Она покупает шнурки для мужских ботинок.

Совершая эту — столь обыденную — покупку, она еще думает, что любит Юрека Шварцвальда. Все так думают, и прежде всего его родители. Юрек не урод и не зануда. И к тому же не беден. Он одолжил ей ботинки, потому что в дом на улице Огродовой попала бомба, и ни до шкафа, ни до квартиры не добраться.

В чужих ботинках она заходит к Басе Малиняк, своей подруге. Заходит всего на минутку — только чтобы вдеть эти новые шнурки.

У Баси в гостях молодой человек. Он стоит возле печки и греет руки о теплый кафель. Высокий, худой, с прямыми золотистыми волосами. И ладони на кафеле тоже отливают золотом. Садясь, он расставляет колени и опускает руки — чуть небрежно, словно бы рассеянно. Теперь они кажутся беспомощными и от этого еще красивее. У блондина, оказывается, двойное имя — Йешаягу-Вольф, Бася называет его Шайеком.

Шнурование башмаков затягивается. Через час Шайек говорит:

— У тебя глаза как у дочери раввина.

Через два часа добавляет:

— Сомневающегося раввина.

Бася провожает ее до двери и шепчет с ненавистью:

— Убить тебя мало…

Он приходит через несколько дней. Приносит плохие новости — об Адеке, брате Хали Боренштайн (они с Халей всю школу просидели за одной партой). Адек умер от тифа. Она очень удивлена: от тифа? Умирают от скарлатины или от воспаления легких. Теперь будут умирать по-другому, объясняет Шайек, надо привыкать.

Они идут к Хале. Там друзья Адека. Холодно. Они пьют чай. Бася Малиняк, обиженная на них обоих, молчит. Вяжет на спицах свитер — веселый, разноцветный, из остатков распущенной шерсти. Они говорят о тифе. Вроде бы его переносят вши. А человек от человека может заразиться? Вроде бы нет, только через вшей. Халя посмеивается над своим отцом — он хочет устроить убежище и спрятаться от вшей и от войны. Халя твердит ему, что война скоро кончится, но он уже запасает продовольствие.

Потом они говорят о любви. Она заявляет:

— Представляете, я думала, что люблю Юрека Шварцвальда, но ошиблась.

Они принимаются спорить — сказать Юреку или не надо. Решают, что это было бы слишком жестоко.

— Обручись с другим, — советуют ей.

А Шайек добавляет:

— Со мной, например.

Когда он уходит, Бася Малиняк замечает, не поднимая головы от вязания:

— Между прочим, он не шутил.

И оказывается права.

Они едут на пригородном поезде. Она открывает окно — воздух весенний, теплый. Проезжают Юзефов. Она показывает ему дорогу вдоль путей: каждый год в это время она ехала по ней на бричке. Бричка сворачивала вон там, где деревья, и останавливалась перед домом с верандой — из поезда его не видно. Прислуга снимала с брички корзины — с бельем, летней одеждой, кастрюлями, ведрами, щетками… Приносила из колодца воду и драила полы. Перед соседним домом — тем, что справа — выгружала корзины прислуга Шварцвальдов, перед тем, что слева, — прислуга Шубертов. Неподалеку была песчаная лесная поляна, на ней рос старый дуб. Нет, дуб, разумеется, отсюда не виден… Там было столько желудей… Лето кончалось, снова подъезжали брички, всегда одни и те же, прислуга загружала корзины с бельем, кастрюлями, щетками…

Она болтает без умолку, пытаясь словами заглушить страх, стыд и любопытство. Они выходят в Отвоцке, это конечная станция. Из соседнего вагона высыпают мальчишки. Видимо, харцеры. Переговариваются с серьезными лицами, заговорщицким шепотом: сбор, компасы, северо-восток… Замыкает колонну улыбающийся веснушчатый паренек. Они скрываются в лесу, за железной дорогой.

В пансионате «Захента», в комнате, благоухающей сосновой смолой, он не теряется — отлично знает, как обращаться с девушкой, которой и страшно, и занятно, и неловко, и хочется.

После обеда они возвращаются на станцию. Усаживаются под деревом, она кладет голову ему на колени. Они слышат негромкий хор: «Живем, пока живется…» — их попутчики тоже возвращаются. Веснушчатый мальчишка снова идет замыкающим, он не поет — может, слуха нет. Видит их.

— Эй, ребята, — кричит он, — глядите, парочка, жидовская парочка!

И, хихикая, догоняет товарищей.

— У тебя же светлые волосы, — шепчет она, не открывая глаз, — такие светлые… а они все равно догадались…

Шайек набрасывает ей на плечи свитер. Она не заметила, что он соскользнул, открыв повязку с голубой звездой на рукаве блузки.

Свадьба. На ней голубое платье с сиреневым оттенком. Материал мать купила давным-давно — собиралась сшить себе что-нибудь ко дню рождения сына, на семейное торжество. Это цвет перванш, самый модный — он нравился Уоллис Симпсон. На венчании с Эдуардом VIII — или, может, на свадьбе — она была в таком платье, голубовато-сиреневом. Мать так ничего себе и не сшила, потому что двухлетний сын умер от воспаления легких. Она надела черное платье. Сказала, что будет носить траур до конца своих дней.

Юрек Шварцвальд, который воспринял их разрыв на удивление легко и тоже женился (Поля Шварцвальд умная и симпатичная, даже хорошенькая, хотя нос и длинноват), так вот, Юрек — студент-медик — устраивает ее на работу в больницу. Она ухаживает за тифозными больными. Подает им воду с валерьянкой, обрабатывает пролежни и поправляет подушки. Первый раз в жизни видит покойников (трупы отвозят на кладбище на деревянных тележках, у них большие колеса и ручки для носильщиков с обеих сторон).

При ней пока еще никто не умирал, а ей очень хочется увидеть чью-нибудь смерть. Дело не в том, что явится умирающему — свет, тьма, ангел или Господь. Ей интересно, что увидит она сама в то мгновение, когда завершится чья-то жизнь. Душу? Знамение? Если знамение, его нужно будет разгадать.

Она садится рядом с молодой девушкой, очень красивой, несмотря на болезнь. Дежурит всю ночь, а на рассвете слышит тихий вздох. Грудная клетка больной приподнимается — и замирает. Она наклоняется, вглядывается пристально: спокойное, серьезное лицо, души не видно. Девушку укладывают на черную деревянную тележку. А она снимает халат и идет домой.

Рассказывает мужу, как выглядит смерть:

— Ничего нет — ни души, ни знамения.

И добавляет в утешение:

— Но мы есть.

— Это тоже все более сомнительно, — говорит муж.

По ночам она подрабатывает — частным образом, в богатых домах. У этих пациентов чистое белье, персональный врач и настоящие похороны. И персональные могилы. У кого нет денег на похороны и на могилу, те выносят покойника на тротуар. Прикрывают газетами, а сверху кладут кирпич или камень. Чтобы ветер не сдувал.

В газетах-саванах можно найти массу важной информации.

Кто считается евреем (тот, чьи дедушки и бабушки — не менее трех — евреи).

На какой руке следует носить повязку со звездой (только на правой).

Какие повязки обязаны носить сборщики тряпья и мусора (только малиновые; прежние, зеленого цвета, недействительны).

Что выдают по карточкам в марте (полкило квашеной капусты и сто грамм свеклы), в апреле (один коробок спичек — сорок восемь штук), в декабре (одно яйцо с овальным штампом).

Что можно приготовить из черствого хлеба (надо размочить его в воде, прокипятить, протереть через дуршлаг, в получившийся суп добавить сахарин).

Какой сахарин можно употреблять в праздник Песах (согласно постановлению раввината — только в кристаллах, заранее растворенных и процеженных).

Где будет рассказывать сказки доктор Корчак (на улице Слиской, в Доме сирот).

Какое преступление совершил Мойше Гольдфедер (вырвал у проходившей мимо женщины буханку хлеба и бросился бежать, откусывая на ходу; когда его привели в службу порядка, извинился перед жертвой нападения и пообещал исправиться).

Где заштопать одежду (только в мастерской Келлера, который нанимает для штопки старых дев, невероятно добросовестных).

Где заказать похоронную процессию (только в фирме «Вечность» — она как раз ввела в Варшаве катафалки на велорикшах; это очень практично — на них умещаются сразу четыре гроба).

Откуда евреи черпают оптимизм (из факта своей избранности Богом — источником жизни и добра).

Все ее родные пока живы. Отец обменял половину дома на целую телячью шкуру. Мать меняет кусочки шкуры на лук и хлеб.

Ей нужно занять немного денег. Она идет к Хале, с которой всю школу просидела за одной партой.

— Пятьдесят? — удивляется пан Боренштайн. — Зачем тебе пятьдесят злотых?

— Полицаю-охраннику, — объясняет она. — Он отвернется, и я выйду из гетто. Это стоит целых пятьдесят злотых.

— Ты хочешь выйти? — изумляется Халя. — С твоими-то волосами?

Сама Халя — курносая блондинка, но собирается просидеть в убежище до конца войны. Она показывает водопроводный кран, мешки с крупой и запас лекарств.

— Да, великолепное убежище, — кивает она. — Ну так как, вы одолжите мне денег?

Ей дают десять злотых, она клятвенно обещает вернуть их после войны. Еще сорок берет взаймы у пана Рыгера, отца Халинки — той, что в школе сидела позади Хали, — и бежит к мужу.

Мастерская, где работает муж, находится на чердаке многоэтажного дома. Поднимаясь по лестнице, она слышит рев грузовиков. Какой-то мужчина вешает на дверь мастерской замок. Руки у него трясутся, ключ не сразу попадает в замочную скважину.

— Где Шайек? — спрашивает она.

— Там, — трясущейся рукой мужчина показывает на закрытую дверь и сбегает вниз.

— Шайек, — шепчет она, обращаясь к замку, — я не могу к тебе войти. — Рев грузовиков становится громче. — Шайек! — она пытается сорвать замок, потом изо всех сил колотит по нему кулаком. — Мне нельзя здесь стоять!

Со двора доносится:

— Всем евреям выйти во двор!

Затем слышится топот ног. Она знает, что будет дальше: начнут обыскивать квартиры, этаж за этажом.

— Они же меня найдут, — объясняет она замку. — Найдут и увезут на площадь.

Она слышит детский плач, несколько выстрелов и чужой дрожащий голос: «Спаси меня, Шайек, спаси меня!» Услыхав имя Шайек, она догадывается, что голос ее собственный.

— Это я кричу, я просто немного испугалась, но теперь уже успокоилась, здесь нельзя стоять, потому что меня застрелят, нельзя, меня расстреляют прямо здесь… он откроет дверь — и что… увидит меня мертвую… нельзя… — все это она проговаривает вслух, спускаясь по лестнице.

Перед домом собираются люди. Еврейские полицейские и эсэсовцы строят их в колонну. Один из полицейских — Юрек Гайер, за которого недавно вышла замуж Бася Малиняк. Он видит ее. Разводит руками (это означает: я ничем не могу тебе помочь, ты же сама понимаешь) и ставит ее в колонну.

Они идут. По безлюдным улицам. Проходят мимо деревянных, распахнутых настежь больничных ворот… Вот и площадь. Она думает: «Я на площади. Это та самая Умшлагплац — и вот я здесь. Сейчас нас посадят в вагоны… Господи Боже мой, нас посадят в вагоны, а он как же — без меня?»

Кто-то пустил кинопленку в замедленном темпе и приглушил звук, поэтому люди медленнее двигаются и тише говорят. Или вообще ничего не говорят, раскачиваются, сидя на своих узлах, — взад-вперед, взад-вперед. Или бормочут что-то себе под нос — может, молятся. Они успокоились, больше не суетятся и не пытаются сбежать. Они ждут. Силы остались только на это — ждать.

Она не может ждать. (Облава уже наверняка закончилась, мужчина открыл дверь мастерской, и люди вышли на лестничную клетку. «Ты Шайек? — спрашивает мужчина. — Тут твоя жена приходила…» Шайек бегом спускается на улицу. «Иза, — кричит он, — Изольда!» А Юрек Гайер твердит: «Изольды нет, ее увели на Умшлагплац… Да не кричи, я же тебе говорю — нет больше твоей Изольды!»)

Она осматривается по сторонам. У стены стоит бочка. Сразу видно, что ей туда не поместиться, но она все же делает попытку. Бочка опрокидывается вместе с ней. Больница заперта, но она тем не менее встает перед дверью. Стоит. Проходят часы. В окно ее замечает врач из тифозного отделения. Это наша медсестра, говорит он полицейскому. Ее пропускают внутрь, она ложится на свободную кровать. Думает: больных не тронут. Но тут кто-то входит в палату и говорит, что будут вывозить пациентов. Она встает. Моет пол. Санитарок не тронут, думает она, но тут кто-то входит в палату… Она надевает белый халат: медсестер не тронут… Еврейский полицейский выстраивает работников больницы в шеренгу и подходит к каждому с фуражкой в руке. Люди опускают туда обручальные кольца, цепочки, часы… Она вынимает серебряную пудреницу — подарок будущего мужа в день помолвки. Открывает, смахивает пудру, смотрится в зеркальце и бросает пудреницу в фуражку. Полицейский молча возвращает ей пудреницу — серебро его не интересует. Они выходят из больницы. Площадь пуста, по улицам проскальзывают редкие прохожие. Ветер несет какие-то бумаги, гремит брошенными кастрюлями, хлопает открытыми окнами, где-то неподалеку ржет лошадь, на мостовой валяется опрокинутый таз, белый, с темными пятнами отколовшейся эмали, — кто-то собирался взять его с собой, но посудина оказалась слишком громоздкой.

Она заявляет родителям, что больше ни одного дня не останется в гетто.

— Правильно, — одобряет отец, — очень даже правильно, вот что я тебе скажу, — и делает едва заметное движение пальцами правой руки, большим и указательным. Она знает этот отцовский жест, которым тот подчеркивает значение сказанного. — Ты не пойдешь на смерть, как овца на заклание, — произносит отец серьезно, с пафосом, и снова приподнимает правую руку.

Она не думает, как она пойдет на смерть. Она туда вообще не собирается. Она думает о жестах отца. Они связаны с левым полушарием, отвечающим за речь и движения правой половины тела. Им объясняли на курсах медсестер, но знают ли об этом люди на арийской стороне? Отличат ли они специфику работы полушарий от специфики еврейской жестикуляции?

— Хорошо, что ты отсюда уйдешь, — твердит отец и прижимает ее к себе.

Теперь отцовские руки у нее за спиной. Она их не видит и больше не ломает себе голову, что могут подумать люди, не сведущие в мозговой деятельности.

Назавтра ранним утром муж провожает ее до ворот.

Она протягивает полицаю полученные от пана Рыгера и пана Боренштайна купюры и спокойным, неспешным шагом выходит из гетто.

Через много лет — примерно четверть века — после Второй мировой войны она начнет воображать себе собственную старость.

Вот она сидит в кресле, за окном — лимоны, оливковые и миндальные деревья.

Вот она берет в руки книгу — одну из многих, которые когда-то собиралась прочитать.

Вот она смотрит фильм — один из многих, которые…

Вот она ставит пластинку…

Вот она отправляется на долгую прогулку по горе Кармель. Может, спустится вниз, к морю, разуется, почувствует под ногами влажный песок — он теплее, чем в Сопоте, но более шершавый…

Вечером придет одна из внучек. Расскажет о своей работе. О школе. О женихе. «Я думала, что люблю его, — скажет она бабушке по секрету, — но, кажется, ошиблась».

Она попробует что-нибудь рассказать внучке — историю полувековой давности (а что еще ей рассказывать?), удивительную историю, которую внучка, присев у ее ног, будет слушать, затаив дыхание.

Под конец она прикроет глаза и шепнет: «Вот и все». Точь-в-точь, как в «Роз-Мари», довоенном американском фильме с Джанет Макдональд и Нельсоном Эдди в главных ролях. Роз-Мари, постаревшая, но все еще красивая, сидела в кресле и рассказывала о своей жизни, а зритель видел эту жизнь на экране. Правда, Макдональд глаз не прикрывала. Глаза прикрывала Вивьен Ли в роли леди Гамильтон, это совсем другой фильм, но какая разница? В последнем абзаце книги, которую кто-нибудь о ней напишет, она может повторить, задумчиво прикрыв глаза: «Вот и все».

Но на каком языке она станет рассказывать? По-польски? Внучки не знают польского, а она так и не выучит иврит. Тогда, может, по-английски? Она учила его целых три месяца. Оказалась способной ученицей, а у учителя была гениальная методика: уже на первом уроке он читал им в оригинале Оскара Уайльда. Учителя наняла мать Юрека, он приходил домой к Шварцвальдам — три раза в неделю. High above the city, on a tall column, stood the statue of the Happy Prince…[1] — так начиналась любимая сказка учителя английского языка — «Счастливый принц». Учитель был старый холостяк, немного застенчивый и очень вежливый. Садясь обедать, он кланялся присутствующим и говорил «Приятного аппетита», а вставая из-за стола, снова кланялся и говорил «Большое спасибо». Обеды пани Шварцвальд были платой за уроки. Так вот, она была способной и трудолюбивой (старательно линовала тетрадки и вписывала в соответствующие столбики неправильные глаголы: to be — was — been, to eat — ate — eaten) и наверняка овладела бы английским, если бы учитель не повесился. В газете появилась заметка о самоубийстве мужчины средних лет, правда, без указания фамилии, так что, может, это был и не ее учитель. В рубрике «Несчастные случаи» часто печатали подобную информацию, а в рубрике «Первая помощь» давали медицинские советы. В таких случаях рекомендовали сразу, как только человека вынут из петли, сделать искусственное дыхание. К сожалению, гениального учителя вынули из петли слишком поздно и искусственное дыхание не сделали, так что теперь Изольда Р. может разве что произнести «High above the city, on a tall column…», но не рассказать свою историю сидящей у ее ног внучке.

…Она протягивает полицаю купюры и спокойным, неспешным шагом выходит из гетто.

С собой у нее дамская сумочка (мать купила ее в салоне «Херсе» к школьному выпускному балу) и небольшая пляжная сумка, в которой лежат ночная рубашка, зубная щетка и любимый желтый купальный халат — его можно носить и дома.

Она стучит в дверь. Открывает жена капитана Шуберта — Казимера, которую все называют Лилюся, соседка по даче в Юзефове. Она уже одета, коса уложена веночком, в руке сигарета. Лилюся не удивляется. И не пугается.

— Входи, — говорит она и поспешно накидывает на дверь цепочку. — И не плачь, умоляю, нам нельзя плакать.

Нам, говорит Лилюся. Женщине, которая кричит в замочную скважину «Спаси меня!». Которая пытается спрятаться в слишком тесной бочке. Это ей жена польского офицера (муж в лагере для военнопленных, в складном столе спрятано оружие, в диване — подпольные газеты) говорит: нам.

Она перестает плакать. Завтракает. Настроение улучшается. Она чувствует себя частичкой лучшего мира — нарядного, арийского.

Знакомый парикмахер красит ей волосы. Сперва осветляет пергидролем, затем накладывает краску — пепельно-русую. Она радуется: замечательно получилось, не то что у других евреек — желтые, как солома. Уж у нее-то не солома — она теперь блондинка, просто крупная блондинка (длинные крепкие ноги делают ее еще выше). Довольная собой, она возвращается к Лилюсе Шуберт.

В кухне за столом сидят гости — дворник и мальчик, его сын. Урок истории. Мальчик рассказывает о Владиславе Ягелло, который боролся, побеждал и умер.

— А где он умер? — допытывается Лилюся.

— В Грудеке.

— Очень хорошо… На реке Верешице — завтра мы найдем ее на карте… А дальше что было?

Что было дальше, мальчик не знает, поэтому она извиняется, здоровается с гостями и ставит сумочку. Ставит на стол — раскованным жестом крупной блондинки.

— Марыня, — прерывает урок Лилюся, — сними сумку со стола, ну что ты делаешь, прямо как еврейка какая-нибудь, ей-богу!

Она поспешно убирает сумочку, еще раз извиняется и громко смеется вместе со всеми. Гости прощаются, а Лилюся объясняет, что это был такой хитрый ход — чтобы усыпить бдительность дворника, если тот что-нибудь вдруг заподозрит. Она поняла Лилюсину уловку, но все же подозрительно рассматривает сумочку. Ставит ее на пол. Ну как? По-еврейски она стоит? Ставит на диван. На табуретку. На стул. Потому что если по-еврейски, то в чем тут дело? В коже? Кожа тонкая, мягкая, цвета кофе с молоком. Кое-где, правда, поцарапана, и лак в нескольких местах облупился, но ничего особенного она не обнаруживает. Ручка? Слегка изогнутая, оплетенная шелковой косичкой, не совсем чистая, но, наверное, дело не в косичке. И не в подкладке, которую все равно ведь не видно, — тоже шелковой, кое-где разорванной маникюрными приборами. Она пробует еще раз: на пол, на табуретку, на стол… Ну как, по-еврейски она ставит сумочку?

На площади Красиньских, в здании бывшего театрального склада (там хранили декорации и ненужные костюмы), выдают пропуска в гетто. Она представляется немецкому чиновнику: Мария Павлицкая. Работала в еврейской семье, не успела забрать вещи и осталась буквально без ничего. В доказательство она приподнимает блузку. Под ней действительно ничего нет. Немец внимательно глядит из-под очков. Штатский, в возрасте, совершенно седой, но из ушей торчат клоки рыжих волос. Эти волосы немного ее успокаивают: точно такие же были у одного знакомого врача — он приезжал в Юзефов из Вильно, навещал внуков. Она была маленькая, болела бронхитом, и тот врач ее осматривал. Фонендоскоп он с собой не брал — прикладывал к грудной клетке ухо. «Дышить, дышить», — повторял он со своим смешным вильненским акцентом, а торчавшие из ушей волосы так щекотали кожу, что матери приходилось унимать ее хихиканье.

Немец с рыжими клоками вильненского врача опускает очки на нос и каллиграфическим почерком старательно выводит: «Мария Павлицкая».

Получив пропуск, она входит в гетто (через склад театральных декораций), и ее тут же останавливает полицай. Пропуск ему не нравится, он отправляет ее обратно, выгоняет на арийскую сторону.

— Вот так вот?! — она показывает немцу в штатском разорванный пополам пропуск. — Чего тогда стоят эти ваши бумажки?

Она не узнает своего голоса. Говорит быстро, пискляво, без пауз. С удивлением понимает, что это голос рыжей Ванды, дочки дворничихи с Огродовой. Как-то она была там в гостях, Ванда тогда как раз вернулась со свадьбы и сразу набросилась на еду. «Вас что, не кормили на свадьбе, что ли?» — удивилась дворничиха. «Кормили, но не особо уговаривали, заразы такие», — пожаловалась девушка и расхохоталась. Она иногда копировала смех и голос Ванды — высокий, задорный, уверенный. В самый раз для крупной блондинки, думает она теперь удовлетворенно и кладет немцу на стол испорченный пропуск. Тот снова поднимает очки на лоб. Молча склеивает бумажку и ставит новую печать. На этот раз ее никто не останавливает.

Она отдает документ матери, обе выходят из гетто. Мать — через ворота, по ее пропуску. Она — через кабинет старого немца. Он не задает никаких вопросов — помнит, что документы у нее в порядке.

Они едут на поезде. У нее модная прическа, волосы накручены на проволоку и уложены вокруг головы — это называется валик. Мать, как всегда, в черном платье, молчаливая и печальная. Это хорошее молчание, из прежней жизни, когда (чаще всего за десертом), подперев голову руками, она выслушивала длинные тирады мужа. Тот рассуждал о политике, о жизни, о любви. Или о женских улыбках — это была его любимая тема. Как и рулетка, в которую он поигрывал в Сопоте. Как выигрывают в рулетку и как улыбаются женщины. Оказывается, есть два вида улыбок — разрешительная и поощрительная. «А коли мне разрешили, чего ж отказываться?» — хвастливо втолковывал он жене, дочери и молодой гувернантке. Мать не улыбалась — ни поощрительно, ни разрешительно. Кончики губ опускались, рот складывался в плаксивую гримасу.

Она осторожно оглядывается по сторонам. Понимают ли пассажиры, что печаль и траур матери относятся к довоенной жизни? Что морщинки в уголках губ — не отчаяние гетто, а горечь от измен мужа? Что траур — по сыну, который умер не от голода и не в товарном вагоне, а просто от воспаления легких? Словом, догадались ли пассажиры переполненного купе третьего класса, что печаль и траур ее матери — это законная нееврейская печаль и безопасный нееврейский траур?

Они едут к родственникам Шайека — двум его старшим сестрам и Шимеку, племяннику. Она оставит у них мать.

Это не лучшая идея. Сестры перепуганы. На вокзале их обворовал спекулянт — отобрал кольцо, и они боятся, что он мог за ними проследить.

— Я за тобой приеду, — заверяет она мать, — приеду, как только найду квартиру.

Сестры просят ее позаботиться о брате. И о родителях, настаивает Геля. И о брате. И о Халине, самой младшей. И о родителях.

Почему я, думает она на обратном пути. Машинально поправляет волосы — крашеные, в отличие от Гелиных — таких натуральных, таких неподдельно-светлых.

— Что почему? — переспрашивает кондуктор.

Она понимает, что произнесла последние слова вслух. Улыбается:

— Ничего-ничего, это я так.

Юреку Шварцвальду везет на порядочных людей. Мало того, что он знает врача, который оперирует евреев (Юреку он удлинил обрезанную крайнюю плоть, его жене укоротил нос; правда, вскоре после этого погиб при массовом расстреле в центре города), так еще и познакомился с паном Болеком. Пан Болек ходит в гетто. Днем — вполне легально, со строительной бригадой — они разбирают разрушенные дома. Ночью — каналами, тайком, по своим делам.

Юрек объясняет, куда надо идти и сколько раз постучать в дверь.

Пана Болека она находит в подвале. Это столярная мастерская, засыпанная стружками и опилками, усеянная рубанками и пилами. На куче досок сидят мужчины. Они слегка навеселе, худые и жилистые, в расстегнутых рубашках.

Она говорит, кто дал ей адрес.

— И что? — спрашивает пан Болек.

Она объясняет, что в гетто остался ее муж.

— И что?

— Его нужно спасти. Через ворота уже не получится, но можно было бы попробовать с паном Болеком, по каналам…

— Это со мной, что ли, барышня? — пан Болек снисходительно улыбается. — Вашего мужа еще найти надо, а нам не разрешается покидать рабочее место. Там, барышня, знаете ли, небезопасно. Там случаются ужасные вещи. Кто приведет к нам мужа?

— Я, — говорит она. — Я пойду вместе с вами и приведу его.

С лица пана Болека исчезает улыбка. Он больше не называет ее барышней, поправляет рубашку и поднимается.

— Что, по каналам пойдете?

— Говорите адрес.

Она ждет у входа в канал. Смеркается, а пана Болека все нет. Начинают выть сирены — воздушная тревога. Рядом гарнизонный костел. Она толкает дверь, делает в темноте несколько шагов. В боковом нефе стоит ксендз, в руке у него книга.

— А я тут псалмы читаю, — улыбается он.

Из гетто доносятся одиночные выстрелы, стена совсем рядом.

— Что там творится, Господи Боже мой, — шепчет ксендз, оборачиваясь на звук выстрелов.

— Там мой муж, — шепчет она.

Ксендз кладет руку ей на плечо.

— Я буду молиться, — говорит он. — Что еще я могу?..

И беспомощно разводит руками — как Юрек Гайер, отправляя ее на Умшлагплац: я ничем не могу тебе помочь, ты же сама понимаешь.

