Первые пять лет своей жизни Альма Уиттакер и вправду была не более чем пассажиром в этом мире, как и все мы в столь раннем детстве, и потому рассказ о ней пока нельзя считать ни наполненным событиями, ни сколько-нибудь любопытным; отметим, впрочем, что ранние годы этой ничем не примечательной девочки не были омрачены болезнью или какими-либо происшествиями, а росла она в окружении роскоши, почти неслыханной в Америке тех времен, даже в богатой Филадельфии. История о том, как отец Альмы стал обладателем столь внушительного состояния, достойна упоминания на этих страницах, тем более что надо чем-то занять себя, пока маленькая Альма растет и не представляет для нас большого интереса. Ведь и в 1800 году, а раньше и подавно, нечасто можно было встретить человека бедного по рождению и почти безграмотного, который стал бы богатейшим жителем города, а уж методы, при помощи которых Генри Уиттакер достиг процветания, безусловно, представляют интерес — хотя, пожалуй, благородными их не назовешь, в чем он сам признавался.

Генри Уиттакер родился на свет в 1760 году в городишке Ричмонд, что стоит на Темзе совсем рядом с Лондоном, вверх по течению. Он был младшим сыном бедных родителей, у которых и без того детей было на пару душ больше, чем надо. Рос Генри в двух комнатах с земляным полом, крыша в их доме была почти не дырявая, ужин на плите варился почти каждый день, мать не пила, отец не лупил домочадцев — одним словом, по меркам тех времен, по сравнению с другими, жили они, можно сказать, шикарно. У матери был даже свой клочок земли за домом, где она растила живокость и люпины — для красоты, прямо как благородная дама. Спал Генри у стенки, а за ней был свинарник; так он и рос, и не было в его жизни ни дня, когда бы он не стыдился своей нищеты.

Быть может, его удел не был бы ему так противен, если бы он не видел вокруг богатства, рядом с которым его собственное существование казалось убогим. Но дело в том, что в непосредственной близости от Генри жили не просто богачи, а особы королевской крови. В Ричмонде был дворец, а при дворце — увеселительные сады, известные под именем Кью. Их со знанием дела разбила принцесса Августа; она привезла с собой из Германии целую свиту садовников, с усердием взявшихся за преображение диких и скромных английских лугов в искусственный ландшафт, достойный королей. Ее маленький сын, будущий король Георг III, проводил здесь летние каникулы. А взойдя на престол, решил превратить Кью в ботанический сад не хуже любого парка с континента. По части ботаники англичане, засевшие на своем холодном, промозглом и обособленном острове, плелись в хвосте у всей Европы, и Георг III намеревался это изменить.

Отец Генри служил в Кью садоводом. Это был человек неприметный, но хозяева его уважали, насколько вообще возможно уважать неприметного садовода. У мистера Уиттакера был дар обращения с плодовыми деревьями, к которым он относился с глубоким почтением. («В отличие от остальных, эти благодарят землю за труд», — частенько говаривал он.) Однажды он спас любимую королевскую яблоню — срезал черенок больного дерева, привил к более крепкому побегу и хорошо обмазал глиной. На новом месте черенок заплодоносил в тот же год, а вскоре яблоки уже таскали ведрами. За это чудо сам король прозвал мистера Уиттакера Яблочным Магом.

Несмотря на свои таланты, Яблочный Маг был человеком бесхитростным, а жена его — тихоней. Но каким-то образом этим двум людям удалось произвести на свет шестерых редкостных смутьянов и дебоширов. Одного их сынка прозвали «ричмондским кошмаром»; двое других погибли в пьяных драках. Младшенький, Генри, был, пожалуй, хуже их всех, хотя, наверное, по-другому и быть не могло — как бы он иначе выжил, с такими-то братьями? Он был упрямой и живучей бестией, тщедушным, но вертким плутом, сносил побои братьев без единого писка и ничего не боялся. Другие знали об этом и частенько испытывали его, подначивая на всякие рисковые дела. Даже в одиночку Генри был падок на опасные эксперименты: жег костры, где не положено, бегал по крышам и подсматривал за замужними дамами и был грозой всех окрестных ребятишек младше себя. Никто б не удивился, узнав, что он шмякнулся с колокольни или утонул в Темзе, но по чистой случайности этого не произошло.

Однако, в отличие от братьев, было у Генри одно качество, делавшее его не совсем безнадежным. Точнее, два: во-первых, он был умен и, во-вторых, интересовался деревьями. Было бы преувеличением сказать, что деревья порождали у него глубокое почтение, как у отца, но интерес они вызывали, поскольку в его убогом мире уход за ними был одной из немногих вещей, которой он мог научиться, а по опыту Генри знал, что люди, которые чему-то в жизни научились, имеют преимущество над остальными. И если человек не хочет в скором будущем отдать концы (а Генри не хотел) и намеревается в итоге достигнуть процветания (а Генри намеревался), то нужно учиться всему, чему только можно. Латынь, чистописание, стрельба из лука, верховая езда, танцы — все это было ему недоступно. Но у него были деревья и был отец, Яблочный Маг, терпеливо взявшийся учить сына.

Так Генри узнал все об арсенале прививальщика — глине, воске, садовых ножах; о тонкостях трубкования, прививания глазком и в расщеп, высаживания и обрезки умелой рукой. Он выучился пересаживать деревья по весне, когда земля плотная и пропитана влагой, и по осени, когда земля рыхлая и сухая. Теперь он знал, как подвязывать и укрывать абрикосы, чтобы защитить их от ветра, как растить цитрусовые в оранжерее и окуривать крыжовник, чтобы избавиться от ложномучнистой росы, когда удалять больные ветки у инжира, а когда оставить как есть. А еще как ободрать ветхую кору со старого дерева до самой земли без излишней сентиментальности и пустых сожалений, чтобы дерево ожило и плодоносило еще с десяток лет.

Генри многому научился у отца, хоть и стыдился старика: тот казался ему слабым. Допустим, мистер Уиттакер и впрямь Яблочный Маг, так почему уважение короля не сделало его богатым? Люди куда глупее и те сумели разбогатеть, и таких было немало. Как вышло, что Уиттакеры по-прежнему жили вместе со свиньями, хотя совсем рядом раскинулись великолепные зеленые дворцовые лужайки и на улице Фрейлин выстроились роскошные дома, где служанки королевы спали на французских шелковых простынях? Однажды Генри взобрался на самую верхушку аккуратно подстриженной живой изгороди и увидел в саду даму в платье цвета слоновой кости, которая упражнялась в выездке на снежно-белой лошади, а слуга тем временем играл на скрипке для ее увеселения. Вот какая жизнь текла совсем рядом, в его родном Ричмонде, а у Уиттакеров тем временем не было даже половичка.

Но отец Генри никогда не стремился к обладанию прекрасными вещами. Тридцать лет он получал одно и то же пустяковое жалованье и ни разу не потребовал повышения, ни разу не пожаловался, что приходится работать на улице в самую пренеприятную погоду, да так много, что здоровье его было уже давно подорвано. Всю жизнь мистер Уиттакер осторожничал, особенно с теми, кто стоял выше его, а он любого считал выше себя. Он взял за правило никогда никому не досаждать и не извлекать выгоду, даже если такая возможность была под носом — бери и урывай, сколько влезет. Он и сына учил: «Генри, не зарывайся. Больше одного раза овцу не убьешь. Но ее можно стричь каждый год — так и поступают осмотрительные люди».

С таким безвольным тюфяком-отцом Генри Уиттакеру в жизни оставалось надеяться лишь на то, что удастся урвать своими руками. «Человек должен иметь деньги, — стал твердить себе мальчик, когда ему было всего тринадцать. — Он должен убивать по овце в день».

Но где найти столько овец?

Тогда-то Генри Уиттакер и начал воровать.

В семидесятые годы восемнадцатого века сады Кью превратились в ботанический Ноев ковчег. Их коллекция растений насчитывала тысячи видов, и каждую неделю поступали новые экземпляры — гортензии с Дальнего Востока, магнолии из Китая, папоротники с островов Вест-Индии. Кроме того, в Кью появился новый, весьма амбициозный управляющий, сэр Джозеф Бэнкс. Он только что вернулся из триумфальной кругосветной экспедиции на борту судна «Индевор» под командованием капитана Кука, где служил главным ботаником. Бэнкс работал без жалованья (потому что его интересовала лишь слава Британской империи, хотя кое-кто считал, что он не прочь был прославиться и сам, ну, может, самую малость) и отличался неукротимой страстью к коллекционированию растений, а все ради того, чтобы создать поистине великий национальный ботанический сад.

О, сэр Джозеф Бэнкс! Этот красавец, этот беспринципный, амбициозный, азартный авантюрист! Он был полной противоположностью отца Генри Уиттакера. Полученное в двадцать три года громадное наследство — шесть тысяч фунтов ренты в год — сделало его одним из богатейших людей в Англии. Он также был одним из красивейших людей в стране, хотя некоторые готовы были с этим поспорить. Бэнкс мог бы провести жизнь в праздной роскоши, но решил стать отважным натуралистом-первооткрывателем, причем ради этого не поступился и каплей привычного шика и великолепия. Львиная доля стоимости первой экспедиции капитана Кука была оплачена из кармана Бэнкса; взамен капитан, несмотря на нехватку места, позволил ему взять на корабль двух чернокожих слуг и двух белых, второго ботаника, научного секретаря, двух художников, одного подмастерье и пару итальянских борзых. Приключение Бэнкса длилось два года, и он провел это время, соблазняя таитянских принцесс, танцуя голышом на пляжах с дикарями и глядя, как юным туземкам в лунном свете татуируют ягодицы. Домой он привез таитянина по имени Ормаи, который стал его комнатной зверушкой, а также около четырех тысяч черенков. И почти о половине этих видов растений науке не было известно ничего. Сэр Джозеф Бэнкс был самым знаменитым и импозантным мужчиной в Англии, и Генри им восхищался.

Но это не помешало ему у него красть.

Все дело в том, что у Генри была такая возможность, и грех было ее упускать. В научных кругах Бэнкс прославился не только как великий коллекционер растений, но и как большой скупердяй. В ту культурную эпоху джентльмены, чьей профессией была ботаника, обычно безвозмедно делились своими находками друг с другом — но не Бэнкс. В Кью приезжали профессора, садовники и коллекционеры со всего мира, и все они, естественно, надеялись разжиться семенами, черенками и образцами из обширного гербария Бэнкса, однако сэр Джозеф всем отвечал отказом.

Юный Генри восхищался неуступчивостью Бэнкса (будь в его распоряжении такие сокровища, он тоже не подумал бы ими делиться), но вскоре в недовольных лицах отвергнутых иностранных гостей узрел свой шанс. Он поджидал их за оградой ботанического сада и ловил в тот момент, когда они выходили из Кью; бывало, при этом они проклинали сэра Джозефа на французском, немецком, голландском или итальянском. Генри приближался к ним, спрашивал, какие образцы джентльменам хотелось бы получить, и обещал раздобыть их к концу недели. При себе у него всегда были записная книжка и плотницкий карандаш; если джентльмены не знали английского, он просил их зарисовать нужные экземпляры. Все они были превосходными художниками-натуралистами, так что описать необходимое не составляло труда. А когда спускалась ночь, Генри проникал в оранжереи, прошмыгнув мимо служителей, чьей задачей было поддерживать огонь в больших жаровнях холодными вечерами, и крал образцы на продажу.

Его заказчики едва ли нашли бы кого-нибудь, кто бы справился с этой работой лучше. Генри мог отличить один вид растения от другого и сохранить черенки, не загубив их; он примелькался в Кью, так что появление его там не вызывало подозрений, а еще поднаторел заметать следы. Да и сон был ему как будто не нужен. Весь день он помогал отцу в плодовом саду, а всю ночь промышлял воровством. Он крал редкие виды растений, ценные экземпляры: венерины башмачки, тропические орхидеи и плотоядные чудо-цветы из Нового Света. А иллюстрации растений, сделанные именитыми ботаниками, хранил и изучал до тех пор, пока не смог отличать друг от друга тычинки и лепестки всех цветов в мире.

Как все хорошие воры, Генри всегда заботился о своей безопасности. Никому не доверял свой секрет, а выручку закапывал в тайниках по всему саду — их у него было несколько. Он не потратил ни фартинга, оставив серебро лежать в земле до поры по времени, как хорошие корневища. Ему хотелось накопить побольше, чтобы потом внезапно оказаться обладателем крупного состояния и заслужить право стать обеспеченным человеком.

Через год у него появилось несколько постоянных заказчиков. От одного из них — это был старый селекционер орхидей из Парижского ботанического сада — мальчик впервые в жизни услышал слова одобрения. «А ты способный маленький пройдоха!» — сказал тот. Через два у Генри образовалось процветающее торговое предприятие: он продавал растения не только серьезным ботаникам, но и многим обеспеченным лондонским аристократам, мечтавшим заполучить экзотические виды для своих коллекций. Через три он занялся незаконной переправкой образцов во Францию и Италию; он искусно обкладывал черенки мхом и заливал воском, чтобы те не погибли в дороге. А по прошествии этих трех лет Генри Уиттакера поймали, и сделал это его отец.

Однажды ночью мистер Уиттакер, который обычно спал крепко, заметил, что его сын после полуночи вышел из дома. Тут в сердце его закрались инстинктивные отцовские подозрения, и он проследовал за мальчишкой до самой оранжереи, где и увидел, как тот отбирает, крадет и бережно упаковывает образцы. Чрезмерная осторожность выдала Генри с головой.

Отец Генри был не из тех, кто бьет своих сыновей, даже если они это заслужили (а такое случалось нередко), и в ту ночь он Генри бить не стал. Он также не обвинил его в глаза. Генри даже не понял, что его застукали. Но мистер Уиттакер сделал кое-что похуже. На следующее утро первым делом он попросил сэра Джозефа Бэнкса о личной аудиенции. Скромные малые вроде Уиттакера нечасто удостаивались права просить о встрече с человеком столь высокородным, как Бэнкс, однако отец Генри, прослужив почти тридцать лет верой и правдой, пользовался уважением в Кью, и потому ему позволили нарушить покой сэра Джозефа, тем более что прежде он никогда об этом не просил. Пусть он был старым человеком, да и небогатым, но он спас любимое дерево короля, и его звали Яблочным Магом — этот титул и послужил ему пропуском в кабинет Бэнкса.

Мистер Уиттакер явился к Бэнксу чуть ли не на коленях, низко склонив голову, с видом святого раскаяния. Он рассказал постыдную историю о преступлении сына и поделился своими подозрениями о том, что Генри, возможно, ворует в Кью уже не первый год. А в качестве наказания предложил подать в отставку, лишь бы парня не арестовали и не причинили ему вреда. Яблочный Маг пообещал увезти семью из Ричмонда, чтобы имя Уиттакеров не позорило больше ни Кью, ни сэра Бэнкса.

Бэнкс поразился небывалой честности садовника, на его предложение подать в отставку ответил отказом и велел послать за Генри. Этот поступок также был не из тех, что случаются каждый день. Сэр Джозеф Бэнкс крайне редко принимал у себя в кабинете неграмотных садовников, а уж шестнадцатилетних отпрысков этих неграмотных садовников и подавно. Возможно, ему стоило, недолго думая, вызвать кого следует, чтобы мальца арестовали. Однако воров в те времена наказывали жестоко, и детишки куда младше Генри шли на виселицу за дела куда менее серьезные. Хотя коллекции Бэнкса был нанесен большой урон, он сочувствовал отцу воришки и решил сам разобраться, в чем проблема, прежде чем посылать за констеблем.

Проблемой, взглянувшей на сэра Джозефа с порога его кабинета, оказался долговязый рыжий паренек с плотно сжатыми губами, водянистыми глазами, широкими плечами и впалой грудью, чья бледная кожа уже успела огрубеть от постоянного столкновения с ветром, солнцем и дождем. Мальчишка явно недоедал, но роста был высокого, с большими руками; Бэнкс видел, что из него однажды может вырасти крупный детина, если кормить его получше.

Генри не знал, зачем его вызвали в контору Бэнкса (его отыскал старый садовник, немец, и велел явиться к управляющему — мол, тот хочет видеть его один на один), но мозгов у него всегда хватало, поэтому он заподозрил худшее и был весьма напуган. Лишь благодаря своему ослиному упрямству он сумел войти в кабинет Бэнкса, пересилив дрожь.

А кабинет это был, прямо скажем, великолепный! И как роскошно был одет сам Джозеф Бэнкс, представший перед Генри в великолепном парике и костюме из блестящего черного бархата, с начищенными пряжками на туфлях и в белых чулках. Еще с порога Генри приметил элегантный письменный стол из красного дерева, бросил жадный взгляд на драгоценные коллекционные коробочки, стоявшие на каждой полке, и восхищенно уставился на красивый портрет капитана Кука. Чтоб я сдох, подумал Генри, да одна только рама от этого портрета потянет фунтов на девяносто!

В отличие от своего отца, Генри Уиттакер не стал кланяться Бэнксу; он встал перед сэром Джозефом, выпрямившись во весь рост, и посмотрел ему в глаза. Бэнкс, сидевший за столом, позволил мальчишке постоять молча, возможно надеясь услышать признание или мольбу о милосердии. Но Генри ни в чем не признавался и ни о чем не молил, он даже головы не повесил. Поистине, сэр Джозеф Бэнкс совсем не знал Генри Уиттакера, если думал, что тот окажется дураком и заговорит первым в столь опасных обстоятельствах.

Поэтому, после того как они долго смотрели друг на друга молча, Бэнкс наконец рявкнул:

— Скажи на милость, что-то может помешать мне полюбоваться, как тебя вздернут в Тайберне?[1]

Так вот значит что, подумал Генри. Попался.

Тем не менее паренек тут же стал искать выход из положения. Ему нужен был план, а времени на раздумья было в обрез. Но не зря же его всю жизнь колошматили старшие братья — правилам боя он научился. Когда противник крупнее и сильнее тебя и ударяет первым, есть лишь одна возможность ответить, прежде чем тебя превратят в кисель, — выступить неожиданно.

— Я способный маленький пройдоха, — выпалил Генри.

Бэнкс, который любил курьезы, разразился удивленным смехом:

— Признаюсь, мальчик, мне не совсем ясно, что за польза в этом для меня. Пока ты лишь разграбил мои сокровища, накопленные с большим трудом.

Это был не вопрос, но Генри на него ответил.

— Ну да, я слегка прополол ваши грядки, — сказал он.

— Даже не отрицаешь?

— Сколько бы я ни распинался, это вряд ли что-то изменит.

И снова Бэнкс рассмеялся. Возможно, ему показалось, что Генри нарочно храбрится, но храбрость Генри была не показной, а настоящей. Как и страх. И полное отсутствие раскаяния. Всю свою жизнь Генри Уиттакер считал раскаяние слабостью.

Бэнкс сменил тактику:

— Должен сказать, молодой человек, вы поставили своего отца в весьма затруднительное положение.

— А он меня, сэр, — незамедлительно ответил Генри, снова заставив Бэнкса изумленно рассмеяться.

— Неужели? И что же плохого сделал вам этот достойнейший человек?

— Родил меня в нищете, сэр, — ответил Генри. И тут вдруг все понял и добавил: — Это же он сделал, да? Он меня вам сдал?

— Он, он. Твой отец — честный человек.

— Только мне от этой честности ни жарко ни холодно, — пожал плечами Генри.

Бэнкс задумался и кивнул, признавая его правоту. Затем спросил:

— Кому ты сбывал мои растения?

Генри стал загибать пальцы:

— Манчини, Фладу, Уиллинку, Лефавуру, Майлзу, Сатеру, Эвашевски, Фуэрелю, лорду Лессигу, лорду Гарнеру…

Бэнкс остановил его, махнув рукой. И уставился на паренька с неприкрытым изумлением. Как ни странно, будь этот список скромнее, он рассердился бы больше. Но Генри назвал имена величайших ботаников той эпохи. Кое-кого из них Бэнкс даже считал друзьями. Как мальчишка их отыскал? Ведь некоторые из этих людей уже много лет не были в Англии. Да у мальца, никак, экспортное предприятие! Что за дела этот плут проворачивал у него под носом?

— А откуда ты знаешь, как обращаться с растениями? — спросил Бэнкс.

— Я это всегда умел, сэр, всю свою жизнь. Как будто родился, уже все умеючи.

— И все твои заказчики… они тебе платили?

— Иначе не получили бы свои цветочки, — ответил Генри.

— Ты, верно, немало заработал? Накопил уже целое богатство за последние… сколько лет?

Но Генри был слишком хитер, чтобы поддаться на эту уловку.

— Что же ты сделал с деньгами, мальчик? — не унимался Бэнкс. — На одежду ты их явно не потратил. Твой заработок по праву принадлежит Кью. Где же он?

— Его нет, сэр.

— Как это нет?

— Кости, сэр. Видите ли, я игрок, такая у меня слабость.

Может, мальчишка врет, а может, и нет, подумал Бэнкс. Но наглости у него больше, чем у любого двуногого зверя, который когда-либо попадался ему на пути. Бэнкс был заинтригован. Ведь не стоит забывать, что это был человек, который держал дикаря в качестве комнатной зверушки, а по правде говоря, и сам славился тем, что наполовину дикарь. Его положение в жизни вынуждало его притворяться, что благородные манеры ему по душе, но втайне он всегда считал, что немного сумасбродства не повредит. А этот Генри Уиттакер — ну и птица! С каждой минутой Бэнксу все меньше хотелось передавать это любопытное существо в руки констеблей.

Генри, который все замечал, увидел, что на лице Бэнкса отражается внутренняя борьба — сперва оно сочувственно смягчилось, затем расцвело любопытством, и, наконец, Генри углядел в нем некий интерес, таивший в себе возможность спасения. Инстинкт самосохранения опьянил его, и он раз ухватился за эту соломинку, таящую надежду.

— Не посылайте меня на виселицу, сэр, — проговорил он. — Вы об этом пожалеете.

— А как прикажешь с тобой поступить?

— Найдите мне работу.

— И почему я должен это сделать?

— Потому что лучше меня никого нет.

Так Генри не попал на виселицу в Тайберне, а его отец не потерял место в Кью. Уиттакеров простили, что казалось чудом, а Генри всего лишь отправили подальше. А отправили его в океанское плавание, и сделал это сэр Джозеф Бэнкс, чтобы узнать, на что парнишка будет годен, повидав мир.

На дворе был 1776 год, и капитан Кук как раз собирался в свою третью кругосветную экспедицию. Но Бэнкс с ним не плыл. Почему? Да потому, что его не позвали. Не взял его Кук и во второе плавание, чем немало досадил управляющему Кью. Кук невзлюбил Бэнкса из-за его расточительности и привычки всегда быть в центре внимания и, к стыду последнего, нашел ему замену. На этот раз в экспедицию с Куком должен был отправиться ботаник более скромный, тот, кого проще было контролировать, — человек по имени мистер Дэвид Нельсон, застенчивый, но искусный садовник из Кью. Но Бэнкс все же желал каким-то образом приложить руку и к этой экспедиции тоже, а еще ему было очень нужно знать, какие именно растения собирает Нельсон и как. Ему противна была сама мысль о том, что важная научная работа ведется за его спиной. Вот он и договорился, что Генри отправится в плавание в качестве одного из помощников Нельсона, а сам наказал ему смотреть в оба, учиться всему, все запоминать и впоследствии доложить обо всем ему. Можно ли было найти лучшее занятие для Генри Уиттакера, чем сделать из него осведомителя?

Кроме того, сослав Генри в океанское плавание, Бэнкс гарантировал, что тот не появится в садах Кью еще пару-тройку лет, а за это время уж можно будет понять, что за человек из него выйдет. За три года на корабле истинная натура паренька наверняка себя проявит. И если все кончится тем, что его вздернут на нок-рее за воровство, убийство или мятеж… что ж, это будут уже проблемы Кука, а не его, Бэнкса. Если же, наоборот, малец докажет, что на что-то годен, Бэнкс сможет использовать его в будущем — после того, как кругосветка научит его уму-разуму.

Бэнкс отрекомендовал Генри мистеру Нельсону такими словами:

— Нельсон, хочу представить вам вашего нового помощника, мистера Генри Уиттакера из ричмондских Уиттакеров. Он способный маленький пройдоха, а когда вы увидите, как он работает с растениями, то убедитесь, что парнишка как будто родился, уже все умеючи.

Чуть позже, при личной аудиенции, Бэнкс посоветовал Генри кое-что напоследок, перед тем как отправить его в плавание:

— Чтобы сохранить здоровье на борту, нужно каждый день активно упражняться. Слушайся мистера Нельсона — он зануда, но знает о растениях столько, сколько тебе никогда не узнать. Ты окажешься во власти моряков рангом старше, но никогда не должен жаловаться на них — себе дороже. Держись подальше от шлюх, если не хочешь подхватить французскую болезнь. В экспедицию отправятся два корабля, но ты поплывешь на «Резолюшн» с самим Куком. Не путайся у него под ногами. Никогда не обращайся к нему первым. А если все же обратишься — чего никогда делать нельзя, — не говори с ним так, как иногда разговариваешь со мной. В отличие от меня, его твой тон не позабавит. Кук не похож на меня. Он типичный офицер британского флота, неукоснительно соблюдающий протокол, так что ты ему лучше не попадайся. Пусть он тебя не замечает — это для твоего же блага. И последнее… должен предупредить, что на борту «Резолюшн», как и на всех кораблях Его Величества, ты будешь жить в странной компании, наполовину состоящей из джентльменов, а наполовину — из отбросов. Будь мудр, Генри. Равняйся на джентльменов.

По лицу Генри, которому он намеренно научился не придавать никакого выражения, было невозможно прочитать его мысли, поэтому Бэнкс не заметил, как сильно подействовала на него последняя фраза. Ведь он только что высказал совершенно невероятное — для Генри! — предположение: что, возможно, однажды тот станет джентльменом. Это было даже не предположение, а приказ — приказ, который Генри был только рад выполнить: отправляйся в мир, Генри, и научись быть джентльменом. За годы тягот и одиночества, проведенные Генри в плавании, эта случайная фраза, которую обронил Бэнкс, возможно, приобретет для него еще более важный смысл. Быть может, он только об этом и сможет думать. Возможно, со временем Генри Уиттакер — этот амбициозный, целеустремленный мальчик, которому не давало покоя инстинктивное желание двигаться вперед, — начнет воспринимать эти слова как обещание.

Генри покинул берега Англии в августе 1776 года. У третьей экспедиции Кука были две официальные цели. В первую очередь корабли должны были доплыть до Таити, чтобы вернуть на родину любимца сэра Джозефа Бэнкса, туземца по имени Ормаи. Тот устал от жизни при британском дворе и мечтал о возвращении домой. Он стал угрюмым, капризным, растолстел и надоел Бэнксу. После Таити Куку предстояло отправиться на север, вверх, проплыть вдоль Тихоокеанских берегов двух американских континентов и отыскать Северо-Западный проход.[2]

Тяготы Генри начались сразу после отплытия. Его разместили в трюме, среди бочек и клеток для кур. Вокруг недовольно кудахтала домашняя птица и блеяли козы, но Генри не жаловался. Здоровые матросы с руками, покрытыми соленой коркой, и кулаками, тяжелыми, как наковальни, глумились над ним, унижали и били. Бывалые моряки презирали его, сухопутную крысу, ничего не знавшую о тяготах океанских плаваний. В экспедициях люди всегда умирают, твердили они, и он, крыса, сдохнет первым.

Они его недооценили.

Генри был младше всех на корабле, но, как выяснилось, отнюдь не слабее всех. Жизнь в плавании оказалась ненамного сложнее той, к которой он и так привык. Он учился всему, чему должен был научиться: высушивать растения мистера Нельсона и готовить их для гербария, рисовать под открытым небом, отбиваясь от мух, которые садились в краски, когда он их смешивал, — и быть полезным на корабле. Его заставляли драить уксусом каждую трещинку на судне; он чистил от паразитов постели старших по рангу. Помогал мяснику солить мясо и закатывать солонину в бочки и научился управлять аппаратом для очистки воды. Наловчился глотать рвоту, лишь бы не доставить удовольствие другим, показав, что его скрутила морская болезнь. В шторм ни человек, ни сам черт не смог бы догадаться, что ему страшно. Он ел акул и полуразложившуюся рыбу в акульих кишках. Видел, как старый моряк — опытный моряк — упал за борт и утонул, как несколько человек умерли от инфекций, — но сам не умер.

Он высаживался на берег на Мадейре, Тенерифе и в Столовой бухте.[3] На мысе Доброй Надежды ему впервые встретились голландцы из Вест-Индской компании, поразившие его своей степенностью, компетентностью и богатством. Он наблюдал за тем, как матросы спускают все заработанное за карточным столом, и видел, что люди берут взаймы у голландцев, которые в карты не играли. Генри тоже не играл. Он смотрел, как его товарища-матроса — впоследствии тот стал фальшивомонетчиком — поймали на мухлеже и выпороли до обморока по приказу самого Кука. Сам Генри не оступился ни разу. По ночам, когда они огибали мыс среди льда и ветра, он дрожал под одним тонким одеялом, и зубы стучали так сильно, что один сломался, но Генри не жаловался. Рождество он встретил в колючий холод на острове, где водились одни морские львы и пингвины.

В Тасмании он сошел на берег и встретил голых туземцев — британцы называли их индейцами. Он видел, как капитан Кук вручил им сувенирные медали с вытесненным изображением Георга III и датой экспедиции, чтобы было чем помянуть историческую встречу. Островитяне тут же расплющили сувениры, сделав из них рыболовные крючки и наконечники для копий. Генри лишился еще одного зуба. Он наблюдал за тем, как британские матросы ни во что не ставят дикарей, не верят, что их жизнь имеет ценность, а Кук тщетно пытался внушить им обратное. Был свидетелем того, как моряки насилуют женщин, которых не смогли уговорить по-хорошему, умасливают тех, кто им не по карману, или попросту покупают дочерей у отцов, меняя железо на живую плоть. Сам Генри к женщинам близко не подходил.

Он проводил долгие дни на борту корабля, помогая мистеру Нельсону зарисовывать, описывать, клеить и классифицировать гербарии. Мистер Нельсон не вызывал у него теплых чувств — ему просто хотелось научиться всему, что старый ботаник знал. На глазах Генри скот на борту «Резолюшн» чах от недостатка корма и воды; от животных оставались одни скелеты, обтянутые кожей и распространявшие вокруг себя дикую вонь, а в конце их убивали, хотя они умерли бы все равно. Сам Генри ел дикий сельдерей и солонину.

Он сошел на берег в Новой Зеландии, которая показалась ему вылитой Англией, вот только в Англии не было татуированных дикарок, которых можно было купить за пару пригоршней гвоздей. Генри женщин не покупал. Но он видел, как матросы с его корабля купили в Новой Зеландии двух трудолюбивых и веселых мальчиков десяти и пятнадцати лет, братьев, которых продал собственный отец. Ребята присоединились к экспедиции в качестве помощников. Они сами захотели плыть. Но Генри знал, что мальчишки не понимают, что это значит — оставить свой народ. Их звали Тибура и Гова. Они пытались подружиться с Генри — на корабле он был им ближе всех по возрасту, — но он их игнорировал. Они были рабами, а значит, были обречены на муки и смерть. Он не хотел связываться с людьми, которые обречены. Он видел, как новозеландские парнишки едят сырых собак и тоскуют по дому. Он знал, что надеяться им не на что.

Потом он приплыл на Таити, в покрытый зеленью благоухающий край. Капитана Кука здесь приветствовали как великого короля и дорогого друга. «Резолюшн» роем окружили индейцы; они выплыли навстречу кораблю и звали Кука по имени. Генри видел, как Ормаи — туземца, уплывшего с Бэнксом в Англию и знавшего короля Георга III, — приветствовали в родном краю, сначала как героя, но постепенно его стали презирать как чужака, и с каждым днем отчуждение росло. Генри понял, что теперь у Ормаи нет дома. Он смотрел, как туземцы танцуют под английские рожки и волынки, а мистер Нельсон, его степенный наставник по ботанике, однажды ночью напился, разделся до пояса и пустился в пляс под таитянские барабаны. Но сам Генри не танцевал. Он видел, как капитан Кук приказал отрезать таитянину оба уха за кражу из корабельной кузницы, поручив эту работу своему цирюльнику. А один из великих таитянских вождей попытался украсть у англичан кошку — и получил за это кнутом по лицу.

Он смотрел, как капитан Кук пускает фейерверки над заливом Матаваи, чтобы удивить туземцев, но те лишь испугались. А в тихую ночь видел миллионы небесных ламп в небе над Таити. Он пил кокосовое молоко. Ел собак и крыс. Видел каменные храмы, заваленные человеческими черепами. Карабкался по опасным выступам скалистых утесов среди водопадов и собирал папоротники для мистера Нельсона — сам мистер Нельсон в скалы не лазил. Видел, какого труда стоило капитану Куку поддерживать порядок и дисциплину среди подчиненных, погрязших в распутстве. Все матросы и офицеры влюбились в таитянок; поговаривали, что каждая из них владеет особой тайной любовной техникой. Мужчины не хотели уезжать с острова. Генри держался от женщин подальше. Они были красивы, их груди — соблазнительны, а волосы — блестящи, они потрясающе пахли и населяли его сны, но большинство уже успели подцепить французскую болезнь. Он выстоял против сотни ароматных искушений. За это над ним насмехались. Но он все равно выстоял. У него были более серьезные планы. Он посвятил себя ботанике. Собирал гардении, орхидеи, жасмин и плоды хлебного дерева.

Они поплыли дальше. На Островах Дружбы[4] по приказу капитана Кука туземцу отрубили руку ниже локтя за то, что он украл топор с борта «Резолюшн». На этих же островах Генри и мистер Нельсон отправились за ботаническими образцами, и на них напали местные, сняли с них всю одежду и, что было в сто раз хуже, отняли черенки и тетради с записями. Покрытые солнечными ожогами, голые, трясущиеся, они вернулись на корабль, но даже тогда Генри не выказал недовольства.

Он внимательно наблюдал за благородными джентльменами на борту, запоминая, как те себя ведут. Он имитировал их речь. Тренировался произносить слова, как делали они. Оттачивал свои манеры. Он слышал, как один из офицеров сказал другому: «Хотя аристократия всегда, по сути, являлась искусственным образованием, именно она выступает сдерживающим фактором для необразованного, недумающего сброда». Генри замечал, что офицеры всегда относились с уважением к туземцам, бывшим, по их мнению, людьми высокого происхождения (или людьми высокого происхождения, как их себе представляли англичане). На каждом острове, где они побывали, аристократы с «Резолюшн» выбирали одного темнокожего, у которого были более роскошный головной убор, или больше татуировок, или копье длиннее, чем у других, или больше жен, или паланкин, которые несли прислужники, а в отсутствие какого-либо из этих признаков достатка — того, кто был выше ростом. И к этому человеку англичане относились с почтением. Именно с ним велись все переговоры, ему приносили дары, а иногда и называли его королем. Генри понял, что, куда бы ни направился английский джентльмен в этом мире, он везде стремится найти короля.

Генри охотился на черепах и ел дельфинов. Его покусали черные муравьи. Он плыл и плыл дальше. Он видел индейцев крошечного роста с гигантскими раковинами в ушах. Однажды во время шторма в тропиках небо окрасилось в зловещий зеленый цвет — и это был единственный раз, когда он заметил страх на лицах старших матросов. Он видел пылающие горы, которые назывались вулканами. Корабль плыл дальше на север. Снова стало холодно. Генри опять стал есть крыс. Экспедиция высадилась на западном берегу североамериканского континента. Тут Генри ел лесного и северного оленей. Видел людей, носивших меха и предлагавших на обмен бобровые шкуры. Видел, как нога у одного матроса запуталась в якорной цепи и его потянуло в воду, где он и нашел свою смерть.

Корабль поплыл дальше — далеко на север. Там Генри видел дома из китовых ребер. Купил волчью шкуру. Он собирал примулы, фиалки, смородину и можжевельник для мистера Нельсона. Видел индейцев, которые жили в ямах, вырытых в земле, и прятали от англичан своих женщин. Ел солонину, в которой завелись черви. Потерял еще один зуб. Когда они доплыли до Берингова пролива, слышал, как в ночной Арктике воют дикие звери. Вся его сухая одежда промокла, а потом заледенела. У него отросла борода, и, хоть она была в две волосинки, на ней все равно росли сосульки. Ужин примерзал к тарелке, не успевал он его доесть. Но Генри не жаловался. Он не хотел, чтобы сэру Джозефу Бэнксу доложили, что он пожаловался хоть раз. Волчью шкуру он выменял на снегоступы. Он видел, как корабельный хирург, мистер Андерсон, умер и был похоронен в море, найдя последнее пристанище в худшей из возможных могил — ледяном океане вечной ночи. Видел, как матросы палят из пушки по морским львам забавы ради, пока на берегу не осталось ни одного живого зверя.

Он видел землю, которую русские называли Аляской. Помогал варить пиво из сосны — матросы плевались, попробовав его, но больше пить было нечего. Видел индейцев, живущих в норах ничуть не удобнее берлог тех зверей, на которых они охотились и которых ели; встретил русских, отрезанных от мира на китобойной станции. Слышал, как капитан Кук говорил о старшем русском офицере (это был высокий, красивый блондин): «Несомненно, он джентльмен, из хорошей семьи». Видимо, везде, даже в этой унылой тундре, важно было оставаться джентльменом из хорошей семьи. В августе капитан Кук прекратил поиски. Он так и не нашел Северо-Западный проход, а «Резолюшн» застрял во льдах, высоченных, как соборы. Тогда капитан сменил курс, и корабль поплыл на юг.

Они шли почти без остановок, пока не достигли берегов Гавайев. Но лучше бы они этого не делали. Лучше бы остались во льдах и умерли с голоду. Великих гавайских вождей рассердил их приезд, туземцы оказались агрессивными и воровали все, что попадалось под руку. Гавайцы были не такими, как таитяне, не милыми друзьями, кроме того, их было несколько тысяч. Но Куку нужна была пресная вода, и он не мог отплыть, пока не наполнятся баки. Тем временем туземцы воровали, а англичане карали их за воровство. Началась пальба, и нескольких островитян подстрелили; вожди пришли в бешенство, последовал обмен угрозами. Кое-кто поговаривал, что капитан Кук сорвался, стал более жестоким и при каждом случае воровства демонстрировал все более бурные вспышки гнева, все более яростное негодование. Но кражи не прекращались. Кук не был намерен терпеть. А индейцы выковыривали гвозди прямо из корпуса корабля, угоняли шлюпки, крали оружие. Дело снова закончилось стрельбой и убийством туземцев. Неделю Генри не спал, постоянно был начеку. Никто не спал.

А потом Кук сошел на берег, намереваясь встретиться с великими вождями и умиротворить их гнев, но вместо этого ему навстречу вышли сотни разъяренных туземцев. За считаные секунды толпа стала неуправляемой. Генри Уиттакер видел, как убили капитана Кука: грудь его пронзило копье островитянина, голову разбили дубиной, а кровь смешалась с прибоем. Всего мгновение, и великого мореплавателя не стало. Его труп утащили индейцы. Той же ночью на борт «Резолюшн» забросили кусок его ноги — в знак презрения.

В отместку англичане сожгли весь поселок. Генри видел и это. Он видел, как матросы убивают мужчин, женщин и детей на острове, не щадя почти никого. Двум индейцам отрубили головы и насадили на пики. Будет хуже, сказали матросы, если тело капитана Кука не вернут, чтобы похоронить, как полагается. Тело привезли на следующий день — без позвоночника и с отрубленными ниже щиколоток ногами; эти части так и не нашли. Генри смотрел, как останки его командира хоронят в море. Капитан Кук никогда не обменялся с Генри Уиттакером и словом, а Генри, следуя совету Бэнкса, не попадался ему на глаза. Но так уж вышло, что теперь капитан Кук был мертв, а Генри Уиттакер — нет.

Он думал, что после этой беды они вернутся в Англию, но они не вернулись. Место капитана занял человек по имени мистер Кларк. Их миссия по-прежнему была не выполнена, и они должны были найти Северо-Западный проход. Когда вернулось лето, они опять пошли на север, в те страшные льды. Генри покрылся коркой из пемзы и вулканического пепла. Свежие овощи и фрукты давно кончились, и пили все солоноватую воду. За кораблем увязались акулы, пожирая жижу из отхожих мест. Генри и мистер Нельсон нашли одиннадцать новых видов полярной утки и девять из них попробовали на вкус. Генри видел, как мимо борта проплывает полярный медведь, лениво и зловеще перебирая лапами. Видел индейцев, которые привязывались к маленьким, выстланным мехом каноэ и скользили среди льдин, став с лодкой одним целым, одним поворотливым зверьком. Видел, как они ездят по льду на собачьих упряжках. Видел, как сменивший капитана Кука капитан Кларк умер в возрасте тридцати восьми лет и был похоронен в море.

Теперь он пережил уже двух капитанов английского морского судна.

И снова моряки бросили искать Северо-Западный проход и поплыли в Макао. Там Генри увидел флотилии китайских джонок и опять встретил голландцев — вездесущих голландцев из Вест-Индской компании в простом платье черного цвета и скромных деревянных башмаках. Генри казалось, что в любой точке земного шара найдется человек, занимавший деньги у голландцев. В Китае до него дошли вести о войне с Францией и революции в Америке. Раньше он об Америке и не слыхал. В Маниле он видел испанский галеон — ходили слухи, что тот нагружен серебром на два миллиона фунтов. Он обменял снегоступы на испанский военный дублет. Заболел дизентерией, как и все на борту, но не умер. Сошел на берег Суматры и Явы и снова встретил голландцев, которые все богатели. Он взял себе это на заметку.

Моряки обошли мыс Доброй Надежды в последний раз и повернули домой. Шестого октября 1780 года они причалили в Дептфорде. Генри отсутствовал четыре года три месяца и два дня. Ему исполнилось двадцать лет. На протяжении всего плавания он вел себя как джентльмен. И надеялся — рассчитывал! — что об этом доложат сэру Бэнксу. Еще он смотрел в оба и старательно собирал образцы растений, как ему и приказывали, и теперь был готов представить подробный отчет сэру Джозефу Бэнксу.

Он сошел на берег, получил жалованье, нашел повозку до Лондона. Город был похож на грязную дыру. 1780 год в Англии выдался страшным — беспорядки, бойня, выступления против католиков, сожжение особняка лорда Мэнфилда, оторванные рукава архиепископа Йоркского, которые швырнули ему в лицо прямо на улице, побеги из тюрем, военное положение, — но Генри об этом не знал, и ему не было ни до чего дела. Всю дорогу до дома тридцать два на Сохо-сквер, где жил Бэнкс, он прошел пешком. Генри Уиттакер постучал в дверь, назвал свое имя, встал на пороге и стал ждать свою награду.

Бэнкс отправил его в Перу.

Это и стало его наградой.

Бэнкс был довольно обескуражен, увидев Генри Уиттакера на своем пороге. За последние несколько лет он почти забыл о пареньке, хотя был достаточно умен и вежлив, чтобы не показать виду. В голове Бэнкса хранились поразительные объемы информации, и обязанностей у него было немало. Он занимался расширением территории королевского ботанического сада и организацией и финансированием бесчисленных ботанических экспедиций по всему миру. Почти каждый корабль, прибывавший в Лондон в 1780-е, имел на борту саженцы, семена, луковицы или черенки для сэра Джозефа. Кроме того, он пользовался почтением в высшем обществе и следил за всеми новыми научными открытиями в Европе, во всех областях — от химии и астрономии до овцеводства. Проще говоря, сэр Джозеф Бэнкс был чрезвычайно занятым человеком и последние четыре года вспоминал о Генри Уиттакере отнюдь не так часто, как Генри Уиттакер о нем.

Тем не менее он впустил Генри в свой личный кабинет, через несколько минут припомнил сына садовника, предложил ему стакан портвейна, от которого Генри отказался, и попросил рассказать все об экспедиции. Бэнкс, разумеется, знал, что судно «Резолюшн» вернулось в Англию; кроме того, на протяжении всего плавания он исправно получал письма от мистера Нельсона, но Генри был первым из команды, кого Бэнкс встретил лично, прямиком с корабля, и потому он был ему рад, а припомнив, кто он такой, приготовился слушать с глубоким любопытством. Генри проговорил без остановки почти два часа, подробно описав свою работу ботаника и личные впечатления. Отметим, что он не слишком церемонился и не деликатничал, из-за чего его отчет приобрел особую ценность. И когда он закончил свой рассказ, Бэнкс прямо-таки светился оттого, что узнал так много. Ведь больше всего на свете сэр Джозеф любил, чтобы люди думали, будто он ничего не знает, в то время как он на самом деле знал бы обо всем. В данном случае официальный, отполированный в верхах отчет о плавании «Резолюшн» ему представили бы еще не скоро, а он уже был в курсе всего, что произошло за третью экспедицию Кука.

Генри говорил, а Бэнкс все больше поражался. Он понял, что последние несколько лет молодой человек занимался не столько изучением, сколько покорением природного мира; теперь у него были все задатки для того, чтобы стать первоклассным ботаником. Бэнкс осознал, что должен во что бы то ни стало оставить парня при себе, пока того не переманили другие. Бэнкс и сам преуспел в переманивании чужих людей; он часто пользовался деньгами и обаянием, чтобы завлечь перспективных молодых людей на службу в Кью, заставив их бросить свои ведомства и экспедиции. Но за годы и он, разумеется, упустил нескольких таких юношей — те соблазнились теплыми и денежными местечками в богатых поместьях, где стали штатными садовниками. Бэнкс решил, что на этот раз такого не допустит.

Низкое происхождение Генри Бэнкса не волновало: он ничего не имел против людей низкого происхождения, если те знали свое дело. Натуралистов в Великобритании было как грязи, но большинство из них были болванами и дилетантами. Тем временем Бэнкс отчаянно нуждался в новых видах растений. Он бы с радостью сам ездил в экспедиции, но ему было уже под пятьдесят, и его буквально доконала подагра. Суставы распухли и болели, и большую часть дня он проводил сидя, не в силах встать из-за письменного стола. Вот ему и приходилось отправлять вместо себя сборщиков. Найти их было не так просто, как кажется. Немного было крепких молодых людей, горевших желанием за ничтожное жалованье умереть от малярии на Мадагаскаре, погибнуть в кораблекрушении на Азорских островах, подвергнуться бандитскому нападению в Индии, попасть в заложники в Гренаде или попросту сгинуть на Цейлоне.

Хитрость Бэнкса заключалась в том, чтобы заставить Генри поверить, будто он уже на него работает, и не дать ему времени опомниться, услышать предостережение из чьих-нибудь уст, влюбиться в какую-нибудь вульгарно одетую девицу или настроить планов на будущее. Бэнкс должен был убедить Генри, что будущее того уже расписано и принадлежит это будущее Кью. Генри Уиттакер был самоуверенным малым, но Бэнкс знал, что перевес на его стороне, ведь он был богат, могуществен и знаменит и благодаря этому казался порой чуть ли не рукой Божественного провидения. Хитрость была в том, чтобы орудовать этой рукой ничтоже сумняшеся и быстро.

— Славная работа, — сказал Бэнкс, выслушав рассказ Генри. — Ты хорошо потрудился. И теперь я отправляю тебя в Анды.

Генри на минуту оторопел: что за Анды? Это остров такой, что ли? Или горы? Страна? Как Нидерланды?

Но Бэнкс уже пустился в объяснения, как будто все было предрешено:

— Я отправляю ботаническую экспедицию в Перу; корабль уходит в следующую среду. Твоим начальником будет мистер Росс Нивен. Крепкий старый шотландец — по правде говоря, слишком старый, но упорнее человека ты еще не встречал. Он знает ботанику и знает Южную Америку, помяни мое слово. Для такой работы шотландец лучше англичанина, Генри. Шотландцы более рассудительны и преданны и с неослабным рвением преследуют свою цель, а именно это мне нужно от моих людей за границей. Твое жалованье составит сорок фунтов в год, и хоть это не те деньги, на которые молодой человек вроде тебя сумеет разбогатеть, твоя должность почетна, и ты заслужишь благодарность Британской империи. Поскольку ты еще холост, денег тебе наверняка хватит. Чем бережливее ты будешь жить сейчас, Генри, тем богаче станешь в будущем.

Генри смотрел на него так, будто хотел задать вопрос, но Бэнкс снова его огорошил.

— Полагаю, испанского ты не знаешь? — неодобрительно спросил он.

Генри покачал головой.

Бэнкс вздохнул с преувеличенной досадой:

— Что ж, тогда, видимо, придется научиться. Несмотря на это, разрешаю тебе ехать. Нивен знает испанский, хоть и нелепо рычит на нем — одно слово, шотландец. А ты уж как-нибудь объяснишься с испанскими властями. Они очень уж берегут свою территорию и этим меня злят, но что поделать, в Перу они хозяева. Хотя будь у меня шанс, я бы вывез оттуда все джунгли. Ненавижу испанцев, Генри. Терпеть не могу мертвую руку испанского закона, насаждающую бюрократию и коррупцию везде, где ступит нога испанца. А уж их церковь и вовсе отвратительна. Можешь себе представить, иезуиты до сих пор считают, что четыре реки Анд и есть четыре райские реки, описанные в Книге Бытия! Ты только задумайся, Генри! Принять Ориноко за Тигр!

Генри понятия не имел, о чем твердит Бэнкс, но молчал. За последние четыре года он научился подавать голос, лишь когда знал, о чем говорит. Еще он узнал, что молчание иногда внушает собеседнику уверенность в том, что перед ним человек умный. Кроме того, он все еще был в ступоре после слов сэра Бэнкса, которые эхом звенели в ушах: чем бережливее ты будешь жить сейчас, Генри, тем богаче станешь однажды…

Бэнкс звякнул в колокольчик, и в комнату вошел дворецкий с бледным бесстрастным лицом. Он сел за секретер и достал писчую бумагу. Без лишних промедлений Бэнкс стал диктовать:

— Сэр Джозеф Бэнкс соблаговолил рекомендовать подателя сего письма лордам-председателям Комиссии ботанических садов Кью Его Величества… и так далее, и тому подобное… Мне приказано довести до вашего сведения, что его светлость соизволил назначить подателя сего письма Генри Уиттакера сборщиком растительного материала для сада Его Величества, и далее в том же духе… коему в качестве премии, вознаграждения и оплаты пропитания, трудов и дорожных расходов назначено жалованье в размере сорока фунтов в год… и так далее, и тому подобное…

Потом Генри понял, что для сорока фунтов в год в этом письме было слишком уж много «и так далее», но разве было у него другое будущее?

Скрипя пером, Бэнкс поставил в конце цветистую подпись и принялся лениво помахивать бумагой в воздухе, чтобы просушить чернила. При этом он продолжал говорить:

— Твое задание, Генри, найти хинное дерево. Возможно, ты слышал о нем — его еще называют «дерево лихорадочной дрожи». Это дерево — источник иезуитской коры.[5] Узнай о нем как можно больше. Это удивительное дерево, и я хотел бы изучить его получше. Ни с кем не враждуй, Генри. Берегись воров, дураков и негодяев. Записывай все в блокнот и непременно отмечай, на какой земле находишь свои образцы — песчаной, суглинистой, болотной, — чтобы попробовать создать такие же условия здесь, в Кью. Деньгами не разбрасывайся. Мысли, как шотландец, мальчик мой! Чем меньше расточительствуешь сейчас, тем больше сумеешь потратить в будущем, став состоятельным человеком. Не поддавайся пьянству, праздности, женским чарам и меланхолии — у тебя еще будет шанс предаться всем этим удовольствиям потом, когда станешь никчемным стариком вроде меня. Будь бдителен. Лучше, если никто не будет знать, что ты ботаник. Береги свои растения от коз, собак, кошек, голубей, домашней птицы, насекомых, плесени, матросов, соленой воды…

Генри слушал его вполуха.

Он поедет в Перу.

В следующую среду.

Он — ботаник, посланный с миссией самого английского короля.

Генри прибыл в Лиму, проведя в плавании почти четыре месяца. Его встретил город с населением пятьдесят тысяч душ — нищая колония, где семьи испанских аристократов порой питались хуже тащивших их повозки мулов.

Он приехал один. Начальник экспедиции Росс Нивен (надо сказать, экспедиция эта состояла всего из двух человек — Генри Уиттакера и Росса Нивена) умер по пути, когда они проплывали Кубу. Старому шотландцу вообще нельзя было покидать Англию. Это был бледный чахоточник, с каждым приступом харкающий кровью, но он отличался упрямством и утаил свою болезнь от Бэнкса. В открытом море Нивен не продержался и месяца. На Кубе Генри накалякал Бэнксу письмо, которое можно было прочесть, лишь приложив немало усилий; в нем он сообщал новость о смерти Нивена и выражал намерение продолжить миссию в одиночку. Ответа он дожидаться не стал. Не хотел, чтобы ему велели плыть домой.

Однако перед смертью Нивен успел оказаться полезным: он не поленился рассказать Генри кое-что о цинхоне, или, как ее еще называли, малярийном дереве. Если верить Нивену, в году так 1630-м иезуитские миссионеры, поселившиеся в перуанской части Анд, впервые заметили, что индейцы племени кечуа пьют горячий напиток из толченой коры, вылечивающий лихорадку и озноб, бывшие не редкостью в чрезвычайно холодном высокогорном климате. Один любознательный монах решил узнать, сумеет ли горький порошок из коры цинхоны помочь при лихорадке и ознобе, возникающих при малярии. В Перу эту болезнь даже не знали, зато в Европе она уже много веков сводила в могилу что бедняков, что папу Римского. Иезуит отправил немного коры цинхоны в Рим, этот отвратительный рассадник малярии, вместе с указаниями, как испытать лекарство. И — о чудо! — оказалось, что по причинам, никому не известным, цинхона действительно останавливает разрушительное течение болезни. В чем бы ни заключалось ее действие, кора полностью излечивала малярию и не имела побочных эффектов, за исключением глухоты — впрочем, для тех, кто выжил, это была невеликая цена.

К началу восемнадцатого века перуанская — или, как ее еще звали, иезуитская — кора стала самым ценным товаром, который везли из Нового Света в Старый. Один грамм иезуитской коры стоил, как грамм серебра. Это было лекарство для толстосумов, но в Европе таких было не счесть, и большинство отнюдь не горели желанием умереть от малярии. Потом иезуитская кора вылечила Людовика Четырнадцатого, и цены на нее взлетели до небес. И пока Венеция богатела, торгуя перцем, а Китай — чаем, иезуиты набивали кошельки, добывая кору деревьев, росших только в Перу.

Лишь британцы не спешили оценить преимущества цинхоны — главным образом из-за того, что среди них сильны были антииспанские и антипапские предрассудки, но также и потому, что английские доктора по-прежнему любили пускать кровь пациентам, а не пичкать их диковинными порошками. Вдобавок производство лекарства из коры было наукой сложной. Одних только видов этого дерева было около семидесяти, и никто толком не знал, кора какого из них самая сильнодействующая. В этом оставалось полагаться на порядочность сборщика, а сборщиком, как правило, был индеец, живущий в шести тысячах милях от Лондона. Порошки, встречавшиеся под видом иезуитской коры у лондонских аптекарей, попадали в страну контрабандой по тайным каналам из Бельгии и были по большей части подделкой, к тому же бесполезной. Тем не менее о коре в конце концов услышал сэр Джозеф Бэнкс, и она его заинтересовала. Продукт этот по-прежнему был окружен завесой тайны, но Бэнкс горел желанием узнать о нем как можно больше. А теперь такое же желание появилось и у Генри Уиттакера, который усмотрел в коре перуанского дерева возможность разбогатеть.

Вскоре Генри уже несся по Перу, словно гонимый острием штыка, только вместо штыка было его собственное неистовое упорство. Перед самой смертью Росс Нивен дал ему три ценных наставления касательно путешествий по Южной Америке, и юноша предусмотрительно выполнил все три. Первое: никогда не носи сапог. Лучше пусть подошвы огрубеют и станут как стопы индейцев; навек забудь о гниющих оковах сырой звериной кожи. Второе: избавься от тяжелого платья. Одевайся легко и привыкай мерзнуть, как индейцы. Тогда сохранишь здоровье. Третье: по примеру индейцев купайся в реке каждый день.

Это было все, что Генри Уиттакер знал, кроме того, что цинхона может принести богатство и найти ее можно лишь высоко в Андах, в самой дальней части Перу, называемой Лохой. У него не было ни проводника, ни карты, ни книги, указывающей, куда идти, поэтому он все решал сам. По пути в Лоху ему пришлось столкнуться с течением рек, уколами шипов, змеями, болезнью, зноем, холодом, дождем и испанскими властями, но самую большую опасность представляла шайка его угрюмых носильщиков, бывших рабов и озлобленных негров, ведь он мог лишь догадываться о том, что означают их слова и какие обиды и замыслы таятся в их душах.

Босоногий и голодный, он шел дальше. А чтобы поддержать силы, жевал листья коки, как делали индейцы. Он нашел способ выучить испанский, упрямо решив, что уже знает его и окружающие его понимают. А если не понимали, начинал кричать на них, все более повышая голос, и в конце концов ему удавалось докричаться. Он нашел регион, который называли Лохой. Нашел и подкупил каскарилльерос, сборщиков коры, местных жителей, знавших, где росли хорошие деревья. Продолжил поиски и нашел целые рощи цинхоны, о которых не знал никто.

Генри недаром был сыном садовника: он вскоре обнаружил, что большинство деревьев были в плохом состоянии, страдали от болезней и чрезмерного использования. Лишь у немногих были стволы толщиной с него, а более крупных деревьев он вообще не видел. В местах, где кору ободрали, он начал оборачивать деревья мхом, чтобы дать им возможность залечить раны. Научил каскарилльерос срезать кору продольными полосками, а не губить дерево, обдирая его поперек. Больные цинхоны он нещадно подрезал, освобождая место для новой поросли. Потом он заболел, но продолжал работать. А когда от болезни и инфекции у него отнялись ноги, приказал индейцам привязать себя к мулу, как пленного, и навещал свои деревья каждый день. Он ел морских свинок. А однажды застрелил ягуара.

Он прожил в Лохе четыре полных лишений года, ходил босиком, мерз и спал в хижине с босыми и замерзшими индейцами, которые жгли навоз для обогрева. Он взращивал свою цинхоновую рощу — по закону та принадлежала Испанской королевской аптеке, но Генри втайне считал ее своей. Он забрался так высоко в горы, что ни один испанец ни разу ему не помешал, а через некоторое время и индейцы перестали обращать на него внимание. Он узнал, что чем темнее кора цинхоны, тем эффективнее добываемое из нее лекарство; а самая сильнодействующая кора была у новой поросли. Он пришел к выводу, что деревья нуждаются в частой подрезке. Генри классифицировал и назвал семь новых видов цинхоны, но большинство из них счел бесполезными. Тогда он сосредоточил внимание на разновидности, которую назвал цинхона роха — красное дерево: она была самой плодоносящей. И чтобы повысить урожайность, привил черенок красной цинхоны к корневому побегу более выносливого и болезнестойкого вида.

Еще Генри много размышлял. Ведь у молодого человека, оказавшегося в одиночестве в далеком высокогорном лесу, появляется много времени на раздумья; так в его голове родилось немало великих теорий. Со слов покойного Росса Нивена он знал, что торговля иезуитской корой приносит испанской короне десять миллионов реалов в год. Так почему сэр Джозеф Бэнкс захотел, чтобы Генри лишь изучал этот вид, когда они могли бы пустить его в продажу? И почему производство коры необходимо вести лишь здесь, в этом труднодоступном уголке Земли, и больше нигде? Генри вспомнил, как отец учил его тому, что на протяжении всей человеческой истории за ценными видами всегда велась охота, и лишь потом их догадались выращивать, и что охотиться на дерево (к примеру, забраться в Анды, чтобы отыскать треклятую цинхону) куда менее эффективное предприятие, чем уход за деревом (к примеру, если научиться выращивать его в другом месте, в контролируемой среде). Он также знал, что французы попытались перевезти цинхону в Европу в 1730 году, но ничего у них не получилось, и, кажется, он понимал почему: потому что французы не учли разницу высот. Цинхону нельзя было вырастить в долине Луары. Этот вид нуждался в высокогорном разреженном воздухе, в лесах с большой влажностью, а во Франции такого места не было. И в Англии тоже. Да и в Испании, раз на то пошло. А жаль. Климат из страны не вывезешь.

Однако за четыре года своих раздумий Генри нашел ответ: Индия. Он готов был поспорить, что цинхона разрастется в прохладных и влажных предгорьях Гималаев. Сам он там никогда не был, но слышал об этом месте от британских офицеров в Макао. Вдобавок, почему бы не выращивать это полезное лекарственное растение вблизи очага распространения малярии — там, где в нем действительно есть потребность? В Индии иезуитская кора нужна как воздух — что еще поможет справиться с лихорадкой, подтачивающей силы британских войск и местных поденщиков? В то время порошок стоил слишком дорого, чтобы давать его простым солдатам и работягам, но все может измениться. В 1780 году по пути с перуанских плантаций на европейские рынки цена на кору цинхоны вырастала почти на двести процентов, но большую часть этой наценки составляли расходы на перевозку. Самое время было прекратить охоту за цинхоной и начать выращивать ее на продажу поближе к тому месту, где в ней нуждаются. Генри Уиттакер, которому к тому времени исполнилось двадцать четыре года, верил, что заниматься этим должен он.

Он уехал из Перу в начале 1784 года, взяв с собой лишь заметки, образцы коры, завернутой в льняную ткань, и большой гербарий, но еще он захватил корневые побеги красной цинхоны и десять тысяч семян. Кроме того, он привез домой несколько видов перца, настурций и пару редких фуксий. Но главным приобретением была его коллекция семян. Генри дожидался их два года — ждал, пока его лучшие деревья зацветут, а цветы не тронут заморозки. Он месяц сушил семена на солнце, переворачивая их раз в два часа, чтобы те не заплесневели, а на ночь заворачивал в льняную ткань, чтобы уберечь от росы. Он знал, что семена редко выживают в океанских плаваниях (даже Бэнксу не удалось привезти живые семена из своих путешествий на кораблях капитана Кука), поэтому Генри решил провести эксперимент и применил три разные технологии хранения. Часть семян закопал в песок, другие залил воском, а третью часть обложил сухим мхом. Затем поместил каждую из партий в бычий пузырь, чтобы уберечь от сырости, и обернул шерстью альпаки, чтобы их никто не нашел.

Монополия на добычу цинхоны по-прежнему принадлежала испанцам, так что по закону Генри считался контрабандистом. По этой причине он решил обойти стороной оживленный Тихоокеанский берег и ехать на восток — по суше — через весь южноамериканский континент. При нем был паспорт, согласно которому он являлся французским торговцем тканями. Генри, его мулы, бывшие рабы и угрюмые индейцы избрали путь воров — из Лохи по реке Замора к Амазонке, а оттуда к берегу Атлантики. Там он сел на корабль до Гаваны, а после до Кадиса, и таким образом Генри вернулся в Англию. Путь домой занял у него полтора года. По дороге ему не встретились ни пираты, ни шторма, ни смертельные болезни. Ни один саженец не погиб. Это было не так уж сложно.

Сэр Джозеф Бэнкс будет доволен, думал Генри.

Но когда Генри снова предстал перед сэром Джозефом в уютной резиденции в доме тридцать два на Сохо-сквер, тот был недоволен. Бэнкс был стар, болен и рассеян — таким Генри его еще не видел. Страшно мучимый подагрой, он был поглощен собственными научными замыслами, которые считал важными для будущего Британской империи.

Бэнкс пытался найти способ покончить с зависимостью Англии от иностранных поставщиков хлопка и с этой целью отправил ботаников на острова Британской Вест-Индии, чтобы те попытались вырастить хлопок там, но их труды пока не увенчались успехом. Кроме того, желая нарушить монополию голландцев на торговлю специями, он пробовал вырастить в Кью мускатный орех и гвоздику, но тоже безуспешно. Он предстал перед королем с предложением превратить Австралию в штрафную колонию (эта идея пришла ему на досуге), но пока к нему никто не прислушался. Еще он работал над строительством сорокафутового телескопа для астронома Уильяма Хершеля, желавшего открыть новые кометы и планеты. Но больше всего Бэнксу нужны были шары для воздухоплавания. У французов они были. Французы проводили эксперименты с газами, весившими меньше, чем воздух, и запускали людей летать над Парижем. Они опередили англичан! Бог свидетель, ради науки и государственной безопасности Британской империи срочно нужны были шары.

Поэтому в тот день Бэнкс был не настроен слушать Генри Уиттакера, убежденного в том, что на самом деле Британской империи нужны плантации цинхоны в индийских Гималаях, на средней высоте. Ведь эта идея никак не решала проблемы с выращиванием хлопка и специй, поиском комет и полетами на воздушных шарах. Голова Бэнкса была забита под завязку, нога чертовски болела, а наглый вид Генри Уиттакера сам по себе раздражал до такой степени, что он не обратил внимания на его слова. Этим сэр Джозеф Бэнкс допустил редкую стратегическую ошибку — ошибку, которая в итоге дорого обошлась Англии.

Но надо сказать, в разговоре с Бэнксом в тот день Генри тоже допустил стратегическую ошибку, и не одну, а несколько. Во-первых, он явился в дом тридцать два на Сохо-сквер без приглашения. Прежде он так делал, но тогда он был дерзким пареньком, и подобное нарушение этикета было ему простительно. Теперь же Генри стал взрослым мужчиной (и притом здоровяком), чей настойчивый грохот в дверь можно было счесть не только неучтивостью, но и угрозой физической расправы.

Вдобавок Генри предстал перед Бэнксом с пустыми руками, чего никогда не следует делать ботанику-коллекционеру. Его перуанские тайники остались на борту судна, приплывшего из Кадиса и стоявшего на якоре в порту. Генри собрал впечатляющую коллекцию, но как мог Бэнкс об этом знать, не видя образцов, спрятанных где-то далеко в недрах торгового корабля внутри бычьих пузырей, бочек, дерюжных мешков и вардианских кейсов?[6] Лучше бы Генри прихватил с собой что-то, что можно повертеть в руках, пусть не черенок красной цинхоны, но хотя бы прекрасную цветущую фуксию. Все что угодно, лишь бы привлечь внимание старика, умаслить его и заставить поверить в то, что сорок фунтов в год, вложенные им в Генри Уиттакера и перуанскую экспедицию, не потрачены даром.

Но Генри любезничать не привык. Вместо этого он с порога обрушился на Бэнкса с неприкрытыми обвинениями:

— Зря вы, сэр, отправили меня изучать цинхону, когда ее нужно продавать! — Проронив эти совершенно необдуманные слова, Генри все равно что обозвал Бэнкса болваном и одновременно осквернил дом тридцать два на Сохо-сквер неприятным душком торгашества, как будто сэру Джозефу Бэнксу, самому богатому джентльмену во всей Британии, могло прийти в голову лично заняться коммерцией!

Справедливости ради заметим, что Генри мыслил не совсем здраво. Он много лет провел в одиночестве в далеком лесу, а воображение молодых людей в лесу порой может опасно разгуляться. В своей голове он уже так много раз обсуждал эту тему с Бэнксом, что теперь, когда дошло до реального разговора, его охватило нетерпение. Ведь в его воображении все уже было решено и его идея увенчалась успехом! Генри считал, что есть лишь один возможный вариант развития событий: Бэнкс должен обрадоваться его идее, посчитав ее блестящей, представить Генри кому нужно в Министерстве по делам Индии, обеспечить финансирование и дать его потрясающему проекту ход, желательно завтра после обеда. В мечтах Генри плантации цинхоны уже росли в Гималаях, а он сам стал баснословно богатым человеком, как и посулил ему однажды сэр Джозеф Бэнкс, а лондонское высшее общество приняло его как настоящего джентльмена. Но главная ошибка Генри Уиттакера была в том, что он позволил себе поверить в то, что они с сэром Джозефом Бэнксом теперь могли считаться милыми, старыми закадычными друзьями.

По правде говоря, к этому времени Генри Уиттакер и сэр Джозеф Бэнкс вполне могли бы считаться милыми, старыми закадычными друзьями, если бы не одна маленькая проблема: дело в том, что в глазах сэра Джозефа Бэнкса Генри Уиттакер всегда был лишь презренным низкородным работягой и потенциальным вором, чьим единственным предназначением в жизни было служение на пользу тем, кто стоял выше его, ровно до тех пор, пока он не исчерпает свои возможности.

— Еще, — продолжил Генри, хотя Бэнкс еще не оправился от оскорбления своих чувств, чести и своей гостиной, — полагаю, нам следует обсудить мою рекомендацию в члены Королевского общества.[7]

— Минуточку, — встрепенулся Бэнкс, — а кто, соизвольте спросить, рекомендовал вас в члены Королевского общества?

— Полагаю, это сделаете вы, — ответил Генри, — в награду за мои труды и мастерство.

Тут Бэнкс надолго потерял дар речи. Его брови зажили своей жизнью и взлетели на самую верхушку лба. Он резко вдохнул. А потом, к несчастью для будущего Британской империи, расхохотался. Он хохотал так сильно, что в какой-то момент ему пришлось вытереть глаза платком из бельгийского кружева, который, верно, стоил больше, чем дом, где вырос Генри Уиттакер. После столь утомительного дня посмеяться было так приятно, и Бэнкс отдался этому веселью всем своим существом. Он смеялся так заразительно, что стоявший за дверью камердинер просунул голову в щелочку, желая узнать, что же вдруг так развеселило хозяина. Бэнкс хохотал так громко, что не мог говорить. Что, пожалуй, было и к лучшему, ведь, не зайдись он в приступе хохота, ему трудно было бы подобрать слова, чтобы выразить весь абсурд этой идеи — что Генри Уиттакер, который, по-хорошему, уже восемь лет как должен болтаться на виселице в Тайберне, Генри Уиттакер, с его крысиной мордочкой врожденного карманника, чьи жуткие каракули так веселили Бэнкса все эти годы и чей отец (вот бедолага!) так до сих пор и жил среди свиней и яблонь, что этот неоперившийся жулик ждет, будто его пригласят в самое почтенное и благородное научное сообщество во всей Британии! Ну что за смех!

Заметим, что сэр Джозеф Бэнкс был всеми уважаемым председателем Королевского общества, о чем было хорошо известно Генри; и если бы ему пришло в голову порекомендовать в члены хромого барсука, Королевское общество приняло бы зверушку с распростертыми объятиями и даже отчеканило бы для нее почетную медаль. Но принять Генри Уиттакера? Позволить этому бесцеремонному авантюристу, этому скользкому хлыщу, этому неотесанному чурбану добавить инициалы «Ч. К. О.» к своей неразборчивой подписи?

Ну уж нет.

Когда Бэнкс начал смеяться, в животе у Генри ухнуло, и внутренности сжались в маленький твердый комок. Горло сдавило так, будто ему действительно наконец накинули петлю на шею. Он зажмурился и увидел перед глазами кровь. Он был вполне способен на убийство. Он представил, как убивает Бэнкса; представил последствия этого поступка. У него было сколько угодно времени на обдумывание убийства Бэнкса, пока тот покатывался со смеху.

Нет, решил Генри. Убивать его он не станет.

Когда он открыл глаза, Бэнкс по-прежнему хохотал, но Генри стал другим человеком. Если до того момента в нем еще оставалось что-то от мальчишки, смех Бэнкса выбил это из него окончательно. С того самого момента главным в его жизни стало не то, кем он станет, а то, что он сможет получить. Благородным джентльменом ему не быть никогда. Ну и ладно. К чертям благородных джентльменов. К чертям их всех. Генри станет богаче всех благородных джентльменов, когда-либо коптивших небо, и в один прекрасный день все они будут принадлежать ему, все до последнего. Генри дождался, когда Бэнкс успокоится, и вышел из комнаты, не проронив ни слова.

Он тут же пошел в переулок и нашел себе шлюху. Прижав ее к стене подворотни, выбил из себя свою девственность, в процессе покалечив и девицу и себя, и в конце концов она обозвала его скотиной. Тогда он нашел паб, выпил две кружки рома и ударил в живот какого-то выпивоху; его вышвырнули на улицу и отколошматили по почкам. Итак, дело было сделано. Всё, от чего он берегся последние восемь лет с целью стать респектабельным джентльменом, — он всё это сделал. И как легко это оказалось! Удовольствия он не получил, это верно, но дело было сделано.

Потом он нанял лодочника, и тот отвез его вверх по реке, в Ричмонд. Была уже ночь. Генри прошел мимо жалкого родительского дома, не замедляя шага. Он никогда больше не увидит родителей — он не хотел их видеть. Он пробрался в Кью, нашел лопату и вырыл все деньги, которые закопал в садах, когда ему было шестнадцать. В тайниках его ждало немало серебра — гораздо больше, чем он помнил.

«Молодец», — похвалил он юного бережливого воришку, каким был когда-то.

Заночевал он у реки, подложив под голову отсыревший мешок с монетами. А на следующий день вернулся в Лондон и купил себе более-менее приличный костюм. Он лично проследил, чтобы всю его перуанскую коллекцию, включая семена, выгрузили с судна, приплывшего из Кадиса, и погрузили на корабль, отплывающий в Амстердам. По закону вся эта коллекция принадлежала Кью. Но Генри решил послать Кью к дьяволу. Пусть катится в самое пекло. Пусть кто-нибудь из Кью возьмет и попробует его отыскать.

Через три дня он отплыл в Голландию, где продал свою коллекцию, замысел и услуги голландской Ост-Индской компании, и надо отметить, неулыбчивые и прозорливые голландские управляющие выслушали его, ни разу не засмеявшись.

Прошло семь лет, Генри Уиттакер разбогател и собирался стать еще богаче. Его плантации цинхоны в голландском колониальном поселении на Яве процветали; как он и предсказывал, на прохладных и влажных горных террасах поместья Пенгаленган, в условиях, почти идеально повторяющих климат перуанских Анд и нижних гималайских предгорьев, цинхона росла, как сорняк. Мировые цены на иезуитскую кору теперь определяли партнеры Генри в Амстердаме; они получали по шестьдесят флоринов за каждые сто фунтов обработанной коры. А обрабатывать ее едва успевали. Это была золотая жила, но причиной такой прибыльности была дотошность Генри. Ведь он продолжал совершенствовать свою рощу, которая теперь была защищена от перекрестного опыления менее жизнестойкими породами и рождала более сильнодействующую и крепкую кору, чем деревья из самого Перу. Кроме того, эта кора хорошо переносила перевозку, а поскольку испанцы и индейцы не прикладывали к операциям Генри свою недобросовестную руку, его товар во всем мире считался надежным.

Крупнейшими производителями и потребителями иезуитской коры теперь были голландские колонии. По всей Ост-Индии простые солдаты и рабочие излечивались от малярийной лихорадки, принимая порошок цинхоны. Это давало голландцам в буквальном смысле неизмеримое преимущество перед другими колониальными державами, в особенности перед Англией. С мстительным упорством Генри делал все возможное, чтобы его кора никоим образом не проникла на британский рынок; а если она и попадала в Англию и английские колонии, то продавалась по задранной выше некуда цене.

Тем временем выбывший из игры сэр Джозеф Бэнкс в конце концов попытался вырастить цинхону в Гималаях, но без Генри Уиттакера и его знаний проект так и не сдвинулся с мертвой точки. Британцы тратили деньги, силы и нервы, выращивая неподходящие виды цинхоны на неподходящей высоте. Генри знал об этом и тихо злорадствовал. К 1790 году огромное число британских граждан и верноподданных в Индии гибли от малярии каждую неделю, не имея в своем распоряжении качественной иезуитской коры. Голландцы тем временем в крепком здравии продолжали свое колониальное наступление.

Генри восхищался голландцами, и работать с ними ему нравилось. Ему не стоило труда понять этот народ — нацию кальвинистов, трудолюбивых и неутомимых, которые рыли каналы, пили пиво, говорили без обиняков и считали каждую монету. С шестнадцатого века они пытались превратить торговлю в дело организованное и каждую ночь спали спокойно, потому что верили: Бог почему-то хочет, чтобы у них водились деньги. Голландия была страной банкиров, торговцев и садовников, а граждане ее, как и Генри, любили обещания, лишь если те подразумевали прибыль, и потому весь мир был у них в долгу и платил за все с высокими процентами. Голландцы не осуждали Генри за грубые манеры и напористость. И очень скоро Генри Уиттакер и голландцы совместными усилиями обогатились. В Голландии кое-кто даже прозвал его «принцем Перу».

В 1791 году Генри исполнился тридцать один год; он был богатым человеком и решил, что пора распланировать оставшуюся жизнь. Во-первых, у него появилась возможность начать собственное предприятие независимо от голландских партнеров, и он стал внимательно изучать все возможные варианты. Минералы и драгоценные камни его не привлекали, так как он ничего не знал о минералах и камнях. То же касалось кораблестроения, печатного дела и экспорта тканей. Оставалась ботаника. Но чем именно заняться? Генри не хотел ввязываться в торговлю специями, хотя он знал, что это дело приносит баснословную прибыль. Слишком много стран уже этим занимались, а средства, пущенные на то, чтобы уберечь товар от пиратов и кораблей конкурентов, по подсчетам Генри, превосходили выручку. Торговля сахаром и хлопком также не вызывала у него восторгов: слишком уж ненадежное это было предприятие, и затратное, да еще и построенное на рабском труде. Генри Уиттакер не желал иметь с рабством ничего общего — не потому, что это претило его морали, а потому, что считал рабский труд экономически неэффективным, некачественным и дорогостоящим; вдобавок посредниками в работорговле выступали самые гнусные типы на Земле. Нет, больше всего его привлекала торговля лекарственными растениями — рынок, где пока не было монополистов.

И он решил заниматься растениями и аптекарским делом.

Дальше нужно было понять, где он будет жить. На Яве у него было прекрасное поместье с сотней слуг, но тамошний климат за годы подточил его здоровье, наградив тропическими болезнями, последствия которых мучили его до самой смерти. Ему нужен был дом в стране с более умеренным климатом. Но он скорее бы отрезал себе руку, чем снова поселился в Англии. Европейский континент нравился ему еще меньше: во Франции жили пренеприятнейшие люди; в Испании царили коррупция и нестабильность; в России жить было вовсе невозможно; в Италии — полный абсурд; немцы были слишком чопорны, а в Португалии грянул кризис. Жизнь в Голландии была скучна, хоть голландцы и были настроены к нему благосклонно.

Тогда он обратил свой взор в сторону Соединенных Штатов Америки. В Соединенных Штатах Генри никогда не бывал, но до него доходило много обнадеживающих отзывов. Особенно много обнадеживающего он слышал о городе, называемом Филадельфией — оживленной столице молодого государства. Говорили, что это город с хорошим торговым портом, центральный на восточном побережье Соединенных Штатов, и живут там прагматичные квакеры, фармацевты и трудяги-фермеры. Это было место, где, по слухам, не было ни надменных аристократов (в отличие от Бостона), ни пуритан, чуравшихся всяких удовольствий (те обретались в Коннектикуте), ни назойливых самозваных феодальных князьков (такие имелись в Виргинии). Отец города Уильям Пенн растил саженцы в ваннах для купания и мечтал о том, что его метрополис станет великим питомником, где деревья и идеи будут взращиваться бок о бок; он основал Филадельфию на здравых принципах религиозной терпимости, свободной печати и грамотного ландшафтного проектирования. В Филадельфии были рады всем без исключения, кроме, разумеется, евреев. Услышав об этом, Генри стал думать, что этот город представляет собою обширное поле нереализованных прибыльных начинаний, и решил использовать все преимущества своего нового места жительства.

Однако, прежде чем осесть в одном месте, Генри хотел найти себе жену, а поскольку он был умен, то решил, что она должна быть голландкой. Ему нужна была умная и порядочная женщина, по возможности совсем лишенная легкомыслия, — а где еще найти такую, как не в Нидерландах? За прошедшие годы Генри, бывало, обращался к проституткам и даже держал юную яванку в своем поместье Пенгаленган, но теперь пришло время жениться как положено. Тут он вспомнил совет мудрого португальского матроса, который много лет назад сказал: «Генри, секрет процветания и счастья прост. Выбери одну женщину из всех, и пусть твой выбор будет мудрым, а после смирись».

И вот он поплыл в Голландию выбирать себе жену. Выбрал он быстро, но обдуманно, сделав предложение девушке из уважаемого старого рода ван Девендеров. Ван Девендеры много поколений были кураторами амстердамского ботанического сада Хортус — одного из главных европейских центров изучения ботаники — и все это время с честью выполняли свои обязанности. Они не были аристократами и уж точно не были богаты, но Генри не нужна была богатая жена. Так чем же тогда его так привлекли ван Девендеры? Они принадлежали к европейской научной элите. И это восхищало Генри.

Но, увы, восхищение не было взаимным. Якоб ван Девендер, в то время занимавший место патриарха рода и управляющего Хортусом (а также в совершенстве овладевший искусством разведения декоративного алоэ), был наслышан о Генри Уиттакере и не испытывал к нему симпатии. Он знал, что у этого молодого человека воровское прошлое и что он продал родину ради наживы. Подобные поступки были не по нутру Якобу ван Девендеру. Якоб был голландцем и, как все голландцы, любил деньги, но не был банкиром или дельцом. И человеческое достоинство в его глазах не измерялось глубиной кошелька.

Но у Якоба ван Девендера была дочь, превосходная претендентка на выданье — по крайней мере, так думал Генри. Ее звали Беатрикс, и она не была ни дурнушкой, ни красавицей: для жены в самый раз. Крепко сбитая и плоскогрудая, она напоминала круглобокий маленький бочонок и уже почти считалась старой девой, когда Генри ее встретил. Беатрикс ван Девендер отпугивала большинство женихов тем, что была слишком образованна и не отличалась чрезмерно веселым нравом. Она свободно говорила на пяти живых и двух мертвых языках, а своим знанием ботаники не уступала мужчинам. Что уж спорить, кокеткой эта женщина не была. И ни одну гостиную не украсила бы. Она носила платья всех оттенков воробьиных перьев. И с крайним подозрением относилась к страсти, преувеличениям и внешней красоте, доверяя лишь солидным и надежным вещам и всегда руководствуясь накопленным опытом, а не импульсивными инстинктами. Генри она казалась живым куском мрамора, а именно это ему и было нужно.

А что же Беатрикс нашла в Генри? Здесь перед нами явная загадка. Генри не был хорош собой. Он совершенно точно не был благороден. По правде говоря, в его грубом лице, больших ладонях и неотесанности было что-то от деревенского кузнеца. С другой стороны, Беатрикс тоже не была цветочком. Деньги у Генри, бесспорно, водились, и, возможно, его богатство привлекало Беатрикс больше, чем она смела себе в этом признаться. Он хотел взять ее в Америку, а она, видимо, стремилась уехать из Голландии. Однако при всем при том его нельзя было назвать ни солидным, ни надежным человеком. Генри Уиттакер был горячим, импульсивным, громкогласым, агрессивным малым, нажившим себе врагов по всему миру. В последние годы он стал выпивать. Не раз и не два раза в месяц его можно было встретить бесчинствующим на улице — он распевал во все горло, оседлав бочку с элем, или мутузил ни в чем не повинных матросов, которых видел впервые в жизни, за грехи других матросов, совершенные давным-давно.

«У этого человека нет принципов», — заявил Якоб ван Девендер дочери.

«Отец, вы глубоко ошибаетесь, — возразила ему Беатрикс. — У Генри Уиттакера есть принципы. Но не самый лучший набор».

Они с Генри не слишком подходили друг другу, но, возможно, побуждения Беатрикс можно было истолковать таким образом: есть люди, чье существование напоминает одну прямую узкую линию, но если уж эти люди сворачивают с колеи (а это порой случается всего раз в жизни), то сворачивают круто. За всю свою жизнь Беатрикс ван Девендер поступила импульсивно лишь раз: круто свернула и выехала прямиком навстречу Генри Уиттакеру.

Родители от нее отреклись. Нет, вернее будет сказать, что Беатрикс сама от них отреклась. Они были суровыми людьми — все ее семейство. Они не одобрили ее брак, а любые разногласия в семье ван Девендеров были пожизненными. Беатрикс предпочла Генри, уехала в Соединенные Штаты и никогда больше не общалась с амстердамской родней. Последним из родственников, которого она видела перед отплытием, был младший брат Дис, которому тогда было десять лет; он плакал, хватался за ее юбки и причитал: «Они ее у меня отнимают! Отнимают!» Беатрикс же отцепила его пальцы от подола платья и велела никогда больше не позориться, заливаясь слезами у всех на виду. И ушла.

Беатрикс увезла в Америку свою горничную — молодую дебелую тетку по имени Ханнеке де Гроот, которая умела все. Она также стащила из отцовской библиотеки (без его разрешения, надо сказать) «Микрографию» Роберта Гука[8]1665 года издания и довольно ценную коллекцию ботанических иллюстраций Леонарта Фукса.[9] Кроме того, Беатрикс пришила дюжину карманов к дорожному платью и набила их редчайшими луковицами тюльпанов из собрания Амстердамского ботанического сада, для сохранности завернув их в мох. Еще она взяла с собой несколько дюжин чистых бухгалтерских книг.

Другими словами, уже тогда Беатрикс планировала свою библиотеку, сад — и, как впоследствии оказалось, свое состояние.

