Я невольно подтянулся и уже ступал бодро, подчиняясь ритму стиха.

Тропа сбежала на пустынный берег. Игривая волна рванулась к нам и озорно обдала холодными брызгами.

— Ого-го-го! — радостно загоготал Иван и распростер руки, словно собрался обнять закутанное в туман море.

На самом берегу, под защитой скал приютился дом, весь опутанный вьющейся виноградной лозой с багряными листьями.

Ветхие ступени заскрипели под нашими шагами, и через веранду мы прошли в дом. В большой комнате стоял письменный стол, несколько потертых мягких кресел, по стенам карабкались до потолка тяжелые книжные полки. На столе лежали толстенные папки, книги, бумаги; сверкали стеклом и металлом приборы.

Закрытые двери вели в другую комнату. Темный бархатный полог отгораживал угол. Оттуда послышался шорох, и ребята опасливо звякнули оружием. Женщина на цыпочках подошла, заглянула в щелку.

Слабый мужской голос произнес:

— Приглашайте, Степановна, гостей сюда, ближе…

Я решительно направился в угол. Степановна приоткрыла занавес. На диване под теплым одеялом лежал старик. Видимо, тот самый врач, о котором говорилось у командира. Седая бородка клинышком, желтое, отечное лицо, нетерпеливый взгляд болезненно блестящих глаз.

— Извините, сам не смог… — начал было он говорить, но его заглушил Иванов бас:

— Стой! Кто там?

Я выхватил револьвер.

Дверь второй комнаты отворилась, и в них, словно картина в раме, появилась молодая девушка. У меня перехватило дыхание — такую красоту можно встретить разве что в сказке или вообразить в мечтах.

С детским любопытством она рассматривала нас, наклоняла русую головку то к одному плечу, то к другому, перебирая пальцами косу, небрежно брошенную на грудь. Именно в этот миг солнце, наконец, прорвало завесу тумана. Меткий луч попал через окно в комнату, вспыхнул крошечными звездочками в серьгах, поджег на белой шее удивительное ожерелье из серебряных и золотых монет и упал к ногам красавицы.

Прищуренными от солнца глазами она долго всматривалась в нас. Потом опустила ресницы, сломала гибкий стан в старинном поклоне. Тоненько звякнули монетки, золотистым ручьем заструилась на пол коса, легким крылышком мелькнула голубая лента. Выпрямилась и плавно, словно лебедь на тихой воде, поплыла по комнате. Одежда на ней тоже была странной: длинный, до самого пола, синий сарафан, расшитый золотыми нитями, пышные ярко вышитые рукава.

Мы с Иваном, забыв обо всем на свете, молча уставились на это чудо, а Галиев даже прищелкнул языком:

— Ай-ай, какой красивый девушка! Ничего не жалею для тебя! Конь — не жалею. Жизнь — не жалею! Ай-ай!

Девушка, словно не слыша этого, подошла к больному и ласково заговорила. Ее певучая речь была мне непонятна, а все же как будто знакома. Старик в ответ кивнул, и она поплыла к столу. Иван заступил ей дорогу. Девушка остановилась, не поднимая пугливые ресницы, а мой друг дрожащим голосом спросил:

— Кто ты, красавица? Как зовут тебя?

Незнакомка бросила на него взгляд.

— Имя свое скажи! Имя! — допытывался Иван, заглядывая ей в глаза.

— Ярославна я.

— О, какое имя! — восхитился Иван. — Какое имя! Седая поэтическая древность отзывается в нем. Нежным кличем верной любви течет оно над веками. Ярославна…

Он помолчал, что-то припоминая. Затем:

"Вот чертов студент! — позавидовал я. — Смотри-ка, как отчитывает!"

А что случилось с Ярославной! Она прижала белые руки к груди, синие глаза блеснули счастливой слезой, а сама улыбается Ивану так, как улыбаются только близкому, родному человеку, которого внезапно встретил в далеком, чужом краю.

Иван замолчал и тоже смотрел на девушку, как на чудо, неожиданное, сказочное…

Я очнулся первым — зависть и ревность поразили мое сердце, ведь я не умел читать стихи и не имел такого волшебного баса. Кроме того, я назначен старшим в группе и отвечаю за все, а еще неизвестно, что это за люди, за кого они! Я с усилием отвел взгляд и строго приказал:

— Красноармеец Золотарев! Прекратить разговоры! Мы пришли сюда не стишкам радоваться. Станьте на стражу с бойцом Галиевым!

Ребята, оглядываясь, не очень охотно вышли. Я обернулся к старику, который немного лукаво следил за нами, отдал честь и сдержанно сказал:

— Слушаю.

Врач вмиг посерьезнел и внимательно посмотрел на меня, словно бы хотел решить для себя что-то важное.