— Вы могли бы дать свидетельство, — подсказывает она ксендзу. — Всего одно свидетельство о крещении для молодого мужчины…

Ксендз молчит.

— А квартиру устроить?

Ксендз задумывается.

— Пожалуйста, зайдите через пару дней, — говорит он и внезапно разражается хриплым кашлем.

— А лучше две квартиры, — добавляет она поспешно, перекрикивая кашель, но ксендз давится, прикрывает рот платком и скрывается в ризнице.

Она приходит через несколько дней. Хочет объяснить, зачем ей две квартиры. Одна — для тех, у кого плохая внешность и еврейский акцент, кому нельзя появляться на улице, вторая — для людей с приличной внешностью и правильной польской речью. С этими, добавит она, особых проблем быть не должно.

Она спрашивает, где ксендз — такой худой, немолодой, часто кашлял…

— Паулиньский, — догадывается монахиня. — Ксендз Франтишек. Он в туберкулезном, на Вольской.

Она покупает на Керцеляке[2] лимон и идет в больницу.

Ксендз дремлет.

Она рассматривает его. С квартирой он мне уже не поможет, думает она огорченно. Ни с одной, ни с двумя.

— Это ты, — ксендз открывает глаза и смотрит на нее. — Помолишься за меня?

— За вас, отец? Я?!

— Ты, дитя мое. Ты ведь не забудешь, правда?

Она наклоняется над больным.

— Я дитя другого Бога — не вашего, отец. И я не молюсь этому Богу. Этот Бог несправедлив ко мне. И к моим родителям. И к моему мужу…

Она говорит все громче, своим новым, высоким, сварливым голосом. Медсестра делает ей замечание.

Из больницы она выходит успокоенная: ее попросил ксендз-настоятель. Если сам настоятель паллотинцев[3] обращается к ней с просьбой, значит, что-то в этом мире зависит и от нее. Хотя бы молитва.

Она навещает его несколько раз. Приносит книгу из библиотеки Шубертов — «Новый храм». Автор, норвежец, рекомендует искать Бога в природе — богатейшей из книг. Этот совет ей по душе. Присев на больничную койку, она читает ксендзу вслух: о зеленых лугах, расшитых желтыми и розовыми цветами, о волнах холмов, голубых фиордах, колосящихся полях, перелетных птицах и сокровенном звучании духа в пейзаже. Увы, ксендзу не до птиц, полей и фиордов. Он умирает.

Она дежурит у входа в канал каждый день. Наконец появляются люди пана Болека. Темнеет. Они поднимают крышку люка и быстро проскальзывают вниз. Двигаются цепочкой, связанные друг с другом длинной веревкой. В нечистотах по икры. Вонь. Они бредут, согнувшись пополам, тащат битком набитые сумки. Она вцепляется в веревку, высматривает впереди свет фонарика. Путь их недолог. Они выбираются на поверхность и оказываются в гетто. В развалинах дожидаются рассвета.

Утром приходят евреи — молчаливые, заросшие и грязные. Приносят пальто, постельное белье, скатерти, фарфор, столовое серебро. Люди пана Болека достают из сумок лук, чеснок, хлеб, бутылки с маслом, раздают. Кое-кто получает польские документы.

— А адрес? — спрашивает бородатый мужчина. — Адрес не дадите? Хоть на пару дней…

— С вашей внешностью? — удивляется человек пана Болека. — Вы что, смеетесь?!

Еврей покорно кивает.

В пустые мешки люди пана Болека складывают еврейские вещи. Прячут их в развалинах и принимаются за работу.

Неподалеку от их прежней квартиры находится мастерская, где шьют немецкие мундиры. Она расспрашивает портных о муже. Его видели на улице Милой, совсем недавно. Она спрашивает о соседях. Рыгер, не видел ли кто-нибудь Рыгера?

— Их больше нет, — портной, который знает про Рыгеров, не поднимает головы от швейной машинки. — Никого нет, всех увезли.

— А Шварцвальд?

— Отец или сын?

— Отец.

— Его больше нет. Жена приняла яд, а его увезли. Он успел передать ключи какому-то знакомому.

— Ключи от чего?

Портной не знает, от чего, — может, от убежища? Может, он кого-нибудь в нем запер?

— А Боренштайн? Вы не видели Боренштайнов? У них была дочь… У них было убежище…

Портные спокойны и деловиты. Нет, говорят они. Ну и что, что убежище. Отличное убежище? Ну и что? Их больше нет, вы что, не понимаете? И снова склоняются над своей работой.

Она уже все поняла. Их больше нет, а мы есть. Может, мы останемся? Может, больше не будут увозить? Может, Бог даст, мы останемся навсегда?

Она отправляется на Милую. Все ускоряя шаг, все нетерпеливее. Наконец припускает бегом. Прохожие тоже срываются с места. Не потому, что соскучились по ее мужу, — просто думают, что так надо. Она вбегает в подворотню, люди за ней. Она останавливается, люди тоже.

— Я к мужу бежала, — объясняет она.

Они глядят на нее оторопело и расходятся.

У мужа заспанный, ошарашенный вид. Она гладит его по голове — волосы утратили свой золотистый оттенок.

— Все живы? — спрашивает она.

Муж качает головой:

— Нет отца. Он пошел к ним. Сам пошел, когда немцы стали вызывать специалистов…

Она пытается осознать: ее отец сам пошел к немцам.

— Я пытался его удержать, — говорит муж, — но он сказал, что все им объяснит.

— Что объяснит?

— Что он химик, учился в Гейдельберге, знает немецкий…

— Но что он хотел объяснить?

— Что он химик… Я пытался его удержать… — повторяет муж.

(У него были красивые и умные карие глаза.)

— Их увели на Умшлагплац, — рассказывает муж. — Говорят, они вошли в вагон первыми… Эти специалисты… Со знанием немецкого…

(У него был один карий глаз, второй он потерял в поисках цвета. Цвета, отсутствующего в радужном спектре, с неизвестной ранее длиной волны. «Цвета радужного спектра различаются длиной волны, — объяснял отец, — и каждой длине соответствует излучение тех или иных живых организмов». Отец очень любил объяснять. Он обожал рассказывать. Про цвета. Про улыбки. Про рулетку… Он был уже на пороге великого открытия, когда произошел этот злосчастный взрыв. Отец бросил радужный спектр и занялся бизнесом. Начал он с жильцов-должников, с которыми решил поговорить самым серьезным образом. «Видите ли, — объяснял он, — мужчина прежде всего обязан позаботиться о крыше над головой для своих детей, именно это — отличительное качество настоящего мужчины». — «Вы абсолютно правы, пан Фурман, — соглашался жилец, — но что делать, если у мужчины нет денег на крышу для детей?» — «Тогда нужно их занять», — советовал отец. — «Вы абсолютно правы, — снова соглашался жилец, — а не одолжите на крышу для моих детей?» Отец одолжил. Жилец заплатил. Отец написал расписку. Мать уговорила его отойти от дел, и отец уехал в Сопот. Присылал оттуда открытки с забавными картинками — в записочках на обороте заверял, что разрабатывает новый способ выигрывать в рулетку.)

Она не сердится на мужа, что тот отпустил отца. Не удивляется, что он так спокойно об этом рассказывает. Как портные в мастерской: его больше нет, ничего не поделаешь, но мы пока есть.

Вечером они отправляются к пану Болеку.

Прежде чем сойти в канал, она опускается на колени, прямо на груду кирпичей.

— Ты попроси ее, — шепчет она.

— О чем? — спрашивает муж. — Кого и о чем?

— Встань на колени и попроси, — достает она медальон с Девой Марией, подарок Лилюси Шуберт («Она будет тебя защищать», — уверяла Лилюся, вешая цепочку ей на шею). — Чтобы с нами ничего плохого не случилось…

Она хочет добавить: «Сегодня и до конца войны», — но догадывается, что нельзя просить слишком много.

— Помоги нам, — говорит она громче. — Пожалуйста, помоги. Ты ведь не забудешь о нас?

Все устраивается довольно удачно: она снимает комнату на станции Веселая, перевозит туда мать, заводит дружбу с соседкой. У той дочь-инвалид, они все время проводят в пригородных поездах. Дочь поет, мать собирает деньги в полотняный мешочек. У девушки длинная тонкая шея, маленькую головку она склоняет набок и поет по-польски колыбельную Брамса: «Ночь пройдет, и опять станет солнце сиять…» Голос у нее высокий, звенящий, кристально чистый.

Она выносит из гетто постельное белье, прямо перед бывшим складом театральных декораций завязывает его в узел, берет рикшу и отправляется на вокзал.

На углу Свентокшиской и Нового Свята стоит полицейский. Он бросает на нее внимательный взгляд. Делает знак, рикша останавливается у тротуара. Полицейский садится, что-то говорит водителю. Они сворачивают на Хмельную. Останавливаются перед отелем «Терминус». Полицейский велит ей войти. Берет у портье ключ, в номере хитро улыбается:

— Ну что, ты ведь евреечка, верно? Раздевайся.

Она раздевается.

Полицейский отстегивает пояс с кобурой, снимает форму. Долго и громко сопит, от него пахнет табаком и потом. Она гадает, что будет дальше: потребует денег? отвезет в комиссариат? спросит адрес? Полицейский затихает. Она гадает, удастся ли ей сегодня добраться до Веселой? Застанет ли мать на месте? Полицейский встает. Одевается. Расчесывает перед зеркалом усы и волосы. Говорит: одевайся. Выходи. Садись.

— Видишь, как тебе повезло? Порядочный человек попался…

Он отдает честь и возвращается на свой перекресток.

Рикша спрашивает:

— На вокзал?

В вагоне она встречает соседок. Девушка поет: «Ночь пройдет, и опять…» Она бросает в полотняный мешочек целых пять злотых. От радости: не потребовал, не отвез, не спросил…

Жаль все-таки, что она ничего не попросила. Хотя бы квартиру. «Раз вы порядочный человек, устройте мне…» Или даже две квартиры. Одну для людей с плохой внешностью, которым нельзя показываться на улице, другую…

Моясь и переодеваясь, она сокрушается, что упустила прекрасный шанс: в кои-то веки встретила порядочного человека — и ничего не попросила.

Муж едет за своими сестрами. Возвращается один: сестры дали Шимеку яд, а затем обе покончили с собой. Муж хотел узнать, где могила, но человека, который ее выкопал и похоронил сестер, тоже уже нет в живых.

Это все Геля, говорит она мужу. Наверняка Геля. Раздобыла цианистый калий. Сказала… Что обычно говорят в таких случаях? «Мы не хотим…»? «Нету смысла…»? А может, ничего не говорят, просто берут белый порошок… А Шимек, шестилетний сын Туси? Кто из сестер сказал ему: «Будь умницей, проглоти»?..

Геля, такая красавица… И волосы у нее были такие светлые… Ну почему Геля не захотела выжить? А она, крашеная блондинка, с глазами, которые полицейский распознает даже в проезжающей рикше, — она почему-то должна спасать всех.

— Разве это справедливо? — спрашивает она мужа. — Ну скажи мне, разве это справедливо?

Но муж просит не осуждать его сестер.

Из ее планов на старость ничего не выйдет.

Книги она не сможет читать, потому что ослепнет. Пластинки не сможет слушать, потому что ухудшится слух. Гулять не сможет, потому что позвонки поясничного отдела зажмут нерв…

Одна внучка, хозяйка художественной галереи, могла бы зайти к ней и рассказать о современном искусстве.

Вторая внучка, культуролог, могла бы порассказать о культурах мира.

Третья внучка служит в армии.

Но сама она не знает иврита и поэтому никогда не узнает, что происходит в современном искусстве и как обстоят дела с культурами мира.

Получив увольнительную, придет в гости внучка-солдат. Снимет сапоги, отложит автомат, сядет на тахту и моментально уснет. Она прикроет внучку пледом и скажет по-польски: «Спи, детка». Проснувшись, внучка наведет марафет и побежит на свидание со своим парнем — очень красивым, несмотря на большую серьгу в подбородке. Ей хочется спросить, не мешает ли это целоваться, но она каждый раз забывает, как на иврите сережка. (Плед, которым она прикроет внучку, — легкий, мягкий и теплый, в цветную клетку. Точно таким же был другой памятный ей плед. Она попытается рассказать о нем, но не сумеет. Тот дарил ощущение покоя и безопасности, а какая может быть безопасность в израильской армии?)

Она сядет в кресло. Задумается. Единственное, на что она еще способна. Получается, она в очередной раз сделала глупость. Вот зачем она поселила его родителей и младшую сестру вместе с другими евреями? Квартира была хорошая, ее сдавала вполне порядочная женщина, вдова, но там жила еще молодая пара. Оба с кенкартами, да и выглядели неплохо, но мужчина был обрезан. Надо было найти квартиру с необрезанным евреем. Хотя и необрезанный попался бы рано или поздно — к примеру, встретил бы на улице знакомого. Надо было найти квартиру без всяких евреев. Вот если бы она попросила того полицейского, с перекрестка, устроить ей квартиру без евреев… Впрочем, они бы все равно не выжили. (Во время варшавского восстания[4] спустились бы в подвал и погибли при бомбежке.)

Ну ничего, утешает она себя, в следующий раз буду умнее. И тут же спохватывается: что я несу, какой еще следующий раз?

Родители мужа целый день сидят на полу, до ванной доползают на четвереньках. Порядочная вдова не разрешает им подниматься в полный рост и ходить по квартире, и она права: из окон дома напротив все видно. Внешность у родителей ужасная. И речь ужасная. Их приходится хорошенько прятать и хорошенько платить за риск.

Муж работает на пана Болека. Теперь он не Шайек и не Вольф, его зовут Владек. Днем он ходит в гетто на работу — грузит кирпичи на подводы, а ночью возвращается туда по каналам — забрать припрятанные в руинах еврейские вещи. Он продает их постоянным клиентам, закупает для евреев продукты, остальное отдает вдове.

Эта великодушная женщина не выгоняет жильцов, когда в гетто вспыхивает восстание[5], и муж теряет сразу и дневной, и ночной заработок. Они глядят на пламя. На черный дым, поднимающийся над стеной. Прислушиваются к выстрелам. Пытаются угадать, где стреляют, что горит и куда бегут люди. (Успеют они убежать или погибнут в огне?) Иногда с ними кто-нибудь заговаривает — на улице, на трамвайной остановке. Если человек со вздохом говорит: «Господи Иисусе, что за несчастье!» или что-то в этом роде, их охватывает страх. Почему он говорит это именно им, бог ты мой, ну почему?! Не отвечая, они спешат уйти подальше от сострадающих и удрученных. Зато если кто-нибудь бросит: «Ого, жиды-то как поджариваются!», они спокойны — значит, их приняли за своих. Они стоят, не торопятся: что ж, поджариваются так поджариваются.

В середине мая восстание затухает. Люди пана Болека возобновляют свою деятельность. Самое время, а то вдова уже начинает нервничать.

Муж по каналам выводит из гетто родителей своей приятельницы. Внешность у тех вполне приличная: она — крупная, полная, он носит усы, можно поселить их дома. (Живут они теперь в бывшем еврейском доме на Марианской, с симпатичным, надежным дворником паном Матеушем. Квартиру устроила Лилюся. Тут уже успели побывать мародеры, но они вставили окна и раздобыли печурку с трубой, жить можно.)

Родители мужниной приятельницы могли бы быть поблагоразумнее: рядом лестница, и соседям слышен каждый шорох. Увы, они люди легкомысленные. Кипятят воду, гремят посудой. Приходится съезжать с квартиры.

Муж находит им новое жилье, они втроем отправляются туда.

На улице встречают знакомого еврея из Лодзи. Тот тоже узнает их. Приветливо улыбается, они улыбаются в ответ и идут дальше.

Входят в квартиру. Через час кто-то стучит в дверь. Смотрят в глазок: знакомый из Лодзи. Они открывают — на пороге полицейские. Всех забирают в комиссариат, мужа отпускают, стариков отвозят в криминальную полицию.

На следующий день муж просыпается и говорит, что этим людям нужно помочь. Еврей. Обрезанный. С фальшивой кенкартой. Жена перекрашена в блондинку. Родители скрываются в убежище. В тайнике — тюки с еврейским барахлом. И он — он! — отправляется в немецкую криминальную полицию. Она пытается его удержать. Кричит: зачем ты идешь? Ради кого? Это ты должен выжить, а не они! Муж отстраняет ее. Переговоры с полицейскими ничего не дают, хорошо еще, что они не догадываются проверить его ширинку.

Через несколько недель из лагеря приходит открытка. На ней два слова: «Спасите нас». Приходит и телеграмма от мужниной приятельницы. В ней четыре слова: «Спасите, куда прислать деньги?» На ее месте я бы села в поезд и приехала спасать родителей сама, говорит она мужу. Но муж прекрасно понимает свою приятельницу: она боится потерять хорошее место — прислуги в немецком доме. Хочет спокойно дожить до конца войны.

Муж прав. Приятельница доживет до конца войны. А ее родители, которые своим отчаянием, своим призывом осмелились подвергнуть опасности его жизнь, погибнут в лагере.

Надо было сказать: сначала отведи его, потом ее. Или наоборот, первой следовало пойти жене — лодзинский знакомый наверняка бы ее не признал. Старика — да, в свое время у них были какие-то общие дела. Нет, все-таки сначала надо было отвести мужа. Он бы попался, а жена уцелела. Впрочем, она бы тоже, наверное, попалась, но потом, позже…

Интересно, пережил ли войну знакомый из Лодзи? Понятно, что он спасал себя и своих близких, каждый еврейский шпик кого-нибудь спасал. Вопрос в том, какой ценой. Но кто думает о цене, когда надо спасать?

Очередная мужнина приятельница выходит из гетто по каналам. Ночует в тайнике пана Болека, рано утром ее нужно привести домой. Внешность у приятельницы вполне приличная: толстая коса, серые глаза, светлая кожа и маленький веснушчатый нос.

Они идут домой. За первым же углом натыкаются на полицейского. Он окидывает их внимательным взглядом, хватает приятельницу за косу и тянет в подворотню. Та сопротивляется, но полицейский прижимает девушку к стене и расстегивает на ней блузку.

— Пан полицейский, что вы себе позволяете?! — вмешивается она и своим новым, нееврейским голосом продолжает: — Вы бы лучше жидов ловили, вместо того чтобы к порядочным людям приставать!

— Да-а? — полицейский отрывается от груди девушки. — Хотите, чтобы я в ваш тайник наведался?

В тайнике пан Болек и его люди, муж…

— Заткнись, — говорит она резко приятельнице, однако та и не думает затыкаться. Наоборот, рыдает все отчаяннее:

— Отпустите меня, пожалуйста, я еще девушка, девственница!..

Ситуация становится угрожающей. Люди идут на работу, могут услышать, заинтересоваться… Кто это кричит — в подворотне, на рассвете — «Я девственница»? И кого полицейский может столь безнаказанно лапать в подворотне? Все это чревато крупными неприятностями.

Но, к счастью, девичество мужниной приятельницы остужает пыл полицейского. Он переключается на нее, а уж она-то хорошо знает, как себя вести. Не причитает, не вырывается. Приятельница мужа тактично отворачивается. Полицейский застегивает ширинку. Они возвращаются домой.

Бася и Юрек Гайер уезжают из Польши. Немцы объявили, что выпустят евреев — граждан иностранных государств, и люди принялись скупать на черном рынке загранпаспорта. У Баси и Юрека паспорта гондурасские. Они приходят на улицу Длугую, в отель «Польский», где оформляют документы.

Она хочет попрощаться с Басей Гайер. Ведь это у нее в гостях она встретила блондина с беспомощными руками. Ведь это в Басиной квартире он сказал: «Ты похожа на дочь раввина». А она ответила: «Мой отец — химик, он ищет цвет, которого нет в радужном спектре». «Это почти одно и то же», — улыбнулся блондин. Так началась история их любви.

Им хочется поболтать перед разлукой, и она остается у Гайеров на всю ночь. Они толкуют о Гондурасе, о том, что там говорят по-испански и придется учить язык. О том, что испанский вовсе не так уж труден. О том, что свитер, который Бася связала в гетто из разноцветных остатков шерсти, пригодится ей в путешествии. (Бася объясняет, как вязать — где лицевая, где изнаночная, где накид, — показывает темно-розовую подкладку, изнанку с бесчисленными узелками.)

В пять утра немцы оцепляют отель «Польский». Всех увозят в Павяк[6], евреев отделяют от поляков. Она показывает кенкарту на имя Марии Павлицкой и присоединяется к группе поляков, которые пришли попрощаться с отъезжающими. Бася и Юрек предъявляют гондурасские паспорта и оказываются среди евреев. Евреев уводят, поляков оставляют в тюрьме. Она проводит в Павяке два месяца.

Коридор, по обе стороны — камеры. В одной сидят еврейки. Каждый день по дороге в уборную она заглядывает к ним через глазок. Однажды утром видит мать своего мужа. Та сидит боком, подперев подбородок худой морщинистой рукой. Вечером она снова смотрит в глазок: взгляд женщины устремлен на дверь, словно бы прямо на нее.

Она в смятении отшатывается.

Возвращается в камеру.

Спрашивает арестованную накануне сокамерницу, кого привезли вместе с ней.

— Несколько человек.

— А молодой мужчина был? Блондин, худой, высокий, с прямыми волосами…

— Да, был блондин.

— А брюнет, бородатый… ой, что я говорю… без бороды, пожилой…

— Да, и брюнет был.

— А девушка? С крашеными желтыми волосами?

— Нет, девушки не было.

Все ясно: мужа и его родителей схватили, сестре удалось бежать. Ей хочется закричать: «Послушайте, забрали моего мужа! Мне незачем больше жить!» Но кричать бессмысленно, соседки по камере ничем не могут ей помочь, у них даже шпильки отобрали. Она смотрит на них с завистью. Их арестовали за важные патриотические дела. Они учили детей польской истории, были связными или печатали листовки… Ее ли вина, что она занята исключительно своим мужем?

Их выводят во двор на прогулку.

Под присмотром надзирательницы заключенные бредут друг за другом, гуськом. В это время на лестнице появляются женщины. Их пять. Вся еврейская камера. Она знает — и все знают: евреек ведут в руины гетто. На расстрел.

Она видит мать своего мужа.

Польки шагают по периметру двора, поворачивают налево, теперь лица евреек обращены к ним.

Ей делается страшно.

Свекровь ее узнает. Выдаст — взглядом, жестом… Улыбнется? Окликнет?

Она начинает молиться. Как всегда — Деве Марии на медальоне Лилюси Шуберт. «Пусть она не смотрит в мою сторону… Пусть поскорее пройдет мимо…» От страха ее прошибает пот, она уже вся мокрая, то ускоряет шаг, то замедляет… Еврейки всё идут по тюремному двору. Мать ее мужа ведут на расстрел, а она просит, чтобы та шла быстрее…

Еврейки выходят из ворот.

Польки шагают по кругу, молча, друг за другом.

Раздаются выстрелы.

Она их считает — до пяти.

Думает: теперь поведут на расстрел моего мужа.

Они возвращаются в камеру.

На следующий день она получает от мужа весточку.

Оказывается, в Павяк привезли другого молодого и худого блондина.

Немцы отпускают женщин, задержанных в отеле «Польском».

Она возвращается домой.

Узнав об ее аресте, рассказывает муж, вдова испугалась и выгнала его родителей и сестру. Велела им уходить — немедленно, средь бела дня. И они — с их ужасной внешностью, плохим польским, не знающие города, последние полгода просидевшие на полу в укрытии — вышли на улицу.

Была жара, светило солнце. Это солнце их, должно быть, ослепило. Бледные, в тяжелых темных пальто (уходя, они надели зимнюю одежду). Словно пара слепых и желтоволосая девушка-поводырь. Мать думала, что Халина похожа на арийку, что без них у нее есть шанс. Она просила: «Уходи, ну пожалуйста, отойди от нас!» — но Халина не соглашалась, и они брели дальше.

Дошли до костела Спасителя. Сели на скамью. Просидели несколько часов, надеялись, что удастся тут переночевать, но кто-то вызвал полицию. К ним подошел пожилой мужчина, шепнул: «Вас ждут… у костела…» Мать встала и выбежала на улицу, полицейские бросились за ней. Халине и отцу удалось выбраться через соседние дворы.

— Ее увезли в Павяк, — рассказывает муж. — Кажется, уже расстреляли…

— Да, — говорит она. — Уже расстреляли.

— Ты ее видела? — спрашивает муж.

— Только со спины. — И поправляется: — Сначала лицо, потом спину.

Она слышит свой спокойный бесстрастный голос. Голос мужа, когда он рассказывал о ее отце. Голос портных в гетто. Матери больше нет… Ничего не поделаешь… Но мы пока есть…

Она много времени проводит на почте. Заказывает разговор с Краковом, междугородный звонок с вызовом абонента. Разговаривает с «паном Павлицким». Спрашивает его, как дела, «пан Павлицкий» говорит, что сегодня погода хорошая, а вчера дул ветер с гор. Или, наоборот, сегодня дует ветер, а на завтра обещают хорошую погоду. Это означает, что все в порядке: он встретил людей в Кракове и отвез их в деревню, к Кенгуру. Кенгуру проводит их до границы, а местные жители переведут через Татры на словацкую сторону. Люди скинутся по двадцать золотых долларов, муж получит свою долю и сможет заплатить одной доброй женщине в Срудборуве. Там в сторожке живут ее мать, Халина и его отец.

Она идет на почту. Вызывает Краков.

Проходит час.

— Пан Павлицкий не отвечает, — говорит телефонистка. — Будете еще ждать?

Проходят два часа, но пан Павлицкий по-прежнему не отвечает.

Она приходит назавтра. Пан Павлицкий не отвечает.

На третий день трубку берет незнакомый мужчина.

— Пан Павлицкий попал в аварию, положение серьезное.

Она едет в Краков. Немцы устроили облаву, рассказывает мужчина, всем сунули в рот кляпы (она пытается представить себе рот мужа с кляпом, но ничего не выходит — кляпа она никогда не видела), связали руки-ноги.

Мужчина платит за чай и шепчет:

— Они еще в тюрьме.

— Угу, — шепчет она в ответ, прощается и идет на вокзал.

Поезд из Кракова прибывает на рассвете. Домой она не заходит, прямо с вокзала бежит к Тересе, сестре Лилюси Шуберт. Пытается объяснить все разом: облава, кляп, тюрьма, Кенгуру… Та ничего не понимает. Берет колоду карт. Перетасуй, говорит, и трижды сними к себе правой рукой. Раскидывает карты, и вскоре все проясняется: влюбленный блондин, одним словом — червонный король. Ну вот пожалуйста, радостно разглядывает она карты, выпала твоему королю дорога дальняя, чего ж ты переживаешь?!

И в самом деле, первый справа во втором ряду — король, тут же шестерка червей, означающая дорогу. Рядом еще три зловредные пики, но это ничего, объясняет Тереса. На днях получишь известие.

Она получает известие. Правда, из Освенцима, зато есть номер, на который можно высылать посылки. В письме на официальном бланке муж сообщает: «Я здоров, пришли какой-нибудь еды». Она посылает килограмм сахара, килограмм смальца, хлеб, корейку и лук. Это стоит сто двадцать злотых, разрешается посылать одну посылку в месяц.

— Наизнанку вывернусь, — заявляет она Лилюсе, — хоть саму себя продам, но сто двадцать злотых в месяц добуду.