Беатрикс и Генри Уиттакер прибыли в Филадельфию в начале 1792 года. В то время город, в котором не было ни стен, ни других укреплений, состоял из оживленного порта, нескольких кварталов с деловыми и государственными конторами, фермерских поселений и элегантных новых усадеб. Это был город бесчисленных перспективных возможностей, поистине плодородная почва для взращивания начинаний. Всего год тому назад здесь открылся Первый банк Соединенных Штатов. Все силы Содружества Пенсильвании были пущены на войну с лесом, и граждане, вооруженные топорами, воловьими упряжками и честолюбивыми замыслами, в этой войне побеждали. Генри же купил триста пятьдесят акров холмистых пастбищных земель и девственных лесов вдоль западного берега реки Скулкилл и намеревался расширить свои владения при первой же возможности.

По его замыслу, он должен был разбогатеть к сорока годам, но гнал коней так нещадно, что прибыл на место раньше времени. Ему было всего тридцать два, а он уже успел сколотить внушительное состояние. На его банковских счетах хранились суммы в фунтах, флоринах, гинеях и даже русских рублях. Генри планировал стать еще богаче. Но пока, с приездом в Филадельфию, решил, что настала пора выставить богатство напоказ.

Генри Уиттакер назвал свои владения «Белыми акрами», обыграв так собственное имя,[10] и тут же взялся за строительство палладианского особняка подобающих лорду размеров, который должен был стать прекраснее любого частного дома в городе. Этот дом должен был быть каменным, просторным и пропорциональным, окрашенным в бледно-желтый цвет, с красивыми павильонами с восточной и западной стороны, портиком с колоннами с юга и широкой террасой с севера. Генри также возвел каретный флигель, большую кузницу, изящную сторожку и несколько садовых построек (в том числе первую из многих отдельно стоящих оранжерей, возведенную по подобию знаменитой оранжереи в Кью, и остов большой теплицы, которая впоследствии разрослась и достигла ошеломляющих размеров). А на илистом берегу реки Скулкилл, где всего полвека назад индейцы собирали дикий лук, построил собственную частную пристань для барж, точь-в-точь как в великолепных старинных поместьях на Темзе.

В те дни среди большинства жителей Филадельфии бросаться деньгами все еще было не принято, но, по задумке Генри, «Белые акры» должны были стать бесстыдным вызовом самой идее бережливости. Он хотел, чтобы стены дома кричали о его богатстве, а завистников не боялся. Напротив, его крайне развлекала мысль о том, что ему станут завидовать, да и с коммерческой точки зрения это было полезно, ведь зависть притягивала людей. Его особняк был спланирован таким образом, чтобы казаться величественным издали — его легко можно было увидеть с реки, поскольку он возвышался на мысе, надменный и роскошный, а с другой стороны невозмутимо взирал на город сверху вниз, — но помимо этого, он призван был стать самим воплощением роскоши, вплоть до мельчайших деталей. Все дверные ручки в «Белых акрах» были медными и всегда начищенными до блеска. Мебель заказывали у Седдона[11] в Лондоне, стены были оклеены бельгийскими обоями, ели из кантонского фарфора, погреб был набит ямайским ромом и французским кларетом, люстры вручную изготовлены венецианскими стеклодувами, а сирень, что росла вокруг дома, впервые цвела в садах Оттоманской империи.

Генри не препятствовал слухам о своем богатстве. Деньги у него водились, но если людям угодно было думать, что их у него больше, чем на самом деле, какой в этом вред? Когда соседи начали шептаться, что лошадей Генри Уиттакера подковывают серебром, он не стал их разубеждать. На самом деле подковы у его лошадей были не из серебра, а из железа, как и у всех остальных; мало того, Генри Уиттакер ставил их сам. Но зачем кому-то это знать, когда слухи звучат гораздо приятнее и внушительнее?

Генри знал не только о притягательности богатства, но и о более загадочной силе власти. И понимал, что его поместье должно не только ослеплять роскошью, но и устрашать. Людовик Четырнадцатый приглашал гостей на прогулки по своим увеселительным садам не развлечения ради, а для того, чтобы те убедились в его могуществе: все экзотические деревья в цвету, все сверкающие фонтаны и бесценные греческие статуи были всего лишь средством донести до мира одну-единственную недвусмысленную идею, а именно: даже не думайте объявлять мне войну! Генри Уиттакер желал, чтобы «Белые акры» производили точно такое впечатление.

Кроме того, Генри построил большой склад и фабрику в филадельфийской гавани и немедленно приступил к ввозу лекарственных растений со всего мира и приготовлению из них снадобий. Он ввозил рвотный корень, симарубу, ревень, кору гваякового дерева, каланговый корень и сассапариль. Он взял в партнеры аптекаря, честного квакера по имени Джеймс Гэррик, и вдвоем они тут же взялись за изготовление пилюль, порошков, мазей и сиропов.

Их с Гэрриком предприятие стартовало очень своевременно. Летом 1793 года в Филадельфии разразилась эпидемия желтой лихорадки. Все улицы были завалены трупами, и дети в канавах цеплялись за уже мертвых матерей. Люди умирали по двое, семьями и дюжинами, на пути к смерти извергая тошнотворные струи черной жижи изо рта. Местные врачи постановили, что единственным возможным лекарством является еще более мощное очищение организма многократной рвотой и поносом, а лучшее в мире слабительное в то время делали из растения под названием «ялапа». Генри Уиттакер ввозил его из Мексики тюками.

Сам Генри подозревал, что ялапа в данных обстоятельствах ничего не лечит, и запретил кому-либо из своих домашних ее принимать. Он знал, что креольские врачи с островов Карибского моря, знакомые с желтой лихорадкой гораздо ближе своих северных коллег, прописывали пациентам куда менее варварское лечение — покой и тонизирующие напитки. Но, в отличие от ялапы, покой и тонизирующие напитки нельзя было продать задорого. Так и вышло, что к концу 1793 года треть жителей Филадельфии умерли от желтой лихорадки, а Генри Уиттакер удвоил свое состояние.

На заработанные деньги Генри построил еще две оранжереи. По совету жены он стал выращивать местные цветы, деревья и кусты на экспорт в Европу. Американские луга и леса кишели ботаническими видами, казавшимися экзотикой европейскому глазу, и Беатрикс советовала Генри продавать их все за границу. Идея себя оправдала. Генри надоело отправлять из Филадельфии корабли с пустыми трюмами, а так можно было зарабатывать непрерывно. Плантации на Яве и обработка иезуитской коры с голландскими партнерами по-прежнему приносили ему прибыль, но сколотить состояние можно было и в Америке. В 1796 году по приказу Генри сборщики уже прочесывали Пенсильванские горы в поисках корня женьшеня, который затем экспортировали в Китай. В течение многих лет Генри был единственным человеком в Америке, который нашел способ продать что-то китайцам.

К концу 1798 года в оранжереях у Генри росло множество экзотических растений из тропиков, которые он продавал новым американским аристократам. Экономика Соединенных Штатов переживала резкий и крутой подъем. Джордж Вашингтон и Томас Джефферсон ушли в отставку и уединились в своих загородных поместьях. И все тут же захотели иметь загородные поместья. Молодая нация вдруг начала швыряться деньгами. Одни богатели, другие нищали. Но траектория Генри всегда шла только вверх. В основе всех его расчетов лежала уверенность в победе, и он всегда побеждал — в импорте и экспорте, в производстве, в любых начинаниях, сулящих выгоду. Деньги любили Генри. Они липли к нему, как маленькие восторженные щенки. К 1800 году он стал богатейшим жителем Филадельфии и одним из трех богатейших людей в Западном полушарии.

И когда в том году у Генри родилась дочь, Альма, — а это случилось всего через три недели после смерти генерала Вашингтона, — она стала отпрыском совершенно нового и прежде неизвестного человеческого вида: новоиспеченного влиятельного американского нувориша.

^{Dicranaceae / Dicranum.}

Она была дочерью своего отца. О ней говорили так с самого рождения. Во-первых, Альма Уиттакер была вылитый Генри: рыжие волосы, румяное лицо, маленький рот, широкий лоб и крупный нос. Это обстоятельство было для Альмы скорее неудачным, хотя она поняла это лишь много лет спустя. Ведь лицо, как у Генри, куда больше подходило взрослому мужчине, чем маленькой девочке. Впрочем, Генри не возражал против такого положения дел; Генри Уиттакеру нравилось видеть свое изображение, где бы он его ни встретил (в зеркале, на портрете или в лице ребенка), поэтому при виде Альмы он всегда был доволен.

«Никто не усомнится, чья это дочь!» — хвастал он.

Кроме того, Альма была умна, как он сам. И здорова. Как крепкая маленькая лошадка, она не знала устали и не жаловалась. Никогда не болела. И была упряма. С той самой минуты, как девочка научилась говорить, она никогда не уступала в спорах. Если бы мать — тот еще кремень — не проявила непреклонность и не выбила бы из нее всю дерзость, Альма вполне могла бы вырасти откровенной грубиянкой. Но благодаря матери выросла всего лишь напористой. Ей хотелось понять мир, и она выработала привычку исследовать все факты досконально, будто от этого зависела судьба всех людей. Ей необходимо было знать, почему пони — не маленькая лошадь. Она должна была знать, почему, когда проводишь рукой по простыне теплым летним вечером, рождаются искры. Ей нужно было знать, принадлежат ли грибы к растительному или животному миру, — и, даже получив ответ, она допытывалась, почему так, а не иначе.

Родители Альмы как нельзя лучше подходили для удовлетворения ее любопытства: при условии, что ее вопросы были сформулированы уважительно, на них всегда отвечали. Генри Уиттакер и его жена Беатрикс оба не терпели тупоумия и поощряли в дочери исследовательский дух. Даже вопрос о грибах удостоился серьезного ответа (от Беатрикс, которая процитировала слова великого шведского ботаника-систематика Карла Линнея о том, как отличить минералы от растений, а растения от животных: «Камни растут. Растения растут и живут. Животные растут, живут и чувствуют»). Беатрикс не показалось, что четырехлетняя девочка слишком мала, чтобы дискутировать о Линнее. Напротив, Беатрикс взялась за образование Альмы, как только та научилась сидеть. Она считала, что, раз другие дети учатся шепелявить молитвы и катехизис, как только начинают говорить, ребенок из семьи Уиттакеров уж верно научится чему угодно.

В результате Альма умела считать, не достигнув и четырех лет, и знала счет на английском, голландском, французском и латыни. Важность обучения латыни подчеркивалась особо, ведь Беатрикс Уиттакер считала, что человек, не знающий латыни, в жизни не освоит английского правописания. С малых лет Альма баловалась и древнегреческим, хоть этот предмет и не считался архиважным. (Даже Беатрикс соглашалась, что раньше пяти лет за древнегреческий браться не стоит.) Беатрикс сама учила свою способную дочь, и делала это с удовольствием. Нет оправдания тому родителю, который самолично не научил своего ребенка думать, считала она. Беатрикс также придерживалась мнения, что со второго века нашей эры интеллектуальные способности человечества неуклонно деградировали, поэтому ей было приятно учредить прямо тут, в Филадельфии, небольшой афинский лицей, единственной воспитанницей которого стала ее дочь.

Домоправительнице Ханнеке де Гроот казалось, что юный мозг Альмы, возможно, чрезмерно перегружен столь насыщенной учебной программой, однако Беатрикс ничего не желала слышать. «Не глупи, Ханнеке, — отругала ее она. — Еще ни одной смышленой девочке, которая не голодает и абсолютно здорова, не повредило слишком много знаний!»

Беатрикс предпочитала практичность бессодержательности и обучение развлечению. Она с подозрением относилась ко всему, что другой назвал бы невинной забавой, и презирала глупости и мерзости. К глупостям и мерзостям, по ее мнению, относились: пивные, нарумяненные женщины, дни выборов (когда всегда можно было ожидать, что толпа станет неуправляемой), употребление мороженого и посещение кафе-мороженого, англиканцы (которых она считала теми же католиками, а религию их — противоречащей морали и здравому смыслу), чай (добропорядочные голландки пили кофе, и только кофе), люди, разъезжающие зимой на санях, не навесив на лошадей колокольчик (так не слышно, что они едут сзади!), дешевые слуги (сэкономишь, да потом проблем не оберешься), люди, платившие слугам ромом, а не деньгами (приумножая тем самым алкоголизм в обществе), люди, приходившие пожаловаться на проблемы, но после отказывающиеся слушать здравый совет, празднование Нового года (он все равно наступит, звени в колокольчик, не звени), аристократы (благородные звания следует выдавать за соответствующее поведение, а не получать по наследству) и дети, которых слишком много хвалят (послушание должно быть нормой, и награждать тут не за что).

Она верила в девиз Labor ipse Voluptas — труд сам по себе награда. Верила, что люди с врожденным чувством собственного достоинства не вовлекаются в эмоции и равнодушны к ним, точнее, даже считала, что равнодушие к эмоциям и чувство собственного достоинства суть одно и то же. Но больше всего Беатрикс Уиттакер верила в порядочность и мораль, хотя, если ее заставили бы выбирать между ними, она бы выбрала порядочность.

И всему этому она стремилась научить свою дочь.

Что до Генри Уиттакера, в обучении классическим предметам помощи от него ждать было нечего, но он одобрял попытки Беатрикс дать Альме образование. Для Генри, умного, но необразованного ботаника, древнегреческий и латынь всегда были двумя железными столпами, закрывающими вход в мир знаний, и он не хотел, чтобы его дочь столкнулась с теми же препятствиями. Он вообще не хотел, чтобы его дочь столкнулась с препятствиями — любыми.

Чему же научил Альму Генри? Собственно, ничему. Точнее, напрямую он ничему ее не научил. Ему не хватало терпения, чтобы давать уроки, и он не любил, когда дети осаждали его расспросами. Но Альма много чему научилась у отца опосредованно. Во-первых, она научилась ему не досаждать, и это был самый важный урок. Ведь стоило ей вызвать раздражение отца, как ее тут же выставляли из комнаты, и уже с появлением первых проблесков сознания она усвоила, что Генри нельзя сердить и провоцировать. Для Альмы это оказалось непросто, ведь ради этого ей пришлось затоптать все свои природные инстинкты (призывавшие ее сердить и провоцировать, сердить и провоцировать!). Впрочем, она узнала, что отец иногда не прочь услышать от дочери серьезный, интересный и внятный вопрос — при условии, что она не станет прерывать его ответ или (что было гораздо сложнее) ход его мыслей. Порой ее вопросы, кажется, даже его забавляли, хоть она и не всегда могла понять причину, — скажем, однажды она полюбопытствовала, с чего это боров так долго взбирается на спину леди хрюшки, когда у быка с коровами это выходит вмиг. Услышав этот вопрос, Генри расхохотался. Альма не любила, когда над ней смеялись. И поняла, что такие вопросы никогда не стоит задавать дважды.

Еще Альма поняла, что отец может сорваться на рабочих, гостей, жену и дочь, даже на лошадей, но в присутствии растений терпение его не покидало. С растениями он был добр и великодушен. По этой причине Альме иногда хотелось стать растением. Вслух об этом желании она никогда не говорила, ведь все бы подумали, что она дурочка, а от Генри она узнала, что нельзя выставлять себя дурочкой никогда в жизни. «Мир — сборище дураков, которые только и ждут, чтобы их облапошили», — часто говаривал он, и дочь его четко усвоила, что между идиотами и умными людьми лежит огромная пропасть и всегда стоит приземляться на стороне умных. К примеру, желать того, чего у тебя никогда не будет, не умно.

От Генри Альма узнала, что в мире есть далекие края, куда люди уезжают и никогда не возвращаются, но ее отец был в этих краях и вернулся. (Ей нравилось думать, что он вернулся ради нее, чтобы быть ее папой, хотя вслух она подобное предположение высказать так и не осмелилась.) Она узнала, что Генри смог объехать весь мир и выжить, потому что был храбрым. И что он хочет, чтобы она тоже была храброй, даже в самых тревожных ситуациях — например, когда гремит гром или за ней гонятся гуси, река Скулкилл разливается или она видит обезьяну с цепью на шее, которая ездит в тележке жестянщика. Генри не разрешал Альме бояться таких вещей. А прежде чем она толком поняла, что такое смерть, запретил ей бояться и смерти.

«Люди каждый день умирают, — сказал он ей. — Но шанс, что это окажешься ты, — восемь тысяч против одного».

Она узнала, что бывают недели — в особенности дождливые недели, когда тело ее отца причиняет ему боль, которую не должен терпеть ни один христианин. Из-за плохо зажившего перелома одна нога мучила его беспрерывно; он страдал приступами лихорадки, которой заболел в тех далеких и опасных краях на другом конце света. Порой Генри по полмесяца не поднимался с постели. Альма знала, что в это время его ни в коем случае нельзя беспокоить. Даже письма следует приносить, ступая тихо. Из-за болезни Генри не мог больше никуда ездить и потому стал приглашать весь мир к себе. Так и вышло, что в «Белых акрах» всегда было так много гостей, а в гостиной и за обеденным столом обсуждалось так много деловых вопросов. По этой же причине у Генри работал человек по имени Дик Янси, устрашающего вида йоркширец с лысым черепом и глазами-ледышками, который путешествовал по миру, представляя интересы Генри, и наводил порядок от имени компании Уиттакера. Альма усвоила, что с Диком Янси говорить нельзя.

Еще она узнала, что ее отец не посещает службу, хоть на его имя и была зарезервирована лучшая отдельная скамья в Шведской лютеранской церкви, куда ходили по воскресеньям Альма с матерью. Надо сказать, что мать Альмы не испытывала к шведам особой симпатии, но, поскольку в окрестностях не было голландской реформатской церкви, шведы были лучше, чем ничего. Они, по крайней мере, понимали основной постулат кальвинизма, гласивший, что мы сами несем ответственность за свои жизненные обстоятельства и, скорее всего, обречены, а будущее не несет ничего хорошего. Это было все, что Беатрикс знала и в чем находила утешение. Лучше, чем другие религии с их ложными и наивными обещаниями.

Альма мечтала о том, чтобы не ходить в церковь; по воскресеньям ей хотелось бы быть дома, как делал отец, и ухаживать за растениями. В церкви было скучно, неуютно и пахло табачными плевками. Летом в открытую входную дверь иногда забредали индюшки и собаки в поисках тени в невыносимый зной. Зимой в старинном каменном здании стоял лютый холод. И когда сквозь высокое окно с волнистыми стеклами проникал луч света, Альма подставляла ему лицо и мечтала, что выберется по нему наружу, как тропическая лиана в одном из отцовских парников.

Отец Альмы не любил церковь, это верно, но частенько призывал Всевышнего, чтобы Тот проклял его врагов. Что до прочих вещей, к которым Генри не питал симпатии, их было много, и Альма все их заучила. Она знала, что отец презирает взрослых мужчин, которые заводят маленьких собачек. Он также презирал людей, которые покупают быстрых лошадей, но не умеют на них ездить. Кроме того, он не терпел лодок, на которых катаются для развлечения, землемеров, тесную обувь, французский язык, кухню и самих французов, нервных клерков, крошечные фарфоровые блюдечки, которые трескались в его руке, стихи (но не песни!), сутулые спины трусов, шлюхиных сыновей-воришек, лживые языки, звуки скрипки, армию (любую), тюльпаны («зарвавшиеся луковицы!»), голубых соек, привычку пить кофе («будь проклят этот грязный голландский обычай!») и — хоть Альма пока и не понимала значения двух этих слов — рабство и аболиционистов, причем в равной степени.

Генри Уиттакер мог быть вспыльчивым. Он мог оскорбить и унизить Альму быстрее, чем иной человек застегивал жилет («Никто не любит глупых и самовлюбленных маленьких поросят!»), но были моменты, когда ей казалось, что он действительно испытывает к ней нежность, а иногда и гордится ею. Однажды в «Белые акры» явился незнакомец, желавший продать Генри пони, чтобы Альма научилась на нем кататься. Пони звали Соамс, был он цвета сахарной глазури, и Альма сразу его полюбила. Стали договариваться о цене. Двое мужчин сошлись на трех долларах. Альма, которой тогда было всего шесть лет, спросила:

— Прошу прощения, сэр, но включает ли эта цена также уздечку и седло, которые в данный момент на пони?

Незнакомец оторопел, услышав этот вопрос, а Генри громко расхохотался.

— Попался, дружище! — проревел он и весь остаток дня трепал Альму по голове, когда она оказывалась поблизости, и повторял: — Смекалистый маленький делец у меня растет!

Альма также узнала, что по вечерам ее отец пьет из бутылок и содержимое этих бутылок может быть опасным (он повышает голос и выгоняет ее из комнаты), но может таить чудеса — к примеру, он может разрешить ей сесть к себе на колени, и там ей расскажут фантастические истории, а еще может назвать ее ласковым именем, как ее называли крайне редко: Сливка. В такие вечера Генри мог сказать ей, к примеру, такое:

— Сливка, всегда носи на себе достаточно золота на случай похищения, чтобы выкупить свою жизнь. Зашей монеты в платье, если нужно, но никогда не выходи из дому без денег!

Генри рассказал, что бедуины в пустыне иногда зашивают себе под кожу драгоценные камни как раз на такой крайний случай. И у него самого в обвислых складках живота зашит изумруд из Южной Америки, а те, кто не знает, думают, что это шрам от огнестрельной раны. Ей он никогда не покажет, но изумруд там.

— У тебя всегда должен быть последний шанс откупиться, Сливка, — говорил он.

Сидя на коленях у отца, Альма узнала, что он совершил кругосветное плавание с человеком по имени капитан Кук. Эти истории были интереснее всего. Однажды на поверхность океана поднялся гигантский кит с открытой пастью, и капитан Кук направил свой корабль прямо в нутро кита, осмотрелся в его брюхе, а потом выплыл наружу — задом наперед! А в другой раз Генри услышал в море плач и увидел русалку, дрейфовавшую в океанских волнах. Ее укусила акула. Генри вытянул ее веревкой, и она умерла у него на руках. Но прежде благословила его именем Бога и поклялась, что в один прекрасный день он разбогатеет! Так у него и появился этот большой дом. Все русалка наколдовала!

— А на каком языке говорила русалка? — поинтересовалась Альма, хотя была почти уверена, что на древнегреческом.

— На английском! — ответил Генри. — Сливка, да на кой черт мне спасать какую-то чужеземную русалку?

Альма восхищалась своей матерью и иногда боялась ее, но отца обожала. Его она любила больше всего на свете. Даже больше своего пони Соамса. Ее отец был колоссом, а она смотрела на мир из-за его громадных ног и дивилась. В сравнении с Генри Бог из Библии казался скучным и равнодушным. Как Бог из Библии, Генри иногда подвергал любовь Альмы испытаниям, особенно после того, как откупоривал одну из бутылок.

— Сливка, — говорил он, — а сбегай-ка ты на пристань так быстро, как только смогут твои тонкие ножки, и погляди, не пришли ли папины корабли из Китая!

До пристани было семь миль через реку. Но даже в девять часов вечера в воскресенье в колючий ледяной мартовский дождь Альма вскакивала с отцовских колен и бежала. У двери ее ловила служанка и несла обратно в гостиную, иначе, Бог свидетель, Альма бы убежала, хоть ей было шесть лет и при ней не было ни плаща, ни шляпки, ни пенни в кармане, ни золотой монетки, зашитой в платье.

Что у нее было за детство!

Мало того что ей достались столь упорные и умные родители, вся территория «Белых акров» была в ее распоряжении. И поистине это был рай на лоне природы. Какой простор для изучения! В одном лишь доме чудеса ждали за каждой дверью. В восточном павильоне стояло неуклюжее чучело жирафа с комичной настороженной мордой. На парадном крыльце лежали три гигантских ребра мастодонта, откопанные на соседнем поле, — Генри выменял их у местного фермера на новую винтовку. Еще в доме был бальный зал, пустой, с сияющим начищенным полом, где однажды холодной поздней осенью Альма нашла залетевшую с улицы колибри — та пронеслась мимо ее уха, описав совершенно удивительную траекторию (и напомнив Альме сверкающий снаряд, выпущенный из крошечной пушки). В кабинете ее отца в клетке жила майна,[12] привезенная из самого Китая; она разговаривала с пылкой красноречивостью (по крайней мере, так утверждал Генри), но лишь на родном языке. Еще там были редкие змеиные кожи, для сохранности обложенные сеном и опилками. А на полках стояли кораллы из южных морей, фигурки божков с Явы, древнеегипетские украшения из лазурита и запылившиеся турецкие альманахи.

А сколько в «Белых акрах» было мест, где можно было поесть! Обеденный зал, гостиная, кухня, салон, кабинет, солярий, веранды в окружении тенистых деревьев! Там они завтракали чаем с имбирным печеньем, каштанами и персиками. (И какие это были персики! Розовые с одного бока, а с другого — золотые!) А зимой можно было пить бульон наверху, в детской, глядя на реку под окном — та сверкала под серым небом, как полированное зеркало.

На улице ждало еще больше приключений. Там располагались царственные оранжереи, где росли саговники, пальмы и папоротники, обсыпанные глубоким слоем черной вонючей мульчи, сохранявшей тепло. Еще там была шумная поливалка, поддерживающая в оранжереях влажность, которую Альма боялась. Загадочные теплицы для рассады, где всегда стояла обморочная жара и куда приносили нежные растения, приехавшие из чужих краев, чтобы те окрепли после долгого океанского путешествия; там же садовники умением и хитростью заставляли орхидеи цвести. Еще в оранжерее были лимонные деревья; летом их, как чахоточников, выкатывали на улицу, греться на естественном свету. А в конце дубовой аллеи стоял маленький греческий храм, где можно было играть в Олимп.

Еще в «Белых акрах» была сыроварня, а рядом с ней — маслодельня; Альму эти два места притягивали, так как там царили магия, суеверия и колдовство. Немки молочницы чертили на двери маслодельни шестиугольники от сглаза, а прежде чем войти, бормотали заклинания. Сыр не затвердеет, учили они Альму, если дьявол наложит на него проклятие. Когда Альма спросила Беатрикс, так ли это, та отругала ее, назвав простодушной девчонкой, и прочла долгую лекцию о процессе отвердевания сыров, в основе которого лежала химическая реакция между свежим молоком и сывороткой, в которой не было совершенно ничего сверхъестественного, а также созревание в восковых формах при устойчивой температуре. Закончив урок, Беатрикс пошла и стерла знаки с двери маслобойни и сделала выговор молочницам, обозвав их суеверными простушками. Но Альма заметила, что на следующий день знаки появились снова. И не случалось такого, чтобы сыр не застыл, что бы ни было тому причиной.

В распоряжении Альмы также были бесконечно тянущиеся дремучие акры лесных земель, которые нарочно не возделывали. Там водились кролики, лисы и ручные олени, которые ели прямо с рук. Родители разрешали Альме — да не просто разрешали, а поощряли ее — бродить по этим просторам сколько угодно с целью изучения природного мира. Она коллекционировала жуков, пауков и мотыльков. Однажды видела, как большую полосатую змею съела заживо другая змея, черная, гораздо больше первой, — это заняло несколько часов; зрелище было ужасное, но впечатляющее. Альма смотрела, как тигровые пауки роют в земле глубокие тоннели, а малиновки тащат мох и глину для гнезд с речного берега. Она решила удочерить симпатичную маленькую гусеницу (симпатичную настолько, насколько вообще гусеницы могут быть симпатичными) и завернула ее в лист, чтобы отнести домой, но случайно села на него и раздавила свою питомицу. Это стало для нее сильным ударом, но она знала: надо жить дальше. Иногда животные умирают. Некоторые из них — например, овцы и коровы — вообще рождаются лишь для того, чтобы умереть. Нельзя плакать над каждой мертвой зверушкой. К восьми годам Альма под руководством Беатрикс уже провела вскрытие поросячьей головы.

Альма всегда отправлялась на прогулки в самом удобном платье, вооружившись персональным набором коллекционера, состоявшем из стеклянных флаконов, маленьких коробочек, ваты и различных блокнотов. Она гуляла в любую погоду, так как всегда находила, чем порадовать себя. Однажды в конце апреля разразилась снежная буря, принеся с собой странный хоровод звуков: певчие птицы и колокольчики. Только ради этого стоило выйти из дома. Вскоре Альма поняла, что, если ступать по грязи осторожно, стараясь не запачкать ботинки или подол платья, ничего интересного не отыщешь. Ее никогда не ругали за то, что она возвращалась в грязной обуви, если при этом ее личный гербарий пополнялся стоящими образцами.

Пони по имени Соамс стал ее постоянным спутником в лесных вылазках; иногда она ехала на нем по лесу верхом, иногда он следовал за ней, как большая воспитанная собака. Летом Соамсу на уши надевали великолепные шелковые кисточки, чтобы ему не досаждали мухи. Зимой под седло подкладывали мех. Если не считать того, что изредка Соамс ел образцы из гербария, лучшего спутника для ботаника-коллекционера нельзя было и представить, и Альма говорила с ним весь день. Ради нее он был готов на все, только быстро бегать не соглашался.

В девятое лето, глядя, как распускаются и закрываются бутоны, Альма Уиттакер сама научилась определять время. Она заметила, что в пять утра распускается козлобородник. В шесть раскрываются бутоны маргариток и купальниц. Когда часы отбивают семь, расцветают одуванчики. В восемь наступает очередь сочного алого цвета. В девять — звездчатки. В десять — безвременника. А после одиннадцати бутоны начинают захлопываться в обратном порядке. В полдень закрывается козлобородник. В час — звездчатка. К трем часам складывают лепестки одуванчики. А если к пяти, когда закрываются купальницы и зацветает примула вечерняя, Альма не была дома с вымытыми руками, ее ждали неприятности.

Больше всего Альме хотелось знать, как устроен мир. Что за главный механизм всем управляет? Она разбирала цветы на лепестки, исследуя их мельчайшие составляющие. То же самое делала и с насекомыми, и с трупиками зверей, которые находила. Однажды утром в конце сентября она, к восторгу своему, вдруг увидела цветущий крокус — растение, которое, как она считала, цветет лишь весной. Вот это было открытие! Добиться удовлетворительного ответа на вопрос, с какой стати этим цветам вдруг вздумалось распуститься в начале осени, когда уже холодно и у них нет листьев и какой-либо защиты, а все кругом умирает, ей так ни у кого и не удалось. «Это осенние крокусы», — заявила Беатрикс. Ну да, очевидно, это так — но почему? Зачем они цветут сейчас? Они глупые цветы, что ли? Не знают, какое сейчас время? Какую такую важную миссию выполняет этот крокус, что готов страдать и раскрывать бутоны в первые ночи колючих заморозков? Никто не смог ей это объяснить. «Это не более чем проявление природного разнообразия», — сказала Беатрикс, но Альма нашла ее ответ на редкость неудовлетворительным. Когда же она стала наседать, Беатрикс проговорила: «Не на все вопросы есть ответ».

Альма нашла эту мысль столь необъятной, что несколько часов не могла прийти в себя. Она могла лишь сидеть и размышлять над этим, впав в подобие полнейшего ступора. Когда же чувства к ней вернулись, она зарисовала таинственный осенний крокус в своем блокноте, а рядом записала дату, свои вопросы и возражения. Альма вела записи крайне прилежно. Все необходимо отмечать, даже вещи, которым не находишь объяснения. Беатрикс научила ее всегда зарисовывать свои находки как можно точнее, по возможности верно указывая место данного вида в общепринятой классификации.

Альме нравилось делать наброски, но законченный рисунок иногда ее разочаровывал. Она не умела рисовать лица и животных (даже бабочки у нее выходили грубовато), хотя в конце концов пришла к выводу, что не совсем безнадежна в том, что касается зарисовок растений. В числе ее первых успехов были неплохие наброски зонтичных — представителей того же семейства, что и морковь, с полыми стеблями и плоскими соцветиями. Ее рисунки зонтичных были точными, но ей бы хотелось, чтобы они были не просто точными, — ей хотелось, чтобы они были красивыми. Она сказала об этом матери, и та заметила: «Красота здесь ни к чему. Красота — помеха точности».

Иногда в прогулках по лесу Альме встречались другие дети. Они всегда ее настораживали. Она знала, кто эти нарушители, хотя никогда с ними не разговаривала. Строго говоря, нарушителями они не были — это были дети людей, которые работали на ее родителей. Поместье «Белые акры» было огромным живым зверем, и половину его гигантского чрева занимали слуги — садовники из Германии и Шотландии, которых ее отец предпочитал местным ленивым американцам, и горничные, которые, по настоянию матери, должны были быть голландками, так как на них можно положиться. Домашние слуги жили в мансарде, а уличные рабочие — в коттеджах и пристройках, разбросанных по всей территории; они делили их между собой. Пристройки эти выглядели весьма симпатично — не потому, что Генри заботился об удобстве своих слуг, а потому, что ему был невыносим вид запустения. У некоторых из слуг были дети, и их-то Альма и встречала в лесу, к своему страху и ужасу. Но со временем у нее появился свой метод пережить эти встречи: она делала вид, что ничего не происходит. Она проезжала мимо детей на пони (который, как и всегда, шел медленным беспечным шагом, со скоростью густой холодной патоки). А поравнявшись с ними, задерживала дыхание и старалась не смотреть ни влево, ни вправо, пока нарушители не оставались позади на безопасном расстоянии. Если она их не видит, думала она, можно поверить, будто их не существует.

Дети прислуги боялись Альму не меньше, чем она их. Они никогда к ней не приближались. Возможно, их предупредили, чтобы они ее не трогали. Все боялись Генри Уиттакера, и, видимо, этот страх автоматически распространялся и на его дочь. Но иногда, отойдя на безопасное расстояние, Альма шпионила за этими детьми. Их игры были примитивны и непонятны ей. Они одевались совсем не так, как Альма. Никто из них не носил на плече набора для коллекционирования гербариев, и никто не ехал на пони с разноцветными шелковыми кисточками, как Альма. Эти дети кричали друг на друга, выражаясь грубо. Альма боялась этих детей больше всего на свете. Они часто снились ей в кошмарах.

Но для борьбы с кошмарами у нее было средство: она вставала и искала Ханнеке де Гроот, которая жила в погребе. Иногда это помогало и успокаивало ее. Ханнеке де Гроот, старшая над слугами, заправляла всей вселенной «Белых акров», и власть наделяла ее аурой спокойной незыблемости. Ханнеке спала в личных покоях рядом с подвальной кухней; там, внизу, огонь в очаге никогда не гас. Она жила в облаке теплого подземельного воздуха, пропитанного солеными окороками, свисавшими со всех стропил. Ханнеке жила в клетке — так, по крайней мере, казалось Альме, так как в покоях Ханнеке на окнах и дверях были решетки, ведь именно Ханнеке знала, где хранится серебро и фарфор, и выдавала жалованье всему штату слуг.

«Я не в клетке живу, — как-то поправила она Альму, — а в банковском сейфе».

Когда Альме не спалось из-за кошмаров, она иногда собиралась с духом и предпринимала спуск по темной лестнице, хоть ей и было страшно; преодолев три пролета, она оказывалась в самом нижнем углу погреба и там, вцепившись в решетку, отгораживавшую покои Ханнеке, кричала, чтобы ее впустили. Исход подобных вылазок всегда был непредсказуем. Бывало, Ханнеке вставала, сонная и недовольная, и отпирала дверь своей темницы, разрешив Альме лечь к себе в кровать. Но иногда Альме никто не открывал. Порой Ханнеке ругала ее, говорила, что та уже не маленькая, и спрашивала, с какой стати она донимает старую, измученную голландку, а потом заставляла Альму подниматься назад в детскую по страшной темной лестнице.

Но в тех редких случаях, когда Ханнеке все же пускала ее в свою постель, это стоило остальных десяти, когда ее прогоняли, ведь Ханнеке рассказывала ей истории, а сколько всего она, Ханнеке, знала! С матерью Альмы они были знакомы сто лет, с самого раннего детства. Ханнеке рассказывала об Амстердаме такое, чего сама Беатрикс никогда бы не рассказала. И всегда говорила с Альмой только на голландском, поэтому голландский для Альмы навеки стал связан с уютом и банковскими сейфами, солеными окороками и безопасностью.

Альме ни разу не пришло в голову бежать ночью за утешением к матери, чья спальня была за стеной.

А еще в «Белые акры» приезжали гости — непрерывная процессия гостей, прибывающих почти каждый день в повозках, верхом, по реке или пешком. Отец Альмы страшно боялся заскучать, вот и приглашал людей к обеденному столу, чтобы те развлекли его, поведали новости со всего мира или поделились идеями для новых предприятий. Генри Уиттакеру стоило лишь позвать кого-нибудь в гости, и те приезжали, причем говорили ему за это спасибо.

«Чем больше у тебя денег, — объяснил он Альме, — тем вежливее становятся люди. Удивительно!»

К тому времени денег у Генри была уже целая куча. В мае 1803 года он заключил контракт с человеком по имени Израэль Уэлен, чиновником, который заведовал медицинским обеспечением экспедиции Льюиса и Кларка по Америке. Генри предоставил экспедиции обширные запасы ртути, лауданума, ревеня, опиума, корня каролинской фразёры, каломели, рвотного корня, свинца, цинка и соли серной кислоты; лишь некоторые из этих снадобий действительно могли пригодиться для лечения, но все без исключения были товаром прибыльным. В 1804 году немецкие фармацевты впервые выделили из мака морфий, и Генри одним из первых вложил деньги в производство этого эффективного средства. В следующем году он заключил контракт на поставки медикаментов для американской армии. Теперь он пользовался определенной долей политического влияния и доверием в обществе, поэтому гости и стекались на его ужины.

Эти ужины ни в коем случае нельзя было назвать великосветскими приемами. Уиттакеров так и не приняли в узкий и избранный круг — филадельфийский высший свет; впрочем, они и не пытались туда попасть. После приезда в город Уиттакеров всего раз пригласили отужинать у Анны и Уильяма Бингемов на углу Третьей и Еловой улиц, но визит прошел неудачно. Когда подали десерт, миссис Бингем, которая держалась так, будто дело было при дворе в королевской резиденции, обратилась к Генри:

— А что за фамилия — Уиттакер? Довольно редкая.

— Родом из английских центральных графств, — отвечал Генри. — Происходит от слова «Уорикшир».

— Значит, ваше родовое поместье в Уорикшире?

— Там… и еще много где. Мы, Уиттакеры, везде поместимся, куда влезем.

— Но ведь у вашего отца все еще есть владения в Уорикшире, так, сэр?

— Владения моего отца, мадам, коли он еще не сдох, — две свиньи да ночной горшок под кроватью. А вот на саму кровать, боюсь, он так и не накопил.

Больше Уиттакеров отужинать с Бингемами не приглашали. Но их это не слишком огорчило. Беатрикс не одобряла светские беседы и наряды модных дам, а Генри тяготили занудные манеры обитателей Риттенхаус-сквер.[13] Вместо этого Генри создал свое общество на другом берегу реки, в своем доме на холме. За столом в «Белых акрах» не обменивались сплетнями, а упражнялись в интеллектуальных играх и коммерческой смекалке. И если в мире был человек, занимавшийся каким бы то ни было интересным делом, Генри желал видеть его у себя. Случись так, что в Филадельфии гостил заезжий старый философ, великий ученый или дерзкий юный изобретатель, их тоже приглашали. Иногда здесь бывали и женщины, но только если им посчастливилось быть супругами великих ученых, переводчицами важных трудов или интересными актрисами, совершающими турне по Америке.

Не всякому был по плечу ужин у Генри. Стол ломился от яств — там были и устрицы, и бифштекс, и фазаны, — но времяпровождение в «Белых акрах» отнюдь не всегда было приятным, и Альма убедилась в этом, когда еще ходила пешком под стол. Гостей здесь подвергали дотошным расспросам, провоцировали, их мнения оспаривали. Людей, бывших не в ладах друг с другом, сажали рядом. В беседах за столом, больше напоминавших боксерский ринг, чем вежливое общество, посягали на самое святое. Кое-кто из гостей покидал «Белые акры» с чувством, что ему нанесли страшное оскорбление. Другие — более умные, толстокожие или более отчаянно нуждавшиеся в покровительстве — уезжали, заключив прибыльные контракты, вступив во взаимовыгодное сотрудничество или просто получив необходимое рекомендательное письмо к какой-нибудь важной шишке. Обеденный зал в «Белых акрах» был опасным полем для игр, но победа могла обеспечить гостю карьеру на всю жизнь.

Альма была желанным гостем этих застольных войн с четырех лет, и ее часто сажали рядом с отцом. Ей разрешали задавать вопросы, но только не глупые. Некоторых гостей ей даже удалось очаровать. К примеру, эксперт по симметрии молекул однажды заявил: «Да ты умна, как энциклопедия!» Его комплимент запомнился Альме на всю жизнь. Но другие великие ученые не привыкли, чтобы их допрашивали маленькие девочки. Правда, как заметил Генри, если некоторые великие ученые не способны были отстоять свои теории перед маленькой девочкой, то вполне заслуживали самого позорного разоблачения.

Генри верил — и Беатрикс всячески его в этом поддерживала, — что ни один предмет, сколько бы серьезным, сложным или шокирующим он ни был, нельзя посчитать неподходящим для обсуждения в присутствии их дочери. Беатрикс рассуждала так: даже если Альма не поймет, о чем речь, это лишь побудит ее дальше развивать свой интеллект, чтобы в следующий раз не остаться в стороне от обсуждения. Если же у Альмы не находилось добавить ничего умного, Беатрикс научила ее улыбаться последнему высказавшемуся и вежливо и тихо произносить: «Прошу вас, продолжайте». Случись ей заскучать за столом, это никого не волновало. Ужины в «Белых акрах» затевались не для того, чтобы развлекать детей (по правде, Беатрикс Уиттакер считала, что в жизни вообще ничего не стоит затевать ради того, чтобы развлекать детей), просто Беатрикс придерживалась мнения, что чем скорее Альма научится сидеть на жестком стуле на протяжении нескольких часов подряд и внимательно слушать разговоры, неподвластные ее пониманию, тем для нее лучше.

Так и вышло, что Альма Уиттакер провела свои ранние детские годы, слушая удивительные рассказы самых разных людей: и тех, кто изучал особенности разложения человеческих останков; и тех, кто задумал наладить импорт новых превосходных бельгийских пожарных шлангов в Америку; и тех, кто делал иллюстрации самых чудовищных уродств для медицинских энциклопедий; и тех, кто полагал, что любое лекарство, которое можно проглотить, с аналогичным эффектом можно втирать в кожу и оно, впитавшись, принесет облегчение; и тех, кто исследовал органическое вещество в сероводородных источниках… Альма однажды даже познакомилась с экспертом по легочной функции водоплавающих птиц (предмет, по его словам, куда более захватывающий, чем любой другой в мире, хотя, если судить по его зануднейшему докладу за столом, это было не совсем так).

Надо сказать, что порой эти ужины действительно становились для Альмы развлечением. Больше всего ей нравилось, когда к ним в гости приезжали актеры и первооткрыватели и рассказывали захватывающие истории. Нередки были и вечера, когда за столом велись напряженные споры. А порой ужин превращался в пытку и навевал нескончаемую скуку. Бывало, девочка засыпала за столом с открытыми глазами, держась на стуле прямо лишь потому, что жутко боялась материнского порицания, и благодаря жесткому корсету нарядного платья. Но один вечер Альма запомнила навсегда — потом он стал казаться ей самым прекрасным моментом ее детства, — вечер, когда в «Белые акры» приехал итальянский астроном.

Это случилось в конце лета 1808 года, именно тогда Генри Уиттакер купил новый телескоп. Любуясь ночным небом через превосходные новые немецкие линзы, он почувствовал себя профаном в астрономии. Конечно, Генри знал звездное небо, как положено мореплавателю, то есть совсем неплохо, но был не осведомлен о последних открытиях. Ведь в изучении астрономии в то время происходили огромные сдвиги, и ночное небо все чаще представлялось Генри очередной библиотекой, книги из которой давались ему с трудом. Поэтому, когда великий итальянский астроном Марианетти прибыл в Филадельфию, чтобы выступить с лекцией в Философском обществе, Генри заманил его в «Белые акры», закатив бал в его честь. Он слышал, что Марианетти души не чает в танцах, и решил, что перед приглашением на бал тот точно не устоит.

Этот бал должен был стать самым роскошным приемом, который когда-либо устраивали Уиттакеры. После обеда в поместье прибыли лучшие в Филадельфии кулинары — негры в крахмальной белой форме — и принялись водружать друг на друга ярусы воздушных меренг и смешивать разноцветные пунши. Тропические цветы, что никогда раньше не покидали пределов теплых оранжерей, расставили в кадках по всему дому. Затем в бальной зале вдруг замелькали недовольные незнакомцы — музыканты из оркестра; они настраивали инструменты и жаловались на жару. Альму отмыли и упаковали в белые кринолины, а петушиный гребешок непослушных рыжих волос увязали атласным бантом размером почти с ее голову. Потом приехали гости — напудренные, нарядные, окутанные волнами шелка.

Было жарко. Зной стоял весь месяц, но такого, как в тот день, еще не было. Предвидя неудобства, связанные с погодой, Уиттакеры наметили бал на девять вечера, когда солнце давно уже скрылось, но в воздухе все еще стояла изнуряющая жара. В бальном зале скоро стало, как в теплице, влажно, окна запотели, и тропическим цветам это пришлось по вкусу, но дамам — нет. Оркестранты потели и мучились от духоты. В поисках спасения гости высыпали на улицу и расположились на верандах, прислонившись к мраморным статуям в тщетной надежде, что камень поделится с ними прохладой.

Пытаясь утолить жажду, все выпили куда больше пунша, чем намеревались. И — естественное следствие этого — позабыли о стеснении; всеми овладело легкомысленно-веселое настроение. Оркестранты покинули помпезный бальный зал и шумной толпой расселись на большой лужайке у дома. На улицу вынесли лампы и факелы, и лица гостей озарились неистовыми пляшущими тенями. Великий итальянский астроном попытался обучить филадельфийских джентльменов сложным неаполитанским танцевальным па и не оставил без внимания ни одной дамы. Все гости нашли Марианетти забавным, дерзким и великолепным. Он даже попытался станцевать с неграми кулинарами, насмешив всех до колик.

В тот вечер Марианетти должен был прочитать лекцию по астрономии, поведав гостям об эллиптических орбитах и скоростях планет и сопроводив ее сложными схемами и рисунками. Но в какой-то момент от этой идеи отказались. Разве может столь разгулявшееся сборище сидеть спокойно и внимать серьезной научной лекции?

Альма так и не поняла, кому пришла в голову эта идея — Марианетти или ее отцу, — однако вскоре после полуночи было решено, что знаменитый итальянский маэстро космологии воссоздаст модель Вселенной на большой лужайке «Белых акров», используя в качестве небесных тел тела самих гостей. Модель будет не совсем достоверной, провозгласил подвыпивший астроном, но хотя бы в общих чертах познакомит дам с жизнью планет и их расположением относительно друг друга.

С потрясающим апломбом ученого и комика Марианетти водрузил Генри Уиттакера — Солнце — в центр лужайки. Затем созвал остальных джентльменов, которые должны были изображать планеты, располагаясь на некотором расстоянии от хозяина сегодняшнего торжества. К безмерному веселью всех собравшихся, Марианетти попытался отобрать мужчин, габаритами напоминавших бы точный размер планет, которыми они являлись. Меркурием стал невысокий, но исполненный достоинства торговец зерном из Джермантауна. Поскольку Венера и Земля должны были быть примерно одного размера, но больше Меркурия, Марианетти выбрал на их роли двух братьев из Делавэра — людей почти одинакового роста, конституции и наружности. На роль Марса необходимо было найти кого-то крупнее торговца зерном, но все же не столь дородного, как братья из Делавэра; известный банкир пришелся как раз кстати. Юпитером Марианетти назначил отставного капитана морского судна, до того комичного толстяка, что одно лишь появление его грузной фигуры в Солнечной системе заставило всех присутствующих зайтись истеричным хохотом. Что до Сатурна, эту роль отлично сыграл чуть менее тучный, но все же забавный пузатый газетчик.

И так продолжалось до тех пор, пока все планеты не заняли свои места во дворе на должном расстоянии от Солнца и друг от друга. Затем Марианетти заставил их кружиться по орбитам вокруг Генри, старательно пытаясь сделать так, чтобы каждый из перебравших джентльменов не сбился с правильной небесной траектории. Вскоре дамы тоже захотели присоединиться к веселой игре, и Марианетти расставил их вокруг мужчин, назначив спутниками, и запустил каждый спутник по собственной узкой орбите. (Матери Альмы досталась роль Луны, которую она сыграла с холодным лунным блеском.) Затем на краю лужайки маэстро воссоздал созвездия из звезд, коими избрал самых прекрасных юных девушек.

Оркестр снова заиграл, и стало казаться, что ансамбль небесных тел исполняет самый великолепный вальс из всех, что когда-либо видели славные жители Филадельфии. В центре всего этого стоял и сиял Генри Уиттакер, король-солнце, с волосами цвета пламени, а вокруг него вращались мужчины, большие и маленькие, в то время как женщины описывали круги вокруг них. В дальних же уголках Вселенной, загадочные, как неизведанные галактики, мерцали созвездия незамужних девушек. Марианетти взобрался на высокую живую изгородь и, пошатываясь и рискуя упасть, дирижировал всей постановкой, выкрикивая в ночи:

— Не теряйте скорость, господа! Дамы, не сходите с траектории!

Альме захотелось к ним. Она еще никогда не видела ничего столь захватывающего. Обычно так поздно ночью девочка всегда была в постели, но сегодня в веселой суматохе о ней как-то забыли, и никто не уложил ее спать. На этом балу она была единственным ребенком — впрочем, всю свою жизнь она была единственным ребенком на подобных сборищах. И вот Альма подбежала к изгороди и крикнула, обращаясь к маэстро Марианетти, который рисковал свалиться вниз:

— И меня поставьте, сэр!

Итальянец прищурился, глядя вниз со своего помоста и пытаясь сфокусировать взгляд: что это еще за дитя? Возможно, он не обратил бы на нее внимания, но Генри Уиттакер вдруг проревел из центра Солнечной системы:

— Найдите девочке место!

Марианетти пожал плечами.

— Будешь кометой! — крикнул он Альме, продолжая притворяться, будто дирижирует Вселенной одной рукой.

— А что делают кометы, сэр?

— Летают в самых разных направлениях! — ответил итальянец.

И Альма полетела. Разогналась и ринулась в самое скопление планет, пригибаясь и уворачиваясь от них на их орбитах, вертясь и кружась так, что бант в волосах развязался. Стоило ей очутиться рядом с отцом, как он кричал:

— Не так близко, Сливка, а не сгоришь, и от тебя только угли останутся!

И толкал ее прочь от себя, яростного и пылающего, заставляя бежать в другую сторону.

А потом случилось нечто потрясающее — в какой-то момент у девочки в руках оказался горящий факел. Альма не видела, кто ей его дал. Раньше ей никогда не доверяли иметь дело с огнем. Факел плевался искрами и оставлял за собой пылающий смолистый след, а она неслась сквозь космос, который был безбрежен и не двигался по строгой эллиптической орбите.

Ее никто не остановил.

Она была кометой.

И всерьез думала, что летит.

Детство Альмы — точнее, самый невинный и безоблачный его период — неожиданно закончилось в середине ноября 1809 года, посреди ночи, в самый обычный вторник, который, однако, оказался совсем необычным.

Альма очнулась от крепкого сна, услышав напряженные голоса и звук колес, проехавших по гравию. Там, где в этот час в доме обычно стояла тишина (в коридоре за дверью ее спальни, к примеру, и в покоях слуг наверху), слышались шаги, разбегающиеся во все стороны. Она встала в холодной спальне, зажгла свечу, надела кожаные сапоги и нашла шаль. Инстинкт подсказывал, что в «Белые акры», должно быть, нагрянула какая-то беда и, возможно, требуется ее помощь. Потом, став взрослой, она поняла, как абсурдно было думать так (неужели ей всерьез казалось, что она в силах чем-то помочь?), но тогда она воспринимала себя юной леди десяти лет от роду и питала определенную уверенность по поводу собственной значимости.

Выйдя на верхнюю площадку широкой лестницы, Альма увидела внизу, у парадного входа в их дом, сборище людей с фонарями в руках. В центре стоял отец в пальто поверх ночного платья; лицо его было раздраженным. Мать тоже была там, с волосами, убранными под чепец, и Ханнеке де Гроот… Значит, дело серьезное: домоправительница не любила, когда ее тревожат по ночам без дела, и мать свою Альма в такой час неспящей никогда не видела.

Но было там что-то еще, что сразу привлекло внимание Альмы. Между Беатрикс и Ханнеке стояла маленькая девочка, чуть меньше Альмы, с длинной белокурой косой. Руки обеих женщин лежали на ее худых плечах. Альме показалось, что девочку эту она где-то уже видела. Может, она дочь кого-то из слуг? Точно Альма не знала. Но девочка, кем бы она ни была на самом деле, была очень красива, хоть в свете фонарей ее лицо казалось потрясенным и напуганным.

Однако Альму встревожил не страх на ее лице, а та решимость, с которой Беатрикс и Ханнеке вцепились в ее плечи, как будто оберегая свою собственность. Какой-то мужчина шагнул вперед, словно желая протянуть к ней руку, и Беатрикс с Ханнеке сомкнули ряды, сжав плечи девочки еще крепче. Мужчина отступил. И правильно сделал, подумала Альма, увидев выражение на лице матери: непреклонную свирепость. То же выражение было на лице Ханнеке. Именно при виде этой свирепости на лицах двух самых важных женщин в жизни Альмы ее пронзил необъяснимый ледяной страх: там, внизу, происходило что-то плохое.

В этот момент Беатрикс и Ханнеке одновременно повернули головы и взглянули на лестничную площадку, где молча, уставившись вниз, стояла Альма со свечой в руке и в сапогах. Они повернулись так резко, будто их позвали по имени, и с таким видом, будто их отвлекли от важного дела и им это не понравилось.

— Иди спать, — рявкнули они хором: Беатрикс — по-английски, Ханнеке — по-голландски.

Альма могла бы возразить, но почувствовала себя бессильной перед ними обеими. Ее пугали их суровые, напряженные лица. Она никогда не видела ничего подобного. Было ясно, что она им не нужна. Что бы там ни происходило, какие бы дела ни решались, с ней никто советоваться не собирался.

Альма в последний раз встревоженно взглянула на красивую девочку в центре комнаты, где скопились незнакомые ей люди, и побежала в свою комнату. Целый час она сидела на краю постели, прислушиваясь к звукам, пока у нее не заболели уши, и надеясь, что кто-нибудь придет, объяснит ей все и успокоит. Но голоса стихли, послышался топот удаляющихся копыт, а к ней никто так и не пришел. Наконец Альма упала на подушку и забылась крепким сном, не накрываясь одеялом и так и не сняв свою шаль и тяжелые сапоги. А когда проснулась с утра, ночной толпы незнакомцев в «Белых акрах» как не бывало.

Но девочка осталась.

Ее звали Пруденс.

Точнее, Полли.

А еще точнее, Полли-Которая-Стала-Пруденс.

История Полли была нелицеприятной. В «Белых акрах» старались сделать так, чтобы она не стала достоянием всех, но подобные истории всегда всплывают, и уже через несколько дней Альма обо всем узнала. Девочка была дочкой управляющего огородом в «Белых Аакрах», молчаливого немца, того самого, кто придумал новую конструкцию теплиц для дынь и принес Генри немалую прибыль. Жена управляющего была родом из Филадельфии, низкого происхождения, но необыкновенной красоты, притом известная блудница. Муж ее, садовник, души в ней не чаял, но приструнить не мог. Это тоже ни для кого не было тайной. Дамочка много лет беспощадно наставляла ему рога, даже не пытаясь скрыть свои похождения. Он же молча терпел — или просто не замечал, или делал вид, что не замечает. А потом вдруг ни с того ни с сего терпение его лопнуло.

В тот самый вторник в ноябре 1809 года посреди ночи садовник разбудил жену, что мирно спала рядом, вытащил на улицу за волосы и вскрыл ей глотку от уха до уха. После чего немедля повесился на ближайшем вязе. Шум привлек других работников поместья, которые выбежали на улицу посмотреть, в чем дело. И оправившись от вида двух внезапных смертей, нашли маленькую девочку по имени Полли.

Полли была одного возраста с Альмой, но меньше ростом и изящнее; а главное, она была так красива, что захватывало дух. Она была похожа на совершенную маленькую статуэтку, вырезанную из кусочка дорогого французского мыла, которую кто-то украсил глазами из драгоценных камней цвета павлиньего пера. Но ее крошечный алый рот, пухлый, как подушечка, делал ее не просто красивой; он превращал ее в нарушающую покой маленькую соблазнительницу, миниатюрную Вирсавию.

Когда в ночь трагедии Полли привели в «Белые акры» и она предстала перед Беатрикс и Ханнеке в окружении констеблей и здоровенных работников поместья, которые хватали ее своими ручищами, женщины тут же почуяли, что девочке грозит опасность. Некоторые из этих мужчин предлагали отвести дитя в богадельню, но другие уже заявляли о своей готовности лично позаботиться о сиротке. Половина из них сожительствовали с ее матерью, о чем было доподлинно известно Беатрикс и Ханнеке, и им не хотелось думать о том, что ждет эту красивую малышку, это порождение греха.

Не сговариваясь, две женщины вцепились в Полли, вырвали ее из рук толпы и отказались кого-либо к ней подпускать. Это решение не было взвешенным. Оно также не было продиктовано милосердием, замаскированным под теплые покровы материнской доброты. Нет, этот поступок был интуитивным, подсказанным глубоким и необъяснимым женским знанием того, как устроен мир. Нельзя оставлять столь прекрасное существо, маленькую девочку, без защиты наедине с десятью разгоряченными мужчинами глубокой ночью.

Но как только безопасность Полли была обеспечена и мужчины ушли, перед Беатрикс и Ханнеке встал вопрос: а что с ней делать дальше? И тут они приняли взвешенное решение. Точнее, его приняла Беатрикс, будучи единственной в доме, кто имел право решать. И выбор ее, надо сказать, поверг в смятение всех. Беатрикс решила оставить Полли навсегда и немедленно удочерить ее, дав девочке фамилию Уиттакер.

Потом Альма узнала, что Генри Уиттакер пытался возражать (он был не рад уже тому, что его разбудили среди ночи, и куда меньше тому, что у него вдруг появилась дочь), но Беатрикс оборвала его жалобы одним свирепым взглядом, и Генри хватило благоразумия не возражать дважды. Что ж, как угодно. Будь как будет. Ведь их семья действительно была слишком уж немногочисленна, а Беатрикс так и не удалось ее пополнить. Неужто он забыл, что после Альмы было еще двое детей? И что эти двое так и не задышали? И что сейчас эти мертвые дети лежат на кладбище при лютеранской церкви и проку от них никакого? Не кажется ли ему, что больше детей у них уже не будет? А с приходом Полли потомство Уиттакеров удвоится в одночасье, что весьма практично. Кроме того, девочка прелестна и, кажется, отнюдь не глупа. Напротив, как только шумиха улеглась, Полли продемонстрировала учтивость — пожалуй, даже аристократическую собранность, — тем более удивительную для ребенка, только что ставшего свидетелем смерти обоих родителей. Поэтому Генри согласился. К тому же у него не было выбора.

Беатрикс Уиттакер разглядела в Полли явный потенциал, а кроме того, не представляла для нее иного достойного будущего. Беатрикс верила, что в приличном доме, имея перед глазами пример высокой морали, дитя предпочтет иной жизненный путь и не ступит на дорожку сладострастных утех и греха, выбранную ее матерью, за что та в итоге поплатилась жизнью. Но сперва Полли нужно было отмыть. Руки и туфли несчастного ребенка были перепачканы кровью. Затем следовало сменить ей имя. Полли — да так зовут лишь комнатных попугаев да уличных девок. Было решено, что отныне Полли будут звать Пруденс[14] — имя, которое, как надеялась Беатрикс, укажет девочке верный путь.

И вот все было решено — причем решено в течение какого-то одного часа. Так и вышло, что однажды во вторник в 1809 году Альма Уиттакер проснулась и, к изумлению своему, узнала, что теперь у нее есть сестра и сестру зовут Пруденс.

С приходом Пруденс в «Белых акрах» изменилось все. Потом, став уже взрослой женщиной и занявшись наукой, Альма узнала, что появление нового элемента в регулируемой среде всегда меняет эту среду многочисленными и непредсказуемыми путями, но тогда, в детстве, она испытывала лишь одно чувство — что в ее мир вторглось что-то враждебное, вмешался злой рок. Надо сказать, что Альма не приняла самозванку с распростертыми объятиями. С другой стороны, с какой стати ей было радоваться? Разве кто-то из нас когда-нибудь распахивал объятия перед самозванцами?

Долгое время Альма даже не понимала, зачем эта девочка здесь. Потом, когда она узнала историю Пруденс (выведала у молочниц, причем на немецком!), многое прояснилось, но в первый день после появления Пруденс в «Белых акрах» никто Альме ничего не объяснил. Даже Ханнеке де Гроот, которая обычно больше других знала о секретах, сказала лишь: «Так Бог распорядился, дитя мое, и это к лучшему». Когда же Альма попыталась выпытать подробности, Ханнеке оттолкнула ее и резко выпалила: «Отец девчушки вчера только повесился, дитя! Будь милостива и не допрашивай меня больше!» Но Альма так и не поняла, что все это значит. Отец Пруденс повесился? На чем? На крючке, прибитом к стенке? Как платье? А она, Альма, тут при чем?

За завтраком девочек официально представили друг другу. О вчерашней встрече никто не упомянул. Альма не могла оторваться от Пруденс, а Пруденс — от своей тарелки. Беатрикс разъяснила кое-что обоим девочкам, но те мало что поняли. Какая-то миссис Спаннер приедет после обеда из Филадельфии, чтобы скроить новые наряды для Пруденс из более подходящего материала, чем ее нынешнее платье. Еще ей купят пони, и ей нужно будет научиться ездить верхом, и чем скорее, тем лучше. Кроме того, теперь в «Белых акрах» появится учитель. Беатрикс решила, что для нее будет слишком утомительно заниматься образованием двух девочек одновременно, а поскольку до сих пор Пруденс нигде не обучалась, молодой и энергичный учитель станет для поместья полезным приобретением. Детскую переделают под класс. От Альмы, само собой разумеется, ждут всяческой помощи в обучении сестры правописанию, арифметике и геометрии. Разумеется, по части интеллектуального развития Альма ушла далеко вперед, но если Пруденс будет искренне стараться — а Альма помогать, — и ей удастся достичь в этом превосходных результатов. Интеллект юной девушки, заявила Беатрикс, поразительно гибок, а Пруденс достаточно юна, чтобы восполнить пробелы в знаниях. Человеческий ум при должной тренировке способен выполнить любую поставленную перед ним задачу. Главное — упорство.

Беатрикс говорила, а Альма разглядывала Пруденс. Есть ли на свете что-то более прекрасное, более волнующее, чем ее лицо? Если красота — помеха точности, как всегда говорила мать, как тогда воспринимать Пруденс? Вероятно, наименее точным объектом во Вселенной и самой большой помехой. Тревога Альмы усиливалась с каждой минутой. Она вдруг прозрела, осознав то, о чем раньше у нее не было причин задумываться, — что она, Альма, некрасива. Лишь в присутствии столь ослепительно красивой девочки, как Пруденс, ей вдруг открылась печальная истина. Пруденс была изящной, Альма — неуклюжей. Волосы Пруденс были как будто сотканы из бледно-золотого шелка, а волосы Альмы, по цвету напоминавшие ржавчину, росли во всех возможных направлениях, но только не вниз, что ничуть ее не красило. Носик Пруденс был похож на крошечный бутончик цветка, нос Альмы — на проросшую картофелину. Так можно было продолжать и дальше, с головы до ног, и перечисление это выставляло Альму в неприглядном свете.

Когда Альма и Пруденс доели завтрак, Беатрикс сказала:

— Теперь же, девочки, обнимитесь как сестры.

И Альма покорно обняла Пруденс, но без всякой симпатии. Когда девочки встали рядом, контраст между ними стал еще более заметным. Альме вдруг показалось, что больше всего они с Пруденс похожи на крошечное прелестное яйцо малиновки и огромную уродливую сосновую шишку, вдруг необъяснимым образом очутившиеся в одном гнезде.

От этого осознания Альме захотелось зарыдать или ударить Пруденс. Она почувствовала, как лицо ее помрачнело и его исказила недовольная гримаса. Беатрикс, должно быть, это заметила, потому что сказала:

— Пруденс, с твоего позволения мне нужно переговорить с твоей сестрой.

С этими словами мать взяла Альму за рукав, ущипнув ее сильно, до боли, и вывела из гостиной в коридор. Альма почувствовала, как к глазам подступают слезы, но проглотила их, а потом снова и снова.

Смерив взглядом свою единственную родную дочь, Беатрикс заговорила голосом холодным, как гранит:

— Чтобы я больше никогда не видела такое лицо, какое ты только что сделала. Тебе ясно?

Альма сумела выпалить всего одно несчастное словечко «но…», прежде чем ее заставили замолчать.

— Господь не терпит проявлений зависти и злобы, — продолжала Беатрикс, — не потерпят их и в нашей семье. Если в сердце твоем поселились жестокие и неприятные чувства, советую задушить их в корне. Возьми себя в руки, Альма Уиттакер. Ясно ли я выразилась?

На этот раз Альма возразила лишь мысленно: «но…», однако, видимо, даже ее мысли были слишком громкими, потому что Беатрикс каким-то образом их услышала. Это окончательно вывело ее из себя.

— Мне жаль, Альма Уиттакер, что ты такая эгоистка и не думаешь о других, — отчеканила Беатрикс с искривившимся от неподдельной ярости лицом. Последнее же слово она выплюнула, как острый осколок льда: — Исправься!

Исправляться, однако, пришлось и Пруденс, причем в немалой степени.

Во-первых, она сильно отстала от Альмы в вопросах обучения. Впрочем, трудно было найти ребенка, который не отстал бы от Альмы Уиттакер. Как-никак, к девяти годам Альма спокойно читала в оригинале «Комментарии» Цезаря и труды Корнелия Непота. Могла обосновать, в чем превосходство Теофраста над Плинием. (Первый — истинный ученый-естествоиспытатель, второй — всего лишь подражатель.) Ее древнегреческий, который она обожала и считала своего рода своеобразной разновидностью математики, с каждым днем становился все лучше.

Пруденс же знала лишь буквы и цифры. У нее был чудесный, мелодичный голос, но сама речь — вопиющее свидетельство ее прискорбного прошлого — отчаянно нуждалась в исправлении. Когда Пруденс лишь появилась в «Белых акрах», Беатрикс постоянно цеплялась к ее манере выражаться, точно поддевая ее заостренным концом вязальной спицы и выковыривая из нее слова, звучавшие простонародно или грубо. Замечания от Альмы также приветствовались. Беатрикс приказала Пруденс никогда не говорить «спереду» и «взади», заменив эти слова более грамотными «впереди» и «сзади». Слово «чепуха» звучало грубостью в любом контексте, как и «мужики». Если кто-то в «Белых акрах» отправлял письмо, оно шло «почтой», а не «поштой». Люди не «хворали», а «болели». В церковь ходили не «напрямки», а «напрямик». И говорили не «еще чутка, и придем», а «еще чуть-чуть, и придем». Не «поспешали», а «спешили». А еще в доме Уиттакеров не «болтали», а «беседовали».

Окажись на месте Пруденс более робкий ребенок, он вовсе перестал бы говорить. Более вздорный ребенок пожелал бы знать, почему Генри Уиттакеру в доме Уиттакеров позволено не только болтать все что попало, но и выражаться, как пьяному портовому грузчику, и, сидя за обеденным столом, величать собеседника «хер жующим ослом» прямо в лицо без малейшего нарекания со стороны Беатрикс, в то время как другим членам семьи положено беседовать, как барристерам. Но Пруденс не была ни робкой, ни вздорной. Она оказалась существом неизменно и невозмутимо чутким и совершенствовалась денно и нощно, полируя клинок своей души и никогда не допуская одну ошибку дважды. После пяти месяцев в «Белых акрах» речь Пруденс больше не нуждалась в исправлении. Даже Альма не могла найти в ней изъяна, хоть и искала его постоянно. Другие аспекты облика Пруденс — осанка, манеры, туалеты — вскоре также стали безупречными.

Все замечания Пруденс принимала без жалоб. Напротив, ей как будто хотелось, чтобы ее исправили, в особенности если замечание исходило от Беатрикс. Если Пруденс недобросовестно выполняла какую-либо задачу, или в голову ей приходили неблагие помыслы, или же с уст ее срывалась необдуманная фраза, она лично докладывала об этом Беатрикс, признавала свою ошибку и добровольно соглашалась выслушать нотацию. Таким образом, Беатрикс стала для Пруденс не просто матерью, но матерью-настоятельницей, которой она исповедовалась. Альму, с малых лет научившуюся скрывать свои ошибки и врать, если нужно, подобное поведение ужасало своей нелогичностью.

В результате она начала относиться к Пруденс с растущей подозрительностью. Было в Пруденс что-то твердое, как алмаз, и Альме казалось, что эта твердость скрывает порок, а может, даже зло. Альма считала ее скрытной и себе на уме. Пруденс имела обыкновение выскальзывать из комнат бочком, никогда ни к кому не поворачивалась спиной, не производила шума, закрывая за собой дверь, — и все это казалось Альме подозрительным. Кроме того, она со слишком усердным вниманием относилась к другим людям: никогда не забывала даты, имевшие какое-либо значение для окружающих, всегда поздравляла всех горничных с днем рождения в положенный день и все такое прочее. Альме казалось, что Пруденс слишком уж старается быть хорошей, и ее это прилежное стремление раздражало, как и ее стоицизм.

Одно Альма знала точно: сравнение с безупречно отполированной статуэткой вроде Пруденс не делает ей чести. Генри даже прозвал Пруденс «нашей маленькой жемчужиной», и по сравнению с ним старое прозвище Альмы — Сливка — казалось жалким и невыразительным. Все в Пруденс заставляло ее чувствовать себя такой несовершенной.

Кое-что, впрочем, Альму утешало. В учебе она всегда была первой. Пруденс так и не смогла догнать сестру. И объяснялось это не недостатком старания — трудолюбия девочке было не занимать. Бедняжка корпела над учебниками с усердием баскского каменщика. Каждая книга была для Пруденс гранитной глыбой, которую нужно было втащить на гору, изнемогая под палящим солнцем. На это было больно смотреть, но Пруденс не сдавалась и ни разу не расплакалась. В результате она действительно достигла успехов, причем довольно значительных, если учесть ее происхождение. Правда, ей так и не далась математика (полученный ответ никогда не сходился с правильным), зато она сумела вызубрить фундаментальные основы латыни, а спустя некоторое время довольно сносно заговорила на французском с очаровательным акцентом. Что касается правописания, Пруденс не уставала упражняться в нем, и вскоре почерк ее стал безупречным, как у герцогини.

Но всей дисциплины и желания в мире не хватило бы, чтобы преодолеть очевидную пропасть в образовании, а интеллектуальная одаренность Альмы простиралась гораздо дальше тех пределов, которых когда-либо сумела бы достигнуть Пруденс. Альма превосходно запоминала слова и была наделена блестящим математическим умом от природы. Она любила примеры, задачи, формулы и теоремы. Альме довольно было прочесть о чем-либо однажды, и это знание оставалось с ней навек. Она препарировала аргументы, как солдат разбирает винтовку: даже в темноте и в полусне они раскладывались по полочкам как миленькие. Алгебра приводила ее в восторг. Грамматика была ей старым другом — возможно, потому, что она выросла, одновременно говоря на нескольких языках. А еще она обожала свой микроскоп, казавшийся ей волшебным продолжением ее правого глаза — ведь с его помощью она могла заглянуть в душу самого Создателя.

Ввиду всего перечисленного можно было бы предположить, что учитель, которого Беатрикс в итоге пригласила для девочек, предпочел бы Альму Пруденс, однако этого не произошло. Напротив, этот человек осмотрительно не стал высказывать никаких предпочтений и относился к обеим девочкам как к равноценным своим подопечным. Это был довольно унылый юноша, британец по происхождению, с бледным, изрытым оспинами лицом и вечно беспокойным взглядом. Он много вздыхал. Звали его Артур Диксон, и он недавно закончил Эдинбургский университет. Беатрикс пригласила его на учительскую должность по итогам тщательного отбора, в котором участвовали еще несколько дюжин претендентов, отвергнутых ею по ряду причин: кто-то оказался слишком глуп, кто-то чересчур болтлив, кто-то слишком религиозен, кто-то недостаточно религиозен, один придерживался слишком радикальных взглядов, другой был слишком красив, еще один слишком толст, а еще один заикался.

В первый год службы Артура Диксона Беатрикс часто присутствовала в классе, занимаясь шитьем в уголке и следя за тем, чтобы Артур не делал фактических ошибок и не вел себя каким-либо неподобающим образом. В конце концов она успокоилась: юный Диксон оказался знатоком академической программы и полнейшим занудой, начисто лишенным ребячества и юмора. Поэтому ему можно было спокойно доверить занятия с сестрами Уиттакер, проходившие четыре дня в неделю по расписанию, в котором чередовались уроки естествознания, философии, латыни, французского, древнегреческого, химии, астрономии, минералогии, ботаники и истории. Альме также предстояли дополнительные углубленные курсы — оптика, алгебра и сферическая геометрия. Пруденс от этих предметов Беатрикс освободила, проявив несвойственное ей милосердие.

По пятницам от этого расписания немного отступали — в этот день из центра Филадельфии приезжали учителя рисования, танцев и музыки, внося некоторое разнообразие в образовательную программу. Кроме того, ранним утром девочки должны были помогать Беатрикс в греческом саду. Этот сад, триумф красоты и математики, Беатрикс пыталась устроить в соответствии со строжайшими принципами евклидовой геометрии, применяя для этого искусство фигурной стрижки деревьев (сплошные шары, конусы и искусно выстриженные треугольники, ровные, неподвижные и геометрические правильные). От девочек также требовалось посвящать несколько часов в неделю совершенствованию навыков рукоделия. А по вечерам Альму с Пруденс, разумеется, приглашали сидеть за столом в парадном обеденном зале и вести интеллектуальные беседы с гостями со всего света. Если же гостей в «Белых акрах» не было, девочки проводили вечера в гостиной, помогая отцу и матери вести официальную корреспондецию. По воскресеньям все ходили в церковь. Каждый вечер перед сном подолгу читали молитвы.

Оставшееся время было свободным.

На самом деле не такое уж сложное это было расписание — во всяком случае, для Альмы. Девочка она была подвижная, любопытная, и в отдыхе почти не нуждалась. Ей нравились умственный труд, физическая работа в саду и беседы за обеденным столом. Она всегда была рада помочь отцу с перепиской поздним вечером (поскольку другая возможность побыть с ним один на один ей теперь выпадала редко). Каким-то образом ей даже удавалось выкроить пару часов для себя, и она посвящала их разнообразным ботаническим опытам. Девочка разглядывала ивовые черенки и размышляла, почему те иногда пускают корни из почек, а иногда — из листьев. Препарировала и запоминала, засушивала и классифицировала все растения, что попадались ей в руки. Собрала прекрасный hortus siccus — великолепный маленький гербарий.

Ботаника нравилась Альме все больше и больше. И притягивала ее не столько красота растений, сколько удивительная упорядоченность растительного мира. Дело в том, что Альму безмерно привлекали всевозможные системы, последовательности, классификации и каталоги, а ботаника предоставляла обширные возможности для занятия всеми этими приятными вещами. Альме очень нравился тот факт, что растения, заняв свое место в правильной классификации, оставались там навсегда. Растительная симметрия также регулировалась важными математическими закономерностями, и эти непреложные правила вселяли в Альму уверенность и внушали ей почтение. К примеру, каждому растительному виду было свойственно определенное, фиксированное соотношение между числом зубцов чашечки и количеством лепестков, и это соотношение никогда не менялось; оно становилось аксиомой. Цветок с пятью тычинками всегда имел ровно пять тычинок — и никогда четыре или шесть. Лилия никогда не смогла бы передумать и стать пионом, как и пион — лилией.

Единственное, о чем мечтала Альма, — это посвящать изучению растений еще больше времени. У нее были странные фантазии. Например, она воображала, что служит в армии, только это армия естественных наук; она живет в бараке, и поутру ее будит горн, после чего она и другие юные натуралисты маршируют шеренгой в униформе, чтобы весь день трудиться в лесах, ручьях и лабораториях. Девочка мечтала поселиться в ботаническом монастыре или закрытой школе вместе с другими столь же увлеченными классификаторами; там никто не мешал бы другим заниматься наукой, но все делились бы своими самыми интересными открытиями. Ей понравилось бы даже в ботанической тюрьме! (Тогда Альме не приходило в голову, что подобные темницы для ученых с изоляцией в четырех стенах в некотором роде действительно существовали и назывались университетами. Но в 1810 году маленькие девочки не мечтали об университетах.)

Альма была не прочь усердно учиться. Но откровенно недолюбливала пятницы. Уроки рисования и танцев, занятия музыков — все это ее раздражало и отвлекало от истинных интересов. Она не была грациозной и не научилась танцевать. Не могла отличить одну известную картину от другой и не научилась рисовать лица так, чтобы персонажи ее картин не выглядели напуганными до смерти или мертвыми. Способностей к музыке у нее тоже не было, и, когда Альме исполнилось одиннадцать, ее отец выступил с жестким требованием, запретив ей мучить фортепьяно. А вот Пруденс во всех этих занятиях блистала. Она также прекрасно умела шить, с невероятным изяществом проводила чайную церемонию и обладала множеством других маленьких талантов, чем немало досаждала Альме. По пятницам Альму обычно обуревали самые черные и завистливые мысли в отношении сестры. К примеру, это бывали дни, когда она всерьез подумывала, не променять ли знание одного из языков (любого, кроме древнегреческого!) на нехитрое умение складывать конверты так красиво, как могла Пруденс, пусть даже это получилось бы всего лишь раз.

Несмотря на это — а может, и из-за этого, — Альма испытывала истинное удовлетворение, предаваясь тем занятиям, в которых превосходила сестру. И наиболее заметным было ее превосходство за столом во время знаменитых ужинов Генри Уиттакера, в особенности в разгар обсуждения новых идей. С годами речь Альмы стала смелее, аргументы — более точными и убедительными. Но Пруденс так и не научилась уверенно чувствовать себя во время этих застолий. Она обычно сидела не открывая рта, являясь премилым, но бесполезным украшением вечера, способным всего лишь заполнить лишний стул в гостиной, и не несла никакой другой функции, кроме эстетической. В некоторой степени это делало Пруденс очень полезной. К примеру, ее можно было посадить с кем угодно рядом, и она не стала бы возражать. Нередки были случаи, когда бедняжку Пруденс нарочно сажали рядом с самыми занудными и глухими старыми профессорами, ходячими мавзолеями, имевшими привычку ковырять вилкой в зубах или засыпать между сменами блюд и тихонько храпеть, пока вокруг шли разгоряченные дебаты. Пруденс никогда не жаловалась и не просила предоставить ей более интересного собеседника. Ей словно было все равно, кто сидит с ней рядом; ее осанка и тщательно заученные манеры никогда не менялись.

Альма тем временем жадно бросалась обсуждать любые темы — от почвоведения до молекул, из которых состоит газ, и физиологии слез. Однажды в «Белые акры» наведался человек, только что вернувшийся из Персии, где в окрестностях древнего города Исфахана обнаружил образцы растения, из которого, по его мнению, можно было изготовить аммиачную камедь — древний и дорогостоящий ингредиент лекарственных снадобий, источник которого прежде был неизвестен западному миру, так как торговлю им контролировали местные бандиты. Молодой человек был подданным британской короны, но разочаровался в своем британском начальстве и желал поговорить с Генри Уиттакером по поводу финансирования своих незавершенных исследований. Генри и Альма, действуя и мысля как единый организм, что частенько случалось с ними за обеденным столом, набросились на юношу с расспросами с обеих сторон, как две овчарки, окружившие барашка.

— А какой климат в этом регионе Персии? — поинтересовался Генри.

— И какая там высота? — подхватила Альма.

— Вид этот произрастает на открытой равнине, сэр, — отвечал гость, — и столь богат камедью, что выделяет ее в огромных количествах…

— Да, да, да, — прервал его Генри. — Это вы так говорите, а мы, видимо, должны поверить вам на слово, ведь в подтверждение вы привезли нам камеди всего с наперсточек. Но скажите, однако, сколько вы уплатили персидским чиновникам? Взяток, я имею в виду, за привилегию бродить сколько угодно по их стране и вот так просто собирать камедь?

— Э-э… безусловно, сэр, они требуют определенную плату, но это малая цена за…

— Мы не платим дань, — отвечал Генри. — Мне все это не нравится. Зачем вы вообще стали рассказывать кому-то, чем занимаетесь?

— Как зачем, сэр? Нельзя же вывозить товар контрабандой!

— Да что вы? — Генри поднял бровь. — И почему же?

— А можно ли вырастить этот вид где-нибудь еще? — вмешалась Альма. — Видите ли, сэр, нам будет мало проку, если для сбора сырья придется каждый год снаряжать дорогостоящую экспедицию в Исфахан.

— Я еще не успел выяснить…

— Будет ли этот вид расти на Катхияваре?[15] — спросил Генри. — Вы знаете кого-нибудь на Катхияваре?

— Нет, сэр, я лишь…

— А может быть, на американском Юге? — встряла Альма. — Какое количество осадков необходимо?

— Как тебе хорошо известно, Альма, меня не интересуют предприятия по разведению чего-либо на американском Юге, — отрезал Генри.

— Но отец, говорят, что в Миссури…

— Признайся, Альма, ты всерьез думаешь, что этот бледный английский клоп не зачахнет в Миссури?

Бледный английский клоп, о котором, собственно, шла речь, заморгал и, кажется, утратил дар речи. Но Альма не унималась и продолжала расспрашивать гостя с нарастающим волнением:

— А как думаете, тот вид, о котором идет речь, не тот же, что описывает Дискорид в Materia Medica? Вот это было бы любопытно! У нас в библиотеке есть превосходное раннее издание Дискорида. Если хотите, после ужина я вам его покажу!

Тут в разговор наконец вмешалась Беатрикс Уиттакер и отчитала свою четырнадцатилетнюю дочь:

— Право, Альма, обязательно ли сообщать всему миру о каждой мысли, что придет тебе в голову? Почему бы не позволить нашему бедному гостю хотя бы попытаться ответить на один вопрос, прежде чем обрушить на него другой? Прошу, молодой человек, попытайтесь снова. Что вы хотели сказать?

Но тут опять заговорил Генри.

— Вы же даже черенков не привезли, да? — обрушился он на вконец растерявшегося юношу, который уже не знал, кому из Уиттакеров отвечать первым, и потому сделал грубейшую из ошибок — не ответил никому.

Последовало долгое молчание, в ходе которого к нему обратились все взгляды. Но молодой человек так и не сумел выдавить из себя ни единого слова.

Не вытерпев, Генри нарушил молчание, повернувшись к Альме и проговорив:

— А… забудь, Сливка. Этот меня не интересует. Совсем ничего не продумал. Нет, ты взгляни на него! Сидит здесь, ест мой ужин, пьет мой кларет и надеется разжиться моими деньгами!

И Альма послушалась и прекратила расспросы, не вдаваясь больше в подробности касательно аммиачной камеди, Дискорида и племенных обычаев Персии. Вместо этого она с улыбкой повернулась ко второму из присутствующих за столом джентльменов, не обратив внимания на то, что первый юноша при этом совсем с лица спал, и спросила:

— Сэр, судя по вашей великолепной диссертации, вы обнаружили довольно редкие окаменелости! У вас уже было время сравнить кости с современными образцами? Неужели, по-вашему, это зубы гиены? И вы до сих пор придерживаетесь мнения, что пещера была затоплена? Знакомы ли вы с недавней статьей мистера Уинстона, посвященной доисторическим потопам?

Тем временем Пруденс, на которую никто не обращал внимания, невозмутимо повернулась к пораженному молодому англичанину, что сидел рядом — тому самому, которому только что столь немилосердно заткнули рот, — и промолвила:

— Прошу вас, продолжайте.

В тот вечер перед сном, закончив записи в своих гроссбухах и помолившись, Беатрикс, как у нее было заведено, высказала девочкам свои сегодняшние замечания.

— Альма, — наставляла она дочь, — учтивая беседа не должна превращаться в гонку до финишной прямой. Возможно, ты найдешь полезным и приятным хотя бы иногда давать своим жертвам возможность закончить мысль. Главное достоинство хозяйки дома в том, чтобы обратить внимание на таланты гостей, а не нахваливать свои собственные.

— Но… — запротестовала было Альма.

Беатрикс оборвала ее:

— Кроме того, вовсе не обязательно продолжать смеяться над шутками после того, как все оценили их и предались веселью. В последнее время я замечаю, что ты смеешься слишком долго. Ни одна из знакомых мне приличных женщин не позволяла себе гоготать, как гусь…

Затем Беатрикс обратилась к Пруденс:

— Что до тебя, Пруденс, хоть я и восхищена твоим нежеланием ввязываться в праздные и докучливые разговоры, полное отсутствие участия в беседе — совсем другое дело. Гости сочтут тебя тупицей, каковой ты не являешься. Было бы крайне прискорбно запятнать имя нашей семьи позорными слухами о том, что лишь одна из моих дочерей умеет говорить. Робость, как я уже не раз тебе говорила, всего лишь одна из разновидностей тщеславия. Избавься от нее.

— Прошу прощения, мама, — отвечала Пруденс. — Нынче вечером мне нездоровилось.

— По-моему, тебе это только кажется. Перед ужином я видела тебя с книгой легкомысленных стихов: ты читала и прохлаждалась как ни в чем не бывало. Тот, кто читает легкомысленные стихи перед ужином, не может заболеть всего час спустя.