— Садитесь, прошу!

Голос у него был по-стариковски хриплый.

Я сел в кресло, сгорая от любопытства: кто эта девушка? Дочь врача? Но почему она говорит на таком странном языке? Вроде и по-нашему, а не все понятно.

— Позвольте представиться: профессор Лавров, Петр Семенович. Медицина. Биология. Химия. А впрочем, это неважно… Я вас так ждал. Боялся, не дождусь. Сердце отказывает… Так что не будем терять времени. Мне надо все рассказать, все передать вам, мой юный друг.

— Я верю в молодую Россию. Читал Ульянова-Ленина. Знал лично старшего Ульянова. Учился с ним на одном факультете. Талантливый ученый, мог бы быть славой российской науки. Убили, сатрапы… Тогда я, к сожалению, еще не понимал, как это можно совместить науку и политику. Понял значительно позже. Ну и… "соединил". Мне запретили преподавать, проводить эксперименты — хотели выбросить из науки. Как будто это в силах жандармов — перечеркнуть все найденное, все добытое…

Профессор горько усмехнулся.

— Я поселился здесь, продолжал свою работу и… имел некоторые успехи.

Он замолчал, посмотрел мимо меня, и горделивая радость засияла в его светлый глазах. Я оглянулся — ученый смотрел на Ярославну.

Девушка стояла у окна, жмурилась от солнца и нежно улыбалась. Кому это она? Иван сидит под окном! Вот я ему…

Так хвалился я мысленно, а сам снова словно окаменел под чарами удивительной красоты. На такую красоту можно смотреть и день, и два, и год, и вечность…

Тихий голос ученого заставил меня обернуться к нему.

— Ярославна не обычный человек… Она уснула, то есть ее усыпили сотни лет назад. А мы разбудили, оживили…

Я пораженно ахнул, оглянулся на девушку — живую, красивую — и недоверчиво посмотрел на профессора. Не морочит ли мне голову? Не хочет ли он усыпить мою революционную бдительность сказочками? Пока я тут развесил уши, там…

Старый врач сделал знак Степановне. Та обняла за плечи Ярославну, и они исчезли в другой комнате.

Профессор Лавров взглянул на меня и, видимо почувствовав мое недоверие, строго сказал:

— Я на пороге смерти, молодой человек. И свое дело я сделал. Всю жизнь работаю над тайной клетки живого организма. Тысячи и тысячи опытов. Обновление клетки. Приживление. Восстановление мертвой. За это мне, между прочим, "святые отцы" объявили анафему, — ученый иронично улыбнулся.

— Родилась дерзновенная идея, — продолжал он, — а нельзя ли оживить клетки тела давно умершего человека? И вот перед самой войной, за большие деньги, я купил у монахов Киево-Печерской лавры найденный там старинный, почти совершенно неповрежденный гроб, в котором, по моим догадкам, должна была хорошо сохраниться мумия.

С большой предосторожностью (чтобы об этом не узнали церковники!) гроб привезли сюда. Мы с покойным Василием Ивановичем…. Василий Иванович Шило, мой ученик, очень способный юноша. Осенью умер от чахотки… Обычная судьба честного интеллигента старой России — тюрьма или чахотка…

Профессор скорбно помолчал, потом продолжил:

— Мы с Василием Ивановичем, в большом волнении, долго рассматривали гроб. Он был очень старый, наверно восемьсот-девятьсот лет. Что в нем? Наконец решились снять крышку и нашли внутри меньший гроб, глазок которого был закрыт прозрачной тканью, пропитанной маслами. Со временем ткань задубела и стала твердой, как стекло. Мы склонились над гробом — сохранилась ли мумия? И опешили. Там была не высохшая мумия, нет… Сквозь ткань хорошо видно было свежее, красивое личико молоденькой девушки. Казалось, она только что заснула. Спокойное выражение, губы слегка раскрыты. На шее тускло сверкало золотом и серебром ожерелье старинной работы. Тело тихонько покачивалось, словно кто-то невидимый убаюкивал красавицу.

Василий Иванович удивленно воскликнул:

— Смотрите, Петр Семенович, тело девушки покоится в густой жидкости. Вот почему оно покачивается!

Действительно, гроб была заполнена какой-то жидкостью. Что это значит? Еще никогда не приходилось мне не только видеть, но и слышать о таком способе мумификации.