Она обедает в кафе «У Розы». Довоенное заведение, не из самых изысканных, но вполне приличное. В сентябре в дом попала бомба, но первый этаж уцелел; хозяйка убрала кучи щебня, вставила стекла и пригласила былых завсегдатаев. Сюда опять стали захаживать профессора из близлежащего политехнического института с супругами (теперь они пекут домашние пироги и продают на Керцеляке) и жены офицеров, ныне военнопленных. Появились и новые клиенты: валютчики, спекулянты, дельцы черного рынка. Хозяйка просит официанта (уже в который раз) быть с новичками полюбезнее, тот обещает приложить все усилия.

Она приходит, как обычно, садится за столик, официант ставит перед ней клецки с вареной свеклой и спрашивает:

— Подать сразу или подождем мужа пани?

— Ждать не будем, — отвечает она, — муж в Освенциме. — И добавляет: — Я должна его оттуда вытащить.

Официант приносит ей двойную порцию густого соуса.

Возвращая грязную тарелку, она говорит:

— Мне понадобятся деньги. Понимаете? Мне понадобится много денег…

Она встает из-за стола и склоняется над седой лысеющей головой официанта:

— Вы ведь поможете мне, правда?

Через несколько дней он кивает на закрытую дверь возле бара:

— Там… вас ждут…

— Пан Роман… — шепчет она, колеблясь.

Официант пожимает плечами:

— Как хотите, пани Марыня. Клецки с капустой подать или со свеклой?

Комната возле бара точь-в-точь такая, какой и должна быть chambre séparée в кафе «У Розы». Полумрак, красные бархатные шторы на окне, букет засушенных красных роз на столике и слегка потертая тахта. На тахте сидит мужчина — толстый, с нависающим над широко расставленными ногами животом, в тесной жилетке с расстегнутой пуговицей. Вполне симпатичный пожилой мужчина в ожидании женщины.

Он предлагает ей сесть. Пододвигается поближе. Поднимает ей юбку, поглаживает бедро, увидев спущенную петлю, умиляется и обещает новые чулочки — из чистого шелка.

— Я вам нравлюсь? — спрашивает она. — Тогда, пожалуйста, ничего мне не покупайте. Просто дайте денег. Я сделаю все, что захотите, но мне нужно много денег. Понимаете, мой муж попал в Освенцим.

Они смотрят друг на друга. Она, с обнаженным бедром, и он — симпатичный пожилой мужчина с потной розовой лысиной.

Мужчина отдергивает руку.

— В Освенцим… — повторяет он печально.

Ему уже не до ее ног и чулок.

— И я его спасу, обязательно, — добавляет она, поправляет юбку и, мило улыбаясь, покидает chambre séparée.

Проходя мимо официанта, пожимает плечами:

— Увы, пан Роман, я не это имела в виду.

Муж говорил, что от железнодорожной станции нужно идти в сторону гор, по утоптанной дороге между садами. Она поднимается по дороге. Сады кончаются, теперь вокруг луга и темнеющие в дымке деревья. Слева должен одиноко стоять большой дом. Вот он. Красивый, деревянный, с верандами. Такие дома строили горожане, приезжавшие на лето с многочисленным потомством, теткой-приживалкой, что варила варенье, и богемными друзьями со слабым здоровьем. Она надеется, что там есть большая кафельная печь, у которой можно будет согреться.

Печь холодная. На креслах белые чехлы. Кенгуру не похож на друга чахоточных художников. Он угощает ее крепким чаем. На кухонном столе среди грязных рюмок и черствых корок стоит прислоненная к серебряной сахарнице фотография. На ней женщина в маленькой меховой шапочке с вышитой вуалью, сильно накрашенная, со смелыми светлыми глазами. Это ради нее, думает она, Кенгуру зарабатывал золотые доллары. Ей тоже надо кого-то спасать? Она с завистью смотрит на женщину. Мало того, что у нее такие глаза, — у нее еще и Кенгуру есть.

Она заверяет, что сумеет привозить людей не хуже, чем это делал муж. Вот если бы ей еще показали дорогу через Татры…

К сожалению, Кенгуру больше не занимается беженцами и не может взять ее на работу. Ему очень жаль, но один раз они уже попались. Одолжить денег он тоже не может (к сожалению).

— Значит, вы ничего не можете? — переспрашивает она.

— Ну разве что дать адрес.

Кенгуру что-то пишет на салфетке.

По этому адресу в Кракове живет один венгерский еврей, знакомый Кенгуру. У него молодое лицо и усталые глаза старика. Денег он (к сожалению) тоже не одолжит, но ему нужен цианистый калий. Он упоминает об этом мимоходом, уже на пороге. Большая банка.

В Варшаве она заходит в магазин косметики. Она помнит его с довоенных пор — как по дороге из кондитерской Помяновского, где покупала пирожные, замирала перед витриной с баночками, флакончиками и разноцветным мылом.

В воздухе стоит запах туалетной воды. Посетителей нет.

Она подходит к стоящему у прилавка хозяину:

— Мне нужен цианистый калий, большая банка.

— На когда? — тот ничуть не удивлен.

— На сегодня.

— Завтра.

— Сколько это будет стоить?

— Пятьсот.

Назавтра она гадает, кто встретит ее в магазине — гестапо или полиция.

Никого, только хозяин. Он запирает дверь и вручает ей банку, завернутую в газету. Оставив в залог материнское кольцо — золотое, с большой бледно-розовой жемчужиной, она возвращается в Краков.

— Сколько я вам должен? — спрашивает венгерский еврей.

— Тысячу.

Он велит ей прийти после обеда — видимо, хочет проверить товар. Все в порядке, и после обеда она получает свою тысячу.

Она не спрашивает, зачем ему яд. Догадывается: для других евреев, польских или венгерских.

Она живет у пани Крусевич (с Марианской улицы она съехала, вернувшись из Павяка).

Пани Крусевич — швея. Аккуратная, серьезная женщина с твердыми принципами, унаследованными от матери, тоже швеи.

Раньше она никогда не имела дела со швеями, и привычки новой хозяйки порой ее изумляют. Например: каждый день в два часа пан Крусевич закрывает свою лавочку с образками, вешает на дверь табличку «Перерыв на обед», и в половине третьего пани Крусевич водружает на стол дымящуюся супницу. Иногда пан Крусевич запаздывает. Супница стоит на столе, суп стынет, но пани Крусевич ни за что не станет его разогревать, потому что обед у них ровно в два тридцать.

Ей это непонятно — мужу она бы разогрела суп в любое время. И, честно говоря, ее вовсе не удивляет, что в один прекрасный день пан Крусевич отказывается разом от обеда и от брака с пани Крусевич и уходит из дому.

Они живут высоко, в мансарде. Лестничная клетка мрачная и темная. В ее отсутствие пани Крусевич ставит у дверей зажженную свечу. Поднимаясь, она видит бледную полоску света и чувствует себя менее одинокой. Кто-то на этом свете беспокоится и о ней.

Письма от мужа приходят по старому адресу; она забегает на Марианскую, спрашивает у дворника пана Матеуша, нет ли известий.

— Ох, пани Марыня, плохо дело, — говорит дворник, — с парнем что-то случилось: посылка из Освенцима вернулась обратно.

Ее рвет в уличную урну. Как хорошо, думает она, что я знаю, где можно купить белый порошок. Вытирает рот и идет домой. Берет на лестнице свечу. Ставит ее перед собой на стол, словно лампадку, и роняет голову на посылку, обхватив ее руками. Пани Крусевич вытаскивает из ее рук коробку, завернутую в серую бумагу. На ней множество печатей, перечеркнутых надписей и немецких слов. Пани Крусевич внимательно смотрит.

— «Neue Adresse abwarten», — читает она вслух. — Ждать нового адреса… Ждать! — восклицает она. — Вот видишь? Просто ждать!

У нее масса свободного времени. Она не отправляет посылок. Не пытается раздобыть деньги. Не покупает сахар, лук, корейку и хлеб. Ей не нужно вставать и одеваться. Собственно, и просыпаться необязательно.

Порой — чаще всего под утро — она преисполняется уверенности, что «Neue Adresse abwarten» — обман. Они велят ждать, хотя адреса никогда не будет. Они его убили. Или он умер — от голода, от тифа, от чахотки, от истощения… Она повторяет слово «умер», каждую из четырех букв по отдельности: у-м-е-р. И добавляет: мой муж. Умер мой муж.

Пани Крусевич уговаривает ее встать с постели. Зачем? — спрашивает она. Пани Крусевич напоминает, что она собиралась кое-что сделать. Отдать костюм мужа в химчистку. Зачем? — спрашивает она. Ну если не в химчистку, то просто так пройдись. Просто пойди погуляй.

Не желая огорчать пани Крусевич, она выходит на улицу. Проходит мимо кондитерской. Дверь открыта, на пороге появляется молодая пара, оба с мороженым в плоских вафлях. Она начинает фантазировать, будто это они с мужем идут по улице и едят мороженое, только вафли другие — рожки, которые так любил муж.

Мороженое в рожке можно есть по-разному. Можно высунуть язык и облизывать. Можно целиком сунуть в рот. Можно откусывать маленькими кусочками, начиная с верхушки. Можно есть медленно, а можно быстро. Когда ешь медленно, мороженое тает и липкой струйкой течет между пальцами.

Как ел мороженое ее муж?

Облизывал? Начинал с верхушки? Медленно?

Никак не вспомнить.

Она заходит в кондитерскую и покупает мороженое. Пробует есть его так и эдак. Приходит в ужас: она не помнит, как ел мороженое ее муж!

Она больше не хочет гулять. Садится в трамвай, напротив нее — пара. Они не смотрят друг на друга, не разговаривают, мужчина держит руку на колене женщины. Женщина поправляет пальто и снимает руку, он, не глядя, кладет ее снова.

Ее охватывает странное чувство.

Не ее — ее колено.

Колено начинает тосковать по руке.

Это не ее тоска — это колено стало живым, самостоятельным, тоскующим существом.

Она разглядывает руки мужчины, но колено вспоминает другую руку.

Она вздыхает с облегчением: пусть она не помнит, как он ел мороженое, но ее колено помнит его руку.

Она предпочитает прогулкам трамваи, потому что в трамвае ты не настолько снаружи. Сильнее всего ощущаешь себя снаружи около окон первого этажа. Она заглядывает в них, смотрит на людей — как они разговаривают, несут стакан с чаем или поливают цветы. Им, конечно, тоже несладко — Лилюся уверяет, что страдание сегодня поселилось в каждом польском доме. Она верит Лилюсе, но хорошо знает, что страдания поляков ценятся выше и даже достойны зависти.

Ее страдания — худшего толка, как и она сама. Так думает весь мир, а весь мир ведь не может ошибаться в своем понимании добра и зла, точнее, в своем понимании лучшести и худшести.

Она хуже — и поэтому вынуждена маскироваться. У нее новое имя и новый цвет волос, новый голос и новый смех, и сумочку она ставит по-новому. И такая, новая, она нравится людям больше, чем настоящая. Что же это значит? Что в новом обличии… Что та, кого она изображает, лучше ее настоящей.

Дорога дальняя… Червонный король думает о ней…

Тереса тычет указательным пальцем в короля и червонного туза:

— Вот, смотри, он думает о тебе. Конечно, жив, иначе как бы он мог думать?

Дорога закончится благополучно, и еще впереди встреча. С шатеном. С печальным шатеном…

— Кажется, я его знаю, — восклицает Тереса. — Я гадала на его невесту. Вышел казенный дом — и вот, пожалуйста, она действительно оказалась в Равенсбрюке. А может, нам его навестить? Ты печальна, и он тоже…

Они идут в гости. Печальный шатен — сероглазый, с густыми темными бровями — угощает их вишневой наливкой и колбасой из Карчева. Он лирический тенор, напевает арию Надира из «Искателей жемчуга», по-французски: «Je crois entendre encore — ля-ля-ля-ля-ля-ля — sa voix tendre et sonore» (при этих словах — «и арфой многострунной чудный голос мне звучал» — ей хочется плакать), потом рассказывает о профессоре пения по фамилии Дидур.

— Адам Дидур, вы ведь слыхали о нем, правда?

Тереса уходит, хозяин подсаживается поближе.

У нее такие красивые волосы…

— Это не настоящие волосы, мои темнее.

У нее такое красивое имя…

— Это не настоящее имя.

— А что-нибудь настоящее у тебя есть? — спрашивает хозяин.

— Ожидание. Это самое настоящее из всего, что у меня есть.

Печальный шатен заверяет, что об ожидании ему известно не меньше, и приобнимает ее.

Не по этой шее тосковала его рука, думает она, сейчас он это поймет.

Она права — он убирает руку. Вздыхает. Пытается ее утешить.

— Получишь новый адрес, — шепчет он ободряюще, — пошлешь ему посылку… А что ты ему пошлешь?

Она начинает мечтать:

— Лук, чеснок, корейку, может, сахар…

— Корейку? — оживляется шатен. — А где ты покупаешь корейку?

— На Керцеляке, в павильоне с навесом, за хлебным.

— Интересно, понравилась бы ей корейка? — задумывается тенор. — Она всегда была такая привередливая…

— Купи грудинку. Тоже питательно, но дешевле.

Он гладит ее по руке.

— Моя соседка все ждала, ждала, а вчера получила записку. Из Скаржиско, из лагеря.

Они умолкают. Темнеет. Комендантский час. Они зажигают карбидную лампу.

Утром она спрашивает:

— А каким образом твоя соседка получила записку?

— Как все получают — человек привез. Некий Франтишек.

— Бесплатно?

Хозяин удивляется:

— Ну кто же сегодня станет бесплатно возить записки?!

Франтишека она находит в рабочем поселке (соседка печального шатена рассказала, где его искать). Двухэтажный дом на несколько квартир, вокруг сосны, висит гамак. Она объясняет, кто дал ей адрес. Расхваливает коллекцию кукол-цыганок на вышитых пуховых подушках. Внимательно слушает про соревнования удильщиков, восхищается наградами (на буфете множество кубков), интересуется, не нужны ли пану Франтишеку люди — возить записки. Нужны.

На фабрике ХАСАГ[8] он работает вместе с евреями из концлагеря, и они дают ему письма для своих родных. Когда есть время, возит сам, когда нет — поручает надежным людям. За каждое доставленное по адресу письмо надежный человек получает десять злотых. Она не спрашивает, сколько платят евреи самому пану Франтишеку. Она согласна на десять. Он дает ей несколько писем. Все написаны мелкими буковками. И речь везде об одном и том же, говорит пан Франтишек: евреи просят родных что-нибудь продать. Меховой воротник, скатерть, серебряный половник — что угодно. И через пана Франтишека прислать денег. Если продавать нечего, просят занять у двоюродных. А если близких родственников не осталось — узнать, кто еще жив, и передать привет.

Она прячет письма в лифчик и спрашивает, где можно достать сало.

Едет в деревню, покупает сало. Продает на Керцеляке. Разносит по адресам письма, ответы отдает Франтишеку, получает десять злотых за каждый. Прячет в лифчик очередную порцию и опять едет в деревню.

— Ты возишь письма и берешь за это деньги? — поражается Лилюся.

Она понимает ее благородное изумление, но, к сожалению, не может позволить себе делать что-либо бесплатно. Ей нужно платить за сторожку в Срудборуве. Она должна вытащить мужа из лагеря — как только раздобудет новый адрес. Она ничего не делает бесплатно и не испытывает по этому поводу ни малейших угрызений совести.

Она должна встретиться с мужчиной, которого называют Доктором. Они не знакомы. Его знала Соня Ландау (с ней она тоже почти не знакома). С Соней дружили сестры мужа, и племянник Шимек очень ее любил. Поссорившись с подружкой, он всегда бежал жаловаться Соне. Ссорились они из-за кубиков: Ануся строила стену, а Шимек — деревья.

— Пускай будет лес, — настаивал он, — это же Юзефов!

Но Ануся разбрасывала кубики.

— Я полицай, — кричала она, — а ты спекулянт, пиф-паф, давай падай, не видишь, что ли, я в тебя попала?!

И Шимек снова бежал к Соне Ландау:

— Скажи ей, что в Юзефове нельзя стрелять!

Нет больше Шимека, и сестер тоже нет. Соня пока жива и знакома с гестаповцем — вроде бы порядочным — с Аллеи Шуха[9]. Она звонит ему, когда арестовывают ее подругу, но трубку снимает другой гестаповец. Да, он с радостью заменит коллегу; чем может быть полезен? Соня объясняет, офицер сочувствует подруге и приглашает Соню в кафе. Соня говорит, что на ней будет темно-синяя юбка и красная блузка, он сразу ее узнает. И в самом деле. Гестаповец сразу узнает Соню, заталкивает ее в машину и везет в Павяк.

Доктор приезжает на велосипеде — в спортивных бриджах и в кепи. Глаза у него заплаканные: оказывается, он влюблен в Соню Ландау. Постепенно доктор успокаивается и расспрашивает ее о муже. Да, раз Соня просила, он попытается помочь. Привезет мужа в Варшаву (это будет стоить денег) и добьется освобождения (это будет стоить еще дороже).

Она горячо благодарит Доктора. Отдает ему все — деньги, вырученные за сало и за письма, квитанцию из химчистки на костюм мужа, да еще пишет записки знакомым, у которых оставила вещи. Записки одинаковые, в каждой шесть слов: «Пожалуйста, отдайте все пану Доктору. Изольда». (Изольда, не Марыня, чтобы не было сомнений.) Если и ее арестуют, объясняет ему, пусть заберет вещи, продаст все и спасет мужа.

— Не меня — меня спасать не нужно. Вы поняли?

— Понял, — серьезно отвечает Доктор и прячет деньги и записки.

Назавтра Лилюся спрашивает ее, зачем она прислала за вещами постороннего человека. И Тереса тоже спрашивает (разумеется, она все отдала этому пану, ведь он показал записку от Изольды). И пани Крусевич все отдала. И в химчистке ему выдали костюм мужа (из английской шерсти, в синюю клеточку, такой элегантный, он так шел мужу…).

— Что-то не так? — озабоченно спрашивает хозяин химчистки.

— Все в порядке, — успокаивает она его, — все в порядке.

Выходит на улицу и разражается отчаянным и бессильным плачем.

Вскоре после войны она решает навестить Доктора. Войду, думает она, поздороваюсь и скажу…

Она идет по улице и думает, с чего начать. «Я рисковала жизнью, чтобы хоть что-то заработать, а вы…» Нет, не годится. Какое ему дело до ее жизни? «Вы небось рассчитывали на несметные богатства — доллары, драгоценности, — а получили пару полотенец и простыней. Ах да, еще купальный халат!» (Она расчувствовалась, вспомнив этот халат. Желтый, пушистый, с большим белым воротником. Она надевала его на пляже, прямо на мокрое тело. Пляж был в Сопоте. Они ездили туда вместе с отцом…)

Нет. Не надо ничего говорить, она просто спросит…

Доктор открывает дверь.

Отступает, потрясенный:

— Это вы? Правда вы?!

Он рад, он искренне рад. Что она выжила.

— И муж выжил? — ликует он. — Но это же чудесно!

Просит рассказать ему — подробно, по порядку — как все было. Взволнованно слушает, прерывает только один раз — когда она упоминает Освенцим. Спрашивает, не встречала ли она там Соню Ландау. Да, они виделись, Соня принесла ей теплые чулки. И полотенце. Она работала в Effektenkammer[10]… Он не понял: где-где? В конторе, она была функционеркой[11]. Соня сходила в Канаду[12] и принесла вещи венгерских евреек. Ношеные, но хорошего качества. Очень приличные вещи привезли в Освенцим венгерские еврейки.

Доктор не понимает, что за Канада такая и что случилось с венгерскими евреями. Объяснять не хочется. И вопросы задавать расхотелось. Она прощается. Идет по Маршалковской и сворачивает в одну из боковых улиц — Хожую или Вспульную, не понять — вокруг сплошные руины. Темнеет, вдалеке маячит площадь и, кажется, Уяздовские Аллеи. Они уже называются по-новому.

— Простите, Аллеи Сталина там? — спрашивает она прохожего.

Тот останавливается, вынимает зажигалку и освещает ее лицо.

— Дорогая моя, — говорит он, подчеркивая каждое слово, — там были, есть и будут — запомните, дорогая моя, — Уяздовские Аллеи.

Она смущается, благодарит и идет вперед.

Она едет за письмами и за салом.

В вагон входит немецкий баншуц[13]. Проверяет пропуска. Пропуска у нее нет, она протягивает ему кенкарту и сто злотых. Так делают все, кто ездит без пропуска. Сейчас баншуц спрячет сотню, вернет документ и выйдет из купе — во всяком случае, до сих пор так всегда бывало. Но сегодняшний не прячет сотню. Не возвращает кенкарту. Переводит взгляд с фото на нее и обратно, потом говорит: «Kommen Sie mit»[14] — и показывает на выход.

Поезд останавливается в Радоме, немец ведет ее в комиссариат полиции.

— Очень уж ты на еврейку похожа, — говорит полицейский.

Она искренне удивлена:

— Я? На еврейку? Первый раз такое слышу.

— А молитву Деве Марии знаешь? — спрашивает полицейский.

— Конечно. Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою! (Это Лилюся ее научила. Вешая ей на шею цепочку с медальоном, велела: «Повторяй за мной…») Благословенна ты между женами…

Взывая к Благодатной, она проговаривает слова молитвы не торопясь, с чувством.

— Да ты что! — смеется полицейский. — Разве нормальные люди так молятся? Обычно тараторят: радуйсямарияблагодатиполнаягос-подьстобою… Да нет, ты точно еврейка!

Лилюся, оказывается, забыла сказать самое главное. Что молитву нужно читать обычным голосом. Бедная Лилюся. Про сумочку вспомнила, про медальон вспомнила, а что молиться Деве Марии тоже можно по-еврейски, ей и в голову не пришло.

Ночь она проводит в камере-одиночке. Твердит вслух молитву Деве Марии (сама не знает — то ли действительно молится, то ли просто учится произносить эти слова, как все нормальные люди). Утром за ней приходит полицейский.

Радомское гестапо похоже на обычную контору. Окна без занавесок, старые письменные столы, за каждым друг напротив друга сидят двое мужчин. Все заняты документами, на нее не обращают внимания, так что она садится у входа. (Думает: еврейка разве так бы села? Небрежно вытянув ноги? Ни в коем случае. Еврейка бы стояла — смиренно, недвижно, с отчаянием в глазах.)

Входит гестаповец, в руке у него небольшой сверток.

Жестом велит ей подойти.

Открывает ящик, раскладывает на столе белую салфетку, разворачивает бумагу… Оказывается, он принес халу. Красивую, румяную, посыпанную сладкой крошкой — настоящую еврейскую халу! Она поспешно отводит взгляд от халы и смотрит на гестаповца. (Думает: еврейка разве так бы смотрела? Вот так — спокойно, может, даже самоуверенно?) Гестаповец отламывает кусочек халы и, держа его в одной руке, другой отвешивает ей оплеуху. Он бьет не больно. Короткий точный удар, означающий: не смей на меня пялиться, — ничего больше.

— Ты за салом ехала, — догадывается гестаповец.

Она решительно отпирается (за спекуляцию салом грозит концлагерь) и открывает сумку. Вынимает документы, зеркальце, расческу — и письмо, которое должна отдать Франтишеку.

В письме говорится о здоровье родственников, а в конце самое главное: «Не беспокойся, я отвезла ребенка к добрым людям…» Гестаповец посылает за переводчиком. Лысеющий, сгорбленный, неприметный человечек в штатском пробегает глазами текст. Останавливается на последней фразе. Колеблется. Начинает переводить. Он говорит очень медленно, обдумывая каждое слово:

— Сломанная нога дяди хорошо заживает… нет, хорошо срастается… Я навестила дедушку и бабушку, обоих замучил ревматизм…

Гестаповцу становится скучно. Он прерывает переводчика и знаком велит ее вывести.

В камере радомской тюрьмы двадцать пять женщин. День начинается с уборки. Заключенные драят пол жесткой щеткой, потом собирают тряпкой воду и выжимают в ведро. Подходит ее очередь. Она делает то же, что и все, но вода льется на пол, затекает в рукава… Двадцать четыре женщины смотрят на нее. Удивленно смотрят — и бедные, и богатые — потому что они моют пол быстро, ловко, незаметно.

Когда ей было четырнадцать, школьный портфель за ней носила прислуга. Вернувшись домой, она поднимала сначала правую, потом левую ногу, прислуга нагибалась и снимала с нее грязные ботики. Она была милой девочкой, просто не носила сама портфель и не снимала сама ботики.

Она задумывается: интересно, кто разувал богатых соседок по камере, когда тем было четырнадцать лет? И почему богатая полька умеет мыть пол, а богатая еврейка — нет?

Ей хочется обсудить это с мужем.

При мысли о муже ее пронзает такая боль, что, кажется, сердце вот-вот разорвется.

Она снова принимается плакать. Женщина на соседних нарах смотрит укоризненно:

— По мужику слезы льешь? А по матери чего ж не плачешь? Мужиков на свете сколько угодно, а мать одна…

— Я знаю, — соглашается она, — мать одна, но пусть весь мир сгинет, сгорит дотла, только бы он жил!

— Тьфу, что ты болтаешь, — соседка возмущена. — Пусть сгорит? Весь мир? Тьфу!

Поляки стоят в длинном, безмолвном, мрачном строю, перед ними прохаживаются бауэры — немецкие крестьяне. Рассматривают, ощупывают, трогают плечи, затылки, ноги и руки, наконец тычут пальцем: вот этот. Или вон та.

К ней подходит высокая, худая женщина. Волосы заколоты в маленький пучок, брови нарисованы черным карандашом. Щупает ее мышцы на руках, остается довольна. Переворачивает ладони — ага, крупные. И вся она крупная, крепкая. Немка указывает на нее пальцем.

За бауэрами стоит служащая с тетрадкой в руке. Записывает: «Мария Павлицкая, Раддуш», потом вполне доброжелательно улыбается и говорит:

— Удачи тебе.

Деревня Раддуш: солидные дома, железнодорожная станция и лагерь для военнопленных. Немка ведет ее в сарай с глинобитным полом, где живет уже Юзек из-под Кельце, тоже пригнанный в Германию на работы.

Вечер. Она ложится на тюфяк, набитый соломой, и пытается заснуть. В темноте слышатся шаги босых ног и шепот Юзека:

— Подвинься.

Она берет его за руки.

— Юзек, — мягко говорит она, — я замужем, муж в лагере, а ты ведь порядочный поляк, верно? Иди ложись.

Юзек и правда порядочный поляк, но ему делается грустно. Пускай она его утешит, расскажет что-нибудь… что-нибудь интересное… Но она не знает ничего интересного. Наверняка знаешь, настаивает Юзек, вспомни.

Она вспоминает:

— На высокой колонне, над городом, стояла статуя Счастливого Принца…

Но сказки Юзек не любит, ему хочется о чем-нибудь взаправдашнем, лучше всего о любви.

— Я расскажу тебе о девушке, — начинает она. — У нее были зеленые глаза, она приходила к любимому из лесной чащи, всегда на рассвете…

Она пересказывает «Ингеборгу»[15], их с Халей Боренштайн любимую книгу.

— В тот год лето стояло жаркое, земля пылала, словно кто-то пек на ней хлеб. И свет тоже был обжигающим…

— Свет на рассвете не бывает обжигающим, — поправляет Юзек. — И земля не пылает, тем более в лесу.

— Не перебивай меня, — просит она Юзека. — Их сердца пылали от любви, поэтому и земля пылала.

Они с Халей страшно завидовали этой Ингеборге. Не из-за Акселя, который казался им стариком, а потому что он так ее любил. По дороге из школы клялись друг другу, что выйдут замуж только когда встретят такую любовь, не раньше.

