Эпистолярное наследие Винсента Ван Гога, величайшего голландского живописца XIX столетия, огромно. Оно включает переписку художника с братом Тео (Теодором Ван Гогом, служащим крупной парижской художественной фирмы Гупилъ и К°), которая поддерживалась почти ежедневно в течение 1872-1890 гг. (более 650 писем), с голландским художником Антоном ван Раппардом - в 1881-1885 гг. (58 писем), с французским живописцем Эмилем Бернаром - в 1887-1889 гг. (22 письма), с младшей сестрой Виллеминой - в 1887- 1890 гг. (23 письма) и некоторыми другими лицами, среди которых на первое место следует поставить выдающегося французского живописца Поля Гогена.

В своих главных частях переписка Ван Гога была впервые издана в 1911 г. (письма к Эмилю Бернару, изданные самим адресатом) и в 1914 г. (письма к брату, изданные женой брата Иоганной Ван Гог-Бонгер). Вскоре письма Винсента появились на немецком, английском, французском и других европейских языках.

Русский читатель впервые получил возможность познакомиться с письмами художника в 1913 г., когда в журнале "Аполлон" был опубликован русский перевод писем к Бернару. Вскоре после Великой Октябрьской революции этот период был переиздан, но весьма ограниченным тиражом. Наконец, в 1935 г., в издательстве "Academia", появляется заново осуществленный перевод избранных писем Винсента к брату и Эмилю Бернару. Два небольших тома содержали отрывки из 305 писем к брату, 20 из 22 писем к Бернару и 3 письма к Гогену. Но и со времени этого издания прошло тридцать лет, оно давно уже стало библиографической редкостью.

Необходимость нового русского перевода писем Ван Гога стала тем более ощутимой, что в 1952-1954 гг. "Всемирная библиотека" (Амстердам Антверпен) подготовила и осуществила, к столетию со дня рождения художника, полное четырехтомное издание его эпистолярного наследия. Тщательная подготовка и сверка текстов, включение малоизвестных и вновь найденных писем, а также новая, более строгая их систематизация вызвали острую необходимость пересмотра всех ранее осуществленных публикаций. В результате этого пересмотра в ряде стран Западной Европы были предприняты новые переводы писем, сделанные с этого издания.

Новый русский перевод, предлагаемый читателю, выполнен также с этого издания 1952-1954 гг.

В основу русского перевода положены письма Винсента к брату - его постоянному адресату. При отборе писем в этой части составитель руководствовался Желанием сохранить возможно болев связный автобиографический рассказ и одновременно дать наиболее разностороннее представление об авторе - о его взглядах на жизнь и искусство, о формировании, развитии и изменении с течением времени этих взглядов. Переписка с братом охватывает те два больших периода, на которые распадается жизнь и творчество Винсента, - голландский и французский. Дополнением к этой переписке являются: для голландского периода - письма к Раппарду, для французского - к Бернару, Гогену и другим. Поэтому и композиционно письма к Раппарду помещены e конце первой части книги, а к Бернару, Гогену и другим - в конце второй ее части.

Этот стройный принцип композиции несколько нарушен в начале второй части книги, где помещены письма, относящиеся ко времени пребывания художника в Париже (март 1886 - февраль 1888 г.). Винсент провел эти годы под одной крышей с братом. Личное присутствие постоянного адресата, устранявшее необходимость переписки, лишило нас возможности глубже познакомиться с одним из ответственнейших этапов в творческой эволюции художника. Чтобы хоть отчасти восполнить образовавшийся пробел, в этом разделе с наивозможнейшей полнотой использованы письма Винсента к Ливенсу и к сестре Виллемине, а также те четыре письма, которые Винсент направил за эти годы Тео (во время кратких отлучек последнего из Парижа). Поэтому данный раздел полностью сохраняет эпистолярный характер, в то время как книга в целом производит скорее впечатление дневника, ибо обращения и заключительные строки писем для удобства чтения везде опущены.

Большая часть писем Ван Гога написана на голландском языке. Это, прежде всего, письма 1872-1886 гг. к Тео, письма к Раппарду и к родным. Лишь после переезда во Францию Винсент начинает пользоваться главным образом французским языком. На этом языке ведет он переписку из Арля, Сен-Реми и Овера с братом и французскими адресатами. Английским языком Винсент пользовался очень редко - лишь в некоторых письмах к брату, отправленных из Англии, а также в письмах к адресатам англичанам.

Письма публикуются с сокращениями. Все купюры обозначены многоточиями; однако в начале и в конце писем многоточия опущены. Подстрочные примечания, кроме перевода иностранных фраз, встречающихся в голландском тексте, принадлежат голландскому издателю.

Русское издание сохраняет принятую повсеместно нумерацию писем голландского оригинала, при этом письма к Бернару, Виллемине и Раппарду, в отличие от писем к Тео, имеют перед порядковым номером соответственно буквы - Б, В и Р.

Как могло случиться, что интимные письма одного человека к другому, брата к брату, - письма, которые никогда не предназначались для печати, получили такой общественный резонанс, что с момента своей первой публикации, пятьдесят лет назад, продолжают завоевывать все новые и новые десятки и сотни тысяч читателей во всем мире? Слова "гениальный художник" а Винсент был им - еще отнюдь не раскрывают причину их особой популярности; правильно объяснить необычный успех писем Ван Гога возможно лишь поняв Ван Гога - человека.

При жизни Ван Гог ни как человек, ни как художник не имел успеха. Как художника его ждало полное крушение всех надежд, и, не сумев вынести этого, в минуту безумия он покончил с собой, ибо человек и художник жили в Ван Гоге одной жизнью. Раздельное существование их началось после смерти, так как различными путями пошли по свету слава художника и память о человеке.

Винсент-живописец пришел к посмертной славе в те годы, когда в западноевропейском искусстве в основном господствовали формалистические течения, когда одно из них - экспрессионизм, превратно истолковав творческие поиски художника и приписав ему свою односторонность, провозгласило его своим идейным предшественником и вождем. Это обстоятельство надолго скрыло от потомков подлинное лицо живописца. Оно в известной степени и сегодня мешает непредвзятому взгляду на его искусство. Но Винсент стал знаменит: музеи и частные коллекционеры наперебой приобретали его произведения. Если при жизни художнику удалось продать всего лишь одну-единственную картину, то теперь оригиналов не хватало и появились подделки. Если при жизни Ван Гога о нем была напечатана лишь одна-единственная статья, то теперь многочисленные статьи, монографии, романы и исследования, авторами которых были и искусствоведы, и писатели, и психиатры, и даже криминалисты, подвергли дела и жизнь художника всестороннему разбору. Слава пришла, но разве о такой славе мечтал Винсент, когда еще на заре своей деятельности писал брату: "Никакой успех не мог бы порадовать меня больше, чем то, что обыкновенные рабочие люди хотят повесить мою литографию у себя в комнате или мастерской". Эта же мысль вдохновляла его и в последние годы жизни: "А ведь неплохо трудиться для людей, которые даже не знают, что такое картина!"

И вот против Ван Гога - "вождя экспрессионистов", против Ван Гога, созданного ажиотажем коллекционеров и теми критиками, которые, по словам художника, "живут только среди картин, которые сравнивают с другими картинами", выступил Ван Гог - автор писем, Ван Гог - "человек среди людей", Ван Гог - художник, девизом которого были слова: "Нет ничего более подлинно художественного, чем любить людей". Публикация писем принесла Винсенту более широкую и громкую славу - славу выдающегося человека, ибо, прежде чем написать такие письма, какие он написал, ему нужно было прожить такую жизнь, какую он прожил. А жизнь его была ежедневным подвигом. Читая его письма, диву даешься, откуда человек, который годами жил впроголодь, месяцами сидел на хлебе и кофе, без горячей пищи, одинокий и больной, и, наконец, совсем изолированный от общества в убежище для душевнобольных, черпал силы для жизни, для творчества? Только из своей любви к искусству, из дружбы и бескорыстной помощи брата? Без сомнения, и то и другое играло очень большую роль в его жизни и творчестве. "В жизни, да и в живописи я могу обойтись без бога, но я, как человек, который страдает, не могу обойтись без чего-то большего, чем я, без того, что составляет мою жизнь, возможности творить". Исключительно высоко ценил он и дружбу брата: "...если бы не твоя дружба, меня безжалостно довели бы до самоубийства: как мне ни страшно, я все-таки прибег бы к нему". И, однако, главным, что поддерживало в нем жизненный огонь и творческие силы, была любовь к людям, вера в их более счастливое и светлое будущее. "Хочешь знать, на каком фундаменте можно строить, сохраняя душевный покой даже тогда, когда ты одинок, никем не понят и утратил всякую надежду добиться материального благополучия? Этот фундамент - вера, которая остается у тебя при любых условиях, инстинктивное ощущение того, что уже происходят огромные перемены и что скоро переменится все. Мы живем в последней четверти века, который, как и предыдущий, завершится грандиозной революцией. Но даже предположив, что мы оба увидим ее начало в конце нашей жизни, мы, конечно, все равно не доживем до лучших времен, когда великая буря очистит воздух и обновит все общество. Хорошо уже и то, что мы не дали одурманить себя фальшью нашего времени и в его нездоровой гнетущей духоте увидели признак надвигающейся грозы. Надо говорить так: нас еще гнетет удушливый зной, но грядущие поколения уже смогут дышать свободнее".

Это предчувствие революции, эта вера в обновление общества, его институтов, нравов и искусства определили общественно-политические и эстетические взгляды художника. Поэтому во всех актуальных вопросах времени - будь то выступление угнетенных против угнетателей или борьба "искусства для народа" против "искусства для искусства" - Винсент, как правило, твердо стоял на передовых, последовательно демократических и реалистических позициях. А так как и сами эти вопросы, и предложенные Ван Гогом решения их не утратили своего значения и для наших дней, для современной общественной и художественной жизни, его письма представляют не только исторический интерес. Они и сегодня служат человечеству в его борьбе за более светлое и счастливое будущее.

