из постели посреди ночи.

Тайсон мыкнул, словно недовольный бугай. Частью искупления моих грехов в отношении него стала обязанность заводить будильник на час и на четыре часа ночи, поднимать Тайсона и тащить в туалет в надежде отучить его от милой привычки писать в постель, о которой я так доходчиво объявил всей школе.

— Когда люди ненавидят тебя до коликов в животе — как ты с этим справляешься? — спросил я.

— Никак, — ответил он, и я сообразил, что глупо было спрашивать об этом парня, у которого при малейшем проявлении ненависти в его адрес сносило крышу. — Ты про Остина, что ли? — спросил он, вспомнив, где я сегодня обедал.

Я кивнул.

— Надеялся, что он скостит мне срок по причине хорошего поведения.

— Похоже, ты получил пожизненное без права на досрочное освобождение?

— Ещё хуже, — сказал я. — Меня отправили в изолятор для смертников.

И тут Тайсон сказал кое-что, чего я никогда не забуду.

— Иногда люди видят тебя таким, каким они хотят тебя видеть, как бы ты ни старался изменить их отношение к тебе. Они скорее вывернут наизнанку весь мир за удовольствие смотреть на тебя как на грязную тварь.

Прошло совсем немного времени, и я узнал, до чего Тайсон был прав.

Смертоносная отрава, заваренная Теневым клубом, в конце концов закипела бы и полилась через край сама по себе, независимо ни от чьих усилий — я в этом убеждён; но по-настоящему огонь под котлом распалило прибытие в наш город одного человека.

Как правило, бывает так: когда в ваш жилой район переезжают новые мальчик или девочка, на поверхности стоячего пруда бытия это событие не вызывает никакой ряби. Новенькие незаметно для посторонних глаз проскальзывают в дальний конец классной комнаты или просто подменяют собой кого-то, кто только что выбыл. Но иногда появление новенького подобно прыжку очертя голову в тихий бассейн, сопровождающемуся громким всплеском и фонтаном брызг. Алек Смартц был именно из таких.

Алек, стройный, симпатичный парень, заявил себя сразу на высший уровень — как в социальном, так и в академическом и даже спортивном плане. Он не был самым рослым в школе, но почему-то казался на голову выше других. Его появление в наших рядах носило некий мистический характер, и Алек быстро стал легендой.

Скажу сразу, чтобы не вызывать кривотолков: у меня с Алеком не возникло никаких проблем. Ну разве что совсем небольшая — когда дело коснулось его и Шерил — но об этом потом.

Впервые я увидел его в приёмной, где заполнял листок опоздания — ну, вы знаете, пунктуальность никогда не входила в число моих достоинств. Алек беседовал с директором Диллером так, будто они были давними партнёрами по гольфу или что-то в этом роде. Директор расспрашивал новенького, чем бы тот хотел заниматься во внеурочное время, а Алек беспечно отвечал:

— Да не знаю... Мне многое нравится.

— Ну что ж, уверен, ты найдёшь здесь множество друзей, — сказал директор Диллер. Тут он увидел меня и проследил, чтобы Алек пошёл в противоположном направлении. Я сделал вид, будто меня это не колышет.

Уже в тот момент я понял, что Алек станет эпицентром сейсмической активности в нашей школе — это было ясно по самой его манере держаться, по тому, как он смотрел на тебя. Словно уже стал неотъемлемой частью нашего общества, не приложив к этому никаких особых усилий. А уж его имечко... Алек Смартц![1] Почему родители иногда так жестоко шутят со своими детьми, останется для меня вечной загадкой. С другой стороны, сразу ясно, что только полный придурок попытается самоутвердиться за счёт жертвы родительской шутки. Если кто-то из таких остроумцев пытался обозвать его «Smart Alec», он с каменным лицом отбривал: «Не-ет, подумать только, как оригинально. Никому до тебя это и в голову не приходило», — выставляя «умника» таким образом ещё бóльшим ослом — если это вообще было возможно.

Однако мне кажется, что некоторым образом имя предопределило личность и судьбу Алека Смартца — ведь часто случается, что люди становятся рабами своих имён. У нас, например, был учитель музыки мистер Мьюзикер, а заведующего овощной лавкой на Сосновой улице звали мистер Честнок.

Прошло несколько дней после обеда у Пэйсов, и я решил, что хватит лишь провожать Алека взглядом, когда он проносится мимо, или слушать, как народ шепчется о нём — пора познакомиться лично. Я не очень-то вникал в слухи, но они подстёгивали моё любопытство.

Это был один из тех редких дней, когда я не опоздал на занятия. Алек и Шерил парковали свои велосипеды. Наверно, Шерил забыла дома замок, вот Алек и сцепил оба их велосипеда вместе. Я бы покривил душой, если бы сказал, что меня это не взволновало. Алека и Шерил видели вместе уже несколько раз после его прибытия в наш городок.

— Привет, Шерил, — сказал я. Собственно, этим наши разговоры в последнее время и ограничивались. Мы с Шерил были лучшими друзьями всю свою сознательную жизнь, а короткий период — даже больше чем друзьями, но сейчас... Не знаю я, кто мы сейчас. Соучастники преступления, наверно. Заговорщики. Я тосковал по нашей былой дружбе, но понятия не имел, как её возобновить.

— Привет, Джаред, — несколько натянуто улыбнулась она. — Ты знаком с Алеком?

Он пожал мне руку:

— Приятно познакомиться.

— Ага...

Он оказался куда дружелюбнее, чем мне представлялось, хотя я мог бы и сам догадаться: как бы там ни было, но Шерил никогда не стала бы водиться с каким-нибудь неприятным типом.

— Я слышал, ты бегун, — сказал он.

— Бывший.

— Неправда, — возразила Шерил. — Джаред просто выбыл на этот год из команды, только и всего.

Я не стал углубляться в детали.

— Я тоже бегаю трусцой, — сказал Алек. — Может, побегаем как-нибудь вместе?

— Джаред не бегает трусцой. Он бегает на скорость.

Алек бросил взгляд на школу.

— Ребята, мне надо идти — тренер по соккеру[2] хотел со мной поговорить до уроков. Приятно познакомиться.

И он пошагал к школе с таким достоинством, что группка ребят на пути невольно расступилась перед ним.

Я повернулся к Шерил с лукавой улыбкой.

— И нечего на меня так смотреть! — вскинулась она.

— Как?

— Как будто тебе известно что-то эдакое. — Шерил проверила надёжность велосипедного замка. — Дружу с кем хочу, имею право!

Я невольно рассмеялся:

— Да я же ничего про вас с Алеком и не говорил!

— Но подумал!

— Плоховато у тебя пока с чтением мыслей. Продолжай совершенствоваться.

Шерил подышала на руки. В этот момент и я, остыв после долгого бега в школу, почувствовал, что начал замерзать.

— Ну, — спросила она, — как тебе Алек?

— По-моему, нормальный парень.

— Его все любят.

— Видно, он из тех, кого все любят.

Прозвенел первый звонок, и Шерил заторопилась в школу — она за всю свою жизнь ни разу не опоздала на уроки.

— Шерил, — окликнул я её, когда она уже поднималась по ступенькам. Шерил оглянулась. — Мне кажется, вы с Алеком хорошо смотритесь вместе.

Она прожгла меня своим знаменитым прокурорским взглядом, видно, собираясь пуститься в возражения, что, мол, они вовсе не «вместе», но раздумала, уронила лишь: «Спасибо», — и вошла в здание.

Должен признаться, я сказал правду. Мне действительно показалось, что они здорово подходят друг к другу — и это меня взбесило.

Наша школа лежит всего в одном квартале от Сосновой улицы — единственной в городе, на которой, к сожалению, срубили все сосны и заменили их платанами. Здесь стояли в ряд магазинчики и кафе, разорившиеся, когда в нескольких милях оттуда открылся большой торговый центр, и вновь возродившиеся, когда народ решил, что торговые центры — это скучно, а вот лавочки и кафешки каждая со своим характером — это круто.

Среди прочих разнообразных заведений здесь находилась «Траттория Солерно» — ею заведовал старый уродливый ворчун, у которого, по-видимому, вкусовые луковицы полностью атрофировались, поскольку в его пицце соли было больше, чем в океане, а чеснока столько, что вампиры бежали бы из города без оглядки. И всё же по сравнению со школьной столовой заведение Солерно было просто рестораном мирового класса; поэтому во время ланча оно заполнялось стадами школьников, приходивших сюда в надежде застать старого Солерно в менее угрюмом настроении, чем обычно, и разжиться куском богопротивной пиццы.

В тот же самый день я пришёл на ланч в тратторию Солерно и напоролся там на Алека с Шерил. Представьте себе, Алек разговаривал со старым злыднем, предлагая тому изменить свои предпочтения относительно выбора и количества специй. Не скрою — я бы упал на колени и вознёс Алеку восторженную хвалу, если бы ему и вправду удалось убедить Солерно. К сожалению, старикан, верный себе, пригрозил наглецу отделать его метлой.

Меня разбирало любопытство, что же толкнуло Алека на такую дерзость, поэтому я присел за их столик, и мы все трое приняли пицце-мучения вместе.

Беседа двигалась ни шатко ни валко до тех пор, пока моя бывшая подруга не решила её разнообразить. Она с милой улыбкой обратилась к Алеку:

— А ты знаешь, что у Джареда есть скрытый талант? Он умеет пить содовую через нос.

— Брось, Шерил, я не делал этого с пятого класса.

Надо сказать, когда-то это умение было предметом моей гордости; и хотя после исполнения трюка у меня чертовски ломило в башке (всегда было такое впечатление, будто мозги замерзают), оно того стоило ради восторга друзей и отвращения взрослых. В десять лет самое то.

— Вот на это я бы не прочь полюбоваться, — заметил Алек. — Спорим, сейчас ты этого проделать уже не сможешь?

Не знаю, что тут на меня накатило. Думаю, меня пока слишком легко взять на слабó. Я набрал побольше воздуха, сунул соломинку в левую ноздрю, зажал правую и принялся втягивать в себя содовую. Навык питья через нос — он как езда на велосипеде: раз научившись, никогда не разучишься. Я вдул весь стакан ровно за пятнадцать секунд.

Шерил смеялась и аплодировала, а я... н-да... чувствовал себя довольно глупо из-за того, что впал в детство.

— Классно! — восхитился Алек.

И в этот момент мне показалось, что что-то в нём неуловимо переменилось. Улыбка на лице парня осталась прежней, но внутри у него словно бы произошла какая-то подвижка, он как будто стал холоднее. Или, может, это было лишь отражением замёрзшего состояния моих мозгов.

— А я тоже так смогу, — заявил он.

Шерил рассмеялась.

— Не советую! Оставь это дело профессионалам.

— Нет, правда, — сказал Алек, и не успели мы опомниться, как он сунул собственную соломинку в правую ноздрю (тут я убедился, каким шутом выглядел пару минут назад) — и принялся втягивать в себя свой «Доктор Пеппер».

— Алек...

В эту секунду он поперхнулся и обдал нас и всё вокруг фонтаном брызг. Даже девчонкам за соседним столом досталось; парень, сидевший позади нас, привстал, готовый броситься на помощь и применить метод Геймлиха; а Солерно из-за своей стойки возопил: «Ты наблевать на моя пицца — ты больше получать ни кусочка!»

Алек быстро вернул себе если не достоинство, то хотя бы самообладание.

— Да не заморачивайся ты, — утешил я его. — Чтобы этот трюк получился как надо, требуются годы упорной работы.

Но он ответил с улыбкой, под которой чувствовалась глубоко скрытая жёсткость:

— Терпенье и труд всё перетрут.

Я взглянул на Шерил, та лишь пожала плечами, мол, ну и что тут такого; но я насторожился.

Прошло всего несколько дней — и я узнал всё, что мне требовалось об Алеке Смартце. Из живописующих его слухов, летающих по школе, можно было бы составить целую портретную галерею.

Картина маслом №1: Натюрморт с алгеброй.

Мистер Кроммеш, наш учитель математики, имел обыкновение устраивать такие контрольные, что они являлись нам в кошмарах. Теперь вы знаете, почему мы называли полугодовые тесты «Кроммешной Инквизицией». Алек был новенький, мог бы и пропустить их, однако он взялся за это дело и с блеском сдал все, установив при этом планку где-то на уровне орбиты вокруг Земли, так что оценки всех остальных слетели на пол-балла вниз.

Гравюра на меди №2: Портрет с саксофоном.

В первые же несколько недель, всё ещё на стадии приспособления к жизни в нашей школе, Алека заносит в класс мистера Мьюзикера во время из рук вон плохой репетиции нашего бэнда (что неудивительно, потому что все репетиции нашего бэнда всегда из рук вон плохи).

— Ты играешь на каком-нибудь инструменте, Алек? — спрашивает мистер Мьюзикер.

— На нескольких, — отвечает тот, заимствует у Челси Моррис её саксофон и выдаёт импровизацию, которая могла бы обеспечить ему многотысячный контракт со звукозаписывающими фирмами. Шум, с которым кровь отливает от лиц всех находящихся на репетиции звёзд школьного бэнда, слышен чуть ли не в коридоре.

Картина широкоформатная №3: Алек-Битмен.

Алек невзначай забредает на бейсбольную площадку... Э, стоп — к этому моменту я уже понял, что Алек никуда не «забредает невзначай». Все его случайные посещения того или иного места так же точно рассчитаны, как и ответы на «Кроммешной Инквизиции». Сегодня бейсбольная команда готовится к открытию нового сезона.

— Ты не хотел бы заняться бейсболом? — спрашивает тренер.

— Вообще-то не очень, — отвечает Алек и берёт биту, — но можно попробовать.

Короче, теперь в нашей команде новый шортстоп[3], и с лица тренера не сходит улыбка. А ведь за всё время, пока он тренирует нашу вечно проигрывающую команду, он ни разу не улыбнулся.

Когда Алека спрашивают, каким образом ему удалось достичь таких вершин, он лишь скромно отвечает:

— Да ничего особенного. Просто я хорош в любых видах спорта с мячом. — От такого заявления у любого тренера слюнки текут, а все качки с криком «караул!» разбегаются кто куда.

Когда кто-то вступает в школу с таким шумом и треском, как Алек, эмоции, естественно, зашкаливают, причём как в ту, так и в другую сторону.

— Не нравится он мне, — сказал Дрю Лэндерс, звезда команды пловцов, по-видимому, в ожидании того дня, когда Алек Смартц «невзначай забредёт» в бассейн.

— Я ему не доверяю, — буркнул Тайсон; и на этот раз его паранойя нашла отклик в сердцах многих.

— Говорят, он генетически видоизменённый киборг, — поделился Ральфи Шерман, который за всю свою жизнь ни слова правды не сказал. Самое страшное, что некоторые ребята ему поверили.

Однако у меня имелась собственная теория. В двух словах: Алек Смартц был попросту хорош во всём. Он не замыкался на каком-то одном виде спорта или любом другом занятии. Алек был одним из тех редких индивидов, чей талант подобен чемодану, который он мог пронести в любую дверь, будь то вход в музыкальную студию, математический класс, спортивный зал или даже в пиццерию, где он выдул через нос всю банку «Доктор Пеппера» через неделю после моей демонстрации этого трюка и побил при этом мой рекорд на четыре секунды.

Возможно, он упорно работал над собой — не знаю, не могу ничего сказать на этот счёт; да это и не важно, потому что он умел создавать видимость, будто все его достижения не стоят ему никаких усилий. Казалось, Алек любое дело выполнял играючи; весь же остальной мир в сравнении с ним выглядел весьма уныло.

Благодаря Алеку вся школа теперь созрела для поголовного членства в Теневом клубе.

Никто никогда не считает себя негодяем. Самые отъявленные мерзавцы в собственных глазах всегда выглядят героями. Я, например, по-прежнему думал о себе как о хорошем парне. В прошлом, когда я, бывало, косячил, люди обычно не меняли своё мнение обо мне. Они говорили: «Как бы там ни было, сердце у тебя на месте», — и подспудно я продолжал думать о себе так же. Даже когда мои мозги вдруг ушли в продолжительный отпуск, это было простительно, потому что сердце у меня на месте. Само собой, жертвы Теневого клуба судили иначе, но, как мне казалось, все остальные, те, кто знал меня близко, считали меня хорошим человеком. Иногда требуется крепкий удар по челюсти, чтобы у тебя наконец открылись глаза.

Драку начал Тайсон, не я. Хотя теперь ребятам стало гораздо сложнее вызвать в нём то буйство, в которое он так легко впадал раньше, задача эта всё же не сделалась невозможной; правда, чтобы вывести Тайсона из себя, забиякам, изводившим его прежде, теперь требовалось приложить куда больше усилий. Как сказал Тайсон: люди видят тебя таким, каким они хотят тебя видеть. И иногда у них получается превратить тебя в то, чтó они видят.

Это произошло перед ланчем, когда все наиболее раздражительны. Самый большой поганец в школе, Бретт Уотли, бросил в сторону Тайсона на одну язвительную ремарку больше, чем следовало бы. К тому моменту, когда я появился на месте происшествия, эта парочка уже вовсю каталась по коридору, осыпая друг друга ударами. Должен признать, я серьёзно подумывал о том, как бы повернуться и свалить отсюда, оставив драчунов разбираться самим... но, как я уже говорил, сердце у меня на месте. Видите ли, если бы Тайсон победил, его бы временно отстранили от занятий, а если бы проиграл — он снова начал бы рисовать огонь. Я не мог допустить ни того, ни другого, и поскольку поблизости не оказалось ни одного учителя, который бы разнял бойцов, я решил взять эту задачу на себя. Протолкавшись сквозь ряды зрителей, я влез между Тайсоном и Бреттом и схлопотал нехилый удар по рёбрам, прежде чем Тайсон сообразил, что бьёт не того, кого надо.

— Уймись, Тайсон! — заорал я во всю глотку, чтобы пробиться сквозь завесу его ярости.

— Но... но он обозвал меня...

Не дослушав его, я повернулся к Бретту:

— Бретт, если тебе так охота подраться, я к твоим услугам!

И тут на лице Бретта Уотли мелькнул ужас. А ведь парень был чуть ли не на голову выше меня! И вот пожалуйста — шарахнулся в сторону, как от зачумлённого.

Правда, длилось это всего секунду, после чего Бретт вспомнил, что вокруг толкутся воодушевлённые зрители.

— Вы только гляньте, — ощерился он, — Джаред Мерсер собственной персоной! И как это я не догадался, что это ты держишь Тайсонский поводок!

Этот осёл даже собственное оскорбление придумать был неспособен — украл его из «Звёздных войн».

— А не пойти бы тебе куда-нибудь подальше и забыть обратную дорогу? — спросил я.

— Вы с Тайсоном два сапога пара — оба лузеры!

Хоть я и считал, что у меня иммунитет против безмозглых подколок Бретта Уотли, они начали меня потихоньку доставать.

— Оставь нас в покое по-хорошему, а?

Он скрестил на груди руки, видимо, заподозрив, что его взяла.

— А то что? Что ты мне сделаешь, Мерсер? Подложишь бомбу в шкаф, что ли? Или насуёшь гвоздей в сэндвич?

Я слегка обалдел. Высказывание Бретта было настолько ни к селу ни к городу, что мне даже показалось, что я что-то пропустил, не расслышал часть разговора.

— Что? — переспросил я.

И тут из толпы зрителей донеслось:

— Может, он просто перебьёт тебе коленные чашечки, пока ты спишь.

А другой добавил:

— Или отравит твою собаку.

Я обвёл взглядом окружающих. Узнать, кто говорил, было невозможно; судя по выражениям лиц, это мог быть кто угодно. Кое-кто даже попятился, как будто я и в самом деле мог сотворить с ними что-либо из перечисленного. И это были ребята, которых я хорошо знал, с которыми вместе сидел на уроках, играл и веселился в течение многих лет! И вдруг они превратились в незнакомцев, или, вернее, это я для них стал незнакомцем. Неужели они и вправду думали, что я способен на такие мерзости только потому, что когда-то был членом Теневого клуба?

Бретт, почувствовав всеобщую поддержку, оскалил на меня зубы:

— Знаешь, для таких уродов как ты есть название, — процедил он.

Но этого названия никому сегодня не дано было услышать, потому что я кинулся на мерзавца с кулаками.

— Я никогда бы не сделал такого! — вопил я, подкрепляя каждое слово неистовым ударом. — Я никогда... никогда... никогда... никогда...

Наконец, Тайсону удалось оттащить меня от противника. Кажется, мы поменялись ролями: теперь он стал миротворцем, пытающимся охладить меня!

— Ты слышал, что он сказал?! — орал я Тайсону. — Слышал?!

Теперь я злился уже на Тайсона: надо же, спокоен, как железобетон! Да как он смеет?.. И тут кто-то сграбастал меня за шкирку и развернул к себе. Я уже готов был накинуться на нового врага, но вовремя сообразил, кто это. Мой кулак был нацелен прямо в лицо завучу по воспитательной работе мистеру Грину.

Бретта отправили в класс.

Его отпустили, хотя это он начал драку с Тайсоном. И вообще: вся школа знала, что если Бретт замешан в каком-то инциденте, значит, он сам явился его причиной; и тем не менее ему ничего не было, а меня наказали. Меня одного.

К тому времени как я очутился в кабинете мистера Грина, злость моя уже утихла. В солнечном сплетении образовался узел, постепенно стянувший всё моё тело. Меня как будто сдавил огромный кулак.

— Вижу, ты не стараешься исправить своё поведение, — проговорил мистер Грин.

— Подумаешь, подрался, великое дело!

Он ничего не ответил.

— То есть — все дерутся время от времени, — добавил я. — К тому же я уже три месяца тише воды!

Он спокойно покрутился на своём кресле.

— Вот именно, что тише воды.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать, что один раз ты меня одурачил, и больше я этого не допущу.

Я не сразу сообразил, о чём это он.

— С такими ребятами как Бретт Уотли справиться легко, — продолжал Грин. — От Бретта всегда знаешь, чего ожидать. Знаешь, какие драки он затеет, какими словами станет ругаться. Ты знаешь, чтó он натворит, ещё до того, как он это натворит. Он предсказуем, что, с моей точки зрения, делает его почти безвредным.

Я уставился на свои ботинки.

— А я так не думаю!

— Зато ты, Джаред, — совсем другое дело. Ты не оставляешь за собой ни малейшего следа; после брошенного тобой камня вода остаётся недвижной, круги не расходятся. Ты действуешь тихой сапой. Ты скользкий тип. И в моём представлении это делает тебя чрезвычайно опасным.

Он говорил, и всё для меня словно обретало чёткость; я увидел себя его глазами. Понял, в какую категорию он меня записал. Драка тут вообще ни при чём. Она лишь послужила предлогом, чтобы затащить меня в свой кабинет и прочесть эту маленькую нотацию. Как будто и не было этих трёх месяцев. Как будто единственной причиной, почему я ещё не нажил себе проблем, было то, что меня попросту не поймали за руку.

— Если я сижу тихо, это вовсе не значит, что я что-то затеваю!

— И если ты показываешь, что раскаиваешься, это ещё не значит, что ты и в самом деле о чём-то сожалеешь!

— Но я и правда сожалею!

— Не вижу причин в это верить.

— Вот именно что не видите! — воскликнул я. — Потому что не хотите видеть, вот и всё!

Он поразмыслил над моими словами и слегка поёрзал. Это была его работа — навешивать на своих подопечных ярлыки, и дело своё он знал хорошо. Настолько хорошо, что ему и в голову не приходила мысль о собственной неправоте. Снабдив меня этикеткой, он разобьётся в лепёшку, но сделает всё, чтобы она приклеилась ко мне намертво. Знаете такую шутку, когда тебе на спину незаметно вешают бумажку с надписью «дай мне под зад»? Так вот, будь воля Грина, он бы вытатуировал эти слова на моей заднице.

— Вы не можете знать, что творится у меня внутри, — сказал я и почувствовал, как глаза набухают влагой. Ну нет, слёз он от меня не дождётся!

— Ты прав, Джаред, не знаю, — ответил он. — Вот это-то меня и пугает.

Тебе приходится крепиться изо всех сил, чтобы не стать тем, чем они тебя считают. Твой дух может сломаться под давлением, наподобие того, как это случилось со мной в день, когда я подрался с Бреттом. Но, с другой стороны, случившееся открыло мне глаза и показало, какие тёмные тучи проблем начинают сгущаться вокруг меня. Проблем, к которым все вокруг были слепы.

В нашем городе традиционная ежегодная ярмарка проводится зимой, а всё из-за скряги-мэра — ну не хочет он тратиться на летнюю. Поскольку больше никто не пылает желанием устраивать ярмарку посреди зимы, то увеселительные аттракционы — всякие там карусели-качели и прочее — достаются нам за полцены на две недели вместо одной.

В этом году, чтобы как-то отвлечься от тягостных дум, я устроился работать по выходным в билетную будку. Вы не представляете, сколько всего интересного можно узнать, продавая билеты. Слушая разговоры в очереди, становишься экспертом по местным делам, потому что билетная будка — это перекрёсток, на который стекаются все городские сплетни. Кто женится, кто разводится, кто обманывает мужа или жену, а кто обманывает правительство. Я столько узнал об Алеке Смартце, что мог бы написать его биографию. Попадались ребята, по большей части семи- и восьмиклассники, которые поклонялись ему, словно идолу. Были и девочки, всеми силами стремившиеся привлечь к себе его внимание и бесившиеся от того, что почти всё оно доставалось Шерил. Но встречались и другие — те, что не обожали его и не заигрывали с ним. Те, которых существование Алека вовсе не веселило. От них можно было услышать: «И как тебе эта его манера играть на саксе? Можно подумать, он родился с мундштуком во рту!»; или: «У него что — в бейсбольной перчатке магнит спрятан?» Собственно, дело было не в их словах, а в том, с какой ненавистью они их произносили. Одна девочка — не знаю её имени — рассказала мне, пока я продавал ей билеты, каким образом Алек в кратчайший срок стал звездой команды шахматистов:

— Он топчет тебя до тех пор, пока ты не откидываешь лапки и не перестаёшь шевелиться. Не просто побеждает, а размазывает по стенке.

Она была права. Алек вёл себя так, будто любой человек с хоть какими-нибудь способностями — это таракан, которого необходимо раздавить.

— С ним надо что-то делать, — продолжала девочка. — Кто-то должен поставить его на место.

И тут шахматистка подмигнула мне.

— Конечно, в одиночку с ним не справиться. Надо сделать так, чтобы комар носа не подточил. Нужны люди с опытом в подобных делах.

Только теперь я понял, почему в моём присутствии велось столько разговоров об Алеке, причём нарочито громко. «Кто-то должен поставить его на место». На это мне намекнуло множество людей, и в их словах ощущалась невысказанная угроза: «Если ты, Джаред, не возьмёшься, то мы сделаем это сами».

— Забирай свои билеты, — проговорил я, — а если понадобится ещё — иди вон туда, в будку напротив. Ко мне не обращайся.

В то воскресенье в конце моей смены на ярмарке появились Алек и Шерил. Они, видимо, уже провели здесь некоторое время, потому что Алек нёс в руках здоровенного синего жирафа. Мог бы и оставить это чудище где-нибудь, но он специально таскал его с собой по всей ярмарке напоказ: глядите, мол, я выиграл! Я так и представлял себе, как Алек неделями сидит в своём гараже и день-деньской швыряет мячи в автомобильные камеры или мечет монетки в маленькие стеклянные пластинки. А всё для того, чтобы, когда подвернётся возможность, показать высший класс, причём с такой лёгкостью, что все вокруг вообразят, будто это раз плюнуть и они могут проделать то же самое. Я замечал все взгляды, устремлённые на Алека: и широко открытые глаза его обожателей, и прищуренные, горящие злобой — его ненавистников.

Сдав смену, я побрёл по ярмарке, стараясь убедить самого себя, что вовсе не ищу Алека и Шерил. Его грандиозный жираф сидел у заграждения аттракциона «лодки-толкачки»[4]. Очереди не было — все уже спустились в полукруглый причальный док в бассейне. Я перепрыгнул через заграждение и протянул контролёру несколько билетов. Он кивнул на одну из свободных исправных лодок, а затем завёл мотор, дёрнув за шнур, как на газонокосилке.

Гонки на лодках-толкачках — спорт индивидуальный: в лодке помещается только один человек, так что каждый сам за себя. Даже если игроки объединяются в команды, держи ухо востро, потому что твои же сотоварищи могут запросто и без предупреждения выступить против тебя.

Маленькие круглые лодки уже начали метаться вокруг, словно взбесившиеся атомы в химическом растворе какого-нибудь сумасшедшего учёного; при этом каждый участник старался держаться подальше от фонтана с ледяной водой, бьющего в центре бассейна. Неудивительно: вряд ли купание в холодной воде посреди зимы вызывает у кого-либо прилив энтузиазма.

Алек и Шерил, каждый в своей лодке, выписывали круги и только и знали бились обо всех, кто попадался на пути. Меня они ещё не заметили. Я пробивался к ним, дав утлому мотору ярмарочной лодчонки полный газ.

К тому моменту как я добрался до противоположной стороны бассейна, Шерил уже засосало в поток других лодок и унесло прочь. Я вжал педаль акселератора в пол и стукнул лодку Алека сзади. Та закрутилась волчком и ударилась о стенку. Это привлекло внимание её хозяина ко мне.

— Джаред! — воскликнул он, перекрывая царящий вокруг гам. — Я уже было подумал, что тебя заперли пожизненно в твоей будке.

— А я удрал.

Он протаранил мою лодку, и не успел я опомниться, как мы завели хоровод у дальнего края бассейна, то и дело стукаясь друг о друга.

— Ну, как тебе нравится наша школа? — спросил я.

— Ты явился на лодках потолкаться или меня про школу расспрашивать? — отозвался он, проносясь по касательной.

Я раскрутился и прижал его к стене дока.

— Я явился обратить кое на что твоё внимание — ты, скорее всего, слишком занят, чтобы это заметить.

— Я всё замечаю. — Он попытался улизнуть, но я упорно стоял на его пути, не давая ему убраться от стенки.

— Может, это как раз ускользнуло от тебя.

— Слушай, Джаред, — сказал он, — этот аттракцион дорогой, а у меня больше нет денег.

— Да дам я тебе новые билеты, — пообещал я, — только выслушай!

Я наклонился вперёд, поближе к нему, и проговорил по возможности тихо, насколько это позволяли обстоятельства:

— Ты бы вёл себя поосторожнее. Потому что есть люди, которые совсем не рады твоему успеху. Я просто считаю своим долгом тебя предупредить.

Он окинул меня взглядом, и лицо его окаменело.

— Ты мне угрожаешь?

Но прежде чем я успел ответить, на мою лодку обрушился такой страшный толчок сзади, что я пошёл крутиться, как очумелый. Я не сразу сообразил, что это Шерил.

— Ты торчал на месте, как соляной столб, — сказала она. — Я посчитала своим моральным долгом влепить тебе как следует.

Контролёр объявил конец аттракциона. Тех ребят, что отказывались причаливать, он подтягивал к стенке длинным багром. Алек выпрыгнул из своей лодки, а я оказался не таким проворным — колени у меня узловатые, застряли. Он подошёл ко мне, наклонился и сказал — не слишком громко, но достаточно, чтобы Шерил услышала:

— Не воображай, будто я не знаю о тебе и тех пакостях, что ты заставлял Шерил проделывать в Теневом клубе.

— Вы о чём это, ребята? — поинтересовалась Шерил, но прежде чем я успел ей объяснить, Алек обнял её за плечи и повёл прочь.

— Он всего лишь немного ревнует, — сказал он ей. — Ничего, это пройдёт.

Я махнул рукой на объяснения, потому что знал: что бы я ни сказал, как бы ни старался оправдаться, я буду выглядеть таким же виноватым, как корпоративный служащий в журналистском расследовании. Поэтому я лишь сидел, застряв ногами в маленькой лодке, пока не пришёл служитель и не освободил меня.

Это началось менее чем полчаса спустя.

Ходит несколько версий случившегося, но сложив их все вместе, можно получить такую картину: Алек с Шерил сидели в обогреваемом танцевальном павильоне, лакомились хот-догами и слушали скверную кантри-вестерн группу. За столами вокруг гомонили другие ребята, а на танцполе отплясывало несколько пар. Доброе старое кантри, и всем было хорошо и весело... до того момента, как Алек сделал первые несколько глотков своего «Доктор Пеппера». Он пожаловался, что вкус какой-то странный, и без всякой задней мысли снял со стакана пластиковую крышку. Вот тогда и открылось, что «Доктор Пеппер» делил жизненное пространство с клубком волос размером с Кинг-Конга. Если верить иной версии истории, волос в стакане было больше, чем напитка. За несколько секунд лицо Алека последовательно окрасилось всеми цветами видимого спектра, после чего он вскочил, нечаянно перевернув стол, и волосатый «Доктор Пеппер» в полном объёме приземлился Шерил на колени.

Кое-кто утверждает, что Алека вырвало прямо там же, на месте; другие добавляют, что он загадил весь павильон; третьи рассказывают, что он сблевал прямо на сияющие красные сапоги солиста-певца; но куда бы ни угодило содержимое его желудка, сам факт, что Алека вывернуло, сомнению не подлежал. История разлетелась с такой скоростью, что грохот сверхзвукового перехода эхом откликнулся в телефонных линиях. К утру «Встреча с Лохматым Пеппером», как теперь называли происшествие, превратилась в городскую легенду, такую же, как и Теневой клуб. А я испугался так, как давно уже не пугался — по крайней мере, последние несколько месяцев.