— Мы клялись друг другу… — рассказывает она Юзеку.

— Кто — мы?

— Я и Халя Боренш… и моя подруга Халя.

— И вы ждали такой любви? — допытывается Юзек.

— Я ждала.

— А твоя подруга?

— Что — подруга?

— Ты что, не слушаешь? Твоя подруга — она все еще ждет?

— Ждет, Юзек, ждет… спи уже наконец.

Хозяйка будит ее на рассвете, ведет в хлев и велит доить коров. Она впервые видит скотину так близко. Немка смотрит, как она пытается ухватить корову за сосок, и отправляет ее на молотильню. Молотилку она тоже видит впервые. Немка некоторое время наблюдает за тем, как она обметает машину от соломенной трухи, и гонит обратно в хлев. Корова выбивает ей зуб — передний. Немка посылает ее в прачечную. Лохань и стиральную доску она когда-то видела — у прислуги такое вроде было. Она принимается тереть белье о доску… Хозяйка интересуется, что она вообще умеет делать.

— За больными умею ухаживать.

Чуть не вырвалось — тифозными.

— У нас все здоровы, — начинает раздражаться немка. — А еще что ты умеешь?

Она на мгновение задумывается.

— Я неплохо знаю французский язык…

Хозяйка разражается криком и велит ей отправляться на молотильню.

О том, что она знает французский язык, становится известно в лагере военнопленных.

Ее навещает офицер в грязной форме, с белыми буквами KG на спине, Kriegsgefange[17]. Он хочет побеседовать с очаровательной женщиной — avec une femme charmante. Кланяется, целует ей ручку.

Она одаряет офицера обаятельной улыбкой без переднего зуба. Пытается сообразить, о чем может беседовать очаровательная женщина с красивым мужчиной. О тифе? Нет. О Павяке? Нет. О посылке в Освенцим? Тоже нет… Француз называет ее крошкой — ma petite. Хорошо бы знать, о чем полагается беседовать крошкам. А то война кончится — и что? Как она станет разговаривать с мужчинами?

Хозяйка, разочарованная ее неумением доить, стирать, молотить, а также знанием французского, отсылает ее в Arbeitsamt[18].

Теперь она работает на парусиновой фабрике, Segeltuchfabrik, вместе с немками. Они обслуживают ткацкие станки: как только на каком-то из них обрывается нить, нужно подбежать и завязать узелок.

В цеху несколько сотен станков, женщины носятся от одного к другому Почти оглохшие от грохота, на опухших ногах, с белыми от пыли волосами, ресницами и бровями… Они не злые. Просто усталые.

Она спрашивает, давно ли они так бегают. Пятнадцать лет… Двадцать… Боже мой! — ужасается она. Но немки утешают: да ты привыкнешь, вот сама увидишь.

Воскресенье — выходной, и можно получить пропуск в город. Приезжает пленный француз, тоже с пропуском; буквы KG прикрыты чужим пиджаком. Они отправляются на прогулку.

Город называется Котбус. Мужчины на костылях, бедные, плохо одетые женщины…

Объявляют воздушную тревогу. Они прячутся в подворотне.

— Не бойся, я с тобой, — шепчет француз, заслоняя ее мужественной рукой — видимо, от бомб.

Его слова заглушает звон — из окон вылетают стекла. Налет то затихает, то усиливается, словно затянувшаяся гроза. Она вспоминает налет в Варшаве и гарнизонный костел.

— Один ксендз просил меня помолиться за него, — рассказывает она французу.

— И что?

— Ничего. Я не молилась.

— Ни разу? Это нехорошо, — упрекает ее француз. — Очень нехорошо…

Она провожает его на станцию и по дороге пытается объяснить:

— Я молюсь только за одного человека, на остальных у меня уже нет сил. Ты понимаешь?

Понимает, конечно, — ça se comprend.

Француз уезжает в Раддуш.

На вокзале ее осеняет. Она оглядывается по сторонам, находит расписание поездов. Ага, вот: из Раддуша можно через Котбус добраться до Лицманштадта[19].

В выходной никаких проверок. Значит, целый день ее никто не хватится…

В субботу вечером она отправляется в Раддуш. Собирается переночевать у Юзека и утром сесть в поезд. Место в сарайчике занято, зато она узнает важную вещь: в Лодзи у Юзека есть тетя.

— Пойдешь на улицу Наврот, — говорит он, — найдешь гладильную мастерскую и передашь тете привет. И еще вот это ей передай…

Юзек вынимает из-под тюфяка спичечный коробок: там лежит овальный камешек из его больной почки, от которого он избавился в ужасных муках.

— Как это — зачем? В подарок. На память.

Француз тайком отводит ее в лагерь военнопленных, в баню — ночью там никого не бывает, можно переночевать. Раскладывает на полу плащ. Приносит конверт и листок бумаги. Она садится на плащ — от пола пахнет лизолом и мылом — и пишет письмо.

Француз спрашивает — кому.

— Стефе, подруге.

— Она красивая? — интересуется француз.

— У нее красивые глаза, темно-синие, и длинные ресницы.

У Стефы была бабка-венка, сумасбродная мать, сбежавшая с молодым любовником, и отчаявшийся беспомощный отец. Они сдавали комнаты. Когда жильцов не было, Стефе не давали денег на учебники и школьные экскурсии. Она очень хотела помочь подружке — уговаривала скинуться одноклассников, продавала в школе билеты в кино. В результате Стефа ехала вместе со всем классом в Величку[20], а на контрольной по алгебре снова не присылала ей шпаргалку. «Я не могла, — оправдывалась она, — а то сама бы не успела решить последнюю задачку».

Стефа прекрасно знает немецкий (спасибо бабке) и работает в конторе Восточной железной дороги. У нее там есть ящик, запирающийся на ключ, для ценных предметов. Перед каждой поездкой к Франтишеку она оставляла в этом ящике свою серебряную пудреницу.

Сидя на плаще в бане французских военнопленных, она пишет подруге, что в последнее время много болела. «Не знаю, удастся ли нам встретиться. Если не удастся, отдай пудреницу моему мужу. Если и с мужем увидеться не удастся, оставь себе. Надеюсь, она принесет тебе счастье».

Француз заглядывает ей через плечо. Спрашивает, о чем она пишет красивой подруге.

О пудренице.

Француз восхищается — ее почерком, рукой, в которой она держит карандаш, коленом, на которое кладет листок, смуглой шелковистой кожей…

Она поднимается с плаща. Раздевается. Встает под душ, включает горячую воду. Моет шею, грудь, бедра, живот… Она такая, какая есть. Не хуже других. Не еврейка. Не полька. Красивее иных — тех, у кого все зубы на месте, кого не вытаскивают из рикши и не волокут на рассвете в подворотню.

На станцию они идут рано утром. Она просит француза отослать письмо. Француз просит ее дожить до конца войны. Поклянись, говорит он и начинает плакать. Она радуется, что не должна спасать этого француза и что это ей велят дожить до конца войны.

Она садится в поезд.

Даже не старается запомнить французскую фамилию и адрес в Провансе.

Сейчас надо решить: сесть в купе? встать в коридоре? запереться в туалете?

На улице Наврот лежит снег. Дворник сгребает его лопатой. Ребенок лепит снеговика. Дворник насвистывает. Гладильная мастерская открыта, тетя Юзека снимает с валиков постельное белье, старательно его раскладывает. Она с умилением разглядывает камешек из почки Юзека и разрешает переночевать в мастерской.

Тетя Юзека теперь в рейхе, а Варшава — в генерал-губернаторстве. Граница недалеко, надо сесть на двенадцатый трамвай, доехать до Стрыкова и найти спекулянтов. Их все знают; они обменивают сахар на чулки, а водку — на теплое белье или наоборот — сахар на белье.

Тетя щедра: дает ей для обмена носки и еще в подарок — чулки с черной стрелкой.

— Последний писк моды, — заверяет она. — Теперь носят длинную стрелку, над щиколоткой, и обязательно темнее, чем сам чулок.

Надо их навестить, скажет она как-то. Поблагодарить пана Болека, выводившего из гетто по каналам, тетку Юзека, оказавшуюся такой щедрой, женщину из Стрыкова, угостившую ее клецками, немецкое семейство в Берлине…

Пройдет еще несколько лет, и она скажет: нет, правда, я обязательно должна их навестить. Пана Болека. Тетку Юзека. Ту женщину из Стрыкова…

Но так и не навестит. Не оттого что неблагодарная — наоборот, ведь она столько раз вспоминала об этих людях. Просто так уж получается — всегда находятся более срочные дела.

Она едет в трамвае. Разглядывает немецкие названия улиц и пытается угадать (непонятно зачем) прежние, польские. Трамвай замедляет ход, она видит колючую проволоку. Пост. Чуть дальше стоит бородатый мужчина с желтой заплаткой на рукаве. Заплатка потрепанная, в виде звезды. В Варшаве носили другие звезды — синие на белых повязках, поэтому лишь через пару секунд она понимает: это еврей. Гетто. Она не знала, что двенадцатый трамвай проезжает через гетто. Редкие прохожие останавливаются и разглядывают трамвай. Она сидит у окна, а они не сводят с нее глаз. Именно с нее. Она отворачивается, но на противоположной стороне улицы тоже люди. Они стоят неподвижно и смотрят…

Вместе с ней на конечной остановке выходит молодая женщина, на вид ее ровесница. Она начинает рассказывать про свой побег из Германии, та приглашает ее к себе домой. Мать — милая, гостеприимная — спрашивает, чего ей хочется: может, вареников? Специально для нее варит целую кастрюлю, поливает шкварками. Ешь, угощает она, ешь на здоровье.

— Нам тут тоже несладко, — рассказывает она позже, вечером. — Раньше-то торговля была бойкая, а теперь полицаев стало много, всё евреев ищут. Ищут-то евреев, а находят товар… Ешь, детка, ешь на здоровье.

Она стелет постель, укрывает ее пуховым одеялом и будит ночью, когда приходят спекулянты.

Спекулянты усталые, грязные и чем-то напоминают людей пана Болека. Вынимают из рюкзаков водку и сахар, прячут туда дамское белье. Она отдает им носки Юзековой тети и получает взамен белую простыню. А также инструкцию: простыню держать над головой, передвигаться прыжками и приседать каждые несколько метров. Присели — замерли. Простыня должна полностью закрывать вас, свисать до снега. Запомните: замираем, прыгаем — опять приседаем. Это называется заячий шаг, сумеете?

Она бежит вместе с мужчинами: заснеженное поле, лес, снова поле… приседает, следит, чтобы простыня полностью закрывала ее, замирает, снова бежит.

Восходит бледное холодное солнце. Они в генерал-губернаторстве. Она отдает простыню и спрашивает, где ближайшая железнодорожная станция.

Она покрасила волосы (любимый цвет — пепельная блондинка).

Вставила зуб (на штифте, техник заверил, что очень практично, в случае чего можно вынуть; она удивилась: зачем вынимать искусственный зуб?).

Забрала свою пудреницу. («Она так плакала, получив твое письмо, — рассказывает подруга Стефы, машинистка с Восточной железной дороги. — Так жалела, что не давала тебе списать на алгебре…» «Зато теперь я подарю тебе шляпу», — обещает Стефа, и в самом деле приносит красивую шляпу — черную, с большими затейливыми полями, наследство романтичной матери.)

Машинистка дает ей лакированные туфельки на высоких каблуках, сшитые на заказ перед самой войной у сапожника на Новом Святе, а пани Крусевич старательно перешивает на нее пальто пана Крусевича.

Она стоит на углу улицы Пенкной и ждет знакомую — переводчицу немецкой поэзии (эта переводчица, очень известная, обещала найти покупателя на кольцо с жемчужиной — если за реальную цену).

Она притопывает от холода на мокром снегу.

В лакированных туфельках от машинистки.

В романтической шляпе от Стефы.

В шелковых чулках с черной стрелкой от тети Юзека.

В бывшем пальто пана Крусевича…

Две женщины, обе в штатском, подозрительно рассматривают ее.

— Вы кого-то ждете? — спрашивает одна, пряча руки в меховой муфте. — Кенкарта у вас есть? — и вынимает из муфты полицейское удостоверение.

— Простите, не поняла… — удивляется она, но голос у нее заискивающий. — А в чем, собственно, дело?

— Вот только не надо притворяться, — говорит та. — И оставьте эти улыбочки. Все вы такие — сначала изображаете святую невинность, потом принимаетесь рыдать. Пошли.

Она идет вслед за полицейской.

Ближайший комиссариат — на Познанской. У этого места дурная слава, быстро оттуда не возвращаются.

У нее с собой кольцо с жемчужиной. Сразу ей предложить? Но что значит «все»? «Все» — так говорят о евреях…

— Простите, — решается она наконец. — А кто это — все?

— Перестань валять дурака, — полицейская теряет остатки вежливости. — Я из полиции нравов. Поняла теперь, кто это — все?

Она поняла.

Ее приняли не за еврейку, а за шлюху. Какое счастье, Господи Боже мой, всего-навсего за шлюху!

Теперь она идет спокойно, как порядочная женщина, которую искренне позабавило нелепое подозрение.

Полицейская садится за столик и рассматривает ее кенкарту.

— Замужем, — читает она вслух. — Замужем, ну-ну… И где же твой муж?

Она отвечает:

— В лагере муж. Был в Освенциме.

— Не врешь? — полицейская поднимает глаза от кенкарты и поправляется: — Вы не врете?

— Мой муж в лагере, — повторяет она. — У меня письмо есть…

Полицейская встает, словно собирается проводить ее до двери. — Я все проверю, — говорит она строго. — Сейчас я вас отпускаю, но все проверю… А вы… — она мгновение колеблется, — не могли бы вы одеваться более прилично?

Не стой она на улице в этом дурацком наряде, ее бы не приняли за проститутку.

Не забери ее полиция, она бы не оказалась на Марианской, у дворника пана Матеуша.

Не навести она пана Матеуша (хотела предупредить, что о ней будет справляться полиция нравов), не узнала бы, что приходил почтальон.

Что он принес письмо.

Что муж просит прислать съестного. Что у него новый адрес: Маутхаузен, блок AKZ.

Словом, все в жизни загадочным образом переплетается.

Халина с отцом будут жить в Юзефове — Лилюся сняла комнату на довоенной даче.

Она растроганно глядит по сторонам. Ничего не изменилось, разве что живая изгородь разрослась…

— На сто пятнадцать сантиметров выросла, — сообщает хозяйка, — по двадцать три сантиметра в год. Я не стригу — жду, когда муж вернется.

(— О чем вы говорите? — не слышит свекор.

— Что война идет уже пять лет, — объясняет Халина.

— А не говорят, сколько она еще продлится?

— Нет, папа, но я сама знаю, что еще долго…)

Комната солнечная, воздух свежий, но Халина твердит, что больше не выдержит.

— С меня хватит, — заявляет она хозяйке.

— Воля ваша, — отвечает та, — но пани Казимера все оплатила.

— Я вам очень благодарна, — говорит Халина Лилюсе, — вы столько для нас сделали, но с меня хватит.

Халина ездит в Варшаву. Просто так, потому что ей хочется. Все хорошо, уверяет она каждый раз. Правда, все отлично, вот только…

— Потерпи, — просит она Халину. — Тут ты на воздухе, и никто на тебя не обращает внимания…

— Никто? — улыбается Халина. — Вот именно, что обращает… Да, мужчина. Очень милый, хотя и немолодой. Мы друг друга понимаем, — Халина снова улыбается, немного загадочно. — Мы понимаем друг друга без слов…

Ее тревожит это знакомство.

Халина самая низкорослая и непривлекательная из сестер, у нее некрасивые ноги, да еще эти соломенные вытравленные волосы… Кто мог ею заинтересоваться, гадает она. Но Лилюся не видит повода для беспокойства. Хорошо, что есть мужчина, Халине будет не так одиноко.

Лилюся отправляется в Юзефов — надо заплатить хозяйке. Та удивлена: пани Халина ведь уехала. Да, и пожилой мужчина тоже. Откуда она может знать куда? Уехали — и всё тут.

— Они уехали, — рассказывает Лилюся, вернувшись. — Хозяйка думала, что я знаю. Пришел какой-то мужчина, хозяйка его раньше не видела, но уверена, что Халина с ним знакома. Помог им упаковать вещи, взял рюкзак. Они ушли через лес, в сторону железной дороги. Мужчина нес рюкзак, Халина — цветы… ну и отец.

— Цветы?

— Да, маленький букет. Этот мужчина принес. Весенние цветы, ранние, похоже, из магазина. Скромный букетик, но из магазина, так сказала хозяйка. Больше она ничего не знает, — добавляет Лилюся, — ушли — и всё. С пожилым мужчиной. Примерно месяц назад.

Ей приходит в голову отличная мысль: надо поехать в Вену.

— Что ты так на меня смотришь? — спрашивает она Лилюсю. — Он же в Маутхаузене, верно? То бишь в Австрии. Значит, в Вене я буду к нему ближе, и мне будет легче его спасти, разве не так?

— Все так, дорогая, — соглашается Лилюся и улыбается успокаивающе, словно разговаривает с душевнобольной. — Почему бы и нет? Поезжай в Вену и спасай его.

Как добраться до Вены, Лилюся не знает.

Тереса видит рядом с дамой червей мужчину в форме, но где его искать, карты не говорят.

— Вена… Ах, боже мой, Вена!.. — предается воспоминаниям тенор, печальный шатен. — Помнится, мы с Зосей слушали «Севильского цирюльника»…

Она прерывает его после первых же тактов и клянется, что непременно дослушает каватину, как только вернется.

Идет к Стефе. К человеку, у которого покупала цианистый калий. К Франтишеку в Скаржиско. К Кенгуру в дом у словацкой границы. К венгерскому еврею в Краков. К официанту в кафе «У Розы»… Мой муж в Маутхаузене, объясняет она всем и каждому, в Вене мне будет легче вытащить его оттуда. Ты не знаешь (вы не знаете), как добраться до Австрии? Мой муж в Маутхаузене…

Пани Крусевич посылает ее к своей знакомой, которой когда-то шила постельное белье. Муж — бывший судья, сама она держит детский сад (у нее можно оставить ненадолго еврейского ребенка).

На улице холодно и темно. Жена судьи болеет. Лежит в широкой супружеской кровати, на тумбочке — зажженная лампа и стакан чая. Ноги больной прикрыты пледом. Мягким, пушистым, в цветную клетку.

Судья угощает ее чаем с ломтиком лимона, поправляет жене подушку. Потом поправляет еще и плед — старательно, заботливо подтыкает вокруг ног, чтобы ниоткуда не дуло.

Судья понятия не имеет, как добраться до Вены. А она говорит:

— Какой красивый плед. Должно быть, очень теплый. И легкий, верно? Легкий, но теплый…

— Плед как плед, — удивляется судья. — Не помнишь, где мы его купили, дорогая?

Она поднимается со стула, берет на дорогу бисквит, желает жене судьи скорейшего выздоровления и обещает расцеловать пани Крусевич.

Венские дети бегут с ранцами в школу, венские пекари тащат ящики с булками, в кафе подают настоящий венский кофе, а в ресторанах — венский завтрак. Только сосиски по карточкам. Официанты ловко вырезают купоны — у каждого на поясе болтаются изящные ножнички на цепочке. Карточки в случае необходимости можно купить на черном рынке — на Мексико-плац. Официант в отеле «Захер» рекомендует их знаменитый торт, а постоянным клиентам терпеливо разъясняет детали тяжбы по поводу названия. Правда, лично он не сомневается: суд признает право на название торта исключительно за кухней отеля.

Война ощущается вечером. Окна зашторены, улицы не освещены. Люди ходят с фонариками. Батарейки достать сложно, и кто-то изобрел фонарик, работающий по принципу динамо-машины. При вращении рукоятки он пронзительно пищит, и этот звук, оглашающий ночную Вену, напоминает о войне.

Она ездит в Вену с надежным пропуском, который достал ей официант из кафе «У Розы». Он познакомил ее с одним из тех новых клиентов, к которым хозяйка относится с особым почтением. Коротышка, ей по плечо, совершенно седой. Она поскорее села, чтобы не задевать его самолюбие, но он оказался вовсе без комплексов. Официант хотел помочь гостю, но тот отстранил его, разбежался, подпрыгнул и сам сдернул шляпу с вешалки. Она рассмеялась. Встретив суровый взгляд, испугалась, что обидела его, и замолчала.

Седой познакомил ее с инженером из Организации Тодта[21] — немцем, с которым вел дела. Организация сооружала военные казармы, мосты и дороги, выдавала направления на работу и пропуска для поездок. Адрес стройки можно получить уже в Вене.

— Если вы хотите у нас работать… — начал инженер.

Ну разумеется, она хочет, — и тут же получает пропуск — Marschbefel. Денег инженер не берет — ему нужен табак, непременно листовой, десять килограмм.

Она складывает листья табака в черный лаковый чемодан, прикрывает ночной рубашкой и едет в Вену. Сестра инженера — квартира в хорошем месте, в первом районе, мраморная лестница, рояль «Бехштейн» в гостиной — старательно отсчитывает купюры. Вдвое меньше, чем дали бы на Мексико-плац, но все равно неплохо. К тому же она еще рассказывает, где можно купить модный и недорогой итальянский шелк.

В конторе Организации Тодта, близ Карл-Люгер-плац, коллега инженера предлагает ей работу в Далмации. Но Далмация далеко от Маутхаузена, так что она просит Marschbefel для возвращения в Варшаву.

В Варшаве она продает итальянский шелк. Инженеру говорит, что передумала и не хочет строить казармы, мосты и дороги, но новый пропуск в Вену ей все равно нужен. Инженер просит еще листового табака — пятнадцать кило.

О ее поездках в Вену узнают знакомые.

Янка Темпельхоф просит взять ее с собой. Официант из кафе «У Розы» просит взять с собой пана Графа.

Янке Темпельхоф — школьной подруге Халины — не откажешь. Официанту — тем более.

— Пан Граф, — объясняет официант, — приехал в Польшу за новыми документами, и теперь ему пора возвращаться. В ваших интересах взять его, пани Марыня, — добавляет он, понижая голос, — у него в этой Вене большие возможности.

Она могла бы сообразить, что значит «новые документы». Понятно, что старые попали в нежелательные руки.

Однако из всего сказанного она слышит лишь слова про большие возможности в Вене. Именно такого случая она и ждала!

Инженер из Организации Тодта выдает пропуск — на трех человек, а в черном чемодане лежат уже двадцать килограмм табака.

Через несколько дней Граф получает известие. Ему сообщают (источник самый надежный), что ее муж жив.

Через неделю он говорит: я попытаюсь его вытащить.

Она встречается с Графом в кафе «Прюкель», недалеко от Организации Тодта.

Она в восторге от его безукоризненных манер.

Он заверяет, что ее муж жив.

Все отлично.

В кафе «Прюкель» она ждет инженера — он должен принести ей очередной пропуск. Напротив входа стоит горшок с фикусом, рядом висит зеркало. Она садится лицом к двери и наблюдает за улицей. Сядь она спиной к двери, увидела бы их в зеркале. Двоих мужчин, входящих в кафе, оглядывающихся по сторонам. А они увидели бы ее со спины, им пришлось бы сначала обойти столик, заглянуть в лицо… Все равно она не успела бы сбежать, но выиграла бы минуту или две. (Хотя зачем ей эти минуты?)

Мужчины подходят к столику.

Тот, что пониже, спрашивает:

— Вы ждете господина инженера?

Она отвечает утвердительно.

— Он ждет вас в другом месте…

Они стоят у ее столика. Тот, что повыше, делает знак официанту, она расплачивается, и они выходят из кафе.

Идут мимо платанов и кленов бульварного кольца к Дунайскому каналу. У канала мужчины берут ее под руки. Одновременно, с обеих сторон, не говоря ни слова. Словно боятся, что она бросится в воду. Но она вовсе не собиралась бросаться в воду.

Они сворачивают на набережную Франца-Иосифа и направляются к зданию, о котором она много слышала. Когда-то здесь располагался роскошный отель «Метрополь», теперь — венское гестапо.

На втором этаже, в комнате сто двадцать один, у нее забирают сумочку и записывают фамилию. На сегодня все. Розовый толстячок в коротких тирольских штанах и кожаной куртке ведет ее в тюрьму — пешком. За углом стоит старик с медицинскими весами, перед ним на тротуаре керамическая копилка. Она подходит, снимает туфли и встает на весы. Гестаповец на мгновение теряет ее из виду.

— Эй, — кричит он, — где же ты? — и сует правую руку в карман куртки.

— Не волнуйтесь, — успокаивает она его, — я просто хочу взвеситься, — и сдвигает грузик на линейке весов к центру. — Ровно семьдесят, — сообщает. — Без туфель.

Она спускается с весов, обувается и аккуратно ставит грузик на ноль. И только теперь спохватывается: сумочки-то у нее нет.

— Вы не могли бы… — обращается она к гестаповцу.

Тот сует руку в карман и бросает старику монету.

— Фирма угощает, — говорит он и хохочет. Потом серьезнеет. — Зачем ты это делаешь? — спрашивает.

Она пожимает плечами, потому что, в сущности, и сама не знает зачем.

В тюрьме у нее отбирают медальон и выдают газету «Фолькишер Беобахтер». Оказывается, она политический узник, и ей полагается ежедневная газета.

В камере двое нар, два стула и унитаз, все прибито к стенам и полу. Забранное решеткой окно снаружи прикрыто плитой. Через щель между плитой и рамой просачивается свет. Нары поднимаются, точно полка в спальном вагоне, и запираются на замок, ключ у надзирателя. Она садится на унитаз, кладет ноги на стул. Пролистывает газету, складывает. Отрывает полоски, сворачивает в трубочки и накручивает на них пряди волос. Ложится спать в папильотках, укрывшись тонким и колючим бурым одеялом.

Утром ей приносят свежую газету, кружку ячменного кофе и кусок хлеба. Надзиратель закрывает нары на ключ и рассматривает папильотки.

— Зачем ты это делаешь? — спрашивает он.

— Затем…

Она вынимает папильотки и причесывается. Волосы падают на плечи так, как ей хотелось, красивыми локонами.

— Собирайся, — говорит надзиратель, — поедешь в гестапо.

Черный автомобиль с зарешеченными окнами останавливается во дворе. Ее вводят в комнату номер сто двадцать один. За столом сидит мужчина — ничем не примечательное лицо, волосы светлые, усы потемнее, коротко подстриженные. Он велит ей встать к стене и спрашивает, зачем она ездила в Вену. Возила табак, отвечает она. Гестаповец встает, обходит стол, бьет ее по лицу и возвращается на место. Он бьет иначе, чем тот, в Радоме, — неторопливо и увесисто, и боль куда ощутимее. Она ударяется головой о стену, искусственный зуб вылетает. Во рту она чувствует острие металлического штифта. С беспокойством оглядывается — зуб закатился под стол. Гестаповец достает папиросу, затягивается, выясняет, зачем она лезла под стол, рассматривает зуб и разрешает спрятать его в карман. Спрашивает, откуда у нее Marschbefel. Она говорит правду — все равно ведь на пропуске стоит подпись инженера.

— А зачем ты ездила в Вену?

— Возила табак…

Гестаповец встает из-за стола.

В гестапо ее возят через день, все на той же тюремной машине. Все тот же гестаповец велит ей встать все к той же стене, Во второй раз он спрашивает, как давно она работает на польское подполье — für polnische Untergrundbewegung. Она не понимает, к чему он клонит, и отвечает, что ни на какое подполье не работает.