Долгие месяцы мы старались отгадать загадку, дневали и ночевали возле спящей красавицы, не смея нарушить ее вековечный сон. И наконец — догадка, простая и невероятная: анабиоз! Ну конечно, анабиоз! Максимальное временное прекращение жизненной деятельности организма с тем, чтобы затем восстановить ее. И верили и не верили: анабиоз? Несколько сотен лет назад? А почему бы нет? Разве нам все известно об знания древних? Еще не раз, юноша, мы будем удивляться и ломать себе головы над тайнами, которые оставили нам пращуры. Вот так и здесь: некий гениальный предок нашел способ анабиоза и прислал нам через века весть об этом в виде прекрасной девушки…

Почти два года мы работали над химическим составом жидкости. Усыпляли животных. Оживляли. Сотни и сотни опытов, пока решились приступить к главному…

И как видите — мы вернули Ярославну к жизни.

— Товарищ, — тихо, но торжественно сказал профессор, — все научные записи о наших опытах, все выводы найдете в ящиках этого стола. Я отдаю их молодой России. Ярославну хотел сам отвезти в академию, показать ученым… Теперь поручаю вам…

Петр Семенович устало замолчал, и я ужасно разволновался. Лицо мое пылало. Что там в академию! Ленину надо! Самому Ильичу все расскажем, все покажем! А сюда надо немедленно охрану. Врачей. Лучших. Вылечить профессора любой ценой! Подумать только — девушка жила неизвестно когда — и вот теперь…

— Увы, — сказал ученый, — осталось тайной, почему неизвестный гений избрал для своего опыта эту нежную девушку? Или ему так приказали? Кому она мешала там, в той жизни? Сама Ярославна об этом ничего не знает, твердит только — насколько я понимаю ее древнерусскую речь, — что вчера легла спать дома, в Киеве, а проснулась здесь, в неизвестной стране, среди чужих людей. Сначала плакала, потом привыкла, полюбила нас… Которого Ярослава это дочь? Или Ярослава Мудрого, или какого другого? А что она знатного рода — нет сомнения. Драгоценности видели на ней? А одежду — это уже мы заказали ей по старинным рисункам. Возможно, ученые…

Выстрел рассек тишину, и мелкие осколки ее рассыпались с глухим грохотом в горах. В комнату ворвался испуганный Галиев.

— Ай-ай! Белый! Белый!

Я выбежал на веранду. Сквозь листья винограда видно было, как серые фигуры перебегали между глыбами камней, приближаясь к дому. Я толкнул Галиева в противоположный конец веранды, прошептал:

— Изо всех сил к нашим!

Иван залег возле скалы за грубо вытесанным каменным столбом. Я притаился под виноградником. Надо любой ценой — любой ценой! — выстоять до прихода наших. Галиев домчит быстро… Он как птица… Он в этих горах, как дома. Серые шинели приближались…

Рядом зашуршали листья, я выстрелил и словно подал сигнал: поднялась бешеная стрельба. Мне обожгло ногу выше колена. И в тот же миг сзади навалились, прижали лицом к мокрой гальке, стянули руки, больно выворачивая их назад. Краешком глаза мне было видно, как Иван, прижавшись спиной к каменному столбу, размахивал тяжелой кобурой маузера, не подпуская никого к себе. Двое подползали к нему со стороны моря, заходя в тыл. Я успел крикнуть:

— Берегись!

Тяжелый солдатский сапог, словно молот, ударил меня в голову…

Я разлепил набухшие веки. Перед глазами роились черные и зеленые круги. Во рту было солено. Выплюнул кровь, поднял голову. Иван стоял на том же месте, как дуб, которому сломали все ветви, а он возвышается, непреклонный и все еще живой, непокоренный. Руки прикручены к столбу. Из разбитой губы на рваную шинель капала кровь. Я с надеждой взглянул на горы — не видно наших?

Солдаты вытолкнули во двор Степановну и Ярославну. На шее девушки уже не было золотых монет. Ярославна медленно обвела нас ясным взглядом. Даже солдатня остолбенела и выпучила глаза на удивительную красоту. Один, плюгавый такой, осмотрел ее с головы до ног и что-то сказал, гнусно подмигивая другим. Те захихикали. Иван рванулся так, что едва не повлек за собой столб.

Ярославна, видимо, не поняла сказанное, но почувствовала смысл. Она побледнела, подняла голову и гордо посмотрела на солдат. Ясные глаза ее омрачились.

Подошел офицер, пожилой, с длинным холеным лицом. Рукой в грязной перчатке взял девушку за подбородок.

— Красных прячешь, девочка?

Я то и дело бросал взгляды на горы — мне показалось, что за камнями мелькнули фигуры бойцов. Сердце мое бешено колотилось, распухшие губы шептали: "Братцы! Быстрее! Быстрее!".