— Прошу прощения, мама, — повторила Пруденс.

— Я также хочу обсудить с тобой, Пруденс, поведение мистера Эдварда Портера сегодня вечером за столом. Ты не должна была позволять ему так долго разглядывать себя. Подобные взгляды унизительны для любой девушки. Тебе нужно научиться пресекать подобное поведение мужчин, говоря с ними твердо и рассудительно, причем на серьезные темы. Возможно, мистер Портер раньше оправился бы от ступора, начни ты обсуждать с ним русскую кампанию, к примеру. Мало быть просто хорошей, Пруденс, ты также должна стать умной. Поскольку ты женщина, то всегда должна сохранять достойную моральную позицию по отношению к мужчинам, но если ты не станешь умнее и не научишься отстаивать свое мнение — от нравственности будет мало толку.

— Понимаю, мама, — отвечала Пруденс.

— Нет ничего важнее достоинства, девочки. Время покажет, кто им обладает, а кто нет.

— Благодарю вас, мама, — сказала Пруденс.

Раздосадованная и пристыженная Альма не сказала ничего.

Жизнь показалась бы сестрам Уиттакер приятнее, если бы, как слепой и хромой, они научились помогать друг другу там, где другой был слаб. Но вместо этого они молча ковыляли рядом, и каждой приходилось вслепую справляться со своими бедами и изъянами.

К их чести и к чести их матери, следившей за их манерами, девочки никогда не грубили друг другу. Ни разу они не обменялись неласковым словом. Гуляя под дождем, они почтительно шли под одним зонтиком, взявшись под руку. Пропускали друг дружку в дверях, отходя в сторону. Предлагали друг другу последнее пирожное или лучшее место, поближе к теплому очагу. В канун Рождества обменивались скромными подарками, вложив в них всю свою заботу и внимание. В один год Альма купила для Пруденс, любившей рисовать цветы (а рисунки ее, надо сказать, были красивы, но недостаточно точны), чудесную книгу по искусству ботанической иллюстрации под названием «Сам себе учитель рисования: новый трактат по рисованию цветов для дам». В том же году Пруденс изготовила для Альмы прелестнейшую атласную подушечку для булавок ее любимого цвета — баклажанного. Так что девочки всерьез пытались проявлять заботу друг о друге.

«Спасибо за подушечку, — написала Альма Пруденс в маленькой записочке, проявив должную вежливость. — Непременно буду пользоваться ею каждый раз, когда возникнет необходимость в булавке».

Год за годом сестры Уиттакер обходились друг с другом с безупречной учтивостью, хоть и делали это по-разному. Для Пруденс безупречная учтивость была естественным проявлением ее сущности. Но Альме ради этого приходилось прилагать великие усилия и постоянно душить в себе более низменные инстинкты, причем душить почти физически: подчинить их удавалось лишь благодаря внутренней самодисциплине и страху заслужить неодобрение Беатрикс. Таким образом, приличия соблюдались, и со стороны казалось, что в «Белых акрах» царит мир. Но в действительности Альму и Пруденс разделяла крепкая стена, и со временем она не пошатнулась. Да никто и не пытался помочь им ее пошатнуть.

Однажды зимой, когда девочкам было лет по пятнадцать, в «Белые акры» приехал старый друг Генри из ботанического сада Калькутты. Они не виделись много лет. Еще в дверях, отряхивая снег со своего плаща, гость прокричал:

— Генри Уиттакер, старый проныра! А ну-ка познакомь меня со своей знаменитой дочкой, о которой мне все уши прожужжали!

Девочки были неподалеку — конспектировали в гостиной свои ботанические заметки. Они слышали каждое слово.

Генри проревел своим громким грохочущим голосом:

— Сливка! А ну бегом сюда! Тебя хотят видеть!

Альма бросилась в атриум с раскрасневшимся от предвкушения счастья лицом. Незнакомец взглянул на нее, замер на мгновение — и рассмеялся:

— Да нет же, старый идиот! Я не эту имел в виду! Приведи мне хорошенькую!

Ничуть не обидевшись, Генри отвечал:

— А… так значит, тебе нужна наша маленькая жемчужина? Пруденс, бегом сюда! Тебя хотят видеть!

Пруденс проплыла в дверь и встала рядом с Альмой, которой казалось, будто ноги ее увязли в полу, как в густом и ужасном болоте.

— Ага! — воскликнул гость, оглядывая Пруденс так, будто прикидывал цену. — О, она действительно прекрасна, не правда ли? А я сомневался. Думал, все преувеличивают.

Генри пренебрежительно махнул рукой.

— Ах, все вы слишком высокого мнения о Пруденс, — проговорил он. — А по мне, так та, что лицом попроще, стоит десяти хорошеньких.

Так что сами видите — вполне возможно, что обе девочки страдали одинаково.

Году тысяча восемьсот шестнадцатому предстояло войти в историю как «год без лета» — лето не настало не только в «Белых акрах», но и во всем мире. Извержение вулкана в Индонезии наполнило земную атмосферу пеплом и тьмой, принеся засуху в Северную Америку и холод и голод на большую часть территории Европы и Азии. В Новой Англии погиб урожай кукурузы, в Китае — рис, а по всей Северной Европе вымерзли овес и пшеница. В Ирландии более ста тысяч человек умерли с голоду. Повсюду массово забивали лошадей и скот, голодавших без зерна. (А немецкий изобретатель в ответ на массовую гибель животных приступил к работе над проектом безлошадного транспортного средства, впоследствии названного велосипедом.) Францию, Англию и Швейцарию охватили голодные бунты. В Квебеке в июне выпало двенадцать дюймов снега. В Италии выпал коричневый и красный снег, и люди испугались, что настал конец света.

Весь июнь, июль и август окрестности Пенсильвании были окутаны глубоким, холодным и темным туманом. Ничего не росло. Последующая зима оказалась еще хуже. Тысячи семей потеряли все. А вот для Генри Уиттакера год оказался неплохим. Благодаря обогреву в оранжереях большинство экзотических растений из тропиков остались живы, несмотря на полумрак, а открытым земледелием он никогда не занимался из-за множества рисков. Большая часть его лекарственных растений ввозилась из Южной Америки, где климат по-прежнему был благоприятным. Мало того, из-за капризов погоды многие начали болеть, а где болезни — там растут прибыли фармацевтических кампаний. Поэтому ни финансы, ни ботаническая коллекция Генри почти не пострадали.

Напротив, в тот год Генри лишь приумножил свое состояние, занявшись спекуляцией недвижимостью, а также предался новому увлечению — коллекционированию редких книг. Из Пенсильвании толпой бежали фермеры, направляясь на запад в надежде найти там более яркое солнце, здоровую почву и благоприятную среду. Генри купил множество земель, брошенных этими разорившимися людьми, и присоединил к своим владениям несколько превосходных мельниц, лесов и пастбищ. В тот год обанкротилось и немало благородных семей из Филадельфии, пав жертвой экономического кризиса, вызванного дурной погодой. Для Генри это означало чудесные новости. Стоило очередному знатному семейству объявить о банкротстве, как он тут же скупал за бесценок их земли, мебель, лошадей, великолепные французские седла и персидские ковры, а главное — их библиотеки.

За годы приобретение ценных книг превратилось для Генри в своего рода манию — манию, понять которую большинству людей было трудно, если учесть, что Генри почти не умел читать по-английски и уж тем более не смог бы прочесть, скажем, Катулла[16] в оригинале. Но дело в том, что Генри не собирался читать эти книги; он просто хотел обладать ими как трофеями для растущей библиотеки «Белых акров». С особым старанием он стремился заполучить в свою коллекцию медицинские и философские трактаты и книги по ботанике с роскошными иллюстрациями. Он знал, что эти тома производят на гостей столь же неизгладимое впечатление, как и ценные тропические виды в его оранжереях. Он даже взял в привычку выбирать один редкий, ценный экземпляр (точнее, выбирала Беатрикс) и демонстрировать его гостям перед обедом. Этот ритуал доставлял ему особенное удовольствие, когда в гости наведывались прославленные ученые — чего стоил один их вид, когда у них перехватывало дыхание и темнело перед глазами от желания обладать такой драгоценностью, ведь большинство ученых мужей и не мечтали о том, что им удастся подержать в руках раннее издание Эразма Роттердамского (начала шестнадцатого века), где с одной стороны листа текст был отпечатан по-древнегречески, а с оборотной — на латыни.

Книги Генри скупал жадно и помногу. Он приобретал чужие библиотеки не избранными томами, а целыми сундуками. Разумеется, все эти книги необходимо было перебрать, но ясно, что сам Генри не годился для этой работы. Годами этот труд, изнурительный физически и умственно, ложился на плечи Беатрикс Уиттакер; та терпеливо разбирала завалы, оставляя истинные жемчужины, а кучу лишнего отправляла в публичную библиотеку Филадельфии. Однако поздней осенью 1816 года Беатрикс поняла, что уже не справляется. Книги поступали быстрее, чем она успевала их разобрать. Каретная была заставлена заполненными доверху сундуками, в которые еще никто не заглядывал. Каждую неделю благородные семейства объявляли о финансовом банкротстве, и как следствие на «Белые акры» обрушивались завалы книг из частных библиотек. Коллекция Генри грозила стать реальной катастрофой.

Вот Беатрикс и выбрала Альму своей помощницей в деле разбора книг. Выбор был очевиден: от Пруденс в подобных вопросах было мало толку, так как она не знала древнегреческого, плохо знала латынь и не смогла бы отличить ботанические справочники, изданные до 1753 года, от тех, что были изданы после 1753 года (то есть до и после появления классификации Линнея). Альма, которой к тому времени исполнилось шестнадцать лет, с радостью взялась за приведение в порядок библиотеки «Белых акров», и она прекрасно справилась с этой задачей. Благодаря основательным познаниям в истории она хорошо понимала, с чем имеет дело, а кроме того, была прилежным и страстным классификатором. Да и физических сил, нужных для того, чтобы переставлять тяжелые ящики и коробки, ей было не занимать. Вдобавок погода весь 1816 год стояла настолько отвратительная, что гулять на воздухе было не очень приятно, а работать в саду — почти бесполезно. И Альма с радостью стала воспринимать свой труд в библиотеке как нечто вроде садоводства, но взаперти, ведь это занятие, как и работа в саду, несло в себе все прелести физического труда и давало прекрасные результаты.

Альма даже обнаружила в себе талант реставратора книг. Опыт составления гербариев снабдил ее всеми необходимыми навыками для работы с материалами в переплетной — крошечной темной комнате с потайной дверью, примыкавшей к библиотеке, где Беатрикс хранила бумагу, ткани, кожу, воск и клеящие составы, нужные для реставрации хрупких старых изданий. По правде говоря, через несколько месяцев Альма достигла такого совершенства во всех этих делах, что Беатрикс полностью перепоручила ей заботу о библиотеке «Белых акров» — книгах уже отобранных и тех, что предстояло отобрать. Сама Беатрикс располнела и стала слишком уставать, карабкаясь по приставным лестницам, да и работа эта ей надоела.

Надо отметить, что другой бы засомневался, стоит ли бросать безо всякого присмотра приличную незамужнюю девицу шестнадцати лет среди множества книг неизвестного содержания, со всем доверием отправляя ее в плавание в гигантском океане либеральных идей, где она одна должна была отыскать свой путь, тем более что дело было в 1816 году. Можно лишь предположить, что Беатрикс, видимо, считала, что ее работа в отношении Альмы выполнена и она успешно справилась с воспитанием молодой женщины, казавшейся, по крайней мере на первый взгляд, прагматичной, высокоморальной и способной противостоять любым безнравственным идеям. Впрочем, существует также вероятность, что Беатрикс попросту не подумала о том, какие книги могут попасться Альме в сундуках, куда никто еще не заглядывал. А может, Беатрикс считала, что раз Альма некрасива и неуклюжа, то опасности, что несет с собой — о боже правый! — пробуждение чувственности, ей не грозят. А может, Беатрикс (к тому времени ей стукнуло почти полвека, и она начала страдать от эпизодических головокружений и рассеянности) попросту позабыла об осторожности.

Как бы то ни было, Альму Уиттакер оставили одну, и именно так она и нашла ту книгу.

Девушка так и не узнала, из чьей библиотеки она взялась. Альма нашла ее в неподписанном сундуке, где, за исключением одной этой книги, не было ничего примечательного — по большей части медицинские труды. Заурядный Гален, несколько последних переводов Гиппократа — ничего нового и интересного! Но среди других обнаружился толстый увесистый том анонимного автора с названием Cum Grano Salis. Что за странное название, подумала Альма: «С щепоткой соли». Поначалу она решила, что перед ней трактат по кулинарии, нечто вроде написанного в четвертом и переизданного в пятнадцатом веке в Венеции De Re Coquinaria, который уже имелся в библиотеке «Белых акров». Однако, вскользь пролистав страницы, увидела, что книга написана на английском и в ней нет иллюстраций и списков, предназначенных для изучения кулинарами. Тогда Альма открыла первую страницу, и то, что она там прочла, заставило ее ум лихорадочно заметаться.

«Меня удивляет, — писал анонимный автор в предисловии, — что мы с рождения наделены самыми замечательными выпуклостями и отверстиями в теле, которые, как знают даже маленькие дети, являются объектами чистого наслаждения; однако во имя цивилизации мы притворяемся, что они омерзительны и их никогда нельзя касаться, демонстрировать и использовать для удовольствия! Но почему, почему не посвятить себя изучению этих телесных даров, как своих собственных, так и чужих? Лишь наш ум мешает нам предаться столь восхитительным занятиям, лишь наносное ощущение себя „цивилизованными“ людьми, ставящее под запрет столь простые забавы. Мой ум, тоже некогда томившийся в темнице жестоких приличий, с годами раскрылся навстречу самым изысканным физическим удовольствиям. Поистине, я обнаружил, что проявления чувственности могут стать тонким искусством, коль скоро практикуются с тем же усердием, что музыка, художество или литература.

На этих страницах, читатель, вы найдете честный рассказ об эротических приключениях, которым я посвятил всю жизнь; некоторые назовут их грязными, но я с самой юности предавался им с радостью — и, полагаю, не причинил тем самым никому вреда. Будь я религиозным человеком, скованным чувством стыда, то назвал бы эту книгу признанием. Но я не намерен стыдиться своей сексуальности и в своих исследованиях предмета пришел к выводу, что многим человеческим обществам в разных частях света также несвойствен этот стыд. Со временем я убедился, что отсутствие сексуальной стыдливости, возможно, является естественным состоянием человека как вида — состоянием, увы, подавленным нашей цивилизацией. По этой причине моя необычная история не является признанием — это всего лишь рассказ. Надеюсь и верю, что читатели — причем не только джентльмены, но и смелые, образованные дамы — найдут сей рассказ поучительным и занимательным».

Альма захлопнула книгу. Этот тон был ей знаком. Она не знала автора лично, разумеется, но знала этот тип: образованный ученый муж вроде тех, кто часто ужинал в «Белых акрах». Подобный человек мог бы с легкостью написать четыреста страниц о жизни кузнечиков, но в данном случае решил посвятить те же четыреста страниц описанию своих сексуальных приключений. Это чувство узнавания, ощущение, что с автором они близко знакомы, смущало и пленяло Альму. Если автор подобного трактата — почтенный джентльмен, изъясняющийся столь почтенным языком, делает ли это почтенным его труд?

Что на это сказала бы Беатрикс? Альме не надо было гадать на это счет. Беатрикс причислила бы эту книгу к запрещенным, опасным и гнусным и назвала бы ее средоточием порока. Как бы поступила с этой книгой Беатрикс? Несомненно, пожелала бы от нее избавиться. А что бы сделала Пруденс, если бы книгу нашла она? Да Пруденс побоялась бы приблизиться к ней на милю! О да, если бы такая книга попала в руки Пруденс, та посчитала бы своим долгом отнести ее к Беатрикс, которая тут же уничтожила бы гнусный предмет и подвергла бы девушку строгому наказанию за то, что та осмелилась прикоснуться к нему. Да, у Пруденс начисто отсутствовал инстинкт самосохранения.

А как же поступила Альма?

Она решила, что уничтожит книгу и ничего никому о ней не скажет. Более того, она решила избавиться от нее немедленно. Тем же вечером. Не прочитав больше ни слова.

Она снова раскрыла книгу в случайном месте. И снова услышала знакомый голос респектабельного джентльмена, вещавший, однако, о совершенно немыслимых предметах.

«Я пожелал узнать, — рассказывал он, — в каком возрасте женщина теряет способность испытывать чувственное наслаждение. От своего друга, владельца борделя, не раз помогавшего мне в прошлом в моих экспериментах, я узнал о семидесятилетней куртизанке, которая с удовольствием занималась своим делом с четырнадцати до шестидесяти четырех лет и в настоящее время проживала в городе недалеко от моего места жительства. Я написал этой женщине письмо, и она ответила мне с чарующей искренностью и теплотой. Не прошло и месяца, как я наведался к ней в гости, и в ходе этого посещения она позволила мне осмотреть ее гениталии, которые почти ничем не отличались от гениталий намного более молодых женщин. Она также продемонстрировала, что вполне способна получать удовольствие. При помощи пальцев и тонкого слоя орехового масла, покрывающего клитор, она поглаживаниями довела себя до восхитительного пика…»

Тут Альма захлопнула книгу. Такое чтение нельзя хранить. Книгу нужно сжечь на кухне, в очаге. Но только не сейчас, когда ее могут увидеть, а позднее, ночью.

Она снова открыла трактат на первой попавшейся странице.

«Со временем я обнаружил, — спокойным тоном продолжал рассказчик, — что существуют люди, чьему физическому и душевному состоянию крайне благоприятствует регулярное битье по обнаженным ягодицам. Много раз я был свидетелем того, как эта практика поднимает настроение и мужчинам, и женщинам; подозреваю, что это одно из самых эффективных средств лечения меланхолии и прочих душевных недугов, которым мы располагаем. В течение двух лет я водил знакомство с восхитительной девушкой, модисткой, чьи невинные, пожалуй, даже ангельские полушария огрубели и окрепли от постоянной порки; отведав кнута, она неизменно забывала о печалях. Ранее на этих страницах я уже описывал кушетку сложной конструкции, изготовленную для меня одним из лучших лондонских краснодеревщиков; тот оснастил ее рычагами и веревками по моему заказу. Так вот, та модистка сильнее всего любила, когда ее крепко привязывали к той кушетке, где она брала мой член в рот и сосала, как дитя сосет сахарный леденец на палочке, в то время как помощник…»

Альма снова захлопнула книгу. Любой человек, чей ум не занимают вульгарные предметы, немедленно бы прекратил читать эту книгу. Но в душе Альмы уже поселился червь любопытства. Этот червь отныне желал ежедневно получать свою порцию романа, узнавая интересное — узнавая правду.

И Альма снова открыла книгу и читала еще час, обуреваемая любопытством, сомнениями и паникой. Совесть тянула ее за юбки, умоляя остановиться, но Альма не могла остановиться. То, что она обнаружила на этих страницах, наполнило ее волнением и неловкостью, взбудоражило и лишило покоя. Когда же ей подумалось, что она сейчас упадет в обморок от мыслей, заполонивших ее воображение, словно спутанные лианы, она наконец захлопнула книгу в последний раз и убрала ее в ничем не примечательный сундук, на прежнее место.

Она торопливо вышла из каретной, разглаживая фартук вспотевшими руками. На улице было прохладно и хмуро, как и весь год; в воздухе неприятной сыростью висел туман, и он становился таким густым, что его можно было поддеть вилкой. Сегодня у Альмы было еще много важных дел. Она обещала помочь Ханнеке де Гроот, которая руководила отправкой бочек с сидром на зимовку в погреба. Кто-то разбросал бумагу под сиренью у изгороди со стороны южного леса — придется убрать. В кустарник за греческим садом ее матери вторглись побеги плюща — нужно немедленно послать мальчишку, чтобы тот их подрезал. Ей следовало тотчас взяться за эти дела и выполнить их быстро, как всегда.

Выпуклости и отверстия.

Она могла думать лишь о выпуклостях и отверстиях.

Наступил вечер. В гостиной зажгли свечи и расставили фарфор. К ужину ждали гостей. Альма оделась на выход, в спешке напялив дорогое платье из бумажного муслина. Ей следовало бы ждать в гостиной, но она извинилась и сказала, что ей нужно ненадолго отлучиться в библиотеку. Там она заперлась в переплетной за потайной дверью, спрятанной рядом с дверью в саму библиотеку. Это была ближайшая дверь, которая крепко запиралась. Книги у нее при себе не было. Впрочем, она была ей ни к чему; образы прочитанного и так преследовали ее весь вечер, пока она бродила по поместью, — дикие, неотступные и пробирающие до костей.

В голове роились мысли, творя с ее телом что-то невообразимое. Ее бутон изнывал. Эта ноющая боль усиливалась весь вечер. Болезненное чувство между ног — будто ей чего-то не хватает — было больше всего похоже на колдовство, на дьявольское проклятие. Ее бутон требовал, чтобы его потерли как можно сильнее. Юбки мешали. В этом платье она вся чесалась и изнемогала. Альма подняла подол. Сидя на маленьком табурете в тесной, темной, запертой переплетной, где пахло клеем и кожей, она раздвинула ноги и начала гладить себя, теребить, запускать пальцы внутрь и двигать ими по кругу, лихорадочно изучая свои влажные лепестки, пытаясь отыскать спрятавшегося там демона и стереть его образ своей рукой.

И она нашла. И стала тереть его сильнее и сильнее. Потом внутри ее что-то раскрылось. Боль превратилась во что-то другое — рвущееся наружу пламя, вихрь наслаждения, жар, полыхнувший в лицо. Она шла за наслаждением туда, куда ее вели. Она стала невесомой и безымянной; у нее стерлись мысли и память. Потом вспыхнул свет, будто перед глазами выпустили фейерверк, — и все было кончено. Она ощутила покой и тепло. Впервые за всю ее сознательную жизнь ее ум оказался не занят мыслями и тревогами, работой и решением головоломок. А потом из центра этой восхитительной пушистой тишины родилась мысль и, укрепившись, заняла собой все пространство:

Я должна сделать это снова.

Меньше чем через полчаса Альма уже стояла в атриуме «Белых акров», раскрасневшаяся и смущенная, и принимала гостей. В тот вечер среди приехавших к ужину были серьезный юноша по имени Джордж Хоукс, филадельфийский издатель, публиковавший изящные ботанические гравюры, а также книги, журналы и альманахи по ботанике, и Джеймс К. Стакхаус, почтенный пожилой джентльмен, преподаватель Принстонского университета, у которого недавно вышел труд по физиологии негров. Кроме того, обычно с семейством Уиттакеров ужинал Артур Диксон, учитель девочек, молодой человек с бледным лицом, но тот уже показал себя как незавидный собеседник и застольные часы обычно проводил, с беспокойством изучая свои ногти.

Джордж Хоукс, издатель, уже много раз прежде гостил в «Белых акрах» и Альме очень нравился. Он был застенчив, но добр, весьма умен и видом напоминал большого, неуклюжего, шаркающего медведя. Одежда на нем висела, шляпа вечно сидела как-то криво, и он никогда не знал, куда встать. Разговорить Джорджа Хоукса было непросто, но стоило ему начать, и он оказывался собеседником умным и приятным. Никто в Филадельфии не мог похвастаться столь глубокими познаниями в ботанической литографии, а книги его издания были восхитительны. Он с любовью говорил о растениях, художниках и переплетном деле, и Альме его компания была бесконечно приятна.

Что до второго гостя, профессора Стакхауса, тот был у них за ужином впервые и Альме сразу не понравился. Он был по всем признакам зануда, причем настырный. Сразу же после прибытия, еще стоя в атриуме «Белых акров», он оторвал у них двадцать минут, с дотошностью Гомера излагая превратности своего путешествия в повозке из Принстона в Филадельфию. А исчерпав столь занимательную тему, вслух удивился тому, что Альма, Пруденс и Беатрикс будут ужинать с ними, ведь предстоящая беседа уж верно окажется выше их разумения.

— О нет, — поправил гостя Генри. — Думаю, вы вскоре убедитесь, что моя супруга и дочери вполне способны поддержать разговор.

— Неужели? — отвечал профессор. — И на какие же темы?

— Хм… — Генри потер подбородок, оглядывая своих домашних, — ну вот Беатрикс, скажем, знает все, Пруденс сильна в музыке и искусстве, а Альма — высокая и крепкая — наш эксперт в ботанике.

— В ботанике, значит, — повторил мистер Стакхаус с крайне снисходительным видом. — Что ж, ботаника — самое подходящее развивающее занятие для девушки. Всегда считал ее единственной наукой, подходящей женскому полу, в связи с тем, что в ней отсутствуют жестокость и математическая точность. Моя собственная дочь премило рисует дикорастущие цветы, между прочим.

— Захватывающее, должно быть, занятие, — буркнула Беатрикс.

— Вполне, — ответил профессор Стакхаус и повернулся к Альме: — Видите ли, дамские пальцы более податливы. Они мягче, чем мужские. Говорят, они лучше годятся для дела столь деликатного, как коллекционирование растений.

Альма, которая вообще-то никогда не краснела, залилась краской до самых корней волос. Почему этот человек вдруг заговорил о пальцах, о податливости, деликатности, мягкости? Теперь все смотрели на руки Альмы, которые совсем недавно побывали прямо внутри ее бутона. Это было ужасно. Краем глаза она увидела, как ее старый друг, издатель Джордж Хоукс, улыбается ей с сочувствием. Сам Джордж все время краснел. Он краснел каждый раз, когда кто-то смотрел в его сторону, и каждый раз, когда вынужден был заговорить. Видимо, он сочувствовал неловкому положению Альмы. Когда он взглянул на нее, девушка еще сильнее покраснела. Впервые в жизни она не нашлась что ответить; ей лишь хотелось, чтобы никто на нее не смотрел. Она на все была готова, только бы не идти сегодня к ужину.

К счастью для Альмы, профессора Стакхауса, кажется, не интересовало ничего, кроме его собственной персоны, и, когда подали ужин, он приступил к долгому и подробному рассказу о своих исследованиях, точно по ошибке принял «Белые акры» за аудиторию Принстонского университета, а своих хозяев — за студентов.

— Есть ученые, — заговорил он, закончив сложные манипуляции по складыванию салфетки, — которые не так давно предположили, что темный цвет кожи негроидов является всего лишь кожным заболеванием и его можно смыть, применяя определенную комбинацию химических веществ. Таким образом, негр превратится в здорового белого человека. Это не так. Как доказали мои исследования, негр — это не больной белый человек, а особый вид, что я и намерен продемонстрировать…

Альме было трудно его слушать. Все ее мысли были о Cum Grano Salis и событиях в переплетной, имевших место всего час назад. Заметим, что то был не первый раз, когда Альма Уиттакер услышала о гениталиях или человеческой сексуальности. В отличие от других девочек, которым родные рассказывали, что детей приносят индейцы или что беременность наступает, когда в небольшой надрез в животе женщины помещают семечко, Альма знала основы человеческой анатомии, как женской, так и мужской. При таком количестве медицинских трактатов и научных трудов в «Белых акрах» трудно было остаться в неведении в подобных вопросах. Мало того, вся ботаническая лексика, с которой Альма была близко знакома, была пронизана сексуальным смыслом. (Сам Линней называл опыление «браком», лепестки цветков — «пологом на благородной постели», а цветок с девятью тычинками и одним пестиком один раз смело сравнил с «девятью мужчинами в спальне одной невесты»).

Вдобавок Беатрикс никогда не допустила бы, чтобы ее дочери росли наивными дурочками, тем самым подвергая себя опасности, в особенности с учетом сомнительного прошлого матери Пруденс. Поэтому она самолично, отчаянно запинаясь, страдая от неловкости и лихорадочно обмахивая шею, объяснила Альме и Пруденс суть процесса размножения у людей. Этот разговор никому не доставил удовольствия, и каждый из участников стремился покончить с ним как можно скорее, но, по крайней мере, информация дошла по назначению. Однажды Беатрикс даже предупредила Альму, что есть части тела, к которым ни в коем случае нельзя прикасаться, кроме как для омовения, а в уборной никогда не следует задерживаться дольше положенного из-за риска предаться одиночным безнравственным занятиям. Тогда Альма не придала ее словам особого значения, так как предостережение показалось ей бессмысленным: в самом деле, ну кому придет в голову задерживаться в уборной дольше положенного?

Но открыв для себя Cum Grano Salis, Альма вдруг поняла, что по всему миру каждую минуту происходят странные и самые невообразимые вещи, связанные с сексом. Мужчины и женщины проделывают друг с другом поистине удивительные трюки, и делают это не только для размножения, но и для развлечения. То же делают мужчины с мужчинами, женщины с женщинами, дети, слуги, фермеры и путешественники, моряки и швеи, а иногда даже законные супруги! Как Альма только что убедилась в переплетной, этим можно заниматься даже самим с собой. С тонким слоем орехового масла или без.

Интересно, а другие это делают? Не только гимнастические трюки с проникновением — ласкают ли они себя, когда никто не видит? Автор Cum Grano Salis писал, что многие этим занимаются — если верить его словам и опыту, даже леди благородного происхождения. А Пруденс? Делает ли она так? Знакомы ли ей влажные лепестки, огненный вихрь и вспышка яркого света? Представить такое было невозможно, ведь Пруденс, кажется, даже не потела. У Пруденс по лицу трудно было понять, что она чувствует, не говоря уж о том, чтобы догадаться, что прячется у нее под одеждой или таится в голове.

А Артур Диксон, учитель? Мелькает ли в его голове что-то, помимо скучной учебы? Способно ли его тело на что-то, кроме тика и беспрестанного сухого кашля? Она уставилась на Артура, выискивая в нем какие-нибудь признаки сексуальной жизни, но в его фигуре и лице ничего такого не было. Альма представить не могла его трепещущим в экстазе вроде того, что только что испытала в переплетной. Она с трудом представляла его лежащим и уж точно не могла вообразить его без одежды! Этот человек как будто уже родился, сидя на стуле, в застегнутом на все пуговицы жилете и шерстяных бриджах, с толстой книжкой в руках и несчастными вздохами на устах. Если у него есть позывы, где и когда он им предается?

Альма вдруг почувствовала прикосновение прохладной руки. Рука принадлежала ее матери.

— А ты что думаешь, Альма, о трудах профессора Стакхауса?

Беатрикс знала, что Альма не слушала. Откуда она узнала? Что еще ей известно? Альма быстро собралась и мысленно вернулась к началу ужина, пытаясь вспомнить те несколько фраз, что все-таки не пролетели мимо ее ушей. И ничего не вспомнила, что было ей крайне несвойственно. Откашлявшись, она проговорила:

— Мне бы хотелось прочесть книгу профессора Стакхауса целиком, прежде чем выступать с какими-либо суждениями.

Беатрикс резко взглянула на дочь, ее взгляд был удивленным, критичным и недовольным.

Однако профессор Стакхаус воспринял замечание Альмы как приглашение продолжать — на самом деле он попросту принялся пересказывать присутствующим за столом дамам почти всю первую главу своей книги по памяти. Обычно Генри Уиттакер не допускал подобных проявлений занудства в своей гостиной, но по его лицу Альма поняла, что отец устал и обессилен и, видимо, находится на пороге одного из своих приступов. Надвигающийся приступ болезни был единственным, что могло заставить отца притихнуть, как сейчас. Если Альма угадала правильно — а она прекрасно знала отца и ошибиться не могла, — завтра он уже не сможет встать с кровати и, скорее всего, пролежит всю неделю. Пока же терпеть занудные разглагольствования профессора Генри помогал кларет, который он щедро себе подливал; кроме того, он подолгу сидел с закрытыми глазами.

Альма тем временем пристально изучала Джорджа Хоукса, издателя книг по ботанике: а он, интересно, этим занимается? Гладит себя, чтобы достичь пика наслаждения? Автор Cum Grano Salis писал, что мужчины занимаются онанизмом еще чаще женщин. По его словам, молодой, здоровый и активный юноша способен был довести себя до эякуляции несколько раз в день. Джорджа Хоукса трудно было назвать активным, но он был молод, обладал большим, тяжелым телом и потел — его тело, по крайней мере, было на что-то способно. Занимался ли этим Джордж недавно, может, даже сегодня? А что сейчас происходит с его членом? Лежит ли он себе спокойно? Или его вот-вот охватит желание?

И тут вдруг случилась самая невероятная вещь.

Пруденс Уиттакер заговорила.

— Прошу прощения, сэр, — сказала она, обращаясь к профессору Стакхаусу и устремив на него свой кроткий взгляд, — коль скоро я поняла вас правильно, вам удалось определить, что разная текстура человеческого волоса свидетельствует о том, что негры, индейцы, азиаты и белые относятся к разным видам. Но ваше предположение, признаться, вызывает у меня сомнения. В этом самом поместье, сэр, мы разводим несколько разновидностей овец. Вероятно, вы видели их, когда ехали по дороге нынче вечером. У некоторых наших овец шерсть шелковистая, у других — грубая, а есть те, что покрыты густыми курчавыми завитками. Но, сэр, вы никогда не усомнились бы в том, что перед вами овцы, невзирая на эту разницу. И прошу меня простить, но мне также кажется, что эти породы овец вполне успешно скрещиваются. Не то же ли самое с людьми? Разве подобный аргумент не является основанием полагать, что негры, индейцы, азиаты и белые представляют собой один вид?

Все взоры устремились на Пруденс. Альме показалось, будто ее, сонную, облили ледяной водой. Генри открыл глаза. Он поставил фужер и сел прямо, весь внимание. Сторонний вряд ли бы заметил, но и Беатрикс чуть выпрямилась на своем стуле, точно приготовилась слушать более внимательно. Артур Диксон, учитель, взглянул на Пруденс, встревоженно округлив глаза, а затем немедленно стал нервно озираться, словно в этой внезапной вспышке могли обвинить его. И действительно, было чему удивляться. Ведь это была самая длинная речь, которую когда-либо произносила Пруденс, и не только за обеденным столом, но вообще.

К сожалению, Альма не следила за беседой и потому не знала в точности, было ли утверждение Пруденс верным и относящимся к делу, — но, Господи Иисусе, она заговорила! Все были поражены, за исключением самой Пруденс, глядевшей на профессора Стакхауса с обычной своей прелестной невозмутимостью, как ни в чем не бывало, широко раскрыв ясные голубые глаза и ожидая ответа. Как будто каждый день ей приходилось спорить с важными лекторами из Принстона.

— Нельзя сравнивать людей и овец, юная леди, — возразил профессор Стакхаус. — Лишь на том основании, что животных можно скрестить… хм… если ваш отец позволит поднять эту тему в присутствии дам… — Генри, который теперь слушал довольно внимательно, махнул рукой в знак одобрения, повелевая профессору продолжать. — Одно лишь то, что животных можно скрестить, не означает их принадлежность к одному виду. Как вы наверняка знаете, лошади скрещиваются с ослами. То же касается канареек и зябликов, петухов и куропаток и козлов с овцами. Что не делает эти виды биологически эквивалентными друг другу! Кроме того, доподлинно известно, что у негров живут иные разновидности волосяных вшей и кишечных паразитов, чем у белых, и это, бесспорно, свидетельствует о том, что речь идет о двух разных видах.

Пруденс вежливо кивнула гостю.

— Я была неправа, сэр, — проговорила она. — Молю вас, продолжайте.

Альма по-прежнему не могла раскрыть рта и пребывала в недоумении. Зачем они завели этот разговор о размножении? И почему именно сегодня?

— В то время как разница между расами очевидна даже ребенку, — продолжал профессор Стакхаус, — в превосходстве белой расы не усомнится никто, у кого имеются малейшие познания в истории и происхождении человека. Мы, тевтоны, унаследовали от павшей Римской империи бесценный дар цивилизации и вскоре нашли приют в христианстве. В результате наша раса почитает добродетель, здоровые устои, бережливость и мораль. Мы способны владеть нашими страстями. И потому мы — лидеры. Другие расы отстали от цивилизации и никогда бы не пришли к таким передовым изобретениям, как валюта, алфавит и промышленное производство. Но нет расы более беспомощной, чем негры. У негров чрезмерно развита эмоциональная сфера, что приводит к печально известному у них отсутствию самоконтроля. Подобное преобладание чувственности отражается в строении лица. Слишком крупные глаза, губы, нос и уши — все это свидетельствует о том, что негры бессильны перед наплывом ощущений. Это делает их способными на самую нежную привязанность, но и на худшее из насильственных преступлений. Нравственная осознанность данного вида представляется слабой и замутненной. Кроме того, негры не умеют краснеть, и, следовательно, они неспособны испытывать стыд.

При одном упоминании слов «краснеть» и «стыд» Альма сама покраснела от стыда. Сегодня вечером она полностью утратила контроль над своими чувствами. Джордж Хоукс снова улыбнулся ей с теплотой и симпатией, и она покраснела сильнее. Беатрикс бросила на нее взгляд, полный такого испепеляющего презрения, что Альма на мгновение испугалась, что мать отвесит ей оплеуху. На самом деле ей даже хотелось, чтобы кто-нибудь отвесил ей оплеуху, лишь бы в голове прояснилось.

Тут Пруденс — о чудо! — заговорила снова.

— Но все же интересно, — промолвила она спокойным, бесстрастным тоном, — будет ли самый мудрый из негров превосходить интеллектом самого глупого из белых? Я спрашиваю об этом, профессор Стакхаус, лишь потому, что в прошлом году наш учитель, мистер Диксон, поведал нам о карнавале, свидетелем которого однажды был. Там ему повстречался бывший раб по имени мистер Фуллер из Мэриленда, известный своей быстротой мышления. По словам мистера Диксона, стоило назвать этому негру дату и час своего рождения, и он мог тут же вычислить, сколько секунд вы провели на этом свете, сэр, с учетом високосных лет. Несомненно, это была чрезвычайно впечатляющая демонстрация его возможностей.

Артур Диксон, казалось, готов был упасть в обморок.

Профессор, уже не скрывавший своего раздражения, ответил:

— Юная леди, на карнавалах я встречал и мулов, которые умели считать.

— Я тоже, — отвечала Пруденс тем же бесцветным, ровным тоном. — Но мне еще не приходилось встречать мула, который считал бы с учетом високосных лет.

— Как скажете, — проговорил профессор, удостоив Пруденс раздраженного кивка. — В ответ на ваш вопрос замечу, что идиоты и чрезмерно одаренные встречаются среди представителей любого вида. Однако ни то, ни другое не является нормой. Я уже много лет коллекционирую черепа белых и негров и провожу замеры, и на данный момент мои исследования, без всяких сомнений, указывают на то, что череп белого человека, наполненный водой, вмешает в среднем на четыре унции больше жидкости, чем череп негра, что является свидетельством интеллектуального превосходства.

— Но мне все же интересно, — мягко заметила Пруденс, — что случилось бы, попытайся вы влить знания в череп живого негра вместо того, чтобы лить воду в череп мертвого?

За столом повисла напряженная тишина. Джордж Хоукс, издатель книг по ботанике, сегодня еще ни разу не заговорил, а уж теперь, видимо, и подавно не собирался. Артур Диксон прикинулся мертвым, что вышло у него очень похоже. Физиономия профессора Стакхауса окрасилась в неподражаемый фиолетовый оттенок. Пруденс же, выглядевшая, как обычно, безупречной фарфоровой куколкой, невинно ждала ответа. Генри Уиттакер смотрел на приемную дочь с выражением, чем-то напоминавшим восхищение, но по какой-то причине предпочел молчать — возможно, он слишком неважно себя чувствовал, чтобы вступать в прямой конфликт, а может, ему просто было любопытно, куда заведет эта крайне неожиданная беседа. Альма также не проронила ни слова. По правде говоря, ей было нечего добавить. Никогда еще у нее не было так мало слов, а Пруденс, напротив, никогда не была столь красноречива. Поэтому ответственность восстановить беседу за обеденным столом пала на Беатрикс, и та сделала это с типичным для голландки несгибаемым чувством долга.

— Профессор Стакхаус, — проговорила она, — я с огромным интересом взглянула бы на те исследования, о которых вы упомянули ранее, — о различных разновидностях волосяных вшей и кишечных паразитов, выбирающих своими жертвами негроидов и белых. Возможно, они у вас с собой? Я бы с удовольствием их полистала. Я нахожу паразитарную биологию весьма занимательной.

— Самих работ у меня с собой нет, — отвечал профессор, к которому медленно возвращалось чувство собственного достоинства, — но они мне и не нужны. Документальные свидетельства в данном случае излишни. То, что на негроидах и белых паразитируют разные виды волосяных вшей и глистов, — хорошо известный факт.

Тут присутствующие почти что не поверили своим ушам, потому что Пруденс заговорила снова.

— Какая жалость, — пробормотала она тихим голосом, от звука которого на Альму повеяло холодом, будто она дотронулась до мрамора. — Прошу простить меня, сэр, но в нашем доме нам никогда не позволяют довольствоваться чьими-либо заверениями в том, что факт, как вы говорите, «хорошо известен», в отсутствие подтверждающей документации.

Тут, несмотря на боль и усталость, Генри Уиттакер расхохотался.

— И это, сэр, — прогремел он, обращаясь к профессору, — хорошо известный факт!

Беатрикс как ни в чем не бывало повернулась к дворецкому и провозгласила:

— Пожалуй, уже время подавать десерт.

Гости должны были остаться на ночь, но профессор Стакхаус был столь смущен и раздосадован случившимся за ужином, что решил вернуться в карете в город, объявив, что предпочел бы переночевать в отеле в центре Филадельфии, чтобы пуститься в нелегкий обратный путь до Принстона уже завтра на рассвете. Никто не расстроился, что он уехал, но Беатрикс, по крайней мере, распрощалась с ним с величайшей учтивостью. Джордж Хоукс попросил у профессора Стакхауса позволения доехать в его карете до центра Филадельфии, и великий ученый неохотно согласился. Но перед отъездом Джордж попросил разрешения ненадолго остаться наедине с Альмой и Пруденс. За весь вечер он не произнес почти ни слова, но теперь хотел что-то сказать, причем обеим девушкам. И вот они втроем — Альма, Пруденс и Джордж — удалились в гостиную, пока остальные суетились в атриуме, забирая плащи и коробки.

Дождавшись загадочного и едва заметного кивка от Пруденс, Джордж обратился к Альме.

— Мисс Уиттакер, — промолвил он, — ваша сестра поведала мне, что исключительно ради удовлетворения собственного любопытства вы написали весьма интересный труд о подъельниках. Если вы не слишком устали сегодня, не соизволите ли поделиться со мной своими основными находками?

Альма опешила. Что за странная просьба, да и еще в такой час?

— Вы, должно быть, сами слишком устали, чтобы слушать о моем увлечении ботаникой в столь поздний час? — спросила она.

— Вовсе нет, мисс Уиттакер, — отвечал Джордж. — С радостью послушаю. Напротив, такие разговоры меня расслабляют.

С этими словами Альма и сама расслабилась. Наконец-то простая тема! Наконец разговор о ботанике!

— Что ж, мистер Хоукс, — начала она, — как вы наверняка знаете, подъельник обыкновенный, он же Monotropa hypopitys, произрастает лишь в тени и окрашен в неприятно белый цвет, почти потусторонне белый. Прежде натуралисты всегда считали, что подъельник лишен пигментации из-за отсутствия солнечного света в своей среде, однако эта теория представляется мне бессмысленной, ведь в тени также можно обнаружить самые яркие оттенки зелени, например у папоротников и мхов. Кроме того, в своих исследованиях я обнаружила, что подъельники тянутся к солнцу, но клонятся в противоположную сторону, и это навело меня на мысль, что, возможно, это растение вовсе не питается солнечными лучами, а берет пищу из другого источника. И я пришла к выводу, что подъельники живут за счет видов, рядом с которыми произрастают. Другими словами, я считаю подъельник растением-паразитом.

— Что возвращает нас к теме, которая нынче уже обсуждалась, — с легкой улыбкой заметил Джордж.

Боже правый, Джордж Хоукс шутит! Альма не знала, что он на такое способен, но, поняв его шутку, восторженно рассмеялась. Пруденс не смеялась, она просто сидела, глядя на них двоих, красивая и далекая, как картинка.

— Да, пожалуй! — воодушевленно отвечала Альма. — Но, в отличие от профессора Стакхауса и его волосяных вшей, у меня есть документальное подтверждение. Разглядывая подъельник под микроскопом, я заметила, что в его стебле отсутствуют кутикулярные поры, при помощи которых воздух и вода обычно проникают в другие растения; кроме того, у него, видимо, нет механизма извлечения влаги из почвы. Полагаю, Monotropa берет питание и влагу у растения-хозяина. А трупная бледность Monotropa объясняется тем, что этот вид употребляет пищу, которая уже была переварена организмом, на котором он паразитирует.

— Совершенно поразительная теория, — сказал Джордж Хоукс.

— На данный момент это всего лишь теория. Возможно, однажды химики сумеют доказать то, что мой микроскоп пока лишь предполагает.

— Не могли бы вы показать мне свой труд на этой неделе? — спросил Джордж. — Я бы хотел обдумать возможность его публикации.

Альму настолько пленило это неожиданное предложение (и так она была взбудоражена событиями сегодняшнего дня и взволнована тем, что говорит напрямую со взрослым мужчиной, с которым связаны были ее мысли), что она даже не обратила внимания на то, что во всей этой беседе был один крайне странный элемент, а именно присутствие ее сестры Пруденс. Зачем она вообще здесь? Почему Джордж Хоукс дожидался ее кивка, чтобы начать говорить? И когда — в какой неизвестный момент ранее сегодня вечером — у Пруденс была возможность поговорить с Джорджем Хоуксом о частных ботанических изысканиях Альмы?

В любой другой вечер вопросы эти поселились бы у Альмы в голове и терзали бы ее любопытство, однако сегодня она от них отмахнулась. Сегодня, в завершение самого странного и безумного дня ее жизни, в уме Альмы вертелось и прыгало столько других мыслей, что она все эти знаки просмотрела. Сбитая с толку, уставшая, со слегка кружившейся головой, она пожелала Джорджу Хоуксу спокойной ночи и села в гостиной с сестрой в ожидании, когда придет Беатрикс и устроит им выговор.

При одной мысли о Беатрикс эйфория Альмы слегка пошла на спад. Ежедневное перечисление изъянов своих дочерей, которое устраивала им Беатрикс, никогда не приносило ей удовольствия, но сегодня Альма страшилась ее нотаций больше обычного. В тот день она сделала столько всего такого (нашла книгу, испытала сексуальное возбуждение и в одиночку предалась страстям в переплетной), что ей казалось, будто у нее на лице написано, до чего ей стыдно. Она боялась, что Беатрикс все почувствует. Вдобавок сегодняшняя застольная беседа обернулась катастрофой: Альма выглядела откровенной тупицей, а Пруденс — беспрецедентный случай — почти нагрубила гостю. Беатрикс ими обеими будет недовольна.

Альма и Пруденс ждали мать в гостиной, тихие, как монашки. Оставаясь вдвоем, девушки всегда молчали. Им ни разу не удалось найти приятную и легкую тему для беседы. Они никогда не болтали по пустякам. Так будет всю жизнь. Пруденс сидела тихо, сложив руки, а Альма теребила край платка. Альма взглянула на Пруденс, выискивая что-то в ее лице — что именно, она не знала. Дружеские чувства, наверное. Теплоту. Что-нибудь, что бы их сблизило. Возможно, общее воспоминание о событиях сегодняшнего вечера. Но Пруденс, как всегда, холодно блистала своей неземной красотой, не располагая к задушевному общению. Несмотря на это, Альма внезапно нарушила тишину, позволив откровенному неосторожному вопросу сорваться с губ.

— Пруденс, — спросила она, — а какого ты мнения о мистере Джордже Хоуксе?

— По-моему, он порядочный джентльмен, — отвечала Пруденс.

— А мне кажется, я отчаянно в него влюблена! — выпалила Альма, шокировав даже себя этим абсурдным неожиданным признанием.

Но не успела Пруденс ответить — если бы, конечно, она вообще собиралась отвечать, — как в комнату вошла Беатрикс и смерила взглядом дочерей, сидящих на диване. Долгое время Беатрикс молчала. Она стояла, пригвоздив девушек к полу суровым немигающим взглядом и изучая сперва одну, потом другую. Это напугало Альму сильнее, чем все когда-либо прочитанные ей нотации, ибо молчание таило безграничные и ужасающие последствия — одному Богу было известно, что знает Беатрикс. Она обо всем может догадываться и все знать. Альма растерзала край платка в бахрому. Пруденс же как сидела, так и осталась сидеть.

— Я сегодня устала, — произнесла Беатрикс, наконец нарушив зловещую тишину. — У меня нет сил, Альма, говорить о твоих недостатках. Это лишь ухудшит мое состояние. Скажу одно: если я еще хоть раз увижу, как ты сидишь за столом разинув рот и витаешь в облаках, как сегодня, ты будешь ужинать в другом месте.

— Но мама… — начала Альма.

— Не оправдывайся, дочь. Это жалко выглядит.

Беатрикс повернулась к двери, чтобы выйти из комнаты, но затем взглянула на Пруденс, словно только что вспомнив о чем-то важном.

— Пруденс, — проговорила она, — сегодня ты была великолепна.

Это было совершенно из ряда вон. Беатрикс никогда их не хвалила. С другой стороны, сегодняшний день весь был из ряда вон. Потрясенная Альма снова повернулась к Пруденс и опять попыталась разглядеть что-то в ее лице. Понимание? Сочувствие? Они могли хотя бы удивленно переглянуться. Но лицо Пруденс ничего не выражало, и на Альму она не посмотрела. Тогда Альма прекратила попытки. Она встала с дивана, взяла свечу и шаль и направилась к лестнице. Но у нижней ступени повернулась к Пруденс и снова сама себя удивила.

— Спокойной ночи, сестренка, — сказала она. Раньше она никогда ее так не называла.

— И тебе. — Это было единственное, что промолвила Пруденс в ответ.

В период с зимы 1816 года до осени 1820-го Альма Уиттакер написала более трех дюжин работ для Джорджа Хоукса; все они были опубликованы в его ежемесячном журнале Botanica Americana. Ни один из ее трудов нельзя было назвать революционным, однако ее идеи были интересны, иллюстрации безошибочны, а научная база основательна и крепка. И пусть ее работы не воспламенили мир, они воспламенили Альму, и для страниц Botanica Americana ее старания оказались более чем подходящими.

Альма подробно описывала лавр, мимозу и вербену. Писала о винограде и камелиях, о миртолистном померанце и искусственном выращивании фиг. Публиковалась она под именем «А. Уиттакер». Они с Джорджем Хоуксом сошлись во мнении, что, если она откроет читателям свой пол, это не пойдет ей на пользу. В научном мире того времени все еще существовало строгое деление на «ботанику» (изучение растений мужчинами) и «изящную ботанику» (изучение растений дамами). При этом «изящная» ботаника порой ничем не отличалась от обычной, но ко второй, в отличие от первой, относились с уважением. Альма не хотела, чтобы от нее отнекивались как от ботаника «изящного».

Разумеется, в мире науки и растений все знали имя Уиттакеров, и большому числу ботаников было хорошо известно, кем был этот «А. Уиттакер». Но кое-кто все же об этом не знал. В ответ на свои публикации Альма иногда получала письма от ботаников с различных концов света, их присылали на адрес типографии Джорджа Хоукса. И некоторые из этих писем начинались со слов «дорогой сэр». Другие были адресованы «мистеру А. Уиттакеру». А в одном одно особо запомнившемся ей послании к ней обращались как к «доктору А. Уиттакеру». (Это письмо Альма долго хранила — неожиданный почтенный титул щекотал ее самолюбие.)

Поскольку Джордж и Альма занялись совместными исследованиями и стали вместе редактировать научные работы, он стал в «Белых акрах» еще более частым гостем. К счастью, со временем он избавился от своей застенчивости. Теперь его часто можно было услышать за обеденным столом, а иногда он даже пробовал шутить.

Что до Пруденс, та больше за столом рта ни раскрыла ни разу. Ее выступление по поводу негров в вечер приезда профессора Стакхауса, должно быть, было спровоцировано каким-то случайным приступом лихорадки, потому что такого больше никогда не повторялось и ни разу она не осмеливалась противоречить гостю. С того вечера Генри повадился беспощадно подтрунивать над Пруденс в связи с ее воззрениями, называя ее «нашим заступником черномазых», но она отказывалась говорить на эту тему. Вместо этого она снова замкнулась в себе и стала, как и раньше, холодной, отстраненной и загадочной, ко всем и вся относясь с одинаковой безразличной учтивостью, за которой невозможно было разобрать ее истинные чувства.

Шло время. Девочки взрослели. Когда им исполнилось по восемнадцать, Беатрикс наконец прекратила их занятия, объявив, что их образование завершено, а бедного, бледного, покрытого оспинами зануду Артура Диксона отослали прочь, и он стал профессором классических языков в Пенсильванском университете. Это, видимо, означало, что девочки больше не считались детьми. На этом месте любая мать, не будь она Беатрикс Уиттакер, посвятила бы себя поиску для них подходящих супругов. Любая мать, не будь она Беатрикс Уиттакер, честолюбиво представила бы Альму и Пруденс обществу и поощряла бы флирт, танцы и ухаживания. Это было также подходящее время для заказа новых платьев и портретов, а также создания взрослых причесок. Однако Беатрикс и в голову не пришло всем этим заниматься.

По правде говоря, Беатрикс никак не способствовала удачному замужеству своих дочерей. Были в Филадельфии даже те, кто поговаривал, будто Уиттакеры сделали своих дочерей вовсе не пригодными для брака, обеспечив им столь хорошее образование и изоляцию от лучших семей. Ни у Альмы, ни у Пруденс не было друзей. Они ужинали лишь в компании взрослых ученых мужей и торговцев, поэтому в их душевном воспитании зиял явный пробел. Их никто никогда не учил, как правильно разговаривать с юными поклонниками. Альма относилась к тому роду девушек, которые, случись заезжему юноше выразить свое восхищение водяными лилиями в одном из прекрасных прудов «Белых акров», отвечали бы: «Да нет же, сэр, вы неправы. Это не водяные лилии, а лотосы. Видите ли, водяные лилии плавают на поверхности воды, в то время как лотосы возвышаются над ее поверхностью. Стоит уяснить разницу, и вы никогда больше не ошибетесь».

Альма стала высоченной, как мужчина, и широкоплечей. У нее был вид человека, с легкостью орудующего топором. (Между прочим, она действительно с легкостью орудовала топором, и делала это частенько во время своих ботанических вылазок.) Строго говоря, одно лишь это никак не препятствовало ее возможному замужеству. Некоторым мужчинам нравились рослые женщины, чья дородность свидетельствовала о сильном характере, а Альма кому-то могла бы показаться даже симпатичной, а когда поворачивалась левой стороной, уж точно. И нрав у нее был приятный и дружелюбный. Однако в ней недоставало какого-то невидимого, но необходимого ингредиента, и, несмотря на откровенный эротизм, скрывавшийся внутри ее тела, ее присутствие в комнате ни одному мужчине не внушало мыслей о любви или страсти.

Возможно, проблема была в том, что сама Альма считала себя несимпатичной. А считала она так, вероятно, потому, что ей много раз об этом сообщали самыми разными способами. Совсем недавно она услышала новость о своей некрасивости из уст собственного отца, который однажды вечером, напившись рома, ни с того ни с сего заявил:

— Да не переживай ты так, Сливка!

— Переживать из-за чего, отец? — спросила Альма, оторвавшись от письма, которое для него писала.

— Не волнуйся, Альма. Милое личико — это еще не все. Многих женщин любят, а они отнюдь не красавицы. Взять хотя бы твою мать. Никогда в жизни красивой не была, а мужа нашла, а? А миссис Кэвендеш, что у моста живет? Ты же сама ее видела: не женщина, а пугало, — но муж, видать, доволен, раз заделал ей семерых ребятишек. Вот и для тебя кто-нибудь да найдется, Сливка, и по мне, так ему сказочно повезет, что ты ему достанешься.

И этим он пытался ее утешить. Подумать только!

Что касается Пруденс, то о ее красоте было широко известно — ее, пожалуй, даже считали самой красивой девушкой в Филадельфии. Но весь город соглашался, что она холодна как лед и завоевать ее расположение невозможно. Пруденс вызывала зависть у женщин, но было неясно, способна ли она была вызвать страсть у мужчины. Она умела внушить мужчинам чувство, что к ней бесполезно даже приближаться, и те осмотрительно не приближались. Они смотрели на нее, ведь не смотреть на Пруденс Уиттакер было невозможно, — смотрели, но близко не подходили.

Можно было бы также подумать, что сестры Уиттакер привлекли бы охотников за наследством. Разумеется, нашлось немало молодых людей, жаждавших прикоснуться к состоянию Уиттакеров, но перспектива стать зятем Генри Уиттакера, видимо, отпугивала даже самых корыстных. А может, люди просто не верили, что Генри когда-либо согласится расстаться со своими деньгами. Как бы то ни было, даже надежда на богатое наследство не притягивала в «Белые акры» женихов.

Разумеется, в поместье всегда было много мужчин, но они приезжали к Генри, а не к его дочерям. В любое время дня в атриуме «Белых акров» можно было встретить самых разных мужчин, надеявшихся удостоиться аудиенции у Генри Уиттакера. Кого там только не было: отчаявшиеся, мечтатели, разгневанные и лжецы. Они приезжали в поместье с образцами товара, изобретениями, чертежами, проектами и судебными исками. Предлагали акции, молили о займах, демонстрировали прототип нового вакуумного насоса или сулили найти верное лекарство от желтухи, если Генри вложит деньги в их исследования. Но никто из них не приезжал в «Белые акры», чтобы предаться приятному делу ухаживания.

Джордж Хоукс был не похож на остальных. Он никогда и ничего не просил у Генри и приезжал в «Белые акры», чтобы только поговорить с ним и полюбоваться диковинками в оранжереях. Генри нравилось общество Джорджа, поскольку тот публиковал в своих журналах последние научные открытия и знал обо всем, что происходило в мире ботаники. Джордж не вел себя как жених — он не умел ни флиртовать, ни быть игривым, — но, по крайней мере, замечал сестер Уиттакер и был к ним добр. Он всегда был внимателен к Пруденс. С Альмой же общался так, словно она была уважаемым коллегой-ботаником. Альма ценила доброе отношение Джорджа, но желала большего. Молодые люди не говорят с любимыми девушками академическим языком, в этом она не сомневалась. И это ее несказанно расстраивало, ведь Альма Уиттакер вскоре полюбила Джорджа Хоукса всем сердцем.

Ее выбор был странным. Джорджа нельзя было назвать красивым, но в глазах Альмы он был лучше всех. Ей казалось, что из них выйдет хорошая пара, пожалуй даже, очевидная пара. Джордж, несомненно, был слишком велик, бледен, неуклюж и неповоротлив, но то же самое можно было сказать и об Альме. Он всегда одевался как попало, но и Альма не была модницей. Жилеты всегда были ему тесны, а брюки болтались, но, будь Альма мужчиной, она одевалась бы точно так же: ей всегда было так же сложно подобрать подходящий костюм. Еще у Джорджа были слишком большой лоб и маленький подбородок, зато он был обладателем прекрасных, вечно мокрых, пышных и темных волос, к которым Альме так хотелось прикоснуться.

Стоит ли говорить, что Альма не умела изображать кокетку, поэтому с Джорджем и не кокетничала. Она понятия не имела, как его завлечь; единственное, что ей оставалось, — писать одну работу за другой, исследуя все неизученные ботаниками темы. Между Джорджем и Альмой был лишь один момент, который можно было бы счесть за проявление нежности. В апреле 1818 года Альма продемонстрировала Джорджу Хоуксу красивейшую инфузорию Carchesium polypinum (хорошо подсвеченная и живая, с вращающимися чашечками, развевающимися ресничками и бахромчатыми цветущими рожками, она весело танцевала под микроскопом в маленькой лужице воды из пруда). Джордж схватил ее левую руку, в порыве чувств сжал ее двумя своими большими влажными ладонями и проговорил:

— Святые небеса, мисс Уиттакер! Вы стали блестящим микроскопистом!

Это прикосновение, это пожатие рук, этот комплимент заставил сердце Альмы забиться с жуткой частотой. Кроме того, час спустя она бросилась прямиком в переплетную, чтобы снова утолить свой голод собственными руками.

О да, она снова бежала в переплетную!

С той самой осени 1816 года переплетная стала местом, куда Альма Уиттакер наведывалась ежедневно, а иногда даже несколько раз в день, делая перерыв лишь на время менструации. Вы спросите, когда она находила время на эти дела, ведь у нее было столько других занятий и обязательств, но, попросту говоря, она просто не могла этого не делать. Тело Альмы — рослое и мужеподобное, прочное и веснушчатое, с крупными костями и толстыми суставами, квадратными бедрами и жесткой грудью, — это самое тело с годами превратилось в сплошной сексуальный орган, хотя на вид этого было никак не сказать. Жажда обуревала ее постоянно.

За эти годы она прочла Cum Grano Salis столько раз, что строки этого трактата запечатлелись в ее памяти огненными буквами; затем она перешла к другим откровенным книгам. Стоило отцу снова купить чужую библиотеку, как Альма принималась разбирать книги с пристальным вниманием, вечно высматривая что-нибудь опасное, с обложкой, под которой пряталась другая, запретное чтиво, затерявшееся среди более невинных томов. Так она обнаружила Сапфо и Дидро, а также несколько порядком взволновавших ее переводов японских эротических учебников. Ей также попалась французская книга о двенадцати сексуальных приключениях, которые были поделены на месяцы и названы L’année Galante («Галантный год»); в ней говорилось о развратных содержанках и сластолюбивых священниках, падших балеринах и соблазненных гувернантках. (О эти многострадальные соблазненные гувернантки! Их подвергали соблазнам и насилию дюжинами! Они появлялись на страницах всех эротических книг! Зачем вообще становиться гувернанткой, не понимала Альма, если тебя все равно ждет лишь надругательство и удел сексуальной рабыни?) Альма даже прочла руководство для участниц тайного Лондонского клуба мазохисток и бесчисленные рассказы о древнеримских оргиях и непристойных религиозных ритуалах индуистов. Все эти книги она откладывала в сторону и прятала в сундуках на сеновале в каретном флигеле.

Но это было еще не все. Альма также штудировала медицинские журналы, где порой находились самые странные и невероятные сообщения о возможностях человеческого тела. Так она ознакомилась с теориями о возможном гермафродитизме Адама и Евы, излагаемых вполне научным языком. Прочла академический отчет о волосах, росших на гениталиях в таком необычном количестве, что их можно было состригать и продавать на парики. Узнала статистику заболеваний проституток в районе Бостона. Прочла отчеты мореплавателей, утверждавших, что они совокуплялись с русалками. Изучила сравнительный анализ размеров мужского члена у представителей различных рас и культур и у всевозможных видов млекопитающих.

Она знала, что ей не стоит читать о подобных вещах, но остановиться не могла. Ей хотелось знать обо всем, что можно узнать. В результате этого чтения в голове ее возник настоящий цирковой парад человеческих тел — голые и избиваемые кнутами, падшие и униженные, сгорающие от желания и обезумевшие (но лишь для того, чтобы позже вернуть свой разум и подвергнуться новым унижениям). У нее также появилось навязчивое желание класть в рот различные вещи — точнее, вещи, которые настоящим леди никогда не должно захотеться класть в рот. Части тела других людей, к примеру. И в особенности мужской член. Она желала ощутить во рту мужской член даже больше, чем внутри своего бутона, потому что ей хотелось познакомиться с ним как можно ближе. Она любила изучать вещи вблизи, а лучше — под микроскопом, вот и мечтала увидеть и даже попробовать самую сокровенную часть мужского тела — его тайное вместилище бытия. Мысли об этом, вкупе с повышенной чувствительностью ее собственных губ и языка, превращались в терзавшую ее одержимость, которая накапливалась таком количестве, что сил не было терпеть. Решить эту проблему можно было лишь при помощи пальцев и только в переплетной — в укромной обволакивающей тьме, где витали знакомые запахи кожи и клея, а на двери был надежный и крепкий замок. И она решала ее, засунув одну руку между ног, а другую — в рот.

Альма знала, что мастурбировать нехорошо. Порочность слышалась даже в самом происхождении этого слова, означавшего «осквернение рукой». (Тут она не порадовалась, что знает латынь.) Но снова она не смогла удержаться от привычки узнавать обо всем и изучила предмет, а то, что узнала, ее не обнадежило. В одном британском медицинском журнале она прочла, что дети, растущие на свежем воздухе и питающиеся здоровой пищей, никогда не должны испытывать ни малейших сексуальных ощущений в теле, а также интересоваться сведениями о чувственных наслаждениях. Простые удовольствия сельской жизни, утверждал автор, сами по себе являются достаточным развлечением для молодых людей, и тех не должно обуревать желание исследовать свои гениталии. В другом медицинском журнале она вычитала, что спровоцировать преждевременный сексуальный интерес могут ночное недержание мочи, слишком много побоев в детстве, раздражение ануса глистами или (тут у Альмы перехватило дыхание) «преждевременное интеллектуальное развитие». Вот это, должно быть, с ней и произошло, подумала она. Ведь если ум в детском возрасте чрезмерно стимулировать, извращения не замедлят себя ждать, и жертва, потворствуя своим желаниям, будет искать замену половому акту. Альма прочла, что в основном эта проблема касается мальчиков, однако в редких случаях проявляется и у девочек. И к ней стоило отнестись со всей серьезностью. Ведь, повзрослев и вступив в брак, молодые люди, занимавшиеся самоублажением, начинали мучить своих супругов, принуждая их к соитию каждый день, и так до тех пор, пока семья в результате не становилась жертвой болезней, разрухи и банкротства. Мастурбация также губительно сказывалась на физическом здоровье и приводила к горбатости и хромоте.

Другими словами, привычка эта не пользовалась доброй славой. Однако Альма первоначально не собиралась делать самоублажение привычкой. Она совершенно честно и искренне клялась все прекратить. По крайней мере, поначалу. Она обещала себе прекратить читать непристойные книги. Обещала перестать предаваться чувственным фантазиям о Джордже Хоуксе и его мокрой копне темных волос. Нет, она никогда больше не будет представлять, как кладет себе в рот его член. Она клялась никогда больше не ходить в переплетную, даже если понадобится «починить» книгу!

Но, разумеется, решимость ее неизбежно ослабевала. Она клялась, что наведается в переплетную всего лишь еще раз. Всего лишь раз позволит будоражащим порочным мыслям проникнуть себе в голову. Всего лишь раз ее пальцы закружатся по спирали под юбкой и во рту, и она почувствует, как сжимаются ноги и горячеет лицо, а тело рвется на свободу в вихре чудесного, ужасного, безудержного хаоса. Всего лишь раз.

А потом, может быть, еще раз…

Вскоре стало ясно, что бороться с этим она не может, и у Альмы не осталось иного выбора, кроме как втайне позволить себе подобное поведение и продолжать посещать переплетную. Как еще ей было справиться с желаниями, которые накапливались в ней каждый день, каждый час? Вдобавок воздействие подобных занятий на ее здоровье и настроение столь сильно отличалось от предостережений в медицинских журналах, что долгое время она задавалась вопросом: а мастурбирует ли она вообще? Может, она что-то делает неправильно и по ошибке ее занятия начали приносить пользу, а не вред? Как еще объяснить тот факт, что ее секретное увлечение не обернулось теми страшными последствиями, о которых предупреждали медики? Оно приносило Альме облегчение, а не болезни. Она должна была лишиться жизненных сил, но вместо этого ее щеки окрашивались здоровым румянцем. Безусловно, ее одержимость внушала ей стыд, однако, закончив дело, она чувствовала, что ее охватывает ощущение полной и отчетливой мысленной ясности. Из переплетной она сразу бежала к своей работе и бралась за труд с обновленным осознанием своей задачи; энергичная работа мыслей подталкивала ее к исследованиям, а тело пульсировало целенаправленным восторженным вдохновением. После переплетной ее ум становился, как никогда, острым, как никогда, пробужденным. После переплетной работа всегда кипела.

Кроме того, теперь у Альмы появилось свое рабочее место. У нее теперь был свой кабинет — по крайней мере, место, которое она звала кабинетом. Расчистив каретный флигель от залежей отцовских книг, она взяла себе одно из помещений, ранее использовавшееся для хранения сбруи, и превратила в свою «келью». Это было чудесное место. Каретная «Белых акров» располагалась в красивом кирпичном здании, величественном и светлом, с высокими сводчатыми потолками и широкими стрельчатыми окнами. Кабинет Альмы находился в лучшей из комнат флигеля, где мягкий свет падал с северной стороны, полы были выложены чистой плиткой, а окна выходили на безукоризненный греческий сад ее матери. В комнате пахло сеном и пылью и в приятном беспорядке лежали книги, сита, тарелки, кастрюли, саженцы, письма, банки и старые жестянки из-под печенья. На девятнадцатилетие мать подарила Альме камеру-лючиду,[17] при помощи которой она могла увеличивать и переносить контуры растений на бумагу, добиваясь более точных научных иллюстраций. У нее также появился набор прекрасных итальянских призм, из-за чего она чувствовала себя почти Ньютоном. Еще у нее были добротный, крепкий письменный стол и широкий простой лабораторный стол для экспериментов. Вместо обычных стульев она приспособила для сиденья старые бочки, так как среди них легче было ходить в кринолинах. У нее также были два превосходных немецких микроскопа, с которыми, как заметил Джордж Хоукс, она научилась обращаться, как искусная вышивальщица. Поначалу зимой в кабинете было не очень приятно (стоял такой холод, что у нее замерзали чернила), но вскоре Альма раздобыла себе маленькую дровяную печь и сама заложила трещины в стенах сухим мхом, и в конце концов ее кабинет стал самым уютным и удобным прибежищем, какое только можно было себе представить, и оставался таким круглый год.

Там, в каретном флигеле, Альма составила свой гербарий, в совершенстве овладела таксономией и взялась за проведение более сложных экспериментов. Свой древний экземпляр «Справочника садовода» Филлипа Миллера она прочла столько раз, что сама книга стала похожа на старую пожухлую листву. Она изучала последние медицинские труды, в которых говорилось о благотворном влиянии дигиталиса[18] на пациентов, страдающих водянкой, и о применении копайского бальзама[19] для лечения венерических заболеваний. Она трудилась, совершенствуя свое искусство ботанической иллюстрации, — ее рисунки так никогда и не стали красивыми, зато всегда были бесподобно точны. Она работала с неустанным усердием; пальцы беззаботно летали над страницами блокнота, а губы шевелились, как в молитве.

В остальной части «Белых акров» жизнь текла, как обычно, в делах и заботах, реализации серьезных коммерческих проектов и конкуренции; но эти два места — переплетная и кабинет в каретном флигеле — стали для Альмы комнатами-близнецами, где она могла найти уединение и вдохновение. Одна была для тела, другая — для ума. Одна была маленькой, без окон; другая — просторной и залитой ослепительным светом. В одной пахло старым клеем; в другой — свежим сеном. В одной вырывались наружу потаенные мысли; в другой — идеи, которые можно было опубликовать, поделившись ими с окружающими. Две эти комнаты существовали в разных зданиях; их разделяли лужайки и сады, а в середине пролегла широкая тропа из гравия. Никто бы никогда не связал их друг с другом.

Но обе этих комнаты принадлежали одной лишь Альме Уиттакер, и в них она оживала.

Однажды осенью 1819 года Альма сидела за столом в каретном флигеле и читала четвертый том естественной истории беспозвоночных Жан-Батиста Ламарка, когда увидела в греческом саду матери промелькнувшую фигуру.

Альма привыкла, что мимо по делам проходили работники «Белых акров»; обычно также по лужайке расхаживали куропатка или павлин, но это существо было не рабочим и не птицей. Это была невысокая и аккуратная темноволосая девушка лет восемнадцати, одетая в розовый дорожный костюм, который был ей весьма к лицу. Прогуливаясь по саду, она беззаботно размахивала зонтиком с зеленым кантом и кисточками. Сложно было сказать наверняка, но, кажется, девушка говорила сама с собой. Альма опустила журнал и вгляделась. Незнакомка, кажется, никуда не торопилась; напротив, она отыскала скамью и присела, а потом — что было еще более удивительно — прилегла прямо на спину. Альма смотрела и ждала, когда же гостья пошевельнется, но та, видимо, заснула.

Все это было очень странно. На той неделе в «Белых акрах» были гости (эксперт по плотоядным растениям из Йеля, немецкий заводчик лошадей и занудный ученый, написавший крупный трактат о тепличной вентиляции), но никто из них не привез с собой дочь. Девушка явно не приходилась родственницей кому-либо из рабочих поместья. Ни один садовник не купил бы своей дочери такой дорогой зонтик, и ни одна дочь садовника не стала бы разгуливать по драгоценному греческому саду Беатрикс Уиттакер с подобной невозмутимостью.

Альма была заинтригована; она оставила работу и вышла на улицу. Осторожно подошла к девушке, не желая ее разбудить, но при ближайшем рассмотрении увидела, что та вовсе не спит, а просто смотрит на небо, разлегшись на кипе своих глянцево-черных кудрей, как на подушке.

— Здравствуйте, — проговорила Альма, глядя на нее сверху вниз.

— О, здравствуйте! — отвечала девушка, ничуть не испугавшись появления Альмы. — А я вот только порадовалась, что нашла эту скамью!

Девушка резко села, лучезарно улыбнулась и похлопала по скамье с собой рядом, приглашая Альму присесть. Альма послушно села, попутно изучая собеседницу. Та, спору нет, выглядела странновато. Издалека она почему-то казалась симпатичнее. Безусловно, фигура у нее была прекрасная, копна блестящих кудрей великолепна, как и премилые симметричные ямочки на щеках, но вблизи было видно, что лицо ее, пожалуй, слишком плоское и круглое, как обеденная тарелка, а зеленые глаза великоваты и чересчур выразительны. Моргала она, не переставая. Все это вместе придавало ей слишком инфантильный, не особо умный и несколько маниакальный вид.

Повернув к Альме свое нелепое лицо, девушка спросила:

— А теперь скажи мне вот что: слышала ли ты, как вчера ночью звенели колокола?

Альма задумалась. Вообще говоря, она действительно слышала звон колоколов вчера ночью. В Западной Филадельфии разгорелся пожар, и колокола били сигнал тревоги, слышимый по всему городу.

— Слышала, — ответила Альма.

Девушка удовлетворенно кивнула, хлопнула в ладоши и сказала:

— Я так и знала!

— Знала, что я слышала колокола?

— Знала, что мне не почудилось!

— Кажется, мы незнакомы, — осторожно проговорила Альма.

— Ах да! Мое имя — Ретта Сноу. Я сюда пешком пришла!

— Пешком? Могу ли я спросить — откуда?

Альма бы не удивилась, если бы девушка ответила: «Со страниц волшебной сказки!», но та лишь бросила: «Оттуда» — и махнула на юг. Альма тут же все поняла. Всего в двух милях от «Белых акров», вниз по реке, строилось новое поместье. Хозяин был богатым торговцем тканями из Мэриленда. А эта девушка, должно быть, его дочь.

— Я так надеялась, что рядом живет девушка моего возраста, — проговорила Ретта. — Сколько тебе лет, прости за откровенность?

— Девятнадцать, — отвечала Альма, хотя чувствовала себя гораздо старше, особенно в сравнении с этой малюткой.

— Необыкновенно! — Ретта снова хлопнула в ладоши. — А мне восемнадцать, и это же совсем небольшая разница, так? Теперь ты должна сказать мне кое-что, и молю, будь честна. Какого ты мнения о моем платье?

— Хм… — Альма о платьях ничего не знала.

— Согласна! — воскликнула Ретта. — Не лучшее из моих платьев, верно? Если бы ты видела остальные, то вовсе бы не сомневалась — у меня есть изумительные платья. Но это не то чтобы совсем невыносимое, как считаешь?

— Хм… — Альма снова не нашлась что ответить.

Но Ретта ей и не дала:

— Ты слишком добра ко мне! Не хочешь обидеть мои чувства! Считай, мы уже подруги! А еще у тебя такой красивый и надежный подбородок. Тебе хочется доверять.

Ретта обняла Альму за талию и опустила голову ей на плечо, нежно уткнувшись ей в шею. В мире не было ни одной причины, почему Альме должно было прийтись по вкусу такое поведение. Кем бы ни была Ретта Сноу, одно было очевидно — она абсурдная девица, глупая маленькая свистушка, нелепая и отвлекающая ее от дел. У Альмы была работа, а эта девушка ей мешала. Однако Альму никто раньше не называл подругой. И никто не спрашивал ее мнения о платье. Никто ни разу не восхищался ее подбородком.

Некоторое время они сидели на скамейке, прильнув друг к другу в этом теплом и неожиданном объятии. Затем Ретта отстранилась, взглянула на Альму и улыбнулась, как ребенок, доверчиво и непосредственно.

— Чем займемся? — спросила она. — И как тебя зовут?

Альма рассмеялась, представилась и призналась, что понятия не имеет, чем бы им заняться.

— А есть здесь еще девушки? — спросила Ретта.

— Моя сестра.

— У тебя сестра! Счастливая же ты! Тогда пойдем отыщем ее.

И они пошли; Альма послушно следовала за Реттой. Они бродили по поместью, пока не нашли Пруденс; та рисовала за мольбертом в одном из розариев.

— А ты, должно быть, та самая сестра! — воскликнула Ретта, бросившись к Пруденс с таким видом, будто ей достался приз и этим призом была Пруденс.

Пруденс, как всегда собранная и вежливая, приблизилась к Альме и Ретте, опустила мольберт и учтиво протянула Ретте ладонь для рукопожатия. Встряхнув руку Пруденс с излишним энтузиазмом, Ретта, не стесняясь, смерила ее взглядом, склонив набок голову. Альма сжалась, ожидая, что Ретта сейчас восхитится красотой Пруденс или захочет узнать, как такое возможно, чтобы Альма с Пруденс были сестрами. Ведь об этом спрашивал каждый второй, увидев их рядом впервые. Разве может быть, что у одной сестры фарфоровое личико, а у другой — красное? И как одна может быть столь изящной, а вторая — столь высокой? Быть может, и Пруденс напряглась, ожидая услышать те же привычные и неприятные вопросы. Но Ретту красота Пруденс как будто совсем не заворожила и не испугала; не смутил ее и тот факт, что перед ней были сестры. Они лишь не спеша оглядела Пруденс с головы до ног и восторженно захлопала в ладоши.

— Так значит, теперь нас трое! — воскликнула она. — Какая удача! Понимаете, что нужно было бы сделать, будь мы мальчишками? Пришлось бы подраться друг с другом, устроить борьбу и расквасить друг другу нос. А потом в конце битвы, получив жуткие увечья, решить, что мы друзья навек! Это правда! Я видела, как мальчишки так делали! И, с одной стороны, это звучит жуть как весело, но мне бы так не хотелось портить новое платье, хоть это и не лучшее мое платье, как Альма успела заметить. Поэтому благодарю Бога за то, что мы не мальчишки! А поскольку мы не мальчишки, то можем сразу стать друзьями навек без всяких драк. Согласны? — Ни у кого не было времени согласиться, так как Ретта тут же принялась тараторить дальше: — Тогда решено! Мы — три лучшие подруги! Теперь кто-то должен написать о нас песню. Одна из вас, случайно, не умеет писать песни?

Пруденс и Альма, онемев, переглянулись.

— Тогда я напишу, коль больше некому! — выпалила Ретта, ничуть не смутившись. — Дайте минутку.

Ретта зажмурилась, зашевелила губами и застучала пальцами по талии, словно отсчитывая такт.

Пруденс вопросительно взглянула на Альму; та пожала плечами.

После паузы столь длинной, что показалась бы неловкой кому угодно, кроме Ретты Сноу, девушка открыла глаза.

— Кажется, придумала, — объявила она. — Музыку придется кому-нибудь из вас написать — из меня музыкантша никакая, — но первый куплет я сочинила! По-моему, он идеально отражает нашу дружбу. Что скажете? — Она откашлялась и прочла:

Прежде чем Альма успела попытаться расшифровать сей любопытный стишок (точнее, понять, кто из них был скрипкой, кто вилкой, а кто ложкой), Пруденс рассмеялась. Это было удивительно, ведь Пруденс не смеялась никогда. У нее был необыкновенный смех — резкий и громкий, совсем не такой, какого ждешь от столь кукольного создания.

— Да кто ты такая? — спросила Пруденс, наконец опомнившись от смеха.

— Я Ретта Сноу, мисс, и я ваш самый новый и самый бесспорный друг.

— Что ж, Ретта Сноу, — отвечала Пруденс, — одно бесспорно — ты спятила!

— Так все говорят, — отвесила Ретта картинный поклон. — И тем не менее я здесь!

И с этим было не поспорить.

Вскоре «Белые акры» уже невозможно стало представить без Ретты Сноу. В детстве у Альмы однажды была кошечка, которая бродила по поместью и завоевала всеобщее расположение таким же манером. Кошечка — милый маленький зверек с ярко-желтыми полосками — попросту вошла на кухню «Белых акров» одним солнечным днем, потерлась о ноги всех домашних, а потом устроилась у очага, свернувшись клубком и тихонько мурлыкая, с полузакрытыми от удовольствия глазами. Она вела себя так непосредственно и уверенно, что никому не хватило духу сообщить, что ей здесь не место, и, таким образом, очень скоро она нашла здесь свое место.

Ретта вела себя похоже. Она появилась в «Белых акрах» в тот день, уютно устроилась, и не успел никто опомниться, как стала постоянно крутиться под ногами. Никто никогда не приглашал Ретту, но Ретта, видимо, была не из тех, кому нужны приглашения куда бы то ни было. Она приходила, когда хотела, оставалась, сколько желала, брала все, что ей приглянулось, и уходила, когда была готова.

Жизнь Ретты Сноу была шокирующе, пожалуй, даже завидно бесконтрольной. Ее мать вращалась в высшем обществе, и утренние часы ее были заняты долговременным прихорашиванием, дневные — неспешными визитами к другим дамам, а вечерние сплошь расписаны под благотворительные балы. Отец, человек мягкий, но вечно отсутствующий, купил дочери надежную тягловую лошадь и двуколку, в которой девушка колесила по Филадельфии, полностью предоставленная сама себе. Она коротала дни, гоняя по миру в своей двуколке, как беззаботная жужжащая пчела. Взбреди ей в голову пойти в театр, и она шла в театр. Вздумай она посмотреть на парад, и парад находился. А если уж возникало желание пробыть весь день в «Белых акрах», она делала это и никуда не торопилась.

Весь следующий год Альма встречала Ретту в самых любопытных местах: взгромоздившись на чан в маслобойне, она смешила молочниц до колик, разыгрывая сцену из «Школы злословия»; свесив ножки с причала для баркасов над маслянистыми водами реки Скулкилл, притворялась, что ловит пальцами рыбу; а однажды разрезала пополам одну из своих прекрасных шалей, чтобы поделиться ею с горничной, которая шаль похвалила. («Смотри, теперь у нас обеих по половинке шали — значит, мы стали близнецами!») Никто не понимал, что она за птица, но никто ни разу ее не прогнал. И не из-за того, что Ретта была очаровательна, просто отделаться от нее было невозможно. Оставалось лишь одно — смириться.

Ретта умудрилась расположить к себе даже Беатрикс Уиттакер, что было поистине замечательным достижением. Ведь логично было бы предположить, что Беатрикс Уиттакер возненавидела бы Ретту Сноу. Ретта воплощала все величайшие страхи Беатрикс по поводу девочек. Она воплощала все то, что Беатрикс старалась не воспитать в Альме и Пруденс: была напудренной, беспомощной, пустоголовой и тщеславной девчонкой, которая портила дорогие танцевальные туфли, гуляя в грязи, мгновенно ударялась из смеха в слезы и невежливо показывала пальцем на людях; ее никогда никто не видел с книгой в руках, и ей ни разу не хватило ума прикрыть голову под дождем. Разве могла Беатрикс Уиттакер проникнуться симпатией к такому созданию?

Альма предвидела, что это может стать проблемой, и даже пыталась спрятать Ретту Сноу от Беатрикс в самом начале их дружбы, опасаясь худшего в случае, если они все же встретятся. Но Ретту было не так просто спрятать, а Беатрикс — не так просто обмануть. Прошло меньше недели со дня их знакомства, и однажды утром за завтраком Беатрикс спросила:

— Что это за дитя с безумным зонтиком носится по моему саду в последние дни? И почему она всегда с тобой?

Так Альма была вынуждена представить Ретту матери, хоть и не хотела.

— Как поживаете, миссис Уиттакер? — поздоровалась Ретта, начав вполне благопристойно. Ей даже хватило ума сделать реверанс, хоть, пожалуй, и чересчур нарочитый.

— А ты как поживаешь, дитя? — отвечала Беатрикс.

Беатрикс не ожидала услышать честный ответ на свой вопрос, но Ретта отнеслась к нему серьезно и поразмышляла немного, прежде чем ответить.

— Хм… знаете, что я вам скажу, миссис Уиттакер? Совсем нехорошо я поживаю. Сегодня утром в нашем доме случилась страшная трагедия.