Я знаю, каково это — застрять в горящем доме: дым выедает глаза, воздух раскалён, как в топке, а ты рвёшь жилы, пытаясь открыть дверь; и стихия, и ты сам вне всякого контроля, и ты не можешь совладать даже с собственным мочевым пузырём.

Я знаю также, что такое власть. Я видел, как моя неодолимая воля сеет разрушение и среди врагов, и среди друзей. Мне известно потрясающее ощущение собственной силы и того, как она распространяется за пределы твоего существа, растёт, набирает мощь, пока твоё эго не разбухает до неимоверных размеров. Мне знакома беспомощность, и мне знакома сила — и будь моя воля, я бы никогда больше не захотел опять очутиться ни на одном из этих полюсов; потому что если в одном случае сгорает твоё тело, то в другом — погибает душа.

Мрачная авантюра Теневого клуба имела для меня одно положительное последствие: я узнал, что способен как на невероятную храбрость, так и на безграничную жестокость. Я думаю, это хорошо — знать, что ты можешь сотворить что-то ужасное, потому что тогда ты начеку и обнаружишь его приближение заранее. Ты в состоянии защититься. Сможешь прогнать его прежде, чем оно овладеет тобой и успеет причинить какой-либо вред. Но у тебя нет возможности бороться с тем, чего ты не видишь; а слишком многие ребята не распознали, чем «Встреча с Лохматым Пеппером» была на самом деле. Они забыли, что даже Всемирный Потоп начался с одной-единственной дождевой капли.

— Это ты сделал?

Шерил загнала меня в глухой конец коридора у кабинета математики. Мы оба опоздали на урок; ну а что было делать? Ни она, ни я не хотели разговаривать во время перемены, когда уши, чувствительностью равные счётчику Гейгера, вытягивались чуть ли не на пол-ярда, чтобы расслышать последние сплетни?

— Ты серьёзно думаешь, что это моих рук дело? — воскликнул я.

— Вот только не надо играть со мной!

Я переложил тяжёлый учебник математики в другую руку.

— Наверно, если бы я сослался на Пятую поправку, то ты приняла бы моё молчание за признание вины, да?[5] Почему ты вообще допрашиваешь меня таким тоном, будто я уже осуждён и приговорён?

— Это ты сделал?! — продолжала давить она. Я постепенно закипал: Шерил, которая знала меня вдоль и поперёк, Шерил, мой давний друг, считала меня способным на такое!

— Если бы я завёл себе новую подружку, — спросил я, — ты бы подложила Бигфута в её колу?

— Нет! — Она скривилась. — Конечно нет!

— Так почему же ты решила, что я на это способен?

Мгновение она стояла молча. Плечи её расслабились.

— Значит, ты говоришь, что не делал этого.

Я выставил книгу.

— Хочешь, поклянусь на учебнике математики?

— Нет, — отказалась она. Прозвенел второй звонок, объявив тем самым, что мы официально считаемся опоздавшими без законного оправдания. — Алек говорит, ты ему угрожал.

— Я предупредил его, что есть ребята, которым его успех — как кость в горле. А он решил, что я ему угрожаю.

— Джаред, ты... ревнуешь, потому что я с ним дружу?

Я был бы рад, если бы мог ответить ей простым и ясным «нет». Я имею в виду —какой идиот прямо признается своей бывшей девушке, что он её ревнует? Ну так знайте: я и есть тот самый идиот.

— Да, — признался я. — Да, ревную... чуть-чуть. Но это здесь совершенно ни при чём.

И тут она меня поразила, сказав кое-что, чего я ни от кого не слышал уже долгое-долгое время:

— Я тебе верю.

Мне бы тогда заткнуться в тряпочку, удовлетворившись достигнутым, но я, конечно, не смог вовремя остановиться.

— Вообще-то, — сказал я, — мне Алек даже вроде как нравится. То есть, он нормальный парень, если не обращать внимание на его выпендрёж.

Она искоса посмотрела на меня, и по этому взгляду я понял, что моё дело труба.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Да... хм... ну, что он просто из кожи вон лезет, лишь бы во всём быть первым.

— А что плохого в том, чтобы стремиться к наилучшему результату?

— Да это всё равно что стрелять из пушки по воробьям. — Я уже так далеко зашёл, что отступать не было смысла. — Ты понимаешь, этот парень может смело ставить слово «перебор» своим вторым именем. Как будто он помрёт, если в центре всеобщего внимания вдруг окажется кто-то другой.

Она прокурорским жестом сложила руки на груди.

— Если он такой самовлюблённый, — чересчур спокойно проговорила Шерил, — то почему помогает мне на выборах президента класса?

Бег моих мыслей словно на секунду споткнулся. Когда это она решила баллотироваться в президенты, и почему мне ничего не известно? А ведь раньше я узнал бы об этом первым...

— Да, здорово, — проговорил я. — Рад, что он помогает тебе в кампании. — И помолчав добавил: — Докажи, что я неправ насчёт него — и я съем собственную кроссовку.

— Уговорились, — отозвалась она, и мы пожали руки. — Только я сама выберу, какую тебе придётся есть. Постараюсь, чтобы она была погрязнее и позаношеннее.

Она развернулась и устремилась в класс, но я не мог отпустить её — по крайней мере, пока не мог. Было ещё кое-что, о чём бы я хотел ей поведать и о чём думал с того самого момента, когда услыхал о клубке волос.

— Я вот подумываю... а не стоит ли возродить Теневой клуб?

Услышав это, Шерил застыла как вкопанная, но не обернулась — лишь стояла в течение нескольких секунд ко мне спиной.

— В смысле, может, нам нужно опять собраться всем вместе и остановить диверсии против Алека, — пояснил я.

— Останавливать ничего не придётся, потому что больше не будет никаких диверсий, — отчеканила Шерил и пошла дальше.

Администрация нашего школьного округа, кажется, не до конца прониклась тем, что наступил двадцать первый век. Впрочем, двадцатый, думается, тоже пролетел мимо их внимания. Парты у нас — всё те же облупившиеся, разрисованные чёртиками реликты прошлого, которыми пользовались лет пятьдесят назад. В уголках у них по-прежнему красуются углубления для чернильниц. Школьная форма у нас не обязательна, но по пятницам, когда проводится общешкольный сбор, мы обязаны одеваться по-парадному. Наша школа — редкостный зверь под названием «начальная старшая[6]», в который объединены седьмой, восьмой и девятый классы; таким образом в «конечной» старшей школе только три класса. Думаю, дай главному инспектору нашего школьного округа волю, он бы все классы рассовал по отдельным крохотным кампусам, разбросанным вдоль побережья.

Мне, вообще-то, эта путаница со старшими школами до фонаря. То есть, конечно, мне хотелось бы уже числиться в старшей школе, как любому нормальному девятикласснику; но с другой стороны, быть фрешманом — испытание не из лёгких, а мы его таким образом избегаем[7]. В нашем городке только одна «начальная» и одна «конечная» старшая школа — два массивных здания в противоположных концах городка, выстроенных во времена, когда школы представляли собой гигантские учреждения (так и хочется сказать «исправительные»). Впрочем, это я всё к тому, что когда я перейду из девятого класса в десятый, для меня мало что изменится; просто каждое утро придётся бежать дальше. А так — в основном всё то же самое: те же ребята, те же проблемы; и что посеял в первом классе, неизбежно пожнёшь в двенадцатом.

Поскольку линия преемственности у обеих школ одна, то несколько лет назад было решено выборы президента следующего класса проводить в период после Рождества, но до государственных тестов. Таким образом, тот, кто завоюет эту честь в девятом классе, в конечную старшую вступит полновластным хозяином десятого класса.

Имена кандидатов были объявлены на общем сборе в следующую пятницу в присутствии бывшего государственного представителя — такого древнего старикана, что мы все боялись, как бы его время не вышло раньше, чем у счётчика на школьной парковке. Всем было известно, что Шерил собиралась баллотироваться. Из бури под названием «Теневой клуб» она вышла с куда меньшими потерями, чем я. Вместо ярлыка «трудного подростка», которого удостоился ваш покорный слуга, Шерил окутал ореол боязливого почтения — то есть как раз то, что зачастую и способствует победе на выборах любого масштаба — и она прекрасно отдавала себе в этом отчёт. Понятно, самих себя выдвигать нельзя; поэтому как только прозвучал призыв к объявлению кандидатов, я быстро поднял руку, чтобы назвать её имя. Как выяснилось, я опоздал: рядом с Шерил сидел Алек, и его рука уже реяла в воздухе. Это привлекло к себе внимание директора — впрочем, что бы Алек ни делал, он всегда привлекал внимание всех и каждого. Неудивительно, что ему первому дали слово.

— Я выдвигаю Шерил Гэннет, — провозгласил он.

— Поддерживаю! — донёсся чей-то голос.

— Принимаю, — отозвалась Шерил, как будто кто-то в этом сомневался.

Я наблюдал, как аудитория называла одного кандидата за другим. Всего их набралось около десятка человек, но поддержаны были только некоторые, так что список оказался не очень длинным: Шерил, Томми Николс (которому выпала почётная обязанность произнести торжественную речь на церемонии выпуска) и Катрина Мендельсон — она выставляла свою кандидатуру на выборы каждый год с самого четвёртого класса. Процедура выдвижения подходила к концу, и тут поднялась ещё одна рука. Она принадлежала Кельвину Хорнеру — плаксе и заике с зубами почти такими же жёлтыми, как его вихры. Интересно, как он отважился на такой подвиг — встать и заговорить перед целой толпой слушателей? Ведь в классе для него было сущей пыткой ответить на самый простой вопрос.

— Я хотел бы выдвинуть Алека Смартца на пост президента класса, — проговорил Кельвин.

Последовала минута ошеломлённой тишины, сопровождаемая глухим гулом недовольства со стороны противников Алека. Я повернулся к нему. Тот поглядел на разинувшую рот Шерил, невинно пожал плечами и громко сказал:

— Я... принимаю.

И вот тут я заметил, как Кельвин Хорнер едва заметно кивнул Алеку, из чего ясно следовало, что они обо всём договорились заранее.

В понедельник я пришёл в школу с обувной коробкой под мышкой. Шерил возилась в своём шкафчике. Я приблизился к ней, протянул коробку, словно официант поднос, и снял крышку.

— Матерчатая или кожаная, — предложил я. — Выбор за тобой.

В коробке лежали две туфли: нарядная лаковая и кроссовка, до того грязная, что её смело можно было отнести к опасным для жизни отходам.

— Отстань, а?

Должен признаться, мне стало неловко за свою подколку. Бедная Шерил. Я сунул коробку под мышку.

— Извини, — сказал я. — Ну то есть... жаль, что Алек так поступил. Было бы здорово, если бы вы действовали как одна команда.

— Вообще-то, — возразила Шерил, — всё ещё может обернуться как надо. Большие шансы на то, что один из нас победит, а второй придёт вторым; тогда один из нас станет вице-президентом у другого.

— Не думаю, — возразил я. — Есть две возможности (если принять, что Катрина и Томми сойдут с дистанции): либо А) победит он, а ты станешь у него вице-президентом; либо Б): победишь ты, а он растечётся лужицей, как злая волшебница Бастинда.

— Не пори ерунды.

— И вовсе не ерунда. Алек не из тех, кто согласится на вице-президентство. Может, сейчас он и говорит так, но это просто потому, что не верит в подобный исход.

Шерил с силой захлопнула дверцу шкафчика, рассердившись отчасти на моё уверенное заявление, а отчасти — она осознавала это — на мою правоту.

— Это всего лишь твоё мнение, — отчеканила она, — и если бы мне не хотелось заполучить твой голос, я бы сказала, куда тебе это мнение засунуть.

Во время нашего разговора в коридоре поднялся шум. Я не обращал на него внимания, пока мы оба — и я, и Шерил — не различили в общем гуле имя Алека Смартца, произнесённое несколько раз. Мы отправились узнать, что там такое.

— Слышали, что случилось с Алеком? — закричал нам мальчишка, которому явно не терпелось разнести эту новость по всему свету.

— Что? — встревожилась Шерил.

— Его обвонял скунс! — сообщил пацан. — И его, и всю его семью.

Первой реакцией Шерил было облегчение: ничего особо плохого с Алеком не случилось; но облегчение тут же уступило место подозрению.

— Постой-ка... В это время года скунсы спят!

— Может, он поковырялся в норе, в которой спал скунс, или что-нибудь в этом роде? — предположил я.

— Не-а, — возразил вестник. — Это произошло в их машине. Они сели сегодня утром в свой фургон, а скунс как выскочит из-под сиденья! Ну и обдал их.

И снова во мне возникло чувство нависшей опасности — то же самое, что я ощутил, услышав про волосы в содовой. Если только скунсы не владеют навыком телепортации, то ясно как день — его нарочно подсадили в семейный фургон Смартцев.

Алек пришёл в школу только на следующее утро. Наверняка он мылся тысячу раз, но всё без толку. Хоть он пытался вести себя как ни в чём не бывало, убийственная вонь тянулась за ним шлейфом. Что же касается семейного фургона, то он был теперь так же бесполезен, как если бы слетел вниз со скалы — можно смело выбрасывать на помойку.

Хотя Алек и не обвинил никого напрямую, чувствовалось, что он убеждён: это моих рук дело. Это ощущалось по тому, как он смотрел на меня — вернее, как не смотрел. Он наскочил на меня на третий день после происшествия со скунсом, когда мы выходили с английского — у нас с Алеком это был общий урок. Не просто случайно наткнулся, а нарочно подошёл, хотя за два дня я не услышал от него ни слова в мой адрес. Он смерил меня взглядом и с улыбкой, которую я не смог истолковать, сказал:

— Классная рубашка.

Я понял — ему просто хотелось вывести меня из равновесия; знаете, как бывает, когда говоришь: «Клёвые носки!» — человеку, у которого с носками и правда всё в порядке; этот человек весь оставшийся день ходит и мучается, что не так с его носками. Неплохой приёмчик, надо запомнить.

Но подначка Алека — это ещё пустяки. Гораздо больше меня беспокоили взгляды, которые бросали на меня другие ребята — взгляды, полные подозрения, которое они больше не стремились скрыть.

На следующий день, когда я вынимал из шкафчика книги, голос за спиной произнёс:

— Молодец, Джаред!

Я резко развернулся на каблуках, но окинув взором снующих вокруг ребят, не смог определить, кто из них произнёс эти слова. Это мог быть кто угодно. На лицах толпившихся в коридоре ребят явственно читалась убеждённость в том, что за происшествиями со скунсом и Лохматым Пеппером стояли Теневой клуб и я лично.

В тот же день, после полудня, я подбросил записки в шесть разных шкафчиков. В этих записках я вызывал Теневой клуб из царства мёртвых.

Некоторые места, как и некоторые люди, старятся с достоинством, другие — нет; они впадают в отчаяние и теряют уважение к себе. Так случилось с нашей старой мариной — шлюпочной гаванью, находящейся у северной окраины города примерно в миле от сгоревшего маяка. Местечко, скажем прямо — не для глянцевых открыток. В воде, сияющей радужными разводьями нефтяной плёнки, плавал всякий мусор. Деревянные столбы, некогда поддерживающие пирс для рыбачьих лодок, сгнили, из-за чего прогуливаться по причалу отважился бы только любитель отчаянных приключений. Конечно, оставались ещё рыбаки — крепкие орешки, каждый день до рассвета упорно отправлявшиеся в море из старой марины, но в остальном она была пустынным реликтом прошлого.

У дальней банки при входе в гавань сидел в воде полузатопленный остов парома — его прибило туда штормом лет десять назад. На южной стороне входа возвышался раскрошенный бетонный волнолом с потёками ржавчины — железные прутья его скелета были теперь открыты воде и ветрам. Прямо над волноломом, на возвышенности, с которой открывался вид на всю марину, лежал Погост.

Это было что-то вроде кладбища для отслуживших своё судёнышек. Рыбачьи лодки, яхты, моторки и тому подобное — все они оканчивали свой жизненный путь здесь, на Погосте. Само собой, когда владельцы приводили их сюда, только немногие признавали, что это окончательно, нет, что вы — лодки здесь для ремонта или на хранении. Так они и стояли на своих поржавевших тележках со спущенными шинами или на специальных подпорках и ждали, когда за ними вернутся хозяева. Но хозяева старились, уходили на тот свет или попросту приобретали себе другие хобби, а на Погосте их судёнышки умирали в муках при виде прекрасных океанских просторов, которых им больше никогда не бороздить.

Вид отживших своё лодок всегда производил на меня особое впечатление. На берегу судёнышки казались крупнее, чем на воде; будучи такими естественными и изящными на волнах, вытащенные на сушу, они выглядели неуклюже и чуждо.

Когда я был малявкой, лучше места для игры в прятки, чем старое лодочное кладбище, было не найти. Детишки резвились здесь всё время, до тех пор пока кто-то из них не упал с волнолома и не утонул. После этого несчастья Погост обнесли забором. Но на берегу океана, на солёном ветру ржавчина разъедает железную сетку, и времени на это требуется совсем немного.

— Ну, что скажешь? — осведомился Тайсон, пока мы пробирались в лабиринте проходов между брошенными лодками.

— Сойдёт, — ответил я.

Это Тайсон выдвинул идею встретиться здесь, а не на прежнем месте заседаний Теневого клуба — старом разрушенном фундаменте в лесу, который мы называли Стоунхенджем. Там жило слишком много мрачных воспоминаний; а кроме того, если мы под подозрением, то искать нас будут прежде всего именно там. Для нового тайного собрания требовалось новое тайное место.

— Сюда, — позвал Тайсон, показывая мне дорогу меж облупившихся каркасов. Мы пришли к останкам буксира, догнивавшим на железных кóзлах, таких маленьких, что судно умещалось на них не иначе, чем каким-то чудом. Старый буксир определённо был самым большим «покойником» на Погосте; он, словно монумент, возвышался у края волнолома, и с него открывался широкий вид на океан.

Волна разбилась о волнолом в каких-то десяти футах под нами, обдав брызгами весь остов мёртвого судна.

— Похоже, кто-то купил его на запчасти, — сказал Тайсон. — Выпотрошили начисто да и забросили.

В нижней части корпуса зияла дыра фута в два шириной. Без сомнения, старый буксир мог бы многое поведать, но, как я подозревал, услышать его историю нам не доведётся никогда.

— Я приходил сюда, когда мне становилось совсем не в дугу, — проговорил Тайсон, засовывая голову в дырку в борту. — Отличное место — тут тебя сам чёрт не найдёт. Глянь сам!

Я наклонился к дыре. Внутренность буксира воняла плесенью и дизтопливом и тонула в полумраке, так что я ничего не увидел.

И тут до моих ушей донёсся далёкий дребезг ржавой ограды — это значило, что либо наше собрание вот-вот начнётся, либо что нас сейчас отсюда погонят. Я поспешил на звук, но заблудился в лабиринте старых лодок. Так и получилось, что это Джейсон Перес нашёл меня, а не я его.

— Привет, — сказал он. Я обернулся. Джейсон стоял невдалеке, но не подходил. — Ну-у что... А где остальные?

— Ты первый.

— А. — Похоже, мысль о том, что он первый, ему не очень понравилась. — Вообще-то, я пропустил сегодняшнюю репетицию, чтобы прийти сюда. — Он сделал несколько шагов вперёд, я тоже — в надежде, что если мы подойдём друг к другу ближе, то неловкость исчезнет. Куда там. — Ты уверен, что другие придут?

— Нет.

— Если они не явятся, я сваливаю, — предупредил он. — Сам не понимаю, зачем я вообще сюда припёрся.

— Я рад, что ты пришёл. — Я протянул ему руку, и он долго молча смотрел на неё. Наконец, скрепя сердце пожал, но тут же напрягся, как будто увидел кого-то за моей спиной. Я повернулся — к нам шагал Тайсон.

— Это ничего, — успокоил я Джейсона. — Я сам его позвал.

— О... э... привет, Тайсон...

— Привет, — отозвался тот. Думаю, что ничего большего от этих двоих ожидать не стоило. Я хочу сказать, в последний раз, когда они встречались лицом к лицу, Джейсон в компании других пытался собственноручно утопить Тайсона.

— Так что... — промямлил Джейсон. — Ты теперь тоже член клуба, Тайсон?

— Не-а. Я что-то вроде независимого наблюдателя.

— Никакого клуба не существует! — раздался голос позади нас. Мы обернулись: из-за разбитого катамарана вышел Даррен Коллинз. — Теневого клуба больше нет, и я так думаю, мы собрались здесь, чтобы в убедиться в этом.

— Правильно думаешь, — отозвался я. Надо признаться, я вообще не ожидал, что он придёт. Из всех членов Клуба он отошёл от остальных особенно далеко: не разговаривал с нами, на уроках не подавал виду, что знает бывших соратников. Словом, вёл себя так, как будто не было никакого Теневого клуба, как будто единственным способом избавиться от прошлого было отрезать его напрочь. Точно так же он играл в баскетбол — не замечая ничего вокруг, кроме товарищей по команде, мяча и кольца. Потому-то он и был таким хорошим игроком.

Следующей появилась Эбби — как всегда, красивая, одетая по моде, которая придёт только на следующей неделе.

— Окей, — проговорила она. — Умираю от желания узнать, почему ты созвал нас всех вместе.

Карин Хан по прозвищу О_о пришла в компании с Рэндалом. Она, в общем, ничего не сказала, но, как и все прочие, стрельнула глазами в Тайсона и стыдливо отвернулась.

— Шерил струсила, — сообщил Рэндал. — Не придёт.

— Сюрприз-сюрприз, — прокомментировал Даррен.

— Жаль, — сказал я, пытаясь скрыть своё разочарование. — Но мы можем всё сделать и без неё.

— Сделать что? — поинтересовалась Эбби.

— Как будто не понимаешь! — фыркнул Рэндал со своей всегдашней нахальной ухмылочкой. — Выяснить, кто из нас издевается над Алеком Смартцем!

Все переглянулись с тем же подозрительным выражением, с каким на нас смотрели остальные однокашники.

— С чего ты взял, что это кто-то из нас? — спросил я.

Рэндал окинул каждого пристальным взглядом, после чего его мысли, казалось, обратились к себе самому.

— Ну, я не знаю... — протянул он. — Просто подумалось...

Вот в чём и была проблема. Если даже члены Теневого клуба считали, что это сделал кто-то из нас, то что говорить о других?

Мы с Тайсоном отвели их к старому буксиру, где все влезли внутрь через дырку в борту. Когда наши глаза приспособились к скудному свету, проникающему сквозь отверстие и через многочисленные щели в деревянных досках обшивки, мы оказались в странном замкнутом мире. Пустой буксирный трюм походил на перевёрнутый вверх тормашками чердак. Хотя новое место наших встреч насчитывало футов тридцать в длину и семь в высоту, тебя здесь быстро охватывала клаустрофобия. Мне стало не по себе. Да это самое настоящее гнездилище крыс! А я не крыса. Вот тут я и раскаялся, что вновь созвал Теневой клуб. Я хочу сказать — стоил ли Алек Смартц таких жертв? И если сердце у меня и впрямь на месте, то почему мне приходится прятаться в гниющем трюме покинутого судна?!

— Никто из нас не сделал ничего плохого Алеку Смартцу, — сказал я, как только все разместились. Я не спрашивал, я утверждал. Если и было в мире что-то, в чём я был уверен, так это в том, что все мы — даже безбашенный Рэндал — достаточно настрадались за свои художества, и никто из нас никогда больше не станет откалывать таких злых шуток. В старом буксире было темно, но я всё же различал черты присутствующих в достаточной степени, чтобы увериться в собственной правоте.

— Мы, значит, должны доказать свою невиновность до того, как нас напрямую обвинит весь мир — так что ли? — проговорил Джейсон.

— Дело не в нашей виновности-невиновности, — ответил я. — Задача в том, чтобы прекратить травлю Алека.

— Ну и как мы её прекратим, если мы даже не знаем, кто этим занимается? — поинтересовался Даррен.

— Возьмём на вооружение детективные методы, — сказал я.

— Да какое моё собачье дело до этого Алека Смартца? — вопросил Рэндал.

— А такое, что это мы начали всю заваруху. Ничего бы этого не случилось, если бы не мы с нашими розыгрышами.

— Статистика показывает, — вмешалась О_о, — что самые знаменитые преступники зачастую имели подражателей, и иногда эти подражатели были ещё хуже, чем оригиналы.

— Ой, да ладно, — сказала Эбби, забрасывая волосы за спину. — Тоже мне нашла серийных убийц.

— Ну, серийные — не серийные, — подал голос Тайсон, — но меня вы чуть не убили.

До этого момента он сидел в носовой части трюма так тихо, что мы почти позабыли о нём. Его реплика отрезвила нас.

— Мы подали пример, — сказал я. — Это мы заложили идею в головы людей, и теперь они лишь продолжают наше дело. Я не знаю, кто они, но уверен: чем дальше, тем «шутки» будут хуже и хуже, точно так же, как это случилось в первый раз. Когда мы учредили Теневой клуб, мы как будто что-то выпустили на свободу, и оно не умерло вместе с сожжённой Хартией.

— Хочешь сказать, это что-то вроде демона или как? — спросил Рэндал.

— Ну, развели жуть, мне уже страшно, — произнёс Джейсон с нервным смешком.

— Называйте как хотите, — продолжал я, — демоном там или плохой идеей — в любом случае само оно не исчезнет. В него надо выстрелить серебряной пулей.

— Я думал, серебряные пули — это для волков-оборотней, — сказал Джейсон.

— Об образных выражениях никогда не слыхал? — съехидничала Эбби.

Несколько долгих мгновений моя мысль укоренялась в их умах. Ветер завыл, задувая в дырку в борту — так бывает, когда кто-нибудь дышит над отверстием бутылки — и весь буксир отозвался глубоким глухим стоном.

Вот тут Даррен не выдержал.

— С меня хватит! — Он вскочил, балансируя на наклонном полу. — У меня есть дела поинтереснее, чем ломать голову над проблемами, которые пока ещё даже не возникли!

Я остолбенел и не смог выговорить ни слова в ответ.

Следующей поднялась Эбби.

— Нет, правда, Джаред, ты просто накручиваешь себя. Впал в панику безо всякой причины.

— Испортил мне весь вечер, — высказался Рэндал.

— Подождите, подождите, — проговорил я, только сейчас осознав, что ошибся в их оценке ситуации. — Вы считаете, что всё случившееся — ничего не значащая ерунда?

Джейсон пожал плечами.

— Люди устраивали розыгрыши и до Теневого клуба! И нынешние проделки вовсе не означают, что это мы кого-то... ну, вроде как вдохновили, что ли. Скорее всего, к нам это вообще не имеет никакого отношения.

— Точно! — поддержала Эбби. — Алек Смартц нажил себе столько же врагов, сколько и друзей.

Я взглянул на О_о, которая, казалось, склонялась на мою сторону, но та спрятала глаза.

— Мне кажется, ты слегка впал в паранойю, Джаред.

Я стоял и смотрел, как они уходили, не уверенный, что сказать, как убедить, что они неправы. Может, я и был немного параноик, но иногда чувство грозящей опасности способствует прояснению ума, а не наоборот.

— Теневой клуб мёртв, — отчеканил Даррен. — И нечего его оживлять. — С этими словами он проскользнул в отверстие.

Мы с Тайсоном остались вдвоём. Тайсон не стронулся со своего места на узкой банке в носу судна. Должно быть, именно здесь он сидел, когда прятался от мира.

— Видишь, как всё хорошо прошло, — прокомментировал он.

— Ой, заткнись, а?

Я думал, что на том заседанию и конец, но когда мы с Тайсоном выбрались наружу, то наткнулись на гостя, которого не ждали.

— Я бы заранее могла тебе предсказать, что они на это не пойдут, — произнесла Шерил. Она стояла в нескольких ярдах от буксира. Интересно, она всё время была здесь, слушая наш разговор, или пришла только что и увидела, как все бросили нас с Тайсоном на произвол судьбы?

— Тебе легко говорить, особенно сейчас, когда все убрались. — Я был и немного сердит на неё за то, что она даже пальцем не пошевельнула помочь нам, и одновременно благодарен, что она всё же решилась прийти.

— А какая им выгода помогать тебе в поисках этого нового шутника? Чем дальше они будут держаться от всей этой истории, тем лучше для них.

— Да, они, конечно, так думают, но они неправы. Всё это полетит им обратно прямо в физиономии, как это случилось со мной.

О бетонный мол разбилась волна и обдала нас пеной, насквозь промочив Тайсона.

— Ой, блин... — охнул Тайсон и воспользовался удобным предлогом, чтобы сдёрнуть. Оно и понятно — в нашей с Шерил компании он чувствовал себя третьим лишним. Когда Тайсон ушёл, Шерил сделала ко мне шаг.

— Алек считает, что нужна новая организация, которая перечеркнёт усилия Теневого клуба.

— И главой которой будет он сам?

— Это было бы совсем не плохо. Ну ладно, признаю, он немного честолюбив, но сердце у него на месте.

При этих словах меня пробрало холодным ветром с океана.

— А он знает, какую надёжную поддержку имеет в твоём лице?

— Нет, — ответила Шерил, — но он знает, какую надёжную поддержку в моём лице имеешь ты.

Ну вот что на это сказать? С одной стороны, было приятно осознавать, что Шерил по-прежнему мой верный союзник. С другой стороны, она умела точно выбирать выражения и всегда выходила победительницей в наших спорах. Когда я в последнее время пытался понять ход её мыслей, это было всё равно что смотреть в одностороннее зеркало. Я мог различить, что стоит за её словами, только под определённым лучом света, и сегодня этот луч не сиял.

Мне было неловко глядеть ей в глаза, поэтому я повернулся и шагнул на уступ, где поднимающийся снизу волнолом соединялся с ровным плато Погоста. Ничто не ограждало это место от океана, и я дивился, до чего же безрассудны мы были, играя здесь в детстве. Мне снова захотелось стать маленьким и глупым, не подозревать об опасностях, подстерегающих меня со всех сторон. Где-то вдалеке зазвенел проволочный забор — Тайсон выбирался с Погоста. Звук вернул меня обратно в реальный мир.

— Наверно, нам лучше уйти отсюда, — сказал я Шерил.

Ещё одна волна перехлестнула через край и обдала нас брызгами — словно само море пыталось прогнать нас. Я снова услышал звон ограды и решил, что это, должно быть, ветер. Мы ушли от старого буксира вместе, но каждый с болезненной ясностью осознавал, насколько мы далеки друг от друга.

На следующий день после обеда мы с Тайсоном отправились в общественный бассейн. Одним из многих моих новогодних обещаний было научить Тайсона плавать. Мне казалось, что так я смогу хотя бы частично загладить вину за ту роль, что я сыграл в попытке утопить его прошлой осенью.

Сначала мы ходили в бассейн несколько раз в неделю, но, как и все новогодние обязательства, моя решимость быстро ослабла — я не тренировал Тайсона уже больше трёх недель. Однако сейчас, когда в моей голове царила настоящая неразбериха, я оценил возможность сфокусировать мысли на чём-то ином и потащил Тайсона в бассейн, хотя он всю дорогу отчаянно упирался:

«Холодно!» — «Я устал!» — «Задали много!» — «Кажется, у меня ухо болит!» — и так далее. В отношении учёбы — неважно чему — Тайсон никогда не отличался рвением.

Но сегодня его нытьё не оказывало на меня ни малейшего воздействия.

Наш местный бассейн... О, это было нечто! Во-первых, его даже не называли бассейном, его называли «natatorium», что, по моему скромному разумению, означает попросту бассейн в закрытом помещении, однако под такое громкое имя власти без зазрения совести сдирали два бакса за вход. В «нататории» имелся олимпийского размера бассейн, а огромные окна постоянно запотевали, что в корне подрывало идею этих самых окон. Что же касается собственно бассейна, то вода в нём была примерно так же непроницаема для взора, как и окна. Когда-то я пользовался плавательными очками, но бросил это дело — любоваться плавающими в воде неопознанными частицами органического материала мне совсем не нравилось. Бывают вещи, о существовании которых лучше не знать.

Тайсон весьма быстро освоил стиль «барбос обыкновенный» и теперь гордо преодолевал свои шесть отрезков, пыхтя и отплёвываясь, словно лабрадор, пока я, не особо утруждаясь, но весьма эффективно плыл кролем.

— Слушай, ты хочешь научиться плавать или как? — рявкнул я на Тайсона, когда тот попытался выбраться из воды.

— А чем я, по-твоему, сейчас занимался? Я проплыл шесть отрезков!

Я затащил его обратно в воду.

— Шесть отрезков по-собачьи, — поправил я. — Это не тянет даже на один человеческий отрезок, Бобик!

На соседней дорожке, предназначенной для серьёзных спортсменов, кто-то сделал быстрый разворот и послал фонтан перенасыщенной хлоркой воды прямо мне в ноздри.

Я, отфыркиваясь, пытался очистить горящие пазухи.

— Во, так тебе и надо! — обрадовался Тайсон.

Когда я пригляделся, кто меня так обдал, выяснилось, что это был Дрю Лэндерс, наш школьный чемпион. Он бросил на меня быстрый взгляд из-под подмышки, и тут же устремился вперёд, к глубокому концу бассейна.