После каждой затрещины она ударяется затылком о стену. Зуб уже не вылетает, она вынимает его заранее, в машине.

Вскоре у нее начинает шуметь в ушах и ухудшается слух. Гестаповец объясняет, что о связях поляков с Андерсом, в Италии, ему и так известно. Ясно, что она отвечает за отрезок трассы Варшава — Вена. Его интересует, кто работает связным между Веной и Италией.

— Ну что, вспомнила?

Она в панике.

Граф пытается вытащить из лагеря ее мужа. Ему понадобятся деньги. Она не послала посылку в Маутхаузен, а этот гестаповец думает, что она работает на польское подполье.

Ей бы и в голову не пришло связываться с подпольщиками. Польское подполье — не ее дело. Ее дело — муж, а любая конспиративная деятельность могла бы ему только повредить. Вот если бы эти подпольщики захотели помочь ее мужу, может, она бы что-нибудь для них и сделала, но раз он их не интересует, то почему ее должны интересовать какие-то связи и какой-то Андерс?

Мне нет дела ни до какого Андерса, твердит она. Но гестаповец не верит: знаем мы вас, все поляки работают на бандитов.

Она не может возражать — ей следует быть как все поляки.

— Вот видишь, — торжествующе смотрит на нее гестаповец. — Так кто у вас связной между Веной и Италией?

В косяк двери, что ведет в соседнюю комнату, вбит толстый крюк. Гестаповец велит ей встать на табуретку, выкручивает руки и надевает наручники. Цепляет их за крюк. Проверяет, хорошо ли держатся, и выбивает у нее из-под ног табуретку. Плечи пронзает резкая боль. Она висит над самым полом, и кажется, что стоит чуть-чуть вытянуть пальцы ног — и можно будет на них опереться. И она тянется изо всех сил.

Июль, ослепительное солнце, круг света на полу. Она в сознании. Гестаповец расхаживает по комнате. Ему скучно, он куда-то звонит, договаривается насчет воскресной прогулки. Подходит, поправляет крюк, подтягивает ее повыше. Говорит, что сам бы рад обращаться с женщиной полюбезнее, но ему необходимо выяснить пару деталей. Например, кто ездил к Андерсу в Италию.

Он опускает ее на землю, разрешает умыться. В комнате есть умывальник. Мраморный, над ним хрустальное зеркало — «Метрополь» был роскошным отелем.

Из зеркала на нее смотрит чье-то жуткое опухшее лицо с выпученными красными глазами. Она шарахается в ужасе — лицо тоже отступает. Делает шаг вперед — лицо приближается. Делает еще шаг и понимает, что бояться нечего — это она сама.

После допроса она возвращается в тюрьму. Тюрьма находится на улице Элизабет-променад, и венцы ласково называют ее «Лизль» — «Эльжуня». Надзиратели в «Эльжуне» не вредные. Опускают ей нары, хотя днем не положено, делают компрессы, врач вправляет плечевые суставы.

— Не знаю я никакого Андерса, — говорит она надзирателям. — Знай я хоть что-нибудь — обязательно бы сказала.

Она говорит по-польски. Надзиратели думают, что она бредит или выбалтывает тайны подпольщиков, и пытаются знаками предостеречь ее. Но это не бред. Она бы действительно выдала тайны — польские, еврейские, какие угодно. Еще бы и поторговалась: «Я вам расскажу про Андерса, а вы моего мужа…» — может, его бы и отпустили. Увы, никаких секретов она не знает. Лежа на нарах, она думает об этом с сожалением и без всяких угрызений совести.

Она идет в комнату сто двадцать один.

Навстречу по коридору идет Граф. Его ведут двое конвоиров.

Они проходят друг мимо друга, лицо у Графа спокойное, почти умиротворенное, он не смотрит на нее, не выдает себя ни малейшим жестом. Это все он, думает она. Вена, Андерс, Северная Италия… Ну разумеется, это Граф. Он, значит, подпольными делами занимался, а не ее мужем. В ней поднимается обида. Подпольщиков тысячи, а ее муж один — беспомощный, одинокий, всеми покинутый.

В эту ночь они снятся ей оба. Костел, она стоит сбоку, а по центральному проходу, мимо святых образов, цветов и свечей, Граф ведет ее мужа. Она не знает, можно ли ей подойти, поэтому не двигается с места, а они проходят мимо с равнодушными невидящими лицами. Как Граф мимо нее в гестапо. Как она мимо матери мужа в Павяке… Муж во сне очень красивый, стройный, волосы облегают его голову, словно золотой шлем. И глаза такие ярко-синие, что она видит их издалека, с противоположного конца костела.

По дороге на допрос она думает, что может означать этот сон.

Она входит в комнату сто двадцать один.

Гестаповец встает из-за стола, подходит к ней, но наручники не надевает.

Подает ей стул. Говорит:

— Садитесь, пожалуйста.

Она садится.

Гестаповец едва заметно улыбается.

— Теперь мы знаем правду, — говорит он. — Вы ведь еврейка, верно?

Она молчит.

Да, она еврейка. И что теперь? Застрелят. В течение двадцати четырех часов, как евреев в Павяке. Ну и что? Зато не будет больше табуретки. Не будет крюка…

— Пожалуй, с меня хватит, — говорит она по-польски и слышит голос Халины.

Гестаповец не понимает по-польски.

— Я говорю, что вы правы. Я еврейка.

Поразительно. Сияющий гестаповец склоняется к ней, предупредительный, словно вышколенный официант:

— Чаю? Кофе?

Женщина в летнем костюме вносит кофейник, две чашки и блюдо с пирогом. Гестаповец угощает ее и объясняет нормальным, человеческим голосом:

— Если бы вы работали на генерала Андерса, вы были бы нашим врагом. И, разумеется, мы бы вас уничтожили, как уничтожают врага. А раз вы еврейка, вас, разумеется, все равно уничтожат, но не по вашей вине…

Она не совсем понимает, что он хочет сказать.

— Вера предков — не ваша вина, — втолковывает ей гестаповец.

— Не моя вина… Но меня уничтожат… разумеется…

— Таков закон, фрау Мария. Хорошо, что мы во всем разобрались.

— Фрау Изольда, — поправляет она.

— О, какое красивое имя. Изольда… А зачем вы все-таки признались, что вы еврейка?

— Затем, что с меня хватит!

Так говорила Халина, сестра моего мужа. Ее больше нет. А мне больше не придется переживать, что я не успела о ней позаботиться. Мне ни из-за кого больше не придется переживать…

Рассвет. Она лежит на нарах и слышит, как поворачивается в замке ключ. Открывается дверь, на пороге двое надзирателей. Ждут ее. Она встает. Идут медленно, она посередине, они по бокам, отстав на шаг. Спускаются во двор. Это время прогулки, по периметру двора гуськом ходят заключенные. Она сразу узнает мужа: самый высокий, с прямой спиной… Он замечает ее — и поспешно отворачивается. Это понятно, он боится: вдруг она посмотрит… окликнет… как-то его выдаст… Муж прекрасно понимает, куда ее ведут, и хочет, чтобы она прошла побыстрее. Может, даже молится, чтобы все поскорее закончилось… «Туда», — говорит надзиратель и показывает ворота тюрьмы. Они открыты, за ними виден слабый свет. Словно где-то вдалеке горит фонарь. «Туда, — повторяет надзиратель. — Сама дойдешь?»

Она просыпается оттого, что в замке поворачивается ключ. Вскакивает с нар, надзиратель открывает дверь. Нет, он пришел вовсе не за ней. Просто привел новую узницу, только и всего.

Она представляется:

— Николь. Я француженка, а ты кто?

— Я Изольда, еврейка…

Она говорит это впервые с начала войны. Оказывается, это совсем не трудно, может, потому что слово немецкое — Jüdin. Она проверяет, как это будет звучать по-французски: Juive. И еще, чуть громче: Żydówka, Jüdin, Juive… Хуже всего по-польски — с этим твердым «ж», с «в»…

Николь изучала историю в Сорбонне, работала на фабрике, в Вену приехала вместе с женихом. Их обоих арестовали, жених тоже сидит в «Лизль».

— Зачем ты пошла работать на фабрику? — спрашивает она.

— Как это зачем? Чтобы быть рядом с рабочим классом.

— А зачем вы приехали в Вену?

— Как это зачем? Кто-то ведь должен вести здесь работу.

Язык, которым говорит Николь, для нее внове. Она догадывается, что это язык коммунистов, но сама с коммунисткой разговаривает впервые. Николь ее поражает.

— А твоего жениха могут убить? — спрашивает она.

— Naturellement[22], — отвечает Николь.

— И что тогда?

— Ничего, другие продолжат его дело.

— Я не о деле, я о тебе.

— И я ничего. Я тоже погибну или буду продолжать наше дело без него.

Она рассказывает Николь о гестаповце, который говорил, что она не виновата.

— Если я доживу до конца войны… — говорит она. — Если мой муж доживет… Наши дети не будут погибать ни за что ни про что… Ох, что я такое говорю, — спохватывается она и суеверно сплевывает на пол камеры.

Каждое утро за дверью слышится топот мужских ног: заключенных ведут умываться. Каждое утро возле их камеры кто-то насвистывает французскую песенку. «Это он!» — кричит Николь и радостно бросается к глазку. Шаги затихают вдали, а Николь поет ей всю песенку целиком, со словами.

Послушав Николь, она тоже начинает напевать сентиментальные довоенные шлягеры: «Кому нужна наша любовь? Тебе и мне лишь. Кому вредна наша любовь? Тебе и мне лишь. Кому глаза слезами жжет?..» Допев до «Кого любовь наша убьет?», она от избытка чувств пускает слезу, вытаскивает из-под тюфяка карты и начинает гадать. Ее интересует только одно: судьба червонного короля. Может, он окажется наверху колоды?

Карты сделаны из белых полей «Фолькишер Беобахтер». У надзирателя она попросила булавку, трефы и пики обозначила дырочками — большими и маленькими, а бубны и черви — кровью, проколов для этого палец. Она старательно тасует карты, но, увы, король вечно прячется в середине колоды. Зато вот она сама, червонная дама, — ее ждут перемены. Николь даже знает, какие: приближается Красная Армия, наши советские братья уже в Венгрии, их танки вот-вот двинутся на Вену.

Николь свято верит, что двери камеры скоро распахнутся, и появившиеся на пороге советские братья воскликнут: «Товарищи, вы свободны!» (Николь не знает, как это звучит по-русски, и она ей подсказывает.)

Дверь открывается, надзиратель — тот, что одолжил ей булавку и иногда приносит лишний кусок хлеба, — говорит:

— Собирайся, ты сегодня уезжаешь… Откуда я могу знать куда?

Она прощается с Николь:

— Передай от меня привет советским братьям.

— Bon voyage[23], червонная дама, — отвечает Николь.

И она уходит с надзирателем.

В «Лизль» нет коридоров, на каждом этаже — что-то вроде холла, в который выходят двери камер, и лестничная клетка в центре. Она спускается вниз, в канцелярии ей отдают медальон с Девой Марией и сумочку — ту самую, из «Херсе», цвета кофе с молоком. В ней расческа и бакелитовая пудреница (серебряная осталась у Стефы). Она кладет туда же папильотки из газетной бумаги, карты из газетной бумаги и искусственный зуб. По большому счету, его можно выбросить — гестаповец выбил ей еще два зуба, тоже спереди. Она даже не подобрала их, не было сил, но этот, искусственный, теперь бесполезный, бережно хранит. Надзиратель ждет, пока она упакует свое имущество, и ведет ее к черной машине.

Обычный поезд, пульмановский вагон третьего класса. В купе восемь человек, рядом с ней сидит Янка Темпельхоф. На полках багаж. Теплый сентябрьский день, венские евреи одеты легко. В чемоданах шубы и свитера: возможно, им придется там задержаться. «Там» — так они говорят. Имея в виду место, где они будут жить и работать. «Там» — это лагерь, объясняет она венским евреям. Возможно, Освенцим. Они не знают этого слова, не пытаются его повторить, оно слишком трудное. Спрашивают, откуда ей известно, что там лагерь и что оттуда не возвращаются.

— Все это знают. В Польше об этом знает каждый ребенок.

— В Польше… — фыркают венские евреи. — В Польше, может, и не возвращаются, но у нас тут Вена, а не Польша, мы едем работать.

Опускается ночь.

— О чем ты думаешь? — шепотом спрашивает Янка Темпельхоф.

Она думает о муже, о матери и о Варшаве. В «Фолькишер Беобахтер», в короткой заметке на третьей полосе, она прочитала, что в городе восстание. Можно ли во время восстания посылать посылки в Маутхаузен?

У Янки родителей нет — и мать, и отец погибли в лодзинском гетто. Подруг тоже нет.

— Как это нет подруг? — удивляется она. — Совсем нет?

— Они говорили, что я воображала, вечно все лучше всех знаю, — признается Янка. — Но это неправда, я не воображала…

— Может, ты и правда знала лучше всех? — утешает она Янку. — Вот я, например, знала хуже…

— Ну и что, — шепчет Янка. — А теперь мы с тобой сидим в транспорте номер сорок семь. Обе…

Она удивляется, что Янка знает номер их транспорта:

— Откуда ты знаешь?

— Знаю, — Янка улыбается в темноте. — Я ведь все знаю…

Они проезжают освещенную табличку «Моравска Острава». Поезд замедляет ход. Она перестает слушать откровения Янки Темпельхоф, встает и спрашивает:

— Я прыгаю, ты со мной?

Янка молчит.

Она дергает за шнур, открывающий окно, вскакивает на скамейку и перекидывает ногу через раму. Сидящий у окна пожилой мужчина хватает ее за другую ногу. Руки у него на удивление крепкие, она вырывается, пассажиры поднимают крик: не валяй дурака, нас просто везут работать, а из-за тебя всех… Янка сидит с невозмутимым видом. По коридору уже бегут полицаи. Она поспешно закрывает окно и возвращается на место.

— Что тут происходит? — полицай окидывает купе внимательным взглядом.

— Ничего не происходит, — заверяет помешавший ей венский еврей. — Все отлично, очень комфортабельный поезд.

Светает.

Встает солнце.

Поезд снова замедляет ход. Они читают табличку на станционном здании: Дзедзице. Кажется, поезд сворачивает на боковую ветку.

Она говорит:

— Смотрите, какое синее в Польше небо!

Пассажиры венского поезда стоят на площади перед бараком. Они несколько встревожены: их багаж свален в огромную кучу прямо на земле. Чемоданы не поцарапаются? Не потеряются? И когда можно будет получить их обратно? Она не беспокоится. Ее сумочка лежит там же, но папильотки, карты и искусственный зуб все равно пока ей ни к чему.

Эсэсовец делает знак, к ним подходят двое узников. В руках у них грязные полосатые шапки, туда нужно бросить деньги и украшения. Она кладет в шапку медальон с Девой Марией, Лилюсин подарок. Кто-то спрашивает, когда им выдадут расписки. Узники не отвечают. Кто-то переспрашивает, погромче. Венские евреи напряженно-пристально разглядывают узников — молчаливых, с пустыми равнодушными глазами. Она тоже смотрит. Глаза не вылезают из орбит, руки не вывернуты. Ну одеты в полосатые робы, подумаешь… Что такого страшного в полосатых робах?

Эсэсовец приказывает всем раздеться.

Велит подходить по одному — не толкаясь, спокойно. Каждого окидывает взглядом и делает знак рукой или кивает головой. Глядит мельком, невнимательно, словно бы нехотя. Жесты тоже небрежные.

Она подходит к эсэсовцу. У нее гладкая кожа, возле груди маленькое красное пятнышко. Немец останавливает ее, рассматривает пятно — довольно долго, секунд пятнадцать, потом машет рукой: направо. Следующая — Янка Темпельхоф. Невысокая, стройная, с милой спокойной улыбкой — ей тоже велят встать справа.

Образуются две группы, слева и справа. Обе постепенно увеличиваются, левая растет быстрее.

К эсэсовцу подходит пожилой мужчина, не давший ей выпрыгнуть в окно. Стыдливо заслоняет пах. Без одежды он выглядит более низким и худым, к тому же у него искривлена рука; он встает слева.

Венка рядом с ней спрашивает: как она думает, не дадут ли пожилым работу полегче? Оказывается, ее отец попал в левую группу. Она успокаивает венку: конечно, дадут, не волнуйтесь.

— Отец знает несколько языков, может, его направят куда-нибудь в контору, — утешает себя женщина.

— Наверняка в контору, — убеждает она венку. — Мой отец тоже знал иностранные языки, — добавляет она и представляет себе отца — как он стоял, голый, беспомощный, сконфуженный, среди других специалистов со знанием немецкого языка.

От левой группы отделяется мужчина. Делает несколько шагов вперед, вежливо улыбается и говорит:

— Господин офицер, нам хочется пить, можно попросить воды?

Эсэсовец улыбается в ответ.

— Он хочет пить, — обращается он к узникам, собиравшим украшения (те уже успели куда-то все унести, и шапки теперь у них на голове). — Принесите ему воды.

Узники снова исчезают и возвращаются с полным ведром. Ставят его на землю. Воспитанный венский еврей озирается — где же кружка?

— Придется пить из ведра, — говорит эсэсовец и делает знак паре узников.

Те берут мужчину под руки, пригибают ему голову и засовывают в ведро. Мужчина пытается вырваться, брыкается, упирается ногами… Постепенно затихает. Тело обмякает. Узники отпускают его, делают шаг назад, отходят в сторону. Тело оседает на землю.

— Кому-нибудь еще хочется пить? — интересуется эсэсовец.

Она получает одежду — ситцевое платье в цветочек и черный свитер, вытатуированный на предплечье номер, начинающийся с буквы А, и место в бараке. Три ряда трехъярусных нар. Ей достаются самые верхние. На них могут уместиться четыре женщины, если бы они легли навзничь. А должно уместиться девять, поэтому вечером все ложатся на левый бок, лицом к стене. Колени согнуты, тела плотно прижаты друг к другу. Ночью все одновременно переворачиваются на правый бок.

Через два дня выясняется, что им дали неправильные номера. Функционерка, делающая татуировки, перечеркивает цифры горизонтальной чертой — ей и Янке Темпельхоф. Накалывает новые номера, на сей раз с небольшим треугольником.

— Вам повезло, — объясняет она. — Треугольник, правда, еврейский, но номер означает, что вы картотечные.

На них заведены карточки, потому что они были в тюрьме.

Им повезло, потому что картотечные не подлежат селекции.

В первый день произошла ошибка. Пришел транспорт из лодзинского гетто, и в суматохе их забыли отделить от тех евреев, из Лодзи. Их селекция была незаконной. В отличие от той. Те евреи приехали обычным транспортом, в картотеке они отсутствуют, и их подвергли селекции правильно.

Она уже давно обратила внимание на свитер, который носит одна из функционерок в канцелярии. Вязаный, разноцветный. Она подходит поближе. Кое-где видны узелки, снизу и из рукавов выглядывает темно-розовая подкладка. Это тот самый свитер, в котором ее подруга Бася Малиняк, по мужу Гайер, собиралась ехать в Гондурас.

Они с Янкой возвращаются в барак. По дороге она рассказывает о Басе, о свитере, о Гондурасе. Может, это знак? Вполне возможно, считает Янка, вот только как его понимать?

— У Баси я познакомилась со своим мужем. Зашла на минутку, хотела шнурки вдеть, а он стоял возле печки и грел руки о кафель. Вот так… А потом опустил их, таким беспомощным жестом…

— Твоя Бася что-то хочет тебе сказать, — заключает Янка Темпельхоф. — Может, ты переживешь Освенцим?

Они выстраиваются перед бараком еще затемно. Штубовые[24] и надзирательницы проверяют, все ли на месте, докладывают эсэсовцам. Цифры не сходятся, надзирательницы снова считают и пересчитывают, поверке нет конца.

Небо во время поверки двух цветов. С одной, темной стороны — непроглядно-серое, с другой, лучезарной — розово-фиолетовое. Сквозь этот свет плывут облака, на миг наливаясь фиолетовым и золотым свечением, а затем стекая на землю. Нигде она не видела таких красивых восходов, как в Освенциме.

Рядом с ней стоят две женщины из Силезии. Та, что постарше, напоминает ей мать — глаза похожи, и рот, и скулы…

Она заключает договор с Господом Богом.

— Я буду ей помогать, — говорит она Ему, — а Ты за это помоги моей матери… Договорились?

Она заслоняет женщину от ветра. Другие узницы стараются занять место в середке, где потеплее, а она сразу встает с краю, чтобы женщина, похожая на мать, могла за ней спрятаться.

Та благодарно улыбается, складывает руки и что-то шепчет.

Она наклоняется к ней.

— Не мешайте мне, пожалуйста, — отвечает женщина, — я молюсь.

Она тоже разговаривает с Господом Богом:

— Вот видишь? Я ей помогаю. Не забудь про наш договор.

Обувь и одежду забирают на дезинфекцию. Вши от нее погибают, но гниды остаются. Через несколько дней из них появляются новые вши. Из-за этой дезинфекции она лишается единственной фотографии мужа. Она хранила ее в ботинке и не успела перепрятать, когда отдавала обувь. На снимке — молодой мужчина в норвежском свитере, на лыжах, в руках лыжные палки, вдали заснеженный склон.

Карантин. Они не работают, после поверки сидят на нарах.

В полдень им дают суп из брюквы или картофельных очисток. Из брюквы лучше — в нем нет песка. Ближе к вечеру они получают по половинке вареной картофелины и по куску хлеба. Картофель узницы съедают, а хлеб оставляют на завтрак: утренний голод мучительнее вечернего. Они прячут хлеб под матрас и спят на нем всю ночь, чтобы никто не стащил.

Суп приносят функционерки — в деревянных бочках с ручками, сквозь которые продета палка. Функционерки называют эти бочки фасками[25]. Они разливают суп по мискам, выносят фаски и оставляют у стены барака.

После полудня — вторая короткая поверка. Женщины поспешно выбегают из барака и бросаются к бочкам; отгоняя стаи огромных сонных навозных мух, руками соскребают присохшие ко дну остатки супа. Минут пятнадцать стоят на плацу между бараками. В это время она пытается найти кого-нибудь из Варшавы, расспрашивает про улицу Панскую.

— Нет больше Панской, — говорит женщина из Варшавы.

— А Марианская, шесть, не знаете?

— Нет больше Марианской. Вы что, не понимаете, — нет больше Варшавы!

Мысль, что Варшавы больше нет, приводит ее в ужас. Так, может, и Лилюси больше нет, и Тересы, и пани Крусевич? Кто же станет посылать еду в Маутхаузен?

Прибегает Соня Ландау — она работает в конторе и может передвигаться по всему лагерю. Приносит гостинцы: луковицу, полотенце и теплые чулки.

— Ношеные, но хорошего качества, — говорит она с гордостью, — от венгерских евреек.

Она расспрашивает Соню об этих еврейках — в карантине их нет.

— Там они… — Соня указывает на трубы крематория.

Вечером она натягивает чулки, а свернутое полотенце кладет под голову Оно, видно, лежало в чемодане среди одежды. Хорошие духи были у венгерской еврейки, думает она, засыпая.

Ночью она отдает штубовой луковицу, и та разрешает ей выйти по нужде. Она приседает над ведром, стоящим у стены барака. Пахнет опаленными гусиными перьями. Из труб крематория поднимается густой серо-коричневый дым и быстро растворяется в небе.

Женщина, похожая на мать, получает посылку. Счастливая, она сидит напротив, на своих верхних нарах. Вынимает из картонной коробки свертки, разворачивает, с нежностью разглядывает и кладет обратно. Поднимает голову и знаком подзывает ее к себе. Она подбегает. Встает на средние нары, так, что ее лицо оказывается на уровне коробки и рук. Наверное, хочет что-то мне дать, думает она с благодарностью, может, зубчик чеснока, а может, даже горбушку хлеба…

Женщина, похожая на мать, вынимает из коробки белую нижнюю сорочку из шелкового трикотажа. Встряхивает, разглаживает и говорит:

— Красивая, да? Хорошо бы обменять на еду. Займитесь этим, пани Иза, пожалуйста. Уж простите за хлопоты, но вы как-то способнее к торговле, чем мы.

Она еще стоит на средних нарах. Еще улыбается… Подруга женщины глядит на нее встревоженно:

— Что-то не так, пани Изольда?

Она обменивает сорочку на целую, довольно крупную картофелину в кожуре и продолжает заслонять женщину от ветра. Более способная к торговле, она заключила сделку с Господом Богом и должна выполнить условия до конца.

Стоя на поверке, она дает себе зарок, что избавится от всех еврейских способностей и вообще от всего еврейского. Если, разумеется, доживет до конца войны. И у ее мужа тоже не будет никаких еврейских способностей. И у детей. И ее дети не станут погибать ни за что ни про что…

Женщина, похожая на мать, склоняется к ней:

— Вы что-то сказали, пани Иза?

Она качает головой:

— Не мешайте мне, пожалуйста, я молюсь.

Немцы вывозят узников из Освенцима. Никто не знает, куда и зачем: одни говорят, что вглубь Германии, другие — что в расход. Но с каждым транспортом отправляют медсестер, так что, может, все-таки не в расход. На лагерной рампе стоит доктор Менгеле, наблюдает за отъезжающими. Одни считают это дурным знаком, другие — наоборот.

Она говорит Янке Темпельхоф, что попросится в транспорт (поезда ведь идут на запад — может, как раз в сторону Маутхаузена?).

Вместе с Янкой они отправляются на рампу. Отделяются от толпы ожидающих и подходят к доктору Менгеле.

— Мы медсестры, — говорит она. — Работали в больнице, — это правда, Янка окончила курсы медсестер при больнице мальтийского ордена; теорию она выучила назубок, но на практике оказалась неловкой, и потому осела в канцелярии. — Господин доктор, вы не могли бы отправить нас с транспортом?

«Господин доктор» хорош собой, старательно выбрит и безупречно опрятен. Он разглядывает женщин.

— А помните ли вы… — доктор на мгновение задумывается. — Вы, конечно, помните, как отличить артериальное кровотечение от венозного?

По-польски она бы ответила без запинки: артериальная кровь насыщена кислородом, поэтому она светлая и бьет сильной струей, венозная же кровь… но ей не хватает немецких слов. Она начинает не очень складно:

— Das Blut… im Blut ist Sauerstoff[26]…

К счастью, Янка отвечает бегло, законченными фразами. Доктор Менгеле одобрительно кивает головой, точно так же, как доктор Мунвес в больнице на Чистом, когда проверял знание симптомов тифа. Как кивал бы любой врач, слушая правильные ответы молодых медсестер, к тому же миловидных, несмотря на несколько щербатые улыбки.

— С какой частотой бьется сердце?

На этот раз доктор Менгеле обращается именно к ней. Спрашивает снисходительно, словно профессор, которому не хочется заваливать студента на экзамене.

— Это зависит от обстоятельств, — отвечает она.

— Да? От каких же?

— Боится ли человек. И насколько сильно.

Экзаменатор от души хохочет. Становится видна щель между передними зубами. Диастема, вспоминает она справочник для медсестер. Такая щель называется диастема.

Стоящая позади Менгеле надзирательница записывает их с Янкой номера. Через несколько дней их выкликают на поверке. Они поедут с первым же транспортом.

У нее отдельные нары, целых два одеяла, поверка продолжается всего полчаса, суп без песка, к тому же охраняют их солдаты вермахта, а не эсэсовцы. Мужчины, которых не взяли на фронт по возрасту, и инвалиды войны. Словом, Губен — отличный концлагерь.