Альма встревоженно встрепенулась, понимая, что вмешиваться безполезно. Она понятия не имела, куда их заведет беседа. Ретта весь день была в «Белых акрах», веселилась, как всегда, и сейчас Альма впервые услышала о страшной трагедии в поместье Сноу. Она взмолилась, чтобы Ретта замолчала, но девушка продолжала, как будто Беатрикс просила ее об этом:

— В это самое утро, миссис Уиттакер, я ужасно перенервничала. Одна из наших служанок — моя милая ирландская горничная, если точнее, — на завтрак явилась вся заплаканная, вот я и пошла за ней в ее покои, когда доела, чтобы разузнать о причинах такой печали. И угадайте, что же я узнала! Оказывается, ровно три года назад в этот самый день у нее умерла бабуля! Стоило мне узнать об этой трагедии, и на меня тоже накатили слезы, что вы наверняка можете себе представить! Я, наверное, час проплакала у бедняжки на постели. Слава богу, она была там и утешила меня. А вам не хочется плакать, услышав эту историю, миссис Уиттакер? Узнав, что бабуля умерла три года назад?

При одном воспоминании об этом инциденте большие зеленые глаза Ретты наполнились слезами, которые вскоре покатились по щекам.

— Какой феерический бред, — осуждающе выпалила Беатрикс, чеканя каждое слово. Альма с каждым произнесенным слогом вздрагивала. — Ты хоть представляешь, сколько раз я была свидетелем того, как умирают чьи-то бабушки, в моем-то возрасте? И что, если бы я стала по каждой из них плакать? Смерть бабушки — это не трагедия, дитя, а уж смерть чужой бабушки три года назад совершенно точно не причина для слез! Бабушки умирают, дитя. Так заведено. Можно даже поспорить, что в этом их предназначение — умирать, преподав, посмею надеяться, молодому поколению уроки приличия и знаний. Кроме того, подозреваю, что ты не слишком утешила свою горничную, которой было бы куда полезнее увидеть в твоем лице пример стойкости и собранности, чем лицезреть истерику на своей кровати!

Ретта выслушала эту критику с простодушным и искренним видом, пока Альма съеживалась от ужаса. «Ну все, Ретте Сноу конец!» — подумала она. Но тут Ретта вдруг рассмеялась:

— Превосходное замечание, миссис Уиттакер! Какой у вас свежий взгляд! Вы совершенно правы! Никогда больше не стану думать о смерти бабушки как о трагедии!

Альме показалось, будто слезы Ретты поползли по щекам обратно вверх и на глазах высохли.

— Теперь же мне пора откланяться, — как ни в чем не бывало проговорила Ретта. — Сегодня вечером я намереваюсь пойти на прогулку, поэтому должна отправиться домой и выбрать лучшую из своих прогулочных шляп. Я так люблю гулять, миссис Уиттакер, но только не в неподходящей шляпе, как вы сами наверняка прекрасно понимаете. — Ретта протянула Беатрикс руку, и та не смогла отказаться и не пожать ее. — Миссис Уиттакер, какое полезное знакомство! Не могу даже представить, как отблагодарить вас за вашу мудрость. Вы царь Соломон среди женщин, и неудивительно, что ваши дочки вами так восхищаются. Ах, если бы вы были моей матерью, миссис Уиттакер, я бы тогда не стала дурочкой! К вашему прискорбию, сообщу, что у моей собственной мамочки в жизни не промелькнуло ни одной разумной мысли! А главное, она так густо мажет лицо воском и пудрой, что похожа на манекен в витрине портного. Представляете, до чего мне не повезло, что меня воспитал неграмотный манекен, а не такая дама, как вы. Что ж, я, пожалуй, пойду!

И она поскакала прочь. Беатрикс смотрела ей вслед, разинув рот.

— Что за абсурдное существо, — пробормотала она, когда Ретта ушла и дом снова погрузился в тишину.

Решившись выступить в защиту единственной подруги, Альма отвечала:

— Абсурдное, мама, не спорю. Однако, мне кажется, у нее доброе сердце.

— Доброе или недоброе, Альма, об этом лишь Богу судить. Но ее лицо, несомненно, абсурдно. Кажется, она может придать ему любое выражение, кроме умного.

Ретта вернулась в «Белые акры» уже на следующий день, поприветствовав Беатрикс Уиттакер с сияюще-благосклонным видом, как будто вчерашнего выговора и не было. Она даже принесла ей крошечный букетик цветов, который нарвала здесь же, в саду «Белых акров», что было весьма смелым поступком. Что удивительно, Беатрикс приняла букет без лишних слов. С того самого дня Ретте Сноу было разрешено находиться в поместье.

Отпор, который Ретта столь беззаботно дала Беатрикс Уиттакер, казался Альме величайшим достижением. Ей виделось в этом почти колдовство. То, что все произошло так быстро, было еще более примечательно. Каким-то чудом в ходе одного лишь короткого дерзкого разговора Ретте удалось завоевать приязнь главы ее семьи (или, по крайней мере, не вызвать полную неприязнь) и получить любезное приглашение наведываться в гости в любое время. Как ей это удалось? Альма точно не знала, но у нее было несколько теорий на этот счет. Во-первых, Ретту было трудно отпугнуть. Кроме того, Беатрикс в последнее время постарела, ей нездоровилось, и она уже не была склонна отстаивать свои убеждения до первой крови. Видимо, мать Альмы уже была не в силах противостоять таким людям, как Ретта Сноу. Но главный секрет заключался вот в чем: мать Альмы не любила болтовню, ей было сложно польстить, и в этом отношении Ретта Сноу едва ли придумала бы для Беатрикс Уиттакер лучший комплимент, чем «царь Соломон среди женщин».

Пожалуй, девчонка была не так глупа, как казалось с виду.

Итак, Ретта осталась. Осенью 1819 года Альма частенько приходила в кабинет рано утром, готовая взяться за работу над очередным экспериментом по ботанике, и обнаруживала там Ретту Сноу — та лежала, свернувшись клубочком на старом диване в углу, пила лимонад и разглядывала картинки мод в последнем номере «Дамского журнала Гоуди».

— О, привет, моя дражайшая! — щебетала Ретта, радостно вскидывая голову, как будто о встрече у них было условлено.

Со временем Альма перестала удивляться. В конце концов, Ретта ей не слишком досаждала. Она никогда не трогала ее научные инструменты (кроме призм — не могла удержаться), и стоило Альме сказать: «Ради всего святого, милая, помолчи минутку и дай мне посчитать», как Ретта замолкала. По правде говоря, Альме была приятна компания бестолковой и добродушной подруги. У нее в углу в кабинете как будто завелась красивая пташка в клетке, которая время от времени ворковала, пока Альма работала.

Иногда в кабинет к Альме заходил Джордж Хоукс, чтобы обсудить последнюю правку к какой-нибудь научной работе, и встреча с Реттой всегда была для него неожиданностью. Джордж Хоукс не знал, что с ней делать. Он был очень умным и серьезным человеком, и бестолковость Ретты обескураживала ее.

— А что у нас сегодня обсуждают Альма и мистер Джордж Хоукс? — спросила Ретта как-то раз в ноябре, когда ей наскучило разглядывать картинки в журнале.

— Роголистники, — отвечала Альма.

— Ох, страшноватое имечко! Это звери такие, Альма?

— Нет, милая, не звери, — отвечала та. — Это такие растения.

— А они съедобные?

— Их только олени едят, — рассмеялась Альма. — Притом очень голодные олени.

— Как прелестно, должно быть, быть оленем, — задумалась Ретта, — но только не оленем под дождем — тогда, пожалуй, очень даже незавидно и неуютно! Расскажите мне об этих роголистниках, мистер Джордж Хоукс. Но только расскажите так, чтобы пустоголовому человечку вроде меня было понятно.

Это было несправедливое требование, ведь Джордж Хоукс умел рассказывать только одним способом, как подобает ученому-эрудиту, а это совсем не годилось для «пустоголовых человечков».

— Что ж, мисс Сноу, — смущенно проговорил он, — это одно из самых примитивных растений…

— Нехорошо так о них отзываться, сэр!

— …и они относятся к автотрофам.[20]

— Их родители, должно быть, очень ими гордятся!

— Хм… ээ… — запнулся Джордж. На этом слова у него закончились.

Тут Альма вмешалась, сжалившись над ни:

— Ретта, автотроф — это тот, кто сам добывает себе пищу.

— Значит, мне в жизни не стать роголистником, — с печальным вздохом провозгласила Ретта.

— Это вряд ли! — отвечала Альма. — Но роголистники тебе наверняка понравятся, если ты узнаешь их получше. Они очень хороши под микроскопом.

Ретта пренебрежительно махнула рукой:

— Ох уж эти микроскопы! Никогда не знаешь, куда там смотреть!

— Куда смотреть? — Альма пораженно рассмеялась. — В окуляр, Ретта, куда же еще!

— Но он такой маленький, а когда видишь такие крошечные предметы, это так пугает. Мне дурно становится. А вам когда-нибудь становится дурно, мистер Джордж Хоукс, когда вы в микроскоп смотрите?

Джордж был поставлен в тупик этим вопросом и явно не мог дать на него умный ответ, поэтому уставился в пол.

— Тихо, Ретта, — сказала Альма. — Нам с мистером Хоуксом надо сосредоточиться.

— Если и дальше будешь на меня шикать, Альма, придется мне найти Пруденс и ей надоедать, пока она рисует цветочки на чайных чашках и пытается убедить меня стать благоразумнее.

— Иди же! — добродушно погнала ее Альма.

— Что вы за парочка такая, — не унималась Ретта. — Просто не пойму, зачем так много работать. Хотя… если иначе вы шлялись бы по игорным домам и салунам, в этом нет вреда…

— Иди! — мягко подтолкнула ее Альма.

И Ретта ускакала вприпрыжку, оставляя Альму с улыбкой, а Джорджа Хоукса — в полном недоумении.

— Должен признаться, что не понимаю ни слова из того, что она говорит, — заметил Джордж, когда Ретта испарилась.

— Спокойствие, мистер Хоукс. Она тоже вас не понимает.

— Так почему она вечно ходит за вами по пятам? — вслух задумался Джордж. — Неужели думает, что станет лучше, находясь все время рядом с вами?

От этого комплимента лицо Альмы загорелось довольным румянцем — ей было приятно, что Джордж считает ее общество облагораживающим, — но она лишь ответила:

— Никто никогда не поймет мотивов Ретты, мистер Хоукс. Как знать? Может, она думает, что это я с ней рядом стану лучше.

К Рождеству Ретта Сноу так подружилась с Альмой и Пруденс, что стала приглашать сестер Уиттакер на чай в свое поместье, отвлекая Альму от изучения ботаники, а Пруденс — от всевозможных занятий, которым та посвящала свое время.

Чай дома у Ретты был абсурдным времяпровождением, что вполне соответствовало абсурдной натуре Ретты. На выбор предлагался ассортимент прелестных пирожных с глазурью и декоративных сэндвичей, которыми заведовала (если это можно так назвать) симпатичная, но бестолковая ирландская горничная. В этом доме никогда не велись беседы сколько-нибудь интересные или содержательные, зато к дурачествам, развлечениям и шуткам Ретта была готова всегда. Она даже уговорила Альму с Пруденс играть с ней в глупые комнатные игры, предназначенные для маленьких детей: в «почтальона»,[21] «замочную скважину»[22] и «немого оратора»[23] (эта была лучше всех). Это было ужасно глупо, зато очень весело. Дело в том, что Альма и Пруденс раньше никогда не играли — ни друг с другом, ни с другими людьми. До знакомства с Реттой Альма даже толком не понимала, что такое игра.

А Ретта только играть и умела. Ее любимым времяпровождением было читать заметки о несчастных случаях в местных газетах, на забаву Альме и Пруденс. Это было непростительно, но смешно. Надев шарф и шляпу и говоря с иностранным акцентом, Ретта разыгрывала самые кошмарные сцены из хроник: младенцы, упавшие в камин; рабочие, которым снесло голову упавшей веткой дерева; мать пятерых детей, свалившуюся из кареты в канаву, полную воды (и утонувшую вниз головой, с торчащими вверх сапогами, на глазах кричащих от ужаса детей, которые беспомощно на все взирали).

«Нельзя над таким смеяться!» — протестовала Пруденс, но Ретта не останавливалась до тех пор, пока они от смеха дышать не могли. Иногда Ретта так смеялась над собой же, что вовсе не могла прекратить. Она полностью переставала контролировать свои чувства, и ее охватывал буйный приступ веселья. Бывало, она даже каталась по полу, пугая остальных. В такие минуты казалось, будто Реттой, оседлав ее верхом, управляет некая демоническая сила. Она смеялась до судорожных хрипов, лицо ее темнело, и на нем появлялось выражение, близко напоминавшее страх. И уже когда Альма и Пруденс начинали за нее бояться, Ретте удавалось собраться. Она вскакивала на ноги, утирала мокрый лоб и восклицала: «Хвала небесам, что у нас есть земля! Иначе где бы мы сидели?»

Да, Ретта Сноу была самой чудной маленькой мисс в Филадельфии, но в жизни Альмы и Пруденс она играла особую роль. Когда они были втроем, Альма чувствовала себя почти нормальной девочкой, а раньше с ней такого никогда не случалось. Хохоча с подругой и сестрой, она переставала быть Альмой Уиттакер из «Белых акров» и могла притвориться обычной девушкой из Филадельфии. Она больше не была той самой Альмой Уиттакер, богатой, чрезмерно занятой, высокой и некрасивой молодой женщиной, чья голова была забита наукой и иностранными языками, чьему авторству принадлежало уже несколько дюжин научных публикаций, в чьей голове ежеминутно проплывали шокирующие эротические картины под стать древнеримским оргиям. В присутствии Ретты все это блекло, и Альма могла быть просто девчонкой — обычной девчонкой, которая ест пирожное с глазурью и хихикает над глупой песенкой.

Кроме того, Ретта была единственным человеком на свете, способным заставить смеяться Пруденс, и это было поистине чудом. Когда Пруденс смеялась, она удивительным образом преображалась из холодной молодой дамы в милую школьницу. В такие минуты Альме казалось, что и Пруденс почти способна быть обычной девушкой, и, повинуясь порыву, она обнимала сестру, радуясь, что она рядом.

Но, к сожалению, подобная теплота между Альмой и Пруденс возникала лишь в присутствии Ретты. Стоило сестрам покинуть пределы дома Сноу, чтобы пешком отправиться в «Белые акры», снова повисала тишина. Альма не оставляла надежду научиться чувствовать эту душевную близость и в отсутствие Ретты, но все было бесполезно. Даже попытка пересказать одну из шуток или анекдотов, услышанных днем, на долгом пути домой не увенчивалась ничем, кроме неловкости и смущения.

Однако во время одной из таких прогулок в феврале 1820 года Альма, расхрабрившись, все же рискнула. И осмелилась снова заговорить о своей симпатии к Джорджу Хоуксу. Точнее, призналась Пруденс, что Джордж как-то назвал ее блестящим микроскопистом и это принесло ей огромное удовольствие.

— Хотела бы я однажды выйти замуж за такого, как Джордж Хоукс, — хорошего человека, который поощрял бы мою работу, а я бы им восхищалась, — призналась Альма.

Последовало долгое молчание — Пруденс не ответила, — и Альма продолжала:

— Я все время думаю о нем, Пруденс. Иногда даже воображаю, что… обнимаю его.

Смелое утверждение, но разве обычно сестры не разговаривают о таком? Разве во всей Филадельфии обычные девушки не обсуждают с сестрами юношей, которых хотели бы видеть своими поклонниками? Не делятся сердечными надеждами? Не мечтают о будущих мужьях?

Но ее попытка сблизиться с сестрой ни к чему не привела.

Пруденс лишь ответила: «Понятно» — и не стала продолжать обсуждение. Остаток пути до «Белых акров» девушки прошли в привычном молчании. Затем Альма вернулась в кабинет — закончить работу, которую не дала ей утром завершить Ретта, — а Пруденс просто исчезла, как было ей свойственно, занявшись своими делами.

Больше Альма никогда не заводила с сестрой подобные откровенные беседы. Чем бы ни была та таинственная нить, которую удалось протянуть Ретте между Альмой и Пруденс, стоило сестрам остаться одним, как нить обрывалась, и так было всегда. Исправить это было невозможно. Однако порой Альма невольно представляла, на что стала бы похожа их жизнь, будь Ретта их младшей сестренкой — самой маленькой, избалованной и глупенькой, которая любого могла обезоружить своей простодушностью и погрузить в состояние тепла и любви. Если бы только Ретта была Уиттакер, а не Сноу! Может, тогда все было бы иначе. Может, Альма и Пруденс под ее влиянием научились бы доверять друг другу, сделались бы близки, подружились бы… стали настоящими сестрами.

Эта мысль наполняла Альму ужасной грустью, но сделать она ничего не могла. Действительность нельзя изменить — мать много раз ей об этом твердила.

А поскольку ее нельзя изменить, нужно быть стойкой и терпеть.

Настал конец июля 1820 года.

Соединенные Штаты Америки переживали экономический спад, первый в своей короткой истории кризисный период, и впервые у Генри Уиттакера год выдался не блестящий. Нельзя было сказать, что для него наступили тяжелые времена — ни в коем случае нельзя, — но он испытывал непривычное стеснение в средствах. Рынок экзотических тропических растений в Филадельфии достиг точки насыщения, а европейцам наскучили саженцы, экспортируемые из Америки. Вдобавок каждый квакер в городе, казалось, поставил своей целью открыть собственную аптеку и заняться производством пилюль, притираний и мазей. У «Гэррика и Уиттакера» пока не было конкурентов по популярности, но вскоре такие вполне могли появиться.

В такой ситуации Генри крайне нуждался в совете жены, но Беатрикс весь год нездоровилось. Ее мучили периодические головокружения, а поскольку лето выдалось жарким и влажным, ее состояние лишь ухудшилось. Она стала больше уставать и страдать постоянной одышкой. И хотя никогда не жаловалась и пыталась все успевать, было ясно — Беатрикс нездорова; однако к врачу она обращаться отказывалась. Беатрикс не верила врачам, фармацевтам и лекарствам — забавно, если учесть то, чем занималась ее семья.

Генри также не отличался крепким здоровьем. Ему стукнуло шестьдесят лет, и приступы старых тропических болезней продолжались теперь дольше. Стало трудно планировать званые ужины, ведь никто не знал, будут ли Генри и Беатрикс в состоянии принять гостей. Из-за этого Генри стал злиться и скучать, а его злость осложняла жизнь всем в «Белых акрах». Вспышки его гнева становились все более яростными. «Вы еще заплатите! Этому сукиному сыну конец! Я его уничтожу!» Увидев, что Генри приближается, горничные ныряли за ближайший угол и прятались.

Но больше всего Генри был не по нраву кризис. Он воспринял его как личное оскорбление. И во всем винил президента.

А еще из Европы пришли дурные вести. Международный агент и посланник Генри Дик Янси — тот самый рослый устрашающий йоркширец, что так пугал Альму в детстве, — на днях прибыл в «Белые акры», раздобыв тревожные сведения: двум химикам в Париже недавно удалось изолировать субстанцию, названную хинином и получаемую из коры цинхоны. По их словам, именно этот компонент был тем таинственным ингредиентом иезуитской коры, что способствовал эффективному выздоровлению от малярии. Вооружившись этими знаниями, французские химики обещали вскоре наладить производство улучшенного продукта из коры — измельченного в более легкую пудру, более сильнодействующего и эффективного. Тем самым они могли навсегда подорвать монополию Генри на рынке антималярийного порошка.

Генри проклинал себя (и отчасти Дика Янси) за то, что они не предусмотрели подобного хода событий. «Надо было самим его найти!» — сокрушался Генри. Но химия была не его сферой. Он знал о деревьях все, был удачливым торговцем и блестящим новатором, но, как ни пытался, не мог больше поспевать за всеми новыми научными открытиями в мире. Знания распространялись для него слишком быстрыми темпами. Еще один француз недавно запатентовал математическую вычислительную машину под названием арифмометр, самостоятельно выполняющую деление в столбик. Датский физик только что объявил, что между электричеством и магнетизмом существует связь, а Генри даже не понимал, о чем речь.

Короче говоря, в последнее время изобретений появилось слишком много, и слишком много было идей, сложных и крупномасштабных. Уследить за ними было невозможно. Как и невозможно было оставаться экспертом во всем и урывать хороший кусок пирога во всевозможных областях. Из-за этого Генри Уиттакер чувствовал себя старым.

Но не все было так плохо — Дик Янси в своей последний визит привез Генри и одну потрясающую добрую весть: умер сэр Джозеф Бэнкс.

Эта внушительная фигура, некогда самый импозантный в Европе мужчина, любимчик королей, объехавший весь земной шар и спавший с туземными принцессами на пляжах под открытым небом; человек, который привез в Англию тысячи новых видов растений и отправил юного Генри в мир, чтобы тот стал самим Генри Уиттакером, этот самый человек был теперь мертв.

Он умер и гнил в крипте где-то в Хестоне.

Альма, которая сидела в кабинете отца и копировала для него письма, когда приехал Дик Янси и привез эту весть, потрясенно ахнула и проговорила:

— Да покоится он с миром.

— Да будь он проклят, — поправил ее Генри. — Он пытался меня уничтожить, но я его одолел.

Сомнений быть не могло: Генри Уиттакер одолел сэра Джозефа Бэнкса. Или, по крайней мере, сравнялся с ним. Хотя много лет назад Бэнкс жестоко унизил его, Генри удалось подняться выше всех вообразимых пределов. Он не только достиг процветания в торговле цинхоной, но и имел деловые интересы во всех частях света. Он сделал себе имя. Почти все его соседи были должны ему деньги. Сенаторы, судовладельцы и торговцы всех мастей добивались его благосклонности и мечтали заручиться его покровительством.

За прошедшие три десятилетия Генри создал в Западной Филадельфии оранжереи, которые могли бы составить конкуренцию любым подобным сооружениям из Кью. В «Белых акрах» ему удалось заставить цвести орхидеи, которые никогда не цвели у Бэнкса на Темзе. Когда Генри услышал, что Бэнкс приобрел для зверинца в Кью черепаху весом четыреста фунтов, то тут же заказал для «Белых акров» целых две — те были выловлены на Галапагосах и доставлены лично неутомимым Диком Янси. Генри удалось даже привезти в «Белые акры» гигантские водяные лилии с Амазонки — они были такими большими и твердыми, что на них мог встать ребенок, — а Бэнкс перед смертью не успел даже увидеть гигантские водяные лилии. (Бэнксу так и не удалось наладить импорт растений из Южной Америки в тех же масштабах, что и Генри. Он никогда не умел работать в обход испанцев, в то время как годы, проведенные Генри в Перу, предоставили ему невероятные привилегии в этой части света.)

Мало того, Генри сумел зажить даже в большей роскоши, чем Бэнкс. В Филадельфии он построил себе поместье, размерами превосходившее любое из владений Бэнкса в Англии. Его особняк сиял с холма подобно яркому сигнальному факелу, отбрасывая величественный свет на весь город.

Вот уже много лет Генри даже одевался, как сэр Джозеф Бэнкс. Он так и не забыл, какими ослепительными казались ему костюмы этого человека, когда он был мальчишкой, и всю жизнь, став уже богачом, старался подражать ему. В результате в 1820 году Генри Уиттакер по-прежнему носил платье, которое давно уже устарело. В то время как все в Америке давно перешли на простые брюки, Генри до сих пор щеголял в шелковых чулках и бриджах. Он по-прежнему носил роскошные белые парики с длинными локонами сзади, туфли с начищенными серебряными пряжками, кафтаны с разрезами на рукавах, блузы с широкими рюшами и парчовые жилеты переливающихся оттенков — лавандового и изумрудного.

Теперь сложно было даже разыскать портного, шьющего такую одежду, но Генри заманивал их из самого Парижа и щедро платил по счетам. Много лет назад он переманил даже личного перрукье сэра Джозефа Бэнкса из Лондона; теперь тот жил в Филадельфии и изготавливал парики исключительно для Генри Уиттакера. Одетый как лорд, Генри Уиттакер выглядел в высшей степени старомодно и элегантно, расхаживая по Филадельфии в своих колоритных георгианских костюмах. Его обвиняли в том, что он похож на восковую статую из галереи Пила, но ему было все равно. Ведь именно так он и хотел выглядеть — в точности как сэр Джозеф Бэнкс, впервые представший перед ним в своем кабинете в Кью в 1775 году, когда его, воришку Генри (тощего, голодного и честолюбивого), вызвали к Бэнксу-первооткрывателю (красивому, элегантному и великолепному).

Но теперь Бэнкс был мертв. Он был мертвым баронетом, спору нет, но титул не делал его более живым. А вот Генри Уиттакер, прекрасно одетый, всем известный «император» американской ботаники, поднявшийся с самого дна, напротив, был жив и процветал. Да, его нога болела, его жене нездоровилось, и французы наступали на малярийном фронте, вокруг один за другим рушились американские банки, его шкаф был набит ветшающими париками, и у него так и не родился сын, но — Бог свидетель! — Генри Уиттакер наконец одолел сэра Джозефа Бэнкса.

Он велел Альме спуститься в винный погреб и принести лучшую бутылку рома для празднования сего события.

— Принеси две, — поразмыслив, добавил он.

— Возможно, не стоит так много пить сегодня вечером? — осторожно предостерегла Альма. Генри лишь недавно оправился от лихорадки, и ей не нравилось выражение его лица. Оно исказилось и внушало страх.

— Сегодня мы выпьем, сколько захотим, мой старый друг, — обратился Генри к Дику Янси, будто вовсе не слышал дочь.

— И даже больше, — отвечал Янси, бросив на Альму предостерегающий взгляд, от которого ее пробрал холод.

Боже, как ей не нравился этот человек, хоть отец его и уважал. Однажды он признался ей с гордостью в голосе, что таких ребят, как Дик Янси, полезно иметь под рукой, когда требуется уладить спор, ведь они улаживают споры не при помощи слов, а при помощи ножа. Они с Генри познакомились в доках Сулавеси в 1788 году. Генри был свидетелем того, как Янси, не проронив ни слова, избил двух офицеров британского флота так, что те стали как шелковые. Генри тут же нанял его своим помощником и охранником, и с тех пор эти двое вместе воротили дела по всему миру.

Альма всегда до ужаса боялась Дика Янси. Впрочем, его боялись все. Даже Генри называл Дика дрессированным крокодилом и однажды сказал: «Сложно сказать, кто опаснее — дрессированный крокодил или дикий. Как бы то ни было, я бы не стал надолго оставлять руку у него в пасти, благослови его Господь».

Даже будучи совсем ребенком, Альма интуитивно понимала, что в мире есть два типа молчаливых людей: первые робки и раболепны, вторые принадлежат к тому же типу, что Дик Янси. Его глаза напоминали ей пару акул, медленно кружащихся вокруг добычи, и сейчас ясно говорили: «Неси ром».

И вот Альма спустилась в погреб и покорно принесла ром — две полные бутылки, по одной на каждого. Затем она пошла в каретный флигель и забылась в работе, не желая быть свидетелем грядущей попойки. Когда полночь давно миновала, она уснула на диване, хоть тот был и неудобен, лишь бы не возвращаться в дом. А на рассвете проснулась и зашагала через греческий сад, чтобы позавтракать в особняке. Однако, приблизившись к дому, услышала, что отец и Дик Янси еще не спят. Они во всю глотку горланили матросские песни. В море Генри Уиттакер уже тридцать лет не был, но все песни знал наизусть.

У входа Альма остановилась, прислонилась к двери и прислушалась. Голос отца в сером утреннем свете разносился по особняку заунывным, зловещим и усталым эхом. Это был голос призрака из глубин далекого океана.

Всего две недели спустя, утром 10 августа 1820 года, Беатрикс Уиттакер упала с большой лестницы.

Тем утром она проснулась рано и, должно быть, почувствовала себя достаточно хорошо, так что решила немного поработать в саду. Надев свои старые кожаные садовые шлепанцы и собрав волосы под накрахмаленный чепец, она принялась спускаться по лестнице, спеша приступить к работе. Но накануне ступени натерли воском. А может, подошвы ее кожаных шлепанцев оказались слишком скользкими. Или Беатрикс просто потеряла сознание на полпути. Какова бы ни была причина, она кувырком полетела вниз.

Альма к тому времени уже поднялась и была в своем кабинете в каретном флигеле, где усердно работала над правкой статьи о плотоядных ловушках пузырчатки для журнала Botanica Americana. Именно оттуда она увидела Ханнеке де Гроот, которая бежала к ней по греческому саду. Сперва Альма подумала, до чего же комично видеть, как старая домоправительница бежит — ее юбки развевались, она помогала себе руками, лицо раскраснелось и напряглось. Перед ней словно была одетая в платье гигантская бочка эля, которая прыгала и катилась по двору. Альма чуть не рассмеялась вслух. Однако уже через секунду веселость ее исчезла. Ханнеке явно была чем-то встревожена, а встревожить эту женщину было не так-то просто. Видимо, случилось что-то ужасное.

Альма подумала: умер отец.

И положила руку на сердце. Нет, умоляю. Только не мой папа.

Ханнеке добежала до ее двери и теперь стояла на пороге, широко раскрыв глаза и пытаясь отдышаться. Задыхаясь, домоправительница сглотнула и выпалила:

— Je moeder is dood. (Твоя мать умерла.)

Слуги отнесли Беатрикс в ее спальню и положили поперек кровати. Альме было почти страшно войти — бывать в материнской спальне ей разрешали редко. Она видела, что лицо матери посерело. На лбу вздувалась шишка, губа была рассечена и испачкана кровью. Кожа была холодной. Вокруг постели сгрудились слуги. Одна из горничных поднесла к носу Беатрикс зеркальце, пытаясь уловить хотя бы слабое дыхание.

— Где отец? — спросила Альма.

— Еще спит, — отвечала служанка.

— Не будите, — повелела Альма. — Ханнеке, распусти ей корсет.

Беатрикс всегда туго шнуровалась — ее корсет был благочестиво, надежно, удушающе затянут. Слуги перевернули тело на бок, и Ханнеке ослабила шнуры. Но Беатрикс так и не задышала.

Альма повернулась к одному из младших слуг — мальчишке, который, судя по всему, умел быстро бегать.

— Принеси мне sal volatile, — велела она.

Мальчик непонимающе уставился на нее.

Альма поняла, что в спешке и волнении только что обратилась к ребенку на латыни. И исправилась:

— Принеси карбонат аммония.

И снова мальчишка заморгал. Альма развернулась и оглядела собравшихся в спальне. Вокруг были лишь растерянные лица. Никто не знал, о чем она говорит. Надо было сказать по-другому. Она поискала слова. И попробовала снова.

— Нашатырный спирт принесите, — проговорила она.

Но нет, и этот термин оказался незнакомым — по крайней мере, его не знал никто из присутствующих. Нашатырный спирт был архаичным выражением — только ученый его бы понял. Она зажмурилась и стала вспоминать самое популярное название нужного средства. Как же его называют обычные люди? Плиний Старший называл его Hammoniacus sal; его часто использовали алхимики тринадцатого века. Но в этой ситуации отсылка к Плинию не поможет; алхимики тринадцатого века не сослужат службу никому в этой комнате. Альма прокляла свой мозг — свалку мертвых языков и бесполезных сведений. Она теряла драгоценное время.

Наконец она вспомнила. Открыла глаза и выкрикнула приказ, и на этот раз сработало.

— Нюхательные соли! — воскликнула она. — Иди! Найди их! И принеси мне!

Соли быстро нашли и принесли. Альма дольше вспоминала их название, чем их искали.

Она поднесла соли к носу матери. Беатрикс вздохнула с громким, влажным, дребезжащим хрипом. Окружившие ее горничные и слуги потрясенно ахнули и запричитали, а одна женщина вскрикнула:

— Хвала Господу!

Итак, Беатрикс не умерла, но не приходила в себя еще неделю. Альма и Пруденс по очереди сидели с ней, присматривая за ней и днями и ночами. В первую ночь Беатрикс во сне вырвало, и Альма ее вымыла. Она же вытирала мочу и зловонные испражнения.

Никогда раньше Альма не видела тела матери, не считая лица, шеи и рук. Но, омывая безжизненную фигуру на кровати, она увидела, что груди матери были обезображены — внутри каждой застыли твердые комки. Опухоли. Большие. Одна превратилась в язву и из нее текла черная жижа. Увидев это, Альма почувствовала, что и сама готова свалиться с лестницы. В голове возникло слово из древнегреческого: Karkinos. Краб. Рак. Должно быть, Беатрикс болела уже давно. Мучилась месяцами, а то и годами. Но ни разу не пожаловалась. В те дни, когда мучения становились невыносимыми, она лишь просила разрешения пораньше встать из-за стола и утешала себя тем, что у нее просто кружится голова.

Ханнеке де Гроот в ту неделю вовсе не спала, она и днем и ночью бегала с компрессами и бульонами. Оборачивала голову Беатрикс свежей влажной тканью, смазывала язвы на груди, приносила девочкам хлеб с маслом и пыталась влить жидкость в потрескавшиеся губы Беатрикс. К стыду Альмы, ее порой охватывало нетерпение рядом с матерью, однако Ханнеке исправно выполняла все обязанности по уходу за своей госпожой. Беатрикс и Ханнеке были вместе всю жизнь. Они выросли бок о бок в ботаническом саду Амстердама. Вместе приплыли из Голландии на корабле. Обе оставили семьи, чтобы уплыть в Филадельфию и никогда больше не увидеться с родителями, братьями и сестрами. Ханнеке иногда плакала над постелью хозяйки и молилась по-голландски. Альма не плакала и не молилась. Пруденс тоже — по крайней мере, никто этого не видел.

Генри вламывался в спальню в любое время дня и ночи, растрепанный и беспокойный. Помощи от него никакой не было. Им было гораздо проще, когда его не было рядом. Он сидел с женой всего несколько секунд, после чего кричал: «Ох, это невыносимо!» — и выходил, изрыгая проклятия. Он совсем распустился, но у Альмы не было на него времени. Она смотрела, как мать увядает под тонкими фламандскими простынями. Это была уже не грозная Беатрикс ван Девендер Уиттакер, а жалкий неодушевленный предмет, источающий адскую вонь и печально угасающий. Через пять дней у Беатрикс прекратилось мочеотделение. Ее живот раздулся, затвердел и погорячел. Ей осталось недолго.

Пришел врач, присланный фармацевтом Джеймсом Гэрриком, но Альма отослала его. Мать ее никогда врачам не доверяла, и какой будет прок, если сейчас он пустит ей кровь и поставит банки? Вместо этого Альма отправила мистеру Гэррику записку с просьбой приготовить для нее настойку жидкого опия, которую можно было бы капать матери в рот по чуть-чуть каждый час.

В седьмую ночь Альма крепко спала в своей постели, когда Пруденс, дежурившая у постели Беатрикс, вошла и разбудила ее, легко коснувшись плеча.

— Она заговорила, — сказала Пруденс.

Альма встряхнула головой, пытаясь понять, где она. Заморгала, глядя на пламя свечи в руках Пруденс. Кто заговорил? Ей снились лошадиные копыта и крылатые звери. Она снова встряхнула головой, поняла, где она, и все вспомнила.

— Что она сказала? — спросила Альма.

— Попросила меня уйти, — ответила Пруденс ничего не выражающим голосом. — И позвала тебя.

Альма накинула на плечи шаль.

— Иди спать, — сказала она Пруденс, взяла свечу и пошла в комнату матери.

Глаза Беатрикс были открыты. Один глаз налился кровью, по всей вероятности, после ушиба. Он не двигался. Другой глаз скользнул по лицу Альмы.

— Мама, — проговорила Альма и огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно было напоить Беатрикс.

На прикроватном столике стояла чашка холодного чая, недопитая Пруденс. Но Беатрикс не стала бы пить окаянный английский чай даже на смертном одре. Однако больше ничего не было. Альма поднесла чашку к сухим губам матери. Беатрикс сделала глоток и, как и стоило ожидать, нахмурилась.

— Я принесу тебе кофе, — извинилась Альма.

Беатрикс едва заметно качнула головой.

— Что тебе принести? — спросила Альма.

Она не отвечала.

— Привести Ханнеке?

Кажется, Беатрикс ее не слышала, и Альма повторила вопрос — на этот раз по-голландски:

— Wilt u Hanneke?

Беатрикс прикрыла глаза.

— Wilt u Henry?

Ответа не последовало.

Альма взяла мать за руку, которая была маленькой и холодной. Раньше они никогда не держались за руки. Она подождала. Беатрикс не открывала глаза. Альма почти уже задремала, когда ее мать заговорила, причем по-английски:

— Альма.

— Да, мама.

— Никогда не бросай…

— Я не брошу тебя, мама.

Но Беатрикс покачала головой: не то она имела в виду. Она снова закрыла глаза. И Альма снова стала ждать, чувствуя навалившуюся на нее усталость, в этой темной комнате, где царила смерть. Прошло много времени, прежде чем Беатрикс нашла в себе силы договорить до конца.

— Никогда не бросай отца, — сказала она.

Что могла ответить Альма? Что обещают женщине на смертном одре? Особенно если эта женщина твоя мать? Что угодно.

— Я никогда его не брошу, — отвечала Альма.

Единственный видящий глаз Беатрикс еще раз скользнул по лицу Альмы, словно оценивая серьезность ее обещания. Видимо, она осталась довольна, потому что снова закрыла глаза.

Альма дала матери еще каплю опиума. Дыхание Беатрикс стало очень неглубоким, кожа похолодела. Альма была уверена, что мать произнесла свои последние слова, но почти два часа спустя, когда девушка заснула на стуле, она вдруг услышала булькающий кашель и, вздрогнув, пробудилась. Она решила, что Беатрикс задыхается, но та лишь снова пыталась заговорить. И снова Альма смочила ей губы ненавистным чаем.

— У меня голова кружится, — сказала Беатрикс.

— Давай позову Ханнеке.

К изумлению Альмы, Беатрикс улыбнулась.

— Не надо, — промолвила она. — Is het prettig. (Мне приятно.)

Тут Беатрикс Уиттакер закрыла глаза и, словно решив, что пора, умерла.

Наутро Альма, Пруденс и Ханнеке вместе обмыли и одели тело, завернули его в саван и подготовили для похорон. Это была молчаливая, печальная работа.

Вопреки местному обычаю, тело не выставили в гостиной для обозрения. Беатрикс не захотела бы, чтобы на нее смотрели, да и Генри не желал видеть труп жены. Сказал, что смотреть на нее ему невыносимо. Кроме того, в такую жару разумнее и безопаснее было бы устроить похороны как можно быстрее. Тело Беатрикс запрело еще до того, как она умерла, и теперь все боялись скорого и сильного разложения. Ханнеке распорядилась, чтобы один из местных плотников сколотил на скорую руку простой гроб. Чтобы удержать запах, три женщины воткнули под саван саше с лавандой, а как только гроб доделали, тело Беатрикс загрузили в повозку и отвезли в церковь, чтобы оставить там до похорон в прохладном подвале. Альма, Пруденс и Ханнеке повязали выше локтя черные креповые ленты в знак траура. Эти ленты они носили еще шесть месяцев. Ткань так жестко впивалась в руку, что Альма чувствовала себя подвязанным деревом.

В день похорон они шли за повозкой, провожая гроб на шведское лютеранское кладбище. Похороны были краткими, простыми, практичными и респектабельными. Присутствовало менее дюжины людей. Среди них был фармацевт Джеймс Гэррик. На протяжении всей церемонии он страшно кашлял. Говорили, его легкие разрушились от долгих лет работы с порошком ялапы, благодаря которому они с Генри Уиттакером так разбогатели. Был там и Дик Янси; его лысина сияла на солнце, как начищенное оружие. Джордж Хоукс тоже пришел, и Альме хотелось кинуться ему в объятия. К ее удивлению, их бывший учитель, бледный Артур Диксон, тоже явился на похороны. Она с трудом представляла, как до мистера Диксона вообще дошла весть о смерти Беатрикс, и тем более не подозревала, что он питал симпатию к своей бывшей хозяйке, однако была тронута, что он нашел в себе силы отыскать кладбище, и так ему и сказала. Разумеется, Ретта Сноу тоже была там. Она стояла между Альмой и Пруденс, держа каждую за руку, и хранила нехарактерное молчание. К чести Ретты, в тот день она проявила почти уиттакеровскую стойкость.

Никто не плакал, да Беатрикс этого бы и не захотела. От рождения до смерти и даже после смерти Беатрикс всегда учила их быть средоточием надежности, терпения и сдержанности. Было бы неуместно сентиментальничать сейчас, в последний момент, ведь следовало помнить, какую респектабельную жизнь прожила эта женщина. Поэтому было решено — никаких рыданий. И никаких дружеских сборищ после похорон в «Белых акрах», чтобы распить лимонад, поделиться воспоминаниями и утешить друг друга. Беатрикс не захотела бы такого. Альма знала, что матери всегда нравились распоряжения, данные домашним Линнеем, отцом ботанической таксономии, по поводу его собственных похорон: «Никого не угощайте и не принимайте соболезнований». Вот Альма и последовала этому наставлению, насколько это было возможно.

Гроб опустили в свежую могилу, вырытую в глинистой земле. Заговорил лютеранский священник. Литургия, литания, Апостольский Символ веры — все пролетело в мгновение ока. Панегириков не произносили — у лютеран это было не принято, — но проповедь, знакомую и мрачную, прочли. Альма пыталась слушать, но священник говорил так монотонно, что она впала в ступор, и до нее долетали лишь обрывки проповеди. Мы рождаемся грешниками, услыхала она. Благодать — таинство, даруемое Богом. Ее нельзя заслужить или растратить, приумножить или преуменьшить. Благодать — редкость. Никому не следует знать, кто ей обладает. Приняв крещение, до смерти остаемся во Христе. Возносим Тебе хвалу.

Горячее летнее солнце, клонясь к закату, нещадно жгло лицо Альмы. Все щурились от неприятного света. Генри Уиттакер впал в оцепенение. У него была одна лишь просьба: как только гроб опустят в могилу, посыпать крышку толстым слоем соломы. Он хотел убедиться, что, когда на гроб жены упадут первые комья земли, солома приглушит жуткий звук.

Теперь в «Белых акрах» хозяйничала Альма Уиттакер, которой исполнилось двадцать лет.

Она заняла место матери само собой, будто готовилась к этому всю жизнь — в некотором роде, так оно и было.

На следующий день после похорон матери Альма вошла в кабинет отца и начала просматривать груды накопившихся бумаг и писем, намереваясь немедленно приступить к делам, которыми по обыкновению занималась Беатрикс. Однако, к своему растущему неудовольствию, Альма поняла, что огромным количеством важных дел в «Белых акрах» — бухгалтерией, счетами, корреспонденцией — никто не занимался в последние месяцы и даже, пожалуй, весь последний год, когда Беатрикс чувствовала себя все хуже. Альма прокляла себя за то, что не замечала этого раньше. Безусловно, письменный стол Генри всегда напоминал свалку важных бумаг, перемешанных с кучей бесполезного хлама, но Альма не отдавала себе отчета в том, насколько критическим стал беспорядок, до тех пор, пока не осмотрела кабинет внимательнее.

Вот что она нашла: за последние месяцы стопки важных документов с края стола Генри высыпались на пол и накапливались там, подобно геологическим слоям. К ее ужасу, в чуланах она обнаружила еще несколько коробок с неразобранными бумагами. При первых раскопках Альма нашла счета, не оплаченные с мая прошлого года, платежные ведомости с невыплаченным жалованьем и письма — толстенные завалы писем — от подрядчиков, ждущих распоряжений, деловых партнеров со срочными вопросами, сборщиков растительного сырья из-за границы, адвокатов, из патентного бюро, ботанических садов со всего света и от директоров всевозможных музеев. Если бы Альма раньше знала, что такое количество корреспонденции лежит без внимания, то помогла бы разобраться с этим еще несколько месяцев тому назад. Теперь же ее положение было почти критическое. К примеру, в эту самую минуту в гавани Филадельфии стоял корабль, нагруженный растениями для компании Уиттакера, и накапливал внушительные суммы за стоянку, а разгрузить его никто не мог, так как капитану до сих пор не выплатили жалованье.

Но хуже всего было то, что среди срочных дел попадались горы абсолютной белиберды, съедавшей ее время. Взять хотя бы записку от женщины из Западной Филадельфии, которую Альма с трудом сумела разобрать; там говорилось, что ее младенец только что проглотил булавку и мать опасается, что он умрет, — может ли кто-нибудь в «Белых акрах» посоветовать, что делать? Вдова натуралиста, служившего у Генри пятнадцать лет тому назад на Антигуа, описывала свое бедственное положение и просила назначить ей пенсию. В другой записке, отправленной давным-давно, заведующий садами «Белых акров» требовал уволить одного садовника за то, что тот привел в свои покои нескольких юных девушек и угощал их арбузом и ромом в неурочный час.

Неужели ее мать, помимо всего прочего, несла ответственность и за это? За проглоченные булавки? Безутешных вдов? Арбузы и ром?

У Альмы не осталось другого выбора, кроме как вычистить эти авгиевы конюшни бумажку за бумажкой. Она уговорила отца сесть рядом и объяснять, что означают различные документы, какие судебные повестки следует принимать всерьез и почему с прошлого года цены на сассапариль так резко выросли. Ни Альма, ни Генри не смогли до конца разобрать закодированную тройную систему учета, которую вела Беатрикс — она чем-то напоминала итальянскую[24] бухгалтерию, — но Альма лучше знала математику и растолковала книги, как только могла, одновременно разработав более простой метод на будущее. Альма поручила Пруденс вежливо отвечать на письма, и та исписывала листок за листком, в то время как Генри, уронив голову на руки и беспрестанно жалуясь, диктовал суть важной информации.

Горевала ли Альма по матери? Трудно было понять. На самом деле горевать ей было некогда. Она глубоко увязла в трясине забот и раздражения, и отличить эти ощущения от горя было не так уж просто. Она устала — слишком много всего на нее навалилось. Порой, оторвавшись от дел, она поднимала голову, чтобы задать матери вопрос, смотрела на стул, где всегда сидела Беатрикс, и поражалась пустоте, царившей на этом месте. Она словно смотрела на стену, туда, где много лет висели часы, но видела лишь пустое место. И не могла приучить себя не смотреть — пустота удивляла ее каждый раз.

Но Альма сердилась и на мать. Просматривая многомесячные залежи непонятных документов, она задавалась вопросом: почему Беатрикс, которая знала, что тяжело больна, не попросила кого-нибудь помочь ей с бумагами еще год назад? Зачем она складывала бумаги в коробки и убирала в чуланы, вместо того чтобы попросить о помощи? Почему никого не обучила своей сложной системе бухгалтерского учета или хотя бы не сказала, где искать подшитую документацию прошлых лет?

Она вспомнила, как Беатрикс много лет назад предупреждала: «Альма, не откладывай работу, пока солнце высоко, надеясь на то, что завтра найдется время, ведь завтра часов будет не больше, чем сегодня, а если запустишь свои дела, то не нагонишь уже никогда».

Так почему Беатрикс позволила себе так запустить дела?

Быть может, она не верила, что умирает.

А может, разум у нее так затуманился от боли, что она перестала следить за происходящим в мире.

Или, мрачно задумалась Альма, ей хотелось наказать живых и продолжать наказывать еще долго после своей смерти.

Что касается Ханнеке де Гроот, то Альма вскоре поняла, что эта женщина святая. Раньше она никогда не понимала, как много работы в поместье выполняет Ханнеке. Ханнеке нанимала работников, учила детей, содержала штат из нескольких сотен слуг и делала всем выговоры. Заведовала погребами и сбором урожая овощей, а это было не легче, чем провести по полям и садам кавалерию. Отдавала распоряжения своему войску — чистить серебро, взбивать соусы, выбивать ковры, белить стены, подвешивать окорока, посыпать тропу гравием, топить сало и варить пудинги. Своим невозмутимым нравом и крепкой рукой Ханнеке удавалось держать в узде завистников, лентяев и глупцов — а их было огромное количество, — и, очевидно, благодаря ей одной в поместье поддерживался какой-то порядок, когда Беатрикс заболела.

Однажды утром, вскоре после смерти матери, Альма застала Ханнеке, когда та чихвостила трех горничных из буфетной; те вжались в стену, словно их собирались расстрелять.

— Один добрый работник заменит вас всех, — рявкнула Ханнеке, — и помяните мое слово, как только я найду этого доброго работника, вы втроем окажетесь на улице! А пока возвращайтесь к своим делам, и хватит позорить себя подобным разгильдяйством!

— Не знаю, как и отблагодарить тебя за службу, — сказала Альма Ханнеке, как только горничных след простыл. — Надеюсь, когда-нибудь от меня будет больше помощи в управлении поместьем, но пока ты по-прежнему должна делать все — я с отцовскими делами никак не разберусь.

— Я всегда все и делала, — отвечала Ханнеке без тени недовольства.

— Кажется, так и есть, Ханнеке. Работаешь за десятерых.

— Мать твоя работала за двадцатерых, Альма, а ей еще об отце надо было заботиться. Мой труд с ее не сравнить.

Ханнеке повернулась, чтобы уйти, но Альма взяла домоправительницу за руку.

— Ханнеке, — спросила она устало и хмуро, — что делать, если младенец проглотил булавку?

Не колеблясь и не спросив, откуда взялся этот странный вопрос, Ханнеке отвечала:

— Ребенку прописать сырое яйцо, матери — побольше терпения. Пусть мать будет уверена, что булавка, скорее всего, выйдет из заднего прохода ребенка через несколько дней, не причинив вреда. Дитя постарше можно заставить прыгать через веревочку, чтобы ускорить процесс.

— А дети от этого умирают? — спросила Альма.

Ханнеке пожала плечами:

— Бывает. Но если прописать это лечение и говорить с матерью уверенным тоном, она не будет чувствовать себя столь беспомощной.

— Спасибо, — ответила Альма.

В первые недели после смерти Беатрикс Ретта Сноу несколько раз приходила в «Белые акры», но у Альмы и Пруденс, поглощенных попытками наладить семейный бизнес, не находилось для нее времени.

— Я могу помочь! — говорила Ретта, но все знали, что она не сможет.

— Тогда я стану ждать тебя каждый день в твоем кабинете в каретной, — наконец пообещала Ретта Альме, когда ей отказали уже в который раз подряд. — Когда закончишь свои дела, приходи — и увидишь меня. Я стану разговаривать с тобой, пока ты изучаешь непостижимые вещи! И рассказывать невероятные истории, а ты будешь смеяться и дивиться. Ведь у меня всегда найдутся самые потрясающие новости!

Альме казалось, что у нее никогда больше не будет времени смеяться и дивиться с Реттой, не говоря уж о том, чтобы продолжить свои изыскания. После смерти матери она на некоторое время даже забыла, что у нее были какие-то свои занятия. Теперь она стала всего лишь щелкопером, писакой, рабом за письменным столом отца и управляющим пугающе большого поместья, медленно бредущим сквозь болото заброшенных всеми обязанностей. В течение двух месяцев она почти совсем не покидала пределов отцовского кабинета. И отцу не разрешала этого делать — насколько возможно, конечно.

— Мне нужна твоя помощь во всех этих делах, — умоляла она Генри, — или мы никогда не управимся.

А потом, одним октябрьским днем, не дождавшись, когда они закончат разбирать бумаги, считать убытки и принимать решения, Генри просто встал и вышел из своего кабинета, бросив Альму и Пруденс с ворохом бумаг в руках.

— Ты куда? — спросила Альма.

— Собираюсь напиться, — мрачно ответил он. — И знала бы ты, как мне это противно.

— Но отец… — возразила Альма.

— Сама закончишь, — буркнул он.

И она закончила.

С помощью Пруденс, с помощью Ханнеке, но в основном сама Альма полностью разобрала бумаги в кабинете Генри. Она привела в порядок все отцовские дела, решая одну непростую задачу за другой, пока все указы, предписания, распоряжения и постановления не были выполнены, ответы на все письма не отправлены, все счета не оплачены, инвесторы не удовлетворены, торговцы не умаслены, а жаждущие отомстить не успокоены.

Девушка разобралась с делами к середине января, и, когда это произошло, поняла, что механизм работы компании Уиттакера теперь знаком ей вдоль и поперек. Она носила траур пять месяцев и две недели. Пропустила осень — не заметила ни как она настала, ни как прошла. Встав наконец из-за отцовского стола, Альма сняла креповую траурную ленту. И положила ее в последнюю корзину с отходами и мусором, чтобы потом сжечь.

Затем Альма пошла в переплетную рядом с библиотекой, заперлась на ключ и быстро довела себя до экстаза. Она уже несколько месяцев не прикасалась к своему бутону, и, когда по телу разлилось приятное знакомое блаженство, ей захотелось плакать. Не плакала она тоже уже несколько месяцев. Нет, неверно: она не плакала много лет. Она также забыла, что на прошлой неделе ей исполнился двадцать один год — об этом никто не вспомнил, даже Пруденс, которая обычно всегда заботливо преподносила ей маленький подарок.

Но чего еще было ждать? Альма повзрослела. И стала хозяйкой самого великолепного поместья в Филадельфии, а также, судя по всему, главой одного из крупнейших предприятий по импорту растений в мире. Время детских забав прошло.

Выйдя из переплетной, Альма разделась и приняла ванну, хотя была не суббота, и отправилась спать в пять часов вечера. Она проспала тринадцать часов. А когда проснулась, в доме было тихо. Впервые за несколько месяцев этому дому ничего от нее не было нужно. Тишина звучала как музыка. Альма медленно оделась и с удовольствием попила чаю с поджаренным хлебом. Затем, прошагав через старый греческий сад матери (он стоял заледенелый), оказалась у двери в каретный флигель. Пора ей было вернуться — хотя бы на несколько часов — к своей работе, которую она забросила на середине в тот день, когда ее мать упала с лестницы.

К своему удивлению, приблизившись к флигелю, Альма заметила маленькие клубочки дыма, поднимающиеся из трубы. А когда вошла в свой кабинет, заметила там Ретту Сноу — свернувшись клубочком на диване под толстым шерстяным одеялом, девушка спала крепким сном и ждала ее, как обещала.

— Ретта! — Альма встряхнула подругу за плечо. — Господи, что ты тут делаешь?

Ретта распахнула свои огромные зеленые глаза. Было ясно, что в первый момент после пробуждения девушка не сразу поняла, где находится, и Альму, кажется, не узнала. В тот момент в лице Ретты промелькнуло что-то ужасное, что-то дикое, даже опасное, и Альма в страхе отшатнулась, словно спасаясь от бешеной собаки. Потом Ретта улыбнулась, и первое впечатление исчезло. Она снова стала сама собой — молодой прелестной девушкой.

— Моя верная подруга, — проговорила она сонным голосом, потянувшись и взяв Альму за руку. — Кто любит тебя больше всех? Кто любит тебя крепче всех? Кто помнит о тебе, когда другие позабыли?

Альма оглядела кабинет и увидела небольшую горку пустых жестянок от печенья и стопку одежды, небрежно брошенную на пол.

— Ретта, ты почему спишь в моем кабинете?

— Потому что у нас дома скука невозможная. Здесь тоже скука невозможная, конечно, но хоть иногда можно увидеть милое лицо, если терпения набраться. А ты знала, что в твоем гербарии завелись мыши? Тебе бы кошку завести, чтобы с ними управиться. А видела здесь ведьму? Мне кажется, на прошлой неделе здесь, в каретной, была ведьма. Я слышала, как она смеялась. Может, стоит рассказать твоему отцу? Что-то мне кажется, не слишком безопасно держать в поместье ведьм. А может, он просто решит, что я сошла с ума. Хотя он вроде уже так считает. У тебя есть еще чай? Этот утренний холод просто беспощаден, да? Тебе не хочется лета? А куда ты дела свою черную повязку?

Альма села и поднесла к губам ладонь подруги. Как же приятно было снова слышать этот милый вздор после всех событий последних месяцев!

— Вечно я не пойму, Ретта, на какой из твоих вопросов ответить первым.

— А ты начни с середины, — подсказала Ретта, — и двигайся к началу и концу.

— Как выглядела твоя ведьма? — спросила Альма.

— Ага! Теперь ты задаешь слишком много вопросов! — Ретта вскочила с дивана и встряхнулась, чтобы проснуться окончательно. — Ну что, работаем сегодня?

Альма улыбнулась:

— Да, кажется, мы сегодня работаем… наконец-то!

— И что же мы будем изучать, моя милая, прекраснейшая Альма?

— Изучать мы будем Utricularia clandestina,[25] моя милая, прекраснейшая Ретта.

— Это растение?

— Определенно.

— Судя по названию, очень красивый цветок!

— Совсем не красивый, уверяю тебя, — отвечала Альма. — Но интересный. А что Ретта будет изучать сегодня?

Альма подняла дамский журнал, валявшийся на полу у дивана, и рассеянно пролистала его страницы, где все ей было непонятно.

— Платья, в которых модные девушки выходят замуж, — как ни в чем не бывало отвечала Ретта.

— И ты выбираешь такое платье? — спросила Альма, ничего не подозревая.

— Безусловно!

— И что же ты станешь с ним делать, моя маленькая пташка?

— О, я планировала надеть его в день своей свадьбы.

— Превосходный план! — проговорила Альма и повернулась к столу, чтобы начать собирать заметки шестимесячной давности.

— Только, видишь ли, рукава на этих рисунках коротковаты, — ворковала Ретта, — и я боюсь замерзнуть. Можно, конечно, надеть шаль, но тогда никто не увидит ожерелье, которое мне мама разрешила надеть. А еще я хочу букет из роз, хотя они сейчас не цветут, а кое-кто говорит, что нести букет вовсе не изящно.

Альма развернулась и взглянула на подругу.

— Ретта, — проговорила она, на этот раз более серьезным тоном, — ты что, на самом деле замуж выходишь?

— Очень надеюсь! — рассмеялась Ретта. — Мне тут сказали, что раз уж выходить замуж, то только на самом деле!

— И за кого же ты хочешь выйти?

— За мистера Джорджа Хоукса, — ответила Ретта, — того забавного серьезного джентльмена. Я так рада, Альма, что мой будущий муж тебе так нравится, ведь это значит, что мы все сможем дружить. Он так тобой восхищается, а ты восхищаешься им — значит, он хороший человек! Именно потому, что ты так привязана к Джорджу, я и сама ему доверяю. Он попросил моей руки вскоре после смерти твоей мамы, но мне раньше не хотелось говорить, ведь ты так мучилась, бедняжка. А я и не догадывалась, что нравлюсь ему, но мама говорит, я всем людям нравлюсь, благослови их Бог, потому что иначе и быть не может.

Альма села на пол. Она только и смогла, что сесть на пол.

Ретта подбежала к подруге и села рядом:

— Да ты погляди! Ты из-за меня так волнуешься! Я тебе совсем небезразлична! — Ретта обняла Альму за талию, как в первый день их встречи, и крепко прижала к себе. — Должна признаться, я и сама до сих пор в смятении. Зачем такому умному джентльмену глупая пустышка вроде меня? Отец тоже жуть как удивился. И сказал: «Лоретта Мэри Сноу, я-то всегда думал, что такие девушки, как ты, выходят за тупых красавцев, что носят высокие сапоги и охотятся на лис ради забавы!» Но ты взгляни на меня — я выйду за ученого. А что, если в итоге и я поумнею замужем за человеком такого великого ума, Альма? Хотя, должна сказать, у Джорджа нет и половины твоего терпения, когда он отвечает на мои вопросы. Он говорит, что печатание книг по ботанике — чересчур сложный предмет, чтобы его мне объяснять, и верно: я-то до сих пор не могу отличить литографию от гравюры. Я правильно сказала — литография? Так что, может статься, я как глупой была, так и останусь! Как бы то ни было, жить мы будем прямо напротив вас, на том берегу, в Филадельфии, и это будет так весело! Папа обещал построить нам чудесный новенький домик прямо рядом с типографией Джорджа. Ты просто обязана будешь приезжать ко мне в гости каждый день! Ну или хотя бы каждую неделю! И мы все втроем будем ходить на спектакли в «Олд Друри»![26]

Альма, которая так до сих пор и сидела на полу, была не в силах вымолвить и слова. Она лишь благодарила Бога, что Ретта продолжала тараторить, уткнувшись ей в грудь, и не видела ее лица.

Джордж Хоукс женится на Ретте Сноу?

Но Джордж должен был стать ее, Альмы, мужем. Она живо представляла это все последние пять лет. Думала о нем, когда была в переплетной. Но не только там! Она и в каретном флигеле о нем думала. И воображала, как они работают вместе бок о бок. Она всегда думала, что, когда придет время выйти за Джорджа, она уедет из «Белых акров»; вместе они будут жить в маленькой комнатке над его типографией, пропитанной теплыми запахами чернил и бумаги. Представляла, как они поедут в Бостон, а может, и еще куда-нибудь. Ее воображение заносило ее даже в Альпы, где они карабкались по скалам в поисках сон-травы и проломника. В ее мечтах он спрашивал: «Как тебе этот экземпляр?», а она отвечала: «О, превосходный и редкий».

Он всегда был так добр к ней. Однажды сжал ее руку в своих ладонях. Сколько раз они смотрели в окуляр одного микроскопа, по очереди наблюдая за чудом, сперва он, потом она, потом снова он. «Да нет же, смотрите сначала вы, — всегда говорил Джордж. — Я настаиваю».

Что Джордж Хоукс вообще нашел в Ретте Сноу, что заставило его выбрать ее спутницей жизни? Насколько помнила Альма, Джордж не мог даже взглянуть на Ретту Сноу без растерянности и неловкости. Она вспомнила, как он всегда смотрел на нее в недоумении, стоило Ретте заговорить, словно ждал от нее, Альмы, помощи, спасения или объяснений. Уж что-то, а эти взгляды, которыми Джордж и Альма обменивались у Ретты за спиной, были одним из самых интимных моментов их общения — по крайней мере, так всегда казалось Альме.

Но видимо, ей слишком много всего казалось.

В глубине души она все еще надеялась, что Ретта просто играет в одну из своих странных игр или же у нее слишком дико разыгралось воображение. Ведь всего какое-то мгновение тому назад Ретта утверждала, что в каретном флигеле живет ведьма, — так что все возможно. Но нет. Слишком уж хорошо Альма знала Ретту. И эта Ретта не шутила. Эта Ретта была серьезной. Эта Ретта твердила о проблеме коротких рукавов и шалей на февральской свадьбе. Эта Ретта вполне серьезно переживала из-за ожерелья, которое мать хотела дать ей на время, — оно было довольно дорогое, но не совсем во вкусе Ретты: что, если цепочка окажется слишком длинной? А что если оно запутается в корсаже?

Альма вдруг встала и подняла Ретту с пола. Она больше не могла это выносить. Не могла сидеть неподвижно и слушать; ни слова больше. Не имея никакого плана, она обняла Ретту. Обнимать девушку было гораздо проще, чем смотреть ей в лицо. Кроме того, это заставило ее замолчать. Альма так крепко сдавила Ретту в объятиях, что услышала, как та резко вдохнула, удивленно пискнув. И как только ей показалось, что Ретта сейчас заговорит, она сказала: «Тихо» — и еще крепче обняла подругу.

У Альмы были очень сильные руки (руки кузнеца, как у ее отца), а Ретта была такой крошечной, с грудкой тщедушной, как у крольчонка. Так убивали некоторые виды змей — обнимали жертву и сжимали, сжимали в объятиях, пока та не переставала дышать. Альма усилила хватку. Ретта снова тихонько пискнула. Альма сдавила ее еще сильнее — так сильно, что оторвала от пола.

Она вспомнила тот день, когда они все встретились: Альма, Пруденс и Ретта. Скрипка, вилка и ложка. Ретта тогда сказала: «Будь мы мальчишками, пришлось бы нам сейчас подраться». Но Ретта была не из тех, кто дерется. И в драке той она бы проиграла, и ей здорово бы досталось. Альма еще сильнее сдавила руками это крошечное, никчемное, прелестное существо. Она зажмурилась так крепко, как только могла, но слезы все равно потекли из уголков глаз. Она почувствовала, как Ретта обмякла в ее руках. Легко будет сделать так, чтобы она вовсе дышать перестала. Дурочка Ретта. Любимая ее Ретта, которую она даже сейчас никак не могла начать ненавидеть, как ни пыталась.

Альма бросила подругу на пол.

Ретта, ахнув, приземлилась и чуть не отскочила вверх, как мячик.

Альма сделала над собой усилие и заговорила.

— Поздравляю тебя…

Ретта всхлипнула всего раз и схватилась за корсаж дрожащими руками. Она улыбнулась — так глупо, так доверчиво.

— Что за славная маленькая Альма! — воскликнула она. — Как же ты меня любишь!

Охваченная странным, почти мужским высокомерием, Альма Уиттакер протянула руку, чтобы Ретта ее пожала, и с усилием выдавила из себя всего одну фразу:

— Ты этого вполне заслуживаешь.

— Ты знала? — атаковала Альма Пруденс час спустя, обнаружив сестру за шитьем в гостиной.

Пруденс опустила шитье на колени, сложила руки и ничего не ответила. У нее была привычка никогда не вступать в разговоры, не выяснив полностью всех обстоятельств. Но Альма ждала, желая все же заставить сестру заговорить, поймать ее на чем-то. Но на чем? Лицо Пруденс ничего не выражало, и, если Альма думала, что Пруденс Уиттакер хватит глупости заговорить первой в столь напряженной обстановке, она не знала Пруденс Уиттакер.

В последовавшей тишине Альма почувствовала, как ее негодование и гнев превращаются во что-то, больше похожее на печаль и обиду, горечь и скорбь.

— Знала ли ты, — наконец вынуждена была повторить Альма, — что Ретта Сноу выходит за Джорджа Хоукса?

Выражение лица Пруденс не изменилось, но Альма заметила, как всего на мгновение вокруг губ девушки нарисовалась тончайшая белая линия, точно она слегка их сжала. Затем линия исчезла так же быстро, как появилась. Может быть, Альме она даже почудилась.

— Нет, — ответила Пруденс.

— Как это могло случиться? — спросила Альма. Пруденс молчала, и Альма продолжила говорить: — Ретта сказала, что они обручились через неделю после маминой смерти.

— Ясно, — после долгой паузы вымолвила Пруденс.

— А Ретта знала, что я… — Тут Альма запнулась и чуть не заплакала. — Она знала, что у меня к нему были чувства?

— Как я могу ответить на этот вопрос? — отозвалась Пруденс.

— Это ты ей сказала? — резко и настойчиво продолжала Альма. — Ты когда-нибудь ей говорила? Ты была единственной, кто мог сказать ей, что я любила Джорджа.

Белая линия вокруг губ сестры появилась снова и на этот раз дольше не исчезала. Ошибки быть не могло. Пруденс злилась.

— Хотелось бы надеяться, Альма, — проговорила Пруденс, — что за столько лет ты лучше узнала мой характер. Случалось ли хоть раз, чтобы, явившись ко мне за сплетнями, человек уходил довольным?

— А Ретта приходила к тебе за сплетнями?

— Приходила или нет, неважно, Альма. Ты когда-нибудь слышала, чтобы я раскрыла чужую тайну?

— Прекрати отвечать мне загадками! — закричала Альма. — Говорила ли ты Ретте Сноу, что я влюблена в Джорджа Хоукса, да или нет?

Альма увидела, как в дверях скользнула тень, застыла в нерешительности и исчезла. Она успела заметить лишь фартук. Кто-то — горничная? — собирался войти в гостиную, но, видимо, передумал и улизнул. Почему в этом доме никогда нельзя уединиться? Пруденс тоже видела тень, и ей это не понравилось. Она встала и подошла к Альме вплотную. Сестры не могли бы взглянуть друг другу в глаза — слишком уж разного они были роста, — но Пруденс каким-то образом удалось смерить Альму грустным взглядом, хотя она была ниже на целый фут.

— Нет, — ответила она голосом тихим и твердым. — Я ничего никому не говорила и никогда не скажу. Мало того, своими намеками ты оскорбляешь меня и проявляешь неуважение к Ретте Сноу и мистеру Хоуксу, которые, смею надеяться, имеют право на свои чувства. Но хуже всего то, что ты сама себя унижаешь своими расспросами. Мне жаль, что тебя постигло разочарование, но мы должны порадоваться за наших друзей и пожелать им счастья.

Альма снова было заговорила, но Пруденс ее оборвала:

— Советую взять себя в руки, прежде чем продолжать, Альма, иначе пожалеешь о том, что собираешься сказать.

Что ж, тут с ней было не поспорить. Альма и так уже жалела о том, что сказала. Она жалела, что вообще завела этот разговор. Но было уже слишком поздно. И лучше было закончить все прямо сейчас. У Альмы была прекрасная возможность замолчать. Но, к ужасу своему, она не могла себя контролировать.

— Я лишь хотела знать, не предала ли меня Ретта, — выпалила она.

— Неужели? — ровным голосом проговорила Пруденс. — То есть ты предполагаешь, что твоя и моя подруга, мисс Ретта Сноу, самое наивное из всех знакомых мне созданий, намеренно увела у тебя Джорджа Хоукса? С какой целью, Альма? Из спортивного интереса? И раз уж ты начала расспрашивать… неужели ты думаешь, что и я тебя предала? Что выдала Ретте твою тайну, чтобы тебя высмеять? Думаешь, я поощряла Ретту, чтобы та преследовала мистера Хоукса, и мы вели какую-то непорядочную игру? По-твоему, я для чего-то хочу видеть тебя наказанной?

Бог свидетель, Пруденс могла быть беспощадной. Генри всегда жаловался, что Беатрикс рассуждает, почти как адвокат, то же качество было присуще и Пруденс. Альма никогда не чувствовала себя так ужасно и не казалась сама себе такой жалкой. Она присела на ближайший стул и закрыла лицо руками. Но Пруденс встала над ней и продолжила говорить:

— Тем временем, Альма, у меня тоже есть новости, и я намерена сообщить их тебе, так как касаются они похожего дела. Я намеревалась подождать, пока семья снимет траур, однако вижу, ты решила, что траур уже закончен. — С этими словами Пруденс коснулась руки Альмы, где прежде была черная креповая лента, и Альма чуть не дернулась. — Я тоже выхожу замуж, — объявила Пруденс без тени торжества или радости. — Моей руки попросил мистер Артур Диксон, и я согласилась.

На мгновение в голове Альмы образовалась полная пустота: кто такой Артур Диксон, черт возьми? К счастью, она не задала этот вопрос вслух, потому что уже через секунду вспомнила, кто это был, и ей показалось абсурдным, что она не припомнила этого ранее. Артур Диксон — их бывший учитель с бледным, покрытым оспинами лицом. Этот несчастный, сутулый малый, которому удалось каким-то образом вдолбить в голову Пруденс зачатки французского, который безрадостно помогал Альме овладеть древнегреческим. Печальное существо с депрессивными вздохами и скорбным кашлем. Скучнейшая, ничтожная фигура, чье лицо Альма и не вспоминала с тех пор, как видела его в последний раз, а это было… когда, собственно? Четыре года назад? Когда он наконец покинул «Белые акры» и стал профессором классических языков в Пенсильванском университете? Нет, вздрогнув, осознала Альма, неверно. Она видела Артура Диксона совсем недавно — на похоронах матери. И даже говорила с ним. Он любезно высказал ей соболезнования, а она еще думала, как он там оказался.

Что ж, теперь она знала. Приехал обхаживать бывшую ученицу, которая по случайному стечению обстоятельств оказалась также самой красивой молодой женщиной в Филадельфии и, надо отметить, имела все перспективы стать одной из самых богатых.

— Когда вы обручились? — спросила Альма.

— Незадолго до смерти матери.

— Как это произошло?

— Как обычно бывает, — невозмутимо отвечала Пруденс.

— Это все случилось одновременно? — спросила Альма. При мысли об этом ей стало плохо. — Ты обручилась с мистером Диксоном в то же время, что и Ретта Сноу — с Джорджем Хоуксом?

— Я не осведомлена о чужих делах, — проговорила Пруденс. Но потом немного смягчилась и призналась: — Но видимо, так и было — по крайней мере, в соседние даты. Моя помолвка состоялась, кажется, на несколько дней раньше. Хотя это не имеет значения.

— А отец знает?

— Скоро узнает. Артур ждал, пока мы снимем траур, чтобы официально посвататься.

— Но что, ради всего святого, Артур Диксон скажет отцу, Пруденс? Он же до смерти его боится. Я даже представить не могу. Как он выдержит эту беседу, не свалившись замертво? Да и ты… что ты будешь делать всю оставшуюся жизнь, если выйдешь за ученого?

Пруденс приосанилась и разгладила юбки:

— Интересно, понимаешь ли ты, Альма, что более общепринятой реакцией на объявление помолвки было бы пожелать невесте долгого здоровья и счастья, в особенности если невеста — твоя сестра?

— Ох, Пруденс, прошу прощения… — начала Альма, устыдившись в десятый раз за день.

— Не бери в голову. — Пруденс повернулась к двери. — Другого я от тебя и не ждала.

В жизни каждого из нас бывают дни, которые хотелось бы вычеркнуть из летописи нашего существования. Возможно, мы жаждем стереть их из памяти, потому что эти самые дни принесли нам столь острую сердечную боль, что и подумать о них снова невыносимо. Или нам хочется забыть о каком-то эпизоде из жизни, потому что в тот день мы сами вели себя недостойно. Проявили ужасающий эгоизм или невероятную степень глупости. А может быть, обидели другого человека и теперь хотим забыть о чувстве вины. Увы, бывают в жизни дни, когда все эти вещи случаются одновременно: наше сердце разбивается, мы совершаем глупости и непростительно обижаем других. Для Альмы Уиттакер таким днем стало десятое января 1821 года. Она бы сделала все, что в ее силах, лишь бы целиком вычеркнуть эти сутки из хроники своей жизни.

Она так никогда и не простила себе свою первую реакцию на счастливые известия, услышанные от дорогой подруги и бедной сестры, — ее реакция была самым низким проявлением ревности, безрассудства и (в случае с Реттой) физического насилия. Чему всегда учила их Беатрикс? «В жизни важнее всего достоинство, девочки, и время покажет, кто им обладает, а кто нет». Десятого января 1821 года Альма показала себя молодой женщиной, начисто лишенной достоинства.

Это будет тревожить ее много лет. Много лет она будет мучить себя, вновь и вновь представляя, как можно было бы повести себя иначе в тот день, сумей она лучше справиться со своими страстями. В разговоре с Реттой, рождавшемся в ее уме, Альма обнимала подругу со всей нежностью при одном упоминании имени Джорджа Хоукса и спокойным голосом произносила: «Какой же он счастливчик, что ему досталась ты!» В разговоре с Пруденс никогда не обвиняла сестру в том, что та выдала ее Ретте, и уж точно не винила Ретту в том, что та увела у нее Джорджа Хоукса; а когда Пруденс объявляла о своей помолвке с Артуром Диксоном, благодушно улыбалась, ласково брала сестру за руку и говорила: «Не могу представить для тебя более подходящего джентльмена!»

К сожалению, в нашей жизни второго шанса обычно не представляется.

К чести Альмы, уже одиннадцатого января 1821 года, то есть на следующий день, она изменилась к лучшему. Так скоро, как только можно, она привела свои чувства в порядок. Твердо вознамерилась воспринимать обе помолвки благосклонно. Заставила себя играть роль абсолютно собранной молодой женщины, искренне радующейся счастью других. А когда в следующем месяце сыграли две свадьбы — с промежутком всего в одну неделю, — сумела стать веселой и любезной гостьей на обеих. Она помогала невестам и была вежлива с женихами. Никто не заметил в ней и тени печали.

Но внутри Альма Уиттакер страдала.

Она потеряла Джорджа Хоукса. Мало того, ее сестра и единственная подруга ее оставили. И Пруденс, и Ретта сразу после свадьбы переехали в центр Филадельфии, на другой берег реки. Скрипке, вилке и ложке настал конец. В «Белых акрах» осталась лишь Альма (которая давным-давно решила, что была вилкой).

Альму утешало одно: никто, кроме Пруденс, не знал о ее любви к Джорджу Хоуксу. От страстных признаний, которыми она столь неосторожно делилась с Пруденс в течение многих лет (как же она о них жалела!), было уже не избавиться, но, по крайней мере, можно было рассчитывать, что они уйдут вместе с ней в могилу — девушка никогда не выдала бы тайны. Сам Джордж, кажется, не понимал, что Альме было до него дело, а она сомневалась, что когда-либо нравилась ему. После своей свадьбы его отношение к Альме не переменилось вовсе. В прошлом он всегда был деловит и любезен, деловитым и любезным и остался. Альму это и утешало, и страшно удручало. Утешало — потому что между ней и Джорджем не возникло никакой неловкости, а окружающие не прознали об ее унижении. А удручало — потому что теперь стало ясно, что между ними никогда ничего не было, хотя Альма нафантазировала себе совсем другое. Все это было ужасно постыдно, когда она об этом вспоминала. Увы, она не могла заставить себя не вспоминать об этом постоянно.

Кроме того, теперь Альме, видимо, грозило остаться в «Белых акрах» навсегда. Отец в ней нуждался. С каждым днем это становилось все более очевидным. Генри спокойно отпустил Пруденс (и даже благословил приемную дочь довольно щедрым приданым и вполне милостиво отнесся к Артуру Диксону, хотя тот был занудой и к тому же пресвитерианцем). Но Альму он не отпустил бы никогда. Пруденс не представляла для Генри никакой ценности, но Альма была ему необходима, особенно теперь, когда Беатрикс умерла.

Так Альма и заняла место матери. Она была вынуждена принять на себя эту роль, ведь, кроме нее, никто не мог управиться с Генри Уиттакером. Альма вела отцовскую корреспонденцию, платила по его счетам, выслушивала его жалобы, следила, чтобы он не пил много рома, критиковала его планы и успокаивала, когда его что-то возмущало. Когда он звал ее в свой кабинет в любое время дня и ночи, она не знала, что ему может от нее понадобиться или как много займет времени выполнение той или иной задачи. Порой она находила отца за столом — он сидел и царапал иглой гору золотых монет, пытаясь выяснить, не поддельное ли золото, и спрашивал мнение Альмы. Иногда ему просто было скучно, и он хотел, чтобы Альма принесла ему чашку чая или поиграла с ним в криббедж либо напомнила слова старой песни. В те дни, когда у него что-то болело, или если ему вырвали зуб, или на грудь наложили мазь от нарывов, он призывал к себе Альму лишь для того, чтобы пожаловаться на боль. Он мог вызвать ее и без какой бы то ни было причины, просто чтобы обрушить на нее шквал капризных жалоб. («Ну почему ягнятина в этом доме на вкус как козлятина?» — хотел знать он. Или: «Зачем служанки вечно сдвигают ковры — я уже не знаю, куда ступать! Сколько раз я должен поскользнуться?»)

В дни, когда дел было больше и здоровье ему не досаждало, у Генри находилась для Альмы настоящая работа. Она могла понадобиться ему для того, чтобы написать письмо с угрозами задолжавшему арендатору («Напиши, чтобы возобновил выплаты в течение двух недель, иначе я сделаю так, что его дети остаток жизни проведут в работном доме», — диктовал Генри, а Альма писала: «Дорогой сэр, при всем моем уважении вынужден попросить поторопиться с оплатой этого долга…»). Или он мог получить коллекцию засушенных образцов растений из-за границы и звал Альму, чтобы та восстановила их, положив в воду, и быстро зарисовала, пока они не сгнили. Или просил ее написать письмо сборщику образцов из Тасмании, который жизни не жалел, трудясь в самом отдаленном уголке планеты и собирая экзотические виды растений для компании Уиттакера.

— Скажи этому ленивому олуху, — говорил Генри и кидал дочери блокнот через стол, — что мне толку никакого, если он пишет, что такой-то и такой-то вид произрастает на берегу такого-то ручья, чье название он, видать, сам и выдумал, потому что ни на одной карте в мире его нет. Скажи, что мне нужны практичные сведения. И плевать я хотел на известия о том, что у него, видите ли, ухудшается здоровье. Оно и у меня ухудшается, но заставляю ли я его выслушивать мое нытье? Скажи, что он получит десять долларов за сотню растений каждого вида, вот только информация должна быть точной, а образцы — легкоопределяемыми. Скажи, чтобы перестал клеить засушенные растения на бумагу — это их уничтожает, что должно быть ему уже хорошо известно, черт возьми! В каждый вардианский кейс пусть ставит два термометра — один крепится к самому стеклу, второй помещается в землю. И прежде чем отправить новые образцы, пусть убедит матросов на борту убирать кейсы с палубы на ночь, если ожидается мороз, потому что ни шиша он не получит, если вместо растений мне придет очередная партия черной плесени в коробке. А еще скажи, что я не буду больше платить аванс. И что ему повезло, что я вообще сохранил ему место, хотя он прилагает все усилия, чтобы меня обанкротить. Скажи, что он получит деньги, когда их заслужит. («Дорогой сэр, — начинала писать Альма, — компания Уиттакера искренне благодарит вас за все труды и приносит извинения за любые неудобства, которые вы претерпели…»)

Эту работу не мог выполнить никто другой. Только Альма. Все вышло в точности, как говорила Беатрикс на смертном одре: Альма не могла бросить отца.

Подозревала ли Беатрикс, что Альма никогда не выйдет замуж? Возможно. В конце концов, кто захотел бы жениться на Альме? Кто взял бы в жены эту великаншу ростом выше шести футов,[27] слишком напичканную знаниями, и чьи волосы росли торчком, как петушиный гребешок? Джордж Хоукс был лучшим кандидатом — единственным кандидатом, по правде говоря, — но теперь и он уплыл у нее из рук. Альма знала, что поиск подходящего мужа теперь дело безнадежное, и однажды поделилась своими соображениями с Ханнеке де Гроот, когда они вместе подрезали самшиты в старом греческом саду матери.

— Моя очередь никогда не придет, Ханнеке, — вдруг сказала девушка. В голосе ее не было сожаления, лишь искренность. По-голландски вообще нельзя было говорить иначе, а с Ханнеке Альма всегда говорила только по-голландски.

— Не торопи события, — отвечала Ханнеке, сразу поняв, к чему клонит Альма. — Муж еще придет тебя искать.

— Верная моя Ханнеке, — ласково проговорила Альма, — давай хоть между собой не будем лукавить. Кому захочется надеть кольцо на эти руки, грубые, как у торговки рыбой? Кто захочет целовать ходячую энциклопедию?

— Я, — отвечала Ханнеке и, заставив Альму пригнуться, поцеловала ее в лоб. — Ну вот же, поцеловала. И хватит ныть. Вечно ты ведешь себя так, будто все знаешь, но всего знать нельзя. У матери твоей была такая же беда. Я больше знаю о жизни, чем ты — намного больше, — и скажу, что ты еще молода и сможешь выйти замуж, а может, и детей завести. Спешить тоже некуда. Вот посмотри на миссис Кингстон с Локуст-стрит. Ей не меньше полтинника, а она только что мужу близнецов родила! Как жена самого Авраама. Каким-нибудь ученым взять и изучить бы, что там у нее в утробе.

— Признаюсь, Ханнеке, мне кажется, что миссис Кингстон все же меньше пятидесяти лет. Да и вряд ли она бы захотела, чтобы кто-нибудь изучал ее утробу!

— Это я к тому, Альма Уиттакер, что будущего ты знать не можешь, как бы тебе ни хотелось верить в обратное. И еще кое-что хочу тебе сказать. — Тут Ханнеке прекратила подстригать деревья, и голос ее посерьезнел. — У всех бывают разочарования, дитя.

Альме нравилось, как звучит по-голландски «дитя». Киндхе. Этим словом Ханнеке всегда называла Альму, когда та была маленькой, боялась темноты и забиралась к ней в кровать посреди ночи. Киндхе. Это слово было сама доброта.

— Я знаю, что у всех бывают разочарования, Ханнеке.

— Не уверена, что знаешь. Ты еще молода, вот и думаешь только о себе. Не замечаешь, что происходит вокруг, с другими людьми. Не возражай, ведь это правда. Я тебя не осуждаю. Сама была такой же эгоисткой в твоем возрасте. Так уж повелось, что в молодости все мы эгоисты. Теперь я стала мудрее. Жаль, что нельзя поставить старую голову на молодые плечи, тогда бы и ты поумнела. Но однажды ты поймешь, что страдания не минуют никого в этом мире, даже если человек выглядит счастливым.

— И что же нам делать с этими страданиями? — спросила Альма.

Этот вопрос она никогда бы не задала священнику, философу или поэту, но ей было любопытно — и даже, пожалуй, отчаянно хотелось — услышать ответ от Ханнеке де Гроот.

— Что ж, дитя, со своими страданиями можешь делать все, что пожелаешь, — мягко отвечала Ханнеке. — Они принадлежат тебе. Но я скажу тебе, как поступаю со своими. Беру их за загривок, бросаю на пол и топчу каблуком сапога. И тебе бы научиться делать так же.

И Альма научилась. Научилась топтать разочарования каблуком сапога. Сапоги у нее были крепкие, поэтому для этого дела она была хорошо снаряжена. И постаралась стереть свои печали в мелкую пыль и столкнуть ее в канаву. Она делала это каждый день, иногда даже несколько раз в день, и так и жила.

Шли месяцы. Альма помогала отцу, помогала Ханнеке, работала в оранжереях, а иногда устраивала в «Белых акрах» ужины, чтобы развлечь Генри. Со старой подругой Реттой виделась крайне редко. Еще реже — с Пруденс, но иногда они все же встречались. Исключительно привычки ради Альма посещала церковную службу по воскресеньям, хотя частенько поступала весьма неблагочестиво и сразу после церкви наведывалась в переплетную, чтобы отвлечься от всех мыслей, прикасаясь к своему телу. Привычка ходить в переплетную больше не приносила радости, но позволяла хотя бы немного расслабиться.