— Да он нарочно! — ахнул я.

— Ну да, теперь тебе мерещится, что все против тебя! — съязвил Тайсон. — Кажется, ты превращаешься в меня. Аж жуть берёт.

— Точно что жуть.

У Дрю Лэндерса были все основания затаить на меня обиду: всё-таки Теневой клуб прикололся над ним исключительно едко — в первый круг наших розыгрышей, когда всё казалось только забавой и не содержало в себе настоящей опасности. Мы тогда нанесли Дрю полуночный визит, стянули с его ног грязные носки, в которых он спал, накрасили ногти ярко-красным лаком и натянули носки обратно. На следующий день он, так и не поменяв носки, отправился на тренировку и начал переодеваться. Поверьте мне, его ногти произвели неизгладимое впечатление на всю команду пловцов, не говоря уже о тренере — тот сразу записал Дрю на приём к мистеру Грину для отеческого вразумления. Я должен однако признать, что Дрю сумел повернуть ситуацию в свою пользу: вместо того, чтобы снять лак, он накрасил ногти через один белым, гордо изобразив таким образом цвета школьного флага. Он утверждал, что это символ духа нашей школы. Поскольку он был капитаном команды пловцов и одной из самых выдающихся личностей в школе, вся команда последовала его примеру и до конца сезона щеголяла красно-белыми ногтями. Думаю, именно так и рождаются по-настоящему идиотские традиции.

— Давай, — скомандовал я Тайсону, постаравшись выкинуть Дрю из головы. — Я научу тебя плавать кролем.

— Тайсон Макгоу не станет изображать из себя длинноухого трусливого грызуна.

— Тогда Тайсону Макгоу придётся пойти ко дну.

— Ты когда-нибудь видел хоть одного утонувшего пса?

Тут он меня подловил, но я не собирался сдаваться:

— А если я назову это «свободным стилем»? Так лучше?

— Ага. Свободный стиль — это как раз по мне.

Я начал работать с ним над ритмичным дыханием, но снова получил фонтан воды в лицо. Пытаясь отдышаться, я выкашлял, кажется, половину лёгких. Когда зрение прояснилось, я увидел Дрю, стоявшего на краю бассейна рядом с нами и делавшего какую-то замысловатую пловцовскую растяжку с рукой, засунутой за голову; такие трюки делают «люди-змеи» в цирке.

— Гребёшь, как дохляк какой-то, — бросил мне Дрю. — Если Тайсону нужно научиться плавать, пусть лучше обратится ко мне.

— Ага, как же, — съехидничал Тайсон. — Будешь ты со мной возиться.

Дрю лишь плечами пожал.

— Считай это общественной работой. Такие вещи всегда очень хорошо выглядят в резюме при поступлении в колледж.

— Спасибо, но мы и сами прекрасно справляемся, — отбрил я и попытался вернуться к уроку плавания. Я надеялся, что Дрю отвалит и продолжит свою тренировку, но не тут-то было.

— Я слышал, что это ты оттянулся на Алеке Смартце.

Я медленно, глубоко вдохнул и постарался, чтобы вспыхнувший внутри гнев не прорезался в моём голосе:

— У тебя со слухом что-то не то.

— Номер со скунсом был что надо! — гнул своё Дрю. — Это ты впервые? Раньше никому скунса не подсовывал?

— Нет! — отрезал я. — То есть да! То есть ни то, ни другое! Не подсовывал я никому никаких скунсов!

— Эй, ты же знаешь, как говорят: кто запирается, от того и воняется.

— Не-а, — вступился Тайсон, — так говорят, когда пёрнешь.

Дрю опять пожал плечами.

— Да какая разница, от чего вонь — от пердежа или от скунса. — Он задрал руку и снова стал выделывать свои цирковые трюки. — Правда, не сказал бы, что Алек этого не заслужил. Ходит такой весь из себя, как будто он божий дар всему человечеству.

— Если ты так его ненавидишь, — сказал я, — то почём нам знать, что это не ты сыграл с ним шутку?

Дрю натянул обратно свои очки.

— Потому что у меня нет психо-фактора, а у тебя есть. Собственно, если вас обоих сложить вместе, то получится суперпсих, способный натворить таких дел, что о них даже общенациональные СМИ разорутся.

Тут бы мне сказать ему что-нибудь реально мудрое и глубокое или, по крайней мере, такое, чтобы его проняло, но я не успел: Дрю скользнул обратно в воду и уплыл прочь бесшумно, как акула.

— Вот достал, — пробормотал я.

Тайсон кивнул.

— Попробуешь его утопить?

Меня передёрнуло. Должно быть, от холода — ведь половина моего тела торчала из воды.

— Не смешно.

Мне пришлось смириться с тем, что в реальном мире нет такого понятия, как презумпция невиновности, то есть «невиновен до тех пор, пока не доказано обратное». Все охотно поверили в мою виновность, так что единственным, кто мог доказать обратное, был я и только я. А для этого нужно было провести серьёзное расследование.

Детектив из меня липовый. Когда-то я, правда, читал все эти книжонки под названием «Разгадай тайну за три минуты», но мне никогда не хватало терпения додуматься до разгадки самому, и я попросту заглядывал в конец, чтобы подсмотреть ответ. Особенно важные подробности, как правило, ускользают от моего внимания. Тайсон мало чем мог помочь: он хотя и не дурак, но гениальностью тоже не блистает, так что мы с ним больше похожи на Бивиса и Баттхеда, чем на Холмса с Ватсоном.

Следы на дорожке Лохматого Пеппера уже остыли — пробовать разузнать что-либо в этом направлении не стоило и пытаться. Поэтому вторую половину следующего дня мы с Тайсоном провели, распутывая ниточку скунса. Шерил права: скунсы в это время года спят; да и если бы это было не так, попробуй ещё поймай эту зверюгу! Задачка не из простых. Я заподозрил, что скунс вынырнул из Центра защиты природы. Это заведение, помещавшееся в зданьице, к которому вела грунтовая дорога, было известно организацией вылазок на природу для младших школьников, а также программой «Возьми шефство над змеёй» — впрочем, последняя особого успеха не имела. Войдя внутрь, мы с Тайсоном сразу узрели то, чего ожидали: металлическую клетку с морскими свинками и дикобразами, а также стеклянный аквариум с игуанами и питоном, над которым никто не захотел взять шефство. Рейнджер — или как там называется человек, заправляющий здесь — отлучился, зато мы нашли нашу одноклассницу Джоди Латтимер — она чистила кроличью клетку.

При виде этой девочки на лице Тайсона нарисовалась полуулыбка, которую было нетрудно истолковать: ясно как день — влюблён. Джоди была из тех приземлённых натур, которым до лампочки, что руки у них по локоть в компосте. Она была красива, но находила множество способов скрыть это. Сегодняшний способ: надетая задом наперёд джинсовая бейсболка, под которую она убрала свои роскошные белокурые волосы. В такую девчонку я и сам бы не прочь втрескаться, если б не знал, что место занято Тайсоном.

— Привет, парни! Вам чего? — спросила она. Я выступил вперёд, пытаясь придумать подходящие слова, причём так, чтобы не показаться Джоди полным идиотом.

— Да вот мы тут подумали... ты, случаем, скунса не теряла?

Она заулыбалась, зная в точности, почему мы спрашиваем, и губы Тайсона тоже разъехались в ответ — наверно, он думал, что улыбка Джоди предназначается лично ему.

— Вы имеете в виду — не украл ли кто скунса?

— Не-е, — протянул Тайсон. — Дикое животное украсть нельзя — они принадлежат всем.

Я закатил глаза.

— Ну, — сказала Джоди, — должно быть, кто-то решил, что этот скунс принадлежит ему.

И она рассказала, что несколько ночей назад кто-то выставил заднее окно и стибрил скунса.

— Бог знает, как они сумели вытащить его отсюда так, чтобы он не обдал их с ног до головы. Наркоты ему, что ли, вкатили...

Мы обошли вокруг здания к окну, в которое забрался злоумышленник — искали отпечатки ног или что-нибудь в этом роде, но земля была сухая и твёрдая, да ещё и покрытая опавшими сосновыми иглами. Никаких подсказок в отношении личности преступника.

— М-да, негусто, — подытожил Тайсон.

Джоди скрестила руки на груди и усмехнулась:

— Ой, парни, можно подумать, вы убийство расследуете.

— Может, так оно и есть, — возразил я. — Ведь скунса, после того как он удрал из машины Алека, больше никто не видел.

Она засмеялась, но тут я заметил, что Тайсон заёрзал: ему не понравилось, что это я насмешил Джоди, а не он.

— Если хотите провести настоящее расследование, лучше поговорите с моим отцом, — предложила она.

— Да, точно! — воскликнул Тайсон. — Он меня как-то допрашивал!

Вот уж ляпнул так ляпнул. Лицо его вспыхнуло. Отец у Джоди был большая шишка — шериф, каковая должность в нашем городе, в общем-то, была синекурой. Обычно.

— А что, он разве не говорил ещё со Смартцами?

— Может и говорил; но я уверена, он будет рад узнать, что вы заинтересовались этим случаем.

Поскольку я по-прежнему оставался первым подозреваемым, беседа с представителем полиции в число моих приоритетов не входила.

— Пусть это остаётся нашим приватным расследованием, — сказал я Джоди.

— Ага, — с глупой улыбкой поддержал Тайсон. — Тут дело такое... интимное.

Я просмотрел список вопросов, заранее записанных на листке в блокноте: был ли кто-то подозрительный замечен на территории в соответствующее время? случались ли случаи воровства животных раньше? — и так далее, и тому подобное. Ответом ка каждый вопрос было «нет». Когда больше не осталось вопросов, мы попрощались; но прежде чем ступить на просёлок, я не сдержался, обернулся к Джоди и спросил:

— Ты же знаешь, что это не я, правда?

Девочка пожала плечами.

— Как скажешь. — Она поправила кепку и вернулась к своим кроликам.

— Мне кажется, я ей нравлюсь, — сказал Тайсон, когда мы отошли от Центра.

Меня так и подмывало сказать: «Мечтай-мечтай», но я одёрнул себя.

— Может быть, — сказал я, потому что, если по правде, уже не понимал, кто что думает.

В понедельник школу реально залепило. Я имею в виду все помещения облепили плакатами и транспарантами выборной кампании, словно обоями, так что даже родного цвета стен не было видно. На одном значилось: «Томми Николс — выбор мыслящих мужчин!» — что, конечно, было недальновидно, потому что напрочь исключало женскую половину избирателей. «Голосуйте за Катрину Мендельсон!» — призывал другой транспарант. «Не настало ли время?» — вопрошал лозунг Шерил. Собственно, под этим подразумевались практические и весьма привлекательные изменения, которые она собиралась претворить в жизнь. В этот список входили экономические санкции против старика Солерно до тех пор, пока он не изменит рецепт своей убийственной пиццы, а также требование повысить температуру в спортивном зале, где царил просто субарктический холод.

Но большинство транспарантов, плакатов, листовок и прочего ратовали за Алека Эмери Смартца — младшего. Я нечаянно подслушал разговор между ним и Шерил около её шкафчика.

— Интересно, — сказала она, — ты эльфов нанял, чтобы они тебе всё это расписали?

Алек расхохотался.

— Некоторым образом. Это всё семи- и восьмиклассники — сами вызвались, добровольно.

— Знаешь, по-моему, это следовало бы запретить, — сказала Шерил. — Они ведь даже не имеют права голосовать за девятиклассников!

— Если это так тебя тревожит, — вздохнул он, — я прикажу их снять.

Но Шерил, само собой, дала задний ход.

— Нет-нет. И вообще, имеет значение качество, а не количество; а у меня на плакатах значится не только моё имя, но и кое-что позначительнее.

Она улыбнулась ему, он улыбнулся ей, и они вместе пошагали на урок, словно никакой напряжёнки между ними и близко не было. Но я-то знал Шерил лучше, чем кто-либо, и начал задаваться вопросом, что для неё теперь важнее: назревающий роман или соревнование с Алеком.

— Я рада, что у Алека такая обширная поддержка, — сказала мне Шерил на следующий день в биологической лаборатории. — Особенно потому, что в городе он совсем недавно. За такой короткий срок он завёл себе массу друзей.

— И массу врагов.

Она пожала плечами — мол, какие пустяки — но было видно, что её это беспокоит.

— Ребята, которые его не любят, — они просто не знают его. — И она быстренько переменила тему. — А как дела в Теневом клубе?

Я приложил глаз к объективу микроскопа и обнаружил несколько инфузорий-туфелек, плавающих между тонкими стеклянными пластинками.

— Никак, — был мой ответ. — Провожу своё собственное расследование без их помощи.

— Да что ты? Алек тоже. Он по-прежнему считает, что это ты сыграл с ним те шутки, и обещает доказать мне, какая ты жалкая, ничтожная личность. А я сказала ему, что и так это знаю, из чего ещё не следует, что это ты сотворил те безобразия.

Шерил одарила меня такой улыбкой, что я проглотил её ехидный комментарий, не поперхнувшись.

— В общем, — прибавила она, — тебе не о чем волноваться, потому что я знаю — это не ты.

— Ну так убеди и его!

— Не могу. Каждый раз, когда я заговариваю о тебе, мы начинаем орать друг на друга; поэтому Алек установил правило: тебя мы больше не обсуждаем.

— А оно идёт до или после правила, по которому тебе не разрешается ни в чём быть лучше него?

Шерил так крутанула фокусную рукоятку микроскопа, что хрупкое предметное стекло треснуло.

— Вот только этого и не хватало! — Она принялась готовить другой препарат.

Я поднял голову и заметил, как несколько ребят быстро отвели от нас взгляды. За нами наблюдали, нас подслушивали, и ко мне снова вернулось то самое неприятное чувство. О_о назвала его паранойей, но я... Ну не знаю я. Одна девчонка принялась крутить шеей, как бы показывая, что вовсе не пялилась на нас, что это у неё шея затекла. Другой пацан сделал вид, что поправляет бейсболку, а вовсе не указывает своему партнёру по лабораторной на нас глазами. Вдруг я почувствовал себя чем-то вроде инфузории-туфельки под объективом микроскопа — все на тебя таращатся, а скрыться некуда.

В тот день я покидал школу позже обычного, так что в коридорах и холлах было совсем мало народу. Обычно здесь стоит такой гам, что собственных мыслей не расслышать, но сейчас, когда в школе почти никого не осталось, малейший шумок был настолько явственен, будто его передавали через громкоговоритель. По коридору, вдоль стен которого выстроились шкафчики, разнёсся звук рвущейся бумаги; я последовал за ним на первый этаж. Там я обнаружил Остина Пэйса, срывающего один из предвыборных транспарантов Шерил.

— Что ты делаешь?!

Он взглянул на меня, а затем вернулся к прерванному занятию.

— Сам не видишь, что ли?

Он скомкал транспарант, так чтобы его можно было засунуть в мусорную урну. Непохоже, чтобы он пытался проделать это втихую; я имею в виду, по коридорам ещё сновали школьники и учителя, но Остин не обращал на них никакого внимания. Такое впечатление, будто ему хотелось, чтобы его поймали за руку. Он словно бы бросал вызов: а ну попробуйте остановите меня!

— Но какой в этом смысл?

— А такой, что после ваших с Шерил художеств она не заслуживает должности президента класса, да и вообще ничего не заслуживает! Может и правда, зачинщиком был ты, но всё же лодыжку мне сломала именно она. — Всё это время он комкал транспарант, пока тот не стал размером с баскетбольный мяч. Остин метнул его в мусорную урну, и тот влетел точнёхонько куда надо, даже не задев края урны. — Три очка, — удовлетворённо заметил он. — Как два пальца.

И пошагал к противоположной стенке, к следующему предвыборному плакату Шерил. Я ухватил его за запястье — остановить, но он вырвался. А потом толкнул меня. Я тоже его толкнул. И оба застыли в ожидании развёртывания дальнейших событий. Но Остин, видно, решил не лезть на рожон, повернулся и сорвал плакат.

— А знаешь, мамуля приглашала на обед и Шерил, — поведал он. — Но та оказалась умнее тебя. Не пошла. — Он принялся комкать плакат. — Слушай, почему бы тебе не помочь мне, а? Ты как-то говорил, что сделаешь всё, чтобы доставить мне удовольствие. Ну так вот: если бы ты сейчас начал срывать её плакаты вместе со мной, это согрело бы мне сердце.

Он выжидательно молчал, но я не двинулся с места.

— Угу, так я и думал. Уверен, ты донесёшь ей, кто именно посрывал её агитки. Ну и отлично. Я хочу, чтобы ты ей сказал.

Но я уже решил, что ничего не скажу Шерил. У злобы больше лиц и косых взглядов, чем у целой колоды карт; и если Остин намерен разыгрывать свои козыри таким вот манером, то не мне его останавливать. Однако я не доставлю ему удовольствия, наябедничав Шерил. Даже больше того: отчасти я был с ним согласен. После того что натворил Теневой клуб, было бы лучше, если бы Шерил отступилась от выборной кампании, как я отступился от команды легкоатлетов, но она приняла иное решение, и не моё дело её осуждать. Дни, когда я считал себя вправе судить других людей, прошли.

— Оторвись на всю катушку со своей анти-кампанией, — сказал я Остину и оставил его — пусть швыряет свои трёхочковые в мусорные урны хоть до посинения.

Вандализм Остина служил ещё одним доказательством того, что злоба в нашей школе разрасталась и цвела, точно культура болезнетворных бактерий. И хотя не всегда я служил причиной проявления болезни, я был её носителем, в этом не было сомнений. Оставалось лишь надеяться, что отдельные рецидивы не перерастут в эпидемию.

Вся школа напряжённо ждала, какое же следующее несчастье стрясётся с Алеком. Больше всех тревожился я, потому что меня совсем не прельщало получить новую порцию обвинений. Или похвал — в зависимости от точки зрения.

Это произошло после гимнастики — ещё одного предмета, на который мы с Алеком ходили вместе. Мы неуклюже кувыркались и без особого успеха пытались что-то изобразить на параллельных брусьях. Я никогда не пылал любовью к гимнастике, но Алек, без сомнения, её просто ненавидел. Поскольку он привык во всём быть первым, то когда его вынуждали заниматься чем-то, в чём он не был чемпионом, его корёжило. Будучи асом в любом виде спорта с мячом (или, по крайней мере, так он утверждал), в гимнастике он отнюдь не блистал. Поэтому когда урок закончился и мы отправились в раздевалку, настроение у него спустилось ниже абсолютного нуля. Мой шкафчик находился всего в нескольких шагах от его шкафчика. Обычно, одеваясь, мы отворачивались друг от друга, но сегодня Алек, похоже, был не прочь побеседовать.

— Должно быть, это твоя любимая рубашка, — сказал он мне с высокомерной улыбкой на лице. — Таскаешь, не снимая.

Речь шла о той же самой рубашке, на счёт которой он уже как-то высказывался: обычная старая рубашка с голубыми пуговицами.

— А то, — отозвался я. — Удобная.

— Ты б её хоть постирал, что ли, — продолжал он. — Глядишь, запашок стал бы приятнее.

— Во всяком случае, от неё пахнет лучше, чем от скунса, — пробормотал я достаточно громко, чтобы Алек меня услышал.

— Тебе удалось запудрить мозги Шерил, но со мной это номер не пройдёт, — сказал он. — И ты получишь по заслугам скорее, чем рассчитываешь.

Я закрыл шкафчик.

— Это угроза?

— Нет, — сказал он. — До твоего уровня опускаться не собираюсь.

Он извлёк из своего шкафа щётку для волос и флакон с гелем, из которого накапал немного прозрачной тягучей жидкости себе на ладонь.

— Думай что угодно, — ответил я, — но когда правда выяснится, тебе придётся капитально передо мной извиниться.

Он захохотал, растирая гель между ладонями, а потом пригладил ими свои великолепные волосы, укладывая их в безупречную причёску. В этот момент я ощутил запах каких-то химикалий, типа краски или лака. В школе такие запахи не редкость, так что поначалу я ничего не заподозрил — пока не заметил странного выражения на лице Алека. Его пальцы продолжали елозить по голове, смазывая волосы гелем, вот только двигались они почему-то не с тем проворством, с каким должны бы.

В этот момент другие тоже заметили неладное.

— Что за... Что это такое?!

Ладони Алека были по-прежнему плотно прижаты к вискам. Он пытался оторвать их от головы, но не тут-то было.

— Это не мой гель!

Запах усилился, и вот тогда я его наконец узнал. Мы с отцом как-то пытались склеить развалившуюся садовую мебель. Это был запах «Лунного клея» — суперэпоксида, в рекламе которого говорилось: «Такой сильный, что смог бы удержать Луну на её орбите». В настоящий момент этот самый клей покрывал голову Алека. Шуточки с «Лунным клеем» стары как мир, но в то время как в кино или по телику от них действительно животик надорвёшь, в реальной жизни всё оказалось совсем не так смешно. Зрелище такое же печальное, как колибри, приклеившийся к липкой ленте для мух.

Я отпрянул, как будто если отойти подальше от флакона с фальшивым гелем для волос, это поможет избежать обвинений.

— А что ты на меня-то вылупился? — сказал я.

— Смотри, что ты натворил! — завизжал он, багровея, и попытался оторвать ладони от волос. Ничего не вышло, только голова дёргалась вслед за прочно приклеившимися руками. Босоногий, полуголый Алек в сопровождении десятка ребят (и меня в том числе) выскочил в коридор, где в это время было полно народу, поскольку уже прозвенел звонок. Кто-то задел его за локоть.

— А-а! — завопил Алек и крутанулся на месте, словно турникет. — Ну, Мерсер, — процедил он, — теперь тебе крышка!

В толпе других учеников я увидел Шерил, с недоумённым видом взиравшую на происходящее.

— Алек?!

К этому моменту группа ребят, окружающих Алека, значительно выросла; всё больше и больше народу стало обращать внимание на торчащего посреди коридора голого по пояс Алека. Тот теперь оказался в центре внимания, то есть на своём привычном месте, но на этот раз не совсем так, как ему бы хотелось.

— Алек, что с тобой? — спросила Шерил, глядя то на него, то на меня, то снова на него.

— Мне подсунули «Лунный клей»! — с надрывом сообщил он.

И вот тут раздался первый смешок. Не знаю, кто это был, но он словно положил начало цепной реакции. За первым смешком последовал второй, третий, четвёртый...

— Заткнитесь! — заорал Алек. — Не вижу ничего смешного!

Он был прав — весёлого тут было мало; и всё-таки на моём лице тоже появилась усмешка. Просто уж больно всё это было комично: Алек стоял, словно позирующая перед камерой фотомодель: торс обнажён, руки обхватывают голову... Беспомощный колибри на липкой ленте — зрелище, вселяющее ужас и жалость. Но хохот толпы — вещь страшно заразительная. Я тоже вдруг начал хихикать, присоединившись к хору всеобщего ржача. Шерил попыталась оторвать руки Алека от его волос.

— Ой, Алек... — выдохнула она и тоже залилась смехом.

Мы больше не могли себя контролировать. Как бы гадко и отвратительно — и жестоко — ни звучал наш смех, остановиться мы были не в силах, пока слёзы не потекли из глаз. Но среди общего хохота Алек отчётливо слышал только два голоса: мой и Шерил.

По временам мне необходимо закрыть глаза и мысленно возвратиться на охваченный пламенем маяк. Всё равно что расчёсывать подживающую рану: она свербит, и ты знаешь — это из-за того, что она заживает, однако не скрести не можешь. Вскоре рана опять начинает сочиться кровью, и процесс заживления приходится начинать заново. На собак надевают пластиковые конусы, чтобы они не чесались. Мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь заключил всего меня во что-то вроде такого конуса, потому что в тот день, когда руки Алека прилепились к его волосам, я никак не мог избавиться от «зуда». Я отправился на берег, куда нас с Тайсоном вынесло в тот непогожий октябрьский вечер. Здесь по-прежнему оставалось немало свидетельств недавней драмы — как, например, полузанесённые песком почерневшие брёвна. Запах обгорелой древесины мешался с солоноватым духом гниющих водорослей. Грохот разбивающихся о скалы волн и плеск пены тоже служили напоминанием о тех событиях. Шум моря, кажущийся некоторым людям таким мирным и успокоительным, для меня звучал угрозой.

Я бродил по берегу до самого вечера, высматривал обгоревший плавник, прислушивался к тревожным отзвукам окружающего мира, эхом отдающимся в раковинах — словом, ковырялся в ране.

Глубоко погрузившись в собственные мысли, я не замечал, что уже не один на берегу, пока не налетел на двух мальчишек, идущих мне навстречу.

— О, извините, — сказал я, и только через несколько мгновений сообразил, на кого напоролся — это был не кто иной, как Бретт Уотли в сопровождении самого громадного парня в школе, Лосяры Сан-Джорджио. После нашей схватки на прошлой неделе Бретт был последним человеком, которого мне хотелось бы видеть. Что касается Лосяры, то он служил... как бы это выразиться... усилителем вкуса, что ли, только в человеческом виде. Сейчас поясню. Сам собой он мало что представлял, но его лайнбэкерская[8] фигура словно бы многократно усиливала значимость той персоны, за которой он в данный момент влачился. Таким образом, Бретт сейчас из мелкого хулигана превратился в мирового чемпиона среди мелких хулиганов.

— У нас к тебе сообщение от Алека Смартца, — сказал Бретт и попытался двинуть меня под дых. Должно быть, слишком много боевиков насмотрелся, потому что сделал это вроде как в замедленной съёмке. Я перехватил его кулак открытой ладонью и сжал так, что у него костяшки хрустнули — с таким звуком лопается поп-корн в микроволновке.

— А-а-ай!

Скорчив гримасу, он выдернул руку; колени его подкосились.

— Больно, наверно? — посочувствовал Лосяра.

Лосяра, в общем, был неглупым парнем, когда находился в обществе неглупых людей, но сегодня он взял себе в предводители чувака с консервированной тушёнкой вместо мозгов. И всё же я попытался воззвать к его разуму.

— Эй, Лосяра, что за дела? Алек что — и вправду отрядил вас набить мне морду?

— Он нанял нас в качестве телохранителей, — жизнерадостно ответил Лосяра. — Набить тебе морду — это уже Бретт придумал сам.

Его шеф что-то буркнул, тряся пострадавшей рукой.

— Сколько Алек платит вам? — спросил я Лосяру.

— Он сказал, что даст нам посты в своём кабинете, когда его изберут президентом класса.

— Лучше потребуйте наличными, — посоветовал я.

— Да надо бы подумать над этим...

Бретт, оправившись от травмы, уставился на меня горящим взором.

— Мы пришли сказать тебе, чтобы ты держался от Алека подальше, иначе нам придётся предпринять шаги!

— О-о, заковыристо! Ну-ка, ну-ка... — отозвался я и быстренько поворошил в памяти в поисках фильма, из которого Бретт слямзил реплику. — А! Нашёл! Майкл Бин, «Бездна». Я прав?

— Заткнись!

Стрелка моего дуромера уже зашкаливала на красное — вынести больше я был не в состоянии.

— Слушайте, если вы, парни, хотите изображать из себя службу тайного сыска при Алеке, мне начхать, но пока вы не схватили меня с поличным — убедительно прошу покинуть моё воздушное пространство!

— По-моему, справедливо, — согласился Лосяра и отошёл в сторону.

Я оттолкнул Бретта плечом — мол, прочь с дороги! — и хотя он таки швырнул мне в спину ком мокрого песка, я не позволил себе поддаться на провокацию.

— Это всего лишь вопрос времени[9], Мерсер! — прокричал он мне вслед. — Истина где-то рядом[10]!

На следующее утро, пока я ещё не ушёл в школу, папа загнал меня в угол на кухне.

— Нам надо поговорить о сообщении, которое я получил накануне от вашего завуча.

— Так ведь мы уже говорили о нём вчера.

Вообще-то я тогда вывернулся, избежал неприятной дискуссии, попросив отца помочь мне с математикой. Помощь мне действительно требовалась, а папа так обрадовался моей просьбе, что позабыл об оставленном на автоответчике сообщении от мистера Грина (к счастью, в нём ничего не говорилось о причинах звонка). Хотите верьте, хотите нет, но мы с отцом славно провели время, решая вместе задачки по алгебре. А потом, мне кажется, у отца просто не хватило духу заговорить о Грине. Правда, позже, ночью, я слышал их с мамой встревоженные голоса — они думали, что я сплю.

Папа насыпал хлопьев в мисочку.

— Приду на работу и сразу позвоню ему.

— Хорошо. Он любит, когда люди реагируют немедленно.

Вытаскивая вафлю из тостера, я обжёгся, скривился и затряс рукой. Мама уже ушла на работу, так что на её поддержку папе рассчитывать не приходилось, но он отлично справился самостоятельно.

— У тебя какие-нибудь неприятности, Джаред? Как вообще дела в школе? Ты ничего не натворил такого, о чём нам с мамой следовало бы знать?

На уроках обществоведения мы учили про маккартизм — вам, наверно, эта история знакома. В пятидесятых годах прошлого века некоторые сенаторы, не знавшие, на каком суку повеситься от безделья, решили, что любой, кто чем-то им не угодил — коммунист, образовали комитет и начали задавать людям вопросы типа: «Являетесь ли вы сейчас или являлись ли когда-либо в прошлом коммунистом?» Вот что-то вроде этого и спрашивал сейчас у меня папа. Есть люди — просто доки по части не-отвечания на подобные вопросы.

— Джаред, признайся — ты что-то натворил?

— Насколько я помню — нет.

— У мистера Грина есть причины звонить нам?

— Насколько мне известно — нет.

— А как насчёт твоих друзей? Они ничего не наделали?

— Назвать конкретные имена?

Папа смотрел на меня в упор, как это с ним часто бывало, когда на него находил воспитательный стих и мои ответы ставили его в тупик.

Помощь явилась в лице Тайсона.

— Мистер Грин, наверно, звонил насчёт меня, — сказал он, заходя на кухню. — Он предупреждал, что будет справляться, как идут мои дела в новой приёмной семье. — Тайсон захапал себе мою вафлю. — И как у меня дела?

Папа расслабился. В последнее время он гораздо свободнее чувствовал себя с Тайсоном, чем со мной.

— Если не считать, что на тебя еды не напасёшься, то в остальном дела у тебя что надо. — После чего папа попрощался и ушёл.

— Ух, как я не люблю врать родителям! — пожаловался я Тайсону, оставшись с ним наедине.

— Ну а какой же из меня тогда друг, если я не научу тебя чему-нибудь плохому, — хмыкнул он.

— А, всё равно, — сказал я, — сколько верёвочке ни виться... Отец позвонит Грину, а потом даст мне под зад так, что буду лететь отсюда до Китая.

— Не-а, — возразил Тайсон. — Твой папа не из тех, кто даёт под зад, к тому же он не станет наказывать тебя за то, чего ты не делал.

А вот это ещё вопрос. Что было, то было: родители верили мне, а я их обманул. Кого они послушают на этот раз — меня или моих обвинителей? Когда Теневому клубу пришлось платить по долгам, у меня забрали все привилегии: телевизор, видеоигры, общение с друзьями; я вообще никуда не мог пойти без надзора. Постепенно режим смягчился, но родители пока так и не вернули мне самое важное — своё доверие. А я-то по недомыслию всегда думал, что родительское доверие — это право, а не привилегия.

Пока я размышлял, какой реакции ждать от папы с мамой, в дверь постучали. Я открыл и увидел на пороге какого-то парня. С причёской ёжиком. Прошло несколько секунд, прежде чем я узнал в парне Алека. Таковы были последствия его близкого знакомства с «Лунным клеем». Я сделал поспешный шаг назад, почти что ожидая удара, но у гостя было на уме что-то другое. Да и выражение лица у него тоже изменилось. Наряду с гневом и ненавистью на нём явственно читалось кое-что ещё. Страх.

— Я хочу знать, что мне нужно сделать, чтобы ты прекратил свои издевательства, — промолвил он.

Из кухни вышел Тайсон, поглазел несколько мгновений на эту картину, оценил ситуацию и шмыгнул в заднюю дверь, предоставив нам с Алеком самим разрешать свои конфликты.

— Может, зайдёшь? — пригласил я.

— Зачем? Ты, наверно, наковальню над дверью подвесил?

Я отступил и открыл дверь настежь — пусть убедится, что на голову ему ничего не свалится. Тогда он переступил порог. Я заторопился на кухню.

— Вафлю будешь? — спросил я, достав из холодильника пакет замороженных вафель.

— Не голоден.

— Вообще-то эта причёска тебе вроде как даже идёт, — брякнул я и скривился, поняв, какую глупость сморозил.

— Неправда, — возразил он. — У меня щёки слишком толстые. С короткой стрижкой я как хомяк. Так что нужно сделать, чтобы остановить тебя? — снова задал он тот же вопрос.

Значит, он выбрасывает белый флаг; и хотя самонадеянность Алека мне претила, видеть его на лопатках нравилось мне ещё меньше.

— Ты глубоко заблуждаешься, Алек. Твой враг — не я.

— А ты тогда кто? — поинтересовался он. — Потому что ты явно мне и не друг.

Я сунул руки в карманы. Он прав, я ему не друг, но ведь это не моя вина.

— У тебя нет друзей, Алек, — произнёс я. — У тебя есть подданные и прислужники.

— Да-а, уж как бы тебе хотелось заполучить хотя бы десятую часть уважения, которое оказывают мне! Но не выходит, и поэтому ты меня ненавидишь. И ещё из-за Шерил.