Ван Гог очень долго искал для себя форму служения людям и, наконец, после мучительных поисков, нашел ее в ремесле художника, потому что, "будучи художником, - поясняет он, - в большей мере чувствуешь себя человеком среди людей, чем живя жизнью, которая основана на спекуляциях и при которой приходится считаться с условностями". Но и будучи художником, Винсент, естественно, не мог освободиться от "спекуляций" и "условностей" буржуазного общества. Вся его жизнь, каждый листок его писем свидетельствует о ежедневных столкновениях с буржуазной действительностью с всесильной властью денег, с жестокой борьбой за существование, с ханжеством и лживой моралью, с пустым и банальным официальным искусством.

Винсент протестовал, возмущался, а иногда пытался и бунтовать против зла и несправедливости окружающей жизни. Тогда он испытывал на себе меры воздействия общества на своих непослушных чад. Не хочешь расхваливать покупателю модные картинки - выгнать! - говорит фирма Гупиль и К°. И Винсент лишается места продавца в художественном салоне. Одобряешь забастовку шахтеров, вместо того чтобы призывать их к христианскому смирению - выгнать! - вторят ей члены консистории. И Винсент лишается места проповедника в Боринаже. Любовь к богатой кузине ведет к ссоре с родными; участие в судьбе уличной женщины, которую Винсент пытается исправить, - к разрыву с друзьями и знакомыми в Гааге. Священник в Нюэнене запрещает своим прихожанам позировать Винсенту, а "добропорядочные" бюргеры Арля преследуют его своим любопытством, как какое-нибудь "диковинное животное". И все это потому, что он не похож на них и не хочет быть одним из них.

Кончается эта травля, как известно, трагически - сумасшедшим домом и самоубийством.

Можно ли после этого быть безразличным к драме Винсента-человека и с академическим спокойствием заниматься, как это делают некоторые западные искусствоведы, в первую очередь "драмой художника", которая якобы "конечно гораздо существеннее, чем драма Ван Гога - человека, как бы последняя ни была потрясающа"? Прочтите письма! Независимо от того, раскрыли ли вы книгу с намерением познакомиться с биографией автора или с желанием узнать, что думал художник об искусстве и созданных им произведениях, вы закроете ее с глубокой болью за попранную человечность, за искалеченную и растоптанную жизнь.

Живописное и графическое наследие Ван Гога рассказывает нам об этой жизни с того момента, когда он, окончательно осознав в себе живописца, решительно берется за кисть и карандаш. Это произошло в Боринаже в августе 1880 г. Но действительно ли лишь в тот момент родился художник? На этот вопрос дают ответ письма Винсента. Они позволяют проследить скрытый, если так можно выразиться, период становления и развития Винсента-художника, когда ни он сам, ни его близкие еще не догадывались об этом.

До нас дошел рисунок одиннадцатилетнего Винсента - подарок сына отцу ко дню рождения, мы знаем и более грамотные рисунки, выполненные будущим художником в 1876 г., в Англии, когда он работает воспитателем и мечтает стать проповедником, но эти рисунки еще не являются фактами творческой биографии Ван Гога. Даже за год до окончательного решения стать художником, 5 августа 1879 г., Винсент подчеркивает сугубо утилитарный характер своих рисунков: "Я часто сижу до поздней ночи и рисую, чтобы удержать воспоминания и подкрепить мысли, невольно возникающие у меня при взгляде на вещи". Винсент даже здесь еще не осознает себя художником, хотя рисование стало для него уже не только привычкой, но в какой-то мере и потребностью. И, наконец, через год, в один из самых тяжелых и беспросветных моментов своей жизни, всеми брошенный и все бросивший, всеми забытый и забывший всех, даже брата, которому не писал ни строчки девять месяцев, не имея ни денег, ни хлеба, ни крова над головой, Винсент сказал себе: "Что бы ни было, я еще поднимусь, я опять возьмусь за карандаш, который бросил в минуту глубокого отчаяния, и снова начну рисовать! С тех пор, мне кажется, все у меня изменилось: я вновь на верном пути..." В этот момент в Винсенте окончательно умер проповедник Евангелия, каковым он мнил себя последние годы, и родился художник.

Что же изменилось? Рисунки Ван Гога не стали лучше - он едва лишь начинал по-настоящему овладевать графической азбукой, но он открыл, наконец, свое истинное призвание, поверил в него.

Решение Винсента стать художником не было очередной причудой или необдуманным поступком, как пытались истолковать родные. Возвращаясь назад, к первым шагам его самостоятельной жизни, перечитывая его письма 1870-х гг., понимаешь, что все это время, куда бы ни забросила его неудачливая судьба и беспокойный характер, в нем зрел художник.

Служба в торговой фирме Гупиль и К° - продажа картин и эстампов свела Винсента с наследственной семейной профессией. На этом поприще уже подвизались три дяди Винсента. Однако племянник не захотел им следовать он очень скоро возненавидел эту профессию. Причины? "У искусства нет худших врагов, чем торговцы картинами... - пишет он. - Они льстят публике, поощряют ее самые низменные, самые варварские склонности и вкусы". Но именно в эти годы Винсент впервые приобщился к искусству и навсегда полюбил его. Искусство открыло ему глаза на прекрасное в природе. "Художники понимают природу, любят ее и учат нас видеть". Но, с другой стороны, любовь к природе и изучение ее - "это настоящий способ научиться все больше понимать искусство". Далекие прогулки, которые предпринимает Винсент в любую погоду, развивают его наблюдательность и остроту взгляда. Но первые "пейзажи" в его письмах выполнены еще в чисто литературной повествовательной форме. "Справа - поля молодой зеленой пшеницы, а вдали город, с его колокольнями, мельницами, шиферными кровлями, построенными в готическом стиле домами и гаванью, защищенной двумя уходящими в море дамбами. Он выглядит, как города, которые так часто гравировал Альбрехт Дюрер". Винсент хотя и соотносит свои впечатления от природы с воспоминаниями о виденных им произведениях искусства, но сам еще не умеет создать зрительный художественный образ. Однако уже очень скоро, например в описании зимнего пейзажа Боринажа в декабре 1878 г., его литературный язык обретает образную яркость и живописность изобразительного: "Сады, поля и пашни, которые у нас в Брабанте окружены дубовым лесом или подлеском, а в Голландии - подстриженными ивами, обнесены здесь живыми изгородями, черными и колючими. Теперь на снежном фоне это производит впечатление шрифта на белой бумаге, выглядит, как страница Евангелия". Так, незаметно для него самого, в нем зреет художник.

Между тем, после драмы неразделенной любви к дочери квартирной хозяйки в Лондоне, Винсент опять, как в ранней юности, в годы воспитания в пасторской семье, начинает проявлять болезненный интерес к вопросам религии и даже готовит себя в миссионеры. Он упорно не хочет замечать, что художник все чаще и чаще берет в нем верх. Он садится изучать Библию, а его взгляд следит за живописной жизнью верфи и доков, за тем, как тополя и бузина гнутся под неистовым ветром, как дождь колотит по деревянным стапелям и палубе кораблей. И он отмечает: "...небо было, как на картине Рейсдаля, низко над водой носились чайки"; он пишет текст будущей проповеди, а его рука непроизвольно набрасывает рисунок.

"Неистовая, доходящая до исступления" любовь к искусству, непроизвольная тяга к рисованию и пробуждение творческих сил заставили его, наконец, задуматься над своими поступками, подтолкнули переосмыслить свою жизнь и "попробовать любыми средствами извлечь из своих страстей пользу".

Это был долгий, трудный и болезненный процесс. Он захватил почти весь период пребывания Винсента в Боринаже и был связан со многими сложными явлениями в его личной жизни - разочарованием в религии и деятельности миссионера, разрывом с семьей, утратой веры в собственные силы, открытием для себя глубочайших социальных контрастов и непримиримых противоречий в окружающей действительности и, наконец, с обретением новых надежд.

Прежняя жизнь и деятельность Винсента и в Голландии, и в Англии, и во Франции протекала главным образом среди обеспеченных, "добропорядочных" буржуа. Поэтому вблизи он мог наблюдать лишь одну сторону жизни. И хотя ни Париж, ни Лондон даже отдаленно не напоминали ему Гаагу, не говоря уж о голландской провинции, где прошла его юность, Винсент не сразу заметил, что жизнь этих европейских столиц весьма далека от захолустной голландской патриархальности отношений, что в ней давно и безраздельно господствует бессердечный чистоган. Винсент был выходцем из третьеразрядной для XIX в. капиталистической страны, где, по словам Энгельса, "буржуазия живет остатками былого величия, а пролетариат хиреет" (К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., т. 22, стр. 348.). Это обстоятельство наложило сильный отпечаток на социальные взгляды молодого Ван Гога. Поэтому, когда Винсент впервые соприкоснулся с жизнью парижских бедняков или лондонских фабричных и портовых рабочих, он смог заметить лишь одно: "Как сильно простые люди в больших городах тянутся к религии!" В эти годы его искренне умиляет, когда Дж. Элиот, его любимая писательница этих лет, описывая жизнь фабричных рабочих, объединенных для совершения богослужений в небольшую общину, называет ее "не больше и не меньше, как царством божьим на земле".

С подобными взглядами на жизнь общества и с горячим желанием проповедовать среди шахтеров Евангелие прибыл он в Боринаж. "Ты хорошо знаешь, - пишет он Тео, - что одна из основных истин Евангелия и не только его, но писания в целом: "И свет во тьме светит, и тьма не объяла его..." Так кто же больше всего нуждается в атом свете, кто наиболее восприимчив к нему? Опыт показывает, что тех, кто работает во тьме, в черных недрах земли, как, например, углекопов, глубоко захватывают слова Евангелия и что они верят в них". Жизнь показала, однако, как глубоко заблуждался Ван Гог, и внесла свою поправку в его взгляды и планы.