Альма находила себе занятия, но все же чувствовала, что этого недостаточно. Примерно через год она начала ощущать, что к ней подкрадывается апатия, и это ее сильно напугало. Она мечтала заняться какой-нибудь работой или проектом, чтобы дать выход своему огромному интеллектуальному резерву. Поначалу этому способствовали коммерческие дела отца, и ее дни заполнялись внушительной горой обязательств, но вскоре врагом Альмы стала эффективность ее работы. Она справлялась с задачами компании Уиттакера слишком хорошо и слишком быстро. Узнав все, что нужно было знать об импорте и экспорте растений, она вскоре начала выполнять отцовскую работу за него в течение четырех-пяти часов, и этого было слишком мало. Очень много часов оставалось свободными, а свободные часы таили в себе опасность. Свободные часы были чреваты тем, что у Альмы появлялась возможность думать о разочарованиях, а о них нужно было не думать, а давить каблуком сапога.

Примерно в то же время — через год после того, как Ретта и Пруденс вышли замуж, — Альма Уиттакер пришла к значительному и даже шокирующему осознанию: она обнаружила, что «Белые акры» на самом деле не являются очень большой территорией, как ей казалось в детстве. Напротив, владения отца оказались маленькими. Конечно, поместье разрослось и теперь занимало более тысячи акров — речной берег, тянувшийся на милю, внушительный участок девственного леса, огромный дом, великолепная библиотека, обширная сеть конюшен, оранжерей, прудов и ручьев, — однако, если учесть, что все это составляло границы чьего-то мира (в данном случае — мира Альмы), территория оказывалась совсем небольшой. Любое место, откуда нельзя уехать, покажется маленьким, особенно если изучаешь ботанику!

Беда была в том, что Альма всю жизнь изучала природу «Белых акров» и знала это место слишком хорошо. Ей были знакомы каждое дерево и камень, птица и цветок. Она знала всех пауков, жуков и муравьев. В «Белых акрах» не осталось ничего, что она могла бы исследовать. Безусловно, девушка могла бы изучать новые тропические растения, прибывавшие каждую неделю, чтобы пополнить внушительную коллекцию в отцовских парниках, однако это не имело ничего общего с первооткрывательством! Ведь кто-то уже открыл эти виды! А задача натуралиста — по крайней мере, как понимала ее Альма — заключалась в том, чтобы открывать. Но у Альмы не было больше такой возможности, так как в ботанике она достигла границ изученного. Это осознание пугало ее и лишало сна по ночам, что, в свою очередь, пугало еще больше. Она боялась охватывавшего ее нетерпения. Она почти физически ощущала, как ум ее вышагивает внутри головы, запертый в клетку и раздраженный бездействием; ощущала груз лет, которые ей еще предстояло прожить: они наваливались на нее угрожающей тяжестью.

Прирожденный классификатор, которому нечего было больше классифицировать, Альма боролась с беспокойством, раскладывая по порядку все остальные вещи в доме. Она навела чистоту в кабинете отца и распределила бумаги по алфавиту. Убралась в библиотеке и выбросила книги, не представлявшие ценности. Баночки для коллекций на своих полках расставила по высоте и усовершенствовала систему подшивки многочисленных документов. Так и вышло, что однажды ранним утром 1822 года Альма Уиттакер сидела одна в каретном флигеле и перебирала все научные статьи, когда-либо написанные ею для Джорджа Хоукса. Она пыталась решить, распределить старые издания Botanica Americana тематически или хронологически. Делать это было вовсе не обязательно, зато было куда деть свободный час.

И вот на дне стопки журналов Альма нашла одну из своих первых статей — ту самую, что написала, когда ей было всего шестнадцать, посвященную Monotropa hypopitys, подъельнику обыкновенному. Она ее перечитала. Слог был незрелым, спору нет, но научные рассуждения обоснованными, а объяснение, почему растение, любящее тень, на деле является хитрым бескровным паразитом, — верным и убедительным. Однако внимательно разглядев свои старые рисунки подъельника, Альма чуть не рассмеялась их грубой примитивности. Ее диаграммы напоминали детский рисунок, которым, впрочем, по сути и являлись. Не то чтобы за последние семь лет она стала блестящим иллюстратором, однако эти ранние рисунки были очень несовершенны. Джордж проявил немалую любезность, вообще согласившись их напечатать. Подъельник был изображен растущим на подушке из мха но, мох этот выглядел как свалявшийся старый матрас. Никто не смог бы узнать его в этих непонятных комках внизу рисунка. Ей следовало прорисовать его более детально. Будучи хорошим натуралистом, она должна была создать рисунок, в точности отображавший разновидность мха, на которой произрастали подъельники.

Но, задумавшись об этом, Альма поняла, что сама не знает, на каком виде мха растет Monotropa hypopitys. Мало того, она осознала, что не до конца уверена, может ли отличить один вид мха от другого. И сколько их вообще? Несколько? Дюжина? Несколько сотен? К своему удивлению, она поняла, что не знает. С другой стороны, откуда ей было знать? Разве кто-то когда-то писал о мхе? Или даже о моховидных в целом? Ей не было известно ни одного авторитетного труда на эту тему. Да и кому захотелось бы о них писать? В конце концов, мхи не орхидеи. И не ливанские кедры. Маленькие, некрасивые и незаметные, они не имели медицинской и коммерческой ценности, чтобы на них могли заработать люди вроде Генри Уиттакера. (Хотя Альма и помнила, как отец рассказывал, что оборачивал драгоценные семена цинхоны сухим мхом, чтобы сохранить их по дороге с Явы.) Быть может, у Гроновиуса[28] было что-то о мхах? Вероятно. Но трудам старого голландца исполнилось уже семьдесят лет, они сильно устарели и отчаянно нуждались в дополнениях. Видимо, мхами никто не интересовался. Альма даже старые стены каретного флигеля от сквозняков проложила мхом, как обычной ватой.

Вот что она упустила.

Альма торопливо встала, завернулась в шаль и выбежала на улицу, сунув в карман большое увеличительное стекло. Стояло свежее весеннее утро, прохладное и слегка облачное. Свет был идеальным. Идти долго не пришлось. Она помнила, что вдоль берега реки, на возвышении, в тени деревьев, растущих шеренгой, лежат несколько сырых валунов из песчаника. Там она и найдет мох, ведь именно там она собирала его, чтобы утеплить стены кабинета.

Девушка не ошиблась. На границе леса и скал Альма нашла первый из валунов. Камень был больше спящего вола. Как она и надеялась, он порос мхом. Встав на колени в высокой траве, Альма наклонилась как можно ближе к камню. И там, на высоте не более дюйма от поверхности валуна, увидела величавый крошечный лес. В мире мхов ничего не двигалось. Девушка вглядывалась в него с такого близкого расстояния, что чувствовала запах — сырой, насыщенный… древний. Альма нежно прижала руку к упругому маленькому лесочку. Тот сжался под ее ладонью, а затем запружинил, безропотно восстанавливая прежнюю форму. Было в этой реакции на ее прикосновение что-то, что ее взволновало. Мох под рукой был мягким и рыхлым, на несколько градусов теплее, чем воздух вокруг, и намного более сырой, чем она ожидала. У него словно был собственный климат.

Альма поднесла к глазу увеличительное стекло и снова взглянула на мох. Теперь миниатюрный лес перед ее глазами оброс потрясающими деталями. У девушки перехватило дыхание. Это царство поражало. Перед ней раскинулись джунгли Амазонки с высоты ястребиного полета. Альма окинула взглядом удивительный ландшафт и рассмотрела его во всех направлениях. С одного края простирались роскошные плодородные долины, поросшие карликовыми деревцами из русалочьих кос и крошечных сплетенных лоз. С другого сквозь джунгли бежали едва различимые глазом протоки воды, а в углублении в центре валуна раскинулся миниатюрный океан, где и скапливалась вся вода.

А на том берегу океана — размером он был с половину ее шали — Альма обнаружила совсем другой континент из мха. На этом новом континенте все было иначе. Должно быть, этому краешку валуна достается больше солнечного света, чем другим, решила она. Или меньше влаги. Как бы то ни было, климат там был совсем иным. Здесь мох рос горными хребтами длиной с руку Альмы, изящными, конусообразными гроздями более темного, мрачно-зеленого цвета. А на другом участке того же валуна ее взору предстало лоскутное одеяло, состоящее из бесконечно малых пустынь, населенных каким-то толстым, сухим, чешуйчатым мхом, похожим на кактус. А еще там были не только глубокие миниатюрные фьорды со следами нерастаявшего льда, но и теплые устья, микроскопические соборы и известняковые пещеры размером с ее большой палец.

Затем Альма подняла голову и увидела то, что простиралось перед ней: еще около дюжины таких же валунов, больше, чем она могла сосчитать, и каждый был покрыт таким же ковром мха, и каждый чем-то отличался от другого. У девушки закружилась голова. Это же целый мир. Даже больше, чем мир. Это целый небесный свод, Вселенная, подобная той, что видна в один из больших телескопов Уильяма Гершеля. Она обширна и заполнена планетами. Перед Альмой раскинулись древние неисследованные галактики — и все они были здесь, у нее под носом! Отсюда был виден ее дом. Альма заметила знакомые старые лодки на реке Скулкилл. Слышала вдали голоса отцовских садовников, работавших в персиковом саду. Случись Ханнеке сейчас прозвонить в колокольчик к обеду, она бы и его услышала.

Все это время мир Альмы и мир мхов были сплетены и накладывались, наползали друг на друга. Но если один из этих миров был шумным, большим и быстрым, другой был тихим, маленьким и медленным. И лишь один из этих миров казался неизмеримым.

Альма запустила пальцы в короткий зеленых мех и ощутила прилив радостного предвкушения. Все это может принадлежать ей! Еще ни один ботаник до нее не посвящал себя полностью изучению этого недооцененного вида живой природы, а у нее, Альмы, была такая возможность. У нее было время и терпение. И необходимые навыки. И конечно, микроскопы. У нее даже был издатель, ведь, что бы ни произошло между ними (или так и не произошло), Джордж Хоукс всегда будет рад опубликовать открытия Альмы Уиттакер, какими бы они ни были.

Когда Альма поняла это, границы ее существования одновременно значительно расширились и очень сильно сузились, но это изменение было очень интересным. Мир уменьшился до нескольких дюймов, но каждый дюйм таил бесконечное число возможностей. Этого богатого микромира ей хватило бы на всю жизнь. А главное, Альма поняла, что никогда не узнает о мхах все, ведь ей с первого взгляда стало ясно, что в мире их слишком много, они везде и существуют в огромном разнообразии. Она, верно, умрет от старости, не успев постигнуть даже половину происходящего на поверхности одного валуна. И слава богу! Ведь это означало, что Альме Уиттакер теперь было чем заниматься всю оставшуюся жизнь. Ей ни к чему больше сидеть без дела. Ни к чему быть несчастной. Может, даже ни к чему быть одинокой.

Теперь у нее была задача.

Она станет изучать мхи.

Будь Альма католичкой, она бы перекрестилась в знак благодарности Всевышнему за это открытие, ведь осознание это было сродни невесомому, чудесному ощущению, которое испытывают новообращенные. Но Альма не отличалась религиозностью. И все же ее сердце в надежде воспарило. И слова, произнесенные ею вслух, были совсем как молитва.

— Да будут благословенны труды мои, — промолвила она. — Итак, начнем.

^{Aerides odoratum, Lour.}

Шел 1848 год, и Альма Уиттакер только что приступила к работе над новой книгой — «Полной энциклопедией североамериканских мхов». За прошедшие двадцать шесть лет она выпустила две другие — «Полную энциклопедию мхов Пенсильвании» и «Полную энциклопедию мхов северо-востока США». Полные, насыщенные множеством фактов, обе эти книги были любезно опубликованы ее старым другом Джорджем Хоуксом.

Первые две книги Альмы встретили теплый прием в кругу ботаников. Несколько уважаемых журналов почтили ее лестными рецензиями; она стала признанным мастером классификации мохообразных. Она овладела предметом не только изучая мхи, произрастающие в «Белых акрах» и на прилегающей территории, — Альма также покупала, обменивала и выпрашивала образцы мхов у коллекционеров-ботаников со всей страны и всего мира. Сделать это было легко. Ведь Альма уже хорошо разбиралась в вопросах ввоза растений, а мох был прост в транспортировке. Нужно было лишь высушить его, положить в коробку и погрузить на корабль — дорогу мхи переносили без всяких проблем. Они не занимали много места, почти ничего не весили, поэтому капитаны кораблей не возражали взять на борт лишний груз. Мох никогда не гнил. Мало того, сухой мох столь идеально годился для перевозки, что люди столетиями использовали его в качестве упаковочного материала. Еще только начав исследования, Альма обнаружила, что отцовские склады у пристани были заполнены несколькими сотнями видов мха со всей планеты; они были рассованы по углам и забытым ящикам, и никто не вспоминал о них и не изучал — по крайней мере, до тех пор, пока они не попадали под микроскоп Альмы.

Благодаря своим поискам и импорту образцов за прошедшие двадцать шесть лет Альме удалось собрать почти восемь тысяч видов мха, которые она хранила в специальном гербарии, на самом сухом сеновале в каретном флигеле. Объем ее знаний в области мировой бриологии к настоящему моменту стал настолько обширным, что почти не умещался в голове, несмотря на то что она ни разу не выезжала из Пенсильвании. Альма вела переписку с ботаниками от Огненной Земли до Швейцарии и внимательно следила за запутанными дебатами таксономистов, бушевавшими в самых узкоспециализированных научных журналах: является ли эта веточка Neckera или Poponatum отдельным видом или всего лишь модифицированной вариацией уже существующего? Иногда она встревала в эти споры, высказывая собственное мнение и публикуя свои безукоризненно аргументированные работы.

Кроме того, теперь она публиковалась под своим именем. Под полным именем. Она больше не подписывалась как «А. Уиттакер», а писала просто «Альма Уиттакер». Имя не сопровождалось никакими инициалами — у Альмы не было научных степеней, не состояла она и в уважаемых научных сообществах, как приличествует ученым мужам. Она была даже не «миссис» и не пользовалась весом, который придает женщине данный титул. Она была всего лишь Альмой Уиттакер. Теперь, совершенно очевидно, все знали, что она женщина. Но оказалось, это никого не волнует. В области изучения мхов не существовало конкуренции, и, вероятно, поэтому ей позволили столь беспрепятственно выступать в этой сфере. Сыграло роль и ее неутомимое упорство.

Год за годом исследуя мох, Альма начала лучше понимать, почему прежде никто толком не брался за его изучение: неосведомленному человеку казалось, что там изучать-то нечего. Мхи, как правило, классифицировали не на основе присущих им одним характеристик, а по признакам, которых им недоставало, и таких было немало. Мхи не плодоносили. Не пускали корней. Не вырастали выше половины дюйма, так как у них не было внутреннего клеточного скелета, который поддерживал бы рост. Мхи были неспособны проводить влагу. У них даже не было сексуальной жизни. По крайней мере, сексуальной жизни, очевидной на первый взгляд, как у лилий или яблочного цвета… или, по сути, любого цветка, обладающего явными мужскими и женскими органами. В отличие от растений высшего порядка, мхи держали свой механизм размножения в тайне от невооруженного человеческого глаза. По этой причине их еще называли криптогамными, или тайнобрачными растениями.

Мох во многом казался неприглядным, скучным, скромным и, возможно, даже примитивным. В сравнении с ним простейший из сорняков, пробивающийся из-под серого уличного тротуара, выглядел бесконечно более сложным. Но мало кто понимал то, что впоследствии узнала Альма: мох невероятно силен. Мох разрушает камень, но почти ничто не разрушает мох. Медленно, но неумолимо мох грызет валуны, и этот пир продолжается столетиями. Колония мхов способна превратить скалу в каменную крошку, а каменную крошку — в землю, надо лишь дать мху время. Под навесом обнажившейся известняковой породы мох становился истекающей влагой живой губкой, крепко вцепившейся в камень и пьющей из него обызвествленную воду. Со временем сплав мха и минерала превращался в известняковый мрамор. Внутри этой твердой, сливочно-белой мраморной поверхности навсегда запечатлевались прожилки голубого, зеленого и серого — следы старых мхов. Из этого материала была построена базилика Святого Петра; стебли древних крошечных колоний создали ее и окрасили ее стены.

Мох растет там, где не растет больше ничто. На кирпичных стенах. На древесной коре и шиферных крышах. За полярным кругом и в благоуханных тропических лесах, а еще на шкурках у бурундуков и панцирях улиток. Мох — первый признак того, что растительная жизнь возвращается на опустошенный участок земли, случайно выжженный или вырубленный намеренно выгоды ради. Мох упорен и способен заставить лес вырасти заново. Мох — воскрешающаяся субстанция. Затаившись и засохнув, комочек мха может пролежать сорок лет, но стоит вымочить его в воде, и он снова воспрянет к жизни.

Мхам нужно лишь время, и Альме начало казаться, что времени у мира предостаточно. Другие ученые, замечала она, также приходили к этому выводу. К началу 1830-х годов Альма прочла «Принципы геологии» Чарлза Лайеля,[30] где высказывалась идея, что Земля гораздо старше, чем мы предполагаем, что ей, возможно, даже несколько миллионов лет. Альма также восхищалась недавним трудом Джона Филлипса,[31] который в 1841 году выступил с новой геологической хронологией, оказавшейся даже древнее, чем считал Лайель. По мнению Филлипса, Земля уже прошла три эпохи естественной истории (палеозойскую, мезозойскую и кайнозойскую эру); Филлипс определил окаменелости флоры и фауны, принадлежащие каждому периоду, в том числе окаменелые мхи.

Идея о том, что наша планета очень стара, не шокировала Альму, однако повергла в шок многих других людей, так как прямо противоречила учению христианства. Однако у Альмы были свои собственные теории о времени, и данные об окаменелостях, застывших в первобытном океане глинистого сланца, на которые ссылались в своих трудах Лайель и Филлипс, их лишь подкрепили. Альма пришла к выводу, что во Вселенной одновременно действуют несколько разновидностей времени; будучи прилежным таксономистом, она даже не поленилась их назвать. Во-первых, решила Альма, существует понятие человеческого времени, соответствующее ограниченной памяти смертных людей и основанное на неполных воспоминаниях об истории, запечатленной в архивах. Человеческое время было горизонтальным механизмом. Оно тянулось прямой узкой линией от относительно недавнего прошлого до с трудом предсказываемого будущего. Но самой яркой характеристикой человеческого времени было то, что оно двигалось со столь поразительной быстротой — как щелчок пальцев, отдающийся во Вселенной. К несчастью для Альмы Уиттакер, ее дни на Земле, как и дни остальных смертных, попадали в категорию человеческого времени. И это означало, что ей недолго оставалось пробыть на этой Земле, и она остро это осознавала. Альма тоже была щелчком пальцев во Вселенной, как и все мы.

На другом конце спектра, решила Альма, располагалось нечто, что она назвала Божественным временем — непостижимая вечность, где росли галактики и обитал Бог (если Он вообще где-нибудь обитал). О Божественном времени Альма ничего не знала. Никто не знал. Более того, ее мгновенно раздражали люди, утверждавшие, что имеют какое-либо представление о Божественном времени. Изучение Божественного времени ее не интересовало, так как способа постигнуть его попросту не было. Это было время вне времени. Альма оставила его в покое. И тем не менее она чувствовала, что оно существует, и подозревала, что оно пребывает в состоянии некой массивной и бездонной данности.

Ближе к реальности, на нашей Земле, существовало также то, что Альма назвала геологическим временем, именно о нем столь убедительно недавно написали Чарлз Лайель и Джон Филлипс. В эту категорию попадала естественная история. Геологическое время двигалось темпами, казавшимися почти вечностью, почти равными Божественному времени. Это был темп камней и гор. Геологическое время никуда не торопилось и, по мнению Альмы, брало отсчет гораздо раньше, чем предполагали ученые.

Но Альма считала, что где-то между геологическим и человеческим временем была еще одна категория, и она назвала ее временем мхов. В сравнении с геологическим временем время мхов бежало с ослепительной быстротой, ибо за тысячу лет мхи менялись на столько, на сколько камень не изменился бы и за миллион. Однако по меркам человеческого времени время мхов текло невыносимо медленно. Нетренированному глазу даже могло показаться, что мхи вовсе не движутся. Но они двигались, и двигались с поразительными результатами. Вроде бы ничего не происходило, однако спустя десять лет или около того все вдруг менялось. Просто мхи двигались так медленно, что большинство людей этого не замечали.

Но Альма замечала. Она следила за мхами. Задолго до того, как настал 1848 год, она научилась воспринимать свой мир в замедленном течении времени мхов, насколько это было возможно. По бокам известняковых валунов Альма воткнула в камень маленькие цветные флажки и так отслеживала продвижение каждой колонии; за этой развернутой драмой она наблюдала уже двадцать шесть лет. Какой вид мха разрастется на камне, а какой отступит? Сколько времени это займет? Альма наблюдала за этими великими, беззвучными, медленно движущимися царствами, за тем, как они ширились и сокращались. Их движение измерялось длиной пальца и десятками лет.

Изучая время мхов, Альма пыталась не волноваться о своем смертном существовании. Сама она пребывала в ловушке ограниченного человеческого времени, но тут уж ничего поделать было нельзя. Ей ничего не оставалось, кроме как использовать по максимуму отведенную ей короткую жизнь мотылька-однодневки. Ей было уже сорок восемь лет. Пустяковый срок для колонии мха, но значительное число прожитых лет для человека, особенно женщины. У нее уже закончилась менструация. Волосы белели. Если повезет, ей достанется еще двадцать, тридцать лет на жизнь и исследования, максимум сорок. Это было все, о чем можно мечтать, и она мечтала об этом каждый день. Ей так много еще нужно было узнать, а времени оставалось так мало.

Альма часто думала, что, если бы мхи знали, как скоро Альмы Уиттакер не станет, они бы ее пожалели.

Тем временем жизнь в «Белых акрах» шла обычным чередом. Компания Уиттакера по торговле ботаническим сырьем за годы не расширилась, но и не уменьшилась; можно сказать, что она стабилизировалась и стала надежной машиной, приносящей прибыль. Оранжереям Генри по-прежнему не было равных в Америке, и в настоящее время на территории «Белых акров» произрастало более шести тысяч разновидностей растений. В Америке в то время разразился бум на папоротники и пальмы (ушлые журналисты окрестили его птеридоманией), и Генри обратил эту моду себе на пользу, выращивая эти растения и торгуя всевозможными экзотическими видами с ажурной листвой. Принадлежавшие ему мельницы и фермы также приносили много денег, а часть своих земель за последние годы он выгодно продал железнодорожным компаниям. У него еще хватало сил, чтобы заинтересоваться новой перспективной сферой — торговлей каучуком, и не так давно он подрядил своих наместников в Бразилии и Боливии, чтобы те вложились в это пока сомнительное новое дело.

Так что Генри Уиттакер был живее всех живых, что, возможно, кому-то представилось бы чудом. К восьмидесяти восьми годам его здоровье не слишком сдало, и это было поразительно, если учесть, как отчаянно он на него жаловался и какая напряженная у него была жизнь. Зрение, правда, было уже не то, но с увеличительным стеклом и хорошей лампой он по-прежнему мог читать бумаги. А с надежной тростью — совершать обходы своих владений. Одевался он все так же — как знатный лорд восемнадцатого века.

Дик Янси, его дрессированный крокодил, по-прежнему умело вел международные дела компании Уиттакера и ввозил новые и дорогостоящие лекарственные растения, такие как симарубу и хондродендрон. Джеймс Гэррик, тот самый честный квакер и деловой партнер Генри, скончался, но аптеку унаследовал его сын, и лекарства под маркой «Гэррик и Уиттакер» по-прежнему разлетались в Филадельфии и за ее пределами. Монополия Генри на торговлю хинином на международном рынке пошатнулась в результате действий французских конкурентов, однако ближе к дому дела у него шли хорошо. Недавно он выпустил новое лекарственное средство под названием «Энергетические пилюли Гэррика и Уиттакера» — смесь иезуитской коры, смолистой мирры, сассафрасового масла и дистиллированной воды, сулящая излечение от всех известных человечеству недугов, от малярии до волдырной сыпи, женских недомоганий и прочего. Товар пользовался ошеломляющим успехом. Пилюли были недороги в изготовлении и приносили устойчивую прибыль, в особенности летом, когда Филадельфию охватывали болезни и каждая семья, богатая, бедная ли, жила в страхе перед эпидемией. Женщины готовы были лечить этими пилюлями все.

Тем временем вокруг «Белых акров» вырос город. Там, где прежде стояли лишь тихие фермы, раскинулись шумные кварталы, пустили омнибусы и почтово-пассажирские пароходы, построили каналы, железнодорожные пути, мощеные дороги и шлагбаумы. С 1792 года — с тех пор, как Генри Уиттакер прибыл в Америку, — население страны удвоилось. Во всех направлениях бежали поезда, расплевывая вокруг горячий пепел и угли. Священники и моралисты всех мастей опасались, что вибрации и тряска подобных скоростных путешествий подтолкнут впечатлительных женщин к сексуальному распутству и безумию страстей. Поэты воспевали природу, в то время как природа исчезала на их глазах. В Филадельфии теперь было около дюжины миллионеров, а раньше был один лишь Генри Уиттакер. Все это было новым. Но холера, желтая лихорадка, дифтерия и пневмония не делись никуда. И фармацевтический бизнес оставался на плаву.

После смерти Беатрикс Генри так и не женился; он вообще не проявлял никакого интереса к брачным делам, ему не нужна была жена, ведь у него была Альма. Альма хорошо заботилась о Генри, и иногда, примерно раз в год, он даже хвалил ее за это. За много лет она научилась как можно лучше организовывать собственную жизнь с учетом отцовских капризов и требований. Как правило, его общество было ей приятно (она нежно любила его и ничего не могла с этим поделать), хоть она и понимала, что каждый час, проведенный в компании отца, отнимает у нее время, которое можно было бы потратить на изучение мхов. Генри принадлежали ее дни и вечера, но утро она оставила себе и своей работе. С возрастом ему становилось все сложнее раскачиваться по утрам, и потому эта схема работала. Иногда он по-прежнему желал видеть в «Белых акрах» гостей, чтобы те его развлекали, но теперь это случалось все реже. Нынче гости бывали у них раза четыре в год, а не четыре раза в неделю, как прежде.

Разумеется, Генри остался таким же капризным и невыносимым. В неурочный час Альму все еще могла разбудить Ханнеке де Гроот, которая, кажется, вообще не старела, со словами: «Отец зовет тебя, дитя». Тогда Альма вставала, запахивала теплый халат и шла в кабинет отца. Там она находила Генри, раздраженного, мучившегося бессоницей; он шелестел ворохами бумаг и требовал глоток джина и дружескую партию в нарды — в три часа ночи. Альма покорялась ему без лишних слов, зная, что назавтра он будет чувствовать себя усталым и у нее появится больше времени для своих трудов.

«Я когда-нибудь рассказывал тебе про Цейлон?» — спрашивал он, и она позволяла ему говорить, пока он не засыпал. Порой и она засыпала под звуки его голоса. Наступал рассвет, освещавший своими лучами старика и его беловолосую дочь, уснувших прямо в креслах, не успев закончить партию в нарды. Потом Альма поднималась и прибиралась в комнате. Звала Ханнеке и дворецкого, чтобы те помогли отвести отца в постель. И бежала завтракать, а после шла или в кабинет в каретном флигеле, или к своей россыпи замшелых валунов, где снова могла сосредоточиться на своей работе.

Так продолжалось уже более двадцати пяти лет. И она думала, так будет всегда. Жизнь Альмы Уиттакер не была несчастной. Ничуть.

Другим, однако, повезло меньше.

Скажем, старый друг Альмы, Джордж Хоукс, издатель трудов по ботанике, не обрел счастья в своем браке с Реттой Сноу. Не была счастлива и Ретта. Альма знала об этом, но это ее не утешало и не радовало. Другая на ее месте злорадствовала бы, упиваясь своего рода мрачной местью за свое разбитое сердце, но Альма была не из тех, кому приносят удовлетворение чужие страдания. Более того, она больше не любила Джорджа Хоукса (этот огонь погас уже много лет назад), но лишь жалела. Он был доброй душой и всегда оставался ей верным другом, но редко кому так не везло с выбором спутницы жизни.

Поначалу казалось, что взбалмошная и неугомонная невеста Джорджа Хоукса внушает ему лишь оторопь, но со временем Ретта стала все более открыто его раздражать. В первые годы после свадьбы Джордж и Ретта иногда ужинали в «Белых акрах», но вскоре Альма стала замечать, что Джордж мрачнеет и съеживается, стоит Ретте заговорить, как будто заранее боится того, что она скажет. Наконец он вовсе перестал открывать рот за столом — казалось, надеялся, что тогда и его жена умолкнет. Но если он этого добивался, его маневр не срабатывал. Рядом с тихоней мужем Ретта все больше начинала нервничать и оттого болтала еще более неутомимо, а это, в свою очередь, повергало ее супруга в еще более решительное молчание.

Еще с годами у Ретты появилась довольно странная привычка говорить, из-за чего Альме было на нее больно смотреть. Когда она говорила, ее пальцы беспомощно порхали у губ, словно она пыталась поймать слова, вылетавшие из ее рта, остановить их или даже засунуть обратно. Временами Ретте действительно удавалось остановиться посреди очередной фразы, не закончив высказывать ту или иную безумную мысль, и тогда она прижимала пальцы к губам, чтобы слова перестали литься наружу. Но лицезреть этот триумф было еще тяжелее, ведь последнее нелепое, незавершенное предложение так неловко повисало в воздухе, а Ретта в ужасе смотрела на своего безмолвного мужа, расширив сиявшие раскаянием глаза.

После ряда подобных неприятных случаев мистер и миссис Хоукс перестали посещать ужины. Теперь Альма видела их лишь у них дома, приезжая в Филадельфию, чтобы обсудить с Джорджем вопросы публикации своих работ.

Замужество оказалось не к лицу миссис Ретте Сноу Хоукс. Она попросту была не создана для замужества. По правде говоря, она была не создана для взрослой жизни. У взрослых было слишком много ограничений, и от нее ждали больше серьезности. Ретта была уже не глупенькой девочкой, свободно колесившей по городу в своей маленькой двуколке. Теперь она стала женой одного из самых почитаемых издателей Филадельфии и должна была вести себя соответственно. После замужества ей уже не подобало одной появляться в театре. (Вообще-то, ей это и до замужества не подобало, но тогда ей никто не запрещал.) Джордж Хоукс театр не любил, вот Ретте и незачем было теперь туда ходить. Джордж также требовал, чтобы жена посещала церковь, причем несколько раз в неделю. Там Ретта, как ребенок, маялась от скуки. Кроме того, после свадьбы ей уже не приличествовало так ярко одеваться или петь песенки, когда захочется. Точнее, петь песенки она могла, и даже запевала иногда, вот только выглядело это как-то неправильно и выводило мужа из себя.

Что касается материнства, то Ретта не справилась и с этой обязанностью. Сразу после свадьбы, в 1822 году, в доме Хоуксов объявили о беременности, и немедленно беременность закончилась выкидышем. На следующий год Хоуксы потеряли еще одного ребенка, а через год и третьего. С тех пор это повторялось каждые пару лет. Когда это случилось в пятый или шестой раз, Ретта отказалась выходить из комнаты, охваченная самым безутешным отчаянием. Поговаривали, что ее плач был слышен соседям через улицу. Джордж Хоукс понятия не имел, что делать с этой отчаявшейся женщиной; безумие жены мешало ему работать по несколько дней кряду. Наконец он отправил письмо в «Белые акры», умоляя Альму явиться на Арч-стрит и побыть со старой подругой, которую, казалось, не может утешить ничто.

Когда Альма приехала, Ретта уже спала, сунув в рот большой палец; ее прекрасные волосы разметались по подушке и были похожи на голые черные ветви дерева на фоне бледного зимнего неба. Джордж объяснил, что из аптеки прислали настойку опия, она и помогла.

— Только молю тебя, Джордж, не увлекайся, — предупредила Альма. — У Ретты необычайно чувствительный душевный склад, и слишком много опия ей повредит. Я знаю, что порой она кажется нелепой и даже жалкой. Но насколько я знаю Ретту, ей нужны лишь терпение и любовь, чтобы вновь обрести счастье. Если бы ты немного подождал…

— Прости, что побеспокоил тебя, — проговорил Джордж.

— Не стоит извиняться, — отвечала Альма. — Ты всегда можешь ко мне обратиться, как и Ретта.

Альме хотелось добавить что-то еще, но что? Ей и так казалось, что она высказалась слишком откровенно, а возможно, и намекнула на то, что он плохой муж. Джордж выглядел усталым.

— Я твой друг, Джордж, — сказала она и коснулась его плеча. — Пользуйся этим. Зови меня, когда хочешь.

Так он и сделал. Он позвал ее в 1826 году, когда Ретта отрезала себе волосы. В 1835-м, когда Ретта исчезла на три дня и обнаружилась в Фиштауне, где спала вповалку с уличными ребятишками. И в 1842-м, когда Ретта напала на служанку с закроечными ножницами, утверждая, что перед ней привидение. Служанка не получила тяжких увечий, но больше Ретте еду никто не приносил. Джордж снова позвал ее в 1846 году, когда Ретта начала целыми днями писать длинные неразборчивые письма — больше слезами, чем чернилами.

Джордж не знал, что делать в таких ситуациях. Они были помехой его работе и мыслям. Теперь он издавал более сотни книг в год, а также ряд научных журналов и новый дорогой альманах «Ин-октаво[32] экзотической флоры», распространявшийся только по подписке (он выходил четыре раза в год и содержал большие литографии высшего качества, выполненные вручную). Все эти дела требовали его полного внимания. У него не было времени на истерики жены.

У Альмы тоже не было времени, но она все же приезжала. Иногда, когда дела были совсем плохи, даже проводила с Реттой ночь и спала с ней не где-нибудь, а на брачном ложе Хоуксов, обняв дрожащую подругу; Джордж же ночевал на лежанке в соседнем здании типографии. У Альмы сложилось впечатление, что в последнее время он всегда там ночует.

— Будешь ли ты по-прежнему любить меня, будешь ли добра ко мне, если я стану самим дьяволом во плоти? — спросила как-то Ретта Альму, проснувшись среди ночи.

— Я буду любить тебя всегда, — заверила Альма единственную подругу, которая у нее была в жизни. — И ты никогда не сможешь стать дьяволом, Ретта. Тебе просто нужно отдохнуть и не тревожить себя и других такими мыслями.

По утрам после таких происшествий они втроем завтракали в гостиной у Хоуксов. Это всегда было неловко. Джордж и в более счастливых обстоятельствах был неразговорчив, а Ретта, в зависимости от того, сколько опия ей дали накануне, пребывала во взбудораженном или заторможенном состоянии. Иногда она жевала какую-нибудь тряпку, и никто не мог ее у нее отнять. Альма подыскивала тему разговора, которая подошла бы всем троим, но таких тем попросту не существовало. Их никогда не существовало. Они с Реттой могли болтать о пустяках, с Джорджем — рассуждать о ботанике, но о чем говорить с ними обоими — это так и осталось для нее загадкой.

А потом, в апреле 1848 года, Джордж Хоукс снова вызвал Альму. Она работала за своим столом, увлеченно атакуя загадочный, плохо сохранившийся экземпляр Dicranum condensatum, недавно присланный коллекционером-любителем из Миннесоты, и тут верхом прибыл тощий юноша со срочным посланием: немедленное присутствие мисс Уиттакер требуется в доме Хоуксов на Арч-стрит. Произошел несчастный случай.

— Что случилось? — спросила Альма, встревоженно оторвавшись от работы.

— Пожар! — отвечал юноша. Ему сложно было сдержать свой восторг. Мальчишки обожали пожары.

— О господи! Кто-нибудь пострадал?

— Нет, мэм, — явно разочарованно протянул юноша.

Вскоре Альме удалось узнать, что Ретта Хоукс устроила пожар в собственной спальне. По неизвестной причине она решила, что должна сжечь постельное белье и занавески. На счастье, погода стояла сырая, и ткань начала тлеть, но не загорелась. Вышло больше дыма, чем огня, но спальня, тем не менее, значительно пострадала. Куда более серьезный урон был нанесен моральному состоянию домочадцев. Две горничные уволились. Никто не хотел больше жить в доме Ретты, никому было не под силу выносить ненормальную хозяйку.

Когда Альма приехала, ее встретил бледный, растерянный Джордж Хоукс. Ретте дали успокоительное; она спала глубоким сном, растянувшись на диване. В доме пахло горелым подлеском после дождя.

— Альма! — воскликнул Джордж и бросился к ней.

Он сжал ее руки в своих ладонях. Прежде он делал это лишь раз, более тридцати лет назад. Но на этот раз все было иначе. Тот, прошлый раз Альме было стыдно даже вспоминать. Теперь глаза Джорджа в панике расширились.

— Ей нельзя здесь больше оставаться.

— Она твоя жена, Джордж.

— Я знаю, кто она! Я знаю, кто она! Но ей нельзя здесь оставаться, Альма. Она опасна для себя и для окружающих. Она могла бы всех нас убить и поджечь типографию! Ты должна найти для нее какое-нибудь место.

— Лечебницу? — спросила Альма. Но Ретта уже столько раз была в лечебницах, где всегда оказывалось, что никто ей толком помочь не может. Она всегда возвращалась оттуда еще более взвинченной, чем прежде.

— Нет, Альма. Ей нужно постоянное место. Другой дом. Ты понимаешь, о чем я говорю! Понимаешь, что не могу оставить ее здесь даже еще на одну ночь. Она должна жить в другом месте. А ты — простить меня за это. Ты знаешь меня лучше кого-либо еще, но все же не до конца понимаешь, во что она превратилась. Я за последнюю неделю ни одной ночи не спал. Никто в этом доме не спит — боится, что она может что-нибудь натворить. Ей всегда нужно, чтобы рядом присутствовали два человека — следить, чтобы она не навредила себе или кому-то еще. Прошу, не вынуждай меня продолжать! Я знаю, ты поймешь, о чем я тебя прошу. Ты должна сделать это для меня.

Ни на секунду не задаваясь вопросом, почему именно она должна это сделать, Альма выполнила эту просьбу. Поиски заняли несколько дней, однако она нашла место, где Ретта могла бы жить в безопасности. Лучшее, что она смогла сделать, — это устроить подругу в приют для умалишенных «Керкбрайд» в Трентоне, штат Нью-Джерси. Здание приюта возвели всего год назад, а доктор Керкбрайд, некогда гостивший в «Белых акрах» — уважаемая в Филадельфии фигура, — сам разработал проект территории, чтобы его пациенты видели вокруг лишь покой. Он был одним из самых передовых врачей Америки, ратовавших за уход за умалишенными в рамках морали, а его методы, как слышала Альма, были довольно гуманными. К примеру, его пациентов никогда не приковывали цепями к стенам, как однажды случилось с Реттой в лечебнице в Филадельфии. Приют доктора Керкбрайда был местом спокойным и живописным, вокруг всей территории раскинулись прекрасные сады, и она, естественно, была окружена высокими стенами. По свидетельствам очевидцев, приют не оставлял неприятного впечатления. И пребывание в нем стоило недешево, в чем вскоре убедилась Альма, оплатив заранее первый год проживания Ретты из собственного кармана. Ей не хотелось обременять Джорджа денежными расходами, а родители Ретты давно умерли, оставив после себя лишь долги.

Альме было грустно заниматься подобными делами, но все соглашались, что так будет лучше. У Ретты в «Керкбрайде» будет своя комната, так что другим пациентам она навредить не сможет; с ней круглосуточно будет находиться медицинская сестра. Все это успокаивало Альму. Более того, в приюте применялись современные научные методы лечения. От сумасшествия Ретту собирались лечить гидротерапией, вращением в центрифуге и добрым, милосердным отношением. У нее не будет доступа к огню или ножницам. В последнем Альму заверил сам доктор Керкбрайд, который уже поставил Ретте диагноз: по его словам, она страдала «истощением нервной системы».

Итак, Альма все устроила. От Джорджа потребовалось лишь поставить свою подпись на свидетельстве о признании жены умалишенной и вместе с Альмой сопроводить ее в Трентон. Они ехали в частной карете, так как нельзя было знать, что выкинет Ретта в поезде. С собой взяли ремни на случай, если понадобится ее связать, однако Ретта вела себя спокойно и напевала песенки себе под нос.

Когда они прибыли в приют, Джордж быстро зашагал к парадному входу по широкому газону, опередив Альму с Реттой. Те шли позади рука об руку, словно наслаждаясь прогулкой.

— Какой красивый дом! — проговорила Ретта, любуясь величественным кирпичным зданием приюта.

— Согласна, — отвечала Альма, испытав прилив облегчения. — Я рада, что тебе он нравится, Ретта, ведь теперь ты будешь жить здесь.

Было неясно, в какой степени Ретта понимает, что происходит, но она казалась спокойной.

— Чудесный сад, — продолжала она.

— Верно, — кивнула Альма.

— Вот только мне невыносимо видеть, как срезают цветы!

— Ретта, глупышка, ну что ты такое говоришь? Не ты ли больше всех любишь букеты из свежих цветов?

— Это меня карают за самые чудовищные преступления, — отвечала Ретта совершенно спокойным тоном.

— Никто тебя не карает, моя маленькая птичка.

— Больше всего я боюсь Господа.

— У Господа нет на тебя жалоб, Ретта.

— Меня терзают очень странные боли в груди. Иногда кажется, что сердце разорвется. Не сейчас, но это начинается так быстро.

— Здесь ты встретишь друзей, которые смогут тебе помочь.

— В юности, — сказала Ретта тем же спокойным голосом, — я ходила с мужчинами и занималась неподобающими делами. Ты знала это обо мне, Альма?

— Тихо, Ретта.

— Не шикай на меня. Джордж знает. Я ему много раз рассказывала. Я разрешала этим мужчинам делать со мной все, что им хотелось, и даже позволяла себе брать у них деньги, хотя тебе ли не знать, что в деньгах я никогда не нуждалась.

— Молчи, Ретта. Ты не в себе.

— А тебе когда-нибудь хотелось пойти с мужчиной? Когда ты была моложе, я имею в виду?

— Ретта, прошу…

— Девочки из маслобойни в «Белых акрах» тоже так делали. Они научили меня, как проделывать с мужчинами разные штуки, и сказали, сколько денег брать за услуги. На эти деньги я покупала себе перчатки и ленточки. А однажды даже купила ленту тебе!

Альма замедлила шаг, надеясь, что Джордж их не услышит. Но поняла, что он уже успел услышать все.

— Ретта, ты так устала, не говори много…

— Ну а ты, Альма? Тебе неужели никогда не хотелось сделать ничего неподобающего? Не чувствовала ли ты этот дикий голод внутри? — Ретта схватила ее за руку и умоляюще взглянула на подругу, в надежде увидеть что-то в ее лице. Но не увидела и, смирившись, понурила плечи. — Нет, конечно же нет. Ведь ты хорошая. Вы с Пруденс обе добродетельные. А я — воплощение дьявола.

Альме казалось, что ее сердце сейчас разорвется. Она вперилась взглядом в широкую сгорбленную спину Джорджа Хоукса — он шагал перед ними. Ее переполнял стыд. Хотелось ли ей когда-нибудь сделать что-то неподобающее с мужчиной? Ах, если бы Ретта знала! Если бы хоть кто-то знал! Ведь Альма Уиттакер хоть и была сорокавосьмилетней старой девой с иссохшей утробой, но все еще наведывалась в переплетную несколько раз в месяц. Даже по многу раз! Мало того, непристойные тексты, что она читала в юности — Cum Grano Salis и многие другие, — все еще пульсировали в ее памяти. Иногда она доставала эти книги из сундука на сеновале в каретном флигеле, где они были спрятаны, и снова перечитывала. Кто-кто, а Альма знала о диком голоде все!

Альма чувствовала, что с ее стороны было бы аморально никак не утешить это бедное, сломленное создание, не доказать свою преданность. Разве можно допустить, чтобы Ретта считала себя единственной порочной женщиной во всем мире? Но прямо перед ними, всего в нескольких футах, шагал Джордж Хоукс, который наверняка бы все услышал. Вот Альма и не утешила Ретту, не посочувствовала ей. Она лишь произнесла:

— Вот устроишься на новом месте, моя дорогая маленькая Ретта, и сможешь гулять в этом саду каждый день. Тогда ты успокоишься.

Почти весь обратный путь в карете из Трентона Альма и Джордж промолчали.

— О ней там хорошо позаботятся, — проговорила Альма, как только они выехали из приюта. — Доктор Керкбрайд лично меня в этом заверил.

— Каждый из нас рожден для бед, — вместо ответа сказал Джордж. — Печальная судьба — прийти в этот мир.

— Может, ты и прав, — осторожно ответила Альма, удивившись пылкости его слов. — Но мы должны найти в себе терпение и смирение, чтобы вынести выпавшие нам на долю трудности.

— Верно. По крайней мере, так нам внушают, — отвечал Джордж. — Но знаешь ли ты, Альма, что иногда мне хочется, чтобы Ретта нашла утешение в смерти, а не переживала бы эти нескончаемые пытки и не подвергала им меня и остальных?

Альма представить не могла, что ответить на это. Джордж смотрел на нее, и лицо его исказилось от боли. Через несколько минут Альма нашла в себе силы, спотыкаясь, промолвить следующее:

— Где есть жизнь, Джордж, там есть надежда. Смерть чудовищно бесповоротна. Она и так скоро настигнет всех нас. Я бы никому не стала желать ее приближения.

Джордж закрыл глаза и не ответил. Кажется, ответ Альмы его не утешил.

— Я буду приезжать в Трентон раз в месяц и навещать Ретту, — проговорила Альма более будничным тоном. — Если хочешь, можешь ездить со мной. Я буду ей «Дамский журнал Гоуди» привозить. Ей понравится.

В течение последующих двух часов Джордж молчал. Он выглядел совершенно выбившимся из сил. Одно время казалось, что он то засыпает, то просыпается; однако на въезде в Филадельфию он открыл глаза и молча уставился прямо перед собой. Альма никогда никого не видела таким несчастным. Сочувствуя ему всем сердцем, как и всегда, она решила сменить тему. Всего несколько недель тому назад Джордж дал ей почитать новую книгу, только что вышедшую в Лондоне, — в ней говорилось о саламандрах. Возможно, упоминание о ней его бы приободрило. Альма поблагодарила его и начала в подробностях говорить о книге, пока карета медленно приближалась к городу. Наконец она заключила:

— В целом, я нашла этот труд полным глубоких мыслей и точного анализа, хотя написан он чудовищно и оформлен ужасно… Позволь спросить, Джордж, неужто у этих англичан нет редакторов?

Но Джордж, к ее удивлению, оторвался от созерцания своих ног и сам резко сменил тему.

— Муж твоей сестры недавно навлек на себя беду, — проговорил он.

Такая перемена темы поразила Альму. Джордж не был сплетником, и ей показалось странным, что он вовсе заговорил о муже Пруденс. Возможно, предположила она, его так взбудоражили события сегодняшнего дня, что он стал сам не свой. Ей не хотелось, чтобы он чувствовал себя неловко, вот она и продолжила разговор, будто они с Джорджем всегда обсуждали такие темы.

— И что он сделал? — спросила она.

— Артур Диксон напечатал весьма опрометчивый памфлет, — устало поведал Джордж, — причем оказался настолько глуп, что опубликовал его под собственным именем. В нем он высказал мнение, что правительство Соединенных Штатов Америки — морально разлагающееся чудовище, так как продолжает использовать рабский труд.

Все это не было для Альмы откровением. Вот уже много лет, как Пруденс с Артуром Диксоном стали убежденными аболиционистами. Они на всю Филадельфию славились своими близкими к радикальным антирабовладельческими взглядами. В свободное время Пруденс работала в местной квакерской школе — обучала чтению свободных негров. Она также ухаживала за детьми в приюте для негритянских сирот и часто выступала на собраниях Женского аболиционистского общества. Артур Диксон нередко — а вернее было бы сказать, неустанно — публиковал памфлеты и состоял в числе редакторов «Освободителя». По правде говоря, Диксоны порядком поднадоели многим в Филадельфии своими памфлетами, статьями и речами. («Для человека, вообразившего себя агитатором, Артур Диксон — жуткий зануда», — всегда отзывался Генри о своем зяте.)

— И что с того? — спросила Альма Джорджа Хоукса. — Нам всем известно, что моя сестра и ее муж активны в подобных делах.

— Видишь ли, Альма, на этот раз профессор Диксон зашел слишком далеко. Теперь он не только желает немедленной отмены рабства, он также выступает с мнением, что до тех пор, пока это маловероятное событие не произойдет, нам не стоит платить налоги и уважать американские законы. Он призывает нас выйти на улицы с пылающими факелами, требуя немедленно освободить всех черных, и далее в том роде.

— Артур Диксон? — Альма не удержалась, чтобы не произнести полного имени ее скучного старого учителя вслух. — С пылающим факелом? На него не похоже.

— Можешь сама прочитать — и увидишь. Все об этом говорят. Мол, ему повезло, что его до сих пор не лишили места в университете. А сестра твоя, ходят слухи, высказалась в его поддержку.

Альма обдумала эту новость.

— Меня это тревожит, — согласилась она наконец.

— Каждый из нас рожден для бед, — повторил Джордж, устало утирая лицо ладонью.

— Но мы должны быть терпеливы и смиренны… — снова неуверенно начала Альма, но Джордж ее прервал.

— Бедная твоя сестрица, — проговорил он, — а ведь у нее еще и маленькие дети. Прошу, Альма, дай мне знать, если я чем-то смогу помочь твоей семье. Ты всегда была так добра к нам.

Бедная ее сестрица?

Что ж, возможно… впрочем, Альма в этом сомневалась.

Дело в том, что Пруденс Уиттакер Диксон было трудно жалеть. Кроме того, с годами ее стало вконец невозможно понять. Над этим Альма размышляла на следующий день, проверяя свои колонии мхов в «Белых акрах».

Семейство Диксонов поистине было для нее загадкой. Еще один брак, в котором не было счастья — по крайней мере, так казалось Альме. Пруденс и ее бывший учитель Артур Диксон прожили в браке более двадцати пяти лет и произвели на свет шестерых детей, однако Альма ни разу не видела, чтобы между ними промелькнула хоть искра нежности, приязни или взаимопонимания. Она ни разу не слышала, чтобы кто-либо из них смеялся. Она даже почти никогда не видела улыбки на их лицах. Не видела она и вспышек гнева между супругами. Она вообще не замечала, чтобы между Артуром Диксоном и Пруденс возникали какие-либо эмоции. Что это за брак, где люди годами живут в тоске и так упорствуют в этом?

Однако с супружеской жизнью ее сестры всегда было связано множество вопросов и странностей, начиная с той самой животрепещущей тайны, не дававшей покоя филадельфийским сплетницам так много лет назад, когда Артур и Пруденс еще только поженились: куда делось приданое? По случаю свадьбы Генри Уиттакер осчастливил приемную дочь огромной суммой денег, но с самого начала не было никаких признаков того, что хоть один пенни из этого приданого был потрачен. Артур и Пруденс Диксоны по-прежнему жили, как побирушки, на его крошечный университетский заработок. У них даже своего дома не было. Да что там, у них в доме даже огонь-то разводили редко! Артур Диксон не одобрял излишества, и дом его был холодным и бледным, как его собственная скучная натура. Как глава семьи, он придерживался принципов воздержания, скромности и усердия в учебе и молитвах, и Пруденс сразу же подхватила эту линию поведения. С первого же дня своей карьеры в качестве жены она отреклась от всех излишеств и стала одеваться почти как квакерша: во фланель и шерсть темных цветов, да еще и в самые уродливые из вообразимых шляпы, завязывающиеся лентами под подбородком. Она не носила даже подвески или часы на цепочке и отказывалась украшать свой корсет самым крошечным кусочком кружева.

Но гардеробом воздержание Пруденс не ограничивалось. После свадьбы ее пища стала столь же простой и скудной, как манера одеваться: сплошь кукурузный хлеб и патока. Никто никогда не видел ее с бокалом вина или даже с чашкой чаю или лимонада. Мало того, когда появились дети, Пруденс взялась растить их в той же бедности. Лакомством для ее мальчиков и девочек считалась груша, сорванная с соседнего дерева, а от более манящих деликатесов Пруденс учила их отворачиваться. Она одевала детей так же, как одевалась сама: в скромное, аккуратно заплатанное платье. Ей словно хотелось, чтобы ее дети выглядели бедными. А может, они действительно были бедны, хотя у них не было на то причин.

— А куда она сплавила все свои дорогущие платья? — раздраженно плевался Генри, когда Пруденс приезжала в «Белые акры» в лохмотьях. — Матрасы ими набила, что ли?

Но Альма видела матрасы Пруденс, и те были набиты соломой.

Многие годы вся Филадельфия судачила о том, куда Пруденс и ее муженек подевали приданое Генри Уиттакера. Может, Артур Диксон был игроком, тут же промотавшим все богатство на скачках и собачьих боях? Или держал еще одну семью в другом городе, и она жила в роскоши? А может, Диксоны сидели на зарытом сокровище неописуемых размеров, пряча его за фасадом нищеты?

Но со временем правда всплыла: все деньги ушли на борьбу за права чернокожих. Вскоре после замужества Пруденс тайком перевела почти все свои средства Обществу аболиционистов Филадельфии. Кроме того, на эти деньги Диксоны выкупали рабов, а стоило это от тысячи трехсот долларов за душу. Они же оплатили перевозку нескольких беглых рабов в безопасное место — в Канаду. Многочисленные агитки и брошюры тоже издавались за их счет. Они даже финансировали негритянские дискуссионные клубы, в которых негров учили отстаивать свои права.

Все это выяснилось в 1838 году в интервью, данном Пруденс газете «Инкуайрер», в котором ее расспросили о странных привычках ее семьи. Интерес газетчиков подстегнуло сожжение местного зала собраний аболиционистов разъяренной толпой линчевателей, и теперь они искали любопытные и разнообразные точки зрения на антирабовладельческое движение. Один из репортеров вышел на Пруденс Диксон — известный аболиционист упомянул о скромности и щедрости наследницы Генри Уиттакера. Газетчик был заинтригован, ведь до сих пор имя Уиттакеров в Филадельфии никогда не было связано с проявлениями безраничной щедрости. Кроме того, разумеется, сыграли роль удивительная красота Пруденс — подобные вещи всегда привлекают внимание — и контраст ее точеного личика и убогого образа жизни, что делало ее еще более привлекательным объектом для статьи. Ведь по правде говоря, даже если Пруденс нарочно пыталась стать дурнушкой, надев невзрачное платье, то потерпела в этом деле безнадежный крах. Пруденс могла сколько угодно одеваться как уборщица, но скрыть осиную талию и кожу цвета слоновой кости, спрятать восхитительный венец золотых волос было невозможно. С возрастом Пруденс стала даже милее. Ее лицо осунулось, и оттого прекрасные голубые глаза на нем стали казаться еще больше, глубже и выразительнее. А когда ее изящные белые запястья и тоненькая шейка выглядывали из-под унылых темных одежд, она производила впечатление плененной королевы или Афродиты, заключенной в монастырь.

Газетчик был сражен, и интервью длилось долго. Статья появилась на первой странице; ее сопровождал довольно удачный набросок миссис Диксон. В статье содержались обычные факты об аболиционистах, но воображение жителей Филадельфии пленило признание Пруденс Диксон, выросшей в почти дворцовых залах «Белых акров»: та объявила, что в течение многих лет не позволяет себе и своим домашним пользоваться любыми предметами роскоши, произведенными с использованием рабского труда.

«Вы, вероятно, думаете, что нет ничего порочного в том, чтобы носить платье из южнокаролинского хлопка, — приводились в статье слова Пруденс, — но это не так, ибо подобными путями зло проникает в наш дом. Вы считаете невинным удовольствием баловать детей, угощая их сахаром, однако удовольствие становится грехом, если сахар этот выращен людьми, живущими в неописуемых муках. По той же причине в нашем доме не употребляют кофе и чай. Я призываю всех добрых христиан в Филадельфии поступать так же. Если мы станем выступать против рабства, но продолжим наслаждаться его трофеями, то кто мы, как не лицемеры, а разве можно верить, что Господь одобрит наше лицемерие?»

Дальше в статье Пруденс и вовсе пускалась во все тяжкие: «Наша семья живет по соседству с семьей свободных негров: это добрый, порядочный мужчина по имени Джон Харрингтон, его жена Сэйди и трое их детей. Они живут в бедности и едва сводят концы с концами. Мы с мужем стараемся жить не богаче их. Мы следим, чтобы наш дом был не роскошнее, чем у них. Часто Харрингтоны помогают нам по дому, а мы помогаем им. Я убираюсь на кухне вместе с Сэйди Харрингтон. Мой муж рубит дрова бок о бок с Джоном Харрингтоном. Мои дети учатся азбуке и счету вместе с детьми Харрингтонов. Они часто обедают с нами за нашим столом. Мы едим ту же пищу и носим то же платье, что и они. Зимой, если у Харрингтонов нет обогрева, мы сами не топим печь. Нас греют отсутствие стыда и знание, что Христос поступил бы так же. По воскресеньям мы с Харрингтонами посещаем одну службу в их скромной негритянской методистской церкви. Там нет удобств — так почему они должны быть в нашем храме? Их детям порой приходится ходить босиком — так почему у наших должна быть обувь?»

Тут Пруденс, видимо, зашла слишком далеко.

В течение следующих дней газету захлестнул поток разгневанных откликов на ее слова. Некоторые из этих писем пришли от ужаснувшихся матерей («Дочь Генри Уиттакера не дает своим детям носить обувь!»), но большинство — от разъяренных мужчин («Коль миссис Диксон так нравятся черные африканцы, как она утверждает, пусть выдаст свою самую симпатичную маленькую белую дочурку за самого чернильно-черного сынка ее соседа — жду не дождусь поглядеть, как это будет!»).

Что до Альмы, она не могла отделаться от чувства, что статья ее слегка раздражает. Было в манере Пруденс что-то, что, по мнению Альмы, подозрительно смахивало на гордыню и даже самолюбование. Разумеется, самолюбование обычных смертных было Пруденс несвойственно (Альма ни разу даже не застала сестру за разглядыванием своего отражения в зеркале), но Альме казалось, что сестра ее страдает тщеславием иного, более завуалированного рода, проявляющимся в чрезмерном проявлении аскетизма и самопожертвования.

Смотрите, как мало мне нужно, словно заявляла Пруденс. Смотрите, какая я хорошая.

Пруденс с ее демонстративной бедностью раздражала Альму, как Диоген раздражал Платона. Мало того, она невольно задумывалась о том, не хочется ли иногда чернокожим соседям Пруденс, Харрингтонам, отведать чего-нибудь, помимо кукурузного хлеба и патоки, и почему бы Диксонам не купить им еды вместо того, чтобы тоже голодать в столь бессмысленный знак солидарности?

Газетные откровения Пруденс обернулись неприятностями. Вначале угрозам и нападкам подверглись Харрингтоны: их затравили до такой степени, что они вынуждены были переехать в новый район. Потом мужа Пруденс, Артура Диксона, забросали лошадиным навозом, когда он шел на работу в Пенсильванский университет. Матери стали запрещать своим детям играть с детьми Пруденс. Кто-то взялся вешать на калитку Диксонов полоски южнокаролинского хлопка и оставлять горки сахара на их пороге — поистине странное и изобретательное предостережение! А потом однажды, в середине 1838 года, Генри Уиттакер получил по почте анонимное письмо, в котором говорилось: «Заткните рот своей дочери, мистер Уиттакер, или увидите, как ваши склады сгорят дотла».

Этого Генри терпеть уже не смог. Его и так оскорбило то, что дочь растратила свое щедрое приданое, но теперь под угрозой была его собственность. Он вызвал Пруденс в «Белые акры», намереваясь вбить в нее хоть немного здравомыслия.

— Будь с ней мягок, отец, — предупредила Альма накануне встречи. — Пруденс, скорее всего, шокирована и обеспокоена. События последних недель принесли ей немало тревог, и ее, вероятно, больше занимает безопасность ее детей, чем твоих складов.

— Сомнительно, — проворчал Генри.

Но если кто-то думал, что Пруденс явится в «Белые акры» запуганной и взволнованной, его ждало разочарование. Пруденс вошла в кабинет Генри, подобно Жанне д’Арк, и встала перед отцом с неустрашимым видом. Альма попыталась любезно поприветствовать сестру, но Пруденс любезности не интересовали. Не интересовали они и Генри. Он немедля приступил к разговору.

— Смотри, что ты наделала! — взорвался он. — Навлекла позор на всю семью, а теперь приводишь толпу линчевателей на порог отцовского дома! И этим ты меня отблагодарила за все, что я тебе дал?

— Я не вижу никакой толпы линчевателей, — ровным тоном отвечала Пруденс.

— Что ж, скоро, может, и увидишь! — Генри швырнул Пруденс письмо с угрозами, и та прочла его, но никак не отреагировала. — Знай, Пруденс, я буду очень недоволен, если придется вести дела из обугленного остова сожженного здания. Ты кем себя возомнила, что играешь в эти игры? Зачем говоришь такие вещи газетчикам? Это недостойно. Беатрикс бы не одобрила такое.

— Я горжусь тем, что мои слова напечатали, — промолвила Пруденс. — И с гордостью повторила бы их перед каждым газетчиком на земле.

Ответ Пруденс не улучшил ситуацию.

— Являешься сюда одетой в тряпье, — все более разгневанным голосом продолжал Генри, — без пенни в кармане, несмотря на мою щедрость. Приходишь из нищего ада, в котором тебя держит твой муж, чтобы показушно прибедняться перед нами и чтобы все мы чувствовали себя рядом с тобою скверными людьми. Лезешь туда, куда тебе лезть не следует, и мутишь воду в деле, способном расколоть этот город и уничтожить мои торговые интересы в нем! И все, между прочим, без причины! Ведь в содружестве Пенсильвания нет рабства, Пруденс! Так зачем ты упорно гнешь свою линию? Пусть южане сами разбираются со своими грехами.

— Сожалею, что ты не разделяешь мои убеждения, отец. — Пруденс была спокойна.

— Да я дырки от бублика не дам за твои убеждения. Но клянусь, если с моими складами что-нибудь случится…

— Ты влиятельный человек, — прервала его Пруденс. — Твой голос пошел бы на пользу нашему делу, а деньги принесли бы много блага этому порочному миру. Взываю к свидетелю, бьющемуся в твоей груди…

— Да будь он проклят, свидетель в моей груди! Ты только усложняешь жизнь всем добропорядочным торговцам в этом городе!

— И что прикажешь делать, отец?

— Придержать язык и заняться наконец своей семьей — вот что.

— Все страждущие — моя семья.

— О, ради всего святого, прибереги свои проповеди для кого-нибудь еще — они тебе никто. Люди в этой комнате — вот кто твоя семья.

— Не больше других, — возразила Пруденс.

Тут Генри замолк. Эти слова как будто заставили его не дышать. Даже Альму они сразили. От этих слов у нее вдруг защипало глаза, словно ей только что влепили сильную затрещину по переносице.

— Ты не считаешь нас своей семьей? — проговорил Генри, когда к нему вернулось самообладание. — Что ж, хорошо. Я освобождаю тебя от необходимости быть ее частью.

— О, отец, не надо… — в неподдельном ужасе взмолилась Альма.

Но Пруденс оборвала сестру и дала такой ясный и спокойный ответ, что можно было подумать, она репетировала его годами. Может, так оно и было.

— Как угодно, — отвечала она. — Но знай, что этим ты отрекаешься от дочери, которая всегда была тебе верна и которая имеет право рассчитывать на нежность и сочувствие единственного человека, кого на своей памяти звала отцом. Это не только жестоко, но и, по моему мнению, заставит тебя мучиться угрызениями совести. Я буду молиться за тебя, Генри Уиттакер. И во время своих молитв спрошу у Владыки Небесного, что же произошло с совестью моего отца — или у него ее в помине не было?

Генри вскочил и в ярости треснул кулаками по столу.

— Маленькая идиотка! — проревел он. — Конечно же у меня ее в помине не было!

Это было десять лет назад, и с тех пор Генри Уиттакер свою дочь Пруденс не видел, да и Пруденс не предпринимала попыток увидеться с Генри. Альма и сама с той поры виделась с сестрой всего несколько раз, заезжая домой к Диксонам, чтобы изредка продемонстрировать напускную беззаботность и вымученную благосклонность. Она могла притвориться, что все равно проезжала мимо их квартала и зашла, лишь чтобы занести небольшие подарки для племянников и племянниц или доставить корзину с деликатесами во время рождественских праздников. Альма, разумеется, знала, что ее сестра отдаст эти подарки и провизию более нуждающимся семьям, но все равно совершала эти жесты. В начале семейной вражды Альма даже пыталась дать сестре денег, но Пруденс — стоило ли удивляться? — отказалась.

Эти визиты никогда не были сердечными, и Альма всегда чувствовала облегчение, когда они подходили к концу. При виде Пруденс ей каждый раз было стыдно. Как ни раздражали ее чопорность и моральные принципы сестры, Альма не могла отделаться от ощущения, что в последнюю встречу с Пруденс ее отец поступил непорядочно, точнее, что они с Генри оба поступили непорядочно. Тот случай выставил их не в лучшем свете: Пруденс твердо встала на сторону добра и справедливости, в то время как Генри всего лишь защищал свою собственность, и он отрекся от приемной дочери. Что до Альмы… Альма довольно решительно приняла сторону Генри Уиттакера, или, по крайней мере, так казалось, ведь она не высказалась в защиту сестры более явно, а после ухода Пруденс осталась в «Белых акрах».

Генри не был щедрым человеком, а возможно, не был и добрым, но он был важным для Альмы человеком и нуждался в ней. Он не смог бы прожить без нее. Никто другой не управился бы с его делами, а деятельность его была обширна и значительна.

Кроме того, идеи аболиционизма не слишком много значили для Альмы. Она всегда презирала рабство, что вполне естественно, однако у нее было так много других забот, что эта проблема грызла ее совесть отнюдь не ежедневно. Ведь Альма жила по времени мхов и попросту не смогла бы сосредоточиться на работе и ухаживать за отцом, одновременно подстраиваясь под изменчивые превратности повседневных человеческих драм. Спору нет, рабство было издревле существовавшей несправедливостью. Однако в мире было так много издревле существовавших несправедливостей: бедность, к примеру, тирания, грабеж и убийства. Совершенно невозможно было браться за исправление всех известных несправедливостей и в то же время писать авторитетные труды об американских мхах, а также управлять сложными механизмами крупного семейного предприятия.

Разве это не так?

И зачем Пруденс так старательно пытается выставить всех вокруг малодушными свиньями в сравнении со своими великими жертвами?

«Благодарю тебя за твою доброту», — неизменно говорила Пруденс, когда Альма наведывалась к ней с подарками или продуктами. Однако ее словам всегда недоставало искренности и теплоты. Пруденс всегда была удивительно щепетильной, вежливой и учтивой, но в ней не было сердечности. От ее слов Альме почему-то становилось только хуже. Побывав в убогом доме Пруденс и возвращаясь домой, к роскоши «Белых акров», Альма каждый раз чувствовала себя раскритикованной и подвергшейся строжайшему допросу, словно только что предстала перед суровым судьей и была признана виновной. Поэтому стоит ли удивляться тому, что с годами Альма стала навещать Пруденс все реже и реже и со временем сестры стали совсем чужими.

Но теперь Джордж Хоукс сообщил, что Диксонам, возможно, грозят неприятности после того, как Артур Диксон опубликовал свой подстрекательский памфлет. И вот весной 1848 года, стоя на краю своего поля валунов и делая заметки о росте мхов, Альма думала о том, не навестить ли снова Пруденс. Если под угрозой место ее зятя в университете, значит, дело серьезное. Но что ей сказать? Что ей сделать? Как предложить помощь Пруденс, чтобы та не отказалась из гордости и упрямства?

А главное, разве Диксоны не сами навлекли на себя эти неприятности? Не являются ли они естественным следствием столь экстремальных и радикальных убеждений? Что за родители такие Артур и Пруденс, что подвергают риску жизни шестерых детей? Дело они выбрали опасное. Даже на севере аболиционистов нередко избивали. Приют для негритянских сирот, где работала Пруденс, несколько раз уже атаковала разъяренная толпа. А как же аболиционист Элайджа Лавджой, убитый в Иллинойсе? Его печатные станки, на которых он издавал свою аболиционистскую литературу, уничтожили и выбросили в реку. Такое же легко могло случиться и здесь, в Филадельфии. Пруденс с мужем следует быть осторожнее.

Альма вернулась к своим замшелым валунам. У нее еще было много работы. За последнюю неделю она сильно отстала, занимаясь устройством бедной Ретты в приют «Керкбрайд», и не намерена была запускать работу дальше из-за безрассудного поведения своей сестры. Ей нужно было сделать замеры, причем немедленно.

На одном из самых больших камней росли три разные колонии дикранума. Эти три маленькие колонии Альма наблюдала уже двадцать шесть лет, и в последнее время ей стало совершенно ясно, что одна из разновидностей дикранума разрастается, в то время как две другие отступают. Альма села у камня, сравнивая заметки и наброски, сделанные в течение более чем двадцати лет. Она была в растерянности.

Альма была одержима мхами, но больше всего одержима дикранумом — он лежал в самом сердце ее увлечения мохообразными. Весь мир был покрыт сотнями и тысячами разновидностей дикранума, и каждая чем-то отличалась от другой. Альма знала о дикрануме больше кого-либо в мире, и все же этот род не давал ей покоя и мешал спать по ночам. Альма, которую всю жизнь занимали механизмы и происхождение вещей, много лет была поглощена обдумыванием ряда животрепещущих вопросов, связанных с этим невзрачным видом мха. Как появились дикранумы? Почему именно этот вид столь разнообразен? Зачем природа вложила столько стараний, чтобы сделать каждый вид в чем-то отличным от других? Почему некоторые разновидности дикранума намного выносливее своих ближайших родственников? Всегда ли на Земле существовало столь головокружительное разнообразие дикранумов или они каким-то образом мутировали — пережили превращение из одного вида в другой, — при этом имея общего предка?

В последнее время в научном сообществе ходило много разговоров о трансмутации видов. Альма с великим увлечением следила за этими спорами. Дискуссия была не нова. Впервые тему поднял Жан Батист де Ламарк во Франции еще сорок лет тому назад: тогда он заявил, что все виды живых существ на Земле с момента своего сотворения пережили трансформацию из-за «внутренней потребности» каждого организма, которому свойственно стремление к самосовершенствованию. А недавно Альма прочла книгу анонимного британского автора под названием «Признаки естественной истории творения»; в ней он утверждал, что виды способны прогрессировать или изменяться. Автор не представил убедительных объяснений того, каким образом происходят эти изменения, но, по крайней мере, выступил в пользу существования подобных трансмутаций.

Подобные взгляды были крайне противоречивыми. Сама идея о том, что любой организм на планете способен меняться со временем, ставила под сомнение власть Бога на Земле. Христианская догма гласила, что Господь создал всех существ на Земле за один день и ни одно из Его созданий не менялось с зарождения времен. Но с каждым днем Альма все отчетливее понимала, что с зарождения времен изменения все же происходили. Она сама изучала образцы окаменелых мхов, не вполне соответствующие мхам современным. А ведь это природа в самом мельчайшем своем проявлении! Что же говорить о костях гигантских ящеров, которых Ричард Оуэн[33] недавно назвал динозаврами? То, что эти звери некогда ходили по Земле, а теперь, очевидно, уже вымерли, казалось неоспоримым. Динозавров сменил кто-то еще, или же они превратились во что-то еще, или просто были стерты с лица Земли. Но как объяснить подобные массовые исчезновения или трансформации?

Ведь еще сам великий Линней писал: Natura non facit saltum.

Природа не совершает прыжков.

Однако Альма считала, что, возможно, природа все же совершает прыжки. Вероятно, всего лишь крошечные прыжочки, но тем не менее. В природе безусловно существовали изменения и вариации. Это было ясно и из изменяющегося распределения силы и господства различных колоний мхов на обычных известняковых валунах на опушке у «Белых акров». У Альмы были идеи на этот счет, но никак не получалось взять и собрать их воедино. Она была уверена, что некоторые разновидности дикранума произошли от других, более древних видов дикранума. Она была уверена, что одно существо могло стать другим существом, одна колония — заставить другую исчезнуть. Ей было неподвластно понимание того, как это происходит, но она знала: это происходит.

У Альмы в груди вновь что-то сжалось, как бывало и раньше, от предвкушения и нетерпения. У нее оставалось всего два часа сегодня на работу у россыпи валунов, прежде чем она снова займется выполнением отцовских требований. Ей нужно было больше времени — намного больше, — если она хотела изучить эти вопросы так, как они того заслуживали. Но у нее никогда не будет достаточно времени. На этой неделе она и так уже потеряла его слишком много. Все в этом мире, кажется, думали, что время Альмы принадлежит только им. Где же, скажите, ей найти часы, чтобы посвятить их полноценным занятиям наукой?

Глядя на то, как солнце клонится все ниже к горизонту, Альма решила все-таки не ездить к Пруденс. У нее просто не было на это времени. Не горела она желанием и читать последний пламенный памфлет Артура Диксона, посвященный борьбе с рабством. Да и чем Альма смогла бы им помочь? Ее сестра не желала слушать мнение Альмы, как и принимать от нее помощь. Альме было жаль Пруденс, но она понимала, что ее приезд станет всего лишь очередным ненужным визитом, поскольку встречи между сестрами всегда сопровождались чувством неловкости.

И Альма вернулась к своим валунам. Она достала мерную ленту и снова измерила колонии. Затем торопливо записала данные.

Еще всего два часа.

А у нее столько работы.

Артуру и Пруденс Диксон придется самим научиться вести себя осмотрительнее.

Чуть позже в том же месяце Альма получила записку от Джорджа Хоукса. Тот просил ее приехать на Арч-стрит в типографию, где он хотел показать ей нечто поразительное.

«Не стану портить впечатление, рассказывая тебе больше, — писал он, — но, несомненно, ты будешь счастлива увидеть это лично и разглядеть на досуге».

Что ж, досуга у Альмы не было. С другой стороны, его не было и у Джорджа, и потому Альма была поражена, что он прислал эту записку. В прошлом Джордж обращался к ней, лишь когда возникал вопрос касательно публикации ее работ или же складывалась чрезвычайная ситуация из-за Ретты. Но с тех пор, как Ретту поместили в «Керкбрайд», чрезвычайные ситуации не возникали, а в данный момент Альма с Джорджем не работали над книгой. Так зачем же тогда она понадобилась ему столь срочно?

Сгорая от любопытства, она села в карету и отправилась на Арч-стрит.

Джорджа Хоукса она обнаружила в подсобке; он нависал над гигантским столом, пестревшим ослепительным разнообразием форм и цветов. Приблизившись, Альма увидела, что перед ней огромная коллекция изображений орхидей, сложенных стопками из множества листов. Там были не только рисунки, но и литографии, наброски и гравюры.

— Более прекрасной работы мне видеть еще не приходилось, — вместо приветствия проговорил Джордж. — Их привезли вчера из Бостона. Очень странная история. Только взгляни, какое мастерство!

Джордж протянул Альме литографию пятнистой Catasetum. Орхидея была изображена столь изумительно, что казалось, она вот-вот прорастет сквозь бумагу. Ее испещренные красными пятнами желтые лепестки казались влажными, как живая плоть. Листья были зелеными и плотными, выпуклые корневища выглядели так, будто с них вот-вот посыпется настоящая земля. Не успела Альма разглядеть все в деталях, как Джордж вручил ей еще один потрясающий эстамп — Peristeria barkeri с гроздями золотистых соцветий столь свежих, что они, казалось, дрожат. Тот, кто раскрасил эту литографию, был мастером: лепестки напоминали пушистый бархат, а капля белого на кончиках придавала каждому бутону вид напитанного росой.

Затем Джордж протянул ей еще один эстамп, и Альма невольно ахнула. Такой орхидеи она прежде не видела. Ее крошечные розовые лепестки напоминали платье, выбранное сказочной феей для маскарада. Никогда еще Альма не сталкивалась с такой детальностью, такой тщательностью изображения. Альма разбиралась в литографиях, причем неплохо. Она появилась на свет всего через четыре года после того, как изобрели эту технику, и для библиотеки «Белых акров» ей удалось собрать некоторые из лучших литографий, когда-либо выполненных в мире. Джордж Хоукс тоже разбирался в литографиях. В Филадельфии не было специалистов лучше него. Но сейчас, когда он протягивал Альме очередной лист, очередную орхидею, его рука дрожала. Он хотел, чтобы она увидела их все, и хотел показать их все сразу. Альме же не терпелось посмотреть, но сперва нужно было лучше понять ситуацию.

— Постой, Джордж, давай отвлечемся на минутку. Ты должен сказать мне… кто их нарисовал? — спросила Альма.

Она знала всех великих иллюстраторов-флористов, но этот художник был ей неизвестен. Подобные шедевры не смог создать бы и сам Уолтер Худ Финч. Если бы прежде ей попалось на глаза нечто похожее, она бы, несомненно, запомнила.

— Весьма неординарный тип, как видимо, — ответил Джордж. — Его зовут Амброуз Пайк.

Альма никогда о нем не слышала.

— Кто публикует его работы?

— Никто!

— Но кто его заказчик?

— Непонятно, есть ли у него он вообще, — сказал Джордж. — Мистер Пайк самостоятельно изготовил эти литографии в типографии своего друга в Бостоне. Он нашел орхидеи, сделал наброски, изготовил оттиски и даже раскрасил их сам. Затем отправил всю работу мне, ничего не объяснив. Литографии прислали вчера в самой обычной коробке, которую только можно представить. Как ты, наверное, догадываешься, открыв ее, я чуть не упал. По словам мистера Пайка, последние восемнадцать лет он прожил в Гватемале и Мексике и лишь недавно вернулся домой в Массачусетс. Эти рисунки орхидей появились за время, проведенное в джунглях. О нем никто ничего не знает. Мы должны позвать его в Филадельфию, Альма. Может, ты пригласишь его в «Белые акры»? Судя по его письму, он очень скромный человек. И всю свою жизнь посвятил этому делу. Он спрашивал, не смогу ли я опубликовать его работы.

— И ты же опубликуешь? — спросила Альма. Ей была почти невыносима мысль о том, что эти литографии не напечатают в виде роскошной, безупречно оформленной книги.

— Естественно! Но сначала мне нужно собраться с мыслями, Альма. Я ведь некоторые из этих орхидей никогда не видел. А подобное мастерство и подавно.

— И я, — кивнула Альма, поворачиваясь к столу и начиная просматривать другие рисунки.

Они были так прекрасны, что женщина почти боялась к ним прикасаться. Нужно было поместить их под стекло, каждый по отдельности. Даже самые небольшие наброски были поистине шедеврами. Альма задумчиво взглянула на потолок, проверяя, надежна ли крыша, не протечет ли что-нибудь на эти работы, испортив их. Она вдруг испугалась, что случится пожар или типографию ограбят. Джорджу нужно поставить замок на дверь. Жаль, что на ней нет перчаток.

— Ты когда-нибудь… — заговорил Джордж, но эмоции настолько переполняли его, что он даже не смог закончить.

Альма никогда не видела, чтобы его лицо выражало такую бурю чувств.

— Никогда, — пробормотала она в ответ. — Никогда в жизни.

Через несколько дней Альма Уиттакер написала письмо мистеру Амброузу Пайку в Массачусетс.

За свою жизнь ей пришлось написать не одну тысячу писем, и многие из них были хвалебными и содержали приглашения, но как начать это — она не знала. Как обратиться к мастеру столь гениальному? В конце концов она решила, что честность лучше всего.

«Дорогой мистер Пайк, — написала она, — с прискорбием сообщаю, что вы нанесли мне непоправимый урон. По вашей вине я никогда больше не смогу смотреть на чьи-либо ботанические иллюстрации, кроме ваших. Теперь, когда я видела ваши орхидеи, мир набросков, картин и литографий будет казаться мне печально серым и однообразным. До меня дошел слух, что в скором времени вы приедете в Филадельфию, чтобы работать бок о бок с моим дорогим другом Джорджем Хоуксом над публикацией книги. Мне хотелось бы узнать, не польститесь ли вы на мое приглашение погостить в „Белых акрах“, моем родовом поместье, длительный срок? В наших оранжереях в изобилии произрастают орхидеи, и некоторые из них почти так же прекрасны в реальности, как ваши на рисунках. Полагаю, вам понравится их рассматривать. Возможно, вы даже пожелаете их нарисовать. (Любые наши цветы почтут за честь, если вы нарисуете их портрет!) Без всякого сомнения, мы с отцом будем рады встрече с вами. Мы можем прислать в Бостон карету при первой же необходимости. Под нашей крышей вы не будете ни в чем нуждаться. Прошу, не обижайте меня отказом! Искренне ваша, Альма Уиттакер».

Он приехал в середине мая 1848 года.

Альма была в своем кабинете и работала с микроскопом, когда увидела, как у дома остановилась карета. Из нее вышел высокий стройный юноша с рыжеватыми волосами в коричневом вельветовом костюме. Издалека казалось, что ему не больше двадцати лет, хоть Альма и знала, что это невозможно. При себе у него был лишь небольшой кожаный портфель, который, судя по его виду, не только успел попутешествовать по миру, но и имел все шансы развалиться до конца сегодняшнего дня.

Прежде чем выйти ему навстречу, Альма понаблюдала за ним. За много лет она не раз видела, как в «Белые акры» приезжали гости, и по опыту знала, что те, кто бывал здесь впервые, всегда поступали одинаково: замирали как вкопанные и раскрыв рот взирали на дом, ибо «Белые акры» поистине поражали и устрашали одновременно, особенно на первый взгляд. Ведь особняк был намеренно спроектирован с целью произвести сильное впечатление на гостей, и мало кому удавалось скрыть свой восторг, зависть или страх, особенно если гости не знали, что на них смотрят.

Но мистер Пайк даже не взглянул на дом. Мало того, он тут же повернулся к особняку спиной и устремил свой взгляд на греческий сад Беатрикс Уиттакер, который Альма с Ханнеке в знак уважения к миссис Уиттакер в течение десятилетий поддерживали в безупречном состоянии. Он слегка попятился, словно желал лучше рассмотреть его, а затем сделал самую странную вещь. Он поставил на землю свой портфель, снял пиджак и подошел к северо-западному углу сада, затем широкими шагами пересек его по диагонали к юго-восточному углу. Там он снова постоял, оглянулся и измерил шагами две смежные стороны садика — его длину и ширину, — ступая широко, как землемер, определяющий границы территории. А достигнув северо-западного угла, снял шляпу, почесал голову, замер на мгновение… и рассмеялся. Альма не слышала его смеха, но отчетливо видела, как он смеется.

Наконец она не выдержала, подскочила и выбежала из флигеля ему навстречу.

— Мистер Пайк, — промолвила она, приблизившись к нему и протягивая руку.

— Вы, верно, мисс Уиттакер! — ответил он, приветливо улыбнулся и пожал ей руку. — Глазам своим не верю! Скажите, мисс Уиттакер, что за безумный гений постарался и разбил этот сад в соответствии со строгими геометрическими канонами Евклида?

— Это была идея моей матушки, сэр. Увы, ее много лет как нет в живых, иначе ей было бы очень приятно узнать, что вы угадали ее замысел.

— А кто бы не угадал? Это же золотое сечение! Здесь двойные квадраты, каждый из которых содержит сетку из квадратов, а дорожка, разделяющая всю конструкцию надвое, образует два египетских треугольника с соотношением сторон 3:4:5, заключающих в себе меньшие треугольники. Как же это приятно! Поразительно, что кто-то взял на себя труд воплотить этот замысел, причем в таком потрясающем масштабе! Да и самшиты безупречны. Они, видимо, играют роль знаков равенства между двумя частями уравнения. Ваша матушка, должно быть, была само очарование.

— Очарование… — Альма задумалась, возможно ли применить это определение к Беатрикс. — Что ж, моя мать, несомненно, была наделена умом, действующим с поистине очаровательной точностью.

— Как замечательно, — проговорил он.

Кажется, дом он так до сих пор и не заметил.

— Искренне рада нашему знакомству, мистер Пайк, — сказала Альма.

— Как и я, мисс Уиттакер. Ваше письмо было образцом великодушия. Должен отметить, что путешествие в частной карете — первое за мою долгую жизнь — также оказалось приятным. Я так привык ездить в тесном соседстве с визжащими детьми, несчастными животными и громогласными мужчинами, курящими толстые сигары, что не знал, чем себя занять, когда мне предоставили столько часов одиночества и покоя.

— И чем же вы в итоге занимались? — улыбнулась Альма, выслушав его восторженный рассказ.

— Подружился с мирным видом за окном.

Не успела Альма отреагировать на этот чудесный ответ, как на лице Амброуза промелькнуло выражение тревоги. Она обернулась, чтобы взглянуть, куда он смотрел: в высокую парадную дверь «Белых акров» заходил слуга с маленьким портфелем мистера Пайка.

— Мой портфель… — пробормотал мистер Пайк, протягивая руку.

— Его отнесут в ваши покои, мистер Пайк. Он будет дожидаться вас там у кровати, и вы сможете воспользоваться им, когда понадобится.

Он смущенно покачал головой:

— Ну разумеется. Как глупо с моей стороны. Прошу прощения. Я не привык к слугам и тому подобному.

— Вы предпочли бы держать свой портфель при себе, мистер Пайк?

— Нет, вовсе нет. Прошу прощения за свою странную реакцию, мисс Уиттакер. Но будь у вас в жизни всего одна ценность, как у меня, вы бы тоже всполошились, увидев, как кто-то ее уносит.