— Не впутывай в это Шерил.

Я опёрся на стол и глубоко втянул в себя воздух. Мой визитёр явно провоцировал меня, пытался разозлить. Напрасно.

— Слушай, — сказал я, — может, это была последняя проделка. Может быть — допустим на одно мгновение — человек, который творит всё это, понял, что зашёл слишком далеко, и раскаивается.

Алек пристально следил за мной холодными, враждебными глазами.

— А может и нет.

Как я ни старался сдерживаться, но его гневная подозрительность вызвала во мне ответную волну неприязни.

— Поживём — увидим.

После ланча меня вызвали на ковёр к мистеру Грину.

В его кабинете стояло несколько кресел: одно мягкое и приятное — чтобы создать у собеседника чувство удобства и безопасности; другое — кресло-мешок для неформальных воспитательных бесед; третье... Это был старый, обшарпанный монстр тёмного дерева с высокой спинкой и широкими подлокотниками, в обиходе называемый «электрическим стулом». Именно его мистер Грин и поставил напротив своего стола, когда в то утро меня препроводили в его кабинет.

— Заходи, Джаред. Присаживайся.

Я опустился на «электрический стул» и приготовился выслушать старую песню про то, что я — средоточие всего городского зла, но завуч всего лишь произнёс:

— Мне нравится твоя рубашка.

Я глянул на себя — речь шла о той же самой рубашке, на счёт которой прохаживался Алек.

— А мне нравится ваш галстук, — ответил я. — Вы уже говорили с моими родителями?

— Не получилось пока.

Больше он ничего не сказал, лишь сидел и молча пялился на меня.

— Простите, у вас ко мне что-то важное? Потому что я опаздываю на английский.

— Только один вопрос, Джаред, — проговорил он, — и я ожидаю, что ты дашь мне правдивый ответ.

— Само собой.

— Это ты подсунул скунса в фургон Алека?

— Нет, не я, — твёрдо сказал я.

Он откинулся на спинку стула с едва заметным выражением удовлетворения на лице.

— Тебе, возможно, захочется пересмотреть свой ответ. — Он сунул руку в ящик стола, вытащил оттуда крохотный пластиковый пакетик и бросил его на стол перед собой. Сначала мне показалось, что пакет пуст, но потом я увидел: в нём что-то лежит. Что-то маленькое. Круглое и голубое. Пуговица, очень знакомая на вид. Я глянул на свою рубашку — на ней красовались точно такие же. Схватившись за воротник, я обнаружил, что на нём пуговицы не хватает. «Электрический стул» подо мной сделался внезапно страшно жёстким, и я понял, что означает это выражение удовлетворения на лице мистера Грина. Так выглядит палач, собирающийся перекинуть рубильник.

— Ты знаешь, где была найдена эта пуговица? — спросил он.

Я помотал головой.

— Её нашли на подъездной аллее у дома Алека Смартца, как раз на том самом месте, где тем вечером стоял их фургон. — Он забрал у меня пакетик с пуговицей. — Так как, может, теперь ты дашь мне другой ответ?

Но я лишь промычал что-то невразумительное — ведь чтó бы я ни сказал, он всё воспримет как враньё.

— Тебе нечего сказать в свою защиту?

— Это не моя пуговица, — пробормотал я, но мы оба знали, что она конечно же моя. Вопрос в том, как она туда попала? Я никогда и близко не подходил к дому Алека Смартца.

— Я дам тебе ещё один, последний шанс, Джаред, — сказал завуч с терпением человека, полностью уверенного в своей правоте. — Мне бы хотелось прояснить ситуацию ещё до наступления завтрашнего утра. В противном случае, последствия будут очень серьёзными.

Но я его больше не слушал. Я думал о пуговице. Одно из двух: либо Алек врёт о том, где нашёл её, либо... кто-то подкинул её намеренно.

Но кто? У кого была возможность спереть мою пуговицу?

И тут меня озарило, хотя поверить в это я не мог. Во всей школе был только один человек, который имел свободный доступ к моим рубашкам.

Когда я после уроков примчался домой, Тайсон уже сидел в гостиной с наушниками, в которых гремел один из моих CD. Я сорвал с него наушники; он распахнул глаза.

— Эй, ты чего? — возмутился он.

Меня так и подмывало схватить его и встряхнуть как следует. Я бы с места в карьер обвинил его и осудил, как Грин обвинил и осудил меня, но... один раз я уже поступил так с Тайсоном — решив, что все убийственные выходки прошлой осени были его рук делом, я сделал из него отбивную котлету. Я оказался в корне неправ. Пусть Грин включает свой рубильник, но я с Тайсоном так не поступлю. Как бы ни были сильны мои подозрения, он заслуживает, чтобы его выслушали.

Я набрал в грудь воздуха, медленно выпустил его и сказал по возможности спокойно:

— Тебе моя рубашка нравится?

Он вылупился на меня так, будто я сбежал из психушки.

— Нормальная рубашка, — буркнул он.

— А ничего ненормального не замечаешь?

Он ткнул пальцем во что-то у меня на груди.

— А, вот — тут у тебя горчица. — Я глянул вниз, и Тайсон ухватил меня за нос. — Опять прокатило! — воскликнул он. — Вечно все олухи ловятся!

Я отвёл его руку в сторону, и он наконец сообразил, что мне не до шуток.

— Да что с тобой сегодня такое?

— Помнишь, ты сказал, что ненавидишь меня?

Тайсон закатил глаза.

— Тьфу ты, опять завёлся!

— И сильно ненавидишь? Настолько, что готов сделать всё, чтобы меня выгнали из школы?

Он выпрямился и ответил мне так же прямо, как я ответил мистеру Грину:

— Нет. Не настолько. Я ненавижу тебя до такой степени, чтобы стянуть за обедом последний гамбургер, лишь бы он не достался тебе.

— Ты ненавидишь меня до того, что готов подкинуть улику на подъездную дорожку Алека?

— Ты меня в чём-то обвиняешь? — Лицо его начало багроветь, как случалось всегда, когда кто-то подпаливал чересчур короткий фитиль его взрывного нрава.

— Нет, просто спрашиваю. — Я не сводил с него глаз, пытаясь определить, правду он говорит или врёт.

— Ничего я не подкидывал. — Он мгновение помолчал, затем добавил: — Было время, я ненавидел тебя больше всего на свете; и мне до сих пор иногда очень хочется тебя возненавидеть, но не получается... И если ты не выкинешь какой-нибудь действительно адский номер, то никогда и не получится. — Он вскочил, кинулся в дальний конец гостиной и снова повернулся ко мне. — Ты мой лучший друг, окей? Ну вот, я это и сказал. Чувак, испортивший мне всю жизнь, теперь мой лучший друг. Во даю, а? Ну не дурак?

— Нет, не дурак. — Если кто-то здесь и дурак, то это я. В искренности Тайсона сомневаться не приходилось.

— Дурак, дурак, — настаивал он, — потому что знаю — ты мне вовсе никакой не друг.

— Что?!

— Тебе просто жалко меня! Ты чувствуешь себя виноватым, но на самом деле я тебе совсем не нравлюсь.

— Это неправда!

— Докажи! — потребовал он.

Я открыл рот и... закрыл его. Я не мог доказать Тайсону, что я ему друг, так же как не мог доказать Грину, что ни в чём не виноват.

— Мы никогда с тобой не расквитаемся, — проговорил Тайсон. — Разве что я испорчу тебе жизнь, а потом спасу её, как ты. Вот только тогда, если ты скажешь, что мы друзья — только тогда я тебе поверю.

Я так и не знаю, разговаривал ли Грин с моими родителями, потому что они об этом ни словом не обмолвились. И это выбивало мен из колеи ещё сильнее, чем наказание без вины. Однако я старался убедить себя, что теперь-то уж всё закончилось; что трёх грязных трюков вполне достаточно, чтобы насытить любую ненависть, и что тот, кто их сотворил, залезет обратно в мрачную дыру, из которой выполз. Но, как я уже упоминал, в школе нашло себе пристанище нечто страшное, и Алек, просто в силу того, что был Алеком Смартцем, продолжал вызывать на себя его неправедный гнев. Однако его следующий ход, вернее, предпринятая им контратака сравнялась в мерзости с любой из сыгранных с ним шуток. То, что сотворил Алек, и розыгрышем-то назвать нельзя; это было отвратительно, злобно, эгоистично и лишь подлило масла в огонь недовольства.

Случилось это в день, когда кандидаты произносили свои предвыборные речи по школьному телевидению. Год назад в нашей школе оборудовали нечто вроде телевизионной студии и организовали внутреннюю трансляционную сеть. В этом году впервые в истории школы каждый из кандидатов записал на плёнку пятиминутную речь, которую транслировали всему девятому классу. Я наблюдал это событие, сидя на обществоведении; ни Шерил, ни Алек не делили со мной этот урок.

Первым выступил Томми Николс. Спич у него был так-сяк, самым интересным в нём оказался список «десяти причин почему меня надо избрать в президенты». По идее, это должно было быть остроумно, но в реале оказалось настолько избито, что народ под конец ржал просто истерически. К сожалению, люди смеялись над Томми, а не вместе с ним.

После него говорила Катрина, и её речь походила на длинный, бессвязный телефонный разговор с самой собой. Выступление Шерил было мастерским, чего я, собственно, и ожидал, а затем наступил черёд Алека. Никто, даже я, не был готов к тому, что воспоследовало.

— Привет, дорогие друзья и одноклассники! — начал он. — С огромным сожалением я делюсь с вами информацией, которую получил не далее как позавчера. Каждый из вас имеет право узнать то, что узнал я.

Мы все навострили уши: похоже, сейчас Алек сбросит бомбу! И поскольку это был Алек, то бомба, конечно, атомная.

— Сейчас вы увидите видеоклип, сделанный несколько дней назад, — продолжал Алек. — Прошу всех быть особенно внимательными.

В этот момент лицо Алека на экране сменилось картинкой, снятой ручной видеокамерой. Я сразу узнал это место по валявшимся повсюду старым гнилым лодкам. «О нет... — мысленно простонал я, — только не это! Он не...» Но моим надеждам не суждено было осуществиться. Клип был урезан до одной минуты, и за эту минуту я увидел, как мы с Тайсоном пролезли в дыру в борту буксира, а потом туда же проскользнули Эбби, Даррен, О_о, Джейсон и Рэндал. Под конец возник нечёткий подрагивающий кадр — крупный план Шерил. Она осмотрелась вокруг, словно замышляя что-то недоброе, и на этом видео оборвалось. На экране телевизора вновь появился Алек. Я, сгорбившись, вжался в спинку стула.

— Несколько месяцев назад, — провозгласил Алек, — группа из семи человек терроризировала всю школу. Они называли себя Теневым клубом. Вы все думали, что их привлекли к ответственности. Вы считали, что они раскаялись в своих поступках. Вы ошибались. Если вы желаете, чтобы такая личность стала вашим президентом в первый год старшей школы, то голосуйте за Шерил-как-её-там. Если же нет — вы знаете, за кого отдать голос.

Алек и Шерил разорвали отношения. Я лично при этом не присутствовал, но мне передали, что сцена была эпическая. Рассказывала не кто иная, как Джоди Латтимер, а она не любительница сплетен, так что её сведениям можно доверять.

— Алек обвинил Шерил в том, что она посрывала его транспаранты, — говорила Джоди, — а Шерил обзывала Алека такими словами, о существовании которых я даже не подозревала. Слово из трёх букв было самым мягким.

Такие прощальные сцены достойны скрижалей истории, но дело не только в этом. Своим видеоклипом Алек бросил обвинение всем нам. И хотя клип не показал ничего определённого, этого было вполне достаточно — воображение дорисовало остальное.

Я отправился к буксиру, чтобы побыть в одиночестве, собраться с мыслями и доказать себе самому, что у меня достанет сил и мужества справиться и с этой бедой. Вообще-то сильным я себя вовсе не чувствовал, скорее, наоборот — слабым, сердитым и озадаченным.

И тут вдруг раздался голос Шерил:

— Разрешите подняться на борт!

— Разрешаю.

Она пролезла в дыру, и мы уселись друг напротив друга, как когда-то в нашем старом домике на дереве. Недавно зимняя буря разрушила домик, и его пустили на дрова. Мысль об этом странно ранила меня.

— Кто-нибудь, дайте мне медведя — подкину его Алеку в фургон, — вздохнула Шерил.

— Осторожно, а то, чего доброго, увидим себя по телевизору сегодня вечером.

Она яростно встряхнула головой:

— Как я могла быть такой дурой?! Больше никогда и никому не стану доверять!

Я засмеялся.

— Ты прямо совсем как я! — Но взглянув на неё, понял — ей очень больно. — Не переживай, — успокаивающе проговорил я. — Он своё когда-нибудь получит.

— Хорошо бы поскорее. — Шерил подтянула колени к груди. До неё только сейчас дошло, чтó она, собственно, сказала. Вот она, старая знакомая озлобленность.

— Ты хочешь отплатить ему, — произнёс я. — Хочешь, чтобы ему было так же больно, как тебе. Это можно понять. То, что он сделал — настоящая подлость.

— А, теперь ты заделался моим психотерапевтом.

Я улыбнулся.

— Либо я, либо мистер Грин — выбирай любого.

Шерил медленно вдохнула и выдохнула.

— Как ты думаешь — он сделал бы это, если бы знал, зачем мы тогда здесь собирались? И если бы я позавчера не посмеялась над ним?

Я потеребил костыль, торчащий из борта.

— Может, и не сделал бы, а может и... Ты знаешь его лучше, чем я.

— Угу, я тоже так считала. — Шерил призадумалась над моими словами, сжала кулаки, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Клянусь, никогда ни на кого больше не стану злиться, — проговорила она. — Я имею в виду — злиться так, чтобы пожелать этому человеку самого плохого.

— Намерения и действительность — разные вещи, — возразил я.

— Да, но иногда намерения становятся действительностью.

Теневой клуб, может, и умер, но благодаря стараниям Алека Смартца восстал из могилы. Все, начиная с директора школы Диллера и заканчивая раздатчиками в столовке испытывали непоколебимую уверенность, что мы вновь плетём сети заговора с целью установить террор. Алек, возможно, сам того не сознавая, опять привлёк всеобщее внимание к нашей семёрке.

На следующее же утро меня вызвали к Грину. Я этого ожидал — не мог же он, в самом деле, не отреагировать на вчерашний сенсационный репортаж. Завуч не стал ходить вокруг да около, и как только я водворился на «электрический стул», принялся меня поджаривать.

— В прошлом октябре я ясно дал тебе понять, что если Теневой клуб хоть когда-нибудь соберётся ещё раз, это послужит основанием для исключения.

— Вы хотите исключить нас за то, что мы пять минут поговорили? Вы ведь даже не знаете, о чём мы разговаривали!

— Могу себе представить.

— Мы пытались выяснить, кто издевается над Алеком. Спросите других — они ответят вам то же самое!

— Уверен, они именно так и скажут, — спокойно парировал Грин, из чего явствовало, что он не поверит ничему и никому. — Зато я совершенно точно знаю: это собрание созвал ты, Джаред, что ставит тебя в очень тяжёлое положение — только тебя одного. Лишь тебе из всей компании грозит реальная опасность исключения.

— Тогда отправьте меня к директору! Может, хотя бы он меня выслушает!

— Нет. Я не стану беспокоить мистера Диллера, потому что ты — моя проблема, Джаред. Ты весь год был моей головной болью, и я уж позабочусь, чтобы её вылечить.

— Ну и лечите! — заорал я. — Идите, объявите моим родителям, что их сын — преступник! Да вы наверняка уже им это сказали!

Грин вздохнул.

— Твои родители стоят за тебя горой.

Такого я не ожидал. Чтоб мои родители встали на мою сторону? Быть того не может! Пока я силился сообразить, что бы это значило, раздался стук в дверь, и в кабинет заглянула какая-то учительница. Рядом с ней стояла девочка, чем-то ужасно расстроенная — к счастью, я к её беде отношения не имел.

— Мистер Грин, мне крайне нужна ваша помощь, — попросила учительница.

Грин неохотно поднялся из-за стола.

— Мы с тобой ещё не закончили, — предупредил он меня. — Жди здесь и хорошенько подумай о своём будущем в стенах этой школы. Когда я вернусь, ты всё расскажешь: и о вашем собрании, и о ваших проделках.

Он вышел и затворил за собой дверь, оставив меня наедине с моими мыслями. Однако, бросив взгляд на его стол, я заметил, что остался наедине также и с его мыслями. Там, на столе, лежала папка с мои личным делом. Во мне вспыхнуло желание открыть её и прочитать, что он там обо мне понаписал. Несколько мгновений я боролся с собой, но в конце концов сдался, протянул руку и поддел обложку кончиком пальца, боясь, что Грин заметит, если папка сдвинется с места. Вытянув шею, я заглянул внутрь. Хотя почерк у завуча был неразборчивый, одна фраза из его последнего отчёта бросилась мне в глаза, словно красный сигнал тревоги: «Глубоко проблемный подросток с чертами социопата».

Я расхохотался. Это я-то проблемный?! Ну, бывает, я попадаю в неприятные ситуации; конечно, я творю глупости, как всякий нормальный человек; но мне всегда казалось, что все мои проблемы не глубже «лягушатника» в нашем «нататории». С родителями у меня отношения хорошие, мои взбрыки тоже наверняка типичны для всех подростков. Проблемный? Ну и смехотища! Но тут до меня дошла вторая часть фразы, и мне стало не до смеха. «Социопат». Собственно, я хорошо знал, что означает это слово, но лучше проверить... Покопавшись на полках мистера Грина, я нашёл пухлый толковый словарь и открыл его на нужной статье. Она гласила:

«Социопат — человек, лишённый совести и всяческой моральной ответственности».

Мне как будто двинули в солнечное сплетение. Воздух одним махом вышел из меня, и я хватал его ртом, пытаясь вновь насытить свои лёгкие. «Для таких как ты есть название», — сказал Бретт Уотли. Неужели он тоже сунул нос в моё досье? Захлопнув словарь, я мешком свалился на «электрический стул». Потом закрыл глаза и ушёл в себя, исследуя каждый уголок своей личности, чтобы доказать себе: Грин неправ; тот факт, что он написал эти слова ещё не делает их реальностью. Мне не пришлось копать слишком глубоко, чтобы найти ту самую совесть, в отсутствии которой меня обвинял наш штатный психолог. Вот она, живая и зубастая, только полностью скрытая от непроницательного взгляда Грина.

То, как Грин обращался со мной, с полным правом можно назвать «охотой на ведьм». Сотни лет назад ведьм подвергали проверке водой. Люди верили, что ведьмы сделаны из дерева, а поскольку дерево не тонет, то ведьма тоже будет плавать. Несчастную бросали в колодец, и если она тонула — ну, значит, не ведьма. Вот точно так же я чувствовал себя сейчас — как будто опускаюсь на дно колодца, моя жизнь и всё, что мне дорого, растворяются, ускользают прочь. Нет, так просто я не сдамся. Я сильнее своего отчаяния, я сильнее Грина! И в этот момент в моей голове сложился план.

Самым бесспорным доказательством моих преступлений мистер Грин считал крохотную вещичку, покоящуюся в папке в пластиковом пакетике — голубую пуговицу. Я извлёк её из пакетика и положил в нагрудный карман, но тут же сообразил, что там её слишком легко найти. Тогда я сунул пуговицу в рот и проглотил. Я чувствовал, как она идёт вниз по пищеводу. Кончики пальцев на руках и ногах занемели, как будто я не пуговицу проглотил, а известного рода таблетку. После чего я уселся на «электрический стул», и в тот же самый момент в кабинет вошёл мистер Грин и занял своё законное место за столом напротив меня. Я принудил себя смотреть ему прямо в глаза — твёрдо, не мигая, словно бы давая ему понять, что я полностью контролирую и себя, и ситуацию, и его, завуча Грина.

— Я готов выслушать тебя, если ты готов рассказывать, — произнёс он.

— Мне нечего вам сказать. — Я постарался произнести это как можно грубее и нахальнее. В жизни ни с кем никогда так не разговаривал!

Грин не моргнул глазом, словно именно этого и ожидал.

— И как долго, по твоему мнению, ты сможешь цепляться за свою ложь, Джаред? Правда рано или поздно выплывет на поверхность, это лишь вопрос времени. У нас уже есть улика — пуговица, и...

— Какая пуговица?

Он посмотрел в папку, и высокомерное выражение сошло с его лица.

— Ну хорошо. Отдай.

И хотя мне было очень не по себе — не из-за проглоченной пуговицы, а из-за избранной мной линии поведения — я заставил себя улыбнуться.

— Понятия не имею, о чём вы, — медленно, с расстановкой выговорил я, по-прежнему глядя прямо ему в глаза. Не знаю, может, моя эмоциональная застылость в сочетании с ледяным взглядом послужили ему явственным доказательством моей социопатии, но он как-то изменился. Сжался, уменьшился и даже, кажется, испугался.

— Что ты задумал? — спросил он.

Улыбка словно приклеилась к моим губам; и в этот момент я понял, что больше не притворяюсь, будто контроль над ситуацией принадлежит мне. Я действительно был хозяином положения.

— Может, я и поиздевался над Алеком, — произнёс я, — но вам никогда не удастся ничего доказать. Потому что я для вас слишком умён.

С этими словами я встал и твёрдым шагом вышел из кабинета, даже не оглянувшись. Если это охота на ведьм, то я не собираюсь покорно идти ко дну. Буду держаться на поверхности хотя бы из чувства противоречия. Стану ведьмой.

Изображать из себя плохого парня, когда ты на самом деле им не являешься — та ещё работка, но я учился быстро, да и стимул у меня был мощный. Кое в чём помог Тайсон. Собственно, он никогда не был плохим парнем — я имею в виду, он, скорее, вызывал у людей не страх, а брезгливость — но он как никто другой понимал все трудности этого дела. Тайсон воспринимал процесс обучения меня тонкостям злодейского имиджа как отменное развлечение. Мы уселись за кухонным столом, и он начал урок:

— Очень важно, в какой позе ты сидишь. Надо отодвинуться подальше от стола и хорошенько, нагло так развалиться.

Я попробовал.

— Не пойдёт, — забраковал Тайсон. — Ты всё равно слишком близко к столу — руки достают до тетради. А ты должен отодвинуться подальше, может, даже чуть-чуть наклонить стул назад, так чтобы все поняли: чтобы дотянуться до учебника, тебе требуются невероятные усилия.

— А, понял. Это как будто твои собственные книжки сами отталкивают тебя, не хотят, чтобы ты к ним прикасался.

— Точно. — Он прошёлся по кухне, внимательно изучая мою позу. — Ладно, сейчас вроде сидишь как надо. А теперь вообрази, что я учитель. Что будешь делать?

— Злобно пронзать глазами, — сказал я, — как будто вижу насквозь.

Тайсон покачал головой. Ответ неверный.

— Не-а. Для Грина, должно быть, сошло, потому что он первый начал злобно пронзать тебя. С учителем надо наоборот — избегать зрительного контакта.

Я попытался избегать.

— Да нет, не гляди в окно, а то похоже, что ты просто замечтался. И не вниз. Надо выбрать пустое место на стене и пялиться в него, чтобы становилось ясно — ты смотришь в никуда. И все должны понять, что делаешь ты это нарочно.

Я удручённо вздохнул.

— И что, всё это прямо так необходимо?

— Ну ты же хочешь выглядеть сволочью или как?

До наступления темноты я сходил в торговый центр и купил себе новое, «злодейское» одеяние: штаны и рубашки ужасного вида, с дырками и жуткими картинками. Вернувшись домой, я продефилировал перед Тайсоном в своём новом обличье. Вот теперь он встревожился.

— Ты чего? — осведомился я. — Или тряпки не те?

— Да нет... — замялся Тайсон, — я просто... ну, не знаю... Ты сам на себя не похож, Джаред.

Я глянул в зеркало, вмонтированное в дверцу его шкафа. Он прав. Я выглядел, словно злой двойник себя самого.

— Отлично, как раз то что надо.

Тайсон поёжился.

— Слушай, а зачем тебе это всё?

Но я ничего ему не рассказал. На то у меня имелись свои соображения, поделиться которыми я покуда ни с кем не мог.

В коридоре я налетел на маму. Та отреагировала немедленно:

— Мне не нравится, когда ты так одеваешься, Джаред.

Меня удивило не то, что ей мой новый стиль не по нутру. Меня удивило, как она это сказала — словно я уже одевался так прежде.

— Да сейчас все так ходят.

— Ты не все, — возразила она и добавила: — Будешь таскать это — стирай его сам. Я и пальцем не притронусь.

На следующий день я надел свои злодейские одёжки в школу, и эффект получился впечатляющий. Все встречные-поперечные оборачивались мне вслед — как ученики, так и учителя. Немало бровей ошеломлённо поднималось при виде моего поведения на уроках — развалистая небрежная поза, взгляд в никуда... Я словно бы окутался густой мрачной тенью, тяжёлой, как запах некоторых одеколонов.

Именно таким в глазах всех и должен быть лидер Теневого клуба. Мой великий эксперимент «Мрачный Теневой Владыка (МТВ)» начался.

Грин натуральным образом взъярился, что, с одной стороны, испугало меня, а с другой, можно сказать, обрадовало: теперь из нас двоих параноиком был он, а не я. На одной из переменок Джоди Латтимер попыталась передать мне какой-то конспект, но Грин помешал, устроив нечто вроде допроса третьей степени. Он вынырнул из ниоткуда и уставился на нас таким взглядом, словно мы занимались чем-то предосудительным.

— Это ещё что такое?! — набросился завуч на Джоди. Мы оба воззрились на него, словно он явился с Марса. — Я жду объяснений, мисс Латтимер!

На Джоди была её любимая джинсовая бейсболка, только сегодня она надела её как положено. Над козырьком бейсболки красовались ярко-оранжевые буквы «ТК».

— А что? — спокойно отозвалась она. — Мой папа ходит в теннисный клуб. Там таких кепок навалом.

Только тут мне стал ясен ход мыслей Грина. Он, конечно, думал, что «ТК» означает «Теневой клуб».

— Неужели вы отстраните Джоди от занятий из-за какой-то шапки? — поинтересовался я. Грин бросил на меня взгляд, способный заморозить море. Я знал, что на конец недели он запланировал встречу со мной и моими родителями. Он метал громы и молнии, грозил отстранением и исключением, и что греха таить — меня это беспокоило, потому что запись об исключении из школы остаётся в твоём личном деле на всю жизнь. И всё же рентгеновский взгляд завуча больше меня не пугал, потому что я ясно отдавал себе отчёт: видеть насквозь мистер Грин не способен.

Я всё больше проникаюсь уверенностью, что в термодинамике помимо известных трёх законов существует четвёртый. Наряду с законом сохранения энергии имеет место закон сохранения странности, или, иначе, «закон закидона», благодаря которому в мире поддерживается равновесие. В моём случае он выразился в следующем: в то время как я всё больше становился похож на худший кошмар всех матерей, кое у кого другого поведение изменилось в сторону большей нормальности.

Как-то на первой неделе эксперимента «МТВ», вернувшись домой из школы, я застал на кухне незнакомого пацана — тот копался у нас в холодильнике. Наверно, приятель Тайсона, решил я; хотя странно — Тайсон никогда не приводил своих друзей домой. Да и были ли у него друзья? Я уже собрался спросить чужака, что он, собственно, забыл в нашем холодильнике и не нужна ли ему помощь, но вовремя вспомнил, что я теперь Мрачный Теневой Владыка, и прорычал:

— Эй, приятель, берёшь товар? А платить кто будет?

Пацан обернулся. У него оказалось знакомое лицо в совершенно незнакомой упаковке.

— Привет, Джаред!

Вот тебе и раз. Это не был дружок Тайсона. Это был сам Тайсон. Его лохмы, чересчур длинные и вечно торчащие дыбом, а теперь коротко подстриженные, образовывали на затылке аккуратную, чёткую линию. Он даже сбрил реденькие козлиные волоски на подбородке, грозящие когда-нибудь стать бородой.

— А... э... — ошеломлённо промычал я, — классный причесон...

Как там называется штука, содержащая в себе логическое противоречие? Ах да, оксюморон. Вот его я сейчас и видел перед собой во плоти. «Тайсон Макгоу» и «аккуратная причёска» — если эти два понятия всунуть в одну фразу, они вызовут катастрофическое короткое замыкание в мозгу, что в данный момент со мной и произошло. Самый настоящий оксюморон. Впрочем, в моём случае это можно было назвать "вовсю-баран", потому что я стоял с разинутым ртом, тупо созерцая, как проявляется действие «закона закидона».

— Нравится? — спросил он, приглаживая ладонью то, что осталось от некогда пышной шевелюры.

— А... ну да... — промямлил я, с трудом приходя в себя. — Завтра все в школе ошизеют...

— Я подумал, что если ты превратился в собственного злого двойника, то я в лёгкую могу стать своим непсихованным двойником. — Тайсон схватил куртку и направился к двери.

— Куда это ты разогнался? — осведомился я. — Неужели на свиданку торопишься?

Я, понятное дело, шутил, но Тайсон и не думал смеяться.

— Вообще-то, так оно и есть.

Кажется, впереди замигала надпись «Сумеречная зона», вот только я не мог понять, откуда пришёл этот сигнал тревоги. «Можешь-можешь, — отрезвляюще зашептал мне внутренний голос, — ещё как можешь понять! Потому что Тайсон — это Тайсон. Земля, должно быть, сошла с орбиты, если Тайсон вдруг подстригся, и обзавёлся приятелями, и нашёл себе подружку, и...»

— И кто эта счастливица?

— Джоди Латтимер.

— Да ладно!

— Угу, мы идём в «Королеву сливок» поесть мороженого, ну и вообще потрепаться, то-сё, сам понимаешь...

— Тогда это не свидание! — проинформировал я его, хотя отлично понимал, что, фактически, это оно и есть.

Он передёрнул плечами.

— Да называй как хочешь.

И тут я заметил ещё кое-что. На нём была одна из моих рубашек.

— Эй, тебе кто разрешил?! — На этот раз я не разыгрывал из себя МТВ, я и вправду разозлился.

— А что? Ты же больше не носишь свои старые рубашки.

— Она тебе не подходит! Висит, как на вешалке, потому что у тебя грудь впалая!

Тайсон посчитал мои слова оскорблением, чем они, собственно, и являлись.

— И ничего не впалая! — Он выпятил рёбра. — Я тренировался! У меня теперь мышц до фига и больше!

Блин! Он прав, моя рубашка действительно сидела на нём как влитая, но ведь дело не в этом, дело в том, что... в том, что... Я не мог определить, в чём, но одно было ясно — меня это бесило.

И тут меня как молнией ударило. Тайсон предстал передо мной в совсем ином свете.

— И давно ты ходишь в моих рубашках?

Он пожал плечами.

— Ну, примерил одну вче...

И тут его лицо внезапно изменилось, когда он понял, почему я спросил. Он на мгновение задумался, черты его затвердели, как каменные, губы сжались в тонкую полоску.

— А, ну да, ещё было дело — на прошлой неделе я натянул твою рубашку и потерял пуговицу во дворе Алекса Смартца. Никто ничего не заподозрил. Знали только мы со скунсом.

Временами — не часто, лишь иногда — мои мозги превращаются в слипшуюся лапшу. В такие моменты я способен только разевать и захлопывать рот, пытаясь выдавить из себя хоть какую-нибудь разумную мысль — наподобие того, как тесто продавливается сквозь лапшерезку.

— Тьфу ты... Ты что, серьёзно? Нет, ты скажи — ты серьёзно? Сознаёшься, что ли?.. Да нет, ты шутишь или как?..

Тайсон покачал головой.

— Если ты задаёшь такой вопрос, то ты не стоишь того, чтобы я на него отвечал.

Он ушёл, оставив меня на пороге мучиться с лапшерезкой.

На следующее утро я пришёл к неизбежному выводу, что Тайсон в своём сарказме всё-таки остался верен себе и к пуговице он не имеет никакого отношения. Сначала я ломал голову, откуда он про неё узнал, но потом вспомнил, что теперь вся школа знает. И всё же отголосок подозрения продолжал жить во мне, словно неистребимый запах пестицида в летнем саду. Я то сомневался в Тайсоне, то ругал самого себя за эти сомнения.

На переменке Джоди возилась в своём шкафчике. Я приблизился к ней с беспечным видом, словно хотел лишь поболтать, но на самом деле у меня была серьёзная причина завести с ней разговор. Даже две причины.

— Привет, Джоди!

— Привет, Джаред.

— Э-э... Я слышал, вы с Тайсоном ходили в «Королеву сливок»...

— Ага, — сказала она, как будто в этом не было ничего такого. — А на следующей неделе пойдём в кино.

— Здорово! — отозвался я. — Отлично. Значит, он и правда нравится тебе.

— Ну да. В это так трудно поверить?

— Нет, что ты. — Ой, кажется, ситуация становится неловкой. — Просто... просто Тайсону в жизни досталось, понимаешь... Н-ну... и не хочется, чтобы его обидели...

— Да ты, похоже, ревнуешь!

Кто его знает... Может, я и ревновал, а может и нет. Я сам ещё не разобрался, но был убеждён, что ревность — если это она — вторична по отношению к моей искренней обеспокоенности за судьбу Тайсона. Да, я переживал за него — по крайней мере в те моменты, когда не подозревал в нехороших делах. В любом случае, обуреваемому гормонами Тайсону только того и не доставало, чтобы его поматросила и забросила какая-нибудь легкомысленная девица.