В Боринаже он впервые получил возможность вблизи наблюдать нищенское существование рабочих. То, что он увидел, потрясло его: "...во всей округе есть что-то жуткое и мертвенное. Здешние рабочие большей частью люди истощенные и бледные - их постоянно гложет лихорадка; лица у них изнуренные, измученные, обветренные и преждевременно состарившиеся; женщины, как правило, выглядят поблекшими и увядшими. Шахта окружена жалким поселком с несколькими мертвыми, до черноты закопченными деревьями и колючими живыми изгородями; повсюду кучи навоза и шлака, горы пустой породы..."

Видя эти ужасные условия жизни, непосильный, изнуряющий и отупляющий труд, Винсент проникается искренней любовью и уважением к выдерживающим эти тяжелые испытания людям. Он исключительно высоко оценивает их душевные и моральные качества, восхищается их рабочей сноровкой и рабочей гордостью: "Углекопы крайне необразованны и невежественны, в большинстве случаев они просто неграмотны; но вместе с тем они сообразительны и ловки на своей тяжелой работе, отважны и откровенны по характеру... Работают они поразительно много, и руки у них золотые. Они отличаются очень нервной - я не хочу этим сказать слабой - организацией и очень восприимчивы. Им свойственны инстинктивное недоверие и застарелая, глубокая ненависть к каждому, кто пробует смотреть на них свысока".

Письма Винсента из Боринажа - это один из наиболее ярких обличительных документов в истории шахтерского дела в Бельгии. Они написаны человеком, который долгое время делил с горняками последний кусок хлеба и кров, который, придя к ним как миссионер, очень скоро убедился в бесполезности своей миссии и перешел от слов к делу, к материальной помощи, а затем и к попыткам защитить интересы рабочих в их борьбе против хозяев и администрации.

Время увлечения религией и миссионерством кончилось. Это был, по мнению самого Ван Гога, самый печальный период его жизни. Наступила пора прозрения и формирования зрелых взглядов на жизнь, на развитие общества и на свою роль в нем, но уже в качестве художника.

Когда Винсент впервые спустился в шахту, он писал брату: "Если бы кто-нибудь попытался изобразить эти забои на холсте, это было бы чем-то новым, неслыханным или, вернее сказать, невиданным". В это время он еще не считает себя возможным первооткрывателем "шахтерского жанра". Пока достаточно и того, что в рабочем человеке он верно угадал героя, которому будет суждено играть важную роль в искусстве будущего. А через полтора года Винсент уже и сам мечтает создать когда-нибудь художественный образ "безвестного труженика" - шахтера или ткача. Более того, именно это желание и заставляет его взяться за карандаш и стать художником.

Ван Гог тем острее чувствует необходимость показа образа труженика в изобразительном искусстве, чем более убеждается, что в буржуазном обществе утвердились и господствуют неверные, лживые представления о пролетариате, которые необходимо развеять. "Вот уже два года я живу среди них и в какой-то мере научился понимать их своеобразный характер, по крайней мере характер шахтера. И с каждым днем я нахожу все более трогательными, даже потрясающими, этих бедных, безвестных тружеников, этих, так сказать, последних и презреннейших из всех, кого слишком живое, но предвзятое воображение ошибочно рисует в виде племени злодеев я разбойников. Злодеи, пьяницы и разбойники есть и меж ними, как, впрочем, везде, но это совсем не характерно для них".

Винсент отлично сознает этот свой долг перед "оклеветанным классом" (Энгельс). Жизнь ткачей и некоторых других представителей простого народа стала одной из главных тем творчества художника, но к шахтерам ему так и не удалось вернуться. Однако показательно, что он всю жизнь помнил о них и еще за несколько месяцев до смерти писал Тео: "...один человек, намного превосходящий меня, - я имею в виду Менье - написал боринажских откатчиц, и смену, идущую на шахту, и заводы с красными крышами и черными трубами на фоне серого неба, словом, все то, что мечтал сделать я, чувствуя, что это никем еще не сделано, хотя давно должно быть написано. Тем не менее и после него художники могут почерпнуть там еще бесчисленное множество сюжетов".

Шахтеры не стали объектом его искусства в период творческой зрелости, но они стали предметом его долгих глубоких раздумий над законами развития современного ему общества. В кругу шахтеров сформировались важные стороны мировоззрения художника - он обрел там реалистический взгляд на жизнь: "...в суровых испытаниях нищеты учишься смотреть на вещи совсем иными глазами". В ином свете предстало теперь перед ним "царство божие на земле". "Думаю, что не преувеличиваю, рассматривая повсеместные забастовки и т. д. как очень серьезный симптом. Грядущим поколениям эти забастовки покажутся, конечно, далеко не бесполезными, потому что тогда дело будет уже выиграно. Однако сейчас для каждого, кто должен зарабатывать свой хлеб, стачка - вещь очень трудная, тем более что - как легко предвидеть, - положение с каждым годом будет становиться все хуже. Коллизия - рабочий против буржуа сегодня не менее оправдана, чем сто лет тому назад коллизия - третье сословие против двух остальных". Так, наблюдая жизнь высокоразвитой промышленной Бельгии, Ван Гог приходит к пониманию необходимости и оправданности классовой борьбы и революции.

По-иному он смотрит теперь и на голландскую действительность. Художник и здесь открывает жесточайшую эксплуатацию трудящихся. Но Ван Гог отлично видит и понимает неспособность брабантских ткачей-надомников, разрозненных самим характером производства, к объединению и коллективным действиям: "Здесь царит совсем другое настроение, чем у углекопов, среди которых я жил в год забастовок и катастроф в шахтах... здесь все молчат - я буквально нигде не слышал ничего напоминающего бунтарские речи".

Может быть, именно эти размышления над организованностью и силой шахтеров и разрозненностью и бессилием ткачей заронили в сознание Ван Гога идею об объединении художников, идею, которой он будет верен всю свою жизнь. На социально-политический характер происхождения этой идеи указывает, например, то место его переписки, где он призывает художников-единомышленников объединиться и объявить "Крестьянскую войну" противникам "идей Милле".

Война идей так же оправдана, как классовая борьба, следствием которой она является. Винсент окончательно понял это, объясняя брату, что возникшие между ними разногласия "связаны с общими течениями в обществе, а отнюдь не с личными обидами". "Ни ты, ни я не занимаемся политикой. Но мы живем в мире, в обществе, где людям поневоле приходится группироваться... Человек, как индивидуум, представляет собой часть человечества, а человечество делится на партии". Таким образом, взгляды человека выражают интересы той "партии", к какой он принадлежит, то есть партийны, сказали бы мы сейчас.

К какой же группе общества, к какой "партии" относит Винсент себя? Уже в 1882 г. он признает, что его ничто не связывает со своим классом: "...мне предстоит самому покинуть свой круг, который и без того давно уже изгнал меня" и затем, еще более определенно: "Я труженик, и мое место среди рабочих людей..." И в самом деле, работа до изнурения и нищенское существование, которое он вел всю жизнь, дают ему право на это заявление. Можно верить Винсенту и тогда, когда он пишет, что в революции 1848 г. он, как "революционер и мятежник", стоял бы по одну сторону баррикад, а его брат, как "солдат правительства" - по другую, и, соответственно своим позициям, первый исповедовал бы взгляды Мишле, а второй Гизо. "Теперь, продолжает Винсент, - в 1884 г. ...мы вновь стоим друг против друга. Баррикад сейчас, правда, нет, но убеждений, которые нельзя примирить, по-прежнему достаточно". И по-прежнему за борьбой идей, за непримиримостью убеждений стоит борьба нового со старым, нарождающегося с отживающим: "Существует старое общество, которое, на мой взгляд, погибнет по своей вине, и есть новое, которое уже родилось, растет и будет развиваться. Короче говоря, есть нечто исходящее из революционных принципов и нечто исходящее из принципов контрреволюционных".

После таких слов едва ли стоит подчеркивать, что симпатии художника были всегда на стороне нового, нарождающегося, революционного, а убеждения отличались стойкостью, искренностью и глубиной. Достаточно сказать, что они родились и были выстраданы в тяжелой жизненной борьбе. В этой же борьбе родилась и твердая вера Винсента в неминуемость революционных перемен. Ван Гог говорит о них в своих письмах с убежденностью провидца. Однако не следует преувеличивать прозорливость Ван Гога - ведь он жил в эпоху распространения идей марксизма, но не следует и преуменьшать ее, так как революционная ситуация в Западной Европе после поражения Парижской Коммуны отсутствовала.

Социально-политические взгляды Ван Гога оказали огромное влияние на его суждения по вопросам теории и практики изобразительного искусства, они предопределили его отношение к таким коренным и животрепещущим как тогда, так и теперь проблемам, как искусства и народ, художник и общество.

Ван Гог категорически отвергал "искусство для искусства", лозунг художника был: "Искусство в полном смысле слова делается для тебя, народ". Этому лозунгу Винсент был верен всю свою жизнь (не случайно даже сама идея стать художником родилась у него в Боринаже, среди рабочих людей). При этом он не только мечтал "о лучших и более действенных, чем выставки, способах довести искусство до народа...", но и предпринимал практические шаги в этом направлении. В 1882 г. он увлекся литографией, так как считал, что "полезно и нужно, чтобы голландские художники создавали, печатали и распространяли рисунки, предназначенные для жилищ рабочих и крестьян, одним словом, для каждого человека труда..."

Винсент исключительно высоко ценил воспитательную роль изобразительного искусства. В этой связи им была разработана целая программа популяризации искусства среди широких народных масс. В Гааге он пытается организовать объединение, издающее для народа дешевые графические листы "с типами рабочих: сеятелем, землекопом, дровосеком, пахарем, прачкой, а также младенцем в колыбели или стариком из богадельни". Это объединение должно действовать, как "орудие служения обществу". Одновременно Винсент верит в то, что фигура крестьянина или рабочего благодаря усилиям Милле, а также Домье и других современных им мастеров "стала сутью современного искусства и останется ею". А поэтому пропаганда таких произведений является делом первостепенной важности. Но едва ли нужно подчеркивать, что эта попытка, как и все другие, потерпела неудачу. Винсент и сам чувствовал это, когда писал брату из Арля: "Едучи сюда, я надеялся воспитать в здешних жителях любовь к искусству, но до сих пор не стал ни на сантиметр ближе к их сердцу".