— У вас отнюдь не одна ценность в жизни, мистер Пайк. У вас есть ваш превосходный художественный талант, подобного которому ни я, ни мистер Хоукс прежде не встречали.

Он рассмеялся:

— Ах! Какие добрые слова, мисс Уиттакер. Однако все остальное мое имущество в этом портфеле, и, возможно, эти ценные вещицы мне дороже!

Теперь и Альма уже смеялась. От сдержанности, обычно существующей между двумя незнакомыми людьми, не осталось и следа. А может, ее не было и с самого начала.

— А теперь скажите, мисс Уиттакер, — бодро проговорил мистер Пайк, — какие еще диковинки есть у вас в «Белых акрах»? И правду ли мне рассказывали — вы изучаете мох?

Так и вышло, что к концу часа они вместе уже стояли у каменного поля Альмы и обсуждали дикранум. Вообще говоря, она хотела сперва показать ему орхидеи. Точнее, она вообще не собиралась показывать ему мхи, ведь раньше никто никогда не проявлял к ним интерес, но стоило ей заговорить о своей работе, и он настоял, что должен увидеть мхи воочию.

— Должна предупредить вас, мистер Пайк, — сказала Альма, когда они вместе шагали среди валунов, — большинству людей мхи кажутся довольно скучными.

— Меня это не пугает, — отвечал он. — Меня всегда увлекали вещи, которые другие находят скучными.

— В этом мы с вами похожи, — обрадовалась Альма.

— Но скажите, мисс Уиттакер, чем вас так восхищают мхи?

— Они преисполнены достоинства, — не раздумывая, отвечала Альма. — Они молчаливы и обладают интеллектом. Мне нравится новизна их как предмета исследований. В отличие от более крупных или важных растений, их не изучили и не рассмотрели вдоль и поперек толпы ботаников. Полагаю, мне также нравится их скромность. Красота мхов в их элегантной сдержанности. В сравнении с мхом все в мире растений кажется таким резким, таким грубым. Понимаете, о чем я? Замечали ли вы, что крупные и эффектные цветы порой похожи на громоздких, тупых, слюнявых увальней? Качаются себе на ветру, разинув рты, как по голове палкой огретые и беспомощные?

— Поздравляю, мисс Уиттакер. Вы только что великолепно описали семейство орхидных.

Она ахнула и закрыла ладонями рот.

— Я вас обидела!

Но Амброуз улыбался:

— Ничуть. Я вас дразню. Я никогда не утверждал, что орхидеи глубокомысленны, и никогда не стану этого делать. Я люблю их, но признаю, что они выглядят не слишком умно, по крайней мере, согласно вашим стандартам описания. Но мне приятно слышать, как кто-то отстаивает разумность мхов! Вы словно пишете им хвалебную рекомендацию.

— Но кто-то же должен постоять за них, мистер Пайк! Их так недооценивают, а ведь у них очень благородный характер!

Видимо, Амброузу все это и впрямь не казалось скучным. Когда они приблизились к камням, он засыпал Альму дюжиной вопросов и так низко склонился над колониями мхов, что казалось, будто уткнулся в них носом. Он внимательно слушал ее объяснения насчет каждого вида; они обсудили недавно родившуюся у нее теорию трансмутации. Возможно, она слишком много говорила. Несомненно, ее мать упрекнула ее бы в этом. Альма говорила — и боялась, что этот бедный юноша ужасно заскучает. Но вместе с тем он казался таким заинтересованным. Она почувствовала такую свободу, высказывая идеи, прежде запертые в переполненных подвалах ее собственного разума. Есть предел тому, как долго человек способен удерживать свое увлечение в сердце, прежде чем ему захочется поделиться им с родственной душой, а Альма накапливала мысли десятилетиями, и ей давно уже пора было ими с кем-нибудь поделиться.

Вскоре Амброуз лег на землю, чтобы заглянуть под уступ большого валуна и осмотреть скопление мхов, спрятанное в потайных расселинах. Его длинные ноги торчали из-под валуна, и он подробно описывал все, что видел. Альме же подумалось, что никогда еще она не была так довольна. Ей всегда хотелось кому-нибудь все это показать.

— Хочу спросить, мисс Уиттакер, — раздался его голос из-под уступа. — Какова природа ваших колоний мха? Они овладели искусством казаться скромными и нежными, как вы говорите. Вместе с тем, судя по вашим же словам, они обладают немалой силой. Они дружелюбные первопроходцы, ваши мхи? Или враждебные захватчики?

— То есть земледельцы они или пираты? — уточнила Альма.

— Именно.

— Точно сказать не могу, — отвечала Альма. — Возможно, и то и другое. Сама постоянно задаю себе этот вопрос. Вероятно, чтобы узнать на него ответ, понадобится еще около двадцати пяти лет.

— Восхищен вашим терпением, — наконец проговорил Амброуз, выползая из-под камня и как ни в чем не бывало растягиваясь на траве.

Впоследствии, узнав его лучше, Альма обнаружит, что он не стеснялся бросаться на землю при любом удобном случае, когда бы ему ни вздумалось отдохнуть. Возникни у него такое настроение, он мог даже спокойно упасть на ковер в парадной гостиной, в особенности если его собственные мысли и беседа были ему приятны. Весь мир был его диваном. И в этом была такая свобода. Альма представить не могла, что когда-нибудь сможет почувствовать себя свободной до такой степени. К примеру, в тот день, когда он растянулся на земле, она аккуратно присела на ближайший камень.

Теперь Альма видела, что мистер Пайк несколько старше, чем показался ей на первый взгляд. Да и могло ли быть иначе, ведь будь он так молод, как ей представилось вначале, то не смог бы создать такое количество прекрасных произведений. Лишь его прямая осанка и быстрая ходьба делали его издали похожим на студента университета. А еще скромное коричневое платье — типичная униформа бедствующего молодого ученого. Но вблизи становилось ясно, сколько ему на самом деле лет, особенно когда он лежал на солнце, растянувшись на траве без шляпы. Лицо его было покрыто мелкими морщинами, загаром и веснушками от многолетнего пребывания на солнце и ветру, а рыжеватые волосы у висков тронула седина. Навскидку Альма дала бы ему тридцать пять, может быть, тридцать шесть лет. Моложе ее больше чем на десять лет, но все же давно не ребенок.

— Сколько даров, должно быть, несет вам столь пристальное изучение мира, — заговорил Амброуз. — Слишком многие чересчур поспешно отворачиваются от маленьких чудес. Детали обладают неизмеримо большей силой, чем перспектива, однако большинство людей неспособны приучить себя быть упорными и наблюдать.

— Но иногда мне кажется, что мой мир стал слишком детальным, — заметила Альма. — Я писала свои книги о мхах в течение нескольких десятков лет, и они дотошно подробны, как те филигранные персидские миниатюры, которые можно рассматривать лишь под лупой. Моя работа не принесла мне известности. Не приносит она и дохода, так что сами видите, как мудро я использую время!

— Но мистер Хоукс говорил, что ваши книги получили хорошие отклики.

— Разумеется, но эти отклики написаны джентльменами, которым есть дело до бриологии, а их во всем мире не больше дюжины.

— Дюжины? — воскликнул Амброуз. — Целой дюжины? Не забывайте, мадам, вы говорите с человеком, который за всю свою жизнь не опубликовал ни строчки и чьи бедные родители уже боятся, что их сын стал позорным бездельником.

— Но ваши работы превосходны, мистер Пайк.

Услышав похвалу, он отмахнулся.

— Вы гордитесь своим трудом? — спросил он.

— Да, — отвечала Альма, ненадолго задумавшись над его вопросом. — Хотя иногда не понимаю почему. Большинство людей в мире — особенно беднота — были бы рады, пожалуй, будь у них возможность не работать никогда. Так зачем я вкладываю столько усилий в этот предмет, который интересен единицам? Почему не довольствуюсь тем, чтобы просто любоваться мхом или даже рисовать его, если мне так приятен его внешний вид? Зачем мне разгадывать его тайны, умолять дать ответ о природе самой жизни? Мне повезло, я родилась в семье с достатком, как сами видите, и мне нет нужды работать ни дня в этой жизни. Так почему я несчастлива, когда слоняюсь без дела и позволяю своим мыслям расти хаотично, как эта трава?

— Потому что вас занимают вопросы творения, — просто объяснил Амброуз, — и все удивительные закономерности этого мира.

Альма покраснела:

— В ваших устах это звучит так значительно.

— Потому что так и есть, — бесхитростно ответил он.

Некоторое время они сидели молча. Где-то рядом наверху пел дрозд.

— Что за прелестный сольный концерт! — проговорил Амброуз, выслушав его до конца. — Так и хочется ему аплодировать!

— Сейчас в «Белых акрах» лучшее время года, чтобы слушать птичье пение, — отвечала Альма. — Бывают дни, когда с утра можно сесть под вишню на этом лугу и услышать всех птиц, живущих в округе. И все они будут петь только для вас.

— Хотел бы я послушать их как-нибудь утром. Знали бы вы, как не хватало мне наших американских певчих птиц в джунглях.

— Но там, где вы побывали, должны были быть потрясающие птицы, мистер Пайк!

— О да, потрясающие и экзотические. Но это не то. Порой начинаешь так тосковать по знакомым звукам детства. Бывало, мне снился клич голубей. Он был таким реальным, что у меня сердце разрывалось. И просыпаться было жаль.

— Мистер Хоукс говорил, что вы много лет прожили в джунглях.

— Восемнадцать, — отвечал Амброуз с почти изумленной улыбкой.

— В Мексике и Гватемале по большей части?

— В Мексике и Гватемале, больше нигде. Мне хотелось посмотреть мир, но я никак не мог уехать оттуда, так как все время открывал новое. Знаете, как это бывает — оказываешься в интересном месте и начинаешь искать, а потом на каждом шагу тебя ждут открытия, и оторваться уже невозможно. Кроме того, в Гватемале имеются определенные виды орхидей — самые робкие и скрытные из эпифитов, если точнее, — которые попросту не желали оказывать мне честь и цвести. И я отказался уезжать, не увидев, как они зацветут. Надо сказать, я уперся не на шутку. Но и они оказались упрямыми. Некоторые заставили меня ждать пять или шесть лет, прежде чем позволили взглянуть на них одним глазком.

— Так почему вы наконец вернулись?

— Из-за одиночества.

Он был поразительно искреннен. Альму это восхищало. Она бы в жизни никому не призналась в такой слабости, как одиночество.

— Еще, — добавил он, — я слишком сильно захворал и не смог больше жить в столь суровых условиях. Меня мучили повторяющиеся приступы лихорадки. Хотя должен сказать, это было не совсем неприятно. В бреду мне являлись потрясающие видения, а еще я слышал голоса. Иногда возникало желание следовать за ними.

— За видениями или голосами?

— За теми и за другими. Но я не мог так поступить со своей матушкой. Слишком много страданий выпало бы на ее душу, если бы ее сын сгинул в джунглях. Она бы вечно размышляла о том, что со мной сталось. Хотя, пожалуй, она и сейчас размышляет о том, что со мной сталось! Но сейчас она по крайней мере знает, что я жив.

— Ваши родные, должно быть, все эти годы по вам скучали.

— Ох, бедные мои родные. Я стал таким разочарованием для них, мисс Уиттакер. Они такие респектабельные люди, а я в жизни выбирал столь странные пути. Мне жаль их всех, и особенно матушку. Она полагает — и пожалуй, недаром, — что я слишком уж бессовестно пренебрег всеми предоставленными мне возможностями. Видите ли, я бросил Гарвард, проучившись всего два года. Меня называли перспективным студентом, что бы это слово ни значило, но ученичество было не для меня. У меня какая-то особенность нервной системы, из-за которой я попросту не мог высидеть в лекционной аудитории. Кроме того, я никогда не жаловал веселой обстановки клубов по интересам и сборищ молодых людей. Возможно, вы не знаете, мисс Уиттакер, но вся жизнь в университете крутится вокруг клубов по интересам и сборищ молодых людей. А мне, выражаясь словами моей матушки, всегда хотелось лишь сидеть в углу и рисовать цветочки.

— И слава богу! — сказала Альма.

— Возможно. Не думаю, впрочем, что мама с вами бы согласилась, а отец и вовсе лег в могилу, разгневанный моим выбором карьеры, если можно назвать это занятие карьерой. К счастью для моей многострадальной матушки, мой младший брат, Джейкоб, затмил мои промахи и стал образцом послушного сына. Он пошел в университет по моим стопам, но, в отличие от меня, выдержал весь положенный срок. Отважно грыз гранит науки, получил всевозможные почести и лавры — хоть я порой и опасался, как бы он не повредился умом от таких стараний, — и теперь проповедует с той же кафедры во Фрамингеме, с которой вещали своим прихожанам мой отец и дед. Мой брат — достойный человек, и он достиг процветания. Он гордость семьи Пайк. Весь город его обожает. Я питаю к нему самые нежные чувства. Но не завидую тому, как он живет.

— Значит, вы родом из семьи священников?

— Верно, и тоже должен был им стать.

— И что же случилось? — осмелев, спросила Альма. — Разочаровались в Боге?

— Нет, — отвечал Амброуз. — Как раз наоборот. Я слишком приблизился к нему.

Альма хотела было спросить, что он хотел сказать этим любопытным утверждением, однако решила, что уже перешла допустимую грань своими расспросами, а Амброуз объяснять не стал. Они долго отдыхали в тишине, слушая пение дрозда. Через некоторое время Альма заметила, что Амброуз как будто заснул. Как быстро это случилось! Только сейчас они говорили, и вот он уже спит! Должно быть, он сильно устал после долгого путешествия в карете, а она еще донимает его расспросами и докучает ему своими теориями о бриофитах и трансмутации.

Она тихо встала и направилась к другому участку поля валунов, чтобы заняться работой и проверить свои колонии мха. Она чувствовала себя удовлетворенной. Какой милый человек этот мистер Пайк. Интересно, надолго ли он задержится в «Белых акрах»? Может, ей удастся уговорить его остаться на все лето. Что это будет за удовольствие — иметь поблизости столь дружелюбное и любознательное существо! У нее словно появится младший брат. Раньше она никогда не думала о том, каково это — иметь младшего брата, но теперь ей вдруг отчаянно захотелось, чтобы он у нее был и им стал любознательный и дружелюбный Амброуз Пайк. Придется ей поговорить с отцом. Наверняка они сумеют обустроить для Амброуза художественную мастерскую в одной из старых маслобоен, коль скоро тот пожелает остаться.

Прошло, верно, около получаса, когда Альма заметила, как мистер Пайк пошевелился в траве. Она подошла к нему и улыбнулась:

— Вы уснули.

— Я тут ни при чем, — возразил он. — Сон меня сморил.

Все еще лежа на траве, он потянулся, как кошка или ребенок. Его, кажется, ничуть не смущало, что он задремал в присутствии Альмы, поэтому и ей не было неловко.

— Вы, верно, устали, мистер Пайк.

— Я чувствую себя усталым уже много лет. — Амброуз сел, зевнул и надел шляпу. — Однако что вы за великодушный человек, что позволили мне отдохнуть. Благодарю вас.

— Что ж, вы тоже были довольно великодушны, слушая мой рассказ о мхах целых два часа.

— Мне было приятно. И я надеюсь услышать еще. Засыпая, я как раз думал о том, какая завидная у вас жизнь, мисс Уиттакер. Представить только, что у кого-то есть возможность проводить все свои дни в изучении предмета столь детального и тонкого, как эти мхи, и в то же время жить в окружении любящей семьи и в комфорте.

— А я-то думала, моя жизнь покажется скучной человеку, прожившему восемнадцать лет в джунглях Центральной Америки.

— Ничуть. Я как раз мечтал о том, чтобы моя жизнь была чуть скучнее той, что мне приходилось вести до этого.

— Мечтайте осторожнее, мистер Пайк. Скучная жизнь не так интересна, как вам кажется!

Амброуз рассмеялся. Альма села ближе, прямо на траву, подоткнув под себя юбки.

— Хочу признаться вам кое в чем, мистер Пайк, — промолвила она. — Порой я боюсь, что мое изучение этих колоний не имеет никакой практической пользы или научной ценности. Мне иногда жаль, что я не могу предложить этому миру что-то более сияющее, более великолепное… что-то вроде ваших иллюстраций орхидей. Бесспорно, я прилежна и дисциплинированна, но не обладаю ярко выраженным талантом.

— То есть вы трудолюбивы, но не оригинальны?

— Да! — кивнула Альма. — Именно так! Точно.

— Чепуха! — ответил он. — Я не верю. И не понимаю, зачем вы сами пытаетесь убедить себя в подобной глупости.

— Вы очень добры, мистер Пайк. Благодаря вам немолодая леди вроде меня сегодня почувствовала себя в центре внимания. Но правду моей жизни не скрыть от себя самой. Моя работа в этих полях не волнует никого, кроме коров и ворон, что смотрят на меня целыми днями.

— Никто не разбирается в талантах лучше коров и ворон, мисс Уиттакер. Поверьте мне на слово, ведь уже много лет я рисую исключительно им на забаву.

В тот вечер в «Белые акры» из центра Филадельфии приехал Джордж Хоукс, чтобы составить всем компанию за ужином. Ему предстояло впервые встретиться с Амброузом лично, и он страшно волновался — настолько, насколько вообще мог волноваться такой серьезный и немолодой человек, как Джордж Хоукс.

— Для меня большая честь познакомиться с вами, сэр, — с улыбкой проговорил Джордж. — Ваша работа доставила мне несомненное удовольствие.

Искренность Джорджа тронула Альму. Она знала о том, что не мог рассказать ее друг Амброузу, — что весь прошлый год в доме Хоуксов был полон глубоких страданий и что орхидеи Амброуза Пайка высвободили Джорджа из капкана безысходности, хоть и ненадолго.

— Искренне благодарен за ваши воодушевляющие слова, — отвечал Амброуз. — Увы, благодарность — единственная компенсация, которую я могу вам сейчас предложить, зато она исходит от чистого сердца.

Что до Генри Уиттакера, в тот вечер он пребывал в скверном настроении. Альма чувствовала это за десять шагов и всеми силами желала, чтобы отец не спускался к ужину. Она забыла предупредить Амброуза Пайка об отцовской резкости и жалела об этом. Теперь несчастного мистера Пайка безо всякой подготовки бросят на растерзание волку, а волк этот был явно голоден и недоволен. Она также пожалела, что ни ей, ни Джорджу Хоуксу не пришло в голову принести с собой хотя бы одну из иллюстраций Амброуза, чтобы показать отцу, и Генри не имел представления о том, кто такой Амброуз Пайк, зная лишь, что перед ним охотник за орхидеями и художник, а ни первая категория людей, ни вторая не была у него в большом почете.

Ввиду всего вышеперечисленного неудивительно, что поначалу ужин не задался.

— Так что это за тип, напомни. — Генри посмотрел прямо в глаза новому гостю.

— Мистер Амброуз Пайк, — отвечала Альма. — Как я тебе уже говорила, он натуралист и художник, о котором недавно услышал Джордж. Он делает самые удивительные иллюстрации орхидей, которые мне когда-либо доводилось видеть, отец.

— Вы рисуете орхидеи? — обратился Генри к Амброузу таким тоном, будто спрашивал: «Вы грабите вдов?»

— Пытаюсь, сэр.

— Все пытаются рисовать орхидеи, — отвечал Генри. — В этом нет ничего нового.

— Верно подмечено, сэр.

— Так что особенного в твоих орхидеях?

Амброуз задумался.

— Не знаю, — честно ответил он. — Не знаю, есть ли в них что-то особенное, сэр, разве что то, что я занимаюсь только этим. Вот уже почти двадцать лет это все, что я делаю.

— Абсурдная работа, скажу я тебе.

— Не согласен, мистер Уиттакер, — ничтоже сумняшеся проговорил Амброуз. — Но лишь потому, что я не стал бы называть это работой.

— Как же ты зарабатываешь на жизнь?

— И снова справедливый вопрос, — заметил Амброуз. — Но, как вы верно заметили по моей манере одеваться, сомнительно, что я вообще что-то зарабатываю.

— Это не то, чем бы я стал гордиться во всеуслышание, юноша.

— Поверьте, сэр, я не горжусь.

Генри пристально взглянул на него, заметив и поношенный коричневый вельветовый костюм, и неподстриженную бороду.

— Так что случилось? — спросил он. — Почему ты так беден? Неужто промотал состояние, как последний дурень?

— Отец… — попыталась вмешаться Альма, но Амброуз, кажется, был ничуть не смущен.

— Нет, как ни печально, — отвечал Амброуз. — В моей семье никогда не было состояния, которое можно было бы промотать.

— Так чем же тогда занимается твой отец?

— В настоящее время обитает за пределами этого мира. Но до того был священнослужителем в городе Фрамингем, штат Массачусетс.

— А что же сам тогда не стал священником?

— Моя матушка задает себе тот же вопрос, мистер Уиттакер. Боюсь, для того, чтобы стать хорошим священником, у меня слишком много сомнений и идей насчет Господа.

— Господа? — Генри нахмурился. — А какое Господь имеет отношение к тому, чтобы быть хорошим священником? Это работа, как и любая другая, молодой человек. Подстраиваешься под свои задачи и держишь свое мнение при себе. Вот как поступают хорошие священники, а если нет, им следовало бы так и сделать!

Амброуз рассмеялся:

— Вот бы кто сказал мне об этом двадцать лет назад, сэр!

— Если здоровый и неглупый юноша в этой стране не достиг процветания, этому нет оправданий. Даже сын священника должен был найти себе какое-нибудь полезное дело.

— Многие с вами бы согласились, — заверил его Амброуз, — в том числе мой покойный отец. Тем не менее я уже много лет веду жизнь, неподобающую своему статусу.

— А я, сколько себя помню, веду жизнь, превосходящую мой статус! Я приехал в Америку, будучи молодым парнем примерно твоего возраста. И деньги тут валялись прямо под ногами — по всей стране. Мне нужно было лишь подбирать их концом своей трости. Чем же ты оправдаешь свою бедность?

Амброуз взглянул Генри прямо в глаза без тени злобы:

— Видимо, у меня нет такой хорошей трости.

Альма ахнула и вперилась в тарелку. Джордж Хоукс сделал то же самое. Но Генри, кажется, ничего не слышал. Порой Альма благодарила небеса за прогрессирующую тугоухость отца. Тот уже перевел внимание на дворецкого.

— Знаешь что, Бекер, — заявил он, — если мне еще хоть раз на этой неделе придется есть баранину, я прикажу кого-нибудь пристрелить.

— На самом деле он не стреляет в людей, — шепотом заверила Альма Амброуза.

— Это я уже понял, — прошептал Амброуз, — иначе я был бы уже мертв.

Остаток ужина Джордж, Альма и Амброуз приятно беседовали — в основном друг с другом, — а Генри ворчал, кашлял и жаловался на то или другое блюдо, а пару раз даже задремал, уронив подбородок на грудь. Ему, как-никак, было уже восемьдесят восемь лет. К счастью, Амброуза ничто из этого, кажется, не волновало, а поскольку Джордж Хоукс уже привык к такому поведению, даже Альме в конце концов удалось немного расслабиться.

— Прошу простить моего отца, — тихим голосом обратилась Альма к Амброузу, когда Генри в очередной раз заснул. — Джорджу хорошо известны его настроения, но эти взрывы могут испугать тех, кто никогда не имел дела с Генри Уиттакером.

— Он настоящий медведь за обеденным столом, — отвечал Амброуз тоном, в котором было больше восторга, чем ужаса.

— Это верно, — кивнула Альма. — К счастью, подобно медведю, он иногда дает нам передышку и впадает в спячку!

Это замечание вызвало улыбку даже у Джорджа Хоукса, но Амброуз по-прежнему смотрел на спящую фигуру Генри Уиттакера и о чем-то раздумывал.

— Мой собственный отец был так суров, знаете ли, — проговорил он. — Я всегда больше всего боялся его молчания. Полагаю, хорошо иметь отца, который говорит и поступает с такой непосредственностью. Вы всегда знаете, что он о вас думает.

— Это верно, — согласилась Альма.

— Мистер Пайк, — сказал Джордж, меняя тему, — позвольте спросить: где вы в данный момент проживаете? Адрес, куда я отправил свое письмо, был в Бостоне, но вы только что сказали, что ваша семья из Фрамингема, вот я и засомневался.

— В данный момент, сэр, у меня нет дома, — ответил Амброуз. — Адрес в Бостоне, который вы упомянули, это дом моего старого друга по имени Дэниэл Таппер, он относился ко мне великодушно еще со времен моей короткой карьеры в Гарварде. Его семья владеет небольшой типографией в Бостоне — не чета вашему превосходному предприятию, но вполне достойное, хорошо организованное место. Печатают они в основном памфлеты и рекламные листовки местных компаний. После ухода из Гарварда я несколько лет проработал у Тапперов наборщиком и обнаружил к этому некоторую склонность. Там же я впервые обучился искусству изготовления эстампов. Мне говорили, что это сложно, однако мне так не показалось. На самом деле это то же, что рисование, только рисуешь по камню.

— А как вы оказались в Мексике и Гватемале, мистер Пайк?

— Этим я снова обязан своему другу Тапперу. Меня всегда привлекали орхидеи, и в какой-то момент у Таппера возник план, согласно которому я должен был поехать в тропики на несколько лет и сделать пару набросков и тому подобное, после чего мы бы вместе опубликовали прекрасную книгу о тропических орхидеях. Боюсь, он считал, что таким образом мы оба сможем разбогатеть. Видите ли, мы были молоды… Мы объединили наши средства, все, что у нас было, и Таппер посадил меня на корабль. Он велел мне плыть и наделать в мире побольше шуму. К несчастью для него, я не слишком шумный человек. К еще большему несчастью, мои несколько лет в джунглях превратились в восемнадцать, о чем я уже поведал мисс Уиттакер. Бережливость и упорство помогли мне выжить там в течение почти двух десятилетий, и я с гордостью заявляю, что никогда не брал денег у Таппера или кого-либо еще, не считая того первого вложения. Тем не менее, мне кажется, бедный Таппер почувствовал, что зря поверил в меня. Когда в прошлом году я наконец вернулся домой, он был достаточно добр и разрешил мне напечатать несколько литографий из тех, что вы уже видели, на станке, принадлежащем его семье, однако желание издать вместе со мной книгу давно уже пропало. Я слишком медленно развиваюсь, по его меркам. У него теперь семья, и он не может браться за столь дорогостоящие проекты причуды ради. Тем не менее он был мне хорошим другом и повел себя очень порядочно. Разрешил мне спать на диване у него дома, а после возвращения в Америку я снова стал помогать в типографии.

— И какие у вас планы? — спросила Альма.

Амброуз поднял руки, точно взмолившись к небесам:

— Видите ли, я давно уже не строю планов.

— Но чем бы вы хотели заниматься?

— Никто раньше не спрашивал меня об этом.

— Но вот я спрашиваю, мистер Пайк. И хочу, чтобы вы ответили мне честно.

Он взглянул на ее своими светло-карими глазами. Вид у него действительно был жутко уставший.

— Тогда я скажу вам, мисс Уиттакер, — отвечал он. — Я хочу никогда больше не путешествовать. Хочу провести остаток дня в месте столь тихом и работать столь спокойно, чтобы слышать, как я живу.

Джордж и Альма переглянулись. А Генри Уиттакер, словно почувствовав, что пропускает что-то важное, вздрогнул, проснулся и перетянул внимание на себя.

— Альма! — воскликнул он. — Письмо от Дика Янси, что пришло на прошлой неделе. Ты его читала?

— Читала, отец, — живо ответила Альма, меняя тон.

— И что скажешь?

— По-моему, новости самые неутешительные.

— Несомненно. Меня они страшно вывели из себя. Но что скажут на это твои друзья? — спросил Генри, махнув винным кубком на Джорджа и Амброуза.

— Полагаю, положение дел им неизвестно, — заметила Альма.

— Так ознакомь их с положением дел, дочь. Мне нужно другое мнение.

Альма слегка встряхнула головой, чтобы освежить мысли. Это было очень странно. Как правило, Генри не интересовался чужим мнением и в особенности не выспрашивал его у незнакомых людей. Однако он снова нетерпеливо махнул на нее кубком, и она заговорила, обращаясь сразу к Джорджу и Амброузу.

— Что ж, дело касается ванили, — объяснила она. — Около пятнадцати лет тому назад один француз убедил отца вложить деньги в плантацию ванили на Таити. И вот мы узнаем, что плантация погибла. А француз исчез.

— Вместе с моими вложениями, — добавил Генри.

— Вместе с папиными вложениями, — подтвердила Альма.

— Немаленькими, между прочим, — уточнил Генри.

— Весьма немаленькими, — согласилась Альма. Размер вложений был ей хорошо известен, так как она сама оформляла денежный перевод.

— Все должно было получиться, — проговорил Генри. — Климат для ванили идеальный. И лианы росли! Дик Янси видел их своими глазами. Они выросли до шестидесяти пяти футов в вышину. Этот треклятый французишка клялся, что ваниль будет расти как на дрожжах, и оказался прав. Лианы дали цвет — большие цветки с твой кулак. Как он и обещал. Как там говорил этот ничтожный лягушатник, Альма? «Выращивать ваниль на Таити легче, чем пердеть во сне».

Альма покраснела, покосившись на своих гостей. Джордж вежливо складывал на коленях салфетку, но Амброуз улыбался, искренне веселясь шутке.

— Так что же пошло не так, сэр? — спросил он. — Если позволите спросить…

Генри мрачно взглянул на него:

— Лианы не плодоносили. Цветки расцвели и погибли, так и не дав ни одного треклятого стручка ванили.

— Могу я спросить, откуда родом была эта ваниль?

— Из Мексики, — прорычал Генри, бросая на Амброуза взгляд, полный вызова. — Так что скажи-ка мне, юноша, что пошло не так.

Альма потихоньку начала понимать, к чему он клонит. Как она могла недооценивать отца? От взгляда старика ничто не ускользало. Даже в дурном настроении, даже наполовину глухой, даже во сне, он каким-то образом сумел пронюхать, кто именно сидит с ним за столом: эксперт по орхидеям, только что потративший почти двадцать лет на исследования в Мексике и Гватемале. А ваниль, вспомнила Альма, относится к семейству орхидных. Итак, Амброузу устроили испытание.

— Vanilla planifolia, — проговорил Амброуз.

— Именно, — подтвердил Генри и со стуком поставил кубок на стол. — Ее мы и посадили на Таити. Продолжай.

— Я видел ее повсюду в Мексике, сэр. По большей части в окрестностях Оахаки. Ваш человек в Полинезии, этот француз, был прав — ваниль действительно живучая лиана и, подозреваю, прекрасно бы росла в южнотихоокеанском климате.

— Так почему же чертовы лианы не дали плодов? — разъярился Генри.

— Точно сказать не могу, — отвечал Амброуз, — ведь я никогда не видел эти лианы.

— Значит, ты не более чем никчемный рисовальщик орхидей, — огрызнулся Генри.

— Отец… — хотела было вмешаться Альма, однако Амброуз, которого это оскорбление, кажется, ничуть не задело, продолжал:

— Однако, сэр, у меня есть теория. Когда ваш француз покупал саженцы ванили в Мексике, он мог случайно приобрести разновидность ванили обыкновенной, которая у местных жителей зовется oreja de burro, ослиные уши. Она вообще никогда не плодоносит.

— Значит, он был идиотом, — сказал Генри.

— Вовсе не обязательно, мистер Уиттакер. Различить плодоносящую и неплодоносящую разновидности ванили может лишь наметанный глаз. Это очень распространенная ошибка. Даже туземцы часто путают эти два вида. Немногие ботаники способны увидеть разницу.

— А ты способен увидеть разницу?

Амброуз замялся. Ему явно не хотелось порочить человека, которого он никогда не встречал.

— Я задал тебе вопрос, мальчик. Способен ли ты отличить одну разновидность planifolia от другой? Или нет?

— Как правило, сэр, да. Я могу различить их.

— Значит, французишка и впрямь был идиотом, — заключил Генри. — А я — еще большим идиотом, что вложился в его предприятие, ибо тридцать пять акров славной низинной земли на Таити, где росла неплодоносящая ваниль, последние пятнадцать лет простаивали без дела. Альма, сегодня же вечером напиши письмо Дику Янси и вели вырвать с корнем все лианы и скормить их свиньям. Пусть засадит плантации ямсом. И еще скажи Дику, что, если ему хоть раз еще попадется на глаза этот полный дерьма лягушатник, пусть скормит свиньям и его!

Генри встал и, прихрамывая, вышел из комнаты, слишком взбешенный, чтобы завершить ужин. Джордж и Амброуз в молчаливом изумлении провожали удаляющуюся фигуру — в парике и старых бархатных бриджах, старик казался таким беспомощным, но вместе с тем разгневанным.

Что касается Альмы, то ее неожиданно охватило сильное чувство торжества. Француз потерпел крах, Генри Уиттакер потерпел крах, ванильная плантация на Таити, безусловно, потерпела крах. Но Амброуз Пайк, как ей казалось, сегодня кое-что выиграл, впервые появившись за ужином в «Белых акрах».

И пусть это была маленькая победа, Альма знала, что в конце концов она ему зачтется.

Через несколько часов, глубокой ночью, Альма проснулась.

Она спала сном без сновидений, а потом вдруг резко пробудилась, будто ей влепили пощечину. Она всмотрелась в темноту. Кто-то в ее спальне? Ханнеке? Нет. Тут никого не было. Она откинулась на подушку. Ночь была прохладной и тихой. Что же вторглось в ее сон? Голоса. Впервые за много лет ей вспомнилась та ночь, когда в «Белые акры» привели маленькую Пруденс — та стояла в окружении мужчин, заляпанная кровью. Бедняжка Пруденс. Альме бы навестить ее. Ей надо больше общаться с сестрой. Но у нее попросту не хватало времени. Со всех сторон ее окутывала тишина. Альма начала засыпать.

Но что это был за звук? Вот он раздался снова. И снова Альма открыла глаза. Ей слышались голоса. Но кто не спит в такой поздний час?

Она встала, запахнулась в шаль и одним ловким движением зажгла лампу. Затем вышла на лестничную площадку и посмотрела вниз, через перила. В гостиной горел свет. Она видела полоску под дверью. И слышала смех отца. С кем он там? Неужели разговаривает сам с собой? Если она ему понадобилась, почему ее никто не разбудил?

Но, спустившись по лестнице, она увидела, что отец сидит на диване с Амброузом Пайком. Они разглядывали рисунки. На Генри были длинная белая ночная рубашка и старомодный колпак; лицо раскраснелось от выпитого. Амброуз по-прежнему был в своем коричневом вельветовом костюме, а в волосах царил еще больший беспорядок, чем днем.

— Мы вас разбудили, — проговорил Амброуз, подняв голову. — Прошу прощения.

— Вам нужна помощь? — спросила Альма.

— Сливка! — воскликнул Генри. — У твоего парнишки возникла совершенно гениальная идея! Покажи ей, сынок!

Тут Альма поняла, что Генри не был пьян — он просто разволновался.

— Я не мог уснуть, мисс Уиттакер, — пояснил Амброуз, — потому что все думал о той таитянской ванили. Мне пришло в голову, что, возможно, лианы не плодоносили по другой причине. Надо было подождать утра и никого не беспокоить, но я не хотел упустить эту идею. Вот и встал и спустился сюда в поисках бумаги. Боюсь, я разбудил вашего батюшку.

— Смотри, что он нарисовал! — воскликнул Генри, протягивая Альме листок бумаги.

Это был прелестный набросок цветка орхидеи, выполненный в мельчайших деталях, а к определенным частям цветка вели стрелочки. Генри выжидающе взглянул на Альму, пока та изучала ни о чем не говоривший ей рисунок.

— Прошу прощения, — сказала Альма, — я проснулась лишь минуту назад и, видимо, еще неясно соображаю…

— Опыление, Сливка! — провозгласил Генри, хлопнув в ладоши, и жестом велел Амброузу объяснить.

— Я предположил, мисс Уиттакер, и как раз рассказывал об этом вашему отцу, что, возможно, произошло следующее: ваш француз все же закупил в Мексике нужный вид ванили. Но причина, по которой лианы не плодоносят, в том, что их не опыляют.

Хотя стояла глубокая ночь и несколько минут тому назад Альма еще спала, ее ум был огромной отлаженной машиной, и она тут же услыхала, как звякнули костяшки счетов у нее в голове.

— А какой механизм опыления у ванили? — спросила она.

— Точно не знаю, — отвечал Амброуз. — И никто не знает. Возможно, муравьи, возможно, пчелы или какой-либо вид мотыльков. Может, даже колибри. Но что бы это ни было, очевидно, что ваш француз не привез этот вид на Таити вместе с цветами. А туземные насекомые и птицы Французской Полинезии не могут опылить соцветия вашей ванили, у которых очень сложная форма. Поэтому и нет плодов. Поэтому и нет стручков.

Генри снова хлопнул в ладоши.

— Поэтому нет и прибыли! — заключил он.

— Так что же нам делать? — спросила Альма. — Взять всех насекомых и птиц из мексиканских джунглей и попытаться перевезти их живыми в южнотихоокеанский регион в надежде, что опылитель найдется?

— Думаю, в этом нет необходимости, — отвечал Амброуз. — Именно поэтому я и не мог уснуть, ведь я раздумывал над тем же вопросом, и, кажется, у меня есть ответ. Полагаю, цветки можно опылить самим, вручную. Посмотрите, вот тут я нарисовал. Орхидеи ванили так трудно опылить, потому что у них исключительно длинный гиностемий, содержащий как мужские, так и женские органы. Их разделяет хоботок, чтобы растение не опыляло само себя. Нужно просто приподнять хоботок и поместить небольшой прутик в поллиний, затем собрать пыльцу на кончик прутика и поместить ее в тычинку другого цветка. По сути, вы сами сыграете роль пчелы, муравья или другого существа, делающего то же самое в природе. Однако при этом можете быть куда эффективнее любого насекомого, так как вручную можно опылить все до последнего цветки лианы.

— И кто же будет это делать? — спросила Альма.

— Работники на вашей плантации, — ответил Амброуз. — Ваниль цветет всего раз в год, и на выполнение этой задачи уйдет не больше недели.

— Но разве они не раздавят цветы?

— Нет, если их хорошенько обучить.

— Но кому хватит деликатности для подобной процедуры?

Амброуз улыбнулся:

— Вам нужны маленькие мальчики с маленькими пальчиками и маленькими прутиками. Поверьте, им эта работа даже понравится. Будь я ребенком, она понравилась бы и мне. Чего-чего, а маленьких мальчиков и маленьких прутиков на Таити хватает, верно?

— Так и есть! — воскликнул Генри. — Что скажешь, Альма?

— По-моему, блестящее решение, мистер Пайк.

Еще она подумала, что завтра надо первым делом отвести Амброуза в библиотеку «Белых акров» и показать ему ту флорентийскую рукописную книгу шестнадцатого века с раннеиспанскими иллюстрациями лиан ванили, сделанными францисканцами. Она ему так понравится. Альма не могла дождаться, когда же сможет показать ее ему. Она ведь даже не показала ему библиотеку! И вообще ничего в «Белых акрах». Им так многое предстоит увидеть.

— Это всего лишь идея, — сказал Амброуз. — Пожалуй, можно было бы подождать и до утра.

Тут он услышал шум и обернулся. В дверях стояла Ханнеке де Гроот в ночном платье — толстая, опухшая со сна и раздраженная.

— Ну вот, теперь я разбудил весь дом, — проговорил Амброуз. — Мои искренние извинения.

— Is er een probleem?[34] — спросила Ханнеке Альму.

— Все в порядке, Ханнеке, — ответила Альма. — Мы с джентльменами беседуем.

— В три часа ночи? — возмутилась Ханнеке. — Is dit een bordeel?[35]

— Что она сказала? — спросил Генри. Он стал плохо слышать, а голландский так толком и не выучил, хотя был женат на голландке в течение многих лет и всю свою жизнь работал с урожденными голландцами.

— Она спрашивает, не хотим ли мы чаю или кофе, — отвечала Альма. — Мистер Пайк? Папа?

— Я бы выпил чаю, — сказал Генри.

— Вы все очень добры, но мне следует откланяться, — проговорил Амброуз. — Я вернусь в свою комнату и обещаю больше никого не беспокоить. Мало того, я только что сообразил, что завтра воскресенье. Вы все, верно, захотите встать рано, чтобы пойти в церковь?

— Только не я! — буркнул Генри.

— Как вы еще убедитесь, мистер Пайк, — пояснила Альма, — в этом доме некоторые из нас чтут день отдохновения, другие нет, а третьи чтут, но лишь наполовину.

— Понимаю, — отвечал Амброуз. — В Гватемале я часто терял счет дням недели и, боюсь признаться, пропустил немало воскресений.

— А в Гватемале чтут воскресенья, мистер Пайк?

— Лишь посредством выпивки, драк и петушиных боев, к моему сожалению.

— Тогда нам надо в Гватемалу! — воскликнул Генри.

Альма уже много лет не видела отца в столь хорошем настроении.

Амброуз рассмеялся:

— А вы могли бы поехать в Гватемалу, мистер Уиттакер. Осмелюсь предположить, вы бы местным понравились. Но для меня жизнь в джунглях — пройденный этап. Так что хотя бы сегодня позвольте мне просто вернуться в свою комнату. Мне так редко выпадает шанс поспать в настоящей кровати, что глупо было бы им не воспользоваться. Желаю вам всем спокойной ночи и еще раз благодарю за гостеприимство, а также приношу самые искренние извинения вашей домоправительнице.

Когда Амброуз вышел из гостиной, Альма с отцом некоторое время сидели в молчании. Генри просматривал наброски цветков ванили, сделанные Амброузом. Альма слышала, как отец думает. И знала, о чем он думает. Она слишком хорошо знала отца и ждала, когда же он выскажет свои мысли вслух — мысли, которые ей были уже известны, — а одновременно пыталась понять, как ему возразить.

Тем временем вернулась Ханнеке, принеся кофейник и три чашки. Она поставила поднос с громким недовольным вздохом и плюхнулась в кресло напротив Генри. Домоправительница первым делом наполнила свою чашку, а затем водрузила свою старую, распухшую от подагры лодыжку на изящную вышитую французскую табуреточку для ног. Генри и Альму она обслуживать не стала. С годами строгость соблюдения протокола в «Белых акрах» ослабла. Возможно, даже слишком.

— Нужно послать его на Таити, — наконец промолвил Генри, промолчав целых пять минут. — Пусть заведует плантацией ванили.

Сказал-таки. В точности как представляла Альма.

— Интересная мысль, — ответила она.

Но ей нельзя было позволить отцу отправить Амброуза Пайка в южные моря. Никогда в жизни она не была еще ни в чем так уверена, как в этом. Во-первых, Амброузу это не понравится. Он сам сказал. Жизнь в джунглях для него пройденный этап. Он больше не хочет путешествовать. Он устал и соскучился по дому. Но ведь у него не было дома. Этому человеку нужен был дом. Ему нужен был отдых. Место, чтобы работать, рисовать и делать гравюры, в чем и заключалось его призвание, — место, где он бы слышал, как живет.

Кроме того, Альме был нужен Амброуз Пайк. Ее вдруг охватила неукротимая потребность навсегда удержать этого человека в «Белых акрах». Что за странное решение, ведь она знает его меньше одного дня! Но сегодня женщина почувствовала себя на десять лет моложе, чем за день до того. У Альмы Уиттакер не было такого светлого дня уже много десятилетий — пожалуй, даже с детства, — и источником этого света был Амброуз Пайк.

Сегодняшний день напомнил ей о том, как, будучи маленькой девочкой, она нашла в лесу крошечного осиротевшего лисенка. Она принесла его домой и умоляла родителей разрешить его оставить. Это было еще в счастливые дни до появления Пруденс, в те дни, когда Альма свободно парила во всей Вселенной. Генри тоже умилился лисенку, но Беатрикс немедленно пресекла дальнейшее развитие этого плана: диким зверям место в дикой природе, сказала она. Лисенка забрали из рук Альмы, и она его больше никогда не видела.

Что ж, этого лисенка она не потеряет. И Беатрикс здесь нет, чтобы ей помешать.

— Думаю, это было бы неправильно, отец, — сказала Альма. — Отправив Амброуза Пайка в Полинезию, мы зря растратим его талант. Заведовать плантацией ванили может кто угодно. Ты только что сам слышал, как он все объяснял. Это же просто. Он даже все тебе нарисовал. Отправь наброски Дику Янси, пусть наймет кого-нибудь, чтобы произвести опыление. А мистеру Пайку здесь, в «Белых акрах», найдется применение получше.

— Какое же, если точнее? — спросил Генри.

— Отец, ты еще не видел его работ. Джордж Хоукс полагает, что мистер Пайк — лучший мастер литографии наших дней.

— А на кой мне мастер литографии?

— Возможно, пришло время издать книгу о ценных видах, произрастающих в «Белых акрах»? В наших оранжереях есть экземпляры, которые еще не видел цивилизованный мир. Их следует зарисовать.

— И зачем мне столь дорогостоящая затея, Альма?

— Позволь рассказать кое о чем, что я недавно услышала, — отвечала Альма. — В ботанических садах Кью планируют издать каталог изящных гравюр и иллюстраций с изображением самых редких из имеющихся у них видов. Ты об этом слышал?

— С какой целью они это планируют? — встрепенулся Генри.

— С целью похвастаться, отец, — отвечала Альма. — Я слышала об этом от одного из молодых граверов, работающих с Джорджем Хоуксом на Арч-стрит. Британцы предложили этому юноше небольшое состояние, чтобы переманить его в Кью, где он помог бы им сделать литографии. Довольно талантливый малый, хоть и не Амброуз Пайк. Он раздумывает, не принять ли предложение. Говорит, что эта книга станет самой красивой ботанической энциклопедией из когда-либо изданных. Проект финансирует сама королева Виктория. Там будут пятицветные литографии, которые раскрасят лучшие европейские мастера акварели. И прочее, и прочее. И книга будет большая: почти два фута в вышину и толстая, как Библия. Все коллекционеры-ботаники захотят иметь по экземпляру. Это издание ознаменует собой возрождение Кью.

— Возрождение Кью! — фыркнул Генри. — Кью никогда уже не будут прежними после смерти Бэнкса.

— А я слышала другое, отец. Говорят, с тех пор, как построили пальмовый павильон, к ботаническим садам возвращается прошлое великолепие.

Не бесстыдно ли так говорить? Или даже грешно? Ворошить стародавнюю вражду Генри с садами Кью? Но ведь она говорила правду. Чистую правду. Так пусть в Генри зародится дух противоречия, решила она. Нет ничего дурного в том, чтобы пробудить эту силу. В последние несколько лет они в «Белых акрах» совсем впали в спячку, совсем оцепенели. Небольшая конкуренция пойдет им всем на пользу. Альма лишь разгоняет кровь в старом Генри Уиттакере, да и в себе самой. Пусть в этой семье снова забьется пульс. Она почувствовала в себе силу. Она словно вручную опыляла цветок. Приподнимала лепестки отцовского воображения, вставляла прутик, ворочала им и оплодотворяла лиану.

— Отец, об Амброузе Пайке пока никто не слышал, — продолжала она. — Но стоит Джорджу Хоуксу опубликовать его коллекцию изображений орхидей, и его имя тут же будет у всех на устах. А когда сады Кью издадут свою книгу, каждый ботанический сад и оранжерея в мире захочет составить свою коллекцию — и все они пожелают, чтобы гравюры им сделал Амброуз Пайк. Давай не станем ждать, пока его перехватят конкуренты из ботанических садов. Давай оставим его здесь, предложим ему кров и покровительство. Вложись в него, отец. Ты видишь, как он умен, как талантлив. Дай ему шанс. Пусть нарисует каталог с коллекцией «Белых акров», равной которой еще не видели в ботаническом мире.

Генри ничего не ответил. Теперь Альма слышала, как звякнули костяшки его счетов. Она ждала. В последнее время он думал долго. Слишком долго. Тем временем Ханнеке прихлебывала свой кофе с напускным безразличием. Этот звук отвлекал Генри. Альме хотелось выбить чашку прямо у старухи из рук.

Повысив голос, Альма сделала последнюю попытку:

— Отец, убедить мистера Пайка остаться будет нетрудно. Ему нужен дом, он живет очень скромно, и, чтобы содержать его, понадобится всего-то ничего. Все его вещи и так уже здесь, в портфеле, который уместился бы у тебя на коленях. Как ты сумел сегодня убедиться, он приятен в общении. Полагаю, тебе даже понравится, если он станет здесь жить. Но что бы ты ни решил, папа, убедительно прошу тебя — не отправляй этого человека на Таити. Любой дурак может вырастить ваниль. Пусть этим займется еще какой-нибудь француз, или найми миссионера, которому наскучило унылое дело спасения душ. Но никто не сможет изготовить таких ботанических иллюстраций, как Амброуз Пайк. Не упускай возможности поселить его здесь, с нами. Я редко даю тебе совет, отец, но сейчас послушай — не упусти этот шанс. А не то пожалеешь.

И снова повисло молчание. Ханнеке глотнула кофе.

— Ему понадобится студия, — наконец вымолвил Генри. — Печатные станки и прочее.

— Он может работать со мной в каретном флигеле, — сказала Альма. — Там и ему найдется место.

Итак, все было решено.

Генри поковылял спать. Альма и Ханнеке остались, внимательно всматриваясь друг в друга. Ханнеке молчала, но Альме не понравилось выражение ее лица.

— Wat?[36] — наконец спросила Альма.

— Wat is je spel?[37] — спросила Ханнеке.

— Не понимаю, о чем ты, — отвечала Альма. — Не затеяла я никакую игру.

Старая домоправительница пожала плечами.

— Как скажешь, — проговорила она по-английски с нарочитым акцентом. — В этом доме хозяйка ты.

Затем Ханнеке встала, залпом осушила последние капли кофе и пошла в свои покои в погребе, предоставив кому-нибудь другому устранять беспорядок в гостиной.

Они стали неразлучны — Альма и Амброуз. Вскоре они стали проводить вместе каждое мгновение дня. Альма поручила Ханнеке переселить Амброуза из гостевого крыла в старую спальню Пруденс на втором этаже, через коридор от ее собственной спальни. Ханнеке была против того, чтобы размещать незнакомца в самой глубине жилых покоев (так не положено, сказала она, да и к тому же небезопасно, а главное, мы ничего о нем не знаем), но Альма отмела все возражения, и переезд состоялся. Далее Альма собственноручно расчистила место для Амброуза во флигеле, в помещении рядом с кабинетом, которое простаивало без дело. Через две недели привезли первый печатный станок. Вскоре после этого Альма купила Амброузу прелестный секретер с отделениями для бумаг и уймой ящичков, где можно было хранить рисунки.

— У меня никогда раньше не было своего рабочего места, — признался Амброуз. — Теперь я чувствую себя непривычно важным человеком. Адъютантом.

— Если вы адъютант, кто же тогда я?

— Глава государства, — предположил Амброуз. — Или генерал.

Их кабинеты разделяла одна-единственная дверь, и эта дверь всегда была открыта. Весь день Альма и Амброуз переходили из одного кабинета в другой и проверяли, как продвигаются дела друг у друга, или же демонстрировали друг другу нечто интересное в склянке для образцов или под микроскопом. По утрам вместе ели поджаренный хлеб с маслом, холодный обед съедали по-походному в поле, а после ужина засиживались допоздна: помогали Генри писать письма или рассматривали старые тома в библиотеке «Белых акров». По воскресеньям Амброуз ходил с ней в церковь и высиживал нудные монотонные шведские лютеранские службы, послушно читая молитвы.

Неважно, что они делали — говорили или молчали, — но не разлучались они никогда.

Когда Альма работала на поле валунов, Амброуз лежал рядом, растянувшись на траве, и читал. Когда Амброуз делал наброски в оранжерее с орхидеями, Альма пододвигала стул и тихо занималась корреспонденцией. Прежде она никогда не проводила так много времени в этой оранжерее, но с приездом Амброуза оранжерея превратилась в самое потрясающее место в «Белых акрах». Он потратил целых две недели на то, чтобы отмыть все сотни стеклышек, и теперь внутрь проникали столпы чистого, незамутненного солнечного света. Он вымыл полы и натер их воском до блеска. Мало того — и что самое поразительное, — он провел целую неделю, полируя листья каждой орхидеи банановыми корками, пока те не засверкали, словно чайные сервизы, начищенные верным дворецким. Теперь оранжерея с орхидеями выглядела так, будто была готова к церемонии коронации.

— Что дальше, мистер Пайк? — подшучивала над ним Альма. — Расчешем все папоротники на нашей территории?

— Полагаю, папоротники возражать не станут, — отвечал он.

По правде говоря, сразу после того, как Амброуз навел такую чистоту и порядок в оранжерее, в «Белых акрах» случилась самая любопытная вещь: остальное поместье в сравнении с ней вдруг начало казаться каким-то облезлым. Как будто кто-то отполировал всего одно место на тусклом старом зеркале, и теперь в результате этого все зеркало целиком стало выглядеть действительно грязным. Раньше этого никто бы не заметил, но теперь это бросалось в глаза. Амброуз словно приоткрыл дверь в прежде невидимый мир, и Альма сумела наконец разглядеть правду, которую иначе так никогда бы и не увидела: за последние четверть века «Белые акры» хоть и не утратили былой элегантности, но неуклонно погружались в состояние обветшалости и запустения.

Так Альме и пришло в голову привести остальное поместье в тот же порядок, что и оранжерею, где росли орхидеи. Ведь в самом деле, когда в последний раз протирали все стекла до единого в других парниках? Она даже не помнила. Теперь ей казалось, что, куда ни посмотри, все вокруг заросло плесенью и пылью. Все заборы нужно было покрасить и починить, дорожка, усыпанная гравием, заросла сорняками, в библиотеке под потолком пауки сплели паутину. Все ковры нужно было как следует выбить, все очаги — вычистить. Пальмы в большом парнике столько лет не подстригали, что они почти проросли сквозь крышу. По углам амбаров валялись высохшие звериные косточки — там годами мародерствовали кошки; кареты потускнели, а горничные казались одетыми по моде тридцатилетней давности, потому что так оно и было.

Альма наняла портных, чтобы сшить всем слугам форму, и даже заказала два новых льняных платья себе на лето. Предложила она новый костюм и Амброузу Пайку, но тот взамен попросил четыре новые кисти. (Именно четыре. Она предложила купить пять. Но он сказал, что пять ему не нужно, четыре — уже достаточная роскошь.) Альма подрядила команду энергичных молодых людей из соседних деревень, чтобы те помогли навести блеск в поместье, как прежде. Женщина вдруг поняла, что, когда старые работники в «Белых акрах» в прежние годы умирали или увольнялись, им никто не находил замену. И теперь в поместье работала лишь треть слуг от того числа, что служили здесь двадцать пять лет назад, и рук попросту не хватало, чтобы хорошо обслуживать все постройки и посадки.

Ханнеке сперва противилась новеньким.

— Нет у меня больше сил — ни телесных, ни душевных, — чтобы делать из плохих слуг хороших, — пожаловалась она.

— Но Ханнеке, — возразила Альма, — смотри, как ловко мистер Пайк навел порядок в оранжерее! Разве мы не хотим, чтобы все поместье так же хорошо выглядело?

— Ловкачей в мире и так полно, — отвечала Ханнеке, — а вот кого недостает, так это умных. Твой мистер Пайк только работу другим создает. Твоя мать в гробу бы перевернулась, узнай она, что мы теперь вручную цветочки полируем.

— Не цветочки, — поправила Альма, — а листья.

Но со временем Ханнеке смирилась, и вскоре Альма уже смотрела, как она отправляет новых молодых работников выкатывать из погреба старые бочки с мукой; их выскребли дочиста на дворе, а потом высушили на солнце — работа, которой никто не занимался на памяти Альмы с той поры, как Эндрю Джексон был президентом.

— Не слишком увлекайтесь уборкой, — предупредил Амброуз. — Немного запущенности, может, и не повредит. Например, замечала ли ты, что самая великолепная сирень всегда растет у ветхих амбаров и заброшенных лачуг? Иногда красоте требуется немного запущенности, чтобы как следует проявить себя.

— И это говорит человек, полирующий орхидеи банановыми корками, — рассмеялась Альма.

— Да, но это же орхидеи, — отвечал Амброуз. — Это совсем другое дело. Орхидеи — они как святые мощи, Альма, и относиться к ним нужно с благоговением.

— Знаешь, Амброуз, — проговорила Альма, — все наше поместье уже стало походить на святые мощи… после священной войны!

Теперь они звали друг друга «Альма» и «Амброуз».

Так прошел май. И июнь. Настал июль.

Была ли она когда-нибудь так счастлива?

Она никогда не была так счастлива.

До приезда Амброуза Пайка жизнь Альмы была приятной. Пусть ее мир казался маленьким, а дни — монотонными, не было ничего такого, что она не могла бы стерпеть. Она хорошо распорядилась своей судьбой. Работа с мхами занимала ее мысли, и она знала, что ее исследования безупречны. У нее были ее записи, гербарий, микроскопы, ботанические теории, переписка с коллекционерами со всего мира, ответственность перед отцом. У нее были свои ритуалы и привычки. Ей было присуще достоинство. Она напоминала книгу, которую вот уже почти тридцать лет подряд открывали на одной и той же странице, и неплохая это была страница. Она была оптимисткой. Можно даже сказать, что она была довольна жизнью. И по всем признакам это была хорошая, спокойная жизнь.

Но теперь Альма никогда уже не смогла бы вернуться к той, прежней жизни.

В середине июля 1848 года Альма поехала навестить Ретту Сноу в приюте «Керкбрайд» — впервые с тех пор, как ее подругу туда поместили. Альма не сдержала данное Джорджу Хоуксу слово навещать Ретту каждый месяц, но с появлением Амброуза жизнь в «Белых акрах» стала столь насыщенной и интересной, что о Ретте она позабыла. Однако к июлю на душе ее стали скрести кошки, и она наняла карету, чтобы ее на день свозили в Трентон. Она написала Джорджу Хоуксу, спрашивая, не хочет ли он присоединиться к ней, но Джордж отказался. Отказался без объяснений, однако Альма знала, что ему попросту невыносимо видеть Ретту в ее нынешнем состоянии. Но с Альмой вызвался поехать Амброуз, чтобы составить ей компанию.

— Но у тебя здесь так много работы, — сказала Альма. — И визит едва ли будет приятным.

— Работа подождет. Я хочу познакомиться с твоей подругой. Должен признаться, что питаю любопытство в отношении болезней мозга. И мне было бы интересно увидеть приют.

Они нашли Ретту в отдельной комнате, где стояли опрятная кровать с изголовьем, стол и стул и лежал узкий ковер; на стене было пустое место, где раньше висело зеркало, до того как его сняли: медсестра объяснила, что оно расстраивало пациентку.

— Мы пытались поселить ее с другой леди на какое-то время, — рассказала медсестра, — но не вышло. Она стала буйной. Начались приступы тревоги и страха. У того, кто останется с ней наедине, есть все причины ее опасаться. Одной ей лучше.

— А что вы делаете во время этих приступов? — спросила Альма.

— Сажаем ее в ледяную ванну, — отвечала сестра, — и еще закрываем ей глаза и уши. Кажется, ее это успокаивает.

Палата не производила неприятного впечатления. Из окон открывался вид на сад позади дома, и света было достаточно, однако все же, подумала Альма, ее подруга, должно быть, чувствует себя одиноко. Ретта была опрятно одета, волосы заплетены в аккуратные косы, но она была похожа на призрак. Бледная, как привидение. Она по-прежнему была хорошенькой, но теперь от нее осталась одна лишь оболочка. Увидев Альму, Ретта не встревожилась, но и не обрадовалась; к Амброузу не проявила никакого интереса. Альма подошла, села с ней рядом и взяла за руку. Ретта позволила ей это. Альма заметила, что некоторые пальцы у нее забинтованы на кончиках.

— А это что? — спросила она у медсестры.

— Она кусает себя по ночам, — объяснила та. — Никак не можем ее отучить.

Альма принесла подруге маленький пакетик с лимонными конфетами и букетик фиалок, завернутый в бумагу, но Ретта лишь взглянула на подарки, будто не понимая, какой из них съесть, а каким полюбоваться. У Альмы возникло чувство, что и цветы, и конфеты в итоге достанутся медсестре.

— Мы приехали тебя навестить, — неуверенно проговорила она, обращаясь к Ретте.

— Тогда почему вас здесь нет? — спросила Ретта севшим от опия голосом.

— Мы здесь, дорогая. Прямо перед тобой.

Ретта бросила на Альму бессмысленный взгляд, а затем, кажется, перестала даже пытаться что-то понять и снова повернулась к окну.

— Я хотела привезти ей призму, — тихо сказала Альма Амброузу, — но потом забыла. Ей всегда нравились призмы. Еще думала привезти «Дамский журнал Гоуди». Но мне кажется, ей было бы неинтересно его читать, судя по ее виду.

— Лучше спой ей песню, — посоветовал Амброуз.

— Я не умею петь, — отвечала Альма.

— Думаю, ей все равно.

Но Альма не могла припомнить ни одной песни. Вместо этого она наклонилась к уху Ретты и прошептала:

— Кто любит тебя больше всех? Кто любит тебя крепче всех? Кто помнит о тебе, когда другие позабыли?

Ретта не ответила.

Альма повернулась к Амброузу и спросила почти в панике:

— А ты знаешь какую-нибудь песню?

— Я много песен знаю, Альма. Но не знаю ее песню.

В карете по дороге домой Альма с Амброузом молча сидели и раздумьях. Наконец Амброуз спросил:

— Она всегда была такой?

— Такой застывшей? Никогда. Она всегда была немножко сумасшедшей, но как чудесно с ней было в юности. Неуемное чувство юмора, огромное обаяние. Все, кто ее знал, ее любили. Она даже нас с сестрой сумела развеселить и рассмешить, а я тебе уже говорила, что мы с Пруденс никогда вместе не смеялись. Но с годами ее расстройство усилилось. А теперь сам видишь…

— Да. Вижу. Несчастное создание. Я так сочувствую безумцам. Когда я с ними рядом, то понимаю их всей душой. Мне кажется, любой, кто утверждает, что разум никогда не покидал его, лжет.

Альма задумалась над этими словами.

— А мне кажется, что я никогда не была безумна, — проговорила она. — Интересно, лгу ли я, признаваясь тебе в этом? Сомневаюсь.

Амброуз улыбнулся:

— Нет, разумеется. Для тебя, Альма, следовало сделать исключение. Ты не похожа на остальных из нас. Твой ум здравый и практичный. Мало того, твои чувства надежны, как сейф. Именно поэтому в твоем присутствии людей переполняет такое спокойствие.

— Правда? — спросила Альма, искренне удивившись его словам.

— О да.

— Любопытная мысль. Никогда ни от кого прежде ее не слышала. — Альма посмотрела в окно кареты и обдумала услышанное. А затем вспомнила кое о чем: — А может, и слышала. Знаешь, Ретта как-то сказала, что у меня надежный подбородок.

— Все твое существо надежно, Альма Уиттакер. Даже твой голос надежен. Для тех из нас, кто порой чувствует, что жизнь гоняет их, как ветер древесную стружку по полу плотницкой, твое присутствие становится бесценным утешением.

Альма не знала, как ответить на это любопытное заявление, поэтому оставила его без внимания.

— Но право, Амброуз, — проговорила она, — ты, человек столь здравого ума, едва ли когда-нибудь чувствовал, что разум тебя покидает?

Он задумался на мгновение, а когда ответил, казалось, что он осторожно подбирает слова:

— Невозможно не думать о том, как мало отделяет нас от того состояния, в котором находится твоя подруга, Ретта Сноу.

— Нет, Амброуз, не может быть!

Когда он не ответил сразу, Альма испугалась.

— Амброуз, — мягко спросила она, — этого ведь не может быть, так?

И снова он отвечал осторожно и после долгой паузы:

— Я говорю о чувстве оторванности от этого мира… и принадлежности к какому-то другому миру.

— К какому другому миру? — спросила Альма. А когда он опять сразу не ответил, более непринужденным тоном добавила: — Прошу прощения, Амброуз. У меня ужасная привычка забрасывать собеседника вопросами, пока не получу удовлетворительного ответа. Боюсь, такова моя природа. Надеюсь, ты не сочтешь это за грубость.

— Это не грубость, — отвечал Амброуз. — Мне по душе твое любопытство. Просто дело в том, что я не уверен, как дать тебе удовлетворительный ответ. Более того, никому не хочется терять привязанность людей, которыми восхищаешься, открыв слишком много о себе.

И Альма оставила эту тему, надеясь, вероятно, что они никогда больше об этом не заговорят. А чтобы нормализовать ситуацию, достала из сумочки книгу и попыталась почитать. Для спокойного чтения карету слишком трясло, и Альма сильно отвлекалась на то, что только что услышала, однако она все же притворилась, что поглощена книгой.

Так они ехали долго, а потом Амброуз сказал:

— Я так и не рассказал тебе, почему бросил Гарвард много лет назад.

Альма отложила книгу, повернулась к нему и стала слушать.

— Со мной кое-что случилось, — признался он.

— Твой разум помутился? — спросила Альма прямо, как было ей свойственно, хотя ее сердце упало при одной мысли об этом.

— Возможно. Я даже не знаю, как это назвать. Мать решила, что я сошел с ума. Друзья решили, что я сошел с ума. Врачи тоже считали, что это безумие. Но мне казалось, что это что-то другое.

— А именно? — спросила Альма обычным голосом, хотя ее волнение с каждой секундой нарастало.

— Может, одержимость духами? Встреча с волшебством? Стирание материальных границ? Вдохновение с огненными крыльями?

Он не улыбался. Это была не насмешка над собой.

Это маленькое признание так ошеломило Альму, что она не нашла что ответить. В ее сознании не было места стиранию материальных границ. В жизни Альмы Уиттакер не было ничего более ценного и успокаивающего, чем ободряющая уверенность в существовании материальных границ.

Прежде чем продолжить, Амброуз внимательно взглянул на женщину. Он посмотрел на нее так, словно она была термометром или компасом, а он пытался снять показания. Он словно выбирал направление, в котором свернуть, основываясь целиком и полностью на характере ее реакции. Она же стремилась не допустить, чтобы на ее лице промелькнула даже тень встревоженности. Видимо, он удовлетворился тем, что увидел, ибо решил продолжить:

— Когда мне было девятнадцать лет, в библиотеке Гарварда я нашел книги Якоба Бёме. Слышала о нем?

Разумеется, она о нем слышала. У нее самой были экземпляры его книг — в библиотеке «Белых акров». Она читала Бёме, хотя он никогда ей не нравился. Якоб Бёме был жившим в шестнадцатом веке немецким сапожником, которому явились мистические видения о растениях. Его многие считали родоначальником ботаники. А вот мать Альмы, напротив, считала его учение рассадником суеверий, оставшихся со Средневековья. Так что Якоба Бёме окружали противоречивые мнения.

Старый сапожник верил в нечто, что называл «обозначением всех существ», а именно полагал, что в строение каждого цветка, листа, плода и дерева на Земле Бог запрятал подсказки, способные помочь усовершенствовать человечество. Бёме утверждал, что природный мир не что иное, как Божественный шифр, содержащий доказательство любви нашего Создателя. Именно поэтому многие лекарственные растения напоминали болезни, борьбе с которыми способствовали, или органы, для лечения которых использовались. Так, базилик с его листьями в форме печени был, очевидно, предназначен для лечения заболеваний печени. Трава чистотела, выделяющая желтый сок, могла применяться для лечения желтизны кожи, вызванной желтухой. Грецкие орехи, имеющие форму мозга, хорошо помогали от головной боли. Мать-и-мачеха, растущая вблизи холодных ручьев, помогала при кашле и простуде, возникших из-за контакта с ледяной водой. Горец, чьи листья были словно забрызганы кроваво-красными пятнами, применялся для лечения кровоточащих ран. Так можно было продолжать до бесконечности. Беатрикс Уиттакер всегда с презрением относилась к этой теории («Большинство листьев имеют форму печени — нам что же, есть их все?»), и материнский скептицизм передался и Альме.

Но сейчас было не время высказывать скептические замечания, так как Амброуз снова пристально вглядывался в ее лицо. Казалось, он отчаянно хочет увидеть в нем позволение продолжать. И снова Альма сделала бесстрастное лицо, хоть ей и было не по себе. И Амброуз заговорил опять:

— Я знаю, что у современной науки есть претензии к идеям Бёме. И понимаю эти возражения. Ведь Якоб Бёме работал в направлении, противоположном общепринятой научной методологии. Ему не хватало строгости упорядоченного мышления. Его работа была наполнена разрозненными, осколочными, зеркальными фрагментами прозрения. Он был иррационален. Он был наивен. Видел лишь то, что хотел видеть. И не замечал ничего, что противоречило бы его убеждениям. Он начал с веры, а затем стал стремиться подстроить под нее факты. Никто не смог назвать бы это наукой.

Сама Беатрикс Уиттакер не выразилась бы лучше, подумала Альма, но в ответ лишь кивнула.

— И все же… — проговорил Амброуз и замолк.

Альма дала своему другу время собраться с мыслями. Он молчал так долго, что она уже подумала, будто он больше говорить не станет. Возможно, он решил закончить этим «и все же».

Но после долгого молчания он продолжал:

— И все же Бёме утверждал, что Бог впечатал Себя в мир и оставил следы, которые мы должны обнаружить.

Параллель была настолько очевидной, что Альма не удержалась, чтобы это не заметить.

— Как изготовитель литографий, — проговорила она.

С этими словами Амброуз быстро повернулся к ней, и по его лицу разлилось облегчение.

— Да! — воскликнул он. — Именно так. Значит, ты понимаешь меня. Понимаешь, что эта идея значила для меня, тогда еще юноши? Бёме говорил, что этот Божественный оттиск, imprimatur, — нечто вроде священной магии, и эта магия — единственное знание о Боге, которое нам когда-либо понадобится. Он верил, что читать отпечатки Бога можно научиться, но чтобы обнаружить их, мы сперва должны броситься в огонь.

— Броситься в огонь, — бесстрастно повторила Альма.

— Да. Отринув материальный мир. Отринув церковь с ее каменными стенами и богослужениями. Отринув амбиции. Образование. Плотские страсти. Стремление обладать и эгоизм. Даже речь. Лишь тогда мы увидим то, что видел Бог в момент Творения. Лишь тогда сможем прочесть послания, оставленные нам Господом. Так что сама видишь, Альма, узнав о таком, я уже не мог быть священником. И студентом. И сыном. И видимо, живым человеком.

— А кем же ты стал? — спросила Альма.

— Я попытался стать огнем. Прекратил всю деятельность обычного человека. Перестал говорить. Даже перестал есть. Я верил, что смогу выжить, питаясь солнечным светом и дождевой водой. И довольно долго, хоть это и невозможно представить, действительно жил, питаясь лишь солнечным светом и дождевой водой. Это было неудивительно. Ведь у меня была вера. Видишь ли, из всех детей своей матери я всегда был самым религиозным. В то время как мои братья обладали логикой и рассудительностью, я всегда воспринимал Создателя более интуитивно. В детстве я так глубоко погружался в молитву, что в церкви мать трясла меня за плечи и наказывала за то, что заснул во время службы, но я не спал. Я… я общался. Теперь же, прочитав Якоба Бёме, решил еще ближе познакомиться с Божественным. Вот почему я от всего в мире отказался, в том числе от пищи.

— И что случилось? — спросила Альма. Ее голос был спокоен, но она боялась услышать ответ.

— Я встретился с Божественным, — проговорил Амброуз с сияющими глазами. — Или, по крайней мере, мне так казалось. У меня стали возникать самые потрясающие мысли. Я смог читать язык, спрятанный внутри деревьев. Видел ангелов, живущих в орхидеях. То, что я увидел, было новой религией, описанной языком ботаники. Я слышал ее гимны. Сейчас музыка уже забылась, но она была прекрасна. Еще были целых две недели, когда я слышал мысли людей. Мне хотелось, чтобы они слышали и мои, но кажется, им это было не под силу. Я был полон радости. Мне казалось, что мне никогда больше ничто не сможет навредить, меня никогда ничто не сможет коснуться. Я никому не причинял вреда, но утратил желание находиться в этом мире. Меня словно… разобрали на части. О, и это еще не все. Какое мне открылось знание! Так, я переименовал все цвета. И увидел новые — скрытые. Знала ли ты, что существует такой цвет — свиссен? Он похож на прозрачный бирюзовый. Его видят лишь мотыльки. Это цвет чистейшего Божьего гнева. Сложно предположить, что у Божьего гнева такой светлый цвет, но это так.

— Я этого не знала, — осторожно проговорила Альма.

— Что ж, я его видел, — продолжал Амброуз. — Я видел облака свиссена вокруг определенных деревьев и определенных людей. В других местах я видел венцы ласкового света, хотя света там вообще не должно было быть. У этого света не было названия, но был звук. И где бы я ни видел его — точнее, где бы ни слышал, — я шел за ним. Однако вскоре после этого я чуть не умер. Мой друг Дэниэл Таппер нашел меня в сугробе. Иногда мне кажется, что, если бы не пришла зима, я смог бы жить так дальше.

— Без пищи, Амброуз? — спросила Альма. — Верно ты бы не смог…

— Иногда мне кажется, что смог. Не стану утверждать, что это рационально, но мне так кажется. Я хотел стать растением. Иногда мне кажется, что, движимый верой, я совсем ненадолго им стал. Как еще я смог бы продержаться два месяца на одной дождевой воде и солнечном свете? Я вспоминал цитату из сороковой главы книги пророка Исайи: «Всякая плоть трава… так и народ — трава».

Впервые за много лет Альма вспомнила, как в детстве тоже мечтала быть растением. Разумеется, тогда она была лишь ребенком, жаждущим получить больше отцовской ласки и любви. Но несмотря на это, она никогда не верила, что на самом деле стала растением.

Амброуз продолжал:

— После того, как друзья нашли меня в сугробе, они отвезли меня в клинику для умалишенных.

— Подобной той, где мы только что были? — спросила Альма.

Амброуз улыбнулся бесконечно печальной улыбкой:

— Ах нет, Альма. Та клиника была совсем не похожа на ту, где мы только что были.

— Мне жаль, — сказала женщина, и ей стало очень не по себе. Она бывала и в обычных клиниках для умалишенных в Филадельфии, когда им с Джорджем приходилось ненадолго помещать Ретту в эти страшные заведения. И не могла представить своего кроткого друга Амброуза в таком убогом, печальном месте, приюте обездоленных.

— Не стоит сожалеть, — отвечал Амброуз, — все это позади. К счастью для себя, я позабыл большую часть того, что там происходило. Но пребывание в клинике навеки сделало меня еще более пугливым, чем прежде. Я был так испуган, что не смог уже никогда никому полностью доверять. Когда меня выпустили, я попал под опеку Дэниэла Таппера и его родных. Они были добры ко мне. Мне дали кров и предложили работу в типографии. Я надеялся, что снова смогу достучаться до ангелов, но только в этот раз более материальным способом. Более безопасным, если угодно. Я утратил мужество, чтобы снова броситься в огонь. И вот я научился искусству изготовления отпечатков, что в действительности было способом подражания Господу, хотя я знаю, что мое признание звучит грешно и высокомерно. Но я хотел впечатать в мир собственные представления, хотя до сих пор и не сделал ничего настолько прекрасного, как мне бы хотелось. Зато у меня появилось занятие. И я смог наблюдать за орхидеями. В орхидеях я обрел покой.

Альма заколебалась, но потом все же спросила:

— Смог ли ты снова достучаться до ангелов?

— Нет. — Амброуз улыбнулся. — Увы, нет. Но работа приносила другие радости или, по крайней мере, отвлекала меня. Стараниями матушки Таппера я снова начал есть. Но я стал другим человеком. Теперь я обходил стороной все деревья и людей, которых в период своего прозрения видел окрашенными в свиссен — цвет гнева Господня. Я тосковал по гимнам новой религии, которой был свидетелем, но не мог вспомнить слова. Вскоре после этого я отправился в джунгли. Мои родные считали, что я совершаю ошибку, что там я снова встречусь с безумием, а одиночество повредит моему состоянию.

— И что же?

— Возможно, так и случилось. Сложно сказать. Как я уже говорил, когда мы впервые встретились, я страдал от приступов лихорадки. Приступы подрывали мои силы, это верно, но я ждал их с радостью. В лихорадочном бреду выпадали такие моменты, когда мне казалось, что я почти увидел отпечаток Господа снова — но только почти. Я видел в листьях и лианах определенные закономерности. Видел, что ветви деревьев вокруг сплетались в тесную хирографию смыслов. Обозначения были повсюду, линии сходились в одной точке, но я не мог прочесть их смысл. Я слышал отголоски прежней знакомой музыки, но не мог уловить ее. Мне ничего больше не открылось. Когда я сильно болел, то иногда краем глаза видел ангелов, спрятавшихся в орхидеях, но, как правило, не больше, чем краешек их одеяний. Видишь ли, для того, чтобы это произошло, свет должен был быть очень чистым и все вокруг должно замереть в полной тишине. Но этого было недостаточно. Это было не то, что я видел раньше. Если однажды увидишь ангелов, Альма, то больше не сможешь довольствоваться созерцанием краешка их одеяний. Через восемнадцать лет я понял, что никогда больше не стану свидетелем того, то видел прежде, даже оставшись в глубочайшем одиночестве в джунглях, даже в лихорадочном забытьи. Вот я и вернулся домой. Но видимо, мне всегда будет не хватать чего-то иного.

— Чего же тебе не хватает? — спросила Альма.

— Чистоты, — ответил он, — и сопричастности.

Переполненная грустью (но также смутным ощущением, что у нее отняли что-то прекрасное), Альма обдумала услышанное. Она не знала, как утешить Амброуза, хоть он об этом и не просил. Был ли он сумасшедшим? Он им не казался. В определенном смысле, сказала она себе, ей следует почтить за честь то, что он доверил ей такие сокровенные тайны. Но что за тревожные это были тайны! Как их воспринимать? Она-то никогда не видела ангелов, не наблюдала скрытые цвета истинного гнева Господня и не бросалась в огонь. Она даже не была до конца уверена, что это значит — броситься в огонь. Как это делается? И зачем кому-то это делать?

— Какие у тебя теперь планы? — спросила Альма. И, даже не договорив, прокляла свой приземленный, материальный ум, способный мыслить лишь конкретными категориями: человек только что рассказал ей об ангелах, а она спрашивает, какие у него планы.

Но Амброуз лишь улыбнулся:

— Хочу вести спокойную жизнь, хоть и не убежден, что заслужил ее. Я благодарен тебе за то, что ты дала мне приют. Мне бесконечно нравится в «Белых акрах». Для меня это что-то вроде рая — по крайней мере, ближе подобраться к раю на Земле, пожалуй, не удастся. Я пресытился этим миром и хочу покоя. Я питаю симпатию к твоему отцу, который, кажется, не осуждает меня и разрешает мне оставаться здесь. Я рад, что у меня есть работа, занимающая мои дни и приносящая удовлетворение. Я бесконечно благодарен тебе за твое общество. Должен признаться, я был одинок с 1828 года, с тех самых пор, как друзья вытащили меня из сугроба и вернули в мир. После того, что я повидал, и из-за того, что не могу больше видеть, я вечно одинок. Но мне кажется, что в твоем обществе я менее одинок, чем в остальное время.

Услышав эти слова, Альма чуть не расплакалась. И задумалась, как отреагировать. Амброуз всегда так свободно делился с ней признаниями, но она своими не делилась никогда. Он так храбро открывал душу. И хотя его признания ее пугали, в ответ ей следовало быть столь же храброй.

— Ты тоже спасаешь меня от одиночества, — проговорила она. Ей было трудно в этом признаться. Произнося эти слова, она не осмелилась взглянуть на него, но голос ее не дрогнул и не надломился.

— Я бы никогда не догадался, милая Альма, — ласково отвечал Амброуз. — Ты кажешься такой уверенной и неуязвимой.

— Все мы уязвимы, — ответила Альма.

Они вернулись в «Белые акры», к своей нормальной, приятной повседневности, однако Альме не давало покоя то, что она услышала. Порой, когда Амброуз был занят работой — делал набросок орхидеи или готовил камень для печати литографии, — она наблюдала за ним, выискивая признаки больного или извращенного ума. Но ни одного не находила. Если он и страдал от призрачных иллюзий или сверхъестественных галлюцинаций — или мечтал страдать ими, — то вида не подавал. Не было в нем также ничего, что указывало бы на помутившийся рассудок.

Если Амброуз поднимал голову и заставал Альму за тем, что она за ним наблюдает, то лишь улыбался. Он был таким бесхитростным, таким кротким и ни о чем не подозревал. Его не настораживало, что она разглядывает его. Он не старался усиленно что-то скрыть. И кажется, не сожалел о том, что поделился с ней своей тайной. Мало того, его отношение к ней стало только теплее. Он уважал ее, поддерживал и помогал ей еще больше прежнего. И неизменно пребывал в хорошем настроении. С Генри, Ханнеке и остальными был терпелив. Правда, иногда он выглядел утомленным, но как иначе, ведь он много работал. Он работал так же усердно, как Альма. И естественно, порой чувствовал себя усталым. Но в другое время казался таким же, как прежде: ее милым, искренним другом. Чрезмерной религиозностью он также не отличался — по крайней мере, на взгляд Альмы. Не считая исправных походов в церковь с Альмой по воскресеньям, она даже ни разу не видела, чтобы он молился. Во всех смыслах он казался хорошим человеком со спокойной душой.

Однако их беседа на обратном пути из Трентона разворошила и распалила воображение Альмы. Она никак не могла осмыслить всего происходящего и жаждала найти убедительную разгадку головоломки: безумен ли Амброуз Пайк? И если Амброуз Пайк не безумен, то что же он такое? Ей было трудно смириться с тем, что чудеса и сказки существуют, но еще труднее счесть своего дорогого друга помешанным. Так что же он видел в те периоды своего прозрения? Что до нее, она никогда не сталкивалась с Божественным и не стремилась с ним столкнуться. Всю свою жизнь она посвятила попыткам понять материальное. Однажды под действием эфира — ей вырвали зуб — Альма увидела, как в голове ее пляшут звезды, однако даже тогда она понимала, что это нормальное воздействие лекарственного средства на разум человека, и эти звезды не заставили ее разглядеть механизмы небес. Но Амброуз во время своих видений не находился под влиянием наркотика. Его безумие было… трезвым безумием.

Долгие недели после своего разговора с Амброузом Альма нередко просыпалась среди ночи и прокрадывалась в библиотеку, чтобы почитать о Якобе Бёме. Работы старого немецкого сапожника она не изучала с юности и теперь попыталась воспринять его труды с уважением и непредвзятостью. Она знала, что Мильтон читал Бёме, что им восхищался Ньютон. Если такие светила узрели мудрость в его словах, если Бёме разбередил душу человеку столь неординарному, как Амброуз, почему бы и ей, Альме, не почувствовать то же самое?

Но в старых текстах она не нашла ничего, что пробудило бы в ней мистическое чувство или любопытство. Для Альмы работы Бёме были полны устаревших принципов, невежественных и оккультных идей. У него был средневековый ум, зашоренный алхимией и безоарами. Он верил, что драгоценные камни и металлы наделены силой и Божественными качествами. Видел знамение Господне в разрезе капустного кочана. Все в мире, верил он, является воплощенным Откровением вечного могущества и Божественной любви. Каждый природный объект представляет собой verbum fiat, слово Господне, созданное Им высказывание, чудо во плоти. Бёме верил, что розы — не символ любви, а сама любовь: любовь в абсолютном обличье. Одновременно верил и в апокалипсис, и в утопию. Миру скоро конец, писал он, но впоследствии человечество окажется словно в Эдемском саду, все люди станут девственниками мужского пола, а жизнь превратится в радостную игру. Но мудрость Господа, настаивал он, женского рода.

Бёме писал: «Мудрость Господа — вечная дева, не жена, а безукоризненное целомудрие и чистота, являющиеся самим отображением Господа… Это мудрость чудес, которым нет числа. В ней Дух Святой узревает лица ангелов… Она дает жизнь всем плодам, но не является плодами в их материальном проявлении; она — изящество и красота плодов».

Всё это казалось Альме бессмысленным. А кое-что ее и раздражало. И уж точно по прочтении этих строк у нее не появлялось желания прекратить есть, или изучать науку, или говорить, либо отречься от телесных наслаждений и начать жить на одном только солнечном свете и дождевой воде. Напротив, труды Бёме заставили ее затосковать по своему микроскопу, по мхам, по осязаемым и конкретным вещам и успокоению, которое они приносят. Почему люди вроде Якоба Бёме не могут довольствоваться миром материальным? Почему не находят удивительным то, что можно увидеть и потрогать и узнать наверняка?

«Настоящая жизнь выстоит в пламени, — писал Бёме. — А после тайны начнут открываться одна за другой».

Альму захватили эти строки, но ум ее не воспылал. Однако и успокоиться она теперь не могла. Чтение Бёме привело ее к другим книгам в библиотеке «Белых акров». Альма взялась за другие пыльные старые трактаты на стыке ботаники и теологии, ощущая одновременно скептицизм и интерес, любопытство и сомнения. Она пролистала всех старых теологов и странные, давно забытые книги о магии. Перечитала Альберта Великого.[38] Прилежно проштудировала все, что писали раннехристианские монахи о мандрагорах и рогах единорога четыреста лет тому назад. С научной точки зрения в этих трудах было слишком много изъянов. В логике зияли такие огромные дыры, что можно было услышать, как меж аргументов гуляет ветер. Эти люди верили в такие немыслимые вещи. Они считали летучих мышей птицами. Верили, что аисты зимуют под водой. Что мошки рождаются из росы на листьях растений. Что белощекие казарки[39] вылупляются из раковин морских уточек,[40] а раковины эти растут на деревьях. В качестве исторического материала все это, пожалуй, было интересно. Но с какой стати она должна относиться к этим трудам с уважением? И почему Амброуза так пленили средневековые ученые? Ход их мыслей был, бесспорно, увлекателен, но ошибочен.