— Только не играй с ним, хорошо?

— Что это ты строишь из себя его отца?

— У него нет отца — на случай, если тебе это неизвестно.

— Слышала.

Что-то наш разговор зашёл не туда. Но прежде чем мы скатились к обмену репликами типа «смотри у меня — сам смотри», Джоди разрядила обстановку.

— Знаешь, Джаред... — проговорила она, — Тайсон способен сам о себе позаботиться. И делает он это очень хорошо. — Тут она окинула меня взглядом. — Классный прикид, — сказала она таким тоном, что невозможно было догадаться, нравится ей мой новый стиль или это она так иронизирует.

— Маскарад, — сказал я. — Ладно, я не о Тайсоне собирался с тобой поговорить. Такое дело... Ты мне свою кепку не отдашь?

— Кепку?

— Ну да, — сказал я как можно безразличнее, пытаясь скрыть, насколько мне в действительности хочется её бейсболку. — Она такая клёвая.

— Да пойди сам в теннисный клуб и возьми!

Я вытащил из кармана купюру.

— Даю десятку.

— Идёт.

Она взяла деньги, сдёрнула с головы бейсболку и передала её мне без дальнейших вопросов. Баксы — аргумент весомый. А может, Джоди было всё равно. Как бы там ни было, любой, кто видел на мне эту бейсболку, даже зная, откуда она на самом деле, понимал, какое значение я придаю надписи «ТК». Это послужило завершающим штрихом к моему имиджу скверного парня.

В тот день я не пошёл на ланч к Солерно, остался в школьной столовой. Поправив на голове бейсболку с надписью «ТК» — чтобы всем бросалась в глаза — я выбрал парнишку побезобиднее и нагло влез в очередь впереди него.

— Эй! — возмутился тот.

Повернувшись, я уставился на него каменным взглядом.

— Ты что-то сказал?

Парнишка съёжился и не ответил.

Моё поведение не осталось незамеченным, и я взял на заметку, кто из ребят испугался, кто возмутился, а кого вдруг потянула ко мне гравитация моего нового зловещего имиджа. В течение следующей пары дней я продемонстрировал этим школьникам особое отношение, при встрече кивая им или приятельски похлопывая по плечу, как будто они теперь мои новые лучшие друзья.

Митчел Барток, парень настолько крутой, что, должно быть, даже пелёнки в младенчестве носил не иначе как кожаные, на третий день моего МТВ-эксперимента почтил меня своей компанией, присев в обеденный перерыв за мой стол. Мы вместе перемыли косточки учителям и грубо прошлись на счёт некоторых девочек, сидевших в столовой. Я прикинулся, будто разбираюсь в Харлеях, после чего Митчел выложил мне историю свой жизни. Когда прозвенел первый звонок на урок, я повернулся к нему и произнёс:

— Да, Митчел, а клёво ты Алека уделал! Молодец.

Он озадаченно уставился на меня.

— Я думал, это ты его уделал.

— Ну да... конечно, — сказал я. — Ты ж понимаешь, я просто стебусь.

Когда он ушёл, я открыл блокнот и вычеркнул его имя из списка подозреваемых.

Каждый день, вернувшись домой, я сдирал с себя своё новое обличье, после чего залезал под горячий душ и скрёб, скрёб... Счищал с себя грязь, отлично сознавая, что с помощью мыла и щётки невозможно отмыться от всех мерзостей, которые я делал или говорил, чтобы выстроить свой новый имидж; от подленьких трюков, которые я проворачивал с ребятами типа Митча Бартока, чтобы выудить из них правду. А больше всего мне не давало покоя то, с какой лёгкостью все поверили моему новому негодяйскому образу. Я хочу сказать, актёр из меня тот ещё, но в данном случае стать тем, кем они меня считали, оказалось проще простого. И это пугало меня, потому что какой-то части моего существа это нравилось, как когда-то нравилась моя тайная власть председателя Теневого клуба. Вот почему я каждый день тёр и тёр себя мочалкой, пытаясь извлечь из-под грязи своё настоящее «я» — того Джареда, который нравился мне гораздо больше.

Уже не говорю о родителях. Те отдалились от меня — не в физическом, но в эмоциональном отношении. Я точно знал, что на следующую неделю Грин запланировал собрание, на котором должна будет присутствовать вся наша семья; однако папа с мамой ни словом мне об этом не обмолвились, как молчали и о том, чтó им про меня наговаривал Грин. И это пугало больше всего. Должно быть, мои родители извелись до такой степени, что предпочли зарыть голову в песок и прекратили всякое общение со мной. Вы понимаете, что я хочу сказать: а если бы я и впрямь был замешан в каких-то ужасных делах? Как могли они не взволноваться, не забить тревогу при виде моего поведения? Почему не затерзали меня допросами? Это мне было бы куда легче простить, чем их странную безучастность.

В конце первой недели моего МТВ-эксперимента, в пятницу, наш дом посетила Джоди. Просто прошествовала сквозь дверь, словно к себе домой. Поделом мне, потому что это я оставил дверь открытой.

Я валялся на кровати, стараясь ни о чём не думать. Ещё недавно я был по этой части мастером, но в последнее время мысли меня просто замучили — причём по преимуществу о вещах, которые мне были совсем не по нутру. Я лежал и подбрасывал свою любимую раковину: интересно, как высоко она сможет взлететь, не ударившись при этом о потолок? Мама когда-то сказала мне, что это очень «по-дзэнски», правда, я без понятия, что бы это значило. В наушниках гремела музыка — сквозь дом мог бы проехать товарняк, а я бы и не заметил. Так что, невзначай подняв глаза и обнаружив у себя на пороге Джоди, я вздрогнул, потерял фокус, и раковина, упав, угодила мне прямо в глаз. Я сорвал с себя наушники, и рёв музыки превратился в далёкий комариный писк.

— Я Тайсона ищу, — сообщила Джоди.

— Его нет. Я передам, что ты заглядывала.

Но гостья пока не собиралась уходить. Она бросила взгляд на раковину, которая, сделав своё коварное дело, невинно покоилась на моей постели.

— По-моему, для этого используют бейсбольный мяч, — сказала Джоди. — Ну, ты знаешь — подбрасывают вверх-вниз.

Я пожал плечами.

— Мячу же ничего не делается, он не бьётся.

— Ну да. Разве не в этом всё дело?

— Н-не знаю... — протянул я. — А какой же тогда интерес, если ничем не рискуешь?

— Ух ты, — промолвила Джоди. — Глубоко.

Она окинула взглядом мою комнату, не переступая, однако, порога. Я опять почувствовал себя словно под микроскопом.

— Видишь что-нибудь интересное? — осведомился я.

— Твоя комната совсем не такая, как я себе представляла.

Я тоже осмотрелся. На столе бесформенной кучей громоздились книжки и тетрадки, а в остальном комната была в порядке. Стены украшали плакаты: один с олимпийским чемпионом Карлом Льюисом, пересекающим финишную линию — я же как-никак бегун; другой с Ferrari Testarosa — потому что я люблю автомобили; и ещё один с супермоделью Лорной Лебланк — потому что... потому, что кончается на «у». Словом, комната как комната, ничего особенного.

— А ты чего ожидала? — спросил я. — Что у меня тут склад самодельных бомб и неофашистской литературы?

— Нет, ты для этого слишком умён, — сказала Джоди и серьёзно (по-моему, чересчур серьёзно) добавила: — Такие вещи ты наверняка не держал бы на виду. — Она посмотрела на ракушку, которая к этому моменту перекочевала обратно в мои беспокойные руки. — И что ты слышишь, когда прикладываешь её к уху? Неужто море?

— Слышу голоса ребят, которых пришлось убить за то, что они видели мою резиденцию.

Я думал, Джоди засмеётся, но она даже не улыбнулась. Тогда я признался:

— Да, я и правда слышу море, и оно напоминает мне обо всех тех гнусностях, что я натворил в октябре.

— На твоём месте, — сказала моя гостья, — я бы держала её подальше от своих ушей.

— Предпочитаю напоминать себе, — произнёс я. — Чтобы мне никогда больше не пришло в голову сотворить что-нибудь подобное. — Чувствовалось, что Джоди не совсем мне поверила, но меня больше не волновало, верят мне или нет. — Слушай, Джоди, если вы с Тайсоном встречаетесь, то с чего это ты так интересуешься моей персоной?

Она пожала плечами.

— Несколько месяцев назад ты его чуть не убил, и всё равно он на тебя чуть ли не молиться готов. Ну, вот я и заинтересовалась. — Джоди повернулась, собравшись уходить. — Скажи Тайсону, что я заглядывала, и... — она указала на мой глаз, который всё ещё ныл после ракушки, — лёд, что ли, приложи... если только подбитый глаз — не часть твоего нового имиджа.

Она ушла, а я положил раковину в ящик комода — не на полку, где она обычно лежала.

«На твоём месте я бы держала её подальше от своих ушей».

Скорей всего, Джоди права. Для напоминания о тех событиях ракушка мне не нужна. Достаточно и людей — уж они-то не дадут забыть.

За мою роль в дальнейших событиях меня следовало бы объявить героем нашего городка, но... Если на тебе поставили клеймо, то будь покоен — оно никуда не денется. При желании люди даже в самых благородных поступках могут увидеть самые низменные побуждения.

Очередную большую перемену я проводил не в столовой, а в библиотеке, в одиночестве. Денёк выдался отвратный — ветреный, холодный; мало кому из моих соучеников хватило отваги тащиться к Солерно. Все набились в столовку, поэтому мне туда совсем не хотелось. Я не желал видеть Алека, не желал даже думать о нём; вот и сидел в библиотеке, погрузившись в мировую историю в напрасной надежде почерпнуть из неё что-нибудь полезное — например, как не вляпываться в неприятности. К сожалению, история наглядно показывала мне, что неприятности имеют тенденцию накапливаться, становясь при этом всё хуже и хуже, пока не превращаются в трагедии, чреватые гибелью невообразимого количества людей.

И тут в библиотеку вошла О_о. Беспокойство читалось на её лице так же явственно, как если бы было написано большими буквами наподобие предвыборных плакатов в школьных коридорах. Не сказав ни слова, она опустилась на стул напротив меня и застыла в ожидании, когда же я задам очевидный вопрос.

— Кто-то подкинул мне это в рюкзак, — сообщила она и протянула мне какую-то бумажку. На клочке было накарябано незнакомым почерком:

Мы на вашей стороне.

— Кто это — «мы»? — осведомился я.

Она покачала головой.

— Не знаю... но это ещё не всё.

Она огляделась вокруг, словно шпион, собирающийся вручить резиденту важный микрофильм, и перевернула бумажку. Оказалось, загадочное сообщение было написано на обороте медицинской карточки — у школьной медсестры имелась такая для каждого ученика. На этой карточке значилось имя Алека Смартца.

— Кто-то выдал тебе сведения о состоянии здоровья Алека? — спросил я, не въезжая.

— Да я вообще ума не приложу, что всё это значит, — ответила она. Вид у неё был ещё более встревоженный, чем тогда, когда она забыла про экзамен по естествознанию и явилась на него неподготовленная. — Прихожу к мысли, что ты был прав — кошмар повторяется. И эта записка адресована не только мне, а всему Теневому клубу.

— Но причём тут медицинская карточка Алека?

О_о лишь плечами пожала.

Я три раза проштудировал карточку — как уже упоминалось, важные подробности вечно проскальзывают мимо меня — и только на третий раз заметил кое-что существенное.

Сперва я не поверил — неужели кто-то способен на такую низость?! Но чем больше я думал об этом, тем яснее мне становилось, зачем нам подбросили эту записку. В карточке значился один пункт, который мог быть использован Алеку во вред. Наверно, О_о увидела по моему лицу, что я о чём-то догадался.

— Что? Что это?!

Я вернул ей бумажку. Волоски на моих руках встали дыбом, хотя в библиотеке было до умопомрачения жарко.

— У Алека аллергия на пенициллин!

Не дожидаясь реакции О_о, я выскочил из библиотеки, промчался по коридору, загремел вниз по лестнице, перескакивая через четыре ступеньки. Влетев в холл первого этажа, сбил с ног какого-то парнишку. Столовая находится в дальнем конце холла; и пока я бежал туда, выжимая из своих ног всю скорость, на которую они были способны, мною всё больше овладевало осознание тщетности своих усилий — похожее чувство я испытал четыре месяца назад, когда смотрел, как Остин Пэйс прямым ходом несётся на острые камни. Тогда я был беспомощен — мне не хватало скорости, чтобы перехватить Остина на его пути к коварной ловушке. Вот точно так же я чувствовал себя сейчас.

Я всем телом вломился в двери столовой. Кто-то пискнул — его долбануло створкой, но я проигнорировал пострадавшего. Вместо этого я принялся выискивать взглядом в толпе Алека. Вон он, в дальнем углу, в окружении друзей и телохранителей. Странноватая компания, скажу я вам. Кого там только не было: от громил вроде Лосяры Сан-Джорджио до похожего на хорька Кельвина Хорнера — того самого, что выдвинул Алека в кандидаты. Он же, по всей вероятности и был тем самым шпионом, что снял печально известное видео. И тут я увидел, как Алек протянул руку к бутылке с фантой. «Доктора Пеппера» он по понятным причинам больше не употреблял, да и пить предпочитал из бутылки — мало ли кто чего может насовать в непрозрачный пластиковый стакан; но достаточно ли он осторожен, чтобы, скручивая пробку, прислушаться к характерному шипению? Потому что если шипения нет...

Я прокладывал дорогу через толпу, отталкивая с дороги всех, кто попадался на пути. Грохот падающих подносов привлёк к себе всеобщее внимание, но мне было не до соблюдения приличий. Виляя между столами и перепрыгивая через стулья, словно бегун через барьеры, я наконец добрался до Алека. Я попытался замедлить движение, но потерял равновесие и налетел животом на его стол. Алек как раз запрокинул голову, чтобы заглотить свою фанту, и тогда я треснул его по руке, выбивая бутылку из пальцев.

— Эй, что за...

Оранжевой жидкостью обдало всех сидящих вокруг; бутылка упала на пол, содержимое полилось на зелёный линолеум.

— Ты что, оборзел? — заорал Алек. — Совсем шизанулся?!

У меня не было времени отвечать на дурацкие вопросы.

— В ней был газ? — выкрикнул я.

— Чего?!

— Твоя фанта — она шипела, когда ты её открывал?

Он лишь тупо таращился на меня. Я опустился на четвереньки и принялся возить ладонями в луже клейкой сладкой жидкости, пузырившейся под моими пальцами. Не знаю, что я там искал. Наверно, нерастворившиеся гранулы. Потом я схватил бутылку, всё ещё крутящуюся на полу. В ней не осталось ничего, кроме нескольких оранжевых капель. Я их выдул. Вкус нормальный, ничего подозрительного. Я перевёл дух.

Подняв взгляд, я обнаружил, что на меня пялится десяток парней. На мгновение я встретился глазами с Остином Пэйсом, который теперь входил в свиту Алека. Как там в старой пословице?.. «Враг моего врага — мой друг»? Понятно, на какой почве спелась эта парочка.

— Да он рехнулся! — объявил Остин. — Башню сорвало окончательно.

— Что-то мне думается, у него этой башни вообще никогда не было! — изрёк Алек.

Мои камуфляжные штаны пропитались фантой и окрасились оранжевым от колен и ниже, с рук капало. Пожалуй, ещё никогда в жизни я не выглядел таким клоуном. Хорошо бы прямо сейчас провалиться сквозь землю.

— Ну как — хорошо повеселился? — поинтересовался Алек.

Я встал, стараясь не встречаться глазами с толпящимися вокруг ребятами, и вытащил из кармана смятую долларовую бумажку.

— Извини, — сказал я Алеку, протягивая ему доллар. — Купи себе новую фанту.

Он оттолкнул мою руку.

— Не нужны мне твои вонючие деньги. Мне больше хочется знать, что тут происходит.

Я открыл было рот, но тут же захлопнул его. Теперь-то я понимал, что сильно преувеличил опасность, сделал неверный вывод из информации в медицинской карте. И так выгляжу набитым дураком; не хватало ещё выставить себя на смех, пытаясь объяснить мотивы своего идиотского поведения.

— Просто показалось, что с твоей фантой что-то не то, вот и всё, — пробурчал я.

— Мерсер, смотри, допрыгаешься.

— Ага, — поддакнул Остин. — Пошёл вон!

— Ага! — эхом повторил Бретт Уотли, стоявший со скрещёнными на груди руками — так в его представлении должен был выглядеть настоящий телохранитель.

Алек уселся обратно на стул и небрежно махнул мне рукой, словно отгоняя муху.

— Ты бы лучше прибрался здесь, — сказал он, набивая рот едой.

Повторно на четвереньки? Не дождутся, хватит с меня унижений. Я повернулся, собираясь сбежать куда глаза глядят, но остановился как вкопанный, услышав следующую реплику Алека:

— Ф-фу! Что они кладут в свой чили[11]? Сигаретные бычки вперемешку с кофейной гущей?

Я обернулся и увидел, как Лосяра пробует из своей тарелки:

— У меня нормальный.

Алек съел ещё одну ложку.

— Это же есть невозможно! — сказал он.

Я вернулся обратно, ткнул палец Алеку в тарелку, облизал...

Лосяра вскочил с места, готовый размазать меня по стенке, словно вышибала в ночном клубе; но Лосяра в данный момент волновал меня меньше всего... потому что Алеков чили горчил и отдавал мелом.

— Алек, у тебя аллергия на пенициллин, так ведь? Сильная?

Он мгновенно посерьёзнел.

— А что такое?

Но я заметил, что ему уже нехорошо — лицо начало краснеть, как если бы у него внезапно поднялась температура.

— Алек, пошли отсюда! Нам надо в медпункт! Живей!

По его глазам я понял, что до него дошло. В них появились страх и обвинение.

— Что ты наделал?!

Объяснять было некогда. Губы Алека уже начали опухать. С проявлениями аллергической реакции я знаком, потому что сам реагирую на пчелиный укус. Пчёлы жалили меня три раза в жизни, и каждый раз мне становилось всё хуже. Сейчас они для меня опаснее, чем гремучие змеи и чёрные вдовы. В медпункте всегда лежал наготове инжектор с раствором адреналина для меня. Я не имел понятия, помогает ли инъекция адреналина при аллергии на пенициллин, но медсестра должна знать.

Алек поднялся и пошёл к двери; на его глазах от страха выступили слёзы. Но двигался он недостаточно быстро, поэтому я сграбастал его за руку и потащил за собой. Он не вырывался. Так мы и пронеслись сквозь толпу зевак, которые, скорей всего, ломали голову, что за номер этот сумасшедший Джаред Мерсер отчебучил на этот раз.

К тому моменту когда мы добрались до приёмной, лицо Алека пошло пятнами; и вообще он выглядел так, будто кто-то медленно накачивает его воздухом. Не пройдёт много времени, и Алек превратится в красный распухший до безобразия пузырь. Я чувствовал, как он дрожит, и не колеблясь потащил его мимо конторки прямо в кабинет медсестры.

— Вам туда нельзя! — вякнула секретарша.

Я проигнорировал её вопли; мы ворвались в кабинет и — о чудо! — медсестра сидела за столом и ела. Услышав шум, она подняла голову — изо рта у неё свисали лингвини.

— Аллергическая реакция! — воскликнул я. — Пенициллин!

— О Боже!

Медсестра не стала терять ни секунды, крикнула секретарше, чтобы та позвонила 911, а сама усадила пациента на стул. Колени Алека ходили ходуном — то ли от страха, то ли так проявлялась аллергическая реакция.

— Сколько он принял? Давно?

— Много. Только что. Вам нужен инжектор с адреналином? У меня где-то здесь собственный...

Я кинулся искать упомянутый инжектор на полке со всякими медицинскими штуками, в результате чего всё, что там лежало, оказалось на полу.

— Иди поговори с оператором на 911. Расскажи им то же, что мне. — Медсестра выпроводила меня за дверь.

Слухи разлетелись со скоростью ветра, и к тому времени, когда примчалась скорая и увезла Алека в больницу, об «инциденте» говорили уже все.

— Это сделал ты — всем известно! — прозудел Бретт Уотли, сидящий на естествознании позади меня. — Не думай, что если ты в последний момент струсил и пошёл на попятный, то стал чистеньким и беленьким.

Я понимал — его мнение разделяет вся школа. Нет, правда — кто, кроме самого преступника, мог знать, что еда Алека напичкана пенициллином? А я в моём новом обличье — лихой прикид и поведение ему подстать — самый подходящий кандидат на роль злодея. О_о могла бы снять с меня подозрения, но я нигде не мог её найти; да и то сказать — наверняка она так перепугалась, что вряд ли захочет признать свою причастность к этому делу.

Я беспрестанно всматривался в своих соучеников: не проявится ли в чьём-либо поведении нервозность, вызванная осознанием собственной вины; или наоборот — не выкажет ли кто досаду, что мне досталась вся слава. Я составил и записал в блокнот список из пятнадцати подозреваемых. Половину из них уже вычеркнул, оставшиеся были под вопросом.

Моим спасением стал бег. Я не хотел ни с кем говорить, не хотел никого видеть; и несмотря на то, что остаться наедине со своими мыслями мне тоже не улыбалось, я решил, что бег поможет хоть чуть-чуть дистанцироваться от случившегося. Если мне удастся сосредоточиться на ритме движения и дыхания, то, может, я на несколько минут перестану терзать себя раздумьями. Я удрал со следующего урока — с контрольной по математике — и принялся утюжить улицы. Просто бежал куда глаза глядят. Вот Сосновая, на которой нет ни одной сосны, лишь спящие зимним сном платаны; вот траттория Солерно, пустая в этот неурочный послеобеденный час... Я устремился было в сторону шлюпочной гавани, на Погост, но на это печальное кладбище старых судов меня не тянуло, так что я повернулся и двинулся обратно в город по извилистой дороге вдоль берега. Я бежал и бежал, и мне казалось, будто прошло несколько часов.

Может, пройти проверку на детекторе лжи и доказать всем, что я говорю правду? К сожалению, приходилось признать — что бы я ни сказал и ни сделал, это ничего не изменит: люди при желании ухитряются обмануть полиграф. Социопаты умеют врать не моргнув глазом, так что таким путём я свою невиновность не докажу; Грин просто лишний раз убедится, что был прав на мой счёт. И почему только люди так устроены — не могут заглянуть друг другу в головы напрямую? Ведь получается, что у каждого своё собственное понимание правды, другим недоступное.

Я до того ушёл в себя, что заметил поравнявшийся со мной автомобиль только тогда, когда стекло опустилось и раздался голос водителя:

— Садись в машину.

Голос был таким бесстрастным, настолько лишённым всяческих эмоций, что я не сразу его узнал. Я резко повернул голову, едва не упав, и увидел своего отца. Щёлкнул дверной замок.

— Садись в машину, — повторил отец.

Я остановился, автомобиль проехал ещё несколько ярдов и тоже встал. Один миг я раздумывал: может, повернуться и сбежать в противоположном направлении? Хорошо бы затеряться в лесу — туда отец последовать за мной не сможет. А потом я подумал: интересно, сколько времени он ездил по городу, разыскивая меня? Наш городок не так уж мал. Мысль о том, что отец несколько часов колесил по улицам, заставила меня двинуться к машине, открыть дверцу и забраться внутрь.

Не глядя на папу, я сел на пассажирское сиденье, закрыл дверь, и мы тронулись. Отец ехал по окраинам, забывая включать поворотник. Это меня не на шутку перепугало — мой отец никогда не отступает от правил, застёгивает ремень безопасности, выдерживает скоростной режим и всегда, всегда подаёт сигнал поворота. Вся его жизнь — это забота о безопасности и стабильности. Наверно, именно поэтому он и стал страховым агентом. Защищённость превыше всего. Инцидент с Теневым клубом в прошлом октябре отец принял очень близко к сердцу. Думаю, его сводила с ума мысль о том, что он не смог уберечь меня от меня самого.

— Нас с мамой завтра вызывает к себе директор школы, — наконец проговорил он. — Уверен, ты уже об этом знаешь.

— Я могу объяснить...

— МОЛЧАТЬ! — оборвал отец. Я опешил. Бывало, он повышал на меня голос, но никогда не кричал так резко и грубо, с таким гневом. На мгновение мне даже показалось, что он меня сейчас ударит, чего за всю мою жизнь не случалось ни разу. — Ты здесь не затем, чтобы говорить, а затем чтобы слушать! Ты меня понял?!

Я кивнул.

— Да, сэр.

Не помню, чтобы я когда-нибудь обращался к отцу «сэр».

— Мы с мамой в курсе происшествий с Алеком. В том числе и сегодняшнего.

Я открыл рот, но отец бросил на меня такой взгляд, что я сразу же передумал.

— Они постараются сделать всё, чтобы исключить тебя из школы, ты это понимаешь? Понимаешь, что можешь даже загреметь под суд?

Как я ни отталкивал от себя эту мысль, но... да, я понимал.

— Расскажи, какие у них реальные доказательства того, что это сделал ты.

Я задумался, а потом сказал:

— По сути, у них ничего нет. То есть, была эта дурацкая пуговица с подъездной аллеи у дома Алека, но я её...

— Угу, косвенная улика, — сказал он. — Это всё?

— Ещё тот факт, что я знал про пенициллин.

Отец помолчал, взвешивая аргументы.

— Ну, тогда дело у них весьма шаткое, — проговорил он наконец.

Что-то в этом было неладное — я говорю не только о тоне папиного голоса, но и обо всём строе его мыслей.

— Если у них нет свидетелей, — продолжал отец, — это будут их слова против твоих слов.

Печка в машине дула вовсю, и тем не менее меня зазнобило. Отец думает, что это моих рук дело. Не только Грин, не только другие ребята в школе — мой родной отец считает меня человеком, способным нашпиговать еду парня-аллергика пенициллином. Из моих глаз брызнули слёзы. Я даже не пытался их сдержать, лишь отвернулся, страшась, что отец подумает, будто это слёзы вины.

— Есть адвокаты, которые специализируются на подобных делах, — продолжал он. — Им не удастся исключить тебя, потому что пока твоя вина не доказана — ты не виновен, что бы ты ни натворил.

— Что бы я ни натворил?! — Я повернулся к нему. В моих глазах всё расплывалось, и я не мог различить выражения, с каким он смотрел на меня. — Папа, как ты можешь так говорить?!

Его подбородок затвердел. Я видел — в отце опять пробудился гнев, но не только он. Бесконечная печаль тоже. Теперь и в его глазах заблестели слёзы.

— Мы сейчас говорим о твоём будущем, Джаред. Мы говорим о твоей жизни. Если ты не хочешь, чтобы её тебе сломали, скажи им, что ты невиновен, и стой на своём до последнего.

— Но я действительно невиновен!

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Таким долгим, что я вынужден был напомнить, чтобы он смотрел на дорогу. Отец ударил по тормозам, и его сверхнадёжная антиблокировочная тормозная система остановила нас прямо посреди пустынного перекрёстка. Отец сдал назад и подождал, пока не сменится сигнал светофора.

— Я не делал ничего из того, что мне приписывают! — произнёс я, стараясь вложить в свои слова всю искренность, на которую был способен и, конечно же, это прозвучало ещё большей ложью. — Ты же знаешь это, папа, ты же знаешь!.. Ведь знаешь?..

Отец вздохнул и неохотно кивнул. Я не понял — он и вправду поверил мне или показывал своё одобрение тому, как я убедительно лгу.

— Что ж, — сказал он, — тогда ещё больше оснований настаивать на своей невиновности.

Если кто-то в состоянии спать после подобных разборок, то у этого человека нервы крепче, чем у меня. Я всю ночь промаялся без сна, бесконечно прокручивая в голове разговоры, которых не было; приводя аргументы, которыми я мог бы убедить отца в том, что говорю правду; обдумывая слова, которые мог бы сказать Алеку и которые заставили бы его обратить своё расследование — и свою ненависть — с меня на истинного виновника. Ещё я раздумывал о том, что было бы, если бы аллергическая реакция Алека оказалась сильнее, чем предполагалось. А если бы он умер? Погиб из-за того, что какой-то подлец отравил его еду, а потом весь мир обвинил бы в этом меня? Что тогда? Сенсации в СМИ — вот что тогда. Такие вещи печатаются большими буквами на обложках журналов, чтобы показать, какое дерьмо в головах у некоторых подростков, и разве это не ужасно, а виноваты во всём кино и телевидение, и динозаврик Барни, и родители — страховые агенты, и бла-бла-бла... А потом люди выключают телевизоры, выбрасывают журналы и возвращаются к своим обычным, будничным занятиям, думая, что всё в жизни легко и просто. Вот только это не легко и не просто. Потому что если твои родители не в состоянии заглянуть тебе в голову и увидеть, что там прячется некто, если не совсем безвинный, то и не такой уж виноватый... Словом, если мои собственные родители не видят во мне вообще ничего хорошего — не говорите мне, что жизнь простая и лёгкая штука.

Алек не умер, да и из больницы его выписали в тот же вечер. Ему промыли желудок, накололи адреналином, а под конец поставили капельницу с бенадрилом. Он вернулся домой ещё до наступления темноты.

Несмотря на то, что с Алеком всё обошлось, когда на следующий день мои родители везли меня в школу на встречу с директором, у меня было чувство, будто я еду на похороны. День св. Валентина, а любовью что-то и не пахнет. Собственно, в то утро меня удостоили только одним-единственным словом. Когда я вышел из своей комнаты, отец глянул на меня и произнёс:

— Переоденься.

Оказывается, на мне были мои «плохие» шмотки — надел их автоматически, не думая. Я молча переоделся в обычные брюки и рубашку, все пуговицы на которой были в полном комплекте.

Когда мы прибыли на место, там ожидало ещё одно испытание: нам пришлось сидеть в приёмной на виду у всех проходящих мимо, пока, наконец, по прошествии десяти минут после начала первого урока директор Диллер не позвал нас в кабинет. Вернее, он позвал не всех. Сначала к нему отправились только родители, меня же он отправил в дальний конец коридора, к Грину. Разделяй и властвуй — я учил это на уроках обществоведения.

Я шёл к Грину не один, а под эскортом. Я узнал её — это была девчонка из шахматной команды. Та самая, что подзуживала меня преподать Алеку урок.

— Пусть говорят, что хотят, — обратилась она ко мне, — а я считаю — трюк был крутой.

У меня возникло дикое желание наорать на неё и оттаскать за крысиные хвостики. Вместо этого я спросил:

— А если бы он умер?

Она помотала головой.

— От аллергии не умирают. У меня аллергия на кошек, но я, как видишь, жива.

— А ты попробуй как-нибудь проглотить кошку, — посоветовал я, — вот и увидим, останешься ли жива.

Мистер Грин расхаживал по коридору около своего кабинета — ждал меня. Я шёл к этому человеку, словно на эшафот, и как бы я ни твердил себе, что ни в чём не виноват, избавиться от чувства обречённости было невозможно.

— Доброе утро, Джаред, — сказал завуч, завидев меня. — Полагаю, ты знаешь, зачем ты здесь?

В его голосе не звучало ни высокомерия, ни злорадства — мистер Грин был сама серьёзность, и это наводило ещё больший страх.

— Как Алек? — спросил я.

— Он сегодня остался дома. Будем надеяться, к пятнице поправится.

Я вздохнул с глубочайшим облегчением.

— Разумеется, — добавил мистер Грин, — его родители собираются выдвинуть против того, кто это сделал, официальное обвинение.

И тут я единственный раз за всё время взглянул Грину прямо в лицо. И сказал одну только чистую правду:

— Мистер Грин, я этого не делал.

И мистер Грин ответил:

— Я знаю, что ты этого не делал, Джаред. — Он распахнул дверь в свой кабинет — оказалось, в нём полно народу. Знакомые всё лица. Теневой клуб в полном составе.

Я ступил внутрь, спрашивая себя, не играют ли в данный момент какую-то странную шутку со мной самим. Судя по выражению лиц собравшихся в кабинете — нет. Мои бывшие соратники выглядели такими же испуганными и встревоженными, как и я. Даррен, Джейсон, О_о — словом, здесь были все, даже Шерил.

— Они заявились в мой кабинет вчера, сразу же после уроков, — объяснил мистер Грин, — и О_о предъявила мне вот это. — Он вытащил из ящика стола медицинскую карточку, которую О_о накануне показывала мне, ту самую, с запиской на обороте: «Мы на вашей стороне».

— Я рассказал мистеру Грину, почему ты ходишь в этой кепке, — сказал Даррен, — и вообще почему ты стал так одеваться. Ну, что ты вроде как под прикрытием.

— А я рассказал слово в слово, о чём мы говорили на том собрании, — добавил Джейсон.

— Сперва я им не поверил, — произнёс Грин.

— Да, — подтвердил Рэндал, — он думал, что это Теневой клуб решил так отмазаться.

— И что заставило вас изменить своё мнение? — спросил я.

— Я заставил, — раздался голос, которого я вовсе не ожидал услышать. Лишь сейчас я заметил, что на «электрическом стуле» кто-то сидит. Не только не член Теневого клуба, но скорее совсем наоборот. Это был Остин Пэйс.

— Почему бы остальным не отправиться на занятия? — предложил мистер Грин.