Ни в одном из своих начинаний Винсент не встретил поддержки у современников. Буржуазному обществу были в корне чужды революционно-демократические устремления художника. Ван Гог, в конце концов, и сам понял это: "Сегодняшнее поколение не хочет меня: ну, что ж, мне наплевать на него. Я люблю поколение 48 года и как людей, и как художников больше, чем поколение 84-го, но в 48 году мне по душе не Гизо, а революционеры - Мишле и крестьянские художники Барбизона". Ван Гог понял, что оказался в одиночестве, без единомышленников, однако не отказался от идеи воскресить, хотя бы среди художников, отношения дружбы и товарищества, которые, по его мнению, были характерны для поколения 1848 г. Это была самая дорогая для Винсента идея, идея, которую он вынашивал всю свою жизнь, - создать объединение живописцев.

Стремясь создать корпорацию, Винсент преследовал двоякие цели: во-первых, он отстаивал интересы самих художников, а во-вторых, интересы общего дела - искусства, что на его языке означало: интересы народа, общества. Таким образом, объединение получало бы и идейную программу: "Бороться мы должны не друг с другом, а с теми, кто даже теперь препятствует идеям, которые отстаивали Милле и другие представители прошлого поколения и пионерами которых они были". Художники должны объединиться для того, чтобы их работа действительно "попадала в руки народа и была доступна каждому". Художники должны объединиться для того, чтобы отнять "у торговцев картинами исключительное право на разговор с публикой".

Проекты конкретных организационных форм предполагаемого объединения в зависимости от времени и обстоятельств менялись. В голландский период это было объединение по изданию литографий для народа или творческий коллектив, подобный тому, какой существовал вокруг прогрессивного английского иллюстрированного журнала "Graphic" в первые годы его издания, или же более расплывчатая, не получившая организационной структуры корпорация "художников, посвятивших себя изображению сельской жизни и жизни простого народа". Эти планы и мечты изложены в письмах первой половины 1880 гг. к брату и к художнику Раппарду.

Во французский период конкретных проектов появляется еще больше. Это, прежде всего, ассоциация Большого (Моне, Дега, Ренуар, Писсарро, Сислей) и Малого (Анкетен, Бернар, Ван Гог, Гоген, Лотрек) бульваров, о которой Ван Гог пишет: "...самый лучший выход для нас - создать ассоциацию и передать ей свои картины, а выручку от продажи делить, с тем чтобы ассоциация гарантировала своим членам хотя бы возможность работать". Затем эта ассоциация принимает формы братства, где на первый план выдвигаются идеи коллективного труда и коллективного использования плодов этого труда. И, наконец, это "Желтый домик" - оборудованная Ван Гогом мастерская в Арле, пристанище "несчастных парижских кляч" - "бедных импрессионистов", "дом художника", "ателье юга", "мастерская будущего". "Моя идея, в конечном счете, - создать и оставить потомству такую мастерскую, где мог бы жить последователь. Я не знаю, достаточно ли ясно я выражаюсь, но другими словами: мы заняты искусством и делами, которые существуют не только для нас, но и после нас могут быть продолжены другими". С "Желтым домиком" были связаны самые большие надежды Винсента. Поэтому он с нетерпением ждет приезда Гогена - "это положит начало ассоциации". Гоген приехал, но его приезд стал для Винсента началом конца. Не последнюю роль в этом конце сыграли разногласия художников по вопросу об ассоциации. У них обнаружились серьезные расхождения и во взглядах на искусство, но главной причиной "арльской трагедии" было то, что Гоген развенчал мечту Ван Гога о художническом братстве - этой ячейке будущей более счастливой жизни художников и базе искусства будущего. Гоген, который и сам иногда носился с несбыточными проектами, в данном случае отлично понимал, что в обществе, основанном на власти денег, нет места организациям, построенным на возвышенных идеях товарищества и братства. Поэтому он не только отказался от предложенного ему Ван Гогом места главы будущей ассоциации, но и выступил ярым противником этой затеи.

Таким образом, и эта утопическая идея Ван Гога потерпела крушение. "Тем не менее, - писал Винсент, - я не отказываюсь от мысли об ассоциации художников, о совместной жизни нескольких из них. Пусть даже нам не удалось добиться успеха, пусть даже нас постигла прискорбная и болезненная неудача - сама идея, как это часто бывает, все же остается верной и разумной. Но только бы не начинать этого снова".

Итак, опять один, всегда ж во всем один - в личной ли жизни, в общественной ли, среди коллег, или в искусстве. А Винсент так любил людей, искал их, льнул к ним! Он не хотел одиночества: "Одиночество достаточно большое несчастье, нечто вроде тюрьмы". Поэтому Винсент всеми силами протестовал против него: "Может случиться так, что я останусь совершенно одинок... Но заявляю тебе: я не сочту такую участь заслуженной, так как, по-моему, не сделал и никогда не сделаю ничего такого, что лишило бы меня права чувствовать себя человеком среди людей". Наоборот, ради этого чувства Винсент стал художником, ради этого чувства стремился создать такое искусство, которое, как огонек, собирало бы вокруг себя людей и несло бы им свет и тепло.

Чего же ищет Винсент в искусстве? Почему он с первых же шагов заявляет, что пойдет "своим собственным путем, не считаясь с современной школой"? Винсент видит, что современное искусство, а под ним он подразумевает в эти годы салонное искусство, омертвело, что в нем обнаружились черты явного упадка, что из него исчезла современность. Поэтому, чтобы спасти положение, он предлагает вернуться к той эпохе, которая кончилась лет двадцать-тридцать тому назад. Тогда, по мнению Винсента, были заложены основы подлинно современного искусства. "Открывателями новых путей" были Милле и Домье, которые первыми стали писать крестьянина и рабочего "за работой", не как персонажей развлекательной жанровой картинки, а как героев произведений, изображающих существенные явления - сцены труда, производственные процессы. Отныне Винсент рассматривает себя как продолжателя дела Милле, - дела, которому принадлежит будущее.

И Ван Гог рисует и пишет, пишет и рисует: в Боринаже - шахтеров и шахтерок, в Гааге - рабочих в песчаном карьере, на улицах, в зале ожидания, в народной столовой и, конечно, моряков и рыбачек, в Дренте и Нюэнене крестьян и ткачей за работой, в Арле - снова крестьян, сеятелей и жнецов, и всегда и везде - окружающую человека природу - поля, обработанные и обрабатываемые, с зеленеющими и колосящимися хлебами, парижские бульвары, огороды Монмартра, фабрику и фабричные дворы и опять - желтые поля с крестьянами, красные виноградники с виноградарями, море "цвета макрели" с рыбацкими лодками, сине-черное небо с солнцем и звездами. Все его творчество было посвящено жизни простых людей и населяемой ими природы. Такой выбор был продиктован стремлением Ван Гога показать существенные стороны окружающей действительности, а взволнованная, пристрастная манера изображения - искренней любовью художника к рабочим людям, проявлением "партийности" его взглядов.

Можно спорить о том, удалось ли Винсенту конкретно в той или иной картине отразить существенные стороны жизни, но что в каждом значительном произведении он ставил перед собой эту цель, не подлежит никакому сомнению. Вот что он пишет, например, о своей первой тематической композиции "Едоки картофеля", этом шедевре в творчестве художника голландского периода: "В ней я старался подчеркнуть, что эти люди, поедающие свой картофель при свете лампы, теми же руками, которые они протягивают к блюду, копали землю, таким образом, полотно говорит о тяжелом труде и о том, что персонажи честно заработали свою еду". Ту же задачу - раскрыть подлинный характер явления ставит перед собой Ван Гог и в своем шедевре французского периода "Ночном кафе в Арле". "В моей картине "Ночное кафе" я пытался показать, что кафе - это место, где можно погибнуть, сойти с ума или совершить преступление". Это была картина, порожденная наблюдением гнилых, болезнетворных явлений западной цивилизации, картина, в конечном счете, обнажавшая антигуманную сущность буржуазного мира. Так обстояло дело с тематическими произведениями.

С теми же требованиями Ван Гог подходил и к портрету. "Не знаю, сумею ли я написать почтальона так, как я его чувствую", - сообщает он брату, работая над портретом Рулена, - подобно папаше Танги, этот человек революционер и, видимо, настоящий республиканец, потому что он искренне презирает ту республику, которой так довольны мы, и вообще несколько сомневается в самой идее республики, разочаровавшей его. Однажды я видел, как он пел "Марсельезу", и передо мною ожил 89 год - не тот, что наступает, а тот, что наступил 99 лет назад". То есть в настоящем портрете художник, по мысли Ван Гога, должен раскрыть не только характер, но и внутренний мир портретируемого и даже его политические симпатии и взгляды.

Ту же цель - вскрыть существенные стороны действительности преследовал Ван Гог и работая над пейзажем и натюрмортом.

Винсент еще в голландский период пришел к твердому убеждению, что настоящий художник не копирует действительность, а воспроизводит ее на полотне, руководствуясь своим чувством. Поэтому цель художника "научиться рисовать не руку, а жест, не математически правильную голову, а общую экспрессию движения. Например, уметь показать, как землекоп подымает голову, когда переводит дух или разговаривает. Короче говоря, показать жизнь".