Одной жаркой ночью в конце июля Альма сидела в библиотеке, поставив перед собой лампу и надев очки, и разглядывала копию Arboretum Sanctum[41] семнадцатого века — автор этого трактата пытался расшифровать священный смысл, заложенный во всех растениях, упомянутых в Библии. Тут в комнату вошел Амброуз. Увидев его, она вздрогнула, но он выглядел спокойным. Казалось даже, он больше беспокоится о ней. Он зашел и сел рядом с ней за длинный стол, стоявший в центре библиотеки. На нем была дневная одежда. Или он переоделся из ночного платья из почтения к Альме, или же в тот вечер вовсе не ложился спать.

— Моя дорогая Альма, разве можно так много ночей подряд проводить без сна? — спросил он.

— Я пользуюсь ночной тишиной, чтобы спокойно изучать книги, — отвечала она. — Надеюсь, я тебя не потревожила.

Амброуз взглянул на названия великих старых трудов, что лежали раскрытыми перед ними.

— Но ты читаешь не о мхах, — тихо проговорил он. — Почему тебя заинтересовали все эти книги?

Ей было трудно врать Амброузу. Она вообще не слишком хорошо умела говорить неправду, а уж его ей меньше всего хотелось обманывать. Поэтому ей ничего не оставалось, кроме как признаться, чем она занимается.

— Многое в твоей истории мне непонятно, — отвечала она. — В этих книгах я ищу ответы.

Он кивнул, но ничего не сказал.

— Я начала с Бёме, — продолжала Альма, — труды которого нахожу совершенно непостижимыми, а теперь вот перешла ко всем остальным.

— Я потревожил твой покой, — отвечал Амброуз, — своим рассказом о себе. Я боялся, что это может случиться. Пожалуй, мне не стоило ничего рассказывать.

— Нет, Амброуз. Мы с тобой самые близкие друзья. Ты всегда можешь довериться мне. И иногда даже потревожить меня. Мне делают честь твои признания. Но боюсь, что в стремлении лучше тебя понять я все сильнее погружаюсь в растерянность.

— И что эти книги поведали тебе обо мне?

— Ничего, — отвечала Альма.

Она невольно рассмеялась, и Амброуз вместе с ней. Она довольно сильно устала. Он тоже выглядел утомленным.

— Так почему сама не спросишь?

— Потому что не хочу сердить тебя.

— Ты никогда не сможешь меня рассердить.

— Но, Амброуз, мне не дают покоя все неточности в этих книгах. И я думаю о том, почему они не раздражают тебя. Бёме рассуждает так несвязно, так противоречиво, так сбивчиво. Он словно хочет запрыгнуть прямо на небеса силой своей логики, однако в логике его столько изъянов. К примеру, вот здесь, в этой главе, он пытается найти ключи, которые помогли бы раскрыть секреты, заключенные Богом в растения, упомянутые в Библии, — но как понимать все это, когда его сведения попросту неверны? Всю главу он размышляет на тему «полевых лилий», упомянутых в Евангелии от Матфея, разбирает каждую букву слова «лилия», ищет Откровения в слогах… но, Амброуз, ведь полевые лилии — неверный перевод! В Нагорной проповеди Христос не мог говорить о лилиях. В Палестине лишь два вида местных лилий, и оба чрезвычайно редки. Они не могли цвести так изобильно, чтобы заполнить собой целое поле. И вид их был вряд ли знаком обычному человеку. Христос, выступая перед аудиторией из простолюдинов, скорее всего, имел в виду распространенный цветок, чтобы его метафора была понятна слушателям. Поэтому он, вероятнее всего, говорил о полевых анемонах, возможно, Anemone coronaria,[42] хотя мы и не можем быть уверены…

Она не договорила. Ее слова звучали слишком нравоучительно.

Амброуз снова засмеялся:

— Из тебя бы вышел прекрасный поэт, милая Альма! Я бы с удовольствием прочел твой перевод Святого Писания: «Посмотрите на полевые лилии: они не трудятся, не прядут; хотя, скорее всего, имелись в виду не лилии, а анемона корончатая; впрочем, мы не можем сказать со всей уверенностью, однако нельзя не согласиться, что и те и другие не трудятся и не прядут». Что за гимн получился бы из этих строк, как бы он разнесся под куполом любой церкви! Хотел бы я послушать, как его поют прихожане. Но скажи, Альма, раз уж мы заговорили об этом, что ты думаешь об ивах вавилонских, на которые израильтяне подвешивали свои арфы…

— Теперь ты будешь меня дразнить, — сказала Альма; ей было и обидно, и приятно. — Думаю, скорее всего, это были тополя.

— А яблоко Адама и Евы? — спросил Амброуз.

Альма чувствовала себя глупо, но не могла остановиться.

— Или абрикос, или айва, — отвечала она. — Но видимо, все-таки абрикос, ведь айва не такая сладкая, чтобы привлечь внимание молодой женщины. Однако это точно было не яблоко. В Святой земле яблони тогда не росли, Амброуз, а дерево из Эдемского сада часто описывают тенистым и раскидистым, с серебристыми листьями, что подходит под описание большинства разновидностей абрикоса… поэтому когда Якоб Бёме говорит о яблоках, и Боге, и Эдеме…

Теперь Амброуз смеялся так, что ему пришлось утирать слезы.

— Моя несравненная Альма Уиттакер, — с великой нежностью проговорил он. — Ну и чудесный же у тебя ум! Кстати, этот опасный ход мыслей — именно то, чего так боялся Бог и что должно было случиться, когда женщина отведала бы плод с древа познания. Твой пример — предостережение всем женщинам мира! Тебе нужно немедленно прекратить умничать и взяться за мандолину, или штопку, или еще какое-нибудь бесполезное занятие!

— Считаешь меня нелепой, — заметила она.

— Нет, Альма, не считаю. Я считаю тебя удивительной. И тронут тем, что ты пытаешься меня понять. На такое способен лишь любящий друг. Однако еще глубже меня трогает то, что ты пытаешься понять — осмыслить рационально — то, что понять невозможно. В этих трудах нет точных принципов. Божественное начало, как писал Бёме, не имеет истока; оно непостижимо и существует за пределами земного опыта. Но это всего лишь разница между твоим и моим умом, моя милая. Я стремлюсь вознестись к Откровениям на крыльях, а ты уверенно ступаешь им навстречу на двух ногах, с лупой в руке. Я рассеянный бродяга, ищущий Бога на периферии, стремящийся найти новый способ познания. Ты же стоишь на земле и рассматриваешь предметы пристально, дюйм за дюймом. Твой способ более рационален и логичен, но я не могу изменить свой.

— Я действительно люблю во всем разбираться, и это ужасно, — согласилась Альма.

— Верно, любишь, хоть ничего ужасного в этом и нет, — ответил Амброуз. — Это естественное следствие того, что ты с рождения наделена столь исключительно упорядоченным умом. Но для меня воспринимать мир одним лишь рассудком — все равно что нащупывать во тьме лицо Господа в толстых рукавицах. Недостаточно лишь изучать, изображать, описывать. Иногда мне необходимо… совершить прыжок.

— Но Бог, навстречу Которому ты совершаешь этот прыжок, для меня непостижим, — заметила Альма.

— Но зачем тебе постигать Его?

— Затем, что я хочу лучше понять тебя.

— Тогда спроси меня прямо, Альма. Не ищи меня в этих книгах. Вот он я, сижу прямо перед тобой и готов рассказать тебе все, что ты захочешь обо мне узнать.

Альма решительно захлопнула лежавшую перед ней толстую книгу. Возможно, слишком резко, ибо та закрылась с громким хлопком. Она повернула стул, чтобы сесть к Амброузу лицом, сложила руки на коленях и проговорила:

— Мне непонятна твоя интерпретация природного мира, и это, в свою очередь, заставляет меня тревожиться за состояние твоего ума. Я не понимаю, как ты можешь не замечать противоречивые моменты или откровенную глупость этих дискредитированных старых теорий. По-твоему, наш Бог — великий и добрый ботаник, запрятавший в каждом виде растений на Земле ключи, способные сделать нас лучше, однако я не вижу тому убедительных доказательств. В мире столько же растений, которые могут нас отравить, сколько тех, которые могут нас излечить. Зачем, к примеру, твой ботаник дал нам лионию и тис, убивающие наших лошадей и коров? Где тут запрятан смысл?

— Но почему бы Богу не быть ботаником? — спросил Амброуз. — А кем бы ты хотела видеть свое верховное божество?

Альма серьезно обдумала этот вопрос.

— Математиком, пожалуй, — решила она. — Тем, кто зачеркивает и стирает. Складывает и вычитает. Умножает и делит. Забавляется с теориями и новыми вычислениями. Избавляется от прошлых ошибок. Это кажется мне более разумным.

— Но никому из знакомых мне математиков, Альма, несвойственно особое сочувствие, и они не лелеют жизнь.

— Вот именно, — отвечала Альма. — Это бы убедительно объяснило страдания человечества и случайную природу наших судеб — все это происходит, когда Бог складывает и вычитает нас, делит и стирает.

— Что за мрачный взгляд! Жаль, что ты видишь нашу жизнь в столь безрадостном свете. Я, Альма, в целом замечаю в мире больше чудес, чем страданий.

— Знаю, — промолвила Альма, — потому и беспокоюсь за тебя. Ты идеалист, а значит, тебя ждет неизбежное разочарование, а возможно, и душевные раны. Ты ищешь учение о добре и чудесах, не оставляющее места печалям существования. Ты как Уильям Пейли, который заявлял, что совершенство строения каждой вещи во Вселенной доказывает любовь Господа к нам. Помнишь, он говорил, что строение человеческого запястья, столь идеально подходящего, чтобы собирать пищу и создавать прекрасные предметы искусства, является свидетельством любви Бога к человеку? Но человеческое запястье также прекрасно подходит для того, чтобы размахивать топором и убивать наших соседей. Разве это доказательство любви? Более того, из-за тебя я чувствую себя ужасным, мелочным скептиком, потому что я сижу здесь и привожу свои нудные аргументы, а еще потому, что не могу жить в том же сияющем городе на холме, где живешь ты.

Некоторое время они сидели тихо, а затем Амброуз спросил:

— Мы спорим, Альма?

Альма задумалась.

— Возможно.

— Но почему мы должны ссориться?

— Прости меня, Амброуз. Я устала.

— Ты устала, потому что просиживаешь каждую ночь здесь, в библиотеке, и задаешь вопросы людям, умершим четыреста лет тому назад.

— Я почти всю свою жизнь провела, беседуя именно с такими людьми. А некоторые из них были и того старше.

— Но поскольку их ответы тебе не нравятся, ты нападаешь на меня. А разве я могу дать тебе удовлетворительный ответ, Альма, если куда более великие умы уже тебя разочаровали?

Альма обхватила голову руками. Она чувствовала себя измученной.

Амброуз продолжил говорить, но более ласковым голосом:

— Только представь, Альма, что мы могли бы узнать, если бы освободились от необходимости аргументировать.

Она снова взглянула на него:

— Я не могу освободиться от необходимости аргументировать, Амброуз. Не забывай, что я дочь Генри Уиттакера. Я родилась с необходимостью аргументировать. Эта необходимость была моей первой кормилицей. Я всю жизнь делю постель с этой необходимостью. Более того, я верю в нее и даже люблю ее. Аргументация — наш самый прямой путь к истине, ибо является единственным проверенным средством от суеверного мышления и неубедительных аксиом.

— Но если в конечном результате мы всего лишь утонем в словах и так никогда и не услышим… — Амброуз не договорил.

— Что не услышим?

— Да хотя бы друг друга. Не наши слова, а мысли. Наши души. Если ты спросишь меня, во что я верю, вот что я отвечу: вся окружающая нас атмосфера, Альма, наполнена невидимыми источниками притяжения — электрическими, магнитными, огненными, разумными. Все вокруг нас полно вселенского сочувствия. Есть скрытые пути познания. Я так уверен, потому что сам был этому свидетелем. Когда в молодости я бросился в огонь, то увидел, что дверь в хранилище человеческого разума редко открывается нараспашку. Но когда мы распахиваем ее, ничего не остается тайным. Отбросив необходимость аргументировать и спорить — как с другими людьми, так и с самим собой, — мы слышим наши истинные вопросы и получаем ответы на них. Это мощная движущая сила. Это книга природы, написанная не на древнегреческом и не на латыни. Это магический клад знаний, и этим кладом, как мне всегда хотелось верить, можно поделиться.

— Ты говоришь загадками, — сказала Альма.

— А ты говоришь слишком много, — отвечал Амброуз.

Ей нечего было на это ответить. Иначе она сказала бы еще больше. Обиженная, растерянная, она почувствовала, как глаза защипало от слез.

— Отведи меня туда, где мы могли бы вместе помолчать, Альма, — сказал Амброуз, склонившись к ней ближе. — Я так сильно доверяю тебе — и уверен, ты доверяешь мне. Я не хочу больше с тобой спорить. Я хочу поговорить с тобой без слов. Позволь попытаться показать тебе, что я имею в виду.

Это была самая неожиданная просьба.

— Мы можем здесь помолчать, Амброуз.

Он оглядел просторный элегантный зал библиотеки.

— Нет, — сказал он. — Не можем. Здесь слишком просторно и слишком шумно: слишком много мертвых стариков спорят вокруг. Отведи меня в укромное, тихое место, и там мы послушаем друг друга. Я знаю, что кажусь безумцем, но это не безумие. Одно я знаю точно — для того, чтобы ощутить сопричастность, нам нужно лишь получить разрешение. Я пришел к выводу, что в одиночку мне не ощутить этого, ибо я слишком слаб. С тех пор как я встретил тебя, Альма, я стал сильнее. Не заставляй меня жалеть о том, что я уже рассказал о себе. Я мало о чем прошу тебя, Альма, но молю выполнить эту мою просьбу, ведь у меня нет иного способа объясниться с тобой, а если я не сумею доказать тебе, что то, во что я верю, правда, ты всегда будешь считать меня сумасшедшим или идиотом.

Она возразила:

— Нет, Амброуз, я никогда не подумаю о тебе так…

— Ты уже так думаешь, — оборвал он ее с отчаянной настойчивостью. — Или станешь думать рано или поздно. Тогда ты начнешь жалеть меня или презирать, и я потеряю друга, который мне дороже всего в мире, и это принесет мне несчастье. Прежде чем это печальное событие случится — если уже не случилось, — позволь попытаться показать тебе, что я имею в виду, говоря, что природу в ее безграничности не заботят пределы нашего смертного разума. Позволь попытаться показать, что мы можем говорить без слов и не спорить. Я верю, что любви и привязанности, существующей между нами, мой милый друг, хватит, чтобы этого достичь. Я всегда надеялся найти человека, с которым мог бы общаться молча. А когда встретил тебя, моя надежда окрепла, ведь, как мне кажется, свойственное нам естественное и сердечное взаимопонимание простирается гораздо дальше грубых и обыденных человеческих связей… разве не так? Не чувствуешь ли и ты, что в моем присутствии становишься сильнее?

Это нельзя было отрицать. Однако из чувства собственного достоинства нельзя было и признать.

— Чего же ты хочешь от меня? — спросила Альма.

— Хочу, чтобы ты услышала мои мысли и душу. А я в ответ услышу твои.

— Телепатия, Амброуз? Это же детская забава.

— Называй это как хочешь. Но я верю, что, когда слова перестают быть помехой, нам открываются все тайны.

— Но я-то в это не верю, — заметила Альма.

— Ты же исследователь, Альма — так почему не попробовать? Ты ничего не потеряешь, а может, кое-чему и научишься. Но чтобы эксперимент имел успех, нам понадобится глубочайшая тишина. Нам никто не должен помешать. Пожалуйста, Альма, я попрошу тебя об этом всего раз. Отведи меня в самое тихое, секретное место, которое тебе известно, и там мы попробуем ощутить единство. Позволь показать тебе то, что нельзя выразить словами.

Она знала лишь одно такое место.

Она отвела его в переплетную.

Заметим, что это был не первый раз, когда Альма услышала о телепатии. В то время телепатия была, можно сказать, в моде. Иногда Альме казалось, что каждая вторая дамочка из Филадельфии заделалась медиумом. В городе было сколько угодно духовных посредников, которых нанимали на час. Порой их эксперименты попадали на страницы авторитетных медицинских и научных журналов, что ужасало Альму. Ее раздражало все, что она читала по этой теме. Недавно ей на глаза попалась статья о патетизме — теории, что на случайность можно повлиять внушением, — что ей лично казалось не более чем ярмарочной забавой. Некоторые называли это наукой («гипнотическим сном»), но, по мнению Альмы, это было всего лишь развлечением, причем довольно опасной его разновидностью.

Амброуз чем-то напоминал ей всех этих эзотериков, жаждущих истины, легковерных, но вместе с тем он был совсем на них не похож. Во-первых, по всей видимости, он никогда о них не слышал. Он вел жизнь, слишком оторванную от мира, чтобы заметить все эти модные мистические течения современности. Он не выписывал френологические[43] журналы, в которых обсуждались тридцать семь различных способностей, склонностей и эмоций, которым соответствуют выпуклости и впадины человеческого черепа. Не ходил он и к медиумам. Он не читал «Циферблат».[44] Никогда не упоминал при Альме имен Бронсона Элкотта[45] или Ральфа Уолдо Эмерсона[46] — скорее всего, потому, что никогда не слышал о Бронсоне Элкотте и Ральфе Уолдо Эмерсоне. За утешением и компанией он обращался к средневековым авторам, а не к современным.

Кроме того, помимо духов природы, он усердно взывал и к библейскому Богу. Каждое воскресенье они с Альмой ходили в шведскую лютеранскую церковь, где он стоял на коленях и молился вместе со всеми в смиренном согласии. Он сидел прямо на жесткой дубовой скамье и слушал проповедь, не жалуясь на неудобство. А когда не молился, то в тишине работал за типографским станком, трудолюбиво писал «портреты» орхидей, помогал Альме с ее мхами или подолгу играл в нарды с Генри Уиттакером — и тоже не жаловался. Казалось, Амброуз Пайк и впрямь не догадывается о том, что происходит в мире. Он, наоборот, старался скрыться от мира и сам додумался до своей любопытной системы идей. Альма искренне верила в его наивность. Он действительно не знал, что пол-Америки и почти вся Европа пытаются читать мысли. Он лишь хотел прочесть мысли Альмы и чтобы она прочла его.

Она не могла ему отказать.

И вот когда этот молодой человек попросил отвести его в тихое, секретное место, она отвела его в переплетную. Дело было посреди ночи. Она не знала, куда еще пойти. Ей не хотелось никого будить, топая по дому в какую-нибудь из более дальних комнат. Не хотелось ей и чтобы ее застали с ним в спальне. Кроме того, она не знала более тихого и уединенного места, чем переплетная. Она уверяла себя, что отвела его туда именно по этим причинам. Возможно, это даже было правдой.

Он не знал, что в стене есть потайная дверь. Да и никто бы не догадался — так искусно были скрыты ее контуры изящной старой лепниной на стене. С тех пор как умерла Беатрикс, Альма даже не была уверена, что кто-то еще в доме знает о существовании переплетной. Возможно, о ней знала Ханнеке, но старая домоправительница редко забредала так глубоко в это крыло дома, в отдаленную комнату. Вероятно, о ней знал и Генри, ведь, как-никак, это он спроектировал потайную комнату, но и он теперь редко заходил в библиотеку.

Альма не взяла в переплетную лампу. Очертания комнаты были ей слишком хорошо известны. Там был табурет, на который она всегда садилась, когда приходила туда побыть одна и предаться постыдному, но приятному занятию; был маленький рабочий стол, куда мог сесть Амброуз, чтобы оказаться прямо к ней лицом. Она показала ему, где сесть. Когда женщина закрыла дверь и заперла ее на ключ, они вместе погрузились в темноту в крошечной душной комнате. Но его ни темнота, ни теснота, кажется, не беспокоили. Ведь он просил именно об этом.

— Могу я взять тебя за руки? — спросил Амброуз.

В темной переплетной Альма осторожно вытянула руки, и кончики ее пальцев коснулись его плеч. Они нащупали ладони друг друга. У Амброуза были тонкие, легкие кисти. Ее собственные казались тяжелыми и влажными. Амброуз положил руки на колени и обратил их ладонями вверх; Альма накрыла их своими. То, что она испытала с этим первым прикосновением, было совершенно неожиданным: сильнейшая, сбивающая с ног волна любви. Она заставила ее вздрогнуть, как от рыданий.

Но чего еще она ждала? Почему бы ей не чувствовать восторг, избыток чувств, возбуждение? Ведь Альму никогда прежде не касался мужчина. Точнее, это было лишь дважды — первый раз весной 1818 года, когда Джордж Хоукс взял руку Альмы в свои ладони и назвал ее блестящим микроскопистом, а второй — в 1848-м: снова Джордж, расстроенный из-за Ретты. Но в тех случаях рука мужчины почти случайно касалась тела Альмы. Никогда еще к ней не прикасались с чувством, которое хотя бы с натягом можно было назвать интимным. В течение десятилетий Альма бесчисленное количество раз сидела на этом самом табурете с раздвинутыми ногами и задранной выше пояса юбкой, с запертой, как сейчас, дверью, вместо объятий прислонившись к стене позади нее и как можно старательнее утоляя пальцами голод. Казалось, вся атмсофера этой комнаты была пропитана греховностью. Теперь Альма оказалась в знакомой темноте, наедине с мужчиной на десять лет ее моложе; с мужчиной, которого она любила, как младшего брата, и который с самого момента их встречи вызвал у нее желание оберегать его и никогда не отпускать.

Но что ей делать с этой любовной дрожью?

— Слушай мой вопрос, — проговорил Амброуз, слегка сжав руки Альмы. — А потом задай мне свой. Больше говорить не надо. Услышав друг друга, мы все поймем.

Амброуз мягко сжал ее ладони своими. При этом по телу Альмы разлилось тепло.

Как ей продлить это?

Она подумала, не притвориться ли ей, что она читает мысли Амброуза, только бы продлить это, незнакомое ей прежде состояние. Задумалась, возможно ли будет повторить подобное в будущем. Но что, если их тут обнаружат? Что, если Ханнеке застанет их наедине в переплетной? Что скажут люди? Что подумают об Амброузе, в чьих намерениях и сейчас, как и всегда, нет ничего грязного? Его выгонят. Ее имя будет опорочено. Она снова останется одна.

Нет, Альма каким-то шестым чувством понимала, что после сегодняшней ночи они, скорее всего, никогда вновь не сделают ничего подобного. Так значит, то будет единственный момент в ее жизни, когда руки мужчины сожмут ее ладони.

Она закрыла глаза и чуть отклонилась назад, опершись всем телом о стену. Амброуз по-прежнему держал ее за руки. Ее колени чуть коснулись его колен. Прошло немало времени. Она упивалась сладостью его прикосновений. Ей хотелось запомнить это мгновение навсегда. Прошло еще какое-то время. Десять минут? Или полчаса?

Приятное ощущение, охватившее Альму, теперь сосредоточилось между ног. А чего еще она ждала? Ее тело было настроено в этой комнате на определенную волну, а теперь появился новый стимул. Некоторое время Альма сопротивлялась своим новым ощущениям. Она была рада, что ее лица не видно в темноте, так как проникни в переплетную хоть лучик света, и Амброуз увидел бы, какое оно напряженное и раскрасневшееся. Хотя Альма сама стала причиной этой ситуации, она не могла поверить в то, что происходит: напротив нее, прямо здесь, в темной переплетной, в самом сокровенном тайнике ее мира, находился мужчина.

Альма пыталась дышать ровно и тихо. Она изо всех сил противилась возникшим ощущениям, однако сопротивление лишь усилило чувство наслаждения, нараставшее между ног. В голландском языке есть слово Uitwaaien, означавшее «идти против ветра ради удовольствия». Вот на что это было похоже. Совсем не двигаясь, Альма всей силой противилась нараставшему ветру, но тот лишь давил на нее с равной мощью, и ей становилось все приятнее.

Альма не знала, сколько прошло времени. Еще десять минут? Или еще полчаса? Амброуз сидел неподвижно. Альма тоже не двигалась. Руки его ни разу не шевельнулись, но Альма чувствовала, как он проникает внутрь нее.

«Воображение нежно, — писал Якоб Бёме, — и похоже на воду. Но страсть груба и суха, как голод».

Альма чувствовала и то и другое. Ощущала и воду, и голод. И воображение, и страсть. Потом, с ужасом и немалой долей безумной радости, поняла, что сейчас закружится в давно знакомом водовороте наслаждения. Сладострастное возбуждение быстро нарастало, и остановить его было невозможно. Хотя Амброуз ее не касался (только держал за руки), хотя она не касалась себя, хотя оба не двигались, хотя юбки ее не были задраны выше пояса, а руки не выбивали дробь по собственному телу, хотя даже дыхание у нее не сбилось, Альма Уиттакер достигла пика наслаждения. На мгновение она увидела вспышку белого света, словно молния промелькнула в беззвездном летнем небе. Мир подернулся молочной дымкой. Она ощутила слепоту, восторг, а потом сразу же стыд.

Страшный стыд.

Что она наделала? Что Амброуз почувствовал? Что слышал? Боже правый, какие запахи уловил? Но не успела Альма отреагировать или отстраниться, как почувствовала что-то еще, доселе неизведанное. Хотя Амброуз по-прежнему не шевелился, ей вдруг показалось, будто он коснулся ее подошв и настойчиво их поглаживает. Вскоре Альма поняла, что это поглаживание, которое она ощутила, не что иное, как вопрос, фраза, которая рождалась прямо из-под пола. Она почувствовала, как вопрос проникает сквозь подошвы стоп и поднимается вверх по косточкам ног. Затем он проскользнул в ее матку, проплыв по влажной дорожке между ног. Внутри нее словно плыл звучащий голос; это были почти слова, произнесенные вслух. Амброуз задавал ей вопрос, но этот вопрос звучал внутри нее самой. Теперь она его слышала. Это был вопрос, отчетливо облеченный в слова:

Примешь ли ты это от меня?

Ответ наполнил ее безмолвной пульсацией: ДА.

А потом она почувствовала кое-что еще. Вопрос, помещенный Амброузом внутрь ее тела, складывался во что-то другое. Он превращался в ее собственный вопрос. Она не знала, что хотела спросить о чем-то Амброуза, но теперь вопрос вдруг возник, и он был очень важным. Она позволила ему подняться вверх по телу и выйти через руки. А затем опустила вопрос в его ждущие ладони:

Ты этого от меня хочешь?

Она услышала, как Амброуз сделал резкий вдох. Потом он сжал свои ладони так крепко, что ей почти стало больно. И разорвал тишину одним вслух произнесенным словом:

— Да.

Всего через месяц они поженились.

В последующие годы Альма вновь и вновь недоумевала, как же это случилось — этот почти непостижимый переход к замужеству, — но после ночи в переплетной брак казался ей неизбежностью. Что касается того, что на самом деле произошло в этой крошечной комнате, то все это (от целомудренного оргазма Альмы до молчаливой передачи мыслей) представлялось чудом или по меньшей мере феноменом. Альма не могла найти логического объяснения тому, что произошло между ней и Амброузом. Люди не могут слышать мыслей друг друга. Альма знала, что это так. Люди не могут передавать подобные токи, подобную страсть и откровенный эротический выброс одним лишь прикосновением ладоней. Но все же это произошло. Сомнений быть не могло, это произошло.

Когда в ту ночь они вышли из переплетной, Амброуз повернулся к Альме с раскрасневшимся, восторженным лицом и произнес:

— Хочу всю оставшуюся жизнь спать с тобой рядом каждую ночь и слушать твои мысли вечно.

Вот что он сказал! И не телепатически, а вслух. Переполненная чувствами, она не нашлась что ответить. И, изумленная, лишь кивнула в знак согласия. Потом они разошлись по своим спальням через коридор друг от друга, хотя, разумеется, в ту ночь она уже не заснула. Какой уж тут сон?

На следующий день, когда они тихо шли по дороге к зарослям мхов, Амброуз заговорил как ни в чем не бывало, словно продолжив неоконченную беседу. Он вдруг сказал:

— Разница нашего положения в жизни столь велика, что, пожалуй, это вообще не имеет значения. Я не обладаю ничем, чего можно желать, зато у тебя есть все. Возможно, из-за того, что мы находимся на противоположных полюсах, наши различия уравновешивают друг друга?

Альма не была уверена, к чему он клонит, но позволила ему продолжать.

— Я также думал о том, — тихо проговорил Амброуз, — смогут ли два таких человека достигнуть гармонии в брачном союзе.

При словах «брачный союз» в сердце и животе ухнуло. Он имеет в виду «союз» в философском смысле или в буквальном? Она замерла.

Амброуз продолжил говорить, хоть по-прежнему не высказывался прямо:

— Полагаю, некоторые люди могут обвинить меня в том, что я польстился на твое богатство. Это абсолютно не так. Я живу в строжайшей экономии, Альма, не только по привычке, но и потому, что предпочитаю так жить. Я не могу предложить тебе богатства, но не намерен и пользоваться твоим. Выйдя за меня замуж, ты не станешь богаче, но и не обеднеешь. Возможно, эта истина не удовлетворит твоего отца, но она может удовлетворить тебя. В любом случае, наша любовь не похожа на обычную любовь, ту, что обычно испытывают мужчины и женщины. Между нами есть что-то еще, что-то более непосредственное, более трепетное. Мне это было ясно с самого начала, и, полагаю, тебе тоже. И мое желание — чтобы мы могли жить вместе, как одно существо, счастливые, радостные и вечно ищущие чего-то.

Лишь позднее тем вечером, когда Амброуз спросил: «Ты сама поговоришь с отцом или это сделать мне?», Альма сложила вместе части головоломки: это действительно было предложение руки и сердца. Точнее, предположение руки и сердца. Амброуз не стал просить руки Альмы, потому что, по его мнению, она, видимо, уже ему ее отдала. Она не могла отрицать, что это так. Она отдала бы ему все, чего бы он только ни пожелал. Она любила его так сильно, что это причиняло ей боль. И потерять его теперь было бы равносильно ампутации. Понять эту любовь было невозможно. Ей было почти пятьдесят лет, а он все еще был молод. Она была невзрачна, он красив. Они знали друг друга всего несколько недель. Верили в разные миры (Амброуз — в Божественный; Альма — в материальный). Но это, несомненно, была любовь. Не просто дружба, а именно любовь. Сомнений быть не могло: Альме Уиттакер предстояло стать женой.

— Я сама поговорю с отцом, — ответила Альма, пораженная и преисполненная радости.

Под вечер она нашла отца в кабинете — тот был погружен в изучение бумаг.

— Ты только послушай, что пишут, Сливка, — проговорил он вместо приветствия. — Вот этот человек говорит, что не может больше управлять мельницей. Его сын — безмозглый игрок — разорил все семейство. А теперь заявляет, что решил выплатить долги и хочет умереть, расплатившись с кредиторами. И это слова человека, который за двадцать лет не совершил ни одного разумного поступка! Какой же шанс, что он исправится теперь?

Альма не знала, о ком речь, кто такой его сын и что за мельнице грозит остаться без хозяина. С ней все сегодня говорили так, будто подхватывали с середины незавершенный разговор.

— Отец, — сказала она, — мне надо кое-что с тобой обсудить. Амброуз Пайк попросил моей руки.

— Хорошо, — отвечал Генри. — Но нет, ты только послушай, Альма, этот дурень хочет вдобавок продать мне и свои кукурузные поля, а еще пытается убедить купить старое зернохранилище на пристани, то самое, что уже, считай, провалилось в реку! Ты его видела, Альма. С чего он взял, что мне нужна эта хромая кобыла, и сколько намерен за нее запросить, даже представить не могу.

— Ты не слушаешь меня, отец.

Генри даже не поднял голову.

— Слушаю, — ответил он, переворачивая листок в руке и внимательно вглядываясь в написанное. — Я слушаю тебя со всем вниманием.

— Мы с Амброузом скоро хотим пожениться, — проговорила Альма. — Не надо устраивать ни праздника, ни торжества, но мы хотим, чтобы все было быстро. В идеале нам бы пожениться до конца месяца. Будь спокоен, мы останемся жить в «Белых акрах». Ты никого из нас не потеряешь.

С этими словами Генри взглянул на Альму впервые с тех пор, как она вошла в комнату:

— Ну разумеется, я никого из вас не потеряю. А зачем кому-то из вас уезжать? Вряд ли этот парень сможет содержать тебя так, как ты привыкла, на жалованье — кем он там работает? — эксперта по орхидеям?

Генри откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и посмотрел на дочь поверх старомодных очков в медной оправе. Она не могла прочесть выражение на лице. Альма не знала, что еще сказать.

— Амброуз — хороший человек, — наконец вымолвила она. — Он не стремится к обогащению.

— Полагаю, в этом ты права, — отвечал Генри. — Хотя его и не слишком высоко характеризует тот факт, что он предпочитает нищету богатству. Тем не менее я уже все продумал, еще много лет назад. Еще когда мы об Амброузе Пайке и не слышали.

Генри встал, слегка неуверенно держась на ногах, и стал высматривать что-то в книжном шкафу за своей спиной. Он достал том, посвященный английским парусным судам, — книгу, которую Альма давно видела на полке, но никогда не открывала, так как английские парусные суда ее не интересовали. Пролистав книгу, он нашел вложенный в нее свернутый лист бумаги с восковой печатью. Над печатью было написано: «Альма». Он протянул ей листок:

— С помощью твоей матери я составил два таких документа примерно в тысяча восемьсот семнадцатом году. Второй отдал твоей сестрице Пруденс, когда она вышла за этого своего корноухого спаниеля. Это постановление, которое должен подписать твой муж: в нем говорится, что он никогда не унаследует «Белые акры».

Генри все это произнес совершенно невозмутимо. Альма молча взяла документ. Она узнала почерк матери по заглавной «А» с прямой спинкой в своем имени.

— Амброузу не нужны «Белые акры», и он не претендует на них, — обиженно проговорила Альма.

— Великолепно. Тогда он и не станет возражать и подпишет документ. Естественно, ты получишь приданое, но мое состояние и мое поместье — все это никогда не будет ему принадлежать. Ясно?

— Да, — отвечала она.

— Вот и хорошо. Что до того, насколько этот человек годится в мужья, это твое личное дело. Ты взрослая женщина. Если тебе кажется, что такой мужчина способен угодить тебе в браке, то, разумеется, получишь мое благословение.

— Угодить мне в браке? — ощетинилась Альма. — Неужели я когда-либо казалась тебе человеком, которому трудно угодить, отец? Неужели я о многом просила? Многого требовала? Сколько хлопот я способна причинить, став чьей-то женой?

Генри пожал плечами:

— Я на это ответить не могу. Это тебе предстоит узнать.

— Отец, мы с Амброузом питаем друг к другу естественную симпатию. Я знаю, со стороны может показаться, что мы странная пара, но мне кажется…

Генри оборвал ее:

— Никогда не оправдывайся, Сливка. Оправдывающийся человек выглядит слабым. Как бы то ни было, этот паренек не вызывает у меня неприязни.

И Генри вернулся к бумагам на столе.

Это и было его благословение? Альма была не уверена. Она подождала, что отец заговорит снова. Но он молчал. Однако все указывало на то, что разрешение на брак получено. По крайней мере, он ей в нем не отказал.

— Спасибо, отец. — Она повернулась к двери.

— Еще одно, — проговорил Генри, снова взглянув на нее. — Накануне брачной ночи невесте принято давать совет касательно определенных вещей, что происходят в супружеской спальне, если, конечно, ты до сих пор не осведомлена в подобных вещах, а я полагаю, так оно и есть. Как мужчина, я, разумеется, не могу обсуждать с тобой такие темы. Твоя мать умерла, иначе это сделала бы она. Не утруждай себя зря и не расспрашивай об этом Ханнеке — эта старая дева ничего не знает и помрет от потрясения, узнав, что происходит между мужчиной и женщиной в кровати. Советую тебе заглянуть к твоей сестрице Пруденс. Она давно замужем и родила с полдюжины детей. Пожалуй, она сможет просветить тебя по поводу ряда моментов брачного ритуала. Не красней, Альма, ты слишком стара, чтобы краснеть, и выглядишь глупо. Если уж собралась замуж, то, бога ради, сделай все, как полагается. Ляг в супружескую постель подготовленной, ведь ты ко всему в жизни готовишься. Может статься, усилия будут и не напрасны. И отправь для меня эти письма, раз все равно поедешь в город.

У Альмы не было даже времени обдумать как следует идею замужества, как все было решено и устроено. Ее отец сразу же перешел к вопросам наследования и супружеской постели. После этого все закрутилось еще быстрее. На следующий день Альма с Амброузом отправились на Шестнадцатую улицу, где им сделали дагерротип: их свадебный портрет. Раньше Альма никогда не фотографировалась, да и Амброуз тоже. На фотографии они оказались так чудовищно похожи на себя в жизни, что она поначалу не хотела даже платить за нее. Она взглянула на портрет один раз, и ей захотелось никогда больше его не видеть. Она выглядела намного старше Амброуза. Увидев эту фотографию, незнакомый человек подумал бы, что перед ним мать этого мужчины — крупнокостная, угрюмая, с тяжелой челюстью. Что до Амброуза, тот был похож на голодающего пленника с безумными глазами, привязанного к тому стулу, на котором сидел. Одна из его рук получилась размытой. Волосы выглядели так, будто его растрясли ото сна, полного кошмаров, а волосы Альмы были всклокочены и смотрелись ужасно. Как могла внешность столь не соответствовать чувствам? Эта поездка ужасно огорчила Альму. Но Амброуз лишь рассмеялся, увидев портрет.

— Это же клевета! — воскликнул он. — Что за злая доля — видеть себя совсем без прикрас! И все же я пошлю портрет своим родным в Бостон. Надеюсь, они узнают своего сына.

Складывалось ли все так поспешно у других людей в тех же обстоятельствах, Альма не знала. Она не слишком часто была свидетелем подобного — ухаживаний, помолвок, свадебных обычаев. Никогда не читала дамских журналов и не увлекалась легкими романами на эту тему, написанными для простодушных невинных девиц. (Правда, она прочла достаточно непристойных книг о соитии, однако в ее конкретной непростой ситуации они ей помочь не могли.) Короче говоря, она была отнюдь не опытной прелестницей. Если бы опыт Альмы в любовной сфере не был столь явно недостаточным, она бы поняла, что ее помолвка по всем признакам была и внезапной, и странной. За три месяца, что они с Амброузом знали друг друга, они ни разу не обменялись любовным письмом или стихотворением, ни разу не обнялись. Их привязанность была очевидна и крепка, но романтика отсутствовала. Другая женщина отнеслась бы к этой ситуации с подозрением. Но Альма ощущала лишь головокружение, как от вина, и была озадачена многочисленными вопросами. Эти вопросы были не обязательно неприятными, но роились в голове, доводя ее до безумия. Считается ли теперь Амброуз ее любовником? Может ли она по праву его так называть? Принадлежит ли она ему? Может ли она теперь в любой момент взять его за руку? Как он к ней относится? Как выглядит его кожа под одеждой? Удовлетворит ли его ее тело? Чего он от нее ждет? Ни на один этот вопрос у нее не было ответа.

Еще она чувствовала, что совершенно и безнадежно влюблена.

Разумеется, Альма всегда обожала Амброуза, с самого момента их встречи, однако до помолвки никогда не задумывалась о том, каково это — позволить себе выразить это обожание без всякого стеснения. Она никогда не осмеливалась позволить себе любить его без остатка — это казалось опасным и опрометчивым. Ей было достаточно того, что он просто был рядом. Альма была бы рада вечно считать Амброуза всего лишь братом, если бы он остался в «Белых акрах» навсегда. По утрам есть вместе поджаренный хлеб с маслом, видеть вблизи его лицо, которое каждый раз вдохновенно загоралось, когда он говорил об орхидеях, наблюдать за тем, как мастерски он управляется со станком, смотреть, как он ложится на диван, чтобы послушать ее теории о трансмутации и вымирании видов, — поистине, одного этого было бы достаточно. Она никогда и не стала бы желать большего, даже после случившегося в переплетной. Чем бы ни было произошедшее между ними во тьме (а она не отваживалась снова упомянуть при Амброузе об этом), она с легкостью готова была воспринять это как момент, который больше не повторится, возможно, даже совместную галлюцинацию. Она могла бы убедить себя в том, что поток сообщений, переданных ими друг другу в тишине, ей почудился; почудился и взрывной эффект, из-за которого сотряслось все ее тело, стоило мужчине лишь коснуться руками ее ладоней. По прошествии времени она, может, даже заставила бы себя забыть о том, что это вообще произошло. Даже после того случая она не позволила бы себе любить его так отчаянно, так глубоко, так безнадежно, не получив его разрешения.

Но теперь им предстояло пожениться, а значит, разрешение было получено. У Альмы больше не было возможности сдерживать свою любовь, и не было на то причин. И она позволила себе окунуться в нее с головой. Женщина ощутила себя охваченной восторгом, словно пламенем; в ней бушевало вдохновение, а любовь к Амброузу поглотила ее целиком. Раньше ей тоже казалось, что его лицо светится, но теперь она видела в нем небесный свет. Раньше его руки и ноги казались ей просто изящными, но теперь Амброуз напоминал ей римскую статую. Его голос звучал, как церковное песнопение. Малейший брошенный им взгляд отзывался в ее сердце пугающей радостью.

Впервые в жизни выпущенная на свободу в царстве безудержной и безумной любви, охваченная небывалой энергией, Альма едва узнавала себя. Ее возможности казались безграничными. Она почти не испытывала потребность во сне. Ей казалось, будто она способна заплыть на лодке на гору. Она перемещалась по миру в огненном нимбе. Альма ожила. Теперь она не одного только Амброуза воспринимала с восторгом и ясностью, но всех и вся. Все вдруг стало удивительным. Везде, куда падал ее взгляд, она видела гармонию и красоту. Даже мельчайшие детали казались откровением. Еще ее переполнял избыток потрясающей уверенности. Внезапно на ум стали приходить решения ботанических задач, над которыми она билась годами. Альма неистово строчила письма видным ботаникам (мужчинам, чья репутация всегда немного пугала ее). В этих письмах она бросала вызов их выводам, что ей хотелось сделать уже давно, однако прежде она никогда себе этого не позволяла.

«Вы утверждаете, что у вашего Zygodon campylphyllus шестнадцать ресничек и отсутствует наружный перистом?»

«Почему вы так уверены, что это колония политрихума?»

«Я не согласна с выводом профессора Маршалла. Я понимаю, как велико искушение продолжать спор по поводу тайнобрачных, однако прошу вас не спешить, заявляя об открытии нового вида, не изучив со всем тщанием накопленные данные. В наше время названий различных видов не меньше, чем самих бриологов, их изучающих, что вовсе не значит, что все эти виды новые или редкие. В моем гербарии, к примеру, их четыре».

Раньше ей никогда не хватало храбрости для такого противостояния. Но любовь сделала ее смелее, и ум ее казался совершенной машиной. За неделю до свадьбы Альма проснулась среди ночи, как от удара током, вдруг осознав, что существует связь между водорослями и мхами. Она уже несколько десятков лет изучала мхи и водоросли, но так и не сумела разглядеть истину: они были двоюродными братьями. Альма внезапно ощутила абсолютную уверенность в этом, у нее не осталось никаких сомнений. Она поняла, что, по сути, мох не только похож на водоросли, выбравшиеся из моря на сушу; мох и есть водоросли, выбравшиеся из моря на сушу. Как мху удалось совершить столь сложное превращение из водного растения в наземное, Альма не знала. Но история этих двух видов переплеталась. В этом не было сомнений. Задолго до того, как Альма или кто-либо еще стал изучать их, водоросли решили измениться и в этот самый момент перебрались на сушу и преобразились. Механизм этого преображения был Альме неизвестен, но она была уверена, что так все и произошло.

Осознав это посреди ночи, Альма захотела броситься через коридор и запрыгнуть в постель к Амброузу Пайку, который разжег этот дикий огонь в ее уме и теле. Ей хотелось рассказать ему все, показать ему все, объяснить механизмы, действующие во Вселенной. Она не могла дождаться наступления дня, чтобы обсудить это за завтраком. Ей не терпелось увидеть выражение лица любимого. Она мечтала о том, чтобы поскорее настало время, когда им не надо будет расставаться — даже ночью, даже во сне. Альма лежала в кровати, дрожа от нетерпения и переполнявших ее чувств.

Расстояние между их спальнями казалось таким далеким!

Что касается самого Амброуза, то с приближением свадьбы тот стал лишь более спокойным, более внимательным. С Альмой он был очень нежен. Иногда она боялась, что он передумает, но этого ничто не предвещало. Вручив ему документ об отказе от наследства, составленный Генри Уиттакером, Альма дрожала от ужаса, но Амброуз подписал его без колебаний и ропота — вообще говоря, он даже его не прочел. Каждый вечер перед тем, как они расходились по комнатам, он целовал ее веснушчатую руку. Он называл ее своей второй душой, своей лучшей душой.

Как-то он сказал:

— Я такой странный человек, Альма. Ты уверена, что сможешь терпеть мои причуды?

— Я тебя вытерплю! — пообещала она.

Ей казалось, что она может воспламениться.

Она боялась умереть от счастья.

За три дня до свадьбы — это должна была быть простая церемония в гостиной «Белых акров» — Альма наконец отправилась к своей сестре Пруденс. В прошлый раз они виделись много месяцев тому назад. Но с ее стороны было бы невежливо не пригласить сестру на свадьбу, вот Альма и написала Пруденс записку, в которой объяснила, что выходит замуж за друга мистера Джорджа Хоукса, а позднее запланировала навестить сестру накоротке. Кроме того, Альма решила последовать отцовскому совету и обсудить с Пруденс вопросы, касающиеся поведения на супружеском ложе. Перспектива этого разговора ее не очень радовала, но ей не хотелось оказаться в объятиях Амброуза неподготовленной, а кого еще расспросить, она не знала.

Альма приехала в дом Диксонов ранним вечером в середине августа. Сестру она нашла на кухне — та делала горчичные припарки своему младшему сыну Уолтеру, который лежал больной в постели. Он объелся зеленых арбузных корок, и у него разболелся живот. Другие дети сновали по кухне, занимаясь разными делами. Жара стояла удушающая. В углу рядом с тринадцатилетней дочкой Пруденс, Сарой, сидели две маленькие чернокожие девочки, которых Альма прежде никогда не видела; втроем они чесали шерсть. Все девочки, черные и белые, были одеты в самые скромные платья, которые только можно было представить. Все дети, даже черные, подошли к Альме и по очереди вежливо ее поцеловали, назвали тетушкой и вернулись к своим занятиям.

Альма предложила помочь готовить припарки, но Пруденс от помощи отказалась. Один из мальчиков принес ей жестяную чашку с водой из садовой помпы. Вода была теплой и имела неприятный болотистый вкус. Альма не захотела ее пить. Она села на длинную скамью, не зная, куда поставить чашку. Не знала она и что сказать. Пруденс, получившая на неделе записку от Альмы, поздравила сестру с предстоящим бракосочетанием, но этот разговор занял минуту и был лишь формальностью, после чего тема была закрыта. Альма похвалила детей, чистоту кухни, горчичные припарки, но больше хвалить было нечего. Сестра выглядела осунувшейся и усталой, но не жаловалась и не сообщала новостей о своей жизни. Альма же не спрашивала, что нового в жизни у Пруденс. Ей было страшно узнать подробности того положения, в котором оказалась семья сестры.

Они долго молчали, после чего Альма набралась храбрости и спросила:

— Пруденс, нельзя ли поговорить с тобой наедине?

Если эта просьба и удивила Пруденс, то она не подала виду. Однако ее бесстрастное лицо никогда не умело выражать столь простую эмоцию, как удивление.

— Сара, — велела Пруденс старшей дочери, — отведи детей на улицу.

Дети послушным строем вышли из кухни, как солдатики, направляющиеся на войну. Пруденс садиться не стала; она стояла, облокотившись о большой кусок грубого дерева, который у Диксонов служил кухонным столом, и изящно сложив руки поверх чистого фартука.

— Слушаю, — вымолвила она.

Альма подбирала в уме слова, подходящие для начала этого разговора. Все фразы казались ей вульгарными и грубыми. Ей вдруг показалось, что она совершила чудовищную ошибку, решив последовать совету отца. Ей хотелось убежать из этого дома, вернуться к комфорту «Белых акров», к Амброузу, туда, где из помпы льется свежая прохладная вода. Но Пруденс молча смотрела на нее в ожидании. Не могла же она тоже молчать.

И Альма заговорила:

— Готовясь стать замужней женщиной…

Она осеклась и беспомощно взглянула на сестру, вопреки всему разумному надеясь, что по этому бессмысленному отрывку фразы Пруденс угадает, о чем именно хочет спросить ее Альма.

— Да? — вымолвила Пруденс.

— …я понимаю, что у меня совсем нет опыта, — завершила Альма.

Пруденс продолжала смотреть на нее, ничем не нарушая тишину. Да помоги же мне, женщина, хотелось закричать Альме. Если бы Ретта Сноу сейчас была здесь! Не новая, невменяемая Ретта, а старая, веселая, свободная Ретта! Если бы Ретта была здесь и им всем снова стало по восемнадцать-девятнадцать лет! Девчонки втроем нашли бы способ обсудить эту тему без опаски. Ретта сумела бы поговорить открыто, обернуть все в шутку. Она освободила бы Пруденс от ее скованности, а Альму от стыда. Но здесь не было никого, кто помог бы двум сестрам вести себя по-сестрински. Более того, Пруденс, казалось, даже не пыталась облегчить Альме задачу и просто молчала.

— У меня совсем нет опыта на супружеском ложе, — пояснила Альма, расхрабрившись от отчаяния. — Отец посоветовал поговорить с тобой и спросить совета по поводу того, как ублажить мужа.

Одна из бровей Пруденс буквально на мгновение приподнялась.

— Прискорбно слышать, что он считает меня экспертом в таких делах, — тихо ответила она.

Действительно, идея расспросить об этом Пруденс была плохая, вдруг поняла Альма. Но назад пути не было.

— Ты неверно поняла меня, — запротестовала Альма. — Просто ты так давно замужем и у тебя так много детей…

— Брак, Альма, не ограничивается тем, что ты имеешь в виду. Кроме того, определенные моральные принципы мешают мне обсуждать то, о чем ты говоришь.

— Разумеется, Пруденс. Я не хочу обижать твои чувства или вмешиваться в твою частную жизнь. Но то, что я имею в виду, для меня загадка. Молю тебя, не пойми меня неправильно. Мне нет нужды консультироваться с врачом: я осведомлена об основных анатомических процессах. Но мне нужен совет другой замужней женщины, чтобы понять, что понравится моему супругу или не понравится. Как подать себя в том, что касается искусства удовлетворить…

— Это не должно быть искусством, — отвечала Пруденс, — если ты не продаешь свои услуги.

— Пруденс! — воскликнула Альма с чувством, удивившем даже ее саму. — Взгляни на меня. Ты же видишь, я совсем не готова! По-твоему, я похожа на молодую женщину? На объект желания?

До этой самой минуты Альма не осознавала, как пугает ее перспектива первой ночи с Амброузом. Она конечно же любила его и была охвачена восторженным предвкушением, но вместе с тем и парализована от страха. Этот страх частично объяснял, почему в последние недели по ночам она с дрожью просыпалась и уже не могла уснуть: она не знала, как должна вести себя жена. Спору нет, Альму уже несколько десятков лет занимали яркие, непристойные эротические грезы, но при всем при этом она была невинна. Одно дело грезы, и совсем другое — два реальных тела рядом. Какой увидит ее Амброуз? Как ей очаровать его? Он был молод и красив, в то время как правдивая оценка внешности Альмы в возрасте сорока восьми лет не оставляла сомнений в том, что она была скорее колючкой, чем розой.

Тут Пруденс самую малость смягчилась.

— Тебе нужно лишь согласие, — проговорила она. — Если жена согласна и не протестует, мужчину не понадобится уговаривать…

Это ни о чем не говорило Альме. Пруденс, видимо, догадалась об этом, потому что добавила:

— Уверяю тебя, супружеские обязанности не приносят слишком много неудобств. Если твой муж будет ласков, то не слишком навредит тебе.

С этими словами Альме захотелось упасть на пол и заплакать. Боже, неужели Пруденс и в самом деле считала, что Альма боится, будто ее муж навредит ей? Кто или что смогло бы навредить Альме Уиттакер? Альме с ее мозолистыми руками? Руками, которые могли бы взять дубовую доску, о которую так изящно оперлась Пруденс, и без труда швырнуть ее через комнату? Альме с ее загорелой шеей и торчащими, как чертополох, волосами? Нет, не вреда боялась Альма в брачную ночь, а унижения. Ей отчаянно хотелось знать, каким образом преподнести себя Амброузу похожей на орхидею, какой была ее сестра, а не на поросший мхом валун, каким являлась она сама. Но этому ее не мог научить никто. Этого было не изменить. Этот разговор был бесполезен и служил всего лишь преамбулой к неизбежному унижению.

— Я отняла у тебя достаточно времени, — проговорила Альма, вставая. — Тебе нужно ухаживать за больным ребенком. Прости меня.

На мгновение Пруденс как будто заколебалась, и показалось, будто она готова душой потянуться к Альме или попросить ее остаться. Но это мгновение промелькнуло, словно его и не было. Пруденс не шевельнулась. Она лишь сказала:

— Мне приятно, что ты зашла.

«Почему мы такие разные? — хотелось воскликнуть Альме. — Почему не можем быть близки?»

Но вместо этого она спросила:

— Приедешь ли ты на свадьбу в субботу? — хотя заранее знала, что Пруденс откажется.

— Боюсь, что не смогу, — отвечала Пруденс.

Она не объяснила почему. Но они обе знали почему: потому что ноги Пруденс больше никогда не будет в «Белых акрах». Генри бы этого не допустил, да и сама Пруденс тоже.

— Тогда всего тебе хорошего, — попрощалась Альма.

— И тебе, — отвечала Пруденс.

Лишь пройдя половину улицы, Альма поняла, что только что натворила: мало того что она попросила у измученной сорокавосьмилетней матери, в доме которой лежал больной ребенок, наставлений в сфере искусства совокупления, она попросила об этом дочь шлюхи. Как могла она забыть о постыдном происхождении Пруденс? Ведь сама Пруденс наверняка никогда об этом не забывала и вела безукоризненно строгую, праведную жизнь в противовес печально известной безнравственности своей родной матери. И вот приходит Альма, врывается в ее дом, где царят скромность, благочестие и умеренность, и принимается расспрашивать ее об уловках в искусстве соблазнения.

Альма села на пустую бочку посреди тротуара и обхватила голову руками. Ей хотелось вернуться в дом Диксонов и извиниться, но разве она могла? Что бы она сказала, не усугубив и без того неприятную ситуацию?

Как можно было быть такой жестокой и неделикатной дурехой?

Куда делся весь ее здравый смысл?

За день до свадьбы Альме Уиттакер пришли по почте два интересных отправления.

Первое было в конверте, присланном из Фрамингема, штат Массачусетс; в углу стояла фамилия «Пайк». Альма сразу же решила, что письмо предназначается Амброузу, так как его явно прислали его родные, однако конверт был несомненно адресован ей, поэтому она его и открыла.

«Дорогая мисс Уиттакер, — сообщалось в письме. — Прошу прощения, что не смогу присутствовать на вашем бракосочетании с моим сыном, Амброузом, однако я фактически инвалид, и столь длительная дорога мне не под силу. Тем не менее я очень обрадовалась, узнав, что Амброузу вскоре предстоит связать себя священными узами брака. Мой сын так долго прожил вдали от семьи и общества, что я давно похоронила мечту о том, что он когда-нибудь найдет себе невесту. Мало того, давным-давно, в юности, его сердце глубоко ранила смерть горячо любимой и обожаемой им девушки из хорошей христианской семьи, принадлежавшей нашему приходу — все мы считали, что они поженятся, — и я боялась, что его чувствам нанесен непоправимый вред и он никогда больше не познает радостей естественной привязанности. Возможно, я говорю слишком откровенно, хотя, безусловно, он сам обо всем вам рассказал. Но новость о его помолвке я приняла с радостью, ибо она свидетельствует о том, что его сердце излечилось.

Я получила ваш свадебный портрет. Для меня честь получить такой подарок. Вы кажетесь мне сильной женщиной. Я не вижу в вас никаких признаков глупости или фривольности. Не колеблясь, признаюсь вам в том, что моему сыну нужна как раз такая женщина. Он умный мальчик — несомненно, самый умный из моих детей — и ребенком был моей главной радостью, но слишком уж много лет провел, бесцельно созерцая облака, звезды и цветы. Меня страшит также то, что он считает себя умнее христианской веры. Возможно, такая женщина, как вы, сумеет избавить его от этого заблуждения. А благочестивая супружеская жизнь излечит его от пренебрежения моралью. В заключение еще раз выражаю сожаление, что не смогу увидеть свадьбу своего сына, однако возлагаю большие надежды на этот союз. Материнское сердце греет мысль о том, что дитя ее возвышает свой ум, размышляя о Боге посредством дисциплинированного изучения Святого Писания и регулярной молитвы. Прошу, проследите, чтобы он все это делал.

Его братья и я теперь считаем вас членом своей семьи. Полагаю, вы и сами это понимаете. Однако сказать об этом будет нелишне.

Искренне ваша, Констанс Пайк».

Единственным, что отпечаталось у Альмы из этого письма, были слова о «горячо любимой и обожаемой им девушке». Амброуз никогда не упоминал об этой девушке, хотя его мать была уверена, что он ей все рассказал. Но он ничего не говорил. Кем была эта девушка? Когда она умерла? Амброуз уехал из Фрамингема в Гарвард, когда ему едва исполнилось семнадцать, и с тех пор в городе не жил. Должно быть, роман у них был до этого раннего возраста, если вообще был. Ведь они были совсем детьми — или почти детьми. Она, наверное, была красавицей, эта девушка. Альма так ее и представляла: милое создание, похожее на хорошенькую маленькую колли, образец совершенства с каштановыми волосами и голубыми глазами, медовым голосом поющая гимны и гуляющая по весенним садам в пышном цвету с юным Амброузом. Не смерть ли этой девушки подтолкнула его к помешательству? Как ее звали?

Почему Амброуз не рассказал ей об этом? С другой стороны, зачем ему рассказывать? Разве он не имеет права хранить в тайне истории из своего прошлого? Разве сама Альма признавалась Амброузу в своей старой, покрывшейся пылью, бесполезной и обманутой любви к Джорджу Хоуксу? А может, стоило признаться? Но там и рассказывать было не о чем. Джордж Хоукс даже не знал, что был героем любовной истории, а значит, и не было никакой любовной истории вовсе.

И что теперь ей делать с этой информацией? А главное, что делать с этим письмом? Она снова его прочитала, запомнила наизусть и спрятала. Она ответит миссис Пайк позже, написав что-нибудь короткое и безобидное. Она теперь жалела, что вообще получила это письмо. Ей нужно забыть то, о чем она только что узнала.

Как же звали ту девушку?

К счастью, ее отвлекло еще одно отправление — небольшая посылка, завернутая в коричневую вощеную бумагу и перевязанная бечевкой. К ее удивлению, сверток пришел от Пруденс Диксон. Когда Альма открыла его, то обнаружила в коробке ночную сорочку из мягкого белоснежного льна, отороченную кружевом. На вид она была ей впору. Рубашка была простая и красивая, скромная, но женственная, с пышными складками, высоким воротом, пуговками из слоновой кости и широкими рукавами. На груди неярко поблескивали изящные цветы, вышитые бледно-желтой шелковой нитью. Ночная сорочка была аккуратно сложена, перевязана белой ленточкой и пахла лавандой. Под ленточкой была записка, написанная безупречным почерком Пруденс; текст ее был простым: «С наилучшими пожеланиями».

Откуда Пруденс взяла такую роскошную вещь? Сшить ее вручную у нее не было времени; должно быть, она ее купила. Но сколько же она за нее заплатила? И где взяла деньги? Мало того, сорочка была сделана из тех материалов, от которых в семействе Диксонов давно отреклись, как и от всего изящного вообще: лен, кружево, импортные пуговицы. Эту сорочку сделали рабы — по крайней мере, ткань, из которой она была сшита. Сама Пруденс не носила ничего столь элегантного уже почти тридцать лет. Короче говоря, Пруденс, должно быть, заплатила немалую цену — как денежную, так и моральную, — чтобы приобрести такой подарок. У Альмы горло сжалось от избытка чувств. Что она сделала для сестры, чтобы заслужить такую доброту? Особенно если вспомнить их последнюю встречу… Как Пруденс нашла в себе силы сделать ей такое подношение?

Сначала Альма решила, что не может его принять. Ей стоит завернуть сорочку и отослать обратно Пруденс; та сможет порезать ее на лоскуты и нашить красивых вещичек своим детям или — что более вероятно — продать и отдать деньги на какое-нибудь аболиционистское мероприятие. Но нет, это будет выглядеть невежливо. Подарки нельзя возвращать. Даже Беатрикс всегда учила их этому. Пруденс поступила так из учтивости. Из учтивости же Альма должна принять ее дар. Проявить смирение и благодарность — это все, что она могла сделать.

Лишь позднее, когда Альма отправилась в спальню, закрыла за собой дверь, встала перед высоким зеркалом и надела сорочку, она поняла, что хотела сказать этим подарком сестра и почему его нельзя было вернуть: в свою брачную ночь Альма Уиттакер просто обязана была надеть эту прекрасную сорочку. Ведь в ней она выглядела по-настоящему хорошенькой.

Сыграть свадьбу оказалось легче всего.

Она состоялась во вторник, двадцать девятого августа 1848 года, в гостиной «Белых акров». На Альме было платье из коричневого шелка, сшитое специально по такому случаю. Свидетелями выступали Генри Уиттакер и Ханнеке де Гроот. Генри был весел; Ханнеке не слишком. Церемонию провел судья из Западной Филадельфии, в прошлом имевший дела с Генри и согласившийся оказать услугу хозяину дома.

— Живите в согласии, — заключил судья после того, как брачующиеся обменялись клятвами. — Помогайте друг другу в беде и поддерживайте в радости.

— Партнеры в науке, делах и по жизни! — неожиданно проревел Генри и громко высморкался.

Больше никто из друзей и родных на свадьбе не присутствовал. Джордж Хоукс прислал в знак поздравления ящик груш, но сам слег с лихорадкой и потому не мог к ним присоединиться. Накануне прислали большой букет из аптеки Гэррика. Больше Альму никто не поздравил. Гостей со стороны Амброуза Пайка также не наблюдалось. Его приятель Дэниэл Таппер из Бостона с утра прислал телеграмму, в которой говорилось: «МОЛОДЕЦ, ПАЙК», но не стал утруждать себя приездом в Филадельфию. Из Бостона на поезде ехать было всего полдня, и все же порадоваться за Амброуза никто не приехал.

Оглядевшись вокруг, Альма поняла, какой маленькой они стали семьей. Гостей было слишком мало. Их едва хватило для того, чтобы провести законную церемонию, и уж точно не хватало для полноценного общества. Как они превратились в таких отшельников? Она вспомнила бал, устроенный родителями в 1808 году, ровно сорок лет тому назад: тогда на веранде и большом газоне кружились танцоры и музыканты, а она бегала среди них с факелом. Теперь и вообразить было невозможно, что когда-то «Белые акры» были местом подобного представления, где звучал громкий смех и совершались разные безумства. С тех пор дом превратился в островок тишины.

В качестве свадебного подарка Альма преподнесла Амброузу чрезвычайно изящное антикварное издание «Священной теории Земли» Томаса Бернета, впервые напечатанной в 1681 году. Бернет был теологом, считавшим, что Земля до Всемирного потопа представляла собой гладкую сферу абсолютно идеальной формы. Вот что он писал о рождении планеты: «Она была красива юной красотой и цвела, была свежа и плодородна; не было на всей ее поверхности ни морщин, ни шрамов, ни трещин, ни скал, ни гор, ни пустых пещер, ни глубоких каналов, ровна и однородна она была со всех сторон». Бернет называл это состояние «первозданной Землей». Альма решила, что книга понравится мужу, и оказалась права. Уверенность в том, что совершенство существует, мечты о неиспорченной красоте — в этом был весь Амброуз.

Сам Амброуз вручил Альме квадратик из изысканной итальянской бумаги, замысловато свернутый в крошечный конверт и запечатанный восковыми печатями четырех цветов со всех сторон. Все печати были разные. Это была вещица хоть и прелестная — такая маленькая, что умещалась у нее на ладони, — но странная, почти что магическая. Альма не переставала вертеть свой любопытный подарок в руках.

— И как открыть этот подарок? — спросила она.

— Его не надо открывать, — отвечал Амброуз. — Я прошу тебя, чтобы ты никогда его не открывала.

— А что там внутри?

— Слова любви.

— Прекрасно! — восторженно воскликнула Альма. — Хотела бы я их прочесть!

— Я бы предпочел, чтобы ты лишь представляла, что там внутри.

— У меня не такое богатое воображение, как у тебя, Амброуз.

— Но для человека, которые так любит знания, тебе полезно хоть что-то оставить неразгаданным. Нам предстоит так хорошо узнать друг друга. Давай хоть что-то оставим тайным.

Она положила подарок в карман. Он лежал там весь день — нечто странное, невесомое и таинственное.

В тот вечер они отужинали с Генри и его другом судьей. Генри с судьей выпили слишком много портвейна. Альма не пила спиртного; не пил и Амброуз. Ее муж улыбался ей, стоило ей бросить на него взгляд, но он всегда делал так, еще до того, как они поженились. Вечер казался совсем обычным, вот только теперь она была миссис Амброуз Пайк. В тот день солнце садилось медленно, как старик, не спеша ковыляющий вниз по лестнице.

Наконец, после ужина, Альма и Амброуз удалились в ее спальню, впервые оказавшись там вдвом. Альма присела на край кровати, и Амброуз сел рядом. Он взял ее за руку. Они долго молчали, после чего Альма произнесла:

— С твоего позволения…

Она хотела надеть новую ночную рубашку, но ей не хотелось раздеваться перед ним. Она взяла рубашку и уединилась в маленькой ванной комнате, в которую вела дверь из угла спальни: ее обустроили в 1830-х годах, установив там ванну и краны с холодной водой. Там женщина разделась и надела рубашку. Она не знала, оставить ли волосы заколотыми или распустить. Распущенными они не всегда выглядели красиво, но спать в шпильках и заколках было неудобно. Она заколебалась, но потом решила все же не распускать.

Когда она вернулась в спальню, то увидела, что Амброуз тоже переоделся в ночное платье — это была простая рубашка из льна, доходившая ему до лодыжек. Свою одежду он аккуратно свернул и положил на стул. Он стоял напротив нее с другого края кровати. По ее телу, как кавалерийский отряд, пробежала нервная дрожь. Амброуз казался спокойным. Он ничего не сказал про ее рубашку. Жестом он позвал ее в постель, и она забралась под одеяло. Он лег с другой стороны, и посередине они встретились. У нее сразу же возникла ужасная мысль, что кровать слишком мала для них двоих. Они с Амброузом оба были очень высокого роста. Куда же они денут ноги? А руки? Что, если она лягнет его во сне? Или нечаянно ткнет локтем ему в глаз?

Альма повернулась на бок, и Амброуз тоже; теперь они лежали лицом друг к другу.

— Сокровище души моей, — проговорил он, взял ее руку, поднес к губам и поцеловал — чуть выше костяшек, как делал каждый вечер на протяжении всего последнего месяца со дня их помолвки. — Ты подарила мне такой покой.

— Амброуз, — проговорила она, наслаждаясь звуками его имени и любуясь его лицом.

— Именно во сне нам чаще всего выдается возможность узреть силу духа, — сказал он. — Наши души будут общаться на близком расстоянии. Именно здесь, в ночной тишине, мы наконец освободимся от времени и пространства, законов природы и физики. В наших снах мы будем вместе путешествовать по миру, как захотим. Мы будем говорить с мертвыми, превращаться в животных и предметы, перемещаться во времени. Мы освободимся от интеллекта и сбросим оковы с наших душ.

— Спасибо, — невпопад ответила Альма.

Она не знала, что еще сказать в ответ на столь неожиданную речь. Может, таким образом он ее обхаживает? У них в Бостоне так принято?

Альма волновалась, что у нее несвежее дыхание. Его дыхание было свежим. Ей захотелось, чтобы он погасил лампу. Тут же, словно прочитав ее мысли, он повернулся и погасил фитиль. В темноте стало лучше, спокойнее. Она захотела подплыть к нему. Потом почувствовала, как он снова взял ее руку и поднес ее к губам.

— Спокойной ночи, жена моя, — проговорил он.

Он не выпустил ее руку. И через несколько секунд — она поняла по его дыханию — заснул.

Из всех вариантов того, что могло произойти в ее первую брачную ночь, из всего, что она представляла, на что надеялась и чего боялась, этот сценарий ни разу не пришел ей в голову. Она рисовала в своем воображении что угодно, но только не целомудренный сон.

Амброуз так и продолжал спать беспробудным и мирным сном, легко и доверчиво зажав в своей ладони ее руку, но Альма лежала в растущей тишине с широко раскрытыми во тьме глазами. В ее душу прокралось недоумение — вязкое, холодящее чувство. Она начала искать все возможные объяснения этому странному происшествию, перебирая в уме одну интерпретацию за другой, как принято в науке, если эксперимент пошел совсем не так, как ожидалось.

Возможно, он еще проснется и они снова примутся — точнее, просто возьмутся — за супружеские игры? Или ему не понравилась ее рубашка? Может, Альма показалась ему слишком скромной? Или, наоборот, слишком готовой ко всему? Или ему нужна только та девушка, которая умерла? И он думает лишь о своей давно потерянной возлюбленной из Фрамингема? Или просто перенервничал? А может, он неспособен выполнять супружеские обязанности? Однако все эти домыслы казались бессмысленными, в особенности последний. Альма была достаточно сведуща в таких делах и знала, что неспособность вступать в половые сношения для мужчины является самым великим на свете стыдом, но Амброуз совсем не выглядел пристыженным. И он даже не пытался вступить с ней в сношение. Напротив, он спал сладко, как только может спать человек. Он спал, как богатый горожанин в роскошной гостинице. Как король после охоты на кабана и рыцарского турнира. Как мусульманский принц после утех с дюжиной миловидных наложниц. Как дитя под деревом.

А вот Альма не спала. Ночь была душной, и ей было неудобно так долго лежать на боку, а руку убрать она боялась. Шпильки и заколки в волосах вонзались в кожу. Плечо под весом тела онемело. Через некоторое время она все же высвободила руку и перевернулась на спину, но это было бесполезно: в эту ночь выспаться ей было не суждено. Она лежала одеревенев, широко раскрыв глаза; подмышки ее вспотели, а ум безуспешно подыскивал утешительное объяснение столь неожиданному и неблагоприятному повороту событий. Но объяснения она найти не могла, и утешения тоже.

На рассвете запели все птицы на Земле, пребывая в беззаботном неведении о ее беде. С первыми лучами солнца Альма позволила себе ощутить искру надежды и подумать, что, возможно, муж ее пробудится с рассветом и обнимет ее. Возможно, интимность, которой полагается совершаться между супругами, возникнет у них при дневном свете.

И Амброуз действительно проснулся, но не обнял ее. Он пробудился в одно мгновение, выспавшийся и довольный.

— Что за сны! — воскликнул он и, томно потягиваясь, вытянул руки над головой. — Давно мне не снились такие сны. Что за чудо — делиться энергией наших существ. Спасибо тебе, Альма! Что за день меня ждет! Ты тоже видела прекрасные сны?

Никаких снов Альма, само собой, не видела. Всю ночь она пролежала, не сомкнув глаз, чувствуя себя так, будто ее похоронили заживо. Но тем не менее она кивнула. Она не знала, как еще реагировать.

— Ты должна пообещать мне, — сказал Амброуз, — что когда мы умрем — и неважно, кто из нас умрет первым, — то станем посылать друг другу такие же вибрации через черту, отделяющую мертвых от живых.

И снова она тупо кивнула. Это было проще, чем попытаться поговорить с ним.

В оцепенелом молчании Альма смотрела, как муж ее встал и умылся из таза. Он взял со стула свою одежду и вежливо попросил разрешения удалиться в ванную комнату, откуда вернулся уже одетым, в бодром расположении духа. Что крылось за этой ласковой улыбкой? Альма не могла разглядеть ничего, лишь еще больше нежности. В нем не было ничего дурного. Он выглядел в точности как в тот день, когда она впервые его увидела, — милым, бодрым, полным энтузиазма двадцатилетним юношей.

Какая же она дура.

— Оставлю тебя в одиночестве, — сказал он, — и буду ждать тебя за завтраком. Что за день нас ждет!

Все тело Альмы болело и ныло от неудобства, смятения и тревоги. Окутанная ужасным облаком оцепенения и отчаяния, она медленно, как калека, поднялась с кровати и оделась. Взглянула в зеркало. За одну ночь она постарела на десять лет.

Когда Альма спустилась, Генри тоже сидел за столом. Они с Амброузом вели беспечную беседу. Ханнеке принесла Альме чайник свежезаваренного чая и бросила на нее пронзительный взгляд — такой, какого удостаиваются все женщины утром после брачной ночи. Но Альма отвела глаза. Она старалась, чтобы лицо ее не выглядело расстроенным или мрачным, однако ей не хватало моральных сил, и она знала, что глаза ее опухли. Внутри нее все словно поросло гнилью и плесенью. Мужчины, кажется, ничего не замечали. Генри рассказывал историю, которую Альма слышала уже раз десять: о ночи, когда в грязной таверне в Перу ему пришлось делить койку с напыщенным французиком, у которого был сильнейший французский акцент, но вместе с тем он неустанно повторял, что ни разу не француз.

— Чертов идиот все твердил: «Йа англиский!» А я ему: «Да никакой ты не английский, придурок, француз ты! Ты сам хоть слышишь свой треклятый акцент?» Но нет, чертов идиот продолжает: «Йа англиский!» Наконец я ему говорю: «Хорошо, скажи, как это возможно, что ты англичанин?» А он отвечает: «Да потому что у меня англиский жена!»

Амброуз все смеялся и смеялся. Альма уставилась на него, как на образец флоры.

— Если так рассуждать, — заключил Генри, — то я, к чертям собачьим, голландец!

— А я — Уиттакер! — добавил Амброуз, по-прежнему хохоча.

— Еще чаю? — обратилась Ханнеке к Альме, пронзив ее взглядом.

Альма резко захлопнула рот, осознав, что все это время тот был широко разинут.

— Спасибо, Ханнеке, с меня хватит.

— Сегодня заканчивается уборка сена, — заметил Генри. — Альма, проследи, чтобы все было сделано как положено.

— Разумеется, отец.

Генри повернулся к Амброузу:

— Женушка у тебя каких поискать, особенно когда надо что-то сделать. Работящий мужик в юбке — вот она кто.

Вторая ночь прошла так же, как первая, и третья, и четвертая, и пятая. Все последующие ночи были одинаковыми. Амброуз с Альмой раздевались каждый по отдельности, шли в постель и ложились лицом друг к другу. Он целовал ее и осыпал похвалами, после чего гасил лампу. Затем Амброуз засыпал сном заколдованной принцессы из сказки, а Альма лежала рядом с ним и безмолвно терзалась. Единственная небольшая перемена, произошедшая со временем, заключалась в том, что Альме в конце концов стало удаваться пару часов поспать беспокойным сном, но лишь потому, что организм ее просто давал сбой от усталости. Однако во сне ее преследовали мучительные кошмары; он чередовался с промежутками тревожных блуждающих мыслей.

Днем Альма с Амброузом были, как и прежде, спутниками в учении и созерцании. Он был увлечен ей, как никогда. Она же теперь выполняла свою работу автоматически и помогала ему с его занятиями. Он всегда хотел быть с ней рядом или, по крайней мере, как можно ближе. Ее смятения он, кажется, не замечал. Она же пыталась не подавать виду. Надеялась, что все еще изменится. Прошли недели. Наступил октябрь. Ночи стали прохладными. Но ничего не изменилось.

Амброуз казался таким довольным ситуацией с их браком, что Альма решила, будто сходит с ума. Ей хотелось растерзать его на части, но ему было достаточно лишь целовать один квадратик кожи под костяшкой среднего пальца ее левой руки. Может, она неверно представляла себе природу супружества? Или это какая-то уловка? В ней было достаточно от Генри, и одна мысль о том, что ее пытаются одурачить, выводила ее из себя. Но потом она смотрела Амброузу в лицо — а более неподходящее мошеннику лицо трудно было представить, — и ярость ее снова сменялась недоумением.

В начале октября филадельфийцы наслаждались последними днями бабьего лета. По утрам их встречало царственное великолепие прохладного воздуха и синих небес, дни были теплыми и солнечными. Амброуз был озарен вдохновением, как никогда, и каждое утро вскакивал с кровати, словно его выстрелили из пушки. Его стараниями в орхидейной зацвел редкий эридес душистый. Этот цветок Генри вывез много лет назад из предгорьев Гималаев, и он ни разу не дал ни одного бутона. Но недавно Амброуз достал орхидею из горшка, стоявшего на земле, и подвесил ее высоко на потолочные балки в солнечном месте, поместив в корзину из коры и мха, который постоянно смачивал. И вот внезапно, как вспышка, орхидея расцвела. Генри был в восторге. Амброуз был в восторге. Он зарисовывал цветок со всех сторон. Эридесу предстояло стать гордостью коллекции «Белых акров».

— Если любишь что-то достаточно сильно, рано или поздно оно раскроет все свои секреты, — сказал Амброуз Альме.

Спроси кто ее мнения, она бы возразила. Едва ли можно было любить кого-нибудь так сильно, как она любила Амброуза, и вместе с тем он не спешил раскрывать ей свои секреты. К неудовольствию своему, она поняла, что завидует его успеху с эридесом душистым. Она завидовала и самому цветку, и заботе, которой ее муж его окружил. Она никак не могла сосредоточиться на своей работе, зато Амброуз благоденствовал в своей. Ей стало неприятно его присутствие в каретном флигеле. Почему он все время ей мешает? Его типографский станок слишком громыхал и пах горячими чернилами. Альма больше не могла этого выносить. Ей казалось, будто она гниет заживо. Она стала раздражительной, и ей стало трудно сдерживать свои эмоции. Однажды она проходила мимо огорода и наткнулась на молодого рабочего, который уселся на лопату и лениво ковырял большой палец. Она его и раньше видела, этого ковыряку. Он куда чаще рассиживал на лопате, чем копал.

— Тебя зовут Роберт, верно? — спросила Альма, приближаясь к нему с дружеской улыбкой.

— Он самый, — подтвердил рабочий, глядя на нее со спокойной беспечностью.

— И какое сегодня у тебя задание, Роберт?

— Перекопать эту трухлявую старую гороховую грядку, мэм.

— И когда же ты планируешь этим заняться, Роберт? — спросила она, угрожающе понизив голос.

— Видите ли, мэм, я посадил занозу…

Альма нависла над ним так, что его крошечная фигурка оказалась целиком в ее тени. Схватив его за ворот, она подняла его над землей на целый фут, встряхнув, как мешок с сеном, и заорала прямо ему в лицо:

— А НУ ВОЗВРАЩАЙСЯ К РАБОТЕ, НИКЧЕМНЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ДУРЕНЬ, ПОКА Я ТЕБЕ ЭТОЙ ЛОПАТОЙ ЯЙЦА НЕ ОТТЯПАЛА!

С этими словами она швырнула рабочего на землю. Он сильно ударился. Вскочил испуганно, как кролик, и тут же принялся отчаянно копать грядки где придется. Альма же ушла и сразу о нем позабыла.

Возможно ли, подумала она, встряхивая плечами, чтобы расслабить мышцы, что Амброуз попросту не знает? Может ли человек быть настолько невинным, чтобы вступить в брак, не имея понятия о супружеских обязанностях и не подозревая о сексуальном взаимодействии между мужчиной и женщиной? Ей вспомнилась книга, которую она прочла много лет назад, еще когда только начала собирать непристойные тексты на сеновале в каретном флигеле. Двадцать лет или даже больше она о ней не вспоминала. По сравнению с остальными эта книга была еще довольно приличной, но теперь именно она пришла на ум. Она называлась «Плоды брака: наставления джентльменам по поводу сексуальных умений», а написал ее доктор Хоршт. Книга предназначалась в качестве пособия для супружеских пар.

По заявлению самого доктора Хоршта он написал эту книгу после того, как к нему на консультацию явилась скромная молодая христианская пара, не обладавшая абсолютно никакими знаниями о сексуальных отношениях — ни теоретическими, ни практическими. Очутившись в супружеской постели, они, к своему недоумению, столкнулись со столь странными чувствами и ощущениями, что решили, будто на них наложили заклятие или чары. Наконец через несколько недель после свадьбы бедный молодой жених обратился с расспросами к другу, и тот сообщил ему шокирующую новость: оказывается, для того, чтобы вступить в отношения как положено, новоиспеченный супруг должен был поместить свой орган непосредственно в «увлажненное отверстие» своей жены. Эта мысль так испугала юного беднягу и заставила его до такой степени устыдиться, что он прибежал к доктору Хоршту с вопросом, является ли этот вопиющий акт осуществимым и негреховным. Сжалившись над смущенной юной душой, доктор Хоршт и написал это пособие о сексуальных процессах в помощь другим новобрачным.

Много лет назад эта книга вызвала у Альмы презрительную усмешку. То, что молодой человек не имел ни малейшего понятия о половой и мочевыделительной системе, казалось ей верхом глупости. Верно же, что таких людей не существует?

Но теперь она засомневалась.

Может, ей нужно ему показать?

В ту субботу Амброуз удалился в спальню раньше обычного, сказав, что хочет принять ванну перед ужином. Альма проследовала в комнату за ним. Села на кровать и стала слушать, как за дверью в большую фарфоровую ванну стекает вода. Она услышала, как он напевает. Он был счастлив. Ее же, напротив, испепеляли муки и сомнения. Он сейчас, верно, раздевается. Она услышала глухой всплеск — он забрался в ванну — и вздох наслаждения. Затем настала тишина.

Она встала и тоже разделась. Сняла с себя все: панталоны, нижнюю рубашку, даже вытащила шпильки из волос. Если бы ей было еще что снять, она бы сняла и это. Она знала, что нагота ее некрасива, но больше предложить ей было нечего. Подойдя к двери ванной комнаты, она облокотилась о нее и прислушалась, приложив к двери ухо. Делать то, что она собиралась, было необязательно. Были и другие варианты. Она могла научиться терпеть все так, как есть. Могла смиренно покориться, смириться с этим странным и невыносимым браком, который на самом деле браком не был. Могла научиться подавлять все чувства, что вызывал в ней Амброуз: свое желание, свое разочарование, свое чувство мучительного одиночества, несмотря на постоянное присутствие мужчины. Если бы она смогла побороть собственную страсть, то сохранила бы мужа, если его можно было так назвать.

Но нет. Нет, так она не сможет.

Альма повернула ручку, толкнула дверь и вошла как можно тише. Он повернул голову, и глаза его встревоженно расширились. Она ничего не говорила, и он тоже молчал. Она отвела взгляд и позволила себе увидеть все его тело в прохладной воде. Он лежал там во всей своей нагой красоте. Кожа его была молочно-белой, грудь и ноги намного белее рук. Волос на теле почти не было. Более совершенную красоту тяжело было представить.

Волновалась ли она, что у него вовсе не окажется гениталий? Воображала ли, что проблема в этом? Что ж, проблема была не в этом. Они у него были — совершенно нормальные гениталии, даже больше среднего. Она позволила себе внимательно разглядеть его милого зверька, это покачивающееся в воде белое существо, плавающее между его ног среди влажных лобковых камышей. Амброуз не шевелился. Его член тоже был неподвижен. Ему не нравилось, что его разглядывают. Она сразу это поняла. Альма достаточно времени провела в лесу, наблюдая за пугливыми зверьками, чтобы знать, когда зверек не хочет, чтобы его увидели, а этот зверек между ног Амброуза явно не хотел, чтобы его увидели. И все же она смотрела на него, потому что не могла отвести глаз. И Амброуз позволил ей это, но не потому, что хотел, а потому, что его словно парализовало.

Наконец она перевела взгляд на его лицо, отчаянно выискивая в нем хоть искру понимания или сочувствия. Он словно замер от страха. Но почему он боялся? Она села на пол рядом с ванной. Со стороны это выглядело почти как коленопреклонение, будто она молит его о чем-то. Хотя нет, она действительно молила его. Его правая рука с длинными заостренными пальцами лежала на краю ванной, вцепившись в ее край. Она отцепила ее, разгибая пальцы по одному. Он не сопротивлялся. Она взяла его руку и поднесла ее ко рту. Положила в рот три его пальца. Она ничего не могла с собой поделать. Хоть что-то от него должно было оказаться внутри нее. Ей хотелось укусить его, лишь бы его пальцы не выскользнули у нее изо рта. Ей не хотелось его пугать, но не хотелось и отпускать. И вот вместо того, чтобы укусить, она начала сосать. В своей жажде она была сосредоточенна. Ее губы издали звук — неприличный хлюпающий звук.