Теневой клуб покинул кабинет, оставив меня наедине с Остином и завучем.

— Ты, Остин? — с недоумением спросил я. — Это ты проделал все эти штуки? Ты отравил еду Алека?

За него ответил мистер Грин:

— Нет. Но Остин поступил не намного лучше.

Мой бывший товарищ по команде прятал от меня глаза. Завучу пришлось подтолкнуть его к ответу:

— Расскажи ему всё, Остин.

Я присел на один из стульев помягче — из тех, что предназначались для детей, нуждающихся в добром участии, а не в наказании.

— Это я подкинул твою пуговицу во двор Алека.

— Что?!

— Да я вообще не думал, что её кто-нибудь найдёт! — заявил Остин, немедленно принимая защитную стойку.

— Но... где ты раздобыл мою пуговицу?

— Обед у меня помнишь? — сказал Остин. — Ты тогда её потерял.

— Это ещё не всё, — проговорил мистер Грин. — Продолжай, Остин.

Тот бросил на меня короткий взгляд и тут же уставился в пол.

— В ту ночь, когда это случилось, я услышал снаружи какой-то шум. Алек ведь живёт прямо напротив. Я выглянул в окно и увидел, как кто-то убегает по улице. Я не знаю, кто это, но знаю одно — это был не ты. Уж поверь мне — твою манеру бегать я не спутаю ни с чьей.

Он пытался добавить что-то ещё, но, похоже, это давалось ему с трудом. Он посмотрел на мистера Грина, потом на меня и в конце концов уставился на свои нервно сцепленные пальцы.

— Но даже если бы я и не видел, я бы всё равно знал, что это не ты, потому что убеждён — после случившегося со мной ты никогда бы не сделал ничего подобного.

Услышать подобное от Остина Пэйса — всё равно что получить досрочное освобождение из тюрьмы. И самое поразительное: единственным из всех людей в школе, кто знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, что сердце у меня на месте, оказался мой старый соперник Остин Пэйс.

— Но зачем, Остин? — спросил я. — Если ты знал, что это не я, зачем ты подложил пуговицу?!

Тут он посмотрел на меня, и лицо его отразило целую гамму противоречивых эмоций. Тут были и осознание вины, и гнев, и досада.

— Потому что мне хотелось, чтобы это был ты.

Мистер Грин разрешил Остину уйти, а тот и рад был сбежать отсюда как можно быстрее. Затем мистер Грин уселся на краешек стола и промолвил:

— Мой долг извиниться перед тобой, Джаред. Извиниться за то, как я обращался с тобой, за то, что не верил тебе, за то, что подозревал в наихудшем. За всё это прошу: прости меня.

Признаюсь, я и помыслить не мог, что мистер Грин способен на такие слова. Видно, я тоже подспудно навесил на него ярлык человека, который ужом извернётся, но не попросит прощения, даже если и был в корне неправ. Наверно, мы оба судили друг о друге неверно, потому что от такой личности, как наш завуч, требуется немалое мужество, чтобы извиниться перед четырнадцатилетним пацаном.

— А как насчёт моих родителей?

— Директор Диллер известит их, что подозрения с тебя сняты. Он пока не знает подробностей, но мы сейчас отправимся в его кабинет и всё расскажем.

— Хорошо, — согласился я. — Может, вам не помешало бы попросить прощения и у моих родителей тоже?

Мистер Грин улыбнулся.

— Пожалуй, ты прав. Мой долг извиниться и перед ними.

Я чуть ли не в буквальном смысле ощутил, как гора свалилась у меня с плеч. В груди больше не теснило, и хотя ноги всё ещё ныли после вчерашней пробежки, мне хотелось подпрыгнуть до самого потолка. Я победил! Вот только... Кто-то другой, возможно, и удовлетворился бы достигнутым, но умение остановиться вовремя никогда не входило в число моих добродетелей.

— Есть одна проблемка, — сказал я. — Мы по-прежнему не знаем, кто виновник.

— Это больше не твоя забота, — ответил мистер Грин.

— Даже если и так, я не хочу бросать дело на полпути. Мне нужно выяснить, кто этот гад.

Завуч скрестил руки на груди. Теперь он смотрел на меня не как на предмет изучения — желательно с помощью вскрытия — а как на равного себе, как на человека, заслужившего его уважение. Вот уж никогда не думал, что меня будет волновать, уважает или не уважает меня мистер Грин...

— И как же ты намерен это осуществить? — спросил он.

План я выработал, замечу без ложной скромности, блестящий. Он требовал совместных усилий многих людей — только при условии полного сотрудничества можно было разоблачить этот обман... ну если не века, то по крайней мере учебного года. Задействованы были я, члены Теневого клуба, а также мистер Диллер и школьная охрана; но что самое важное — требовалось участие самого Алека, именно ему отводилась решающая роль. Хоть Алек и ненавидел меня, я был уверен: как только мистер Диллер объяснит ему всё, он согласится сотрудничать. Потому что уж больно хорошо он будет тогда выглядеть во всеобщем мнении.

Я не встречался и не разговаривал с Алеком, но мистер Грин заверил, что директор обо всём позаботится; да и Алек с гораздо большей охотой выслушает Диллера, чем меня.

В четверг вечером я совсем извёлся, нервничая, словно актёр перед премьерой. Я сидел за письменным столом, впившись глазами в голубую джинсовую бейсболку с большими оранжевыми буквами «ТК» спереди. Вошёл Тайсон. Я попытался спрятать бейсболку, но был недостаточно проворен. Может, рассказать Тайсону о своём плане выловить гада? Да нет, хватит ему в жизни сложностей и без этого.

— Это кепка Джоди Латтимер, да? — полувопросительно сказал он.

Я пожал плечами.

— Это расшифровывается «Теннисный клуб». Сейчас многие ходят в таких.

— Но это но эта кепка — Джоди, — сказал он.

— С чего ты взял?

— Козырёк завёрнут по-особому. Я такие вещи замечаю. — Тайсон направился к двери. Наверно, подумал, что между мной и Джоди что-то есть. Я остановил его.

— Это вовсе не то, что ты думаешь, — сказал я.

— Кто говорит, что я что-то думаю?

Он ушёл к себе и закрыл дверь. Нет, не хлопнул ею, но закрыл решительно, чтобы понятно было — он вне себя. Наверно, наутро стоит ожидать рисунков с огнём.

Алек вернулся в школу в пятницу — как раз вовремя, чтобы принять участие в предвыборных дебатах. День отдыха сотворил для него чудо. Ни малейшего признака аллергической реакции. По-видимому, директор школы поведал ему и его родителям, что я не несу никакой ответственности за случившееся с ним, но Алек всё равно избегал меня в тот день, упорно не желал встречаться со мной взглядом. Ну и хорошо — я и сам ещё не был готов к разговору с ним.

Дебаты начались точно в назначенное время. Томми Николс попытался изменить свой лозунг на «Выбор мыслящих людей», но его испорченному имиджу ничто уже не могло помочь. Последний удар кандидатской карьере Томми нанесла его девушка, попытавшаяся порвать с ним. Должно быть, она была для него важнее, чем власть, поэтому он прекратил свою кампанию и стал поддерживать Катрину Мендельсон. Согласно школьному опросу общественного мнения, видео, которое показал Алек, забрало у Шерил какое-то количество голосов, а поскольку Катрина одаривала всех, кто обещал голосовать за неё, домашним печеньем, число её приверженцев росло. Однако Алек опережал всех. Хотя половину школы колбасило при виде его очередного успеха, остальная половина с готовностью вела его к победе. Ко всему прочему на него работало теперь всеобщее сочувствие — уж слишком много несчастий обрушилось на беднягу в последнее время: тут тебе и клей на голове, и скунс в машине, и клубок волос в содовой, и — венец всему — почти смертельное отравление.

Когда я в тот день заявился в школу, там всё уже было готово к большому представлению. Я имею в виду не предвыборные дебаты. Я имею в виду мой собственный спектакль. Хоть я и нервничал по-страшному, но всё время помнил, что у меня отличная команда помощников: за мной стоял весь Теневой клуб, и мистер Грин, и даже директор школы мистер Диллер тоже имел роль в пьесе. Я вошёл в актовый зал, неся свой образ Теневого Владыки. МТВ был теперь не просто окутывающей меня аурой; он распространялся от моей персоны, словно ударная волна; и я с радостью нёсся на гребне этой волны, осознавая, что в этот момент я в последний раз испытываю головокружительное чувство неохватной власти, пусть и иллюзорной. Думаю, из меня при должном стечении обстоятельств получился бы очень классный гад; и хотя, по идее, это должно было бы встревожить меня, но почему-то не встревожило. Наверно, потому, что я был твёрдо убеждён — стать гадом мне не грозит.

Дебаты шли своим чередом: люди из публики, тщательно отобранные для этой цели учителями, задавали вопросы; я ждал, не слушая ни вопросов, ни ответов, настраиваясь на то, что мне предстояло в скором времени. Впрочем, один вопрос запал мне в память. Алека спросили: «Какие качества делают тебя наилучшим кандидатом на пост президента класса?» Он ответил: «Я не боюсь бороться с несправедливостью и могу отличить правду от лжи, как бы хорошо ложь ни маскировалась». Его слова адресовались мне и сопровождались тем же самым холодным взглядом, каким он смотрел на меня до известия о моей непричастности к его мучениям. Мне, по правде, было не до того, чтобы разбираться, что происходит у Алека в голове; я предположил, что он играет свою роль в нашей маленькой пьесе, и решил, что это сигнал к моему выходу на сцену. Директор Диллер, ведущий собрание, предоставил мне слово, и я двинулся к микрофону, чтобы задать свой вопрос. Тёмная волна расходилась от меня во все стороны, порождая хор шепотков; их гомон стихал по мере моего приближения к подиуму. Когда я подошёл к микрофону, в зале царила такая тишина, что можно было услышать сипение пара в радиаторах отопления.

— Мне хотелось бы знать, — глубоким, полнозвучным голосом проговорил я в микрофон, — мне хотелось бы знать, как у Алека хватает духу и самоуважения стоять здесь и распинаться перед всеми после того, как я его унизил?

— Мистер Мерсер, — вмешался директор Диллер, — о чём вы толкуете?

— Вы прекрасно понимаете, о чём я толкую, — отрезал я. — Я сказал: «Алек, каково это — стоять здесь и знать, что там, среди всех, сижу я, человек, который приклеил твои руки к твоей же голове, который подсунул тебе скунса, который накормил тебя чилициллином и насовал волос в твою содовую? Каково это — смотреть на меня и знать, что ты ничего, ну ничегошеньки не можешь со мной поделать»?

Его лицо побагровело. Да он просто гениальный актёр!

— Ещё как могу!

— Признаю, — сказал я. — Все эти штуки прокрутил я. Я и Теневой клуб. И что теперь?

— Если вы желаете узнать, — проговорил Алек, обращаясь к публике, — что за личность поведёт вас в старшую школу, то смотрите, что сейчас будет.

Тут я увидел, как мистер Грин пробирается через зал к подиуму в сопровождении школьного охранника.

— Мистер Диллер, пришла пора Теневому клубу ответить за свои дела, — сказал Алек.

Мистер Диллер поднялся из-за стола ведущего. Зрители заволновались, зашумели. У меня возникло чувство, будто я нахожусь в зале суда, а не на предвыборных дебатах в начальной старшей школе; я почти ожидал, что вот сейчас директор Диллер стукнет молотком и призовёт публику к порядку. Но он вместо этого сказал:

— Мистер Грин, пожалуйста, выпроводите Джареда Мерсера и всех остальных членов Теневого клуба из зала.

Теневой клуб тоже присутствовал здесь, рассеянный по залу. У каждого из нас на голове красовалась бейсболка теннисного клуба — раздобыть их было проще простого, множество ребят в школе носило такие шапки. Даже Шерил на подиуме вытащила из сумки свою бейсболку и гордо водрузила её на голову к изумлению всех собравшихся. Результат превзошёл самые смелые ожидания. Мы провели за нос всех! И именно в этот момент школьный охранник, который тоже был в игре, вынул из своего заднего кармана наручники и защёлкнул их на моих запястьях.

— Мы больше не намерены мириться с Теневым клубом! — провозгласил мистер Диллер. — Или с любой другой бандой. Все члены Теневого клуба объявляются исключёнными из школы. Решение вступает в действие немедленно.

Нас всех до единого вывели из зала. Я шествовал во главе с руками, завёрнутыми за спину и в наручниках. Это было настолько реалистично, что, шагая по коридору в направлении школьной приёмной, я даже на мгновение испугался.

— Ладно, — обратился я к охраннику, который вцепился мне в руку, пожалуй, немножко чересчур крепко, — можете теперь снять их.

— И не подумаю, — ответил тот.

Я потрясённо уставился на него, а он ответил мне тяжёлым взглядом своих тёмных глаз.

И тут его губы разъехались в улыбке:

— Ха! Ну у тебя и видок!

— Очень смешно.

Нас препроводили в учительскую. Через несколько минут, когда прозвенел звонок и коридоры заполнились народом, к нам присоединился мистер Грин. Дымчатое стекло в двери учительской не позволяло любопытствующим разглядеть, с каким комфортом мы расселись на диванах, уплетая чипсы и наслаждаясь редчайшей возможностью находиться на территории, абсолютно недоступной для других учеников.

— Ну и ну, — сказал мистер Грин. — Вот это я называю отличной актёрской работой. Я даже сам на секунду поверил.

— И что дальше? — спросил Даррен. — Мы же теперь ИСКЛЮЧЁННЫЕ! — Он заржал.

— Будем ждать, — ответил я.

— Ждать чего? — спросил Джейсон.

— Когда кое-кто расколется. Правильно, мистер Грин?

Тот кивнул.

— Человек, виновный в издевательствах над Алеком, обязательно разоблачит себя, если не так, то иначе. Либо под влиянием чувства вины — ведь вас из-за него исключили из школы — либо похваляясь перед друзьями, в досаде на то, что все лавры достались вам.

Я снял свою бейсболку и, взглянув на буквы «ТК», рассмеялся.

— Надо же, как кстати эти штуки объявились в школе, правда?

— Угу, — отозвалась Эбби. — Отличная реклама для теннисного клуба.

И вот тут-то радужный воздушный шарик нашего плана лопнул. Укол нанёс директор Диллер.

— Какой ещё теннисный клуб? — спросил он.

— Ну, вы же знаете — городской теннисный клуб.

Директор рассмеялся.

— Я заядлый игрок в теннис и прекрасно знаю — нет в нашем городе никакого теннисного клуба! Мы много лет пытались его организовать, но до ближайшего корта нужно ехать двадцать миль.

В комнате установилась тишина, а я почувствовал то же самое, что, должно быть, ощутил Алек, когда заглянул в стакан с волосами.

— Что... как... А что же тогда означают эти буквы — «ТК»?

Я буравил глазами свою кепку, словно ожидая, что она ответит на мой вопрос. И тут наконец до меня начало доходить, как мы все ошибались. Все и во всём.

— О нет... — простонал я.

— И сколько таких шапок вы видели в школе? — поинтересовался Грин.

— Н-не знаю... — сказала Шерил. — Десять... или двадцать... или, может быть, чуть больше...

На краткий абсурдный миг в моём мозгу мелькнул образ Микки Мауса: вот он рубит в щепки заколдованную метлу, и стоит ему только отвернуться, как каждая щепка превращается в новую метлу, отращивает себе руки и обретает собственную волю[12]. Вот только вместо вёдер с водой у каждой метлы на голове кепка с монограммой Теневого клуба.

Когда на город надвигается буря, её, как правило, удаётся предсказать. Усиливается ветер, океан дыбится волнами. В те долгие выходные (на понедельник выпадал Президентский день[13]) в наш городок пришла буря, но только не по морю и не посуху. Её принесли человеческие ноги.

Началось всё в субботу в траттории Солерно. Завсегдатаи обедали, вопреки всему надеясь, что сегодня в их пицце окажется меньше соли и чеснока, чем обычно; и вот тогда-то одному из них под слоем сыра попалось на зуб что-то хрустящее. Эта история, громом раскатившаяся по всему городу, дошла до меня через Бог знает сколько уст и ушей. Лично я услышал её от Шерил.

— То, что обнаружилось в пицце, — поведала она, — нельзя назвать пепперони, зато можно сказать, что в этой штуке сплошной протеин.

Ну да, это был таракан. Отборный, промышленного размера. Согласно рассказам, старый Солерно открыл свою кладовку и офонарел: там резвились сотни и сотни насекомых; заражено было всё — от муки до пармезана. Немедрено, что кое-кто из носителей протеина запёкся в пиццу или в лазанью. Меня терзают подозренья, что по крайней мере один (хотя, скорее всего, больше) из многочисленных Солерновских пекарей на четверть ставки носит бейсболку с надписью «ТК».

Знаю, слухи склонны к преувеличениям, но я, во всяком случае, верю той их части, которая утверждает, будто старина Солерно разразился слезами и заявил, что закрывает своё заведение навсегда.

Жертва вторая: миссис Памела Маквед, более известная, в том числе и нашим родителям, как миссис Помело Ведьмак. У овдовевшей ещё до моего рождения старой злючки, казалось, не было иной цели в жизни, как не подпускать соседских детишек к своему великолепному розарию. Весной и летом, когда в нём распускались розы всех цветов радуги, её сад и в самом деле был прекрасен. Миссис Маквед как раз только что подрéзала кусты, готовясь к весеннему сезону; но в это воскресенье, выйдя утром в сад, она увидела, что ей помогли, подрезав растения ещё капитальнее, а именно до самых корней. Все розовые кустики постигла судьба обезглавленной Марии-Антуанетты, больше им никогда не цвести. Слухи говорили, что вдова целый час простояла недвижно посреди разгромленного сада, пока соседи не увели её обратно в дом.

Жертва третья: Карсон Андервуд, программист-компьютерщик. Его атаковали, по всей видимости, всего лишь за то, что он был до умопомрачения толст. Лично я ничего не имею против толстяков, за исключением, разве что, тех случаев, когда кто-то из них сидит рядом в самолёте; но, опять-таки, они же не виноваты, что самолётные кресла такие узкие. Карсон тоже не виноват, что его тело стало ему врагом и не желает сжигать жир, как положено. Он прикладывал все усилия, чтобы похудеть — я видел его полные отчаяния пробежки. Так вот, в утро того воскресенья Карсон вышел на крыльцо и застыл: каждый квадратный дюйм его новенького «кадиллака» завалили жирнющей баночной ветчиной (пошло никак не меньше дюжины промышленного размера банок); но, как выяснилось, это было ещё не всё. Помыв машину, Карсон попытался завести мотор и не смог; тот почихал-почихал да и умер. Оказывается, на автомобиль навели глянец не только снаружи, в него добавили и начинку: бензобак заполнили растаявшим мороженым, в радиатор залили сладкий лимонад, а блок цилиндров обмазали несколькими фунтами сливочного масла.

После нескольких попыток Карсона завести двигатель, искра от свечей зажигания воспламенила масло; огонь охватил всю машину, а мистеру Андервуду оставалось только беспомощно наблюдать, как погибает в пламени его новенький «кадиллак».

Жертва четвёртая: мисс Реджина Пфайфер, заведующая детским отделом нашей городской библиотеки. Мы с нею подружились несколько лет назад, когда под её руководством я пришёл к невероятному открытию: оказывается, существует огромное множество книг, читая которые, испытываешь истинное удовольствие, причём многие из них написаны давно умершими авторами. Атака на библиотекаршу началась с разбитого в ночь на воскресенье окна библиотеки. Наутро полиция обнаружила, что из детского отдела пропали почти все книги, кроме одной: на средней полке красовалась «Шоколадная война»[14] — что имело смысл, поскольку всё остальное помещение было залито шоколадным сиропом «Херши». Что касается других книжек, то все они в тот же день были вынесены волнами на городской пляж, как выносит летом мёртвых медуз.

Это лишь несколько примеров того, что случилось в те выходные. Самое страшное — все эти истории пошли бродить по городу уже в воскресенье к вечеру, из чего следует сделать вывод: «шутники», фактически, хвалились своими «подвигами» сами, им было невтерпёж ждать, пока слухи распространятся естественным путём.

Мы с Шерил попытались определить источник слухов, ведь наверняка первый человек, рассказавший историю, как-то замешан в преступлении; но к этому моменту под подозрением был уже весь город. То есть, весь за исключением исконных, первоначальных членов Теневого клуба.

В понедельник днём мы все собрались в доме Шерил. Было решено выяснить, откуда у наших однокашников взялись бейсболки с надписью «ТК».

— А когда выясним, что тогда? — спросила О_о. — Повяжем и сдадим в полицию?

Джейсон нервно хихикнул.

— И как я, по-вашему, повяжу Арлисса Бута? У него же кличка «Бульдозер» — такие за красивые глазки не дают. Его даже наши футболисты боятся.

— К тому же, — подхватила Эбби, — доказательств-то у нас всё равно не будет!

— Нам доказательства не нужны, — возразил я. — Достаточно одного-единственного признания.

— Ага, как же, — буркнул Рэндал. — Так они и выложат тебе всю правду-матку, жди.

— Может, и выложат. Наверняка не один, так другой почувствует угрызения совести.

— Держи карман! — высказался Даррен. — Чем больше людей замешано в дело, тем меньше угрызений у каждого. Кому-кому, а нам-то это хорошо известно, правда?

Правда. И от этого ситуация выглядела ещё мрачнее.

Все ушли, остались только Шерил и я.

— Ты помнишь, кто ещё ходил в этих кепках? — задала вопрос Шерил.

Я потряс головой. Шапки-то я помнил, а вот лица под ними забыл.

— Начну-ка я с Джоди.

— Ты знаешь, где она живёт?

— Нет, но узнаю.

Шерил мгновение помолчала.

— Может, тебе стоит спросить у Тайсона? Он наверняка в курсе.

— Да не хочу я лезть с этим к Тайсону. Он наверняка подумает, что я его обвиняю.

— А если он и вправду замешан?

— Нет, что ты. Он не тот тип.

— А пожары, которые он устраивал? Это тот тип?

— Да, но пожары всегда были ответом на провокации других. Это у него вроде аллергии: реакция на плохое обращение. Тайсон не способен вот так ни с того ни с сего просто портить людям жизнь из вредности.

— Зато его подружка способна.

— Моя тоже оказалась способна, — вырвалось у меня. Не успел вовремя прикусить язык. Шерил содрогнулась, как будто ей отвесили пощёчину. — Прости, — пробормотал я.

— Нет, — сказала она. — За правду прощения не просят.

Последовало несколько неловких секунд. Мы с Шерил никогда не говорили о лодыжке Остина и камнях, на которых он её сломал. Хотя Шерил и созналась, что это она их подложила, основной груз обвинения вынес на своих плечах я. До нынешнего момента я и не осознавал, насколько глубока моя обида по этому поводу.

— Выходка с Остином была ужасна, и я очень о ней сожалею, — проговорила Шерил. — До сих пор не могу поверить в то, что я натворила.

Я взял её руку в свою и мягко пожал.

— Успокойся, сейчас же ты ни в чём не замешана. Теперь эти ужасы творят другие.

Она кивнула, выпростала свою ладонь из моей, и мы вернулись к работе.

— Ты слышал, что произошло в «Тьме-тьмущей»? — спросила Джоди, когда я получасом позже объявился на её пороге.

«Тьма-тьмущая» — так называется наш местный кинотеатр, работающий под лозунгом «В прокате не бывает столько фильмов, сколько у нас кинозалов!». А шло там на самом деле четыре-пять картин, зато на тьме-тьмущей экранов.

— Вообрази только, — рассказывала Джоди, — они сегодня открываются и видят: во всех проекционных полно коров! Представляешь — стоят, жуют киноплёнки! Оборудование всмятку! Что скажешь?

Что скажу... Не так уж это и странно, если вспомнить о том, что владелец кинотеатра вызывал ненависть у всей городской ребятни: он решительно выгонял из зала желающих попрыгать с места на место; а ещё у него было обыкновение величать народ, стоящий в очереди за билетами, «быдлом».

— Ты вот что мне лучше скажи, Джоди: как ты могла узнать об этом, если киношка открылась всего пятнадцать минут назад?

— Ну... слышала и всё.

Я прошёлся взад-вперёд по крыльцу — меня слегка нервировала её невозмутимость.

— А ты зачем пришёл? — спросила она. — Неужели собираешься пригласить меня в кино? — Она хихикнула. — А что — пожалуй, пойду, если там показывают «Рогатые тоже плачут».

Я резко обернулся к ней:

— Мне нужны имена. Я хочу знать, кто это сделал — называй всех до последнего. Сколько людей замешаны?

— Ты о чём вообще? — Она скривила рот в гримасе отвращения. — Не понимаю.

— Ещё бы, конечно, не понимаешь. Вся такая из себя невинная.

— Джаред, ты сбрендил?

Особенно раздражало меня это искреннее-преискреннее выражение на её лице. И как только это у неё получается — ведь врёт и даже глазом не моргнёт! Что же касается моих собственных глаз, то я даже не пытался представить себе их выражение в настоящий момент.

— Ты увязла по уши, и мы оба это знаем.

— Ни в чём я не увязла! Я прошлую ночь вообще у подруги ночевала!

— Поклянись! — выпалил я.

— Клянусь!

— Не верю!

— Клянусь могилой моей бабушки!

— Всё равно не верю!

— Хочешь, поклянусь на Библии?

— Хочу!

Она отреагировала без малейшего промедления:

— Хорошо, сейчас пойду принесу.

Но прежде чем войти в дом, Джоди приостановилась и произнесла:

— Я считаю, что все эти уроды получили по заслугам, но это вовсе не значит, что я или мои друзья приложили к этому руку! — А затем добавила: — Джаред, никто не хотел, чтобы тебя исключили из школы; так что, если подумать, логичнее прийти к выводу, что всё это проделали ты и твои друзья. А, как ты считаешь?

Я потерял дар речи.

— Но... но бейсболки...

— Подумаешь, бейсболки. — Она передёрнула плечами. — Тоже мне ещё нашёл доказательство — бейсболки! — Она послала мне улыбку. — Сейчас принесу Библию.

Я ушёл, не дожидаясь её возвращения, потому что знал: Джоди в любом случае — замешана она или не замешана — положит руку на Библию и поклянётся в чём угодно.

По дороге домой я попытался перевести свои мозги в щадящий режим. Так, думал я, сейчас буду смотреть видео, играть на компьютере, сёрфить по интернету... Сяду за уроки, в конце концов! Всё лучше, чем изматывать себя мыслями о... Но придя домой, я понял, что не в состоянии ничего делать. Тайсона не было, родителей тоже. На телефонном автоответчике мигал огонёк. Ну нет, хватит с меня на сегодня плохих новостей. Я сидел, пялился на огонёк и забавлялся со своей ракушкой: то подбрасывал в воздух, то прикладывал к уху в тщетном желании услышать голос, который в одно мгновение решил бы все мои проблемы.

Наконец я подошёл к автоответчику и нажал кнопку.

— Привет, Джаред, это Даррен. — У меня занялось дыхание. Вот уж кого из всех бывших членов Теневого клуба я совсем не ожидал услышать. Голос его дрожал, видимо, Даррен был не на шутку перепуган. Я нажал на паузу, несколько раз глубоко вздохнул, затем прослушал сообщение до конца.

— Джаред, иди сюда как можно скорее! Тут с мистером Грином такое... Понимаешь, я же живу в одном квартале от него... ты это... словом, давай сюда! — Конец сообщения.

Я тотчас же выскочил из дому и припустил на полной скорости, чтобы узнать, что же стряслось с мистером Грином.

Все «подвиги» неизвестных злоумышленников были лишь беззлобными детскими шалостями по сравнению с тем, что они учинили мистеру Грину.

Примчавшись к дому Даррена, я не застал там бывшего соратника. Шторы на окнах опущены, дверь мне никто не открыл. Ясно — Даррен не хотел впутываться в дело, ограничившись ролью вестника и предоставив разбираться мне одному. Махнув на него рукой, я побежал к дому завуча.

Случается, что здания наводят жуть: их окна кажутся глазами, вход — пастью. Сегодня жилище мистера Грина не просто напоминало чей-то страшный лик. Дом, в потёках краски, с выбитыми стёклами, походил на труп. Полиция уже побывала здесь и ушла. Мне тоже при виде этого кошмара захотелось убраться подальше. Но я не мог. Я сознавал, что обязан войти внутрь и охватить полную картину катастрофы. Не так, как наблюдаешь за последствиями аварии откуда-нибудь с обочины дороги, а так, как бывает после урагана, когда копаешься в руинах, страшась и ожидая найти в них обломки своей собственной жизни.

Здесь царил полный разгром. Злоумышленники расколошматили всё, что можно было расколошматить, остальное носило на себе глубокие вмятины от бейсбольной биты.

Посреди всего этого опустошения мистер Грин методично подбирал осколки фарфора и аккуратно, один к одному, складывал их в пластиковый пакет, как будто намеревался вновь склеить разбитое. Он с головой ушёл в своё занятие и не заметил моего появления.

— Да здесь хуже, чем в моей комнате, — подал я голос.

Он обернулся. Не сказал бы, что его удивил мой приход.

— А ты ещё считал, что у тебя нет друзей.

— Вы о чём?

Мистер Грин с горечью покачал головой.

— Не понимаешь? Это же месть, Джаред. Твой план сработал. Вся школа думает, что ты и остальные члены Теневого клуба исключены. Ваши тайные почитатели отплатили за вас.

До этого момента мне и в голову не приходило, что погром у Грина устроен в мою честь. Неужели мстители полагали, что именно этого я и хочу, именно это и доставит мне радость?!

Грин вернулся к своему занятию. Теперь он попытался стянуть вместе обрывки порезанного на куски живописного полотна. Пустая рама валялась в глубоком мягком кресле. Вернее, теперь это кресло мягким не назовёшь: из его распотрошённой внутренности во все стороны торчали пружины.

Я присел на корточки рядом с Грином — помочь. Хм, как будто совместными усилиями нам удалось бы восстановить испорченный пейзаж...

— Это оригинал Томаса Кинкейда, — проговорил мистер Грин. — Нам с женой всегда хотелось приобрести хотя бы одну его картину. Я купил её к годовщине нашей свадьбы много лет назад.

— Не знал, что у вас есть жена.

— Была. Она умерла.

Я потупился.

— Простите.

Он отмахнулся:

— Это случилось давно, ещё до того, как я переехал сюда.

Смешно, но я никогда не отдавал себе отчёта в том, что у учителей есть жизнь и за пределами школы. То есть, я, конечно, знаю, что это так, но знать и видеть воочию — не одно и то же. Я не мог себе даже и вообразить мистера Грина, занимающегося ещё чем-то помимо заглядывания в умы учеников с целью выведать, почему с этими самыми умами не всё в порядке. Оказывается, у завуча было прошлое, была другая жизнь, и это не укладывалось у меня в голове. Как выразился бы сам Грин, у меня возник когнитивный диссонанс.

Я сложил вместе два лоскутка раскрашенного холста и скосил глаза — таким приёмом можно добиться того, что разрез как бы смажется. На этот раз иллюзия продержалась не долго.

— Наверняка те, кто тут всё разгромил, не знали об этом, — пробормотал я.

Мистер Грин невесело усмехнулся.

— Думаешь, это бы их остановило?

Он взглянул ещё раз на загубленную картину и вздохнул:

— Джаред, что превращает обычных детей в чудовищ?

Странновато было услышать подобный вопрос от нашего штатного психолога.

— Варианты ответов предоставите? — попробовал отшутиться я. — Или нужно написать целое сочинение? Потому как если сочинение, мне понадобится больше бумаги.

Представьте, он засмеялся. Не так чтобы слишком весело, но всё же.

— Не знаю, — признался я в ответ на его вопрос. — Может, некоторые такие от рождения.

Однако я понимал: всё не так просто. Я ведь и сам какое-то время был чудовищем. Но я же не родился таким. И не остался чудовищем навсегда. Ну ладно, я, может, и не представлял себе, откуда берутся чудовища, зато знал, как от них избавляются.

— Серебряные пули, — проговорил я, не успев толком сам осознать, что имею в виду.

— Прости, что?

— Чтобы избавиться от монстра, нужно выстрелить в него серебряной пулей. Или вбить осиновый кол в сердце.

— Ну у тебя и шуточки.

— Я вовсе не шучу. Как только в каком-нибудь человеке проглянет монстр, убить его можно только чем-то реально острым, да так, чтобы помучился как следует, иначе чудовище будет вечно творить свои дела.

Мистер Грин кивнул, сообразив, чтó я имею в виду.

— Такое, например, как с Тайсоном? Когда вы едва не утопили беднягу? Когда довели парня до того, что он поджёг собственный дом?

Воспоминание не из приятных. Я скривился и сделал жест, как будто выдёргиваю кол из сердца.

— Точно.

Вид горящего дома Тайсона послужил для меня серебряной пулей вкупе с осиновым колом. Того, что я тогда пережил, оказалось достаточно, чтобы убить моего гнусного монстра.

Мистер Грин окинул меня своим профессиональным «завучским» взглядом.

— В твоей теории имеется прореха. Твоя серебряная пуля — едва не случившаяся гибель Тайсона — оказала нужное воздействие. А вот сейчас, когда Алек едва не умер, издевательства не прекращаются, только заходят всё дальше и дальше.