Эти переработки и изменения действительности предпринимаются художником, по мысли Ван Гога, во имя идейной выразительности художественного произведения, во имя того, чтобы подчеркнуть в картине основное, существенное, главное. Винсент был верен этому методу и во французский период: "Я пытаюсь сейчас, - пишет он в 1888 г. из Арля, преувеличивать существенное и намеренно оставляю едва намеченным все второстепенное". Более того, именно во французский период этот метод получит дальнейшее развитие и приведет художника к тому, что впоследствии будут называть "экспрессионизмом Ван Гога".

В одном из писем 1886 г. Винсент писал о Делакруа: "Он работал над обновлением страсти". Эти слова могут быть отнесены и к самому Ван Гогу. Художник настойчиво искал более прямой и непосредственный путь к сердцу зрителя. Он стремился создать такой художественный язык, который был бы в состоянии передать необычную интенсивность переживания действительности самим живописцем. И Ван Гог увидел возможность этого в усилении эмоциональной выразительности колорита и в повышении экспрессии рисунка. Примеры того и другого он нашел в прошлом у того же Делакруа и у японских графиков. Ван Гог считает, что художник вправе более произвольно пользоваться цветом и повышать напряженность линий, если таким путем он получает лучшие возможности "наиболее полно выразить себя". "Допустим, мне хочется написать портрет своего друга-художника, - поясняет Ван Гог свою мысль примером, - у которого большие замыслы и который работает так же естественно, как поет соловей, - такая уж у него натура. Этот человек светловолос. И я хотел бы вложить в картину все свое восхищение, всю свою любовь к нему. Следовательно, для начала я пишу его со всей точностью, на какую способен. Но полотно после этого еще не закончено. Чтобы завершить его, я становлюсь необузданным колористом. Я преувеличиваю светлые тона его белокурых волос, доходя до оранжевого, хрома, бледно-лимонного. Позади его головы я пишу не банальную стену убогой комнатушки, а бесконечность создаю простой, но максимально интенсивный и богатый синий фон, на какой я способен, и эта нехитрая комбинация светящихся белокурых волос и богатого синего фона дает тот же эффект таинственности, что звезда на темной лазури неба".

Напряженная, можно сказать, исследовательская работа в области цвета началась у Ван Гога еще в Голландии, когда у него зародилась мысль о самостоятельном выразительном значении цвета. "В красках заложены скрытые созвучия и контрасты, которые взаимодействуют сами по себе и которые иначе как для выражения настроения нельзя использовать". В Париже, в краткий период увлечения импрессионизмом, а затем и пуантилизмом, он на время оставил эту мысль. Его увлекли представления импрессионистов о свете и цвете, теория дополнительных цветов Сера и Синьяка, "ореолы" и техника дивизионизма. Но и у импрессионистов, в частности у Писсарро, он прежде всего подметил, что "следует смело преувеличивать эффекты, создаваемые контрастом или гармонией цветов".

И, наконец, в Арле, когда художник, преодолев влияние импрессионистов, возвратился к взглядам, приобретенным еще в Голландии, он опять извлекает на свет свою старую идею о психологичности цвета.

"Я постоянно надеюсь совершить в этой области открытие, например выразить чувства двух влюбленных сочетанием двух дополнительных цветов, их смешением и противопоставлением, таинственной вибрацией родственных тонов. Или выразить зародившуюся в мозгу мысль сиянием светлого тона на темном фоне. Или выразить надежду мерцанием звезды, пыл души - блеском заходящего солнца. Это, конечно, не иллюзорный реализм, но разве это менее реально?"

И действительно, в таком шедевре мастера, как "Ночное кафе в Арле", атмосфера жуткой безысходности достигнута главным образом благодаря предельно напряженной цветовой гамме.

Той же повышенной экспрессии добивается Ван Гог и от линии, от контура, от штриха. Ему не нравится то произведение, где "линии плохо прочувствованы"; это означает, по его мнению, что в них "слишком мало личного".

Но при этом художник исходит всегда из жизни, из окружающей его действительности. "Действительность - вот истинная основа подлинной поэзии", - не устает повторять Ван Гог. "Я преувеличиваю, иногда изменяю мотив, но все-таки не выдумываю всю картину целиком: напротив, я нахожу ее уже готовой в природе. Весь вопрос в том, как выудить ее оттуда". В самом деле, Ван Гог никогда не выдумывал своих картин, если не считать двух-трех случаев, осужденных самим живописцем. Он, как любой художник-реалист, находил их в действительности, извлекал их из нее. Художественный образ рождался на его полотнах в результате контакта с окружающей действительностью. Но сам характер этого контакта с течением времени существенно меняется.

В Голландии и Бельгии Ван Гог жил жизнью простого народа. В письмах первой половины 1880-х гг. он неоднократно указывал, что чувствует себя самим собою только среди народа, что живет среди людей, которых рисует, что даже свою домашнюю жизнь устраивает, как простой рабочий. Из этой общности естественно вытекал вывод, который и сделал Ван Гог: "Нет, крестьян надо писать так, словно ты сам один из них, словно ты чувствуешь и мыслишь так же, как они: ведь нельзя же быть иным, чем ты есть". Это "чувствуешь и мыслишь так же, как они" было в те годы для художника законом творчества. Он смотрел тогда на жизнь и на природу глазами простого народа.

Во французский период в ряде произведений Ван Гога сохраняется объективное общественное содержание, рожденное духовной близостью художника к жизни народа. Но в целом эти годы были отмечены постоянным нарушением некогда прочных связей художника с жизнью. Одиночество, на которое Ван Гог был обречен уже в Арле, а затем психическая болезнь и полная изоляция в Сен-Реми и Овере усугубляли этот процесс. Художник был по-прежнему уверен, что черпает содержание своих картин единственно из окружающей действительности, в то время как на самом деле в этот чистый и незамутненный источник творческого вдохновения, каким была реальная жизнь для Винсента в голландский период, примешивались теперь его собственные, сугубо субъективные, а подчас и болезненные ощущения и переживания. В результате этого под кистью художника возникал порой искаженный образ реального мира. Примером подобного рода трансформации содержания художественного образа может служить картина "Жнец", над которой Ван Гог работал в Сен-Реми. Образ жнеца, сменивший в его творчестве образ сеятеля, был задуман художником, судя по его собственным высказываниям, как олицетворение смерти, пожинающей хлеб - человечество. "Это образ смерти в том виде, в каком нам являет его великая книга природы, но я попробовал сообщить картине "почти улыбающееся" настроение, - пишет Ван Гог, - и это кажется мне довольно забавным - я-то ведь смотрел на пейзаж сквозь зарешеченное окно одиночки". Таким образом, письмо Винсента проливает дополнительный свет на рождение замысла. Причиной нездорового видения в этой картине было действительно одиночество, болезнь, полная оторванность от жизни. Именно в период работы над "Жнецом" Винсент полтора месяца никуда не выходил из своей комнаты. "Жнец" стал полной противоположностью "Сеятелю" и по методу работы. В свое время, работая над фигурой сеятеля, Ван Гог был озабочен тем, чтобы создать полнокровный реалистический художественный образ или "тип, - как писал он тогда, выкристаллизовавшийся из многих индивидуальностей". Тогда как "Жнец" явственно обнаруживает характерные для всего этапа постимпрессионизма тенденции подмены в процессе творчества объективной реальности сугубо личными, субъективными ощущениями.

Этот путь мог бы очень далеко завести Ван Гога, тем более что он постоянно испытывал влияние и даже, можно сказать, давление со стороны Гогена, Бернара и Орье - писавшего о нем художественного критика. Но Ван Гог вовремя спохватился: "Поверь я Орье, его статья побудила бы меня рискнуть выйти за пределы реального и попробовать изобразить красками нечто вроде музыки в цвете, как на некоторых картинах Монтичелли. Но я так дорожу правдой и поисками правды, что мне, в конце концов, легче быть сапожником, чем музицировать с помощью цвета". Критически оценив свои сомнительные достижения, Ван Гог пытается удержать от опасных экспериментов и Бернара: "Когда Гоген жил в Арле, я, как тебе известно, раз или два позволил себе увлечься абстракцией - в "Колыбельной" и "Читательнице романов", черной на фоне желтой полки с книгами. Тогда абстракция казалась мне соблазнительной дорогой. Но эта дорога - заколдованная, милый мой: она сразу же упирается в стену". Таким образом, Ван Гог не пошел за Гогеном и Бернаром. Ему был чужд рафинированный мистический символизм, свойственный их некоторым произведениям этих лет. Если он и пытался создать, например в той же "Колыбельной", утешительный символ далекого детства - старушку няню, для которой ему позировала жена почтальона Рулена, то и сам символ был тесно связан с реальной, народной жизнью и появление его было продиктовано высоко этическими соображениями. Точно так же воспринимал "символизм" Винсента и его брат Тео, который писал ему в 1889 г.: "В противоположность тем, которые ищут символическое, насилуя форму, я вижу проявления символизма во многих твоих картинах в том, что они обобщают выражение всех твоих мыслей о природе и живых существах, которых ты ощущаешь в единстве с нею".

В этом же плане следует воспринимать и два таких сложных и одновременно таких простых символа, как "Кресло Гогена" и "Стул Ван Гога". В письмах Винсента содержится большой материал, раскрывающий историю замысла произведений.

В декабре 1882 г. Винсент пишет брату, что его внимание привлек рисунок Льюка Филдса "Пустой стул". Льюк Филдс, иллюстратор произведений Диккенса, в день смерти писателя вошел в его комнату и увидел там его пустой стул. Такова была история этого рисунка. Рисунок произвел большое впечатление на Винсента. "О, эти пустые стулья! - горестно восклицает он. Их и теперь уже много, а будет еще больше: рано или поздно на месте Херкомера, Льюка Филдса... и пр. останутся лишь пустые стулья". Через шесть лет, в декабре 1888 г., Винсент, по-видимому, вновь вспомнил этот рисунок и создал "Кресло Гогена" и "Стул Ван Гога". Таким образом, хотя содержание этих произведений иное, чем рисунка Филдса, нетрудно заметить, что сама идея через изображение стула, этого "пустого места", создать емкий художественный образ, пришла от виденного Винсентом шесть лет назад рисунка. Письмо Винсента к Орье проливает дополнительный свет на замысел "Кресла Гогена": "За несколько дней до того, как мы расстались и болезнь вынудила меня лечь в больницу, я пытался написать "его пустое место". Винсенту уже тогда было ясно, что Гоген покидает "мастерскую будущего". В парных, построенных как на смысловом, так и на колористическом контрасте произведениях есть и другое, более глубокое содержание, граничащее с идеей портрета и автопортрета.