Они работают на фабрике, на другом берегу реки. Узницы сидят на конвейере, слева и справа от каждой — немецкие работницы. По конвейеру движутся предметы, к которым нужно что-нибудь прикрутить или припаять, а немки проверяют, хорошо ли они это делают.

У лагеря в Губене только три недостатка.

Первый — бессонные ночи, потому что женщины скандалят из-за хлеба. Хлеб привозят вечером, штубовая садится перед ящиком с буханками, каждую надо разрезать на пять одинаковых частей. Ее обступает взбудораженная толпа. Нож тупой, хлеб с опилками крошится, узницы следят, чтобы было по-честному. Они взвешивают каждую порцию (весы сделали из веревки и двух коробочек) и вслух пересчитывают крошки. Напряжение растет. Женщины то сосредоточенно затихают — когда нож вонзается в хлебную мякоть, то разражаются криком — если отрезанный ломоть оказывается меньше других. Янка Темпельхоф пытается посчитать калории — сколько их содержится в крошках, а сколько тратится на крик. Выходит, что на крик расходуется больше, но ее никто не слушает.

Второй минус — удаленность от Маутхаузена. Подступающий фронт вот-вот разделит их с мужем всерьез и надолго.

Третий — фамилия Регенсберг. Не может же она ехать через всю Германию и всю Австрию с еврейской фамилией…

— У тебя есть какой-нибудь план, — прерывает ее Янка Темпельхоф, — или ты рассчитываешь на везение?

План у нее есть. Прежде всего надо вернуться в Котбус — это недалеко, две или три станции.

Найти ту симпатичную служащую, которая пожелала ей удачи.

Объяснить: Варшава, восстание, нас везли неизвестно куда, я испугалась.

Извиниться, что сбежала с работ.

Вернуться на парусиновую фабрику и подумать, что делать дальше.

— Не торопись, — уговаривает ее Янка Темпельхоф. — Здесь у тебя отдельные нары. Два одеяла и суп без песка. Все хорошо, зачем тебе Котбус?!

— Затем, чтобы стать Павлицкой, — объясняет она снова. — Марией Павлицкой, уже навсегда. И больше никогда не быть Изольдой Регенсберг.

Янка задумывается и говорит:

— Это все твой даймонион[27]. Он снова гонит тебя в путь, так что отправляйся. К голосу даймониона следует прислушиваться.

(Честно говоря, она понятия не имеет, что такое этот даймонион, но стесняется спросить. Догадывается: это тот, с кем не решается спорить даже Янка Темпельхоф.)

…Если бы ее не приняли за проститутку, она бы не пошла к дворнику пану Матеушу. Не узнала бы, что мужа перевели в Маутхаузен. Не поехала бы в Вену.

Если бы не Вена, она осталась бы в Варшаве. Погибла бы во время восстания, в подвале, вместе с матерью.

Если бы она не бежала из Губена, ее погнали бы с другими женщинами. Она бы оказалась в Берген-Бельзене. Где как раз бушевала эпидемия тифа. И умерла бы от тифа вместе с Янкой Темпельхоф.

Видимо, Господь Бог решил, что она должна дожить до конца войны.

А может, все как раз наоборот. Он решил, что она должна погибнуть, а она изо всех сил сопротивлялась Его приговору. И только поэтому уцелела. Тогда это вовсе не божья благодать. Это ее заслуга — и больше ничья.

Она отказывается от ежедневных порций хлеба и через пять дней получает от штубовой целую буханку. Обменивает ее на десять марок и искусственную челюсть. В челюсти — почти целый золотой мост и частично выковырянный золотой зуб. Похоже, челюсть принадлежала женщине.

Фабрика далеко, и в холодные дни им разрешают брать одеяла. Они набрасывают их на голову, а перед тем, как войти в цех, оставляют в раздевалке.

Вместе с другими узницами она идет на фабрику. Оставляет в раздевалке одеяло. Снимает с вешалки пальто немецкой рабочей и уносит в другой конец раздевалки. Ей немного стыдно, но не может же она бежать, завернувшись в лагерное одеяло!

Рабочий день кончается, узницы входят в раздевалку первыми, раньше, чем немки.

Она надевает украденное пальто, сверху накидывает одеяло. Вместе с колонной узниц выходит за ворота фабрики.

Сумерки, туман.

Колонна переходит по мосту через Нейсе и сворачивает налево, к желтому свету фонарей. Она поворачивает направо. Сбрасывает одеяло и быстрым шагом проходит несколько кварталов.

Ей кажется, что кто-то идет следом. Она оборачивается, видит велосипед и расплывающийся в тумане свет — у велосипедиста в руке фонарик. Велосипеды и фонарики есть у лагерных охранников — значит, ее уже ищут.

Она толкает какую-то калитку, слышит, как шуршит под ботинками гравий, прислоняется к забору. Сад, в глубине маячит дом — вроде одноэтажный.

На улице скрипит велосипед. Останавливается у калитки. Велосипедист слезает, идет по гравиевой дорожке — слышны его шаги. Она прижимается к забору. Мужская фигура, едва различимая в темноте… Мужчина проходит мимо и открывает дверь дома. Теперь она может разглядеть и его самого, и автомат у него на плече. Внутрь он не заходит — видимо, выжидает. Затаился — наверное, надеется расслышать шуршание гравия, а может, ее дыхание. Она тоже ждет. Оглушительно колотится сердце — как тогда, в гетто, у запертой двери мастерской. Охраннику наверняка тоже слышно.

Нервы у нее не выдерживают, и она отрывается от забора.

— Я иду, — говорит она вполголоса.

Охранник молчит. Она делает шаг ему навстречу и произносит громче:

— Пожалуйста, не стреляйте, я уже иду…

Подходит к дому.

— Вот я, — говорит она внутрь, но никто не отвечает.

Она останавливается на пороге. Охранника нет. Никого нет.

Странно, думает она. Похоже, у меня галлюцинации. От страха? Но я ведь не боюсь — откуда же галлюцинации? Впервые в жизни. Хотя мне совершенно не страшно…

Она прислоняется к дверям. Отрывает кусок подкладки, закручивает на голове тюрбан, чтобы скрыть отросшие темные корни волос. Ткань сползает на глаза, она догадывается, что у нее дрожат руки. Странно, думает она. Я не боюсь, а руки почему-то дрожат.

К вокзалу она подходит со стороны железнодорожных путей. Там стоят вагоны, она слышит лязганье. Вдоль состава идет путеец, простукивает колеса. Она прячется за товарным поездом, пережидает, пока рабочий пройдет, по ступенькам поднимается в башенку в конце вагона. Там скамейка, в деревянной стене — прямоугольное отверстие. Она встает у окошка. Поезд трогается, паутина рельсов остается позади, теперь вокруг поля. Дождь, ветер. Она стоит — и чувствует, как ее заливает волна счастья.

Она не знает, куда идет поезд.

У нее нет документов.

У нее нет ничего, кроме пальто немецкой рабочей, чулок венгерской еврейки и сломанной еврейской челюсти с золотым зубом.

Она едет по ночной Германии и ощущает такую безграничную радость, что начинает плакать.

— Я свободна, — говорит она вслух.

И жива.

И он жив.

И я свободна.

И все будет хорошо.

Она поднимает полу пальто и вытирает нос рваной подкладкой.

Она все же попытается рассказать о даймонионе, бегстве, товарном поезде — и о том, как она была тогда счастлива. Попытается объяснить, что счастье может нахлынуть на человека в самый неподходящий момент.

Дочка переведет эти слова на иврит, внучка понимающе покивает:

— Да, верно, счастье порой застигает нас врасплох… А дальше-то что было?

Дальше была железнодорожная станция, поезд остановился. Вошел кондуктор. Он просто оцепенел, увидев ее:

— Was machen Sie hier?[28] — воскликнул он.

На что она невозмутимо ответила:

— Ничего особенного, еду в Котбус.

(— В минуты опасности, — посоветует она внучке, — бывает полезно… как бы тебе объяснить… бывает полезно продемонстрировать этакое непритворное высокомерие…)

— Котбус? — изумился кондуктор еще больше. — Да ведь мы едем в противоположном направлении!

На что она, по-прежнему спокойно:

— Правда? Значит, я перепутала поезд.

Внучка забеспокоится — ведь кондуктор мог вызвать полицаев или эсэсовцев.

Однако же он никого не вызвал. Это был миролюбивый пожилой человек, а с пожилыми мужчинами ей всегда везло.

Обе, дочка и внучка, улыбнутся и станут толковать про ее красоту. Дочка скажет, что она была очень красивая, похожа на Элизабет Тейлор; внучка заявит, что она и теперь очень хороша, но что все-таки было дальше?

Она выскочила из вагона. Пересела в другой поезд. Приехала в Котбус. Нашла служащую — ту, с тетрадкой, извинилась за бегство с работ.

(— Как на иврите будет война? — спросит она вдруг.

— Milhamá.

— А служащая?

— Pkidá.

— А тетрадка?

— Machberet.

— Какие странные слова. Ну как можно выучить этот язык?

— Необычные слова, — ответит дочка. — Вот послушай: machberet… Ты представляешь себе пустыню, пески и скалы, а это всего-навсего тетрадка…)

Служащая спросила, как она попала обратно в Котбус. Она рассказала про варшавское восстание: якобы ее везли вместе с повстанцами неизвестно куда, она испугалась — вдруг в концлагерь, поэтому и отбилась от остальных…

Дочка прервет ее: нужно объяснить, что такое варшавское восстание. Внучка, конечно, учила в школе, но у детей все эти восстания немного путаются в голове…

Увы, ей не повезло: симпатичная служащая отвечала за работу у бауэров, а она ведь работала на парусиновой фабрике, поэтому находилась в ведении другой служащей. А та как раз доедала полдник.

— К чему все эти подробности? — недоумевает дочка. — Какое это имеет значение — которая из служащих и что она ела?

— Огромное! Огромное значение! Симпатичная служащая помнила, что я Павлицкая, неужели ты не понимаешь? Мария Павлицкая, а не какая-нибудь Регенсберг! Она помнила, но не могла мне помочь, а та, что могла помочь, доела полдник, ее рабочий день закончился, и она ушла домой!

— Что вы спорите? — поинтересуется внучка.

Дочка объяснит разницу между служащими, внучка начнет поглядывать на часы.

— Меня послали к начальнику… «Wir beide sollen das Gesetz achten, hab’ ich nicht Recht?» — сказал начальник. Что означает: мы оба должны уважать закон, не правда ли? А по закону, дорогая моя, за бегство с работ полагается исправительный лагерь.

Утром они плетут косички из соломы (говорят, это нужно для фронта — солдаты утепляют соломой сапоги).

Затем качают воду. Вода проливается, пальцы ног в дырявых ботинках примерзают к земле, железный насос обжигает руки. Я больше не могу, кричит она, а Ирма, которая таскает полные ведра к резервуарам, задает вполне резонный вопрос: что в таком случае она намерена делать? Снова бежать?

— Качай давай, не дури, человек много чего может выдержать.

Ирма — инженер-лесовод, бежала из подлагеря Равенсбрюка. Ее схватили, когда она мыла ноги в ручье, и даже не позволили надеть ботинки — привезли в Шветинг босой. По утрам она обматывает ноги тряпками и соломой.

Они спят на полу, на тюфяках. Ирма лежит рядом и вечерами рассказывает о мудрости деревьев.

— А ты знаешь, что семена клена, сорванные ветром, разлетаются кругами? Половина крутится вправо, половина — влево, чтобы ветер разнес их в разные стороны.

Она хочет доставить Ирме удовольствие и восхищается мудростью клена.

— А знаешь, почему кора секвойи не горит? Потому что она защищает дерево во время лесных пожаров.

— Потрясающе! — восхищается она мудростью секвойи.

— А знаешь, почему дрожит осина? Нет, вовсе не от страха…

После водокачки — бег по кругу. Кругов два. Один поменьше, внутри, — тут погоняет охранница с хлыстом. Снаружи круг побольше — тут стоит охранница с собакой. Можно выбирать — хлыст или собака.

После бега — зарядка с надзирательницей Пёнтек.

— Alles raus! — кричит Пёнтек, и все выбегают из барака. — Alles rein![29] — кричит она тут же — и все возвращаются. — Alles raus! — все выбегают. —Alles rein! — возвращаются.

Пёнтек очень любит свою работу и домой уходит только когда стемнеет.

На утренней поверке зачитывают полтора десятка фамилий, среди них Мария Павлицкая (Освенцим, добавляет надзирательница) и Ирма Яблоньская (Равенсбрюк).

Она рассказывает Ирме, что в Освенциме делают с беглецами. Вешают на грудь доску с надписью «Ich bin wieder da» — «Я снова здесь». И так, с доской, отправляют на виселицу.

Ирма утешает ее: ты бежала из Губена, не из Освенцима, — но обе знают, как легко подвести ее под закон о доске с надписью.

Она отрывает от немецкого пальто меховой воротник.

Обменивает его на пару ботинок.

Очень приличные — кожаные, со шнурками — ботинки она отдает Ирме Яблоньской.

— Я помогаю ей, — сообщает она Господу Богу. — Ты ведь видишь, правда? А Ты взамен… — она колеблется. — А Ты сделай то, что сочтешь нужным.

Она прощается с Ирмой.

Полицай отводит ее, вместе с группой других узников, в вагон.

Поезд трогается.

Поезд останавливается.

Поезд стоит.

Время идет, поезд стоит.

Поезд трогается и едет в обратном направлении.

Набирает скорость.

Честное слово — он возвращается!

Неужели это возможно, чтобы Господь Бог освободил Освенцим в этот день специально ради нее? Чтобы отблагодарить за отданные Ирме Яблоньской ботинки?

Быть такого не может. Просто смешно. И все-таки поезд возвращается, Освенцим освобожден.

Последним узникам выдают хлеб, бумазейное белье и одежду из тика. Узники, охранники, надзиратели и собаки выстраиваются в колонну по пять человек и шагают на запад, по направлению к Берлину.

Посередине дороги движется колонна немецких беженцев. На велосипедах и подводах, пешком, с рюкзаками, чемоданами, узлами, коврами, одеялами, подушками… Их не охраняют с собаками, никто в них не стреляет, никто их не трогает.

— У тебя есть кто-нибудь в Берлине? — спрашивает девушка из ее пятерки. — Могу дать тебе адрес. А ты мне что? У тебя ж даже воротника на пальто нет.

— У меня вот что есть… — и она вынимает из трусов челюсть с золотым мостом. Отламывает зуб. Девушка осматривает его, прячет в брюки и шепчет: — Айхеналлее, угловой дом, последний. Надо идти в сторону олимпийского стадиона. Скажешь: Эдита Бака передает привет. С байдарок на Лудтензее…

Они ночуют в пустых конюшнях близ шоссе. Она встает до рассвета, в темноте. Прислушивается: все спокойно, собаки молчат (спят, а может, решили, что охранять больше не имеет смысла). Она выходит на шоссе и смешивается с толпой немцев.

Она отдает знакомой Эдиты остатки золотого моста. Взамен получает немного денег, короткое, но теплое платье и моток веревки. Обвязывает веревкой талию и бедра — получается вполне приличный пояс для чулок. Немножко торчит из-под платья, но под пальто все равно не видно. Муж знакомой относит ботинки в ремонт. Теперь можно трогаться в путь.

Она едет на вокзал Гёрлитцер. В кассе требуют разрешение на выезд, его можно получить в национал-социалистическом союзе немецких женщин.

Она идет в этот женский союз и объясняет: она фольксдойч, шла с беженцами, во время налета потеряла сумочку с документами, ее зовут Мария Хункерт. Немецкие женщины верят, и теперь она может купить билет до Вены.

Пересадка в Дрездене. Вечер. Беженцев встречают мальчики из гитлерюгенда. Помогают нести вещи, усаживают в грузовики. Один парнишка спрашивает, где ее багаж.

— Долго рассказывать, — отвечает она со вздохом.

— Понимаю, — шепчет мальчик. — Вы пережили настоящий ад, правда? — и сочувственно сжимает ее руку.

В школьных классах приготовлены кровати. Она получает кофе, хлеб, чистое полотенце и ложится спать. Утром всем выдают на дорогу бутерброды (Verpflegung[30]) и папиросы (Versorgung[31]). Грузовики отвозят беженцев на вокзал, мальчики из гитлерюгенда с серьезными, озабоченными лицами сажают их в поезд.

В дешевом венском отеле она снимает номер на три дня — расплачивается папиросами (Versorgung). Получает продовольственные карточки. Покупает газету. В рубрике «Объявления» ее интересуют две вещи: техник-дантист и срочная работа для молодой энергичной женщины.

Заведение принадлежит господину Циммерману (это следует из надписи во всю стену: «Господин Циммерман напоминает своим гостям о том, что приборы и посуда являются его исключительной собственностью»). Она садится за стол. Подходит официант. Она заказывает две тарелки супа, две порции мяса, два десерта… Официант вырезает купоны из карточек и спрашивает, в каком порядке подавать.

— Всё сразу, — просит она.

— Всё сразу? Вы очень голодны, верно? — улыбается официант.

Надо бы улыбнуться в ответ, но пока не вставлены зубы, она не может. Это ей еще повезло с прикусом — губа прикрывает верхние зубы. Но улыбаться все равно нельзя.

Официант приносит еду — теперь весь стол уставлен тарелками.

— А приборы? — кричит она ему вслед. — Вы забыли приборы!

— Не забыл, — объясняет официант, — просто вы в пальто. Пожалуйста, сдайте пальто в гардероб — столовые приборы выдаются только по номерку из гардероба. Знаете, сколько иностранцев шатается по Вене? Французы, итальянцы, поляки, югославы… И каждый так и норовит что-нибудь у нас стянуть… Но вас ведь не затруднит отнести пальто в гардероб?

Она не может отнести пальто, потому что из-под платья будет видна элегантная веревочная конструкция.

Она не может есть руками, потому что все станут на нее смотреть.

Она уже готова расплакаться.

Из-за соседнего столика поднимается мужчина. Подзывает официанта. Что-то ему говорит. Официант забирает грязные приборы и приносит чистые, в белой крахмальной салфетке. Мужчина кладет их перед ней и, поклонившись, говорит, что неподалеку есть очень симпатичное кафе. Не согласится ли она выпить после обеда чашечку кофе?..

Она старается не набрасываться с жадностью на еду.

Старается пользоваться ножом и вилкой.

Старается помнить, что нож держат в правой руке, а вилку — в левой…

Мужчина отдает грязные приборы и ждет, пока ему вернут гардеробный номерок. Она встает из-за столика и поспешно покидает заведение господина Циммермана. Вынимает из кармана обрывок газеты («Требуется молодая энергичная женщина, срочно») и еще раз читает адрес.

Старая дама, опирающаяся на трость, интересуется, что она умеет делать.

— Все, — отвечает она не задумываясь. — Убирать, готовить, стирать, и еще французский язык знаю.

— А как насчет тортов? Сумеете испечь Keisertorte?

Увы. Императорский торт она испечь не сумеет. Даже рецепта не знает. Хотя Buchten, булочки с вареньем, могла бы, добавляет она поспешно.

Дама очень удивлена: она не умеет печь торты и надеется получить место в венском доме?

— Мадам, — обращается она к старой даме и умолкает, сама не зная, что, собственно, хочет сказать. — Мадам, — повторяет она и слышит свой голос, произносящий монолог о конце света. — Мир рушится. Мир умылся кровью и слезами, — она надеется, что правильно выразилась по-немецки, — а вы, мадам, не можете обойтись без тортов?!

Дама выслушивает ее очень внимательно, не перебивая.

— У тебя, детка, симпатичная мордашка, — говорит она наконец. — И говоришь ты очень интересные вещи. Но Keisertorte печь не умеешь, — и черной лакированной тростью указывает на дверь.

На бирже труда ищут врачей и опытных медсестер. Она заверяет, что опыт у нее есть (диплом потеряла во время войны), показывает разрешение на перемещение на имя фольксдойч Марии Хункерт. Ее направляют в военный госпиталь. Она облачается в длинное синее платье, белый фартук с бретелями, пелерину и шапочку. В ее ведении четвертый этаж, восемьдесят раненых солдат вермахта и эсэсовцев.

Она моет, массирует, подает судно, перед врачебным обходом снимает повязки, после обхода снова накладывает. Раны гноятся, бинты присыхают, она смачивает их перекисью водорода и бережно, терпеливо отрывает — миллиметр за миллиметром.

Врач наблюдает за ее работой.

— Ты не утратила способности сострадать, — говорит он. — А знаешь почему? Потому что не видела смерти.

Она не спорит, не поднимает головы от бинтов.

(Врач — старик, это его вторая война, но она чувствует себя взрослее. Может, потому что они видели разную смерть. Его смерть была фронтовой, молниеносной. В гетто и в Освенциме смерть приближалась медленно — это было скорее умирание. Заставляет взрослеть умирание, а не смерть, думает она, перевязывая раненого.)

Один из раненых — восемнадцати лет, с гнойной раной живота — в бреду кричит «Мамочка!».

У другого — рыжего, веснушчатого, с водянистыми глазами без ресниц — нога отнята выше колена, рана гноится, никак не закрывается. Он никогда не стонет, только во время перевязки порой теряет сознание.

У самого старшего, сорокалетнего, ампутирована рука и выгорели глаза. Он был сценографом и рассказывает о спектакле, который не успел поставить.

— Всё серое и черное, и только она одна — в цвете, в охряно-палевых тонах.

— Кто — она?

— Иоанна… Ты ее видишь? Видишь? Охряно-палевые тона. И золото.

Она накладывает ему на глаза тампоны, приподнимает культю руки. Ниже подмышки, на уровне сердца, вытатуирована группа крови. Четкие темно-синие буквы и цифры такого же размера, как ее освенцимский номер.

— Рассматриваешь меня? — догадывается эсэсовец. — И как?

Она смотрит на исхудавшее лицо с белками без зрачков. Интересно, что это за оттенок — охряно-палевый?

Каждый день после завтрака самолеты противника пересекают воздушную границу Австрии и летят в направлении… Она поспешно перекладывает больных на носилки, помогает санитарам, и все спускаются в убежище. Там тесно, темно и душно.

— Licht-Luft-und-Sohne! — сценограф выкрикивает лозунг немецкой пропаганды. — Свет, воздух и солнце! Солнце, воздух и свет! Воздух-свет! Воздух-свет! Воздух…

После обеда по радио передают отбой воздушной тревоги, и они возвращаются на свой четвертый этаж. Ничего-ничего, успокаивает она пациентов, сейчас будете отдыхать.

В Вену вступает Красная Армия.

В окнах больницы вывешивают белые флаги и эмблемы Красного Креста. Медсестры и врачи в белоснежных халатах выстраиваются в своих палатах навытяжку.

Русские вбегают с автоматами наизготовку.

— Где СС? — спрашивают они у врача.

Тот молчит.

Подходят к ней.

— СС?

Она тоже молчит.

Солдат направляет на нее автомат:

— А теперь, сестра? Теперь — знаешь?[33]

Она расстегивает манжету и закатывает рукав платья. Показывает номер.

Говорит:

— Освенцим. Полька.

— Теперь знаешь?

Они зовут офицера.

Она все стоит с закатанным рукавом.

— Освенцим… Я полька…

— Тем более, — говорит офицер. — У тебя что, в эту войну никого не убили?

— Всех. Всех убили.

— Ну так надо же отомстить! — Офицер хлопает ее по плечу. — Теперь ты можешь отомстить. Ну? Который тут СС?

— Я не знаю. Я знаю, у кого нет глаз, у кого нет ног. А кто СС — я не знаю.

Солдаты уходят.

Сценограф рыдает, прикрыв лицо полотенцем. Врач склоняется над номером у нее на руке:

— Schwester Мария, Боже милостивый…

Она опускает рукав. Снимает шапочку.

Спускается вниз, ступенька за ступенькой, держась за перила. Из нее словно вытекла вся энергия.

Она думает: как же быть? Мне надо ехать. Мне надо в Маутхаузен, а у меня нет сил.

Она прислоняется к стене госпиталя.

Война закончилась, думает она. Я осталась жива. Война позади. Так почему же я совсем не рада?

— Ну что, сестра?

Она открывает глаза, перед ней стоит офицер — тот, что призывал отомстить.

— Ты думала, мы их не найдем? Не волнуйся, нашли, — он снова хлопает ее по плечу. — Всех нашли.

— И того, что без глаз?

— Всех до единого. Что, жалеешь их?

— Не жалею, — качает она головой, — просто устала. Как же я поеду в Маутхаузен, если у меня нет сил?

— На велосипеде езжай, — советует офицер. — Хочешь велосипед? Погоди, сейчас я тебе найду.

Он выходит в больничный двор и возвращается с вконец раздолбанным, дребезжащим велосипедом.

Спрашивает, откуда она знает русский.

— Мама знала.

— А немецкий?

— Отец знал.

(Почему я говорю о них в прошедшем времени? — думает она.)

— Ну так садись и езжай, — офицер машет ей на прощание рукой.

— Слушай, — кричит она ему вслед. — А куда ехать? Ты не знаешь случайно, куда мне ехать?

Офицер задумывается.

— Бумага тебе нужна. Бумага и комендатура. Ты прямо поезжай, а после перекрестка…

Перед зданием советской комендатуры стоит толпа. Чехи, французы, югославы, поляки… В полосатых робах, просто в лохмотьях — вернувшиеся из лагерей, с работ, военнопленные… Отовсюду, только из Маутхаузена никого нет.

Кто-то из поляков слышал, что после гестаповцев и эсэсовцев осталось много квартир. Их можно занимать — русские выдают разрешения.

Она оставляет велосипед перед входом в комендатуру.

Показывает свой освенцимский номер сидящему за столом офицеру. Гражданка Павлицкая получает бумагу: «Комендатура четвертого района разрешает проживать на Опернгассе…»

Она выходит из здания.

Рядом с ее развалюшкой стоит роскошный блестящий велосипед. Она смотрит на охранника, тот понимающе кивает.

— Бери, — говорит он и пододвигает велосипед к ней. — Бери, — повторяет. — Все равно война.

На Опернгассе есть все — одежда, тарелки, постельное белье. Она находит одеяло, раскладывает диван и ложится спать.

Просыпается. Темно. Она не понимает, где находится. Странно. Всю войну — в гетто, лагерях, в тюремных камерах и чужих домах — она просыпалась от любого шороха и все помнила. А теперь недоуменно трогает стену. Нащупывает выключатель. Зажигает свет и облегченно вздыхает: она в доме эсэсовца.

Она обходит весь дом, но обнаруживает только обычные скучные предметы: туфли, аккуратно надетые на колодки, патефон, пластинки, семейные фотографии в рамках, справочник фотолюбителя, старую карту Европы и черствый кекс.

Ставит «Севильского цирюльника», берет кекс и опять ложится.

Она много раз представляла себе конец войны. Представляла, как стоит лицом к лицу с гестаповцем или эсэсовцем. Тем, что дал ей пощечину, потому что она посмела на него посмотреть. Тем, что подвешивал ее на крюке. Тем, что небрежным жестом приказал ей встать справа. Представляла, как насладится их страхом, покарает их. Каждый раз ей в голову приходило именно это слово — «покарать». Но что, собственно, она имела в виду? Она должна будет их убить? Собственноручно? Но ведь она не умеет стрелять. Кто-нибудь даст ей автомат? Покажет, куда нажимать? А потом она будет смотреть на распростертое тело — конвульсии, кровь, может, вывороченные кишки?..

— Иза, это неэстетично, — сказал бы отец.

Она представляет себе своего интеллигентного отца — как он стоял бы перед ней в военном госпитале.

— Ну, сестра?

— Ну, отец?