Ему не потребовалось тратить много слов, чтобы я понял ход его мыслей. Да и то немногое, что он сказал, звучало слишком страшно — как будто если назвать вещи вслух, они материализуются и станут реальностью.

Если этот новый Теневой клуб не убить серебряной пулей, придётся взять на вооружение способ помощней. Может, хоть тогда этих ребят проймёшь. Да, несколько месяцев назад кое-кто едва не умер, но для нынешней, усовершенствованной версии Теневого клуба «едва» было недостаточно.

После этого я не сразу отправился домой — может быть, Тайсон уже вернулся, а я пока не готов встретиться с ним лицом к лицу. Ведь он, вероятнее всего, даже не подозревает, что его подружка — чудовище. Ему наверняка и в голову не приходит, что девушка его мечты стоит у истоков кошмара, мучающего наш город. Она и ещё Бог знает сколько народу. Или... А вдруг Тайсон в курсе?

Я подумал, что надо бы поделиться своим открытием с папой и мамой, но тут вмешалось воображение, и мои мысли понеслись кувырком. Что если родители мне не поверят? Что если ложь Джоди и её сотоварищей прозвучит достовернее моей правды? Это ведь у меня подпорченная репутация, а не у Джоди. Кому все поверят скорее? Конечно, директор школы сообщил родителям о моей невиновности, ну и что с того? Они ведь в своё время допустили мысль о том, что я способен на хладнокровное, продуманное преступление! В том-то и была разница между нынешним положением и тем, что случилось в октябре. Тогда демон проник в меня самого, и я даже не подозревал о его существовании, пока не натворил адских дел. Но сейчас-то я мог ясно распознать присутствие чудовища! И оттого теперь сознательно выбрать путь зла и следовать по нему значило перейти в совершенно иную ипостась. А ведь мои родители поверили, что я сделал именно этот выбор!..

Да, ничего хорошего дома меня не ждало, поэтому я направился к Шерил. Наверняка по старым надёжным каналам до неё дошли новые истории о творящихся кругом безобразиях. Кто-кто, а Шерил, конечно же, испытывает те же чувства, что и я. Говорят, несчастье любит компанию, но мне кажется, это не совсем так. Я вовсе не стремился облегчить своё горе, переложив его на Шерил, просто чувствовал, что ничего другого мне просто не остаётся.

Первым моим побуждением было бежать к её дому. Я всегда бегу. Как правило я бегаю точно выверенными кругами, но в последнее время мои маршруты стали непредсказуемы, а цели сомнительны. Теперь мои ноги норовили бегать не по ровным трекам, а по путаным лабиринтам. Поэтому сегодня я принудил их идти неторопливым, медленным шагом.

Всю дорогу к дому Шерил меня не оставляло необъяснимое ощущение, будто за мной наблюдают. Паранойя, сказал я себе. В последнее время я постоянно находился в центре всеобщего внимания; немудрено, что мой мозг начал выкидывать фокусы.

Эх, послушайся я тогда интуиции, и дальнейшая история, глядишь, пошла бы совсем по-другому! Правда, не уверен, в лучшую сторону или у худшую. Но всё случилось настолько неожиданно, что я и охнуть не успел. Мне врезали по голове, и мир вокруг мгновенно померк.

Есть вещи, которые познаются только на собственном опыте. К ним относится прежде всего потеря сознания. Особенно странны ощущения, когда приходишь в себя: дезориентация и провал в памяти; ты не помнишь ни где тебя вырубили, ни как. Именно это я и почувствовал, очнувшись на вращающемся сиденье какого-то невообразимо смердящего автофургона.

— Очухался, лузер? — послышался голос, показавшийся мне смутно знакомым. — И как — приятные сны снились?

Я попытался пошевелить руками и ногами — без толку. Сперва подумалось, что меня разбил паралич, но потом оказалось, что я был накрепко привязан к шикарному кожаному сиденью с помощью ремней безопасности, срезанных с креплений. От этой сбруи и в её обычном состоянии нелегко избавиться, а уж когда тебя нарочно перетянули ремнями вдоль и поперёк как попало, освободиться нечего и думать.

Во рту ощущался вкус крови, от едкой вони хотелось блевать. Ароматов здесь был целый букет: тут тебе и дезинфицирующее средство, и освежитель воздуха — а над всем этим царил непобедимый запах скунса. Сначала я подумал, что уже ночь и на улице темно, но потом сообразил, что фургон стоит в гараже. В гараже Алека, находящемся на порядочном расстоянии от его дома. Так что я мог орать хоть до посинения — никто не услышит.

— Я устроил тебя на самом лучшем месте, — сообщил Алек. — Смотри — вращается!

И он пнул моё кресло, резко развернув меня к себе лицом. Алек сидел на заднем сиденье. Увидев выражение его глаз, я понял — плохи мои дела.

— Правда, это то самое сиденье, которое обгадил скунс, но для Джареда Мерсера чем сильнее воняет, тем лучше.

— Алек, что за дела?! За каким ты меня сюда приволок? Что тебе надо?

Он не ответил. Лишь улыбнулся, впрочем, улыбка его больше походила на гримасу. На оскал. Внезапно я понял, что предпочёл бы угодить под колёса этого самого фургона, чем сидеть внутри него.

— В школе, может, и считают, что выгнать вас — достаточное наказание, но у меня другое мнение, — прошипел Алек, вновь пиная моё кресло. Я сделал несколько полных кругов, пока он не остановил вращение, всадив в сиденье ногу.

— Выгнать? Ты о чём?

Но ещё один взгляд ему в лицо — и я всё понял. Боль в раскалывающейся голове запульсировала в бешеном тяжёлом ритме.

— Директор Диллер ничего тебе не сказал?

— Чего он мне не сказал? — ощерился Алек. Презрение в его голосе свидетельствовало о том, что ему ничего не известно. Вот теперь я всё понял: и как ему удалось так отлично сыграть свою роль, и почему его голос дрожал от неподдельной ярости, и почему лицо побагровело. Алек не ломал комедию, как мы, остальные заговорщики! Он думал, что это всё по-настоящему! М-да, всей школе, в том числе и ученикам, была хорошо знакома рассеянность нашего директора; его даже называли за глаза «Растяпа Диллер». Он портачил частенько, но не тогда, когда дело касалось чего-то важного. До сих пор.

— Всё это было только игрой! — попытался я объяснить. — Мы притворялись, чтобы выявить настоящих злоумышленников! Тебе же должны были рассказать об этом! Ты правда ничего не знаешь?!

— Да ты ни перед каким враньём не остановишься, лишь бы выкрутиться! Тьфу, противно на тебя смотреть!

Между Алеком и мной, кажется, пролегли световые годы — я не дотянулся бы до него, как бы ни старался. Он слишком глубоко погряз в своей ненависти, и ничто на свете не переубедило бы его. Вот теперь мне стало по-настоящему страшно. Так же страшно, как было на пылающем маяке, потому что Алек, судя по всему, переступил за грань.

— Алек, — сказал я спокойно, постаравшись спрятать свой страх подальше, — отпусти меня. Случилось недоразумение. Что бы ты ни задумал, потом ты пожалеешь. Развяжи меня и пошли отсюда.

— Чего захотел!

Он приподнялся и вытащил из-за спинки своего сиденья какой-то предмет. Что-то большое.

Это оказалась двадцатигаллоновая[15] бутыль из прозрачного пластика — такие используют в офисных кулерах для питьевой воды. Обычно мы забавлялись ими, играя с теннисными мячами: берёшь бутыль за горлышко, размахиваешься — и мяч улетает в светлую даль, чуть ли не за милю. Вот только верх у этой бутыли был срезан, а отверстие залеплено полосками скотча.

— Собственной микстурки отведать не хочешь? — Алек поднял бутыль, чтобы я мог лучше рассмотреть её содержимое. Я уже был напуган до такой степени, что вряд ли что-то могло устрашить меня ещё больше, однако при этом зрелище впал в настоящее отчаяние.

В бутыли роилось множество пчёл.

— У тебя аллергия на пчёл, да, Джаред? Сильная? — жизнерадостно осведомился он.

— Один укус... и я на том свете. — Показать бы ему мой медицинский браслет, но я, как обычно, оставил его дома.

— Вот как, один-единственный укус? И что тогда? Голова распухнет, как воздушный шарик, и лопнет? Язык станет фиолетовым? Глаза вытекут?

Я сглотнул.

— Типа того.

Услышав это, Алек обрадовался ещё больше. Он наслаждался моментом и ни о чём не задумывался. Он не задумывался о том, как горько раскается завтра в своём сегодняшнем поступке. А мне к тому времени станет всё равно, потому что до завтра я не доживу.

— Пожалуйста, Алек, — взмолился я. — Пожалуйста, я сделаю всё, что захочешь. Всё! Уеду из города. Уберусь к чёрту на рога, ты больше никогда меня не увидишь... только не выпускай пчёл!

— Да я вовсе и не собирался их выпускать.

Я испустил дрожащий вздох облегчения, но тут он прибавил:

— Если я их выпущу, они и меня, чего доброго, ужалят. — С этими словами он отодрал одну полоску скотча, закрывающего отверстие, оставив узкую щель длиной дюймов восемь. — Эти пчёлки — целиком и полностью твои!

Он обеими руками поднял бутыль, перевернул её кверху дном и одним плавным движением надел мне на голову.

В одно мгновение я оказался среди целого роя пчёл. Дюжина бестий вилась вокруг моей головы, садилась на щёки, шею, ползала по бровям, — смертоносные, словно пули. Я хотел закричать, но не мог — не осмеливался открыть рот, потому что пчёлы могли залететь внутрь и ужалить в глотку. Меня тогда удушат собственные разбухшие гланды. Я задрыгался, пробуя освободить руки, но ремни держали крепко. Задёргал плечами, но и тут не преуспел — сбросить с себя бутыль не удавалось, она лишь раскачивалась туда-сюда.

Сквозь прозрачные стенки мне был виден Алек, как если бы я смотрел изнутри аквариума. Он уже не смеялся, даже не улыбался. Выражение на его лице было почти таким же, как, наверно, у меня самого; но пойти на попятный он уже не мог.

Одна пчела присела мне на ухо. Я чувствовал, как она ползает по нему кругами, спускаясь всё ближе к отверстию. И наконец пчела протиснулась в ушной канал, вытянула хоботок, словно моё ухо было устьем цветка... Вот теперь и я шагнул за грань.

Я завопил. Меня уже не заботило, что пчёлы залетят в рот. Меня уже вообще ничто в мире не заботило. Существовал только мой страшный крик, эхом отражавшийся от стенок бутыли.

Гараж залил яркий свет, дверь фургона отъехала в сторону, но я едва отдавал себе в этом отчёт. Словно в тумане я видел, как Алека оттащили прочь. Я всё ещё кричал, когда с моей головы наконец сдёрнули бутыль и предо мной предстала Джоди — прекрасная, ужасная Джоди, а рядом с ней возвышался Тайсон. И даже после того, как от меня убрали смертельную бутыль, я продолжал вопить. Этот крик исходил из самых глубин моей души, и мне казалось, что я буду кричать вечно.

Из-за Алека.

Из-за пчёл.

А ещё из-за того, что на Тайсоне красовалась бейсболка с надписью «ТК».

К тому времени, когда Джоди с Тайсоном отвязали меня, Алека утащила куда-то группа ребят — не знаю, кто это был, я не видел их лиц.

— Сейчас ему за всё достанется, — сообщила Джоди.

Как только мои руки оказались на свободе, я схватился за лицо, за шею, ожидая нащупать несчётное число вздутий — следов от пчелиных жал... Но мне повезло. Пережитый ужас ушёл, оставив после себя дикую головную боль, крайнюю усталость и туман в мозгах. Я словно был не здесь, наблюдал за всем со стороны. Наверно, мне просто очень хотелось очутиться где-нибудь в другом месте...

Я поплёлся за своими спасителями вниз по склону, прочь от дома Алека. Надо было бы пойти домой, но силы у меня оставались лишь на то, чтобы безвольно следовать за другими.

— Вообще-то, я к этим делам никаким боком, — прошептал Тайсон, когда мы немного отстали от Джоди и она не могла нас слышать. — Это правда, поверь мне!

— Я тебе верю.

— Я ничего не делал, вообще ничего! Это правда, поверь мне!

— Верю.

— Она мне только сегодня сказала. Да я бы лучше сдох, чем надел эту кепку, если бы мы с Джоди не встречались, это правда, поверь мне!

— Верю.

Судя по всему, Тайсону было труднее убедить себя самого, чем меня.

— Куда они уволокли Алека? — спросил я у Джоди.

— А сам как думаешь?

Оказывается, мы направлялись на Погост. Дряхлый буксир по-прежнему покоился на ржавых козлах у края стены-волнолома. Вслед за своими провожатыми я забрался в брюхо мёртвого судна, где и обнаружил остальных участников драмы. Да не каких-нибудь жалких семь-восемь человек. И даже не десяток. Их было не меньше тридцати, а то и больше — в основном ребята из младших классов, среди которых затесалась парочка-другая учащихся старшей школы. И все до единого с гордостью носили свои мерзкие кепки. Час был поздний, и странноватый перевёрнутый «чердак» трюма освещался дюжиной карманных фонариков. В их лучах, направленных под самыми разными углами, на лица ложились причудливые тени, отчего все собравшиеся смахивали на чудовищ Франкенштейна.

Завидев меня, все кинулись навстречу. Раздались возгласы:

— Привет, Джаред! Вот здорово, что ты тоже здесь!

И так далее. Они вскинули растопыренные ладони, ожидая, что я хлопну по ним; и когда я этого не сделал, принялись трепать меня по плечам и спине. Я прошёл в нос судна, к их предводителю. Им оказался Бретт Уотли.

— Я знал, что рано или поздно ты присоединишься к нам, — проговорил он. Бретт стоял лицом к остальной толпе, напыщенно скрестив на груди руки и упёршись ногами в сходящиеся под острым углом борта. Лосяра Сан-Джорджио тоже был здесь — его массивная фигура таилась в полумраке. Как всегда, его присутствие усиливало горький привкус этой сцены. За спиной Бретта возвышался вертикальный столб, поддерживающий верхнюю палубу. К столбу был привязан Алек, вернее, то, что от него осталось.

Не знаю, что они с ним сотворили, но управились они быстро. Одежда Алека была покрыта слоем грязи — точнее, я надеялся, что это грязь. Лицо распухло, многочисленные ссадины сочились кровью.

Я повернулся к Лосяре:

— Вы же подрядились к нему в телохранители!

Лосяра шевельнул бровями:

— А мы были двойными агентами.

— Моя идея, — похвалился Бретт.

У меня в голове по-прежнему грохал барабан, в ушах жужжали пчёлы. Всё, чего мне хотелось — это забиться в уголок, свернуться клубочком, и пусть всё катится куда подальше, но... Вид избитого в мочало Алека отрезвил меня и вернул ясность мышлению.

— А почему вы уверены, что Алек не расскажет всем, кто его так отделал?

— Не расскажет, — ответила Джоди, — потому что знает — если наябедничает, ему же хуже будет.

— Ага! — поддакнул Бретт. — Алек выплатил свой долг обществу. И теперь если он не будет цепляться к нам, мы не станем цепляться к нему.

Что-то мне в это с трудом верилось.

— Как видишь, твоё создание переросло своего создателя, Джаред, — выспренне промолвил Бретт.

— И бороться с ним не имеет смысла, — добавила Джоди, занимая своё место подле Бретта. Значит, теперь запевает этот дуэт, как когда-то мы с Шерил. Но в то время как мной и Шерил двигала обида, этой парочкой движет ненависть. Её можно было почувствовать — она окутывала их, словно аура. От неё исходило зловоние, столь же сильное, как от скунса.

— Алек думал, что это ты над ним издеваешься! — гоготнул Бретт. — Тупица ни фига не догонял!

— Это были мои волосы в стакане с содовой, — сказал Джексон Бельмонт.

— А подложил их туда я! — похвастался Дж. Дж. Уэлш, подрабатывавший в ярмарочном кафе.

— Я дала ребятам скунса, — сказала Джоди.

— А мы подкинули его в фургон, — подхватили близнецы Рэнгли.

— Здорово я придумала с «Лунным клеем», правда? — сказала Анджела Уиндхэм.

— А у меня после болезни оставался пенициллин... — проговорила Венди Горман.

Я не успевал крутить головой. Все, все они были замешаны в издевательствах над Алеком! И все как один гордились этим.

— Мы — твой последний и самый мощный бастион в борьбе против вселенского зла! — злорадно оскалился Бретт.

Я покачал головой.

— Томми Ли Джонс, «Люди в чёрном». Бретт, у тебя по-прежнему не хватает ума придумать что-нибудь своё.

Тот лишь плечами пожал.

— Если так и будешь взращивать в себе ненависть, — сказал я, — смотри, как бы она не вцепилась в твой собственный зад.

Бретта не проняло.

— Наша ненависть — справедливая ненависть! — выпалил он.

Справедливая ненависть? Ну и ну.

— Оксюморон, — сказал я.

Вот теперь он среагировал.

— Как ты меня назвал?!

Джоди успела удержать его прежде, чем он накинулся на меня.

— Оксюморон — это когда два понятия вместе противоречат друг другу. Как, например, «умный дурак».

Я сам думал об этом не далее, как позавчера. Ненависть гнала это стадо вовсю-баранов прямиком к обрыву. Проветрить бы им мозги, но чем и как?

Я повернулся к Тайсону:

— И как тебе всё это? Нормально?

Если бы его плечи сейчас поникли ещё хоть немного, они улеглись бы на пол.

— Не... не то чтобы... — промямлил он.

Понимаю — я должен бы разозлиться на него, но не разозлился. Я ведь знал, кто он, через что прошёл. Он проделал путь от никому не нужного изгоя до человека, с которым считаются. Даже встречается теперь с девушкой своей мечты. Сегодня его попросили продать душу, тем самым сохранив свой новый жизненный статус. Я понимал — Тайсон разрывается на части. И всё же — я заметил это — он снял с головы шапку с надписью «ТК».

Я взглянул на Алека. Он, конечно, слышал наш разговор. Даже несмотря на то, что его подбитые глаза превратились в узкие щёлки, он внимательно наблюдал за всем происходящим. Правда, когда я приблизился к нему, он отвёл взгляд в сторону, не в силах смотреть мне в лицо. Я прекрасно понимал, какие чувства сейчас владеют им: стыд передо мной и ненависть к остальным. У него не только физиономия сейчас истерзана, но и душа, потому что он побывал за чертой. Он пытался убить человека, и память об этом не даст ему покоя до конца его дней.

Я приблизился к пленнику. Во мне бушевали противоречивые эмоции: отвращение, жалость, гнев — но над всем царило одно, самое искреннее чувство, и я понимал, что Алеку очень важно о нём услышать.

— Я прощаю тебя, — сказал я. Он отвернулся, но я схватил его за подбородок и заставил смотреть себе в глаза. — Слушай меня, паршивый ты сукин сын! Я понимаю, почему ты так со мной поступил. Я прощаю тебя. — И убрал руку, но на этот раз он не отвернулся, а продолжал смотреть мне в глаза.

— Я очень сожалею, — еле слышно пробормотал он.

Я кивнул:

— Извинение принято, — затем развернулся к Бретту и громко, чтобы услышали все, сказал: — Всё кончено.

— Как бы не так! — ощерился Бретт. Он сейчас был в своей стихии, власть ударила ему в голову — как раз туда, где у него вместо мозга помещался кусок колбасного фарша.

— В этом городе до черта подонков, которых необходимо научить уму-разуму, — поддержала Джоди.

— Мы тут и списки составили, — прогудел Лосяра.

— Во, точно! — сказал Бретт. — Целую кучу списков. И каждый, кто в них значится, получит своё по полной программе!

Из-за моей спины послышался голос шахматистки:

— Джаред, мы делаем доброе дело. Скоро сам убедишься.

— Угу, — сказал Томми Николс. — Пусть они теперь дважды подумают, прежде чем сделать что-то, что нам не понравится!

— Да кто вы такие, чтобы судить других? — возмутился я. — Кто дал вам право выносить приговоры?!

— Ты дал, Джаред, — ответила Джоди. — Это ведь полностью была твоя идея, забыл? Вот почему мы разгромили дом Грина — в отместку за тебя. Вот почему спасли тебя от Алека. И вот почему мы привели тебя сюда.

При этих словах кровь в моих жилах вскипела. Да, я натворил в своё время глупостей, но нечего на меня всех собак вешать! Почему я должен нести ответственность за их дела? Я, может, и стоял у истоков Теневого клуба, но ведь это они вдохнули в него новую жизнь! Я хотел было возмутиться, но тут до меня вдруг дошло: видимо, я имею некую мистическую власть над этим клубом; пришла пора воспользоваться этой властью.

Я подошёл к Бретту и сказал:

— Я основал Теневой клуб, и я же его распустил. Сними с башки эту дурацкую шапку! — Я сбил бейсболку с головы Бретта. Он одним ударом впечатал меня в стенку трюма. Буксир покачнулся на своих козлах.

— Да ты нам вообще на фиг не нужен! — выплюнул Бретт, сграбастал меня за грудки и швырнул к другому борту. Зрители шарахнулись в стороны. — Сечёшь теперь, тупица?

Я ответил ему ударом в челюсть. Это тормознуло его, но лишь на секунду. Он снова схватил меня и бросил на противоположный борт.

Окружающий мир сдвинулся со своего места.

Усталость металла. Так это называется, когда железо крошится и тяжесть, которую оно поддерживало, срывается и падает, забирая с собой немало жизней. Иначе и быть не могло — старый буксир, в трюм которого набилась куча народу, не выдержал. Раздалось кряхтенье деревянной обшивки, затем треск ломающегося металла и приглушённый звон, когда обломки ударились о землю. А затем ржавые козлы, на которых стоял буксир, подкосились, и судно с сокрушительным грохотом завалилось на бок.

Мне в жизни не случалось пережить землетрясение, но я вполне могу себе его представить — наверно, ощущения те же самые. Буксир кренился то на один борт, то на другой, пока наконец не утихомирился. Три десятка ребят швыряло то туда, то сюда, но что самое интересное — никто не закричал. В чрезвычайной ситуации люди хранят молчание, по крайней мере, до тех пор пока не успели осмыслить, что ждёт их впереди. Слышались лишь охи и стоны — это когда кто-нибудь из ребят врезался головой в обшивку. Самое смешное: когда находишься в трюме лёгшего на борт судна, трудно определить, где же низ. Как будто мало было всяких странностей, вроде сходящегося под углом пола; теперь, когда буксир упал на бок, я совсем потерял ориентировку и равновесие. Попробовав встать, я свалился, будто пьяный.

Все попытались сбиться вместе в кучку. Никто не понял, что произошло — кроме меня. Дыра, через которую мы проникли на судно, теперь оказалась в полу, обращённая к бетону. То есть путь наружу, по идее, должен быть закрыт. Однако, к своему удивлению, я увидел, что через отверстие в трюм продолжает проникать свет, причём, фактически, в большем объёме, чем до катастрофы.

— Не шевелиться! — гаркнул я, и, представьте, на мгновение все послушались. Может, мы бы и выбрались из переделки, если бы не Бретт, находившийся позади меня, около Алека. Он рванулся к дыре, сметая с дороги и меня, и всех остальных, кто попадался на пути его панического бегства. Достигнув отверстия в кормовой части буксира, он прыгнул в него и... исчез. Упал, словно воздушный десантник с самолёта. Затем до наших ушей донёсся отдалённый ошалелый вопль, прерванный всплеском воды. Мои подозрения подтвердились: когда козлы сломались и буксир свалился на землю, его корма соскользнула с волнолома и нависала теперь над водой за его краем. Положение было критическим, ведь мы не могли определить, как долго буксир продержится на краю стенки прежде чем обрушится в море.

— Не двигаться! — снова заорал я, но Бретт уже открыл дорогу панике. Теперь, осознав степень опасности, ребята с криками, перепрыгивая друг через друга, кинулись к дыре.

— Прекратите! — надрывался я. — Вы что, не понимаете? Нам надо собраться на носу, иначе...

Затрещали доски — буксир слегка подвинулся. И всё равно ополоумевшие от страха люди толклись около дырки и один за другим прыгали вниз, в воду старой марины, рассудив, что это лучше, чем застрять в трюме буксира. Вероятно, что-то похожее происходит, когда три десятка человек пытаются выскочить из готового оборваться лифта.

Наверно, я тоже впал в панику, потому что застыл, как примороженный, не зная, что делать. А вот Тайсон — и это я буду помнить всегда — не потерял присутствия духа. Нет сомнения: он ясно видел целостную картину, потому что схватил меня за плечи и встряхнул, чтобы вывести из ступора.

— Надо отвязать Алека, — приказал он, глядя мне прямо в глаза.

Этот взгляд сказал мне всё. Теперь и до меня дошло: буксир каким-то чудом удерживался в неустойчивом равновесии на краю волнолома; мечущиеся в трюме люди раскачивали его, и судно скоро и неизбежно свалится со стены; а это значит, что положение станет совсем аховым. Если мы не отвяжем Алека сейчас, другого шанса нам может и не представиться.

Вот поэтому в то время как другие ребята толклись вокруг дыры, мы с Тайсоном принялись освобождать Алека. К счастью, узлы вязали не моряки; так что мы потянули, подёргали, и верёвки поддались. У Алека оставалось не слишком-то много энергии, правда, её вполне хватало, чтобы кряхтеть и жаловаться всё то время, что мы возились с ним — он видел только собственную беду, общая страшная опасность от него ускользала. В тот момент, когда мы развязали последний узел и Алек распрямил затёкшие руки-ноги, буксир опять подвинулся, снова затрещала деревянная обшивка...

— Хватайтесь за балку! — вскрикнул я и показал пример, уцепившись за столб, к которому был привязан Алек. В трюме потемнело, мир накренился, и земное тяготение взяло своё. В моём мозгу так и отпечаталась странная сюрреалистическая картинка: два десятка детей парят посреди пустого корабельного трюма в состоянии невесомости. В этот ужасный миг время, казалось, остановилось... а потом буксир ударился о воду, и оно вновь помчалось вскачь.

Меня оторвало от столба. Плечом я врезался в шпангоут — не настолько сильно, чтобы рука сломалась, но синячище будет ого-го... если я доживу до его появления. Теперь в трюм через дыру поступал не свет, а вода, фонтанируя, словно гейзер. Она заполнила корму в считанные секунды. Трюм освещался теперь только лучами ручных фонариков — ребята, убегая, побросали их на пол, и те теперь валялись как попало, лучи в разные стороны. Я подхватил один из них и направил луч в корму. Сколько в трюме осталось человек? Сколько успело выскочить? Что если кто-то потерял сознание от удара и так и валяется там, на корме, под водой? И даже ещё хуже: что если буксир упал прямо на тех бедолаг, которые бултыхались в воде под стеной? Ответов на эти вопросы я дать не мог.

Из самой широкой части трюма наверх вела железная лестница с перекладинами и упиралась в закрытый люк, который, как я предположил, выходил на главную палубу буксира.

— Туда! — скомандовал я, указывая лучом на лестницу. Когда я перевёл фонарик обратно на корму, уровень воды поднялся выше. Теперь вся задняя часть судна была затоплена. Ребята, остававшиеся там, брели к лестнице по колено в воде; вода залила мои ступни, промочила кроссовки. И тут опять послышался тот же ужасный деревянный треск — судно перестало крениться, выпрямилось, отчего корма осела ещё глубже. Те немногие, кто до этого ещё не вопил, теперь зашлись криком.

Первый человек достиг трапа и принялся карабкаться вверх.

— По одному, по одному! — орал я, но, само собой, никто меня не слушал. Когда вас охватывает паника, первой жертвой всегда падает здравый смысл. Люди лезли по головам, толкались, лягались, каждый стремился взобраться по трапу раньше других — словом, всё точно так же, как было у дыры в борту до падения судна.

Парнишка, первым достигший люка, толкнул его, но тот и не думал подаваться.

— Не открывается! — завизжал он. — Он заколочен! Заколочен! Мы все утонем!

— Толкай опять! — сказал я. — Да как следует!

Когда он толкнул сильнее и деревянная крышка загремела, я определил по звуку, что она не заколочена. Скорее всего просто заперта на замок сверху; но, так же как и всё остальное на этом старичке, замок наверняка полностью проржавел за долгие годы на солёном ветру.

Теперь на верху трапа гнездились уже трое, и все трое толкали люк плечами и руками. Наконец, замок слетел, и люк распахнулся, впуская внутрь волшебный дневной свет. Вода дошла уже мне до колен; в трюме становилось всё темнее и темнее по мере того, как фонарики уходили под воду и гасли. Как только люк открылся, ребята на трапе тут же начали протискиваться в него, за ними последовали остальные.

Вода дошла мне до пояса и продолжала быстро подниматься, поступая не только через дыру в борту, но и через многочисленные щели между сгнившими досками обшивки, — а в трюме оставалось ещё не меньше десятка человек.

Пробираясь мимо, никто из них не смотрел на меня — их взгляды были прикованы к лестнице и свободе. Тайсон всё это время стоял рядом, держась одной рукой за трап, а другой подсаживая ребят на перекладину. Последней наверх отправилась та самая шахматистка, что пыталась вдохновить меня на «подвиги» против Алека.

«Шах и мат», — хотел я сказать ей, но не сказал; просто подсадил девчонку на трап.

Вода дошла уже мне до груди, и только теперь я почувствовал, какая она холодная. Все мышцы застыли и стянулись в узлы, как при шоке. А я-то думал, мол, бр-р, какой собачий холод, — тогда в октябре, когда нам с Тайсоном выпало побултыхаться в океане. Да это просто майский день по сравнению с нынешней водичкой!

Когда остальные покинули судно и в трюме остались только мы с Тайсоном... Стоп, как это — мы с Тайсоном? Меня затопил страх — быстрее, чем буксир заполнялся водой.

Алека около трапа не было.

Я сказал об этом Тайсону, тот секунду поколебался. Вода поднялась мне до подмышек.

— Должно быть, он уже вылез. Так ведь? Мы всех проводили наверх. Конечно, он уже там.

— Но кто-то же из нас должен был его увидеть!

Не теряя времени, я нырнул в трюм тонущего судна, в самую глубину, но в мутной воде рассмотреть что-либо было трудно, даже подсвечивая себе фонариком. Видны были лишь доски, погасшие фонарики да бейсболки — ох, сколько же их, этих бейсболок... — после чего мой фонарик закоротило, и я очутился в темноте.

Воздуха в лёгких оставалось совсем чуть-чуть, и тут я понял, что его не хватит, чтобы вернуться обратно к трапу. Я поплыл вперёд — грудь разрывалась на части, в голове словно кто-то колотил огромным молотом — и, достигнув того места, где, как я полагал, находился трап, устремился вверх, но приложился теменем о бимс, при этом по-прежнему оставаясь под водой.

«Из трюма вышел весь воздух!» — подумал я. Буксир ушёл теперь под воду полностью. Какая у старой марины глубина? До дна далеко? Если я всё же отыщу люк, сколько мне придётся плыть, чтобы достичь поверхности? Двадцать футов? Сто? Лёгкие грозили вот-вот лопнуть, и я гнал себя вперёд, то и дело стукаясь лбом о доски; и наконец вынырнул в воздушном кармане, совершенно тёмном, хоть глаз выколи. Откашливаясь, отплёвываясь, хватая ртом воздух, я пытался собраться с мыслями. Без понятия, где нахожусь. Но чуть успокоившись и отдышавшись, я услышал рядом чьё-то сопение.

— Алек?

— Оставь меня в покое!

Голос его звучал так, как если бы Алек говорил сквозь сцепленные зубы. Неудивительно — я и сам вовсю стиснул челюсти, не то если так лязгать, пломбы из зубов повылетают. Я пощупал ладонями вокруг себя и сообразил, где мы — в самом носу буксира, здесь ещё сохранилось немного воздуха.

— Валим отсюда, — сказал я. — Люк всего футах в десяти внизу. Раз плюнуть!

— Ну и вали, — отрезал Алек.

Я замёрз до чёртиков, я с ума сходил от страха, а тут ещё изволь возиться с этим неразумным дитятей! Потому что Алек вёл себя в точности как малыш-пятилетка в припадке детской истерики.

— Алек!

— Хочешь знать, почему мы переехали сюда? Хочешь?!

— Алек, сейчас не время для душеспасительных бесед!

— Потому что там тоже все ненавидели меня! Мы переехали сюда, потому что я хотел начать с чистого листа, в месте, где меня никто не знает.

— Тебя не все ненавидят — только половина. — Я сам себе не верил, что втянулся в этот дурацкий разговор. — Слушай, а ты не мог бы заткнуться на пару минут, а? Или сколько там тебе понадобится, чтобы спасти собственную шкуру.

— Чтоб им всем утонуть! — сказал он. — Всем до единого!

— Прекрати! Не смей даже думать так! Потому что если хотя бы один из них утонул, ты никогда не простишь себе, что пожелал этого!

— Если они не утонут, — процедил Алек, — тогда лучше мне самому пойти ко дну.

Рядом со мной раздался всплеск, и я ощутил, как меня что-то задело. На краткий абсурдный миг я вообразил, будто это акула, но оно, вынырнув на поверхность, принялось бурно дышать.

— Джаред, — выговорил Тайсон, выхаркнув воду из лёгких. — Я почувствовал, как ты проплыл мимо меня. Ты промахнулся, люк вон там!

— Да я уже как-то и сам понял.