Держась руками за стены, на веранду вышел профессор. Он хватал посиневшими губами воздух. Наконец прохрипел:

— Господа… господа… стойте… Не трогайте девушку… Ярославна… Ярославна… ожила… сотни лет анабиоза… Господа… Для науки… Ярославна…

Ученый протянул слабую руку, словно хотел ею защитить девушку. Ярославна резко крутанула головой, освободила лицо — на нем осталась красная точка от офицерских пальцев — вбежала на веранду в осторожно поддержала больного. Офицер небрежно кивнул головой. Солдаты грубо оттолкнули Ярославну, схватили старика за руки. Профессор Лавров вдруг выпрямился и раздельно, гневно сказал офицеру:

— Позвольте сказать вам… Вы — мерзавец. Да, да! Вы… мерзавец!

И обессилено уронил седую голову на грудь. Солдаты отпустили его, и ученый покатился с крыльца на землю. Ярославна вновь метнулась к нему, глаза ее были полны слез.

Офицер отвернулся.

— Гнездо сжечь! Эту… забрать с собой. А вот с ними…

Он подошел к Ивану, насмешливо скривил тонкие, розовые, как у ребенка, губы.

— То-ва-ри-ща-ми… поговорим серьезно.

Я приподнял, сколько смог, голову, и сбивчиво заговорил, торопясь, потому что боялся, что мне не дадут сказать:

— Нас можете расстрелять, делайте что угодно. Но не трогайте девушку. Профессор Лавров оживил ее. Она была мертва. Спала. Много лет. И не жгите дом. Там все записи. Приборы. Профессор — крупный ученый. Это слава России.

Офицер даже не взглянул в мою сторону.

Из окон дома заклубился дым. Степановна зарыдала, ломая руки.

Иван прикрикнул на меня:

— Кого ты просишь?! Кого?! Разве не видишь — это труп! От него мертвечиной пахнет, и черви давно уже высосали его прогнившее нутро!

Офицер неожиданно плаксиво закричал:

— Россия! Где Россия? Нет! Погибла! И это вы ее погубили, бандиты, голодранцы, бездельники! И вы думаете, что я пожалею бумажки какого-то сумасшедшего и его девку? Ненавижу вас! Не-на-ви-жу!

В эту секунду Ярославна подбежала к Ивану. Лицо ее было залито слезами. Горько всхлипывая, она что-то быстро говорила, пытаясь развязать его, распутать веревку. Солдат схватил ее за руку и потащил. Ярославна сопротивлялась, цеплялась второй рукой за Ивана.

И тут случилось невероятное: Иван разорвал путы. Пнул ногой солдата в живот. Выхватив у него винтовку, хряпнул прикладом второго. Все оцепенели. Офицер пятясь, лихорадочно дергал кобуру, а Иван надвигался на него, страшный в своей ярости. И неистово ревел:

— Бей сволочь! Бей!

Я в бессилии дергался, не имея возможности броситься ему на помощь, и тоже кричал:

— Лупи гадов! Кончай!

Иван уже занес винтовку над головой офицера… Выстрелы в упор остановили моего друга. Ярославна закрыла уши руками, вздрагивая всем телом, и огромными от ужаса глазами смотрела на офицера, на его револьвер.

Иван поколебался и медленно, словно в раздумье, осел на вымытый морем до блеска берег. С шипением накатилась волна и смыла кровь с простреленного тела. Ярославна упала на колени возле Ивана, поднимала его тяжелую чубатую голову, что-то нежно говорила. Может просила открыть соколиные глаза, улыбнуться, произнести слово…

Стиснув зубы, я барахтался, напрягал мышцы — веревки врезались в тело до костей. Неужели Галиев не добежал? Еще можно спасти Ярославну. Еще можно погасить пожар.

Ярославна поднялась и, словно лунатик, сделала шаг-другой к офицеру. Лицо ее было белое-белое, как лепестки лилии, а глаза… Жутко было смотреть в эти глаза, полные невыразимого горя и отчаяния, гнева и ненависти. Один из солдат испуганно перекрестился. А она этими страшными глазами взглянула в лицо офицеру. Он не выдержал и поспешно закрылся рукой, словно обожгла его не взглядом, а жаром.

Девушка презрительно отвернулась и, неприступная, гордая и прекрасная, пошла на солдат. Они, словно зачарованные, расступались перед ней, а за ними было море, холодное, осеннее море. Она ступила в воду и пошла навстречу волнам, все глубже и глубже. Вот уже видны только плечи и русая головка. Вслед девушке засвистели пули. Белопенные волны поспешили укрыть Ярославну.

Знакомое "ура" загремело в горах, и эхо, как будто ждало наших, радостно подхватило и неутомимо повторяло его, усиливало, умножало. Я прислонил лоб к холодному камню и заплакал:

— Поздно… поздно…

Белые, отстреливаясь, отступали. Им наперерез бежали красноармейцы…

Меня подняли, развязали. К горящему дому уже нельзя было подступиться. Бойцы отнесли подальше от огня тело профессора Лаврова. Рядом положили Ивана. А Ярославны не нашли. Только поймали в волнах нежную голубую ленту…