Не пришлось бы даже просить автомат. Не пришлось бы спрашивать, куда нажимать.

Достаточно было коротко ответить на простой вопрос.

Достаточно было ответить:

— Вон тот, за моей спиной. С полотенцем на глазах… И еще один, в углу. Представляешь, он ни разу не застонал во время перевязки… И еще целая палата, рядом, за стенкой…

— Дочка, — шепнул бы отец, — успокойся.

— Почему это я должна успокоиться?! Разве не он увел тебя — специалиста со знанием немецкого языка? Разве не он застрелил мать моего мужа в Павяке? Разве не он…

— Тсс… — отец бы поднял руки, раздосадованный тем, что дочь разговаривает так громко, да еще каким-то незнакомым — высоким и сварливым — голосом. — Я все понимаю, но что это за интонации? И как можно расстреливать без суда и следствия?

Ее забавляет негодование отца и идея суда и следствия над эсэсовцами.

— Мы всех нашли, не беспокойся, — сообщает он радостно. — А что? Тебе их жалко?

Это первый разговор с отцом с тех пор, как он добровольно пошел к немцам, собираясь объяснить им…

Первый разговор из тех, что она будет вести с ними всеми в своем красивом доме на горе Кармель.

В бывшем польском консульстве бесплатно кормят супом. Люди приходят, съедают суп и идут дальше. Когда их спрашивают, куда они направляются, неопределенно машут рукой — то ли на восток, то ли, наоборот, на запад.

Она приходит каждый день. Стоит у входа. «Маутхаузен?» — спрашивает она, завидев полосатую робу. Ест суп, вечером возвращается домой, утром снова стоит перед зданием бывшего консульства: «Маутхаузен?»

Вечер. Она идет домой. Начинается дождь. Она боится, как бы ее драгоценный велосипед не намок, поэтому поспешно сворачивает в ближайшую подворотню. Там стоят мужчины в лагерных робах, говорят по-польски.

Она спрашивает, откуда они.

— Из Эбензее.

— А, извините, — она берется за руль велосипеда и собирается уходить.

— А какой лагерь вам нужен? — спрашивают мужчины.

— Маутхаузен.

— Какой адрес вы писали?

— Маутхаузен, блок АК2.

— Так это и есть Эбензее, подлагерь Маутхаузена. Фамилия?

Вот будет глупо, если я сейчас упаду в обморок, думает она и шепчет, навалившись на велосипед:

— Павлицкий… Такой высокий… Очень высокий… Блондин… С прямой спиной…

Она боится, что мужчины скажут: «Мы такого не знаем». Или: «Павлицкий? Ну да, был такой». Был… Поэтому она говорит быстро, на одном дыхании, чтобы не слышать ответа.

— Есть Павлицкий, — прерывает ее один из мужчин.

— Как это есть? Высокий? Прямой? Блондин?

— Послушайте, — говорит мужчина. — Вы не бойтесь. Он жив.

В Маутхаузене — американцы, в Вене — русские. Пограничный переход находится в Энее, по обе стороны моста стоят солдаты армий-победительниц. Она подходит к советскому часовому и говорит, что хочет к мужу. Часовой велит ей отойти.

— Я тебя по-хорошему прошу, — повторяет он, — иди отсюда, а то стрелять буду.

Она запрыгивает в грузовик («Садись!» — кричат пьяные офицеры, на коленях у них сидят австрийские девушки), но едут они недолго — пропусков у русских нет. Вся компания вваливается в будку часового, тот выдает им канистру водки и велит ждать капитана.

Вскоре появляется капитан. Проверяет, сколько в канистре осталось, и спрашивает, в чем дело.

— Муж у меня в лагере, — начинает она. — Вот, дождались конца войны… совсем рядом уже, а встретиться нельзя. Понимаешь?

— Нельзя, да-да, — соглашается капитан и закусывает водку блинами, которые поставил перед ним солдат.

— Вот скажи мне, — говорит она кокетливо, — почему в жизни ты не можешь вести себя так, как в кино?

— А как в кино? — в ожидании ответа капитан макает блин в растопленное масло.

— В кино я бы рассказала тебе свою историю, ты растрогался бы, поговорил с часовым, и меня бы пропустили на ту сторону.

— Да, хорошее вышло бы кино… — Капитан перестает жевать. Он задумывается, держа блин в руке, масло теплой желтой струйкой стекает в рукав. — Вот я тебе сейчас расскажу настоящее кино. Когда фронт еще был в России, мы стояли совсем рядом с моей деревней… ну километрах в пяти. Я хотел попрощаться с женой и матерью, а командир сказал: «Никуда ты не пойдешь, война еще не закончилась». А когда война закончилась, то знаешь что? — капитан наклоняется к ней через стол, словно собирается доверить необыкновенно важную тайну. — Не было больше той деревни. Ни матери, ни жены, ни деревни. Поняла? Вот и тебя я никуда не пущу. Я не попрощался, а ты не встретишься — кина не будет.

Офицеры затихают. Капитан встает из-за стола. Делает ей знак идти за ним в каптерку.

— Ну…

У капитана высокие сапоги и револьвер за поясом, он слегка покачивается. Рыгает прогорклым маслом. Многозначительно указывает на полевую койку — ты, мол, хотела, чтобы было как в кино…

Она кладет на кровать сумочку и жакет.

— Подожди, — говорит, — я сейчас…

Перед бараком сидят солдаты — те, что задержали грузовик. Нет, уж лучше один пьяный капитан, чем целый трезвый патруль. Она возвращается в каптерку. Капитан лежит на койке и громко храпит.

Ночь она проводит на полу, подложив под голову капитанский сапог. Утром возвращается к переправе в Энсе. Дежурит офицер из вчерашнего веселого грузовика. Он приветствует ее как старую знакомую, делает часовому знак, тот отворачивается.

Она идет через мост.

На американском берегу тоже стоит часовой.

— My husband[34]…

Американец вежливо слушает, соглашается: — Oh, yes![35] — и указывает на советскую сторону.

— Нет, — объясняет она, — my husband там, — и машет в американскую сторону.

— Yes, yes, — отталкивает ее американский солдат и кивает на мост.

— Нет-нет, Маутхаузен там…

Часовой кого-то зовет.

Подходит офицер — немолодой, с проседью.

Военный врач.

Еврей из Нью-Йорка.

Этим двоим — мужчине, который позволил ей сойти с моста на американскую сторону, и его молодому коллеге, ирландцу, — она рассказывает о войне. Гетто, вагоны, арийская сторона, гестапо, Освенцим…

Старший вздыхает и после каждого вздоха подкладывает ей то яичницы из яичного порошка, то тушенки, то халвы. Молодой хочет узнать соотношение сил на Умшлагплац. Сколько было немцев? А евреев сколько? Так почему же вы не сопротивлялись?! Не выдумывай, всегда можно найти чем. Было бы желание…

— Я понимаю, это было ужасно, — говорит пожилой, — и все-таки вот что я тебе скажу, детка. Такие вещи возможны только в Европе. У нас, в Штатах, такое и представить себе невозможно. У нас бы никто не согласился…

— На что? — спрашивает она.

— На вагоны эти, транспорты… В Америке ни одна еврейская община не дала бы согласия.

— Так они бы устроили массовый расстрел, чтоб неповадно было. А главу общины подвесили бы на крюк, вот так, — она встает и показывает американцам, как бы висел на крюке глава общины, — и спросили, что лучше — расстрелы или вагоны… А гетто у вас было бы… где в Нью-Йорке еврейский район?

— Детка, — говорит американец, чья бабушка приехала в Америку из Граева, а дедушка — из Макова Мазовецкого. — Именно это я и пытаюсь тебе втолковать: у нас, в Нью-Йорке, никто бы не согласился устраивать гетто.

— А, ну разве что так…

Она умолкает. Светает, пора ехать в Маутхаузен.

Она идет по крутой горной дороге. Смотрит на луга в долине, розы в садах, на зеленые ставни, белую колокольню и синее небо.

За поворотом видит мужчин в полосатых робах. Они сидят на камнях, подставив лица солнцу, курят, что-то кричат ей. Ким майделе, кричат, ким цу мир…

По-какому это?

По-еврейски?!

Поди сюда, девочка — ким цу мир…

Так громко? Так по-еврейски?!

Она ускоряет шаг в надежде, что они оставят ее в покое. Что никто их не слышал. По лицу течет пот, она чувствует, как стучит сердце («С какой частотой бьется сердце?» — «Это зависит от того, боится ли человек…»).

С горы спускаются женщины в толстых шерстяных юбках, в нарядных вышитых безрукавках.

— Grüss Gott[36], — приветливо улыбаются они.

— Grüss Gott, — отвечает она и приходит в себя. Поправляет блузку, мокрую от пота на спине и под мышками. Разглаживает белые нитяные перчатки, которые надела в поезде, чтобы не испачкать рук. Война закончилась, думает она. Я иду к мужу. Это последний отрезок моего пути, и глупо было бы теперь свихнуться.

Тропка делается все уже, вокруг склоны, поросшие горными соснами.

Она видит какие-то бараки, а может, дома.

Чей-то голос спрашивает ее, кого она ищет.

— Я вас подвезу, — предлагает голос.

Она видит свои пыльные спортивные тапки, под ногами скользкие камни и гравий. Вот она сидит на раме велосипеда. Велосипед останавливается перед дверью барака. Внутри длинный коридор. Она идет вперед. Кто-то берется за дверную ручку, дверь открывается, она останавливается на пороге. На кровати лежит светловолосый мальчик, щеки у него горят — видимо, жар, рядом стоят мужчины, в ногах у мальчика сидит ее муж. Без рубашки, в шортах. Загорелыми руками упирается в колени. Поднимает глаза… Глядит на нее…

Человек, который ее привел, делает знак, мужчины выходят из комнаты, больной мальчик закрывает за собой дверь. Муж подходит к ней. Обнимает — медленно, очень осторожно…

Она ждет.

Вот сейчас она ощутит безграничную радость. Почувствует себя невероятно счастливой.

Она не ощущает радости.

Не чувствует себя счастливой.

Ничего не чувствует, совсем ничего.

Это все из-за перчаток, догадывается она.

Продолжая обнимать мужа, сбрасывает перчатки. Гладит его. Он теплый. И всё?!

Ее переполняет горечь. Это несправедливо — она нашла мужа и ничуточки не рада.

Муж расплетает ее руки.

— Мне надо выйти, — говорит он. — Я на минутку, ты подожди.

Она послушно садится на кровать.

На пороге муж оборачивается:

— Я только скажу, что ты приехала.

— Кому? — спрашивает она.

— Лизль, — говорит муж. — Я сбегаю вниз… Это быстро, ты подожди.

В барак возвращаются мужчины.

— Вы знаете, куда он побежал? — спрашивает один.

— Знаю. К Лизль.

— И вы не расстроены?

— Нет, отчего бы?

— Она ничего, эта Лизль, — рассказывает мужчина. — Молодая офицерская вдова. Откормила вашего мужа, вылечила от воспаления легких.

— Это очень благородно. Я благодарна… госпоже Лизль. Знаете, так называли нашу венскую тюрьму. Ласково. Лизль, Эльжуня.

— Вы умная женщина, — одобрительно замечает мужчина. Выглядывает в приоткрытую дверь. — Вот он, уже возвращается… Кажется, у него для вас подарок.

— Что мой отец? — спрашивает муж.

— Отца больше нет.

— А Халина?

— Нет больше Халины.

— А твоя мать?

— Не знаю. Мне приснился сон… Я в поезде, а мама стоит на перроне. Она не может забраться в вагон — ступеньки слишком высокие. Я хочу ей помочь, но поезд трогается. Мама кричит: «Ты езжай, не волнуйся!» — и накидывает на голову капюшон. Я его раньше на ней не видела. Поезд все набирает скорость, фигурка мамы вдали все уменьшается, и лица не видно. Я проснулась и сказала Николь: «Я в последний раз разговаривала со своей матерью».

Муж не спрашивает, кто такая Николь, так что она ему не объясняет.

Они сидят на поляне, на холме. Внизу виднеются бараки, еще ниже — городок.

Она перечисляет, кого больше нет: его отца, матери, сестер, племянника, деверей, ее матери, отца, ее подруг — Хали, Баси…

Загибает пальцы — сперва на одной руке, потом на другой. Уже все пальцы загнуты, ладони сжались в кулаки. Она рассматривает свои руки.

Она говорит:

— Мы с тобой остались — ты и я, — и разгибает два пальца на правой руке — средний и указательный. Как победная буква V или как кроличьи уши в детском театре теней. — Я верила, что ты выживешь. Я молилась… Я точно знала, несмотря на три мерзких пики рядом с червонным королем.

— Какие пики? — спрашивает муж.

— Тереса нагадала, что кто-то опасный притаился рядом, нужно быть начеку.

— Цыган! — восклицает муж. — Точно он, во всем лагере не было капо вреднее. Ясное дело, Цыган.

— Он сбежал?

— Ну что ты… О, я же принес тебе подарок.

Он достает сверток, перевязанный красивой ленточкой (из косы Лизль, догадывается она, или от ее шоколадных конфет). Она разворачивает. В коробке, на серебряной бумаге от папирос, лежит темный продолговатый предмет.

— Не узнаешь? — смеется муж. — Три пики! Немцы бежали, но печь в крематории еще топилась.

— Печь топилась… — механически повторяет она за мужем.

— А может, уже и не топилась. Может, мы специально затопили для Цыгана. Ну? Ты рада? Это череп. Мне удалось раздобыть кусок черепа, специально для тебя.

— А остальной Цыган где? — спрашивает она и думает: вот если бы ей показали череп надзирательницы Пёнтек, ей бы тоже было все равно?

— Растащили, — пожимает плечами муж. — Всего Цыгана растащили на сувениры. Тебе не понравилось… — Муж явно разочарован. — Предпочитаешь шоколад? Сейчас принесу.

Он поднимается, но вдруг вспоминает что-то.

— Послушай, — он понижает голос, хотя рядом никого нет. — Я не сказал тебе самое главное. Меня считают поляком. Не знаю, понимаешь ли ты…

— Понимаю.

— Я хочу, чтобы так и осталось, — говорит муж. — Пусть никто про нас не знает. И никогда не узнает. Никто. Не знаю, понимаешь ли ты меня…

— Я прекрасно тебя понимаю.

Муж спускается по склону. Оглядывается. Она сидит, обняв руками колени. Муж не смотрит на ее лицо. Он смотрит на обнажившиеся бедра и белый треугольник трусиков между ними.

— Как ты сидишь?! — кричит он. — Вытяни ноги и сядь прилично!

Она вытягивает ноги.

Мои ноги больше мне не принадлежат, думает она удивленно. Вернулся законный хозяин моих ног, теперь он ими распоряжается.

Она старательно поправляет юбку. Ложится на теплый мох, испытывая радость и бесконечное облегчение.

Они живут на Опернгассе. Сапоги эсэсовца пришлись мужу в самый раз, в немецкую рамку они вставили свою фотографию, а по карте можно планировать возвращение в Польшу.

Она и планирует, но муж говорит:

— Побудем еще в Вене, здесь так хорошо.

Они гуляют вдоль Дуная, ходят по музеям, наведываются в польский комитет. Встречают приятельницу Стефы, машинистку с Восточной железной дороги, ту, что подарила ей лакированные туфельки на каблуках. Стефа уже в Австралии, приятельница дает адрес. Из Австралии приходит короткое письмо: «Я видела в Варшаве твою мать, она хотела уехать, но было некуда. Их засыпало в подвале, во время восстания. В каком подвале, не знаю, — хотела узнать, но нас увезли в лагерь». В постскриптуме Стефа сообщает, что записалась в университет на психологический факультет (ей засчитали первый курс, оконченный до войны в Польше), и спрашивает, получила ли она заказную бандероль.

Бандероль приходит через несколько дней, со штампом советской таможни «Проверено». Внутри — коробка, завернутая в плотную серую бумагу. В коробке — плитки шоколада и пудреница. Та самая, которую подарил ей муж в день помолвки. (Все тогда пришли их поздравить: его родители, ее родители, сестры с мужьями, племянник Шимек… Нет, Шимека не было. Он раскапризничался, и Туся уложила его спать пораньше.) Серебряная пудреница с красивой гравировкой — та, которую не взял еврейский полицейский на Умшлагплац. Та, по которой гадалка в Саксонском саду назвала первую букву ее настоящего имени. (Она сидела на скамейке. Подошла незнакомая женщина, предложила за пять злотых прочитать по зеркалу имя и судьбу. Она протянула ей пудреницу. Женщина смахнула пудру, долго и пристально вглядывалась в зеркальце. «Не знаю, — сказала она наконец, — у вас трудное имя, длинное, на И начинается…» Она к тому моменту давно уже не была Изольдой. Ее звали Марыня, кенкарта у нее была в порядке, гадалка ей не угрожала… Она вскочила, вырвала у женщины пудреницу и бросилась бежать по пустому осеннему парку.) Та самая пудреница, которую она оставила у Стефы перед последним своим отъездом — с Графом, Янкой Темпельхоф и полным чемоданом табака.

— Давай вернемся, — твердит она. — Нужно наконец узнать…

— Что узнать? — спрашивает муж.

— Что с Лилюсей. Что с пани Крусевич. Где был подвал…

Муж не возражает, но сначала он хочет повидаться с ребятами. Поговорить, попрощаться.

Он едет к ним — товарищам по лагерю, которые еще в Эбензее и не знают, что делать дальше.

Привозит новости: в Польше коммунизм; за французами прилетел самолет (ребята думают, что и за ними прилетит — скорее всего, из Америки, — но самолета все нет и нет); к Лизль вернулся муж, довольно симпатичный, он был ранен, к счастью, не опасно…

Они едут в Польшу.

Муж согласен жить только в Лодзи. (У его отца, Мойше Лузера Регенсберга, была в Лодзи на Новомейской ткацкая мастерская. Мастерская называлась «Красное и белое», там делали ткани для полотенец и постельного белья. У мужа другая фамилия, о том, что его отца звали Мойше Лузер, никто не должен знать, но если уж жить в Польше, то только рядом с несуществующим «Красным и белым».)

Она идет к хирургу. Врач убирает с предплечья еврейский номер с буквой А и еврейский треугольник. Остаются цифры картотечного узника, но такие номера были и у арийцев. С таким номером можно носить летние платья с коротким рукавом — и пускай хоть весь мир смотрит.

Она идет к фотографу. Дает ему фотографию бородатого еврея. Это Мойше Лузер. Спрашивает, нельзя ли убрать бороду. Это не так просто, отвечает фотограф, но я постараюсь. Он делает негатив, ретуширует и с гордостью вручает им с мужем снимки. С фотографий смотрит отец, щеки гладко выбриты — таким он был, когда прятался в квартире порядочной вдовы. Муж покупает красивую рамку, вставляет туда фотографию и вешает на видное место.

Она записывается в школу медсестер.

У нее рождаются две дочери. Она сразу, еще в роддоме, внимательно их рассматривает. Девочки темненькие, но не похожи. Тут же сообщает мужу: дочки в него. Это значит, не в Регину и не в Мойше Лузера.

Крестная мать старшей — пани Крусевич, младшей — Лилюся. Девочки принимают первое причастие в один день, они очень взволнованы, в нарядных платьях, с очаровательными веночками из свежих ландышей. Дочери очень набожны, никогда не пропускают воскресную службу — самую раннюю, в шесть утра, а в день поста даже воды в рот не берут. Порой они расспрашивают о дедушках и бабушках. Она придумала несколько вариантов польской смерти — партизаны, Катынь, «летучие университеты», варшавское восстание, — но девочки не особо вдаются в детали.

Только муж не дает жить спокойно. Вернувшись с работы, рассказывает:

— Я видел женщину, похожую на Халину. Даже цвет волос как у Хали, с желтизной, но приятный. Я вышел за ней из трамвая. Пригляделся… Сказал: «Простите, пожалуйста, я подумал, это моя сестра…» Послушай, а вдруг она жива и не знает, что мы живы?

Они идут на Поморскую. В подворотне довоенного дома в старом списке жильцов находят фамилию Регенсберг. («Вот видишь…», — шепчет муж.) Поднимаются на второй этаж. Дверь открыта, в квартире теперь поликлиника. В прихожей ждут пациенты, на дверях столовой и спальни висят таблички с фамилиями врачей, в кабинете отца сделали регистратуру.

— Где можно найти пани Регенсберг? — спрашивает муж.

— Это медсестра или врач? — спрашивает регистраторша.

— Это моя сестра, — отвечает муж. — А… извините, пожалуйста…

Как-то, вернувшись с работы, муж рассказывает: он снова видел отца, причем с бородой. Побежал за ним…

— Почему этот человек жив, да еще носит черную еврейскую бороду, а отца нет? Отец тоже мог бы жить… И мать…

— Если бы что? — она ставит чашку на стол и смотрит на мужа.

— Если бы они остались у вдовы.

— Она выгнала их! В жару, средь бела дня!

— Потому что ты попала в Павяк. Она испугалась — что ж тут удивительного? А почему, собственно, тебя арестовали?

— Потому что я пошла попрощаться с Басей Гайер, — объясняет она в сотый раз.

— Ну вот именно, — возмущается муж. — А тебе действительно надо было с ней попрощаться?

— А ты действительно думаешь, — повышает она голос, — что твои родители погибли из-за меня?

— Тише, — шепчет муж.

В доме тонкие стены, все слышно, не дай бог, соседи…

Их навещает Юрек Шварцвальд. В офицерской форме, счастливый и гордый: он избран депутатом сейма на Поморье. Юрек руководит агитбригадой и пишет театральные пьесы. Положительные герои — крестьяне, рабочие и солдаты, отрицательные — помещики и реакционное подполье. Выступают в солдатских театрах, при полных залах. Юрека ценят — сам министр вручил ему орден Возрождения Польши.

Юрек Шварцвальд приезжает не просто так — он решил продать свои дома. Как настоящий коммунист, он не считает себя вправе владеть четырьмя дачами в Юзефове.

(Лето в Юзефове…

Пробуждение в темноте, когда ставни еще закрыты…

Солнечный свет, льющийся через вырезанные в ставнях сердечки…

Прогулки на песчаную поляну…

Дуб на поляне, в три обхвата, раскидистый, с потрескавшейся корой, усыпанный желудями… Ему лет сто, говорила фрейлейн, но разве это возраст для дуба…

Фрейлейн — это Мария Хункерт, гувернантка Юрека Шварцвальда, она была его кормилицей, когда ее собственный младенец умер…

Солдатики из желудей, желудевые бусы…

Вечера на веранде… керосиновая лампа из белой майолики, расписанной яркими цветами, с высоким стеклянным колпаком… круг света в центре стола…)

Мужа так и тянет высказать Юреку все, что он думает о коммунизме.

Она осаживает его — не стоит обижать гостя. Во время войны он устроил ее медсестрой в тифозное отделение, познакомил с паном Болеком. Если бы не работа в тифозном отделении, ее бы не выпустили с Умшлагплац в больницу. Если бы не пан Болек…

Приходит человек, который собирается купить дома и лес. Отмечает, что деревьев не так много, дома маленькие, деревянные и без водопровода.

Юрек не спорит, подписывает какой-то документ.

Новый домо- и лесовладелец отдает деньги и уходит.

— Ну что ж, с Юзефовом покончено, — объявляет Юрек Шварцвальд.

Она работает на скорой помощи. Диспетчером. Несколько раз отказывается посылать машину партийным функционерам. Объясняет им, что скорую по пустякам не вызывают, очень терпеливо, — но ее все равно увольняют.

Она решает расстаться с медициной.

Помогает мужу в бизнесе: у него несколько ткацких станков, мастерская выпускает костюмную ткань. Увы, возникают трудности с пряжей.

Они переключаются на пластиковые салфетки. На матрицу наносят узор, покрывают слоем пластмассы и запекают в печи. Имитация ручной работы — покупателям нравится. Но возникают трудности с полихлорвинилом.

Они переключаются на золотые пояски для платьев. Пояски нравятся покупателям еще больше, но финансовое управление требует платить пошлину за золотую фольгу. Трудности все множатся…

Мужа вызывают в милицию.

Речь идет не о налогах, пошлине или золотой фольге. На столе перед офицером лежат несколько пожелтевших листочков. Офицер пододвигает их поближе к мужу и любезным тоном предлагает ознакомиться.

Один листок — метрика Мойше Лузера Регенсберга. Второй — свидетельство о браке Мойше Лузера и Регины Рутенберг. Третий — заполненный бланк заказа на товар фирмы «Красное и белое».

Муж прикасается к листочкам очень осторожно, словно боится, что они рассыплются у него в руках, но офицер успокаивает его:

— Это старая хорошая бумага, пан Павлицкий, она много чего пережила… Так что же? — добавляет он со вздохом. — Не пора ли вернуться к настоящей фамилии, а, пан Регенсберг?

Они идут в паспортный стол. Им обещают выдать паспорта в течение недели, если в графе «национальность» они укажут «евреи»[37].

Они указывают и получают на руки листочки с заголовками «Dokument podróży», «Путевой документ» и «Titre de voyage». Ниже написано, что владелец этого документа не является польским гражданином, «владелец настоящего документа не является…», «le titulaire de ce titre…»

Пани Крусевич уже нет в живых, остается попрощаться только с Казимерой Шуберт.

Лилюся сидит в кресле, опираясь изуродованными артрозом руками о палку. С легким отвращением рассматривает путевые документы. Задумывается… Видно, размышляет, что бы подарить им на прощание.

— А медальон? — спрашивает она вдруг. — Тот, с Девой Марией… Ты его сохранила?

— Нет, — признается она.

— Ты потеряла медальон? С Девой Марией? — Лилюся смахивает слезинку — крохотную, но явственную. — А ты не помнишь, куда ты его задевала?

— Помню. В Освенциме задевала.

— В Освенциме, — повторяет Лилюся. — В Освенциме, ну да…

— Не плачь, — наставляет она Лилюсю. — Ты ведь знаешь — нам нельзя плакать…

Они снова в Вене.

Дочки учатся в институте, муж держит магазин джинсов. Она помогает ему: подает клиентам брюки. Одну за другой приносит молодому мужчине шестнадцать пар джинсов, тот примеряет и возвращает, примеряет и возвращает, семнадцатую все-таки покупает. Она желает ему хорошего отдыха и мечтает уйти из магазина джинсов навсегда. Уйти-то можно, но куда?

Усталые, они возвращаются домой. Не снимая пальто, муж ставит пластинку — душераздирающую погребальную еврейскую песню. Он садится в кресло, подпирает подбородок рукой и смотрит на фотографии. Увеличенными фотографиями увешаны все стены. Геля в розовой шляпе и в летнем платье с крупными розовыми цветами — фотограф раскрасил старое фото мягкими пастельными тонами. Халина в черно-белом варианте — зато не видно, как некрасиво у нее обесцвечены волосы. Отец в двух версиях — с бородой и без. У Туси — как всегда, задумчивой и спокойной — гладко зачесанные волосы с пробором и черный бархатный бант под белым воротничком. Шимек, Тусин сын, слишком серьезный для своих шести лет. И Зося, самая красивая из сестер. Они не успели познакомиться: Зося уехала во Львов, и следы ее затерялись.

— Что ты все сидишь? — спрашивает она мужа. — Что ты их разглядываешь? Пока они были живы, вы постоянно ругались.

— Неправда, — возражает муж, — ничего мы не ругались.

— Как это — не ругались? Когда я пришла к вам первый раз, ты злился на Халину.