Два "пустых места" в одной комнате "Желтого домика" - широкое, удобное кресло с горящей свечой и книгами - в таких сидят господа - и скромный крестьянский соломенный стул с курительной трубкой и щепоткой табака. Их хозяева навсегда расстались с ними и друг с другом. Гоген уехал в Париж искать свое счастье, бросив товарища в беде. Ван Гог - в больнице, для него опять настали тяжелые дни одиночества, которое преследовало его всю жизнь, которое наложило свое клеймо на его манеру думать, чувствовать, писать, на все его творчество и даже на художнический почерк. Ко всем бедам Ван Гога добавилась еще одна, самая страшная - болезнь. Если раньше художник находил спасение от одиночества в работе, то теперь и работать он мог только между двумя очередными припадками безумия. Письма из Сен-Реми и Овера, последних пристанищ Винсента, поражают героическими попытками художника справиться с болезнью, преодолеть отчаяние.

Но отчаяние и пессимизм все больше дают себя знать и в письмах и в творчестве. Ван Гог давно понял, что "общество находится в состоянии распада", что художники, которые "вросли всем своим существом" в это общество, "пропащие люди", что "сама жизнь делает их, мягко выражаясь, несколько ненормальными". "Мы больше не восстаем против установленного порядка вещей, хоть и не примирились с ним; мы просто чувствуем, что мы больны, что недуг наш никогда не пройдет и что излечить его невозможно" вот тот пессимистический вывод, к которому приходит теперь художник. Винсент видит, что его поколению недостает революционного боевого задора и что современные художники "гораздо менее бойцы, чем были, например, Делакруа и Курбе". И действительно, современное Ван Гогу искусство отказывается активно вмешиваться в жизнь, оно не выносит свой приговор социальному злу и не поднимает, как прежде, свой голос во имя победы социальной справедливости. Утратил свой боевой задор и больной Ван Гог: "Мы, вероятно, рождены не для победы и не для поражения, а просто для того, чтобы утешать искусством людей или подготовить такое искусство".

Но в будущем, по мысли Ван Гога, появится другое искусство, потому что родится другое, более здоровое, светлое и гармоничное общество. "Такое общество - не сомневаюсь в этом - будет претворено в жизнь, когда социалисты возведут свое логичное социальное здание - от чего они еще довольно далеки. Пока же мы пребываем, как ты знаешь, в состоянии полного хаоса и анархии... мы можем написать какую-то частицу этого хаоса: лошадь, портрет, твою бабушку, яблоки, пейзаж", Винсент понимает, что с его поколением связано начало конца искусства большого социального звучания. Он видит, что современная ему французская живопись уже не может создать цельный, социально-значимый, синтетический образ действительности. Ему горько сознавать, что все завоевания импрессионистов и "молодых импрессионистов", то есть постимпрессионистов - это, в лучшем случае, лишь отдельные маленькие правдочки - "лошадь", "портрет", "твоя бабушка", "яблоки", "пейзаж", а чао большая правда, создание широкого полотна социальной жизни им недоступны. И это сознание своего бессилия и беспомощности в мире "полного хаоса и анархии", сознание одиночества и непонятости, даже в узком кругу друзей, не говоря уже о тех рабочих людях, к которым он настойчиво искал дорогу, явилось для Ван Гога подлинной трагедией.

"Как художнику мне уже никогда не стать чем-то значительным - в этом я совершенно уверен. Об этом могла бы идти речь лишь в том случае, если бы у меня все изменилось - характер, воспитание, жизненные обстоятельства. Но мы слишком трезвые люди, чтобы допустить возможность подобных изменения". Это был окончательный вывод. Искусство, которому он служил, взяло у него все: "Я заплатил жизнью за свою работу, и она стоила мне половины моего рассудка", - пишет он в предсмертном, не отправленном брату письме.

Смертельный выстрел, который раздался 27 июля 1890 г. в полях Овера, в обширных, бескрайних полях, которые на последних картинах художника выражали "печаль и предельное одиночество", был вызван, конечно, очередным приступом болезни или страхом перед ним. Но не следует забывать, что предельно измученный и истерзанный жизнью Винсент был склонен видеть в самоубийстве единственную возможность протеста против жестокого, бесчеловечного общества. "Надеюсь, ты согласишься, что тут мы имеем право восставать против общества и защищать себя", - сообщал он брату свое мнение о самоубийстве. Не следует также забывать сохраненные Бернаром слова Ван Гога: "Искусство может быть только в том, что духовно здорово".

Всего десять лет насчитывает творческая биография Винсента Ван Гога. Но за эти десять лет, ценой беспримерного подвижничества, трудолюбия и самоограничения, ценой величайшего, опустошающего напряжения всех творческих сил, он сумел создать более восьмисот картин и более восьмисот рисунков. Каждое из этих произведений несет в себе дыхание подлинной жизни той эпохи, несет частицу жизни самого художника.

Но его творческое наследие сохраняет свое значение для наших дней не только потому, что является страстным свидетельством о своем времени "живого человека". Оно сохраняет свое значение и потому, что Винсент-художник искал новый живописный язык не в отрыве от жизненного материала, а в непосредственной связи с ним. Он искал художественные средства, адекватные его повышенно-взволнованной манере рассказа о современниках, о простых людях, об окружающей их природе. Он хотел, чтобы при встрече с искусством не было безразличных, чтобы искусство вело разговор с человеком "от сердца к сердцу".

Винсент надеялся позже применить эти средства для создания больших тематических картин и сюжетных циклов (декорация "Желтого домика" была в этом отношении лишь пробой сил в миниатюре). Он хотел украшать "французские мэрии картинами на сюжеты из сельской жизни", "писать глаза людей, а не соборы", он стремился доказать, что "способен на кое-что получше, чем зеленые пейзажи и цветы". Однако художник так и не создал таких произведений, о которых мечтал, ему но удалось вернуться к шахтерам, никто не поручал ему расписывать мэрии.

"Мои силы иссякли слишком быстро, но предвижу, что, двигаясь в том же направлении, другие в будущем сумеют сделать бесконечно много хорошего". Винсент всю жизнь надеялся, что работал не только для себя, он свято верил "в неизбежное обновление искусства", и поэтому он горячо приветствовал свою будущую смену: "Да здравствует грядущее поколение, а не мы".

Ю. Кузнецов

Голландский живописец и график Антон ван Раппард (1858-1892) в 1880-1885 гг. был близким другом Винсента и единственным, кроме Тео, человеком, который уже в эти ранние годы распознал и оценил его талант. Их дружба началась в Брюсселе зимой 1880/81 г., когда Винсент ежедневно работал в мастерской Раппарда. Раппард остался верен этой дружбе и в гаагский период, когда "порядочное" общество отвернулось от Ван Гога. Конец ей положил сам Винсент, раздраженный критическими замечаниями Раппарда по поводу его работ, сделанными с позиций академизма.

Эмиль Бернар (1868—1941), французский живописец, график, поэт, художественный критик и теоретик, был одним из наиболее близких друзей Винсента. Их дружба началась после встречи в лавочке папаши Танги в Париже, когда оба художника часто работали вместе на берегах Сены и в мастерской Бернара в Аньере. После отъезда Ван Гога в Арль между друзьями возникает оживленная переписка.

Письма к Бернару существенно дополняют письма к брату, так как ярко показывают, каким выдающимся художественным критиком был Винсент.

Отношения Винсента с Полем Гогеном (1848—1903), крупнейшим французским художником периода постимпрессионизма, были весьма сложными. Чувства дружбы и уважения, которые Ван Гог неизменно питал к Гогену после личного знакомства, состоявшегося в Париже в ноябре 1886 г., встречали у последнего то горячий отклик, то неприязнь и скрытую вражду. Кульминационным пунктом отношений между художниками была попытка совместной работы в «Желтом домике» в Арле, окончившаяся, как известно, трагически для Ван Гога. С этим событием и связаны письма Винсента: четыре первых, датируемые июнем — октябрем 1888 г., настойчиво зовут Гогена в Арль, два последних, отправленные в январе 1889 г. и в июне 1890 г., посвящены воспоминаниям об Арле и новым планам совместной работы, которым не суждено было осуществиться.

494-а

Дружище Гоген,

Я очень часто думаю о тебе, и если сел за письмо только теперь, то лишь потому, что не хотел писать пустых фраз...

Хочу сообщить тебе, что я снял здесь, в Арле, дом из четырех комнат.

Мне кажется, если я найду еще одного художника, который захочет разрабатывать тему юга и, подобно мне, будет так поглощен работой, что согласится жить, как монах, раз в две недели посещая бордель, а в остальное время не отрываться от работы и не терять попусту время, тогда все устроится превосходно. Я здесь один и немного тоскую в одиночестве.

Вот почему я уже давно намеревался откровенно поговорить с тобой.

Ты знаешь, что мы с братом высоко ценим твою живопись и очень хотим, чтобы жилось тебе поспокойнее.

Тем не менее мой брат не в состоянии одновременно посылать деньги тебе в Бретань и поддерживать меня здесь, в Провансе.

Не хочешь ли ты устроиться тут вместе со мной? Если мы обоснуемся вдвоем, у нас, может быть, хватит па жизнь. Я даже уверен, что хватит. Лично я, взявшись за такой сюжет, как юг, не вижу оснований от него отказываться.

Я приехал сюда больным, выздоровел здесь и не склонен отрываться от юга, где почти круглый год есть возможность работать на воздухе.