— Я тебя прибью за то, что не научил меня плавать под водой, — пригрозил Тайсон.

— Мы просто ещё не дошли до этой стадии обучения, — пояснил я. — Алек, кстати, тоже здесь. — Я дёрнул головой и ударился теменем о подозрительно свободно болтающийся стальной бимс.

— Так что — так и будем торчать здесь, пока не утонем? — поинтересовался Тайсон. — Хороший план, мне нравится. Ты придумал?

— Да видишь, наш Алек исходит жалостью к себе, — проинформировал я. — Он, видите ли, что желает умереть.

Я слышал, как у Тайсона стучат зубы.

— А что, его желание очень даже может исполниться.

И тут я почувствовал, как старый буксир ударился о морское дно и опять накренился. От толчка разболтанный бимс выбило, и, падая, он зацепил за моё плечо. Послышался вскрик — железяка свалилась прямо на Алека, тот под её тяжестью ушёл под воду. Внезапно эта самая вода, до сих пор доходившая мне до шеи, поднялась до подбородка.

— Тайсон! — завопил я.

— Я в порядке! — заверил тот. — А вот Алек...

— Алек! — Ответа не последовало. — Алек!

Но мой вскрик захлебнулся, потому что из воздушного кармана одним махом вышел весь воздух, и старый буксир содрогнулся, как будто испустил последний вздох.

Я бы с радостью поведал вам, как мы с Тайсоном совершили подвиг и геройски спасли жизнь Алека... но я не могу этого сделать.

Путешествие старого буксира на дно морское вряд ли сопоставимо с гибелью «Титаника» — не те масштабы. Собственно говоря, люк оказался под поверхностью всего на несколько футов, а рулевая рубка судёнышка так и торчала над водой, словно надстройка подлодки. Но понимаете, в чём дело: неважно, сколько у тебя над головой воды; утонуть с лёгкостью можно как на глубине в сто футов, так и на глубине в один фут.

Я проскочил сквозь люк и не успел опомниться, как почти сразу же вынырнул на поверхность. Глаза быстро приспособились к свету; осмотревшись, я обнаружил, что другие ребята уже в безопасности — вон, теснятся на краю причала всего в каких-то двадцати футах от меня. Вид у них был как у стаи мокрых бродячих псов.

— Эй, нам нужна помощь! — крикнул я. — Алек всё ещё под водой! Его придавило балкой! Может... может, он уже мёртв...

Но никто не двинулся с места — ни единая душа. Я рассвирепел, но не сказать чтобы удивился. Ребята только что спаслись от смерти, и им вовсе не хотелось вновь тащиться за ней на глубину.

Первым подал голос Бретт.

— Так ведь засосёт! — вякнул он, цепляясь за причальную стойку, словно рыба-прилипала. — Надо держаться подальше, а то засосёт!

— Идиот, буксир уже на дне!

Однако помощи мы так и не дождались. Тайсон... Ну что с него возьмёшь, пловец он никудышный. Тайсон только и способен был, что молотить руками и ногами, лишь бы оставаться на плаву.

Дрожа от холода, я сделал несколько глубоких вдохов и устремился вниз один. Лёгкие выдержали столько, сколько было необходимо — минуту, может, чуть больше. Затем я вынырнул; остальные молча наблюдали, как я выплываю из-за рубки старого буксира. Тайсон, до этого момента дожидавшийся меня, устало погрёб по-собачьи к причалу. Мне же предстояло выполнить куда более мрачную задачу. Одной рукой обхватив бездыханное тело Алека, я потащил его к тому же причалу — так же как несколько месяцев назад тащил на себе Тайсона. Только на этот раз мой груз не отбивался и не пытался меня утопить. Когда я проплыл так половину расстояния, несколько других ребят спрыгнули в воду на помощь. Мы выволокли Алека на причал. Вот уж никогда не думал, что человеческое тело может быть таким тяжёлым, таким неподатливым! Голова Алека с глухим стуком ударилась о доски настила, изо рта хлынула вода. Губы у него были синюшные, а глаза полуоткрыты. Не знаю, видел ли кто из других ребят раньше мёртвое тело; если и видел, то, конечно, в более нормальных обстоятельствах — например, на похоронах в церкви, окружённое цветами и в сопровождении органной музыки. Половина присутствующих лишь ошеломлённо таращила глаза, остальные, те, у кого не хватало духу, смотрели в сторону. Я сделал утопленнику искусственное дыхание рот-в-рот, но ничто не помогло. Наконец, я сдался, отступил и повернулся к толпе.

— Ну вот, вы получили, что хотели, — сказал я продрогшим членам Теневого клуба. — Больше Алек Смартц не доставит вам хлопот.

Никто не произнёс ни слова. Бретт, казалось, едва не хлопнулся в обморок — он пошатнулся, но удержался на ногах, а затем повернулся и со всех ног помчался прочь.

— Мы... нам... так жаль... — пробормотал Томми Николс. Он считался лучшим учеником девятого класса, пока не появился Алек. — Правда... жаль...

— Ах вам жаль? — По мере того, как я говорил, мой голос набирал силу. — Вы это его родителям скажите. Может, им от этого легче станет, как думаете? — Глаза у всех были мокры, и я не мог с точностью определить, отчего — от слёз или от морской воды. — Вы теперь будете до конца ваших жалких жизней раскаиваться. Вы все! И знаете, что я вам скажу? С годами будет только тяжелее.

И тут Томми разрыдался.

— Ужасно... ужасно... — твердил он. — Я так... ужасно...

Тайсон уже вскарабкался на причал и пытался восстановить дыхание. Взгляд его был прикован к телу Алека.

— Надо закрыть ему глаза, — проговорил он. — Не годится, чтобы они вот так... открытые...

Я посмотрел по сторонам и нашёл некую девицу — та похоже, старалась спрятаться за спинами других, делая вид, что она здесь ни при чём, она только зритель, а вовсе не виновник.

— Джоди, а ну давай сюда! — скомандовал я. — Закрой ему глаза.

— Не-е... — робко протянула она. — Лучше ты...

— Это твой долг, Джоди! — прогремел Тайсон, и в голосе его звучала сталь, чего я никогда не слышал прежде. — Ты должна это сделать, иначе нет тебе прощения!

Джоди ничего не оставалось, как выступить вперёд. Ребята шарахнулись в стороны, словно она в одночасье стала неприкасаемой. Под направленными на неё взорами Джоди опустилась на колени перед телом Алека. Теперь плакали уже многие — кто в голос, кто еле слышно всхлипывая. Джоди последний раз обвела всех взглядом, словно надеясь, что кто-нибудь избавит её от этой тягостной обязанности, но никто не проявил желания. Тогда она, всё так же на коленях, протянула руку к полуоткрытым глазам Алека Смартца, и в тот миг, когда она почти коснулась его век, Алек произнёс:

— Лапы прочь от моего лица!

Вот это был кадр! Достойный рекламы «Кодака». Джоди завизжала, и мне даже показалось, что кожа на её лице обтянулась, как бывает при сильном ускорении в кабине реактивного истребителя. Она отпрянула, поскользнулась и с шумом и плеском брякнулась на мокрые неструганые доски настила. Надеюсь, она вогнала себе в зад чувствительное количество заноз.

Как уже упоминалось, я бы и рад похвастать, как мы с Тайсоном совершили героический поступок и спасли Алека, но хвалиться нечем. Потому что Алек в спасении не нуждался. В плавании, как и почти во всём остальном, он тоже был мастером. Да, его придавило упавшим бимсом, но он освободился самостоятельно и в тот момент, когда из воздушного кармана вышел воздух, Алек как раз оказался около люка; так что он проскочил через него раньше нас и спрятался в рулевой рубке. К счастью, на меня снизошло поистине божественное озарение, в результате которого Алек превратился в ту самую столь востребованную серебряную пулю. Пулю, которая была нам нужна, чтобы нанести смертельный удар чудовищу по имени Теневой клуб.

Алек с готовностью согласился сыграть роль утопленника. Ещё бы — цель будет достигнута, а помирать при этом не потребуется. Самой трудной для него задачей в нашей маленькой комедии было не моргать и не ойкнуть, когда его голова стукнулась о доски причала, но он справился блестяще. Честное слово, я и сам на секунду поверил, что он мёртв.

— Не смешно! — возмутилась шахматистка, когда Алек поднялся на ноги.

— А мы и не собирались вас веселить, — отрезал я.

Джоди тоже встала.

— Вот психи, — прошипела она. — Да вы оба больные на всю голову!

Я не выдержал и расхохотался, но мой смех быстро пошёл на убыль. Подумать только — она искренне считала, что это мы с Алеком ненормальные!

— Надеешься, ваша выходка что-нибудь изменит? — презрительно продолжала Джоди. — Напрасно. У Теневого клуба ещё дел непочатый край!

Я покачал головой.

— Теневой клуб приказал долго жить.

Она оглянулась вокруг, не уверенная, есть ли у неё поддержка, затем вперилась в нас глазами. Вот так мы и стояли друг против друга, как будто между нами пролегла невидимая черта.

— Кто из вас считает, что Теневой клуб мёртв? — спросил я.

Всё равно что задать трудную задачку на уроке математики. Все стояли и переглядывались, никто не хотел сделать первый ход. И тогда Томми Николс, который всегда первым находил правильный ответ на самые заковыристые вопросы, сделал шаг вперёд. За ним последовал кто-то ещё, за тем — ещё, и в конце концов почти вся толпа перекочевала к нам с Алеком и Тайсоном. Нет, не стану грешить против правды — Джоди не оказалась в одиночестве; при ней осталось человек пять-шесть. Думаю, всегда найдутся люди, для которых вкус ненависти слишком сладок, и так просто они от этого блюда не откажутся. Зато остальные... ну, скажем так, потеряли аппетит.

Джоди перевела холодный взгляд с меня на Тайсона. Глаза её чуть смягчились.

— Ты ему ничего не должен, Тайсон, — сказала она. — Тебе ни к чему делать вид, что ты на его стороне.

Тайсон пожал плечами.

— Из того, что мы с тобой пару раз прогулялись в город, вовсе не следует, что теперь я обязан встать на твою.

Полиция прибыла тихо и незаметно — ни сирен, ни суматохи. Всего одна патрульная машина. Оказывается, кто-то из жителей домов на склоне холма позвонил и рассказал, что тут корабли с неба падают. К тому времени как полицейские нашли нас, половина ребят, включая Джоди, уже разбежалась, а оставшиеся были готовы признаться во всех своих бесславных деяниях. Однако этим ребятам требовалась беседа не с полицией, а с собственными родителями. А также с мистером Грином. Они обязаны были пойти в его разгромленное жилище и повиниться во всём. Лучше вообще не впутывать сюда полицию, иначе хлопот не оберёшься. Ещё и пресса добавит. Ну и какая от всей этой шумихи будет польза?

Единственная личность, которую бы я с удовольствием сдал копам — это Джоди Латтимер, но когда полицейский приблизился к нам, я понял, что из этого ничего не выйдет.

— Джаред Мерсер, — сказал шериф Латтимер. — Чего и следовало ожидать. — Он перевёл взгляд на кучку ребят, изо всех сил старавшихся не трястись. — Что тут произошло?

— Старый буксир свалился, — доложил я. — Ветром сдуло. Мы видели, как он падал.

— А почему вы все такие мокрые?

— А у нас тут клуб моржей, — быстро нашёлся Алек. — Мы про них в новостях слышали. Ну, вы знаете — люди, которые купаются в морозы. Вот мы и решили попробовать.

— Отстой, — высказал своё мнение Тайсон.

Шериф Латтимер несколько секунд пристально изучал его.

— Сдаётся мне, я видел тебя с моей дочерью?

— Больше не повторится, сэр!

— Отлично.

Он задал ещё несколько вопросов, но в конце концов махнул на нас рукой — подумаешь, горстка детишек затеяла какие-то глупые забавы в Президентский день. Понимаю, я должен бы стыдиться, когда, глядя в глаза отцу Джоди, врал ему напропалую; но я на своём веку успел побыть и хорошим парнем, и плохим, и у обоих кое-чему научился. Например, что «честность лучше всего», исключая те моменты, когда предпочтительнее соврать. Зная по собственному опыту, на что могут пойти родители ради своих отпрысков, я решил, что сейчас не время и не место для того, чтобы открыть мистеру Латтимеру правду о его дочери.

Он предложил нам развезти всех по домам, но приглашение приняли лишь немногие. Сами понимаете — уж лучше дрожать от холода в мокрой одежде, чем явиться домой в полицейской машине.

Шериф с частью ребят уехали, а остальные молча разбрелись по домам. Мы с Тайсоном и Алеком немного задержались у наглухо заколоченного ларька с рыбачьим снаряжением.

— Слушай, а это было так необходимо — делать мне искусственное дыхание рот-в-рот? — поинтересовался Алек.

Я содрогнулся при воспоминании.

— А что ещё оставалось? На что только не пойдёшь ради достоверности. Уж поверь, удовольствие было ещё то.

Тайсон обнял себя руками — здесь здорово дуло, холод пробирал насквозь.

— Как думаешь — твоя мама приготовила что-нибудь вкусненькое на обед? — спросил он.

Я засмеялся. Мама даже на День благодарения не сильно разгонялась с готовкой, а сегодня был всего лишь Президентский день.

— А ты сам как думаешь? — задал я встречный вопрос.

Тайсон вздохнул.

— Небось опять пицца или еда на вынос...

Я повернулся и взглянул на останки буксира. Рубка пока ещё высилась над водой, но придёт прилив и накроет её.

Затем я обернулся к Алеку. Вид у того был... М-да. Здорово ему досталось, вон, вся морда заплыла. Что бы вы сказали парню, который пару часов назад пытался вас убить, а потом сам чуть не погиб?

— Пойдём к нам, Алек, — вот что сказал я. — Посидишь немного у нас. А?

— Да нет, что-то не хочется. — Но он промок до нитки, а тут ещё холодный резкий ветер... Алек взглянул на дорогу, прикинул, что до своего дома ему куда дальше, чем до нашего...

— Ладно, разве что ненадолго, — сказал он.

Правильно говорят: в шторм хороша любая гавань.

Наутро злобно растрезвонился будильник, и после того как я, практически не просыпаясь, раз пять нажал на кнопку «повтор сигнала», мама пришла сгонять меня с постели. Опять настало самое обычное утро, как будто накануне не случилось ничего экстраординарного; единственным напоминанием о вчерашних событиях служили лишь синяки да ноющие мускулы.

Тайсон не терял времени даром — он уже сидел за столом и уплетал хлопья. Папа по привычке бормотал что-то себе под нос, проводя свой ежедневный неизменный ритуал поиска автомобильных ключей.

После происшедшего накануне мне так и мерещилось, что планета должна перестать вращаться на своей оси; но вторник пришёл во всей своей будничной нормальности, что полностью шло вразрез с моим восприятием мира. К счастью, по крайней мере у солнца хватило такта целый день прятаться за пеленой облаков.

В школе тоже всё было как всегда: уроки ползли себе черепашьим шагом; и хотя я несколько раз сталкивался с ребятами — участниками вчерашних событий, мы делали вид, что не знаем друг друга.

На перемене перед вторым уроком я заглянул в кабинет мистера Грина, толком не зная, что же мне ему сказать. Он заслуживал того, чтобы узнать всю историю целиком, вот только я ещё не был готов заново пережить всё случившееся. Судя по виду завуча, ему этого тоже не очень-то хотелось. Он выглядел постаревшим. Вернее, не то чтобы постаревшим, а каким-то замученным, ссутулившимся, как будто ни дух его, ни тело не желали больше сопротивляться земному тяготению. Интересно, а как выгляжу сейчас я сам? Наверняка не лучше.

— У меня добрая весть. Теневой клуб получил свою серебряную пулю, а заодно и осиновый кол в сердце.

Мистер Грин поднял на меня глаза, выражавшие подозрительную смесь различных эмоций. А потом проговорил:

— Бретт Уотли пропал. Это как-то связано с серебряной пулей?

— И да, и нет, — ответил я. — Брет сбежал, когда узнал, что убил Алека Смартца.

На лице Грина нарисовалась скорее озадаченность, чем потрясение.

— Но я только что видел Алека, минуту назад...

— Вот именно.

Грин сделал шаг вперёд, как будто намереваясь о чём-то спросить, но вместо этого только глубоко вдохнул, обуздывая собственное любопытство.

— Спасибо, Джаред, — промолвил он. — Ты иди, не то опоздаешь на урок.

Я повернулся и направился к двери, но на самом пороге услышал его голос:

— Будь бдителен, Джаред.

Я вновь повернулся к нему:

— Что вы сказали?

— Иногда бывает, что колья и серебряные пули делают своё дело не до конца, — пояснил он. — Будь бдителен.

Я вышел и тихо прикрыл дверь, унося с собой вызванное советом Грина тревожное головокружение.

На следующий день объявился Бретт Уотли. Он выполз из леса за два города от нашего и направился прямиком в ближайший полицейский участок, где, обливаясь слезами, сознался в убийстве Алека Смартца.

Когда полицейские позвонили Смартцам домой — проинформировать родителей усопшего о сем страшном преступлении, трубку взял самолично Алек, заронив тем самым серьёзное сомнение в правдивости показаний Бретта.

— Бретт хлюпал и хлюпал носом, — рассказывал мне Алек, — никак не мог поверить, что я жив. Даже не спросил, что, собственно, произошло. Сказал только: «Алек, ты молоток! Чувак, я тя обожаю!»

— Что, так прямо и сказал — «Чувак, я тя обожаю»?

— Клянусь Господом! А потом сказал, что навеки станет моим рабом.

— И как — поймаешь его на слове? — осведомился я.

— Не знаю... Разве только на то время, чтобы вычистить гараж...

Создавалось впечатление, будто наша серебряная пуля засела у Бретта в каком-то мозговом центре, в результате чего он превратился в виновато виляющего хвостом щенка. Другие члены Теневого клуба, думаю, испытывают те же самые чувства. Но я этим не удовлетворился. Нам предстояло засучить рукава.

Мистер Грин оказался прав: уничтожить Теневой клуб — это ещё не всё. Потому что в этом случае он стал бы легендой наподобие той, какой был раньше. Он гигантским тёмным призраком маячил бы в памяти людской, привлекая к себе новых приверженцев. Нет, Теневой клуб надо было превратить в нечто совершенно иное. Вот почему я отправился в торговый центр и заказал там целую партию джинсовых бейсболок на замену тем, что сгинули в море. В школе я отыскал всех, кто ещё совсем недавно носил подобные бейсболки, и дал по шапке. Я имею в виду — в руки. При этом я снабдил каждого точной инструкцией, что именно ему нужно сделать и когда. Отступление от инструкции не допускалось. Не всем пришлось по душе участие в задуманной мной операции, однако они нехотя взяли бейсболки и согласились. Вот так я вновь встал во главе Теневого клуба.

В субботу утром на той же неделе угрюмая обесцветоченная Памела Маквед проснулась от шума, поднявшегося в её дворе. Выйдя из дома, женщина обнаружила в своём раскуроченном саду целое кодло непонятно что творящих ребятишек. Вдова уже вытащила из кармана мобильник, чтобы позвонить 911 — этот номер, без сомнения, значился у неё в списке быстрого набора.

— Вы кто такие? Что вам здесь надо? Вам недостаточно того, что вы наделали? Чего вам ещё? Крови моей жаждете?

Вперёд выступил я.

— Так много вопросов, миссис Маквед.

Она наставила на меня скрюченный артритом палец:

— Я тебя знаю! Ты — мальчишка Мерсеров, так? Тот самый, который сотворил всё это злодейство! — Она обернулась к Шерил. — А, ты тоже здесь! Гэннет, кажется? Такая же негодяйка, как и он.

— Мы слышали, у вас проблемы с садом, — произнесла Шерил.

Я указал на свою кепку — джинсовую бейсболку с яркими оранжевыми буквами «ТК» над козырьком:

— Мы Травоцветная Команда. «Ни газона без травы, ни сада без цветов!» — вот наш девиз.

Тут Лосяра Сан-Джорджио подкатил к нам тачку, доверху нагруженную кустиками аккуратно, по-зимнему подрезанных роз.

— Привет, хозяйка! Куда эти сажать будем?

— Убирайтесь из моего сада! — завопила миссис Маквед. — Не надо мне никакой Травовредной Команды!

— Не повезло! — посочувствовал Бретт Уотли с дальнего угла двора. — Потому что мы никуда не уберёмся, нравится вам это или нет.

Похоже, Бреттово обязательство верно служить до конца жизни распространялось не только на Алека. Парень не просто закрыл позорную страницу своей жизни, он, кажется, даже приколотил её огромным гвоздём, чтобы не дай бог не перевернулась обратно. В лидеры он больше не стремился, зато его новая жизненная позиция «вот-тебе-моя-помощь-и-попробуй-откажись» стала теперь определять лицо нашего клуба.

В саду миссис Маквед трудилось более двух десятков ребят. Многие из них были членами нового Теневого клуба, но здесь присутствовали и его давние учредители: Даррен, Эбби, О_о и все остальные. Новые участники пришли на работу, потому что любыми способами старались загладить свою вину, а старые — потому что я их попросил.

Само собой, «старички» заартачились.

— А с чего это мы должны надрываться? — вскинулся Джейсон. — Мы на этот раз ничего плохого никому не делали!

В ответ он услышал, что они, конечно, не обязаны приходить, но я был бы очень признателен, если бы они присоединились к прочим. По-видимому, я ещё имел на них некоторое влияние, потому что «старички» явились все как один.

Что же до розовых кустов, то они перекочевали к миссис Маквед из наших собственных дворов, заодно с другими кустами, обещающими по весне расцвести всеми цветами радуги. Если кто-либо из родителей членов нового клуба и был недоволен нашими действиями, то узнав, куда идут их растения, дальнейших вопросов не задавал.

Миссис Маквед ходила взад-вперёд по веранде и с ужасом и недоумением наблюдала, как мы засаживаем цветами её сад. Сначала она через каждые пять минут угрожала позвонить в полицию, но потом сдалась и принялась командовать добровольными работниками, указывая, где именно ей хотелось бы видеть то или иное растение.

Траттория Солерно стояла закрытой две недели. Старина Солерно поклялся, что ноги его больше не будет в этом заведении. Всё, баста, его дни в качестве ресторатора окончились. Естественно, что когда в следующее воскресенье ему кто-то анонимно позвонил и рассказал, что его траттория восстала из мёртвых, Солерно рассвирепел. Примчавшись в ресторан, он обнаружил там два десятка ребят, творящих на его кухне форменное безобразие.

Так же как и миссис Маквед, старикан угрожал позвонить в полицию. Так же как и миссис Маквед, он никуда не позвонил. Протестуя и жалуясь, он уселся за один из собственных столов, и мы поставили перед ним пятнадцать разных блюд, приготовленных по излюбленным итальянским рецептам наших родителей.

— Что это такой? — спросил Солерно дрожащим голосом, похоже, боясь отведать угощение.

— Мы «Тратторийный Комитет», — отчеканил я, указывая на инициалы на бейсболке. — Ваша еда — дрянь. Поэтому мы решили разнообразить ваше меню и убедить вас снова открыть заведение. Потому что всё-таки наш город без траттории Солерно — это не наш город.

Он обозвал меня гадом паршивым, и всё то время, что мы ставили перед ним тарелки, сидел, скрестив руки на груди. Наконец, аромат свежего чеснока и базилика сделал своё дело; старик смягчился и попробовал одно из блюд. Должно быть, мы оказались неплохими поварами, потому что ресторатор перешёл к следующему кушанью, а за ним — к следующему и так до конца, пока не отведал все. Некоторые он даже попробовал три-четыре раза. Покончив с предварительной дегустацией, Солерно разделил все блюда на две категории. Указав налево, он постановил:

— Вот эти я добавить в свой меню.

Указав направо, Солерно уведомил:

— А от эти я тошнить.

Он снова попробовал те, что понравились.

— Надо больше соль, — констатировал он.

В следующую среду пятёрка самых пухлых членов Теневого клуба возникла у двери Карсона Андервуда как раз в тот момент, когда он выходил из дома на свою обычную утреннюю пробежку. Согласно докладу этой пятёрки, встреча протекала следующим образом.

— Мы будем бегать с вами, — сказал Карсону один из клубных толстячков.

Тот расхохотался, решив, что с ним шутят, но ребята и не думали уходить. Тогда Карсон стал в тупик: чего им от него надо?

— Мы хотим похудеть, — заявил другой визитёр. — А поскольку мы знаем, что вы каждый день бегаете, мы будем бегать с вами. Видите, вот тут, на кепке, написано — ТК. Это значит «Тучности Каюк».

Карсон был настроен весьма скептически — особенно если вспомнить учинённую над его машиной расправу — но, должно быть, почувствовал, что ребята его не дурят, потому что взял таки их с собой на пробежку. Судя по последнему рапорту, вся компания так и бегает каждое утро, и теперь Карсон тоже носит бейсболку.

Довольно скоро повсюду разнеслась молва, что в городе орудует безжалостная банда юных филантропов, наносящая свои удары в самых неожиданных местах. Воцарилось что-то вроде террора добрых дел, жертвами которого пало множество невинных граждан — им приходилось смиряться с валящимися на них благодеяниями. В этом и состоял мой план: если Теневой клуб до сих пор был способен лишь на акты агрессии, то почему бы не начать столь же агрессивно творить добро? Похоже, никто не усматривал связи; никто не заподозрил, что это те же самые ребята, что устроили жуткий тарарам двумя неделями раньше. Помните, я говорил, что если люди видят тебя в определённом свете, им трудно перестроиться и смотреть на тебя по-другому. На этот раз моя аксиома сыграла нам на руку.

— Ну и когда это прекратится? — поинтересовалась Шерил.

— Надеюсь, никогда, — ответил я.

Однако сделать ещё предстояло немало. Заведение Солерно и сад вдовы Маквед — лишь капли в море. Ну и ладно, не всё сразу. Как мне хорошо было известно, ненависть и насилие — они вроде наркотика, формируют зависимость; но то же самое происходит и с добрыми делами — к ним тоже привыкаешь и не можешь без них. Да, Теневой клуб начался как организация устрашения, но это вовсе не значило, что его нельзя превратить во что-то хорошее. А нужно-то было всего лишь всмотреться повнимательнее — и перспектива прояснилась. Это и имел в виду мистер Грин, когда советовал мне быть бдительным: никогда не закрывай глаз, будь внимателен, будь начеку. И не только сегодня — и завтра тоже, и послезавтра. Всю жизнь. Это задача долговременная.

Я всегда был человеком целеустремлённым, никогда не упускал из вида финишную черту. Правда, я, вообще-то, спринтер, но, может, пора начать бегать на длинные дистанции? Если я смогу поставить перед собой цель и достичь её, то за мной пойдут и другие — все те, кто носит бейсболки с надписью «ТК». До бойскаутов нам в плане добрых дел, конечно, пока далековато; в наших поступках много ещё было «теневого», что и привлекало к нам некоторых отпетых любителей потешиться за чужой счёт. И всё же были такие, что не примкнули к нам. Ну ничего, мы знали, кого нужно остерегаться.

Вот почему я отправил некую посылочку.

Я запаковал её и оставил на столе, где она и пролежала несколько дней, пока я собирался с духом, чтобы отослать её.

— Это что? — поинтересовался Тайсон, залетая ко мне в комнату. — Небось бомбу в конверт запечатал?

— Термоядерную, — подтвердил я, передавая ему пакет.

— Надо же, до чего дошёл прогресс миниатюризации. — Тайсон мельком глянул на посылку и бросил мне обратно. — Только пожалуйста, не взрывай сегодня, ладно? Я иду в «Тьму-тьмущую» с Марией Никсбок.

— Хорошо, обещаю не губить твою молодую жизнь — у тебя для этого подружка есть. — Я заржал. — Подумать только: Мария Никсбок встречается с Тайсоном Макгоу! Не иначе скоро конец света.

— Ха-ха, — передразнил он. — Никак не можешь смириться, что я больше не фрик.

— Да ты никогда и не был фриком! — сказал я с глубокой убеждённостью. — Ты всего лишь лузер!

Ну, подумал я, сейчас он мне устроит. Ничего подобного, Тайсон лишь стоял и лыбился. Я заулыбался ему в ответ.

— Приятного вам вечера, — пожелал я и добавил: — И не целуй её с поп-корном во рту! Девушки этого не любят.

Он хохотнул:

— Можно, я это запишу? Первый братский совет в ответственном деле.

«Братский»? Вот это действительно термоядерное слово.

— Ага... — протянул я. — Значит, ты уже разговаривал с предками. Ну, вообще-то, они мне сообщали, что намереваются обсудить это с тобой...

Тайсон отвёл взгляд.

— Они сказали, что решение за мной.

— И что ты решил?

Тайсон пожал плечами. На короткое мгновение вид у него сделался как у того перепуганного пацана, которого я когда-то вытащил из им самим устроенного пожара.

— Да не знаю я... То есть, инициалы-то у меня останутся прежние... Правда, называть себя Тайсоном Мерсером будет как-то не того... Хотя вообще-то я не возражаю... ну, стать твоим братом... — Он призадумался. И вдруг повеселел. — А знаешь что? Когда надумаю, я сообщу тебе первому. Идёт?

— Идёт.

Тайсон ушёл, а я снова уставился на небольшой пакет, на котором ещё не значился адрес. Если это и была бомба, то совсем маленькая, да и предназначалась она не для того, чтобы разнести адресата в куски. Скорее, её можно было назвать точным хирургическим вмешательством. Я аккуратно надписал адрес печатными буквами. А потом скорым темпом побежал на почту — успеть до закрытия.

За прошедший год в моей жизни многое случилось: я видел и творил ужасные вещи, совершил массу ошибок. Человек может учиться на ошибках, а может закрыть на них глаза и продолжать накапливать их в себе, пока они не взорвут его изнутри и вся злоба не выльется наружу. Вот почему я отослал свою маленькую посылку.

Завтра или послезавтра она придёт к адресату — Джоди Латтимер. Обратного адреса на посылке нет, ничто не укажет на отправителя, и всё же Джоди сразу догадается, от кого она. Потому что, открыв пакет и развернув бумагу, она извлечёт сияющую ракушку размером с кулак. Я не знаю, что услышит Джоди, приложив ракушку к уху, но может быть — всего лишь может быть — она различит отзвук окружающего мира и наконец поймёт всю глубину боли, которую причинила ему.

А если несмотря ни на что Джоди услышит лишь шум прибоя... Что ж, мы начеку.

Игра слов: smart alec означает «всезнайка, самоуверенный человек, хлыщ».

Конечно, все знают, что так американцы называют нормальный человеческий футбол в отличие от своего, американского, который вовсе и не футбол, а разновидность регби. Просто я посчитала нужным отделить одно от другого, чтобы не было разночтений.

Шортстоп — бейсболист между 2 и 3 базами, который должен останавливать мячи, попадающие в эту зону.

По сути, это то же самое, что электромобили-толкачи, только вся забава происходит не на автодроме, а в бассейне, наполненном водой, и лодки — круглые, с резиновыми надувными бортами — передвигаются с помощью бензиновых моторов.

Пятая поправка к Биллю о правах (Конституции США) в числе прочего гласит, что лицо, обвиняемое в совершении преступления, не должно принуждаться к свидетельству против себя; то есть, имеет право молчать. В последнее время появилась тенденция рассматривать молчание как косвенное признание своей вины.

Те, кто читал первую книгу из этой серии, «Теневой клуб», помнят, наверно, что там она называлась «неполной» старшей. Просто для меня было трудновато как-то привести в систему все эти термины, потому что в российской системе образования принята другая градация и точных соответствий в терминах нет. Старшая школа в США (high school) состоит, как правило, из четырёх учебных лет. В данной книге говорится о «начальной старшей школе» (вернее, «„младшей“ старшей школе» — junior high school) и «конечной старшей школе» («„старшей“ старшей школе» — senior high school)

Для тех, кто незнаком или подзабыл: в старшей школе США (а также в колледже) не принята нумерация учебных годов. Вместо них используются названия: 1-й год — фрешман; 2-й — софомор; 3-й — юниор (букв. «младший»); 4-й — сениор (букв. «старший»). Таким образом, в «нормальной» старшей школе в рассказе Джареда отсутствует первый, фрешман-год.

Лайнбэкер в американском футболе — одно из амплуа, что-то вроде полузащитника. На эти роли подбираются особо крупные ребята.

Это выражение Бретт явно почерпнул из «Звёздного пути».

А это — из «Секретных материалов».

Чили кон карне ( исп. chili con carne), также известно просто как чили — блюдо мексиканской и техасской кухонь. Название взято из испанского языка и означает буквально «чили с мясом». Основными компонентами являются острый перец чили и измельчённое мясо.

Имеется в виду знаменитый эпизод «Ученик чародея» из диснеевской «Фантазии».

Каждый третий понедельник февраля в США празднуется «Президентский день» (англ. Presidents' Day, Washington's Birthday) — «День президентов», «День рождения Вашингтона»), посвящённый должности президента Соединённых Штатов Америки. Праздник приурочен к дню рождения Джорджа Вашингтона — 22-му февраля.

«Шоколадная война» — роман канадского писателя Роберта Кормье.

Так у Шустермана. 20 американских галлонов примерно равны 76 литрам, тогда как обычный объём таких бутылей — 5 галлонов, то есть примерно 19 литров. Возможно, автор слегка напутал.