— Перед Халиной я извинился. И даже, если ты помнишь, похвалил ее суп…

— Потому что я тебя попросила. Мы обедали, и ты сказал: «Какой вкусный суп, это ты приготовила?» Халина улыбнулась и ответила: «Я рада, что тебе нравится». Это я тебя шепотом уговаривала: похвали суп, похвали…

— Вот видишь. Я со всеми помирился и теперь могу предаваться отчаянию. Я хочу предаваться отчаянию, не мешай мне.

Младшая дочка знакомится с парнем, евреем из Швеции. Бросает свою польскую любовь, Славека Б., студента архитектурного, и уезжает со шведом. Они проводят каникулы в кибуце, а вернувшись, дочь заявляет родителям, что переезжает в Израиль.

— Эта страна все время воюет, — втолковывает она дочери.

— Это моя страна, — отвечает дочь.

— Твоего мужа заберут в армию.

— Ну что делать. Это его армия и его страна.

— Он может погибнуть! Ты что, не понимаешь, что его могут убить?!

— Убьют — значит, убьют. Значит, он погибнет за свою страну.

— Во время войны мне было столько лет, сколько тебе теперь, — говорит она дочери. — И для меня не было на свете ничего важнее, чем муж. Весь мир мог катиться в тартарары, только бы он остался жив. А ты что?

— А для меня есть вещи поважнее, — отвечает дочь. — Такие, за которые не жалко отдать жизнь.

Ей вспоминается разговор с Николь — о детях, которые не станут погибать ни за что ни про что. Должно быть, сама накаркала, с ужасом думает она.

Вторая дочь тоже переезжает в Израиль. В венской квартире они с мужем остаются вдвоем.

Жизнь их довольно однообразна.

Она встает первой. Засыпает кофе в кофеварку и ставит на стол две чашки. Будит мужа. Они идут на работу, продают джинсы. Возвращаются. Она готовит обед, муж сидит в кресле.

— Почему ты молчишь? — спрашивает она.

Муж говорит, что хочет помолчать.

— Ты снова думаешь о них.

— Нет, — говорит муж, — я думаю о себе.

— И что ты думаешь?

— Я размышляю.

— О чем?

Муж молчит. Да она и так знает: муж размышляет, должен ли он был пережить войну. Единственный из всей семьи. Почему именно он? Какой в этом смысл?

Он хорошо знает, отчего уцелел, — благодаря ей. Американцы его освободили, но не они его спасли. Удержали мужа на этом свете ее любовь, ее мысли, ее сила и ее молитвы.

(«Не говори ему, что он выжил благодаря тебе, — советовала Лилюся Шуберт. — Никогда не говори ему об этом…»)

— Если бы ты не выжил, не появились бы на свет наши дочери. У наших дочерей — лица твоих сестер. У кого были бы лица сестер, если бы ты погиб?

Муж молчит, а она хорошо знает: теперь он будет вспоминать сестер.

Она ложится спать, муж встает с кресла и садится за стол.

Наверное, пишет очередное объявление в израильскую, американскую или украинскую газету: «Ищу свою сестру, Зосю Регенсберг, девятнадцати лет, дочь Регины и Мойше Лузера. В последний раз ее видели во Львове…»

Он останавливается… Колеблется… Зачеркивает слово «девятнадцати», начинает считать… Наверно, удивляется… Шестидесяти? Не может быть…

Наутро она встает первой.

Заходит в кухню.

Тянется за кофе — банка стоит на полке над швейной машинкой.

На машинке с надписью «Зингер» лежит сложенный пополам листок бумаги.

Она засыпает кофе в кофеварку, ставит на стол две чашки, надевает очки и разворачивает листок. Письмо адресовано ей. Муж сообщает, что уходит навсегда. «Я ухожу и больше не вернусь. Буду платить тебе пятьдесят долларов в неделю. Обещаю также оплачивать счета за квартиру и телефон, при условии, что они не будут слишком большими. Желаю тебе всего доброго…»

В Израиле ей нравится.

Люди наперебой дают добрые советы: в автобусе подсказывают, где выйти, в магазине — что купить, на почте — какую открытку лучше послать на Новый год, а какую — на Рош ха-Шана. Каждый спрашивает, где она была во время войны, и каждому есть чем поделиться. Какая-то женщина, у которой она в Тель-Авиве спросила, где автовокзал, рассказывает о себе, потом о муже, который оказался в отеле «Польском»…

— А меня как раз из «Польского» забрали в Павяк, — говорит она.

— В Павяк? — восклицает женщина. — В Павяке сидел мой брат!

Они все стоят на улице, через час она спохватывается:

— Простите, так где все-таки автовокзал?

Она выслушивает чужие рассказы с искренним сочувствием: кто-то прятался в подвале, кто-то — в землянке, на чердаке, в шкафу или в стоге сена. Эти люди, конечно, перенесли множество испытаний, но довольно однообразных. Не то что она.

Она преисполняется уверенности, что об ее жизни можно написать книгу. Или даже снять фильм.

Удачное стечение обстоятельств: в иерусалимском аэропорту американцы снимают фильм об угнанном израильском самолете, при участии Элизабет Тейлор.

Она едет в аэропорт. Ее не пускают, она твердит офицеру, что должна немедленно переговорить с актрисой. Офицер хочет знать, о чем именно. О жизни. О которой будет снят захватывающий фильм, Тейлор могла бы сыграть в нем главную роль.

Офицер разглядывает цифры на ее предплечье.

— Там погиб мой отец, — говорит он.

— Вот видите, а я подошла к доктору Менгеле…

Офицер советует ей отложить разговор с кинозвездой и сначала заняться книгой — найти хорошего писателя.

Она много работает, ухаживает за стариками. Она терпелива. С профессором, бежавшим из Германии после «Хрустальной ночи», говорит низким голосом, по слогам (профессор глуховат, не воспринимает высокие звуки и длинные слова). Адвокату, который провел войну в Советском Союзе, рассказывает о Польше.

— Как часто вам меняли постельное белье? — допытывается адвокат.

— Где меняли белье?

— Ну в Освенциме. Что, небось редко меняли белье, да?

Отпуск у нее раз в году, всегда летом. Во время отпуска она занимается поисками хорошего писателя. Он должен быть немолод, знать, что такое война, и понимать, что такое любовь.

Сначала она находит одного немолодого писателя в Израиле.

Он соглашается, что ее жизнь достойна книги, но считает, что она должна написать ее сама.

— Это не так уж трудно, — уверяет он, — сейчас я вам объясню на примере. Вот вы везете в Вену табак. Входите в купе, ставите на полку черный лакированный чемодан, и тут появляется эсэсовец — высокий, очень красивый. Рядом с вашим черным чемоданом ставит свой, из желтой свиной кожи, и садится напротив. А может, встает у окна. Закуривает. Он явно кого-то ждет… — писатель умолкает.

— И что дальше? — спрашивает она.

— Откуда я могу знать? — возмущается писатель. — Это вы должны знать, а не я, я и так уже сказал слишком много.

— Скажите хотя бы, что у него в желтом чемодане, — требует она. — И кого он ждет у окна.

— А вот это тайна, — говорит писатель. — Ее нужно разгадать, в этом и заключается суть литературы…

Время от времени звонит из Вены муж. Дочкам.

— Отец звонил, — сообщает дочь.

— И что?

— Все в порядке. Чувствует себя хорошо, джинсы прекрасно расходятся…

— Обо мне спрашивал?

— Нет.

— А ты обо мне говорила?

— Он же не спрашивал.

Следующий писатель живет во Франции.

Она рассказывает ему о своей необыкновенной жизни.

— Доктор? — восклицает писатель. — Я его знаю. Он прятал меня и мою жену. И еще переводчицу немецкой поэзии. Вы должны его простить…

— Простить?! Обнадежил, обманул, обокрал. Я должна ему простить, потому что он кого-то спасал?

— Он меня спасал, — повторяет писатель.

(Он не напишет о ней книгу. Его интересуют собственные истории, а не чужие.)

Польскому автору[38] она предлагает неплохой гонорар. Получившаяся книга ее разочаровывает. Слишком мало в ней чувств. Слишком мало любви, одиночества и слез. Слов слишком мало. Всего слишком мало, ну просто всего!

Муж переносит инфаркт.

У него развивается стенокардия. Усиливается депрессия.

Он соглашается провести вместе отпуск.

Раз в два года бывшие узники концлагерей имеют право на бесплатное лечение в немецком санатории. Их обследует специальный врач и, если сочтет заболевание следствием нацистских преследований, дает направление. Не каждая болезнь может быть следствием нацистских преследований — болезни сердца, например, не рассматриваются. В отличие от депрессии. Врач пишет, что рекомендуется смена обстановки (новая обстановка в подобных случаях творит чудеса!), и они едут в санаторий.

Санаторий на берегу озера, вокруг парк, из окон видны горные вершины, очень красиво. Они гуляют. Плавают на катере. После обеда сидят на террасе кафе, играют в карты, в реми-бридж, которому отец научился в Сопоте. (Он ездил в Сопот несколько раз в год, опробовал в казино свою новую систему выигрывания в рулетку. Каждый раз оказывалось, что система требует доработки, но реми-бридж домашним понравился, и они охотно играли в него всей семьей.)

Они возвращаются в Вену.

Муж плохо себя чувствует, врач диагностирует воспаление легких.

Муж в больнице. Много спит. Проснувшись, говорит:

— Пожалуйста, зайди к Сохачевскому. Скажи ему, где я, пусть зайдет.

— Кто это — Сохачевский? — спрашивает она.

— Ну что ты, не знаешь? Муж Гумы.

— А кто такая Гума?

— Да что с тобой? Тетя Гума, сестра моей мамы!

— А где живут Сохачевские?

— Боже мой, ну где они могут жить? Рядом с нами, на Поморской.

— Здесь нет Поморской. Мы в Вене.

— В Вене, — повторяет за ней муж и начинает плакать. — Послушай, — говорит он с укором. — Ты в последнее время не жила дома — можно узнать, в чем дело?

— Ты не хотел быть со мной.

— Что ты несешь? Я не хотел?

— Ты оставил письмо. Оно лежало на швейной машинке.

— Что-то такое я припоминаю… Но ты уверена, что письмо было адресовано тебе?.. Ну ладно, — не сдается муж, — мы в Вене, но позвонить-то ты можешь? Кому-кому… я же тебе говорю — Сохачевскому. Спроси только, стал ли он уже раввином. И в какой общине. Мы бы его навестили.

— Я не знала, что Сохачевский собирается стать раввином.

— Никогда ты ничего не знаешь, — теряет терпение муж. — Он всегда об этом мечтал. Всю жизнь просидел над Торой, мечтал стать ребе где-нибудь в провинции, в спокойном городке…

— Так я должна узнать, где он — этот спокойный городок, в котором Сохачевский стал раввином? Ты этого хочешь?

— Вот именно, — успокаивается муж. — Это ведь так просто.

— Какая ты красавица! — сияет муж при виде младшей дочери. — Я так соскучился… А Шимека ты не привела?

Из-за дегенерации сетчатки у нее проблемы со зрением. Есть две формы такой дегенерации — сухая и влажная. Влажную можно оперировать лазером, но у нее как раз сухая. Она различает только контуры предметов, да и те все больше расплываются, как в тумане.

Проблемы с позвонками поясничного отдела — она не может ходить.

Проблемы с коленными суставами — они сильно деформированы.

У нее дрожат руки. Ноги тоже дрожат — и ступни, и пальцы. Причем по разным причинам: ступни — из-за болезни Паркинсона, а пальцы ног — из-за мозговых изменений. А может, от неизлечимого заболевания мышц.

Телевизор работает, хотя она практически ничего не видит. Звук включен, хотя иврита она не знает. Русская сиделка рассказывает, что происходит на экране.

— Ого, — говорит она, — что-то случилось, люди бегут…

— Теракт?

— Ну да, теракт, вон скорая едет. Знаете что? Она как раз тут едет, это же наша набережная… Господи, да вон же наш ресторан показывают…

Она нащупывает костыль, поднимается с кресла, в густом молочном тумане пытается разглядеть взорванный ресторан.

— Девушку ведут, — сообщает сиделка. — Женщина плачет — верно, мать. Нет, не мать… О, вот теперь точно мать…

Звонит телефон.

— Бабушка? — это одно из немногих польских слов, которые знают ее внучки. — Ани беседер[39].

Она вздыхает с облегчением: беседер. Это одно из немногих слов на иврите, которое она понимает. Все в порядке.

— Все в порядке? — спрашивает русская сиделка. — Все беседер?

Младшая дочка собирается в Польшу (Славек Б., ее первая большая любовь, проектирует памятник, просит ее помочь).

Памятник хотят установить в Лодзи, на станции, которая называлась Радегаст. Здесь лодзинских евреев сажали в товарные вагоны и увозили в Хелмно-на-Нере, в Освенцим и другие лагеря.

Младшая дочка расспрашивает о лодзинском гетто — она ведь видела его, проезжала на трамвае.

— Люди носили желтые звезды…

— Это я знаю, — говорит дочка.

— На улицах было немноголюдно… Почти пусто…

— Почему? — спрашивает дочка. — Туда же согнали двести тысяч человек.

— Вот именно, — соглашается она. — Мне это тоже показалось странным. А редкие прохожие стояли и смотрели на меня. Да что я говорю… это они, конечно, на трамвай смотрели…

Младшая дочка разглядывает снимки, сделанные фотографом Хенриком Россом. Он работал в юденрате[40], поэтому у него были фотоаппарат и пленка. Росс закопал в землю три тысячи негативов, которые пережили войну. Он выступал свидетелем на процессе Эйхмана. Судья показывал снимки и спрашивал, что на них изображено, а свидетель объяснял. Например: что изображено на фото номер Т-224, где дети роются в земле? Свидетель объяснял, что дети ищут картошку. По распоряжению властей перемерзшую, гнилую картошку хлорировали и закапывали. Дети об этом знали — выкапывали и ели. На фото Т-225 изображены люди, умершие от голода. Одни от голода пухли, от других оставались кожа да кости, объяснял свидетель. На Т-226 — люди, ожидающие депортации. Т-227 — то же самое. Т-229 — то же самое. Две или три сотни человек стоят в очереди в вагоны. Т-233 — семья, садящаяся в вагон: отец, мать и двое детей. Депортация означала смерть, добавил свидетель. Куда их депортировали? — спросил генеральный прокурор. В Хелмно, ответил свидетель. Прокурора интересует, при каких обстоятельствах была сделана фотография Т-234. Оказывается, в самом Радегасте. Знакомые, работавшие на станции, провели свидетеля внутрь и заперли на складе цемента. Он пробыл там с шести утра до семи вечера. Слышал крики. Видел, как расстреливали тех, кто сопротивлялся. Как уходили поезда с людьми. Все это он наблюдал через небольшое отверстие в стене. Через это отверстие и была сделана фотография Т-234 и еще несколько. На Т-236 — место, где заканчивалась территория гетто и начиналась дорога на Радегаст, а на Т-237 — идущие по этой дороге люди. Судья спросил защитника господина Серватиуса, есть ли у него вопросы к свидетелю. У господина Серватиуса вопросов не было. Судья поблагодарил Хенрика Росса за свидетельские показания.

Младшая дочь приезжает в Польшу. Они со Славеком Б. осматривают деревянное станционное здание, рельсы — настоящие (по ним и сегодня идут поезда), настоящий товарный вагон. Славек Б. хочет поставить гигантские мацевы[41] с названиями лагерей и высокую переломленную колонну. В еврейской символике такая колонна означает оборвавшуюся человеческую жизнь. На колонне — пятая заповедь: «Не убий». Между станцией и пятой заповедью — туннель, в котором будут выставлены вещи, оставшиеся от лодзинских евреев. Очки, ключи от квартир, фотографии — и фамилии, десятки тысяч фамилий. Дочь покупает тетрадь — на всякий случай, вдруг придется что-нибудь записывать.

Марыся, жена Славека Б., встречает их на вокзале. Стол уже накрыт к ужину, сын Марыси и Славека режет помидоры для салата. Марыся и младшая дочь садятся поболтать вдвоем. Сын зовет — пора делать соус для салата. Марыся бегает в кухню и обратно. Хочет что-то попробовать — готово ли? — то ли соус, то ли мясо. В спешке кусочек попадает не в то горло. Приезжает скорая. Врачи пытаются спасти Марысю. Но Марыся умирает.

Если бы не табак и не Вена (эта мысль будет приходить ей в голову все чаще), она погибла бы в подвале вместе со своей матерью.

Если бы она не бежала из Губена, то умерла бы от тифа вместе с Янкой Темпельхоф.

Если бы младшая дочка не поехала в Польшу…

Если бы не этот ужин…

Если бы Марыся не стала пробовать…

Если бы не памятник…

Если бы не лодзинское гетто…

Младшая дочь записывает в тетрадь имена Сохачевских. Это была большая семья, в туннеле они значатся в нескольких списках. В Хелмно-на-Нере увезли супругов Меера и Песю, их дочерей Толю и Голду и внука, младенца Ицека. Чуть позже уехали Ривка с братом Мойше, сестрой Рухлей и двумя дочками-близнецами, Ханой и Любой. И еще Давид с тремя внуками — Рохной, Хаей и Давидом.

Младшая дочь не знает и никогда не узнает, был ли кто-то из этих мужчин мужем тети Гумы. И стал ли он раввином. И успел ли осесть в тихом спокойном городке.

В день ее рождения дети устраивают праздничный обед. Собираются все: дочери, внучки, зять, нет только внучки-солдата — не дали увольнительную. Внучка стоит сейчас на каком-то пограничном посту. Впускает в Израиль палестинцев. Каждый палестинец заверяет внучку, что идет на работу, а она должна угадать, кто действительно собирается работать, а кто способен взорвать себя вместе с автобусом, рынком или рестораном.

Ей бы хотелось дать внучке какой-нибудь совет — не на предмет палестинцев, а вообще. И ее приятелю-студенту тоже. Он стоит у металлоискателя. Это самая опасная работа во всем Израиле, потому что в случае теракта такой человек погибает первым. Ей хочется дать несколько полезных советов всем собравшимся за ее столом — советов, как выжить. Уж что-что, а это она умеет. Она — без преувеличения — выдающийся специалист по выживанию.

Она сидит на почетном месте.

Все с нею очень заботливы, вот только она не видит их и к тому же не понимает, потому что родные и гости разговаривают на иврите. Время от времени они спохватываются и переходят на английский. Пускай она что-нибудь скажет, она ведь учила язык целых три месяца.

— Даже если ошибешься, ничего, — подбадривает ее внук.

Вообще-то она и без ошибок может.

— High above the city, on a tall column, stood the statue of the Happy Prince… Оскар Уайльд, — добавляет она гордо. — У меня был великолепный учитель (wonderful English teacher), но через три месяца…

Она не знает, как сказать по-английски «повесился», они этого не проходили. Ну и хорошо: учитель, который столовался у пани Шварцвальд, — неподходящая тема для праздничного стола. Впрочем, как и сама пани Шварцвальд. (А как по-английски «яд»? Она тоже не помнит.)

— Так что случилось через три месяца? — спрашивает внук.

— Ничего, учитель отказался от уроков.

— Жалко, — говорит внук.

Так вот, советы. Выдающийся специалист по выживанию хочет дать своим родным ценные указания. Все они опробованы на себе, основаны на богатом личном опыте.

Например:

следует покрасить волосы,

следует изменить голос,

следует смотреть спокойно и уверенно,

не следует ставить сумочку по-еврейски, отжимать тряпку по-еврейски, молиться Деве Марии по-еврейски,

следует заключить с Господом Богом договор,

следует добросовестно соблюдать условия этого договора,

следует слушаться даймониона, следует…

— Бабушка, почему ты смеешься? — спрашивает внук.

Они снова переходят на иврит. Кажется, обсуждают Славека Б. и стоит ли младшей дочери перебираться в Польшу. Славек Б. просит, но она не хочет расставаться с детьми. У нее четыре дочери, кстати, — поразительно похожие на тех четырех сестер.

Она начинает считать — в уме, по-польски.

Две тысячи пять минус тысяча девятьсот сорок два… и прибавить тридцать один… сколько получается? Девяносто четыре? Матерь Божья, Геле было бы столько?! Тогда Тусе девяносто два… А Шимеку? Ничего себе, семидесятилетний Шимек!

[42]

Она сидит во главе стола. Где всегда сидела мать… Отец должен сидеть напротив. Хочется надеяться, он не стал бы рассказывать о женских улыбках. Уж лучше бы о новом цвете спектра. А еще лучше — пускай объяснит, как можно было взять и пойти к ним. К немцам! Добровольно!

[43]

Почему никто ее не послушал?

Если бы мать не ушла из сторожки…

Если бы Халина не доверилась чужому мужчине…

Если бы отец не пошел к немцам…

Если бы они не гремели посудой…

Если бы Янка Темпельхоф не осталась в Губене…

[44]

— А если бы твой Шайек чуть раньше поехал за своими сестрами? Разве ты не могла ему подсказать: поезжай к ним, надо бежать?..

Кто это говорит? Муж Гели? Так он и сам мог подсказать своей жене. Своей светловолосой жене… Зато Геля не дожила до этих абсурдных девяноста лет, осталась загорелой, красивой, с длинной изящной шеей… К ее светлым волосам идет загар. С такими волосами, с такими голубыми глазами — ах, Геля, Геля, что же ты…

Муж просил ее не осуждать его сестер.

Она не осуждает, она просто спрашивает.

У нее тоже есть несколько вопросов.

И потом, Геля на нее не в обиде, просто хотела бы узнать…

— Что узнать, Геля?

— Как там было, в Павяке? — спрашивает Геля. — Ты правда тогда отвернулась?..

Ведь мать вовсе не упрекает ее за Павяк, наоборот, невестка мудро поступила, очень мудро, но все же (это уже мать спрашивает) нельзя ли было…

— Я знаю, это было непросто, но разве ты не могла перевезти в Вену Халину с отцом?

— Не могла, у меня не было денег…

А если и были, то для него — я его спасала…

Его… Для него… Он…

— Помни, не надо говорить ему, что он уцелел благодаря тебе…

Кто это говорит? Лилюся?

— Но, Лилюся, ведь именно благодаря моим молитвам, мыслям, силе, вере… благодаря всему этому он и выжил!

— Ну и что? А он вот взял и ушел. Бросил тебя. Оставил твой червонный король письмо — и был таков…

Кто? Кто это говорит?!

Да ведь я его в себе носила, как носят под сердцем ребенка. Моя ли это вина? В ответе ли беременная женщина за свой живот?

[45]

На высокой колонне, над городом, стояла статуя Счастливого Принца (англ.).

Рынок в Варшаве.

Паллотинцы — католическая конгрегация апостольской жизни, основанная святым Викентием Паллотти в 1846 году и призванная вести миссионерскую деятельность среди неверующих.

Варшавское вооруженное восстание 1 августа — 2 октября 1944 года, в котором погибло около 200 тысяч человек, — трагическая акция польского Сопротивления. После капитуляции польских сил фашисты целенаправленно, квартал за кварталом, бомбили город, превратив его в руины.

Восстание в Варшавском гетто весной 1943 года было, по существу, первой попыткой еврейского вооруженного сопротивления во Второй мировой войне. Оно продолжалось месяц — с 19 апреля по 16 мая, семь тысяч человек было убито, еще шесть тысяч сгорели заживо, когда гетто подожгли фашисты; оставшиеся в живых были отправлены в Треблинку.

Варшавская тюрьма, во время немецкой оккупации — главный тюремный центр польского генерал-губернаторства.

Отдельный кабинет (в ресторане).

HASAG (от Hugo Schneider Aktiengesellschaft Metalwaren-fabrik) — немецкий военный концерн, использовавший преимущественно труд узников концлагерей.

На Аллее Шуха находилось варшавское управление гестапо.

Складское хозяйство, где хранились личные вещи заключенных.

Заключенные-функционеры: интернированные, занимавшиеся внутренней охраной, и надзиратели из числа узников.

Склад с вещами убитых евреев в Освенциме (лагерный жаргон).

Охранник на железной дороге (от нем. bahnschutz).

Пройдемте со мной (нем.).

Роман немецкого писателя Бернхарда Келлермана (1906, польский перевод — 1909).

Очаровательная (фр.).

Военнопленный (нем.).

Биржа труда (нем.).

В Лицманштадт была переименована Лодзь в период немецкой оккупации.

Город на юге Польши, главная достопримечательность которого — знаменитые соляные копи.

Военно-строительная организация, действовавшая в Германии и на оккупированных территориях во времена Третьего рейха.

Естественно (фр.).

Счастливого пути (фр.).

Каждый блок в лагере был разделен на штубы (от немецкого Stube — комната), за порядок в которых отвечали штубовые.

От немецкого Faß — бочка.

Кровь… в крови кислород… (нем.)

В античной философии — нечто вроде ангела-хранителя, олицетворение внутреннего голоса человека.

Что вы здесь делаете? (нем.)

Все на улицу! Все внутрь! (нем.)

Продовольствие (нем.).

Снабжение (нем.).

Сестра (нем.).

Курсивом выделены слова и фразы, данные в польском тексте по-русски.

Мой муж (англ.).

Да-да (англ.).

Немецкое приветствие.

Весной 1968 года в Польше была развернута широкомасштабная антисионистская, а по сути антисемитская кампания. Поводом стали массовые волнения студентов после того как власти запретили постановку «Дзядов» Мицкевича в Национальном театре из-за ее якобы антирусской и антисоветской направленности, а причиной — тогдашний политический кризис в Польше. Митинги протеста и забастовки не просто подавляли, но преподносили как «сионистский заговор». Всюду раздавались призывы очистить Польшу от евреев-сионистов, публиковались списки с указанием настоящих имен и фамилий, на собраниях осуждали происки сионистов и их союзников — польских интеллектуалов. В результате были уволены с работы тысячи людей, около 20 тысяч человек — две трети польских евреев — покинули страну.

О «польском авторе» и Изольде Р. я писала в репортаже «Роман для Голливуда» («Гипноз», Краков, 2002). Его можно считать наброском к этой книге. (Прим. автора).

Я в порядке (иврит).

Еврейский административный орган самоуправления, создаваемый по инициативе немецких оккупационных властей.

Мацева — надгробие над еврейским захоронением в виде вертикальной стелы с эпитафией и символическими рельефами.

— Как было в Индии?

— Замечательно. После службы в армии нет ничего лучше. Просто физически ощущаешь, что все можешь, что тебе все позволено…

— А в чем фокус с волосами? Бритая ты ощущала себя свободнее?

— Да, как ни странно… Мне теперь так трудно вернуться — к волосам, к учебе, к дисциплине. Индия по ночам снится… (иврит)

— Что это за рыба?

— Наверняка прудовая. Теперь всюду искусственно разводят…

— Ты умеешь готовить гефилте фиш? Я когда-то делала. Главное — выпотрошить рыбу так, чтобы желчь не разлилась. И еще муки из мацы не переложить… (иврит)

— Нет, я не поеду. Я решила, и больше меня не спрашивай.

— Ты ведь любишь его.

— Ну пожалуйста, не приставай ко мне.

— Ты могла бы жить часть года с ним, а часть — здесь, с детьми.

— Нет, не могла бы. Я не могу по частям. Я могу только целиком и полностью. И пожалуйста… (иврит)

— Мы поставили на берегу моря большую деревянную статую в память о нашем друге (он утонул в этом море, спасая ребенка). Потом подожгли ее. Вечер, море, музыка и огонь. Пылающее дерево разверзлось, и оттуда показался человек. Все замерли: человек в пламени? Это, конечно, был не человек, а фигура из пластика или папье-маше, но впечатление ошеломляющее. Представляете? Человеческая фигура в огне, на фоне моря… (иврит)