Жизнь тут, правда, несколько дороже, но зато и больше шансов делать хорошие картины. Как бы то ни было, ты можешь перебраться сюда, если только мой брат сумеет выкроить для нас 250 фр. в месяц. При этом условии мы справимся.

Нам придется только почаще готовить еду самим и нанять прислугу, которая приходила бы к нам на несколько часов в день, что позволит избежать расходов, связанных с гостиницей.

Ты будешь отсылать моему брату одну картину в месяц, а прочими распорядишься, как тебе угодно.

Мы с тобой немедленно начнем выставляться в Марселе, прокладывая таким образом дорогу как себе, так и другим импрессионистам...

Мне кажется, что для поправки здоровья тебе прежде всего нужен покой. Если я ошибаюсь и здешний климат окажется для тебя чересчур жарким, мы что-нибудь придумаем.

549 (оборот)

Дорогой Гоген,

Благодарю за письмо, ей-богу, чересчур лестное для меня.

Итак, Вы приедете только в конце месяца.

Не возражаю — коль скоро Вы полагаете, что выздоровеете в Бретани скорее, чем здесь.

Я ни на чем не настаиваю. Помните только, если Вам не удастся быстро поправиться в Бретани, то мы надеемся вылечить Вас тут гораздо быстрее.

В конце концов, все к лучшему в этом лучшем из миров, где нам, — опять-таки по выражению добрейшего Панглосса, — выпало несравненное счастье существовать. Не сомневаюсь поэтому, что и у Вас все кончится благополучно. Но неужели поездка в Арль в самом деле так изнурительна, как Вы уверяете? Полно — ведь ее переносят даже легочники в последнем градусе чахотки. Вам же известно, что существует P — L — M (Железная дорога Париж — Лион — Средиземное море).

А может быть, Вы больны серьезнее, чем пишете? Боюсь, что так оно и есть. При первой же возможности успокойте меня на этот счет или откровенно признайтесь, что Вам худо, что Вы больны. Вы пишете также о делах, о литографиях. Вот мое мнение: что касается литографирования по вечерам, которым займемся мы все — Вы, я, Бернар, Лаваль, то это дело хорошее, и я, разумеется, приму в нем участие; что же касается периодической их публикации, я, разумеется, не приму в ней участия, пока не стану побогаче.

С меня и живописи более чем достаточно. А литографирование всегда стоит денег — даже если не нужно покупать литографские камни.

Не спорю, стоит оно не так уж дорого, но все-таки за самую скромную публикацию каждому из нас придется выложить по меньшей мере 50 франков. И кроме того...

Вы, вероятно, не согласитесь со мной: что ж, я не спорю, а только говорю, что уже имею в этом отношении маленький опыт; слова же «и кроме того» означают, что затея эта не удастся и поддержки у публики не найдет; словом, принесет нам одни убытки.

Я согласен на литографирование, на худой конец даже в убыток, если мы будем заниматься им для себя; но я категорически против него, даже если оно не принесет нам убытков, если Вы стоите за публикацию.

Повторяю, я приму в этом деле участие лишь в том случае, если оно будет делаться за наш счет, для наших собственных нужд и пользы. Но, может быть, у Вас другие планы?

В таком случае на меня не рассчитывайте и, если речь идет все-таки о публикации, не доказывайте мне напрасно, что она обойдется недорого.

553-а.

Дорогой Гоген,

Утром получил Ваше милое письмо, которое переслал брату. Ваша общая концепция импрессионизма, воплощением которой является ваш автопортрет, — потрясающа. Мне не терпится увидеть эту работу, но я заранее уверен, что не соглашусь взять ее в обмен: она — слишком значительное произведение. Однако если Вы согласитесь оставить Ваш автопортрет за нами, мой брат — я немедленно попросил его об этом — купит его у Вас при первом же удобном случае, который, надеюсь, скоро представится.

Дело в том, что мы опять собираемся поторопить Вас с приездом. Сознаюсь, меня даже во время работы не покидает мысль о создании мастерской, постоянными обитателями которой будем мы с Вами, но которая станет убежищем и приютом для наших сотоварищей, когда им круто придется в жизненной борьбе. После того как Вы уехали из Парижа, мы с братом провели там еще несколько дней, которые навсегда останутся в моей памяти; они были заполнены еще более пространными, нежели раньше, дискуссиями с Гийоменом, обоими Писсарро — отцом и сыном и Сёра, которого я тогда не знал (я побывал у него в мастерской за час до отъезда).

Во время этих дискуссий речь часто заходила о том, что так живо трогает и меня, и моего брата — о мерах, необходимых для того, чтобы обеспечить художникам нормальное существование, средства производства (краски, холст) и участие в прибылях, которые картина начинает приносить лишь много времени спустя после того, как она перестает быть собственностью живописца.

Когда Вы приедете, мы снова вернемся к этим спорам.

Как бы то ни было, я покинул Париж в отчаянном состоянии — изрядно больным и почти спившимся, что явилось следствием перенапряжения моих слабеющих сил; я замкнулся в себе и ни на что уже не надеялся. Теперь на горизонте мне опять забрезжила надежда, которая, то вспыхивая, то угасая, как маяк, подчас подбадривала меня в моей прошлой одинокой жизни.

Мне хочется, чтобы и Вы в наивозможно большей степени заразились моей уверенностью в том, что нам удастся создать нечто долговечное.

Когда мы с Вами вскоре проанализируем эти бурные дискуссии, происходившие в бедных мастерских и кафе Малого Бульвара, Вам станет до конца ясен наш — мой и моего брата — замысел, который еще не претворился в жизнь в виде общества художников.

Тем не менее, как Вы убедитесь сами, этот замысел таков, что все шаги, которые будут предприняты с целью исправить ужасное положение, сложившееся в искусстве за последние годы, явятся либо развитием, либо повторением наших планов. Когда я изложу их Вам со всеми подробностями, Вы увидите, что они строятся на незыблемых основах. И вы убедитесь, что мы пошли гораздо дальше тех наметок, о которых Вам уже сообщили, и что это вполне естественно — таков наш долг, долг торговцев картинами. Вам ведь, вероятно, известно, что я тоже долгие годы занимался торговлей картинами, а я не привык презирать ремесло, которым кормлюсь.

Покамест будет достаточно, если я скажу Вам, что, по видимости находясь далеко от Парижа, Вы отнюдь не утратите непосредственной связи с ним. Последние дни я работаю особенно лихорадочно — бьюсь над пейзажем: голубое небо над огромным зеленым, пурпурным и желтым виноградником с черными и оранжевыми лозами.

Пейзаж оживлен фигурками дам с красными зонтиками и сборщиков винограда с тачкой. На переднем плане серый песок. Полотно размером, как обычно, в 30, предназначено для декорации, украшающей дом.

Я написал свой автопортрет в пепельных тонах. Пепельный цвет, получившийся в результате смешения веронеза с французским суриком, на фоне бледного веронеза образует единое целое с коричневато-красной одеждой. Утрируя свою личность, я стремился придать ей характер бонзы, простодушного почитателя вечного Будды. Портрет дался мне нелегко, и мне еще придется его переделать, если я хочу успешно воплотить свой замысел. Мне предстоит еще долго избавляться от отупляющих условностей нашего цивилизованного мира, прежде чем я отыщу более удачную модель для более удачной картины...

Я нахожу, что мои взгляды на искусство выглядят на редкость банальными рядом с Вашими. Надо мной все еще тяготеют грубые скотские стремления.

Я. забываю обо всем ради внешней красоты предметов, воспроизвести которую не умею: я вижу совершенство природы, но на картинах она у меня получается грубой и уродливой.

Тем не менее я взял такой разбег, что мое костлявое тело неудержимо несется прямо к цели. Отсюда — искренность, а порой, может быть, даже оригинальность моего восприятия, если, конечно, мне попадается сюжет, с которым способна справиться моя неумелая и неловкая рука.

Мне думается, если Вы уже теперь почувствуете себя главою той мастерской, которую мы попытаемся превратить в приют для многих наших сотоварищей и которую наши отчаянные усилия помогут нам постепенно оборудовать, — мне думается, тогда Вы после всех Ваших теперешних болезней и денежных затруднений почерпнете относительную бодрость в мысли о том, что, отдавая нашу жизнь, мы, вероятно, приносим тем самым пользу грядущему поколению художников, а ему сужден долгий век.

Эти края уже видели культ Венеры, носивший в Греции по преимуществу художественный характер; видели они также поэтов и художников Возрождения. А где могли расцвести такие явления, там расцветет и импрессионизм. И мне хотелось бы написать этот сад так, чтобы, глядя на него, люди думали о былом певце здешних мест (вернее, Авиньона) Петрарке и о новом их певце — Поле Гогене.

Как ни беспомощен этот набросок, Вы при виде его, вероятно, все-таки почувствуете, что, устраивая нашу мастерскую, я с большим волнением думал о Вас...

Боюсь только, что Бретань Вам покажется красивее, чем этот край, хотя он так же хорош, как вещи Домье, — здешние фигуры часто до странности напоминают его. Однако Вы не замедлите обнаружить тут также древность и Возрождение, дремлющие под покровом современности. Воскресить их — Ваше дело.

Бернар пишет, что он, Море, Лаваль и еще кто-то собираются меняться со мною. Я в принципе горячий сторонник обмена работами между живописцами, поскольку убедился, что такой обмен играл большую роль в жизни японских художников. Поэтому я пришлю Вам на днях все достаточно просохшие вещи, которыми располагаю, с тем, чтобы Вы могли выбрать первым. Но я никогда не соглашусь на подобный обмен, если он лишит Вас таких значительных работ, как Ваш автопортрет, который, право, слишком хорош. Нет, я не решусь отнять его у Вас, так как мой брат охотно возьмет его в уплату за весь первый месяц.

Б 22

Дорогой Гоген,

Благодарю за письмо и в особенности за обещание быть здесь уже к двадцатому. Разумеется, при обстоятельствах, о которых Вы упоминаете, поездка по железной дороге не будет для Вас увеселительной прогулкой; поэтому Вы поступаете очень разумно, откладывая переезд до того дня, когда вам удастся совершить его без особых неудобств. Но если откинуть в сторону это соображение, я почти завидую Вам: по дороге Вы на протяжении многих-многих лье увидите разные края во всем великолепии осени.

У меня еще живо в памяти то волнение, в которое меня поверг прошлой зимой переезд из Парижа в Арль. Как я ждал, когда же, наконец, передо мной откроется нечто похожее на Японию! Ну, да это все ребячество.

Знаете, на днях, когда я писал Вам, у меня от усталости что-то сделалось с глазами. Но теперь, отдохнув два с половиной дня, я опять принялся за работу, хоть и не рискую еще писать под открытым небом. Для моей декорации я сделал новое полотно размером в 30 — мою известную уже Вам спальню с мебелью из некрашеного дерева. Мне было бесконечно приятно писать этот интерьер, выполненный без всяких ухищрений, с простотой a la Сёра, плоскими и грубыми, пастозными мазками: бледно-лиловые стены, блеклый, приглушенно красный пол, кресла и кровать — желтый хром, подушки и простыня — очень бледный лимонно-желтый, одеяло — кроваво-красное, умывальник — оранжевый, таз — голубой, окно — зеленое. Как видите, с помощью всех этих очень разных тонов я пытался передать чувство абсолютного покоя. В картине только одна нотка белого — ее создает зеркало в черной раме. (Мне просто захотелось ввести четвертую пару дополнительных цветов).

Словом, посмотрите вместе с другими эту вещь, и мы еще поговорим о ней: я ведь иногда сам не понимаю, что у меня получается — работаю как во сне.

Здесь становится холодно, особенно в дни мистраля.

Я распорядился провести в мастерскую газ, чтобы зимой у нас было светло.

В Арле Вам, может быть, и не понравится, если Вы приедете сюда, когда дует мистраль. Но наберитесь терпения — поэзию здешнего пейзажа постигаешь не сразу.

Дом Вам на первых порах вряд ли, конечно, покажется уютным, но мало-помалу мы его таким сделаем. Расходов куча! Поэтому сразу со всем не справиться. Но я уверен: стоит Вам приехать сюда, и Вы, как я, в перерывах, когда не дует мистраль, начнете неистово писать осенние пейзажи. Вот тогда Вы поймете, почему я так настаиваю, чтобы Вы приехали именно сейчас, когда стоит такая хорошая погода.

Итак, до встречи.

Ваш Винсент

566 (оборот) 1 января 1889

Дорогой друг Гоген,

Только что вышел из лечебницы и пользуюсь случаем, чтобы написать Вам несколько слов, продиктованных самой искренней и глубокой дружбой.

В лечебнице я постоянно думал о Вас — даже когда у меня был жар и я чувствовал довольно большую слабость.

Скажите, мой друг, так ли необходимо было Тео приезжать сюда?

Во всяком случае, рассейте, пожалуйста, все его опасения и не сомневайтесь сами, что в этом лучшем из миров все всегда устраивается к лучшему.

Прошу Вас, передайте мои наилучшие пожелания милому Шуффенекеру и повремените ругать наш бедный желтый домишко, прежде чем мы оба не обдумаем все как следует; кланяйтесь также всем художникам, которых я знавал в Париже...

Рулен был исключительно добр ко мне: это он набрался смелости и выволок меня из лечебницы, когда остальные еще не были уверены в моем выздоровлении.

643

Дружище Гоген,

Благодарю за новое Ваше письмо. Будьте уверены, дорогой друг, что с момента моего возвращения на север я каждый день думаю о Вас. В Париже я пробыл всего три дня: парижская сутолока и т. д. так плохо влияют на мою голову, что я счел за благо удрать в деревню. Это и помешало мне немедленно присоединиться к Вам. Бесконечно рад, что Вам нравится портрет арлезианки, сделанный точно по Вашему рисунку.

Я старательно и уважительно пытался соблюсти верность ему, взяв на себя, однако, смелость с помощью красок интерпретировать сюжет на свой лад, но, конечно, в том же трезвом духе и стиле, в каком выполнен названный выше рисунок.

Портрет представляет собой, так сказать, обобщенный тип арлезианской женщины; такие обобщения — явление довольно редкое. Прошу Вас рассматривать мою картину как нашу совместную работу и плод нашего многомесячного сотрудничества в Арле.

Мне эта картина стоила еще одного месяца болезни, но я, по крайней мере, знаю теперь, что она — произведение, которое будет понято Вами, мною и некоторыми другими так, как мы хотим, чтобы оно было понятно. Мой здешний друг доктор Гаше после некоторых колебаний принял его и сказал: «Как трудно быть простым!» Так вот, я еще раз подчеркну значение этой вещи, сделав с нее офорт, и на этом баста! Пусть кто хочет, тот ее и берет.

Обратили ли вы в Арле внимание на оливы? Я недавно написал портрет д-ра Гаше с печальным выражением лица, столь характерным для нашего времени. Все это, если хотите, напоминает то, что Вы сказали о Вашем «Христе в Гефсиманском саду»: «Картине не суждено быть понятой». Словом, как отлично подметил мой брат, в портрете я иду по Вашим стопам.

Я привез с собой из Сен-Реми последний мой тамошний набросок «Кипарис со звездою»: ночное небо с тусклой луной, точнее, с тонким полумесяцем, еле выглядывающим из густой отбрасываемой землей тени, и преувеличенно яркая, нежно-розовая и зеленая звезда в ультрамариновом небе, где плывут облака. Внизу — дорога, окаймленная высокими желтыми камышами, позади которых виднеются низкие голубые Малые Альпы, старый постоялый двор с оранжевыми освещенными окнами и очень высокий, прямой, мрачный кипарис.

На дороге двое запоздалых прохожих и желтая повозка, в которую впряжена белая лошадь. Картина, в целом, очень романтична, и в ней чувствуется Прованс. Я, вероятно, сделаю офорты как с нее, так и с других пейзажей и сюжетов, представляющих собой воспоминания о Провансе, и буду счастлив подарить Вам один из них, как резюме того, что я изучал и чего добивался. Мой брат пишет, что Лозе — тот, что издал литографии с работ Монтичелли, тоже одобрил мой портрет арлезианки. Вы понимаете, что, попав в Париж, я немного растерялся и не успел посмотреть Ваши картины. Но я надеюсь еще на несколько дней вернуться туда. Был очень рад узнать из Вашего письма, что Вы опять уехали в Бретань вместе с де Хааном. Если Вы разрешите, я, весьма вероятно, приеду, чтобы провести с Вами месяц и написать несколько марин, но главным образом, чтобы снова повидать Вас и познакомиться с де Хааном. А затем мы можем попытаться создать что-нибудь неторопливое, серьезное, такое, что мы, вероятно, создали бы, если бы могли продолжать работать там, на юге.

Вот, кстати, идея, которой Вы, может быть, воспользуетесь. Я пытаюсь писать этюды хлебов так (к сожалению, нарисовать не могу): одни лишь голубые и зеленые колосья — то еще совсем зеленые, длинные, как ленты, и розовеющие в лучах солнца, то уже слегка желтеющие и окаймленные пыльными бледно-розовыми цветами в тех случаях, когда стебель обвит снизу розовым вьюнком.

И надо всем, на этом оживленном и в то же время умиротворенном фоне, я бы хотел писать портреты. Таким образом различные зеленые тона равной силы сольются в единую зеленую гамму, трепет которой будет наводить на мысль о тихом шуме хлебов, колеблемых ветром. В смысле цвета это очень нелегко.

Этот последний раздел переписки Ван Гога включает письма художника к наиболее интересным, после Тео, Раппарда, Бернара и Гогена, адресатам.

Поль Синьяк (1863—1935), французский художник-неоимпрессионист, стал другом Ван Гога после первой же встречи, которая, как и в случае с Бернаром, имела место в лавочке папаши Танги в начале 1887 г. Синьяк, по просьбе Тео Ван Гога, в конце марта 1889 г. посещает Винсента в больнице в Арле, а после смерти художника принимает активное участие в организации выставок его произведений в Париже и Брюсселе. Письмо Винсента Синьяку датируется началом апреля 1889 г.

Альбер Орье (1865—1892) — французский критик модного тогда символистского направления и автор опубликованной в январе 1890 г. в «Mercure de France» первой статьи, о художнике, которая называлась «Одинокие. Винсент Ван Гог». Статья исключительно высоко оценивала талант и работы Ван Гога, но давала неверную оценку его творчества в целом, представляя Винсента публике как художника-символиста. Письмо Ван Гога было написано Орье в феврале 1890 г., а в июле того же года, незадолго до смерти художника, состоялось и их личное знакомство.

С Йозефом Якобом Исааксоном (1859 — после 1939), малоизвестным голландским живописцем и другом Тео, Винсент не был знаком лично. Письмо к Исааксону, отправленное в мае 1890 г., было продиктовано желанием Винсента удержать последнего от публикации большой статьи о нем.

Жена Тео Ван Гога, Иоганна Ван Гог-Бонгер (1862— 1925), которую Винсент называет в письмах «дорогой сестрой», была преданным другом обоих братьев. Похоронив через полгода после смерти Винсента своего мужа, Ван Гог-Бонгер приняла на себя огромный труд по сохранению и публикации эпистолярного и художественного наследия Винсента. Уже в 1914 г. появилось первое из подготовленных ею изданий писем к Тео. Будучи отличным знатоком английского языка, она осуществила также перевод большей части писем на этот язык. Смерть застала ее за этой работой. Девизом ее жизни могли бы быть слова, написанные на одном из венков, возложенных на ее могилу: «Верность, самоотверженность, любовь».

* Ссылки даны на номера писем.