С этим звуком Амброуз словно очнулся. Он ахнул и выдернул руку у нее изо рта. Поспешно сел, сильно расплескав воду, и прикрыл гениталии обеими руками. Он выглядел так, будто готов был умереть от страха.

— Прошу тебя… — промолвила она.

Они смотрели друг на друга, как женщина и вторгшийся в женскую спальню мужчина, только она была разбойником, а он — напуганной до смерти жертвой. Он смотрел на нее как на незнакомца, приставившего к его горлу нож, как будто она намеревалась использовать его для самых чудовищных извращений, а затем отрубить ему голову, вырезать внутренности и сожрать его сердце, насадив его на длинную вилку с заостренными зубцами.

И Альма отступила. А что еще ей было делать? Она встала и медленно вышла из ванной, аккуратно закрыв за собой дверь. Оделась. Спустилась вниз. Она была так измучена, что не понимала, как все еще жива.

Ханнеке де Гроот выметала углы в гостиной. Там Альма ее и нашла. Сдавленным голосом она попросила домоправительницу подготовить в восточном крыле гостевую комнату для мистера Пайка, который отныне будет спать там — по крайней мере, до тех пор, пока не будут приняты дальнейшие меры.

— Waarom? — спросила Ханнеке.

Но Альма не могла сказать ей почему. Ей хотелось броситься Ханнеке в объятия и разрыдаться, но она сдержалась.

— Что ж, старой женщине и спросить нельзя? — вымолвила Ханнеке.

— Сообщи, пожалуйста, мистеру Пайку о новом положении дел, — сказала Альма, уходя. — Сама я не могу ему сказать.

В ту ночь Альма спала на своем диване во флигеле и ужинать не стала. Ей вспомнился Гиппократ, веривший в то, что сердечные желудочки качают не кровь, а воздух. Он считал сердце продолжением легких, своего рода огромными мышечными мехами, раздувающими очаг в теле. Сегодня Альме казалось, что это правда. Она ощущала в груди сильный порывистый, завывающий ветер. Ее сердцу точно не хватало воздуха. Что до ее легких, те будто наполнились кровью. С каждым вздохом она тонула. От ощущения, что она тонет, было не избавиться. Ей казалось, что она сходит с ума. Она чувствовала себя невменяемой малюткой Реттой Сноу, которая тоже спала на этом диване, когда мир становился для нее слишком страшным.

Утром Амброуз пришел ее искать. Он был бледен, лицо его исказилось от боли. Он пришел, сел рядом с ней и потянулся, чтобы взять ее за руки. Она оттолкнула его. Он долго смотрел на нее молча.

— Если ты пытаешься сказать мне что-то телепатически, Амброуз, — наконец проговорила она дрожащим от ярости голосом, — я тебя не слышу. Говори со мной прямо. Окажи мне такую любезность.

— Прости меня, — сказал он.

— Ты должен сказать, за что мне нужно тебя простить.

Ему было трудно говорить.

— Этот брак… — начал он… и не смог подобрать слов.

Она глухо рассмеялась:

— Что это за брак, Амброуз, если он лишен простых удовольствий, которых по праву ожидают любые муж и жена?

Он кивнул. Он выглядел как человек, потерявший всякую надежду.

— Ты обманул меня, — проговорила она.

— Но мне казалось, мы поняли друг друга.

— Казалось? Что тебе казалось, мы поняли? Скажи прямо: чего ты ожидал от этого брака?

Он искал ответ.

— Я думал, это будет взаимообмен, — наконец произнес он.

— Взаимообмен чем?

— Любовью. Идеями и утешением.

— Я тоже так думала, Амброуз. Но предполагала, что мы станем обмениваться еще кое-чем. Если ты хотел жить, как шекеры,[47] что ж тогда не сбежал и не вступил в их ряды?

Он смотрел на нее в растерянности. Он не знал, кто такие шекеры. Господи Иисусе, сколько же всего не знал этот молодой мужчина!

— Давай не будем спорить, Альма, и ссориться друг с другом, — взмолился он.

— Все дело в той девушке, которая умерла… Ты ее хочешь?

И снова на лице его отобразилась растерянность.

— Покойная девушка, Амброуз, — повторила она. — Та, о которой поведала мне твоя мать. Та, что умерла в Фрамингеме много лет назад. Девушка, которую ты любил.

Теперь он был вконец озадачен:

— Ты говорила с моей матерью?

— Она мне написала. И рассказала о той девушке — твоей истинной любви.

— Моя мать написала тебе? О Джулии? — Лицо Амброуза было полно изумления. — Но я никогда не любил Джулию, Альма. Она была милым ребенком и подругой моей юности, но я ее никогда не любил. Моей матери, возможно, хотелось, чтобы я был в нее влюблен, так как Джулия была из хорошей семьи, но для меня она была не более чем просто соседкой. Мы вместе рисовали цветы. У нее был талант. Она умерла, когда ей было четырнадцать. Все эти годы я почти о ней не вспоминал. Почему сейчас мы говорим о Джулии?

— Почему ты не можешь полюбить меня? — спросила Альма. Ей было ненавистно слышать в своем голосе отчаяние.

— Я люблю тебя больше всего на свете, — ответил Амброуз не менее отчаянно.

— Я некрасива, Амброуз Пайк. Я всегда это знала. И еще я старая. Но все же у меня есть кое-что из того, что было тебе необходимо: деньги, комфорт, дружеские чувства. Ты мог бы получить все это, не унижая меня этим браком. Я уже дала тебе все это и могла бы не отнимать никогда. Мне было бы достаточно любить тебя как брата, быть может, даже как сына. Но это ты захотел жениться. Эта идея с женитьбой возникла у тебя. Это ты сказал, что хочешь спать со мной рядом каждую ночь. Это ты разрешил мне мечтать о вещах, страсть к которым я давно преодолела.

Ей пришлось замолчать. Ее голос срывался на крик. Это было еще большим унижением.

— Мне не нужны деньги, — проговорил Амброуз со слезами печали на глазах. — Ты это знаешь.

— Но ты не прочь пользоваться ими сейчас.

— Ты меня не понимаешь, Альма.

— Очевидно, мистер Пайк, я совсем вас не понимаю. Просветите меня.

— Я же спрашивал тебя, — взмолился Амброуз. — Спрашивал, желаешь ли ты заключить брак души — marriage de blanche.[48] — Альма сразу не ответила, и он пояснил: — Целомудренный брак, без совокупления и плотских контактов.

— Я знаю, что такое marriage de blanche, Амброуз, — огрызнулась Альма. — Я бегло говорила по-французски, еще когда тебя на свете не было. Одного не пойму — почему ты решил, что мне такой брак нужен?

— Но ведь я спросил тебя. Спросил, примешь ли ты это от меня, и ты согласилась.

— Когда? — Альме показалось, что, если он не начнет говорить более прямо и более правдиво, она вцепится ему в волосы.

— В переплетной в ту ночь, когда я нашел тебя в библиотеке. Когда мы сидели в тишине. Я молча спросил тебя: «Примешь ли ты это от меня?», и ты ответила: «Да». Я слышал, как ты ответила «да». Я почувствовал, как ты это сказала! Не отрицай, Альма, ты услышала мой вопрос через разделяющий нас предел и ответила утвердительно! Разве это не так?

В его глазах, смотревших на нее, читалась паника. Теперь она не могла вымолвить ни слова.

— И ты тоже задала мне вопрос, — продолжал Амброуз. — Ты спросила, этого ли я от тебя хочу. И я ответил «да», Альма! Кажется, я даже произнес это вслух! Едва ли можно было дать более ясный ответ! Ты сама его слышала!

Она вспомнила ту ночь в переплетной, безмолвный взрыв сексуального наслаждения, ощущение, что его вопрос пробегает сквозь нее, а ее вопрос — сквозь него. Что она слышала? Его слова, звонкие, как церковные колокола: «Примешь ли ты это от меня?» Разумеется, она сказала «да». Она же думала, что он имел в виду «примешь ли ты чувственные наслаждения, подобные этому?». И когда в ответ она спросила: «Ты этого от меня хочешь?», то имела в виду «хочешь ли ты предаться чувственным наслаждениям со мной?».

Боже милостивый, они же неверно поняли заданные вопросы! Общаясь на сверхъестественном уровне, недопоняли слова друг друга. Один-единственный раз в жизни Альмы Уиттакер случилось форменное чудо, и то она неправильно его истолковала! Это было похоже на самый скверный анекдот, который ей приходилось слышать.

— Я лишь спрашивала, — устало проговорила она, — хочешь ли ты меня. То есть хочешь ли ты меня в полной мере, так, как хотят любовники. И думала, что ты просил о том же.

— Но мне никогда бы не пришло в голову просить воспользоваться чьим-то физическим телом так, как ты имеешь в виду, — ответил Амброуз.

— Но почему?

— Потому что я в это не верю.

Альма не верила своим ушам. Она обхватила голову руками и долго не могла выговорить ни слова. Затем спросила:

— Хочешь ли ты сказать, что воспринимаешь супружеский акт — даже между законными мужем и женой — как нечто грязное и порочное? Ты знаешь, Амброуз, чем делятся люди друг с другом в уединении супружеской спальни? Неужели ты считаешь меня испорченной, потому что я хочу, чтобы мой муж был мне мужем? Наверно, ты слышал рассказы о наслаждении, которое доставляют друг другу мужчина и женщина?

— Я не похож на обычных людей, Альма. И странно, что это удивляет тебя, если учесть, как близко мы знакомы.

— Но кем же ты тогда считаешь себя, если не обычным человеком?

— Дело не в том, кем я себя считаю, а в том, кем я хочу быть. Точнее, кем был когда-то и кем хочу стать снова.

— И кем же, Амброуз?

— Ангелом Господним, — невыразимо печальным голосом ответил Амброуз. — Я надеялся, что мы станем ангелами вместе. Но это было бы невозможно, пока бы мы не освободились от плоти и не сплелись в небесной благости.

— Ох, да обрушится на мою голову твоя небесная благость и Христос с Девой Марией в придачу! — выругалась Альма. Ей хотелось схватить и встряхнуть его, как она встряхнула того парнишку, Роберта, на днях в огороде. Хотелось устроить дебаты по поводу того, о чем говорится в Святом Писании. Иегова наказал жительниц Содома за то, что те совокуплялись с ангелами, но у них хотя бы был шанс это сделать! А ей повезло так повезло: небеса прислали ей столь прекрасного ангела, но каким несговорчивым он оказался! — Амброуз, приди в себя! — воскликнула она. — Проснись! Мы живем не в небесных сферах — ни ты, ни уж точно я! Как можно быть таким глупым? Взгляни на меня, мальчик! Своими настоящими глазами — глазами смертного человека. По-твоему, похожа я на ангела, Амброуз Пайк?

— Да, — коротко и грустно отвечал он.

Ярость покинула Альму, сменившись тяжелой, бездонной скорбью.

— Тогда ты глубоко ошибся, — проговорила она, — и теперь мы с тобой сели черт знает в какую лужу.

В «Белых акрах» ему оставаться было нельзя.

Это стало ясно всего неделю спустя — неделю, в течение которой Амброуз спал в гостевой комнате в восточном крыле, а Альма — на диване в каретном флигеле, и оба при этом терпели улыбочки и насмешки юных горничных и садовников. Женаты меньше месяца и уже спят не то что в разных комнатах, а в разных зданиях… что ж, это был слишком громкий и забавный скандал, и местные сплетники и любители лезть не в свое дело не могли удержаться от соблазна позлословить и посмеяться.

Ханнеке пыталась заставить прислугу молчать, но слухи разлетались как ласточки. Поговаривали, что Альма оказалась слишком старой и некрасивой и Амброуз не стал ее терпеть, несмотря на состояние, прилагавшееся к ее высохшей щелке; что Амброуза поймали на воровстве; что Амброуз питал слабость к симпатичным маленьким девушкам и его застали, когда он шлепал доярку по мягкому месту. Слуги говорили, кто что хотел, — не могла же Ханнеке уволить их всех. Некоторые из этих слухов Альма сама слышала, а что не слышала, легко могла себе представить. Достаточно было увидеть презрительные взгляды прислуги.

В понедельник после обеда, в конце октября, отец вызвал ее в кабинет:

— Так что я слышу? Новая игрушка тебе уже надоела?

— Не высмеивай меня, отец, — клянусь, я этого не вынесу.

— Тогда объяснись.

— Слишком стыдно объяснять.

— Не думаю, что это так. По-твоему, я уже не переслушал кучу сплетен? Что бы ты ни рассказала, вряд ли это окажется хуже того, что о тебе уже говорят.

— Есть вещи, отец, о которых я не могу рассказать.

— Он тебе изменил? Так скоро?

— Нет. Ты же знаешь его, отец. Он не способен на такое.

— Никто из нас его толком не знает, Альма. Так в чем дело? Украл у тебя что-то… у нас? До полусмерти замучил в постели? Или он бьет тебя кожаной плеткой? Нет, мне почему-то кажется, что дело не в этом. Скажи мне, дочка. В чем он провинился?

— Ему нельзя здесь больше оставаться, но почему — я сказать не могу.

— Думаешь, я упаду в обморок, узнав правду? Я старый человек, Сливка, но пока еще не в могиле. И не думай, что я сам не догадаюсь — мне стоит лишь поразмышлять над этим подольше. Ты что, фригидна? В этом дело? Или у него висит?

Она не ответила.

— Ясно, — сказал он. — Что-то из этого, значит. Вы так и не вступили в супружеские отношения?

И снова она промолчала.

Генри хлопнул в ладоши:

— Ну и что с того? Ведь общество друг друга вам все равно приятно. У многих супругов и этого нет. Все равно ты слишком стара, чтобы рожать детей, и многие супруги недовольны происходящим в спальне. Большинство, если честно. Плохо совместимых пар в мире — как мух навозных. Твое супружество, может, и скисло раньше других, но ты уж соберись, Альма, и закуси губу, как все мы делаем… или делали. Тебя разве не учили закусывать губу? Нельзя всю жизнь пускать коту под хвост из-за одной неудачи. Подумай, что хорошего можно из этого извлечь. Раз от него под одеялом толку нет, воспринимай его как брата. Из него получился бы хороший брат. Он нравится нам всем…

— Брат мне не нужен. Говорю тебе, отец, ему нельзя здесь оставаться. Ты должен заставить его уйти.

— А я тебе вот что скажу, дочь: всего каких-то три месяца назад мы стояли в этой самой комнате, и ты настаивала, что должна выйти за этого человека — человека, о котором я не знал ничего, а ты сама знала ненамного больше. Теперь же ты хочешь, чтобы я его прогнал? Да кто я, по-твоему, — твой верный бультерьер? Признаюсь, мне эта ситуация не нравится. Она унизительна. Тебе сплетники не дают покоя? Так поступи с ними как Уиттакер. Иди и взгляни в лицо тем, кто смеется над тобой. Расшиби им башку, коль тебе не нравится, как они на тебя смотрят. Они усвоят урок. И вскоре найдут себе другую жертву. Но изгнать этого юношу навеки за то, что он… а что он, собственно, сделал? Не смог тебе угодить? Так возьми себе одного из садовников, раз тебе нужен молодой жеребец в постели. Есть мужчины, которым платят за такие удовольствия, как женщинам. Люди, которым нужны деньги, пойдут на все, а денег у тебя достаточно. Если хочешь, можешь потратить хоть все свое приданое и собрать себе целый гарем мальчиков для развлечений.

— Отец, прошу тебя… — взмолилась она.

— Да, и кстати, что ты мне предлагаешь мне делать с этим Амброузом? — продолжал он. — Протащить его за повозкой по улицам Филадельфии, обмакнув в деготь? Утопить в Скулкилле, привязав к его шее бочку с камнями? Глаза завязать и пристрелить у стенки?

Альма могла лишь стоять, чувствуя стыд и печаль, не в силах произнести ни слова. А что, она думала, скажет отец? Ей казалось, что Генри встанет на ее сторону — теперь она понимала, как глупо было так думать. Ей казалось, что он придет в ярость, что с его дочерью так обошлись. Возможно, она даже ждала, что он с топотом пустится по дому, устроив один из своих показных скандалов, и будет размахивать руками, как в дурном фарсе: как вы могли так обойтись с моей дочерью? Что-то в этом роде. Соответствующее остроте и глубине ее собственной утраты и гнева. Но почему она так решила? Разве она когда-нибудь видела, чтобы Генри Уиттакер кого-то защищал? А сейчас он, кажется, защищает Амброуза.

Вместо того чтобы прийти ей на помощь, отец лишь заставил ее чувствовать себя еще более униженной, пристыженной и одинокой. Мало того, теперь Альма вспомнила беседу, состоявшуюся у них с Генри три месяца назад по поводу ее предстоящего брака с Амброузом. Тогда Генри предупредил ее — или, по крайней мере, высказал сомнение, — что «такой мужчина», возможно, не сумеет угодить ей в браке. Что ему тогда уже было известно, о чем он умолчал? Что он знает сейчас?

— Почему ты не удержал меня от этого замужества? — наконец спросила Альма. — Ты же что-то подозревал. Почему ничего не сказал?

Генри пожал плечами:

— Три месяца назад я не вправе был принимать решения за тебя. Не вправе я делать это и сейчас.

Одна мысль об этом заставила Альму пошатнуться, ведь Генри принимал за нее решения, сколько она себя помнила, еще с тех пор, как она была девчонкой в короткой юбчонке, — по крайней мере, ей так всегда казалось.

Она не удержалась и спросила:

— Но что мне, по-твоему, теперь с ним делать?

— Да что хочешь, Сливка! Решение за тобой. Амброуз Пайк не моя собственность, чтобы я мог его выкинуть. Ты привела его в наш дом, Альма, ты от него и избавляйся, коль такова твоя воля. Только не медли, раз уж так. Всегда лучше отрезать, чем оторвать. Как бы то ни было, я хочу, чтобы с этим делом было покончено. В последние месяцы эта семья потеряла приличную долю здравого смысла, и мне бы хотелось увидеть, как все вернется на свои места. Для подобных глупостей у нас слишком много работы.

В последующие годы Альма пыталась убедить себя в том, что они с Амброузом вместе приняли решение, как дальше сложится его жизнь, однако на деле все обстояло совсем иначе. Амброуз Пайк был не из тех, кто сам принимает решения. Он был воздушным шаром, отпущенным в небо и в огромной степени подверженным влиянию людей более могущественных, чем он сам, а все на свете люди были его могущественнее. Всю жизнь он делал то, что ему велели. Мать велела ему пойти в Гарвард, и он пошел в Гарвард. Друзья достали его из сугроба и отослали в лечебницу для умалишенных, и он покорно отправился туда и позволил себя запереть. Дэниэл Таппер из Бостона велел ему поехать в мексиканские джунгли и рисовать орхидеи, и он поехал в джунгли и стал рисовать орхидеи. Джордж Хоукс пригласил его в Филадельфию, и он приехал в Филадельфию. Альма поселила его в «Белых акрах» и велела нарисовать большой флорилегий отцовской коллекции растений, и он принялся за это без возражений. Он согласен был пойти всюду, куда его вели.

Он хотел быть ангелом Господним, но — храни его Бог — был всего лишь агнцем.

Пыталась ли Альма придумать план, честно заботясь о его интересах? Позднее она внушала себе, что это было так. Она решила не подавать на развод — не было причин подвергать их обоих такому скандалу. В ее глазах это было милосердием. Денег она даст ему достаточно, несмотря на то что он об этом никогда не просил, — просто так будет правильно. В Массачусетс она его отправлять не собиралась, и не только потому, что ненавидела его мать (да, после одного только того письма она возненавидела его мать!), но и потому, что ей была невыносима мысль о том, что он будет вечно спать на диване у своего друга Таппера. Посылать его в Мексику тоже было нельзя, в этом не было сомнений. Однажды он там уже почти умер от лихорадки.

Но позволить ему остаться в Филадельфии она тоже не могла — слишком много страданий приносило ей его присутствие. Она не могла рисковать встретить его в последующие годы. Он так унизил ее! Но его лицо по-прежнему нравилось ей, хоть в последнее время он выглядел бледным и измученным. Один взгляд, брошенный на это лицо, пробуждал в ней такую бездонную и первобытную жажду, что она едва выдерживала. Он должен был уехать куда-то, где не было бы опасности его увидеть.

Она написала письмо Дику Янси, человеку с железными кулаками, управляющему отцовскими делами, который в то время был в Вашингтоне, округ Колумбия, и договаривался о сотрудничестве с новым ботаническим садом. Альма знала, что вскоре Янси собирается отправиться к островам южной части Тихого океана, сев на китобойное судно. Он направлялся на Таити, чтобы разведать, как обстоят дела на злополучных плантациях ванили, принадлежащих Уиттакерам, и проследить за внедрением техники искусственного опыления, предложенной Амброузом Пайком Генри Уиттакеру в первую ночь его приезда в «Белые акры». Янси хотел отправиться на Таити как можно скорее, не позже чем через две недели. Лучше было отплыть до поздних ноябрьских штормов и до того, как замерзла гавань.

Альма обо всем этом знала. Так почему бы Амброузу не поехать на Таити с Диком Янси? Ей это казалось проявлением уважения к нему и даже идеальным выходом из сложившейся ситуации. Амброуз мог бы взять на себя управление плантацией ванили. Он превосходно с этим справится, разве нет? Ваниль — тоже орхидея, не так ли? Генри Уиттакеру ее план понравится, ведь он сам поначалу хотел отправить Амброуза на Таити, прежде чем Альма его не отговорила, нанеся себе тем самым непоправимый вред.

Можно ли назвать это ссылкой? Альма пыталась не думать об этом так. Таити называли раем на Земле, успокаивала себя она. Едва ли это место можно сравнить с колонией изгнанников. Амброуз был очень тонкой натурой, но Дик Янси проследит, чтобы ему не причинили вреда. И работа его ждет интересная. На Таити был прекрасный климат. По правде говоря, Альма всегда сама мечтала отправиться туда — с тех самых пор, как еще ребенком услышала рассказы отца об этом месте. Да кто не позавидует возможности увидеть легендарные берега Полинезии? Любой ботаник, любой человек, занимающийся коммерцией, с радостью отправился бы в такую экспедицию, особенно если учесть, что она была полностью оплачена.

Альма заставила замолкнуть голоса, утверждавшие, что да, конечно же это ссылка. Проигнорировала то, что хорошо знала: Амброуз Пайк не был ни ботаником, ни коммерсантом; он был созданием, обладавшим уникальной восприимчивостью и талантами, рассудок его был неустойчив, и, возможно, он был совсем не приспособлен для долгого путешествия на китобойном судне или жизни на сельской плантации в далеких южных морях. Амброуз был больше ребенком, чем мужчиной, и много раз твердил Альме о том, что в жизни ему нужны лишь постоянное пристанище и заботливый спутник.

Что ж, все мы многого хотим от жизни и не всегда это получаем.

Да и куда еще ему деться? Таити для него лучший выход.

Приняв это решение, Альма на две недели поселила мужа в отеле «Соединенные Штаты» прямо напротив высокого здания банка, где в глубоких потайных сейфах хранились деньги ее отца, а сама стала ждать возвращения Дика Янси из Вашингтона.

В последний раз она видела лицо мужа в лобби того самого отеля, когда представила его Дику Янси, высоченному, угрюмому Дику Янси, человеку со страшными глазами и словно высеченной из камня челюстью, Дику Янси, который не задавал вопросов и делал так, как ему было велено. Что ж, Амброуз тоже сделал все так, как ему было велено. Бледный и ссутулившийся, он тоже не задавал вопросов. Уж тем более он не спрашивал, как долго его продержат в Полинезии. А даже если бы спросил… Альма не знала ответа на этот вопрос. Она продолжала твердить себе, что не изгоняет его. Но даже ей было неизвестно, сколько продлится это путешествие.

— Теперь о тебе будет заботиться мистер Янси, — сообщила она Амброузу. — Он по возможности проследит, чтобы тебе обеспечили все удобства.

Альме казалось, будто она оставляет грудного младенца на попечение дрессированного крокодила. В тот момент она любила Амброуза Пайка больше, чем когда-либо, всем своим существом. При одной мысли, что он уплывает на другой конец света, она уже ощущала зияющую пустоту. С другой стороны, с самой своей брачной ночи она не ощущала ничего, кроме зияющей пустоты. Ей хотелось обнять мужа, но она всегда мечтала обнять его, а сделать этого не могла. Он бы ей не разрешил. Ей хотелось прильнуть к нему, умолять его остаться, умолять полюбить ее. Но это было бесполезно.

Они пожали друг другу руки, как тогда, в день первой встречи в греческом саду ее матери. У его ног стоял тот самый маленький потертый кожаный портфель, в котором было все его имущество. На нем был тот же коричневый вельветовый костюм, что и всегда. Из «Белых акров» он не взял ничего.

Последние слова, что она ему сказала, были такими:

— Молю тебя, Амброуз, окажи мне услугу и не говори никому, кого встретишь, о нашем браке. Никто не должен знать о том, что произошло между нами. Ты отправишься в это путешествие не как зять Генри Уиттакера, а как сотрудник его компании. Все прочее лишь приведет к лишним расспросам, а я не хочу, чтобы люди меня допрашивали.

Он согласился, кивнув. Больше он ничего не сказал. У него был больной, усталый вид.

Просить Дика Янси, чтобы тот хранил тайну ее отношений с Амброузом Пайком, Альме не было необходимости. Дик Янси всю жизнь только тем и занимался, что хранил тайны, и именно поэтому так долго продержался на службе у Уиттакеров.

В этом и заключалась его полезность.

В следующие три года Альма не получала вестей от Амброуза; по правде говоря, она почти не получала вестей о нем и от кого-то другого. В начале лета 1849 года Дик Янси сообщил, что они прибыли на Таити в целости и сохранности и плавание прошло без происшествий. (Альма знала, что «без происшествий» вовсе не означает «легко»; для Дика Янси любое плавание, в конце которого корабль не потерпел крушение и не был захвачен пиратами, проходило «без происшествий».) Янси доложил, что оставил Амброуза в заливе Матавай на попечении миссионера и ботаника, преподобного Фрэнсиса Уэллса, и что мистеру Пайку разъяснили его обязанности на плантации ванили. Вскоре после этого Дик Янси покинул Таити, чтобы заняться возникшими в Гонконге делами. После этого новостей больше не было.

Для Альмы Уиттакер это был период глубокого отчаяния. Утомительное это дело — отчаяние, ведь ему свойственно быстро превращаться в рутину; так и вышло, что после отъезда Амброуза каждый день для Альмы стал точной копией предыдущего — унылым, одиноким и незапоминающимся. Хуже всего была первая зима. Она казалась холоднее и темнее всех предыдущих зим в жизни Альмы. На женщину окоченело взирали голые деревья, умоляя, чтобы их одели или обогрели, а когда она шла по дорожке, ведущей от дома к флигелю, ей казалось, будто над головой парят невидимые хищные птицы. Река Скулкилл замерзла так быстро, а лед на ней был таким толстым, что по ночам на нем разводили костры и жарили громадных волов на вертеле. Стоило Альме шагнуть за порог, и ветер ударял ее в лицо, подхватывал и оборачивал колючим ледяным плащом.

Она перестала спать в своей комнате. Она почти вообще перестала спать. С тех пор как она поссорилась с Амброузом, она практически переселилась во флигель и не могла представить, что когда-нибудь снова станет спать в своих супружеских покоях. Она перестала есть со всеми, и на ужин у нее теперь было то же, что на завтрак: бульон и хлеб, молоко и патока. Она чувствовала безразличие, тоску и смутное желание кого-нибудь убить. Была раздражительна и вспыльчива именно с теми людьми, кто был к ней добрее всего: с Ханнеке де Гроот и Джорджем Хоуксом, к примеру; ее больше совсем не заботили и не волновали ее сестра Пруденс и бедная старая подруга Ретта. Отца она избегала. Играть с ним в нарды отказывалась. Она едва справлялась со своими официальными обязанностями в «Белых акрах». Сообщила Генри, что тот всегда обходился с ней несправедливо — относился как к прислуге.

— А я никогда и не прикидывался справедливым! — выкрикнул тот в ответ и велел ей сидеть в своем флигеле, пока она снова не сможет взять себя в руки.

Ей казалось, что весь мир насмехается над ней, поэтому ей и было так сложно снова предстать перед этим миром.

Альма всегда отличалась крепким здоровьем и никогда не ведала несчастий, которые приносит болезнь, но той первой зимой после отъезда Амброуза ей стало трудно вставать по утрам. Она утратила весь вкус к своим исследованиям. Не могла представить, как мох вообще мог заинтересовать ее — мох или что-либо еще. Гостей в «Белые акры» она больше не приглашала. С веселыми ужинами для развлечения Генри было покончено. У нее не было сил их устраивать. Разговоры невыносимо ее утомляли; молчание было еще хуже. Она была погружена в свои мысли; ее раздражало абсолютно все. Если на пути ей попадались горничная или садовник, она кричала: «Ну почему в этом доме нельзя даже на секунду остаться в одиночестве?» — и гневно уносилась в противоположном направлении.

В поисках разгадки ситуации с Амброузом она обыскала его кабинет, который он оставил нетронутым. В верхнем ящике стола нашла блокнот с личными записями. Она не вправе была читать их, и понимала это, но сказала себе, что если бы Амброуз хотел сохранить свои сокровенные мысли в тайне, то не стал бы оставлять эти записи в столь очевидном месте — незапертом верхнем ящике своего стола. Однако ответов в блокноте она не нашла. Мало того, он еще больше запутал и напугал ее. На его страницах были не признания и не мечты; не был этот дневник и простым отчетом о событиях дня, как дневники ее отца. Записи были даже не пронумерованы. Многие фразы были даже не похожи на фразы — это были лишь обрывки мыслей, перемежающиеся длинными тире и многоточиями:

«В чем воля твоя — ?…навеки позабыть все споры… желать лишь цельного и чистого, высеченного по Божественным канонам, не зависящего ни от чего… Во всем находить связь… Вызывает ли у ангелов столь болезненное отвращение их собственная сущность и гниющая плоть? Все то внутри меня, что испорчено, пусть станет бесконечным и восстановится, но без причинения вреда мне самому… Столь глубоко — переродиться! — в благостной целостности!.. Лишь украденным огнем или украденными знаниями достигается мудрость!.. В науке нет силы, но в сочетании двух — ось, где огонь рождает воду… Стань моей добродетелью, Христос, стань мне примером!.. ИСПЕПЕЛЯЮЩИЙ голод, если питать его, порождает лишь голод еще более ненасытный!»

Там было множество страниц подобной писанины. Это было конфетти из мыслей. Они начинались ниоткуда и ничем не заканчивались, ни к чему не приводили. В мире ботаники подобный невнятный язык назывался Nomina Dubia или Nomina Ambigua, то есть вводящие в заблуждение, неопределенные названия растений, из-за которых образцы невозможно классифицировать. Это была совершенно бесполезная свалка слов. Информация, которую и информацией назвать было нельзя, головоломка, ставшая еще более запутанной.

Однажды днем Альма наконец не выдержала и сломала печати на замысловато свернутом листке бумаги, который Амброуз вручил ей в качестве свадебного подарка, — том самом предмете, содержавшем «слова любви», который Амброуз попросил ее никогда не открывать. Она развернула его многочисленные сгибы и разгладила бумагу. В центре листка было всего одно слово, написанное знакомым изящным почерком: АЛЬМА.

Что это за человек? Точнее, кем был этот человек? И кем была Альма теперь, когда его не стало? Чем она стала теперь? Замужней девственницей, целомудренно делившей ложе со своим прекрасным молодым мужем всего один месяц. Имеет ли она даже право называть себя женой? Была ли когда-нибудь женой? Ей так не казалось. Ей больше было невыносимо называться «миссис Пайк». Само имя это было жестокой насмешкой, и она огрызалась на всякого, кто смел так ее называть. Нет, она по-прежнему была Альмой Уиттакер — она всегда была Альмой Уиттакер. Она не могла отделаться от мысли, что, будь она красивее или моложе, ей, возможно, удалось бы убедить своего мужа полюбить ее так, как должны любить мужья. Почему Амброуз именно ее выбрал в кандидатки для своего платонического брака? Видимо, она показалась ему подходящей на эту роль: немолодая женщина, лишенная всякой привлекательности. Она также сильно мучилась вопросом, не стоило ей и впрямь научиться терпеть унижение в браке, как велел отец. Возможно, ей стоило принять условия Амброуза. Если бы она сумела проглотить свою гордость или задавить желание, он по-прежнему был бы рядом, был бы ее спутником жизни. Будь она сильнее, то вынесла бы это.

Лишь год тому назад она была довольной жизнью, все успевающей, трудолюбивой женщиной, которая никогда даже не слышала об Амброузе Пайке; теперь же он разрушил все ее существование. Этот человек явился, разжег в ней свет, околдовал ее рассказами о чудесах и красоте; он одновременно понимал и не понимал ее, женился на ней, разбил ее сердце, смотрел на нее печальными глазами, смирился со своим изгнанием, и вот его не стало. Что за безрадостная и бессмысленная штука жизнь!

Времена года нехотя сменяли друг друга. Настал 1850 год. Однажды ночью в середине апреля Альма проснулась от жуткого кошмара; она очнулась, вцепившись себе в горло, давясь последними сухими крошками ужаса. И в панике сделала странную вещь. Вскочив с дивана в каретном флигеле, босиком побежала по подернутому инеем двору, пересекла посыпанную гравием дорожку, греческий сад своей матери и подбежала к дому. Завернув за угол, бросилась к двери кухни позади дома и, толкнув ее, ворвалась внутрь с колотящимся сердцем, лихорадочно глотая воздух. Сбежала вниз по лестнице — в темноте каждая истоптанная деревянная ступенька была ей знакома — и не остановилась до тех пор, пока не достигла решетки, которой были отгорожены покои Ханнеке де Гроот в самом теплом углу подвала. Схватившись за прутья, она затрясла их, как обезумевший узник.

— Ханнеке! — вскричала Альма. — Ханнеке, мне страшно!

Задумайся она хоть на мгновение перед тем, как броситься бежать, то, быть может, опомнилась бы и остановилась. Как-никак, ей было пятьдесят лет, а она мчалась в объятия старой няньки. Абсурд! Всего одно мгновение подарило бы ей ясность и заставило остановиться, но сейчас ум ее был затуманен, что позволило инстинктам взять верх и привести ее прямиком к Ханнеке.

— Die is dat?[49] — испуганно прокричала Ханнеке.

— Это я, Ханнеке! — воскликнула Альма, с радостью перейдя на знакомый, греющий слух голландский. — Ты должна мне помочь! Мне приснился плохой сон.

Ханнеке встала и отворила клетку, ворчащая и недовольная. Альма бросилась ей в объятия и зарыдала, как малое дитя. Ханнеке удивилась, но быстро пришла в себя, отвела Альму в кровать и усадила ее, обняла и разрешила выплакаться.

— Тихо, дитя, — проговорила она. — От этого еще никто не умирал.

Но Альме казалось, что она от этого умрет — от этой бездонной, глубокой тоски. Конца ей она не видела. Она тонула в ней уже полтора года и боялась, что это затянется навек. Она рыдала, уткнувшись в шею Ханнеке, выплакивая весь урожай так долго копившейся в ней скорби. На грудь Ханнеке, должно быть, вылилось с пивную кружку слез, но Ханнеке не пошевелилась и не произнесла ни слова, лишь все время повторяла:

— Тихо, дитя. От этого еще никто не умирал.

Когда Альма наконец пришла в себя — по крайней мере, в той или иной степени, — Ханнеке взяла чистую тряпку и как ни в чем не бывало старательно вытерла лица обеих, словно протирала столы на кухне.

— Чего нельзя избежать, нужно вытерпеть, — сказала она Альме. — От горя не умрешь — никто из нас еще не умер.

— Но как вытерпеть такое? — взмолилась Альма.

— С достоинством продолжая исполнять свои обязанности, — отвечала Ханнеке. — Не страшись работы, дитя. В ней ты найдешь утешение. Хватает сил плакать — хватит и работать.

— Но я любила его, — сказала Альма.

Ханнеке вздохнула:

— Значит, ты ошиблась, и это дорого тебе стоило. Ты полюбила человека, который думал, будто мир из масла сделан. Того, кто желал видеть звезды при солнечном свете. Он был дураком.

— Не был он дураком.

— Он был дураком, — повторила Ханнеке.

— Он был единственным в своем роде, — сказала Альма. — Он не хотел жить в теле смертного мужчины. Хотел быть ангелом небесным — и желал, чтобы я тоже им стала.

— Что ж, Альма, ты вынуждаешь меня повторяться: он был дураком. А ты к нему относилась как к божеству, удостоившему тебя визитом. Да все вы так к нему относились!

— Думаешь, он лгал? Думаешь, он был злым?

— Нет. Но и с небес он тоже не спустился. Он просто был дураком, говорю же тебе. И ладно, безобидным дураком, но ты ж попалась в его сети. Что ж, дитя, все мы порой становимся жертвами дураков, а иногда и сами оказываемся глупы настолько, чтобы в них влюбиться.

— Меня ни один мужчина больше не захочет, — проговорила Альма.

— Пожалуй, ты права, — без обиняков отвечала Ханнеке. — Но ты должна вытерпеть это — и не ты будешь первой. Ты позволила себе погрязнуть в болоте уныния слишком надолго, и твоя мать устыдилась бы. Ты размякла, и это не делает тебе чести. Думаешь, ты единственная, кому приходится страдать? Почитай повнимательнее Библию, Альма, мы не в раю живем, а в юдоли слез. По-твоему, для тебя Бог сделал исключение? Оглянись вокруг. Что видишь ты? Повсюду боль. Везде, куда ни повернись, страдания. Если с первого взгляда страданий не видно, приглядись получше. И скоро увидишь, поверь.

Слова Ханнеке были суровы, но звук ее голоса сам по себе успокаивал. Голландский язык не был красив, как французский, величествен, как древнегреческий, или благороден, как латынь, но Альму Уиттакер он успокаивал, как тарелка горячей каши. Ей хотелось положить голову на колени Ханнеке, чтобы та ее отчитывала вечно.

— Стряхни с себя отчаяние! — продолжала Ханнеке. — Твоя мать накинется на меня из могилы, если ты и дальше продолжишь бродить по этому дому и ныть, высасывая из себя последние соки, как делаешь уже много месяцев. Ноги у тебя не сломаны, так встань на них, будь добра. Или ты хочешь, чтобы мы век о тебе горевали? Тебя кто-то палкой в глаз ткнул, что ли? Да нет же, вот и хватит тогда ныть! Хватит спать на диване в этом своем флигеле, как собачонка. Вернись к своим обязанностям. Вернись к отцу — ты что же, не видишь, что он болен и стар и скоро умрет? А меня оставь в покое. Я слишком стара для таких глупостей, да и ты тоже. В таком-то возрасте, после всего, чему тебя научили, жаль будет, если ты не сумеешь себя лучше контролировать. Возвращайся в свою комнату, Альма, в свою прежнюю комнату в этом доме. Завтра ты спустишься завтракать вместе со всеми, как и всегда, и отныне я рассчитываю видеть тебя за завтраком одетой как положено. И съесть ты должна будешь все до кусочка, а после поблагодарить повара. Ты Уиттакер, дитя. Приди в себя. Довольно уже.

И Альма Уиттакер сделала, как ей было велено. Она вернулась в свою спальню, хотя боялась этого и чувствовала себя измученной. Вернулась к завтракам за общим столом, к обязанностям перед отцом, к управлению «Белыми акрами». Другими словами, приложив все усилия, на которые только была способна, она вернулась к той жизни, какой жила до появления Амброуза Пайка. Лекарства от судачащих горничных и садовников она не придумала, но, как и предсказывал Генри, в конце концов те обратили свое внимание на другие скандалы и драмы и почти прекратили обсуждать несчастья Альмы.

Сама она, правда, не забыла о своих несчастьях, однако заштопала прорехи в полотне своей жизни так тщательно, как только могла, — и стала жить дальше. Впервые за все время она заметила, что здоровье отца действительно ухудшается, и скоротечно, как и говорила Ханнеке де Гроот. Едва ли этому стоило удивляться (ведь ему было девяносто лет!), но Альма всегда воспринимала его как колосса, пример человеческой незыблемости, и его теперешняя слабость потрясала и пугала ее. Он стал надолго удаляться в свою комнату, а иногда откровенно не проявлял интереса к важным делам. Слух и зрение его ухудшались. Без слухового рожка он уже совсем ничего не слышал. Теперь Альма нужна была ему и меньше, и больше, чем прежде: больше как сиделка, меньше как секретарь. Об Амброузе Пайке он ни разу не вспомнил. О нем никто не вспоминал. От Дика Янси приходили сообщения о том, что плантация ванили на Таити наконец дала плоды. Это было единственное, что можно было счесть за новости об Амброузе.

И все же Альма не могла перестать думать о своем муже. Тишина из типографской студии, расположенной по соседству с ее кабинетом в каретном флигеле, постоянно напоминала о его отсутствии, как и оранжерея с орхидеями, запылившаяся и пришедшая в запустение, и молчание за ужином. А еще надо было обсуждать с Джорджем Хоуксом предстоящую публикацию книги Амброуза об орхидеях: в отсутствие Амброуза этим занялась Альма. Это тоже было напоминанием, причем болезненным. И сделать было ничего нельзя. Нельзя было избавиться от всех напоминаний. По правде говоря, они были повсюду. Ее печаль была неизбывна, но она заточила ее в маленьком отсеке своего сердца, которым можно было управлять. Это было лучшее, на что она была способна.

Снова, как и в другие одинокие моменты своей жизни, Альма обратилась к работе, чтобы успокоиться и отвлечься. Она снова начала трудиться над «Мхами Северной Америки». Вернулась на поле с валунами, где сапоги с каждым шагом вязли в грязи, и проверила свои флажки и отметки. Она снова убедилась в том, что один вид мха медленно продвигался вперед, в то время как другие отступали. К ней вернулось вдохновение, испытанное два года назад, в те головокружительные счастливые недели перед свадьбой, когда она заметила сходство водорослей и мха. Она не смогла ощутить ту безмерную уверенность, что почувствовала тогда, но предположение никуда не делось: ей все еще казалось как минимум вполне вероятным, что водное растение превратилось в наземное. За этим что-то крылось — какое-то стечение обстоятельств или необычная связь, — но разгадать эту загадку она не могла.

В поисках ответа и желая отвлечься, Альма снова обратила внимание на продолжающиеся дебаты о мутации видов. Она вернулась на шаг назад и снова перечитала Ламарка. Тот считал, что биологическая трансмутация происходит из-за чрезмерного или недостаточного использования той или иной части тела. К примеру, утверждал он, у жирафов такая длинная шея, потому что некоторые отдельные жирафы на протяжении своей истории так упорно вытягивали ее ввысь, чтобы объедать верхушки деревьев, что она на самом деле выросла в течение их жизни. Затем они передали эту черту — тенденцию к удлинению шеи — своему потомству. В то же время у пингвинов такие бесполезные крылья, потому что они перестали ими пользоваться. Из-за пренебрежения ими крылья атрофировались, и эта черта — пара ни на что не способных обрубков — передалась более молодому поколению пингвинов, сформировав тем самым облик всего вида.

Это была провокационная теория, но Альме не все в ней было ясно. Ей казалось, что, если следовать логике Ламарка, на Земле должно было происходить гораздо больше трансмутаций. Следуя этой логике, рассуждала Альма, у евреев, столетиями делавших обрезание, давно уже рождались бы мальчики без крайней плоти. Мужчины, всю жизнь брившие лицо, рождали бы сыновей, у которых никогда бы не росла борода. А женщины, ежедневно завивавшие волосы, — кудрявых дочерей. Но ясно же, что ничего такого не происходило.

И все же кое-что в мире менялось — в этом у Альмы не было сомнений. И не одна Альма так считала. В то время почти все в научном мире обсуждали такую возможность — виды могли менять свой облик. И это превращение происходило не на глазах, а в течение длительного времени.

Теория была в некотором роде фантастическая, но в то время в мире науки происходило много чего удивительного! Поразительно, какие тогда бушевали теории и споры. Недавно появилось слово «натуралист», придуманное великим ученым-энциклопедистом Уильямом Уэвеллом.[50] Многие люди науки выступили с суровыми возражениями против этого грубого нового термина, зловеще напоминавшего им страшное слово «атеист»; почему нельзя и дальше называть себя, как раньше, естественными философами? Разве это наименование не звучит более богоугодно и безгрешно? Но между миром природы и философии теперь пролегала пропасть. Эти два мира уже не считались одним и тем же. Все реже встречались священники, которые были одновременно ботаниками или геологами: исследования природного мира породили слишком много сомнений в библейских истинах. Раньше Господа узревали в природных чудесах; теперь же природные чудеса бросали вызов самому факту Его существования. Людям приходилось выбирать, на чьей они стороне.

Почва уходила из-под ног ученых, они отступали перед лицом новых фактов. Оставшись одна в «Белых акрах», Альма Уиттакер тоже предавалась опасным мыслям. Она размышляла о Томасе Мальтусе и его теориях роста народонаселения, болезней, катаклизмов, голода и вымирания; о блестящих новых фотографиях Луны, сделанных Джоном Уильямом Дрейпером; о теории Луи Агассиса, утверждавшего, что мир некогда пережил ледниковый период. Однажды Альма пешком отправилась в музей на Сэнсом-стрит, чтобы взглянуть на полностью реконструированный скелет гигантского мастодонта, снова заставивший ее задуматься о возрасте этой планеты, о возрасте всех планет во Вселенной. Она постоянно думала о водорослях и мхах, о том, как первые превратились во вторые. Ее внимание вновь обратилось к дикрануму, и она снова задумалась о том, как этот вид мха способен существовать в столь многочисленных формах, каждая из которых отличается от другой лишь какой-нибудь мелкой деталью, что же облекло его в сотни различных силуэтов и конфигураций?

Задумывалась она и о своей жизни. В конце 1850 года на ее глазах Джордж Хоукс продемонстрировал миру книгу орхидей Амброуза Пайка — роскошное, подробное и дорогое издание, названное «Мир орхидей Гватемалы и Мексики». На ее глазах все, кто видел эту книгу, объявлял Амброуза Пайка лучшим иллюстратором-флористом эпохи. Все теперь хотели познакомиться с Амброузом Пайком, и все великие сады желали нанять его для зарисовки собственных коллекций, однако Амброуз Пайк сгинул — затерялся на другой стороне света, где, всем недоступный, выращивал ваниль. По этому поводу Альма чувствовала вину и стыд, но как исправить положение — не знала. Она договорилась, что Джордж Хоукс пошлет экземпляр книги Амброузу на Таити, но дошла ли она, так никогда и не узнала. Она устроила так, чтобы все гонорары от продажи книги были переданы матери Амброуза, почтенной миссис Констанс Пайк. Это привело к вежливому обмену письмами между Альмой и ее свекровью. К великому сожалению, миссис Констанс Пайк, кажется, думала, что ее сын сбежал от новой жены в погоне за очередной бесшабашной мечтой, а Альма, к еще более великому сожалению, не стала разубеждать ее в этом.

Раз в месяц Альма ездила навестить свою старую подругу Ретту в приюте «Керкбрайд». Но Ретта перестала узнавать ее — впрочем, Ретта, видимо, и саму себя теперь не узнавала.

Сестру Пруденс Альма не навещала, но время от времени до нее доходили новости: нищета и аболиционизм, аболиционизм и нищета — все та же невеселая история.

Задумываясь обо всех этих вещах, Альма не знала, как их осмыслить. Почему их жизни сложились так, а не иначе? Она снова вспомнила четыре вида времени, которым когда-то дала названия: Божественное время, геологическое время, человеческое время и время мхов. Она поняла, что почти всю свою жизнь стремилась жить в медленном, микроскопическом мире времени мхов. Это было странное желание, но потом она встретилась с Амброузом Пайком, чьи мечты оказались еще более невероятными: он хотел жить в вечной пустоте Божественного времени, то есть, по сути, вне времени вообще. И хотел, чтобы она поселилась там с ним.

Одно Альма знала точно: человеческое время было самым печальным, безумным и опустошающим временем из всех существовавших на Земле. И она изо всех сил пыталась его не замечать.

И тем не менее прошли три человеческих года.

Холодным дождливым утром в начале мая 1851 года в «Белые акры» пришло письмо, адресованное Генри Уиттакеру. Обратного адреса на конверте не было, но вдоль его края шла черная кайма, что означало траур. Альма читала все письма Генри, поэтому, разбирая корреспонденцию в отцовском кабинете, что входило в ее обязанности, открыла и этот конверт.

«Уважаемый мистер Уиттакер, — говорилось в письме. — Я пишу вам сегодня, чтобы представиться и сообщить прискорбное известие. Меня зовут Фрэнсис Уэллс, и вот уже тридцать семь лет как я служу миссионером в заливе Матавай на Таити. В прошлом я не раз вел дела с вашим представителем мистером Янси, который наверняка помнит меня как увлеченного ботаника-любителя. Для мистера Янси я собирал образцы растений и показывал ему места, представляющие интерес для ботаника. Кроме того, я продавал ему образцы морской фауны, кораллы и раковины, к которым испытываю особый интерес. Не так давно мистер Янси обратился за моей помощью в попытке сохранить ваши плантации ванили — предприятии, которому чрезвычайно способствовал приезд вашего сотрудника по имени мистер Амброуз Пайк, прибывшего к нам в 1849 году. На меня выпала печальная обязанность доложить, что мистер Пайк скончался от распространенной в здешних местах инфекции, которая, что в нашем климате не редкость, заканчивается для больного скорой и преждевременной смертью. Вы, вероятно, пожелаете сообщить его семье, что Господь призвал его к себе 30 ноября 1850 года. Также, если желаете, передайте его родным, что мистера Пайка похоронили по всем христианским канонам, а я проследил, чтобы его могила была отмечена небольшим камнем. Я очень сожалею о его кончине. Он был джентльменом высоких моральных качеств и чистейших помыслов. В наших краях таких людей встретить непросто. Сомневаюсь, что мне когда-нибудь встретится кто-то, похожий на него. Мне нечем утешить вас, кроме как уверением, что ныне он обитает в лучших местах и его никогда не постигнут невзгоды старости. Искренне и всецело ваш, преподобный Ф. П. Уэллс».

Новость обрушилась на Альму с силой топора, ударяющего о гранит: она зазвенела в ушах, сотрясла ее до кончиков ногтей, взорвалась искрами в ее глазах. От нее словно отсекли кусок чего-то — чего-то очень важного, — и этот кусок, завертевшись, улетел и потерялся навсегда. Если бы она в тот момент не сидела, то рухнула бы на пол. Но она сидела — и потому рухнула на отцовский стол, прижалась щекой к добрейшему и учтивейшему письму преподобного Ф. П. Уэллса и заплакала так, будто призывала все облака под небесными сводами обрушиться на нее разом.

Можно ли было горевать по Амброузу сильнее, чем она уже горевала? Оказалось, что да. Альма достигла самых глубин горя. Оказалось, под одним горем кроется другое, как на океанском дне под пластом обнаруживается пласт, а если продолжить копать, найдутся еще и другие. Амброуза не было с ней так долго, и она должна была понимать, что они не увидятся никогда, но ни разу она не предполагала, что он умрет раньше нее. С точки зрения простой арифметики это было невозможно, ведь он был ее моложе. Как он мог умереть первым? Он был сама молодость. В нем соединились вся невинность и простодушие этого мира. И все же он был мертв, а она жива. Она отправила его на смерть.

Есть степень горя столь глубокая, что это чувство становится уже непохожим на горе. Боль становится столь сильной, что тело ее уже не ощущает. Горе само себя прижигает, зарубцовывается и притупляет все чувства. Этой степени горя достигла Альма, когда перестала плакать и подняла голову с отцовского стола.

Она шагнула вперед, будто движимая грубой и неумолимой внешней силой. Первое, что она сделала, — поведала печальную новость отцу. Она нашла его в лежащим в кровати; его глаза были закрыты, лицо посерело и напоминало посмертную маску. Сообщить новость о смерти Амброуза с достоинством не вышло: пришлось кричать об этом в слуховой рожок Генри, пока тот не понял, о чем речь.

— Что ж, вот и этот канул, — промолвил он и снова закрыл глаза.

Затем она сказала Ханнеке де Гроот; та выпятила губы, прижала руки к груди и промолвила лишь одно слово: «God!»[51] — по-голландски это звучало так же, как по-английски.

Альма написала письмо Джорджу Хоуксу, объяснив, что произошло, и поблагодарив его за всю доброту, что он проявил к Амброузу. Джордж сразу же ответил запиской, в которой читались искреннее сочувствие и вежливое сожаление.

Вскоре после этого Альма получила письмо от своей сестры Пруденс, в котором та выражала соболезнования по поводу ее утраты. Кто сообщил Пруденс, она не знала. И спрашивать не стала. Она написала ей короткую благодарственную записку.

Она написала письмо преподобному Фрэнсису Уэллсу, подписавшись от имени своего отца и поблагодарив преподобного за то, что сообщил о смерти данного ценного сотрудника. Также она спрашивала, могут ли Уиттакеры что-то сделать для него в ответ.

Написала она и матери Амброуза, в точности скопировав каждое слово из письма преподобного Фрэнсиса Уэллса. Она боялась отсылать это письмо. Альма знала, что Амброуз всегда был любимчиком матери, несмотря на то что миссис Пайк называла его «неуправляемым». Да и разве могло быть иначе? Амброуз у всех ходил в любимчиках. Альма молилась, чтобы христианская вера миссис Пайк оказалась столь же сильна, как выглядело на первый взгляд, и помогла бы ей пережить это известие. Что касается Альмы, то она не верила в Бога настолько сильно, чтобы найти в этом утешение. Кроме того, ей теперь казалось, что она своими руками убила любимого сына этой женщины, самого лучшего, драгоценного, ангела Фрамингема.

Когда Альма разделалась со всеми этими обязанностями и отослала все эти письма, ей ничего не осталось, кроме как смириться со своим вдовством, стыдом и печалью. Она вернулась к изучению мхов, но больше из привычки, чем потому, что ей так хотелось. Отцу становилось все хуже. Ее обязанности расширились. Мир сузился.

Такой была бы вся ее оставшаяся жизнь, если бы всего пять месяцев спустя в «Белые акры» не приехал Дик Янси. Одним октябрьским утром он поднялся по ступеням их дома, держа в руках маленький потертый кожаный портфель, некогда принадлежавший Амброузу Пайку, и потребовал, чтобы ему предоставили возможность поговорить с Альмой Уиттакер с глазу на глаз.

Альма проводила Дика Янси в отцовский кабинет и закрыла дверь, чтобы им никто не мешал. Прежде она никогда не оставалась наедине с Диком Янси в одной комнате. Он присутствовал в ее жизни, сколько она себя помнила, но рядом с ним ее всегда пробирал холодок. Его высокий рост, мертвенно-бледная кожа, блестящая лысина, ледяной взгляд, топорный профиль — все это складывалось в действительно грозную фигуру. Даже сейчас, спустя почти пятьдесят лет знакомства, Альма не могла определить, сколько Дику Янси лет. Он был вечным и не имел возраста. Это лишь делало его страшнее. Весь мир боялся Дика Янси, а Генри Уиттакеру только того и надо было. Альма никогда не понимала, отчего Янси был так предан Генри и как Генри удавалось его контролировать, но одно было ясно: без этого внушающего ужас человека компания Уиттакера давно бы развалилась.

— Мистер Янси, — промолвила Альма и жестом пригласила его сесть. — Прошу, располагайтесь поудобнее.

Он садиться не стал. Стоя посреди комнаты, он небрежно держал одной рукой портфель Амброуза. Альма старалась не смотреть на портфель — единственную вещь, принадлежавшую ее покойному мужу. Она тоже не села. Видимо, располагаться поудобнее никто из них не собирался.

— Вы что-то хотели со мной обсудить, мистер Янси? Или предпочитаете поговорить с моим отцом? В последнее время ему нездоровится, как вы наверняка знаете, но сегодня один из дней, когда ему лучше, и мысли его ясны. Он может принять вас в своей спальне, если вас это устроит.

Дик Янси по-прежнему молчал. Это была его знаменитая тактика: молчание как оружие. Когда Дик Янси молчал, все вокруг нервничали, беспокоились и заполняли пустоту словами. И выбалтывали больше, чем должны были. Дик Янси же из своей молчаливой крепости наблюдал, как вылетали наружу секреты и раскрывалась правда. Затем он сообщал все эти сведения Генри Уиттакеру. В этом была его сила.

Альма решила не попадаться в эту ловушку и не болтать не подумав. Поэтому следующие две или три минуты они простояли в тишине. Затем Альма не вынесла. Она снова заговорила:

— Я вижу, у вас с собой портфель моего покойного мужа. Полагаю, вы были на Таити и взяли его там? А теперь приехали, чтобы вернуть его мне?

Он по-прежнему не пошевелился и не произнес ни слова.

Альма продолжала:

— Если вам интересно, хочу ли я получить этот портфель, мистер Янси, ответ утвердительный — очень хочу. Моему покойному мужу принадлежало не так уж много вещей, и для меня очень много значит сохранить в качестве воспоминания единственный предмет, который, как мне известно, имел для него огромную ценность.

Но он по-прежнему молчал. Он что же, хочет, чтобы она его умоляла? Или она должна ему заплатить? Может, он желает получить что-то взамен? Или — эта мысль пронеслась в голове мелькнувшей нелогичной вспышкой — по какой-то причине колеблется? Может ли быть так, что он не уверен? Мотивы Дика Янси было невозможно разгадать. Прочесть его мысли никогда не удавалось. Альму охватило нетерпение и беспокойство.

— Вынуждена настаивать, мистер Янси, — проговорила она, — чтобы вы объяснились.

Но Дик Янси был не из тех, кто привык объясняться. Альма Уиттакер знала это лучше всех. Он не растрачивал слова на столь никчемные цели. Он вообще не привык растрачивать слова. С раннего детства Альма ни разу не слышала, чтобы он произносил более трех слов подряд. Однако сегодня оказалось, что Дик Янси сумел выразить свою мысль всего двумя словами, которые он прорычал сквозь сомкнутые губы, на пути к выходу, сунув портфель в руки Альме и задев ее при этом рукавом:

— Сожгите это!

После того как Дик Янси ушел, Альма еще час просидела в отцовском кабинете одна, глядя на портфель и словно пытаясь угадать, что скрывается внутри, по его потертой, покрытой солеными пятнами коже. С какого перепугу Дик Янси сказал такое? Зачем брать на себя труд и ташить портфель с другого конца света только для того, чтобы приказать ей его сжечь? Почему он сам его не сжег, если это так необходимо? И имел ли он в виду, что она должна сжечь его после того, как откроет и посмотрит, что внутри, или же до того? И зачем он так долго мялся, прежде чем отдать его ей?

Задать эти вопросы ему самому, разумеется, уже не представлялось возможным: он давно уехал. Дик Янси перемещался по миру с невероятной скоростью и уже мог быть на полпути в Аргентину. Но даже если бы он все еще был в «Белых акрах», то не стал бы отвечать на дальнейшие расспросы. Альма это знала. Подобные разговоры никогда не входили в перечень услуг Дика Янси. Она лишь знала, что портфель, которым так дорожил Амброуз Пайк, теперь в ее распоряжении, как и дилемма, что с ним делать.

Через некоторое время она наконец решила отнести портфель в свой кабинет в каретном флигеле и там спокойно подумать. Она присела на диван в углу — тот самый, где так много лет назад сидела и щебетала с ней Ретта, где, удобно вытянувшись, лежал Амброуз, свесив свои длинные ноги, и где спала она сама в те мрачные месяцы после его отъезда. Она изучила портфель. В нем было примерно два фута в длину, полтора в ширину и дюймов шесть в глубину — простой прямоугольник из дешевой кожи. Он был потерт, поцарапан и выглядел убого. Ручку, судя по всему, несколько раз укрепляли проволокой и кожаным шнуром. Замки почернели от морского воздуха и времени. Рядом с ручкой виднелись с трудом различимые инициалы «А. П.», вытравленные светлой краской. Портфель скреплялся двумя кожаными ремнями, которые застегивались пряжками, как подпруга на брюхе лошади.

Замка с ключом не было — вполне в духе Амброуза. Какая же у него доверчивая, открытая, искренняя натура — точнее, была, когда он был жив. Если бы портфель запирался на ключ, она, может, и не стала бы его открывать. Возможно, достаточно было бы одного слабого указания на то, что перед ней личная вещь, и она бы пошла на попятный. А может, и нет. Может, Альма Уиттакер была из тех людей, кто рождается, чтобы изучать окружающие предметы, а не пугаться их, независимо от последствий, даже если для этого потребовалось бы взломать замок.

Альма открыла портфель без труда. Сверху лежал свернутый коричневый вельветовый пиджак, который она сразу же узнала, — и горло ее сжалось от нахлынувших чувств. Она достала пиджак и зарылась в него лицом, надеясь, что волокна ткани сохранили хоть какие-то следы запаха Амброуза, но уловила лишь слабый запах плесени. Под пиджаком лежал ворох бумаги: наброски и рисунки — целая толстая стопка на больших неровных листах цвета яичной скорлупы. На верхнем рисунке было изображено тропическое дерево пандан, легко узнаваемое по веерообразным листьям и толстым корням. Рука Амброуза, превосходнейшего иллюстратора-флориста, была видна сразу по типичным для него, в совершенстве проработанным деталям. Это был всего лишь карандашный набросок, но он был просто великолепен. Альма изучила его и отложила в сторону. Под первым рисунком был другой: элемент цветка ванили, зарисованный тушью и виртуозно раскрашенный, — казалось, он вот-вот упорхнет с листка бумаги.

Альма ощутила растущую надежду. Видимо, портфель содержал наброски и картины Амброуза, созданные на тихоокеанском берегу. Это было ответом на многие ее тревоги. Во-первых, это означало, что на Таити Амброуз нашел утешение в своем искусстве, а не просто сгнил там в праздном отчаянии. Во-вторых, теперь, когда она получила в свое распоряжение эти рисунки, у нее останется больше от Амброуза — у нее будет что-то прекрасное и осязаемое, что станет напоминать ей о нем. А главное, эти рисунки приоткроют завесу над его последними годами: она сможет увидеть то, что видел он, словно глядя на все его глазами.

На третьем рисунке была кокосовая пальма — простой, быстрый и незаконченный набросок. Однако четвертый рисунок заставил ее опешить. Он изображал лицо. Это само по себе было странно, ведь, насколько ей было известно, Амброуз никогда не проявлял никакого интереса к рисованию людей. Он не был художником-портретистом и никогда себя им не считал.

Но все же сейчас перед ней лежал портрет, нарисованный пером и тушью в детальной манере Амброуза. Это была голова юноши в профиль. Широкие скулы, приплюснутый нос и полные губы ясно указывали на то, что юноша — полинезиец, хотя волосы его были острижены коротко, на европейский манер. Этот человек был, безусловно, привлекательным, здоровым и сильным. Альма взяла следующий рисунок: еще один портрет. Опять тот же самый юноша, на этот раз изображенный в профиль с другой стороны. На следующем рисунке была рука мужчины. Но не Амброуза. Плечо этого мужчины было шире, предплечье крепче. Другой рисунок изображал человеческий глаз в ближайшем рассмотрении. И это был не глаз Амброуза (его глаз Альма узнала бы где угодно); перед ней был глаз другого человека, миндалевидный, большой, с пушистыми ресницами.

На следующем рисунке юноша был изображен в полный рост; абсолютно голый, он был показан сзади, уходящим от художника. У него была широкая и мускулистая спина. Выпуклость каждого позвонка была дотошно воспроизведена на бумаге. На следующем рисунке был снова изображен обнаженный юноша, но на этот раз он отдыхал, прислонившись к кокосовой пальме. Лицо его было Альме уже знакомо. Сомнений быть не могло: это был тот самый человек, что на остальных рисунках, — у него был такой же высокий лоб, полные губы и миндалевидные глаза. Но на этом рисунке он выглядел несколько моложе, чем на других, совсем мальчишкой. Ему было семнадцать, быть может, восемнадцать лет.

Растений на рисунках больше не было. Все остальные наброски и картины в портфеле также изображали обнаженную натуру. Их было, должно быть, больше сотни. И на всех был один и тот же мальчик, один и тот же юный туземец с короткими, по-европейски стриженными волосами. Некоторые рисунки изображали его спящим. На других он бежал, нес копье, поднимал камень или забрасывал рыболовную сеть, как атлеты и полубоги на древнегреческих амфорах. И ни на одном рисунке на юноше не было ни клочка одежды, не было даже ботинок. Большинство изображали его член висящим и расслабленным. Однако другие — определенно нет. На этих, других рисунках у юноши была мощнейшая эрекция, а лицо, повернутое к художнику, выражало искреннее, пожалуй, даже озорное прямодушие.

— О боже мой! — услышала себя Альма. А потом поняла, что давно уже повторяет эти слова — с каждым новым шокирующим рисунком. — О боже мой, о боже мой, о боже мой!

Альма Уиттакер была женщиной, способной быстро понять, что к чему, и сделать выводы. Мало того, она была далеко не невинна в том, что касается чувственных удовольствий. И вывод здесь напрашивался совершенно очевидный: Амброуз Пайк — образец чистоты, ангел из Фрамингема — был содомитом.

Ей тут же вспомнился тот первый вечер, когда он приехал в «Белые акры». Тогда за ужином он поразил их — и Генри, и Альму — своими идеями о ручном опылении ванили на Таити. Что он тогда сказал? Это будет так легко сделать, заявил он; вам нужны лишь маленькие мальчики с маленькими пальчиками и маленькими прутиками. Тогда это казалось забавным. Теперь же звучало как извращение. Это также многое объясняло. Амброуз не смог выполнить свой супружеский долг не потому, что Альма была старой, и не потому, что она была некрасивой, и не потому, что он стремился подражать ангелам, а потому, что ему нужны были маленькие мальчики с маленькими пальчиками и маленькими прутиками. Или большие мальчики, судя по этим рисункам.

Боже правый, и через что он заставил ее пройти! Какую ложь ей наплел! Как манипулировал ею! Какое отвращение к самой себе внушил, заставив стыдиться собственных желаний! Как он смотрел на нее в тот день в ванной, когда она положила в рот его пальцы, — как будто перед ним сам дьявол, явившийся, чтобы обесчестить его плоть. Альма вспомнила строки из Монтеня, которые прочла много лет назад, но никогда не забывала, и теперь они пришлись ужасно кстати: «Есть две вещи, которые, согласно моим наблюдениям, всегда идут рядом: ангельские помыслы и низменные поступки».

Как же ее одурачили Амброуз и его ангельские помыслы, его грандиозные мечты, ложная невинность, притворное благочестие, возвышенная болтовня о слиянии с Божественным, а главное, куда его это в итоге привело! В рай для содомитов, где он нашел себе покладистого мальчика для утех с прекрасным эрегированным членом!

— Ах ты двуличный сукин сын, — вслух вымолвила она.

Будь на месте Альмы другая женщина, она, возможно, и последовала бы совету Дика Янси и сожгла бы портфель со всем содержимым. Однако Альма его сохранила. Слишком уж хорошим она была ученым, чтобы сжигать улики и документацию любого рода. Портфель она спрятала под диван в своем кабинете. Там его никто не нашел бы. В эту комнату вообще никто никогда не заходил. Да и зачем? Никому не было дела до того, чем занята старая дева Альма Уиттакер в своей комнате с дурацкими микроскопами, скучными книжками и баночками с засушенным мхом. Она была дурой. А ее жизнь — комедией, ужасной, грустной комедией.

Альма пошла ужинать, но вкуса еды не замечала.

«Кто еще знал?» — спрашивала себя она. В месяцы после свадьбы об Амброузе ходили слухи хуже некуда — или, по крайней мере, ей казалось, что хуже некуда, — но она не припоминала, чтобы кто-нибудь обвинял его в мужеложестве. Забавлялся ли он с мальчиками из конюшни? Или с молодыми садовниками? Вот чем он, значит, занимался? Но когда же он успевал? Они же всегда были вместе, Альма и Амброуз, а такие грязные делишки сложно сохранить в тайне, когда вокруг столько сплетников.

«Знала ли Ханнеке?» — думала Альма, глядя на старую домоправительницу. Не потому ли она была так настроена против Амброуза? «Мы ничего о нем не знаем», — все время повторяла она.

А Дэниэл Таппер из Бостона, ближайший друг Амброуза? Был ли он ему больше чем другом? Телеграмма, присланная им в день их с Амброузом свадьбы, в которой говорилось «МОЛОДЕЦ, ПАЙК», — может, это был какой-то хитрый код? Но потом Альма вспомнила, что Дэниэл Таппер был женатым человеком и у него был полный дом детей. По крайней мере, так ей рассказывал Амброуз. Впрочем, все это не имело значения. Видимо, люди могли существовать в нескольких разных обличьях, причем примеривая их все одновременно.

А его мать? Знала ли об этом миссис Констанс Пайк? Не это ли она имела в виду, когда писала, что, возможно, «благочестивая супружеская жизнь излечит его от пренебрежения моралью»? Почему Альма внимательнее не прочла то письмо? Почему не пустилась по следу? Как она могла не заметить такое?

После ужина женщина некоторое время ходила по комнате. Она ощущала какую-то раздвоенность, отсутствие почвы под ногами. Ее охватило ненасытное любопытство — всепоглощающая потребность знать, отполированная до блеска гневом. Не в силах сдержать себя, она вернулась во флигель. Вошла в типографию, которую столь тщательно (и за немалые деньги) оборудовала для Амброуза три года тому назад. Все станки теперь были накрыты чехлами, мебель тоже. Она снова отыскала дневник Амброуза в верхнем ящике стола, там, где его оставила, когда в прошлый раз читала, отыскивая разгадку его поведения, но ничего не почерпнула. Открыла его на случайной странице и прочла образчик знакомой бессмысленной околесицы:

«Нет ничего, кроме УМА, и им движет ЭНЕРГИЯ… Чтобы не затемнять день и не сверкать ложным блеском… покончи со всем внешним, покончи со всем напускным!»

Альма закрыла книгу и грубо фыркнула. Читать этот бред было невыносимо. Ну почему этот человек не мог говорить прямо?

Она вернулась в свой кабинет и достала из-под дивана портфель. На этот раз она рассмотрела его содержимое более внимательно. Это было занятие не из приятных, но она чувствовала, что должна это сделать. Она прощупала края портфеля, в поисках потайного кармана или чего-то, что ускользнуло от нее при первом рассмотрении. Перерыла карманы поношенного коричневого вельветового пиджака Амброуза, но нашла лишь огрызок карандаша.

Потом она снова пересмотрела рисунки: три чудесных наброска растений и несколько дюжин непристойных изображений одного и того же молодого, прекрасного юноши. Она задумалась, нельзя ли найти какое-то иное объяснение, прийти к другому выводу, но нет — портреты были слишком откровенными, слишком чувственными, слишком интимными. Другого объяснения быть не могло. Перевернув один из набросков, Альма заметила, что на обороте что-то написано красивым и, изящным почерком Амброуза. Слова запрятались в углу, как едва различимая подпись. Но это была не подпись. Это были два слова, написанных строчными буквами: завтра утром. Альма перевернула еще один набросок и увидела там же, в нижнем правом углу, те же два слова: завтра утром. Один за другим она перевернула все рисунки. И на каждом была та же подпись, сделанная знакомым изящным почерком: завтра утром, завтра утром, завтра утром…

И что это значит? Почему везде должны быть треклятые шифры?

Она взяла листок бумаги и разложила словосочетание «завтра утром» на буквы, составив из них другие слова и фразы:

тому разврат;

роз аромат;

о мавр, траур.

Все это было бессмыслицей. Не прояснили ситуацию ни перевод этих слов на французский, голландский, латынь, древнегреческий и немецкий, ни чтение их задом наперед, ни присвоение каждой букве цифрового эквивалента в соответствии с их номером в алфавите. Возможно, это был все же не шифр, а обычное послание? А может, сообщение об отсрочке? Возможно, что-то должно было случиться с этим юношей завтра утром — по крайней мере, так думал Амброуз. Что ж, это было вполне в его духе: напустить туман и сбить с толку. А может, он просто откладывал момент совокупления со своей прекрасной туземной музой: «Я не стану оприходовать тебя сегодня, юноша, но возьмусь за это первым делом завтра утром!» А что, если таким образом ему удавалось хранить целомудрие перед лицом искушения? Что, если он так ни разу и не прикоснулся к юноше? Но тогда зачем было просить его раздеться догола?

Альме пришла на ум еще одна мысль. Что, если эти рисунки ему заказали? Что, если кто-то — еще один содомит, вероятно, богатый — заплатил Амброузу, чтобы тот нарисовал этого мальчика? Но зачем Амброузу могли понадобиться деньги, ведь Альма проследила, чтобы он всем был обеспечен? И с какой стати ему браться за эту работу, раз он был человеком столь тонких душевных качеств — или, по крайней мере, представлял себя таким? Если его якобы высокая мораль была всего лишь притворством, то он продолжил играть свою незавидную роль и после отъезда из «Белых акров». На Таити он явно не пользовался репутацией дегенерата, иначе разве стал бы преподобный Фрэнсис Уэллс брать на себя труд и докладывать, что Амброуз Пайк был «джентльменом высоких моральных качеств и чистейших помыслов»?

Но зачем тогда он сделал эти наброски? Почему именно этого юноши? И почему голого? Для чего ему столь прекрасный, юный обнаженный спутник с таким запоминающимся лицом — с одним и тем же лицом на всех рисунках? Зачем прилагать столько усилий — рисовать его столько раз? Почему бы не рисовать цветы? Амброуз обожал цветы, а на Таити их было хоть отбавляй! Кем был этот юноша? И почему Амброуз Пайк лег в могилу, продолжая планировать сделать с ним что-то — и делать это вечно и без конца, — но только завтра утром?

Генри Уиттакер был при смерти. Ему был девяносто один год, так что в этом не было ничего удивительного, но Генри столь унизительное положение повергало в шок и ярость. Он не вставал с постели уже несколько месяцев и едва мог вздохнуть полной грудью, но все еще не мог смириться со своей судьбой. Прикованный к кровати, истощенный и ослабевший, он судорожно озирался вокруг себя, словно в поисках способа сбежать. Он выглядел так, будто пытался найти кого-то, кого угрозами, подкупом или уговорами можно было бы заставить сохранить ему жизнь. Он словно не верил, что в этот раз ему не спастись. Он был охвачен ужасом.

И чем сильнее становился этот ужас, тем беспощаднее Генри тиранил своих несчастных сиделок. Он постоянно требовал, чтобы ему массировали ноги, и, опасаясь задохнуться в результате воспаления легких, велел, чтобы изголовье его кровати приподнимали под тупым углом. Он приказал убрать все подушки, боясь, что утонет в них во сне. С каждым днем, невзирая на потерю сил, он становился все более агрессивным. «Что за бедлам вы устроили в моей кровати!» — орал он вслед какой-нибудь побледневшей, испуганной девчушке, и та бросалась прочь из комнаты. Альма недоумевала, откуда у него силы рявкать на всех, как пес на цепи, ведь он таял с каждым днем. Генри был невыносим, но в его борьбе было что-то внушавшее восхищение, в его отказе спокойно умирать — нечто свойственное королю.

Он уже почти ничего не весил. Тело его стало старым конвертом, в котором свободно болтались длинные острые кости. Вся кожа покрылась нарывами. Питаться он мог лишь говяжьим бульоном, да и того выпивал немного. Но при всем этом казалось, что голос Генри Уиттакера покинет его последним. С одной стороны, это было печально. Голос Генри причинял добродетельным горничным и сиделкам немало страданий, ибо, как и положено отважному британскому моряку, идущему на дно вместе с судном, он взял за привычку распевать похабные песни, помогавшие ему храбриться пред лицом неминуемой судьбы. Смерть пыталась затащить его на дно обеими руками, но он прогонял ее песней:

— Капитан наш был бы рад засадить девице в зад!

— Это все, Кейт, благодарю вас, — бормотала Альма, обращаясь к бедной юной горничной, которой не посчастливилось в тот день быть на дежурстве, и выпроваживая ее за дверь.

Генри же распевал ей вслед:

— Старушка Кейт из Ливерпуля! Командой всей ей разом вдули!

Генри никогда не было дела до приличий, но теперь он и вовсе о них забыл. Говорил все, что ему хотелось, а может, догадывалась Альма, даже и больше, чем хотелось. Он стал шокирующе несдержан. Кричал во весь голос о деньгах, о расстроившихся сделках. Обвинял всех и вся, нападал и отражал чужие нападки. Он словно хотел наказать всех вокруг за то, что ему приходится умирать. В конце концов он утратил ощущение времени и начал драться с мертвецами. Он спорил с сэром Джозефом Бэнксом, снова пытаясь убедить его растить цинхону в Гималаях. Злобно орал на давно сошедшего в могилу отца своей покойной жены: «Ты еще увидишь, вонючий старый голландский хряк, каким богачом я стану!» Обзывал своего давно умершего отца презренным лизоблюдом. Требовал, чтобы привели Беатрикс, чтобы она позаботилась о нем и принесла ему сидру. Где его жена? Зачем мужчине жена, если не для того, чтобы позаботиться о нем на смертном одре?

Потом однажды он посмотрел Альме прямо в глаза и сказал:

— Не думай, что я не знаю, кем на самом деле был твой муженек!

Альма задумалась, не отправить ли сиделку прочь из комнаты, но колебалась слишком долго. Надо было сделать это сразу, но вместо этого она засомневалась, не зная, что хочет этим сказать отец.

— По-твоему, я таких не встречал, путешествуя по миру? По-твоему, я сам таким не был? Думаешь, меня взяли на борт «Резолюшн» за умение вести корабль? Я был мальчишкой, Сливка, безволосым юнцом, сухопутной крысой со сладкой чистой попкой. И не стыжусь об этом говорить!

Теперь он называл ее Сливкой. По имени он к ней уже несколько месяцев как не обращался. Он полностью отдавал себе отчет в том, кто она, что также означало, что он отдает себе отчет в своих словах.

— Вы можете идти, Бетси, — велела Альма сиделке, но та не спешила покидать комнату. — Благодарю вас, Бетси, — повторила Альма, встав и самолично проводив сиделку к двери. — Пожалуйста, закройте за собой дверь. Спасибо. Вы мне очень помогли. Благодарю. Идите же.

Генри горланил чудовищную песню, которую Альма раньше никогда не слышала:

— Скрутили руки мне они под рокот океана! Последним отымел меня помощник капитана!

— Отец, — проговорила Альма, — ты должен прекратить. — Она не знала, слышал ли он ее. Он почти совсем оглох. Она подошла ближе и положила руки ему на грудь: — Ты должен прекратить.

Генри перестал петь и взглянул на нее горящими глазами. Затем схватил ее запястья костлявыми руками.

— Спроси себя, почему он женился на тебе, Сливка, — промолвил Генри голосом ясным и сильным, как у молодого мужчины. — Поди, не ради денег! И не ради твоей маленькой попки. Ради чего-то еще. Ты так и не поняла, да? Вот и я тоже так и не понял.

Альма вырвалась из тисков отца. Изо рта у него пахло гнилью. Мертвого в нем было уже больше, чем живого.

— Хватит болтать, отец, выпей бульону, — проговорила Альма, поднося к его губам чашку и стараясь не смотреть ему в глаза. У нее возникло чувство, будто сиделка подслушивает под дверью.

Он снова заголосил:

— И собрался тут всякий сброд — и вор, и педераст — насиловать и грабить кто во что горазд!

Она попыталась влить бульон ему в рот — не для того, чтобы он выпил, а чтобы прекратил петь, — но он выплюнул его и оттолкнул ее руку. Бульон брызнул на простыни, а чашка покатилась по полу. У старого бойца по-прежнему остались силы. Он снова попытался ухватить дочь за руки; ему удалось поймать одно запястье.

— Ты же не дура, сливка, — сказал он. — Не верь ни единому слову этих шлюх и ублюдков. Езжай и выясни все сама!

В течение следующей недели, все более неотвратимо соскальзывая в лапы смерти, Генри много чего еще рассказал, много чего спел; все это были вещи нелицеприятные и в большинстве своем похабные. Но эта фраза так засела в голове у Альмы, что впоследствии она всегда думала о ней как о последних словах отца: езжай и выясни все сама.

Генри Уиттакер умер девятнадцатого октября 1851 года. Его смерть была похожа на унесшийся в море ураган. Он бился до конца, боролся до последнего вздоха. Тишина, наступившая после, когда его наконец не стало, была оглушительной. Никто не мог поверить, что Генри умер, а они остались жить. Утирая слезы — плакала она не столько от горя, сколько от усталости, — Ханнеке пробормотала:

— Крепитесь те, кто уже на небесах, — ох, что вас ждет!

Альма помогла обмыть тело. Она попросила, чтобы ее оставили с трупом наедине. Но она не собиралась молиться. И плакать тоже не собиралась. Ей нужно было кое-что найти. Приподняв простыню, укрывавшую обнаженное тело отца, она осмотрела кожу на его животе, отыскивая пальцами и глазами что-то, что напоминало бы шрам или бугор, что-то необычное, маленькое, нечто, чего там быть не должно. Она искала изумруд, который был зашит под кожей Генри: он клялся ей в этом много лет назад, когда она была еще девочкой. Альма не чувствовала брезгливости. Она была натуралистом. И если изумруд действительно был там, то она собиралась его найти.

У тебя всегда должен быть последний шанс откупиться, Сливка.

Изумруда не было.

Она была поражена. Она всегда верила всему, что говорил ей отец. Хотя, возможно, перед самым концом он преподнес этот изумруд Смерти. Когда песни не помогли, храбрость не помогла и никакой хитростью не удалось выторговать лазейку, чтобы разорвать последний страшный контракт, он, верно, сказал: «Я и свой самый большой изумруд тоже отдам!» И может, Смерть и согласилась забрать его, но потом забрала и Генри.

От этого долга не смог откупиться даже ее отец.

Генри Уиттакер умер, а с ним и его последняя уловка.

Альма унаследовала все. Завещание, зачитанное всего через день после похорон старым адвокатом отца, оказалось простейшим документом длиной всего в несколько фраз. В нем говорилось, что Генри Уиттакер оставляет все свое состояние «единственной родной дочери». Все свои земли, все коммерческие предприятия, все богатство, все имущество — единственным владельцем всего этого назначалась Альма. Больше в завещании не упоминался никто. Ни приемная дочь Генри, Пруденс Уиттакер Диксон, ни преданные слуги. Ханнеке он не завещал ничего. Ничего не оставил и Дику Янси.

Теперь Альма Уиттакер стала одной из самых богатых женщин в Новом Свете. В ее распоряжении был крупнейший американский концерн, осуществлявший импорт ботанического сырья; его делами она в одиночку заведовала последние пять лет. Ей досталась половина доли в процветающей фармацевтический компании «Гэррик и Уиттакер». Теперь она одна жила в самом великолепном частном доме в Содружестве Пенсильвания и обладала правами на несколько патентов, приносивших немалую прибыль. Кроме того, в ее владении находилось несколько тысяч акров плодородной земли. Ей напрямую подчинялись сотни слуг и работников, а бесчисленное количество людей по всему миру служили ей по контракту. Ее теплицы и оранжереи не уступали подобным сооружениям в лучших ботанических садах Европы.

Но ей все это счастьем не казалось.

После смерти отца Альма чувствовала себя опечаленной и разбитой, и ей казалось, что громадным наследством он скорее обременил ее, чем оказал ей честь. Почему ее должны интересовать крупный концерн по импорту ботанического сырья или процветающее предприятие по производству лекарств? Зачем ей с полдюжины фабрик и шахт, разбросанных по всей Пенсильвании? А особняк на тридцать четыре комнаты, набитый редкими сокровищами и дерзкими слугами, — с ним-то ей что делать? Сколько теплиц нужно одной женщине-ботанику, чтобы изучать мхи? (По крайней мере, на этот вопрос ответ был простым: ни одной.) Однако все это принадлежало ей.

После ухода адвоката ошеломленная Альма, чувствуя жалость к самой себе, отправилась на поиски Ханнеке де Гроот. Она нашла старую домоправительницу внутри большой остывшей печки на кухне; Ханнеке стояла, выпрямившись во весь рост, и совала метлу в дымоход, пытаясь сбить со стены гнездо ласточки. На голову ей уже высыпался слой сажи и грязи.

— Разве не может кто-нибудь заняться этим вместо тебя, Ханнеке? — спросила Альма по-голландски вместо приветствия.

Грязная и запыхавшаяся Ханнеке бочком выбралась из-под дымохода.

— Думаешь, я их не просила? — разгневанно проговорила она. — Но найдется ли, по-твоему, кроме меня, в этом доме хоть одна христианская душа, согласная сунуть шею в печную трубу?

Альма принесла Ханнеке мокрую тряпку утереть лицо, и две женщины сели за стол.

— Адвокат уже ушел? — спросила Ханнеке.

— Всего пять минут назад, — отвечала Альма.

— Быстро он.

— А дел было всего ничего.

Ханнеке нахмурилась:

— Значит, он все тебе оставил?

— Все мне, — сказала Альма.

— А Пруденс ничего?

— Ничего, — ответила Альма, заметив, что про себя Ханнеке ничего не спросила.

— Ну тогда чтоб его черти взяли, — проговорила Ханнеке, пораздумав минутку.

Альма почувствовала прилив гнева:

— Будет, Ханнеке. Не злись. Отец и дня не пролежал в могиле.

— Тем скорее его черти возьмут! — повторила Ханнеке. — Будь проклят этот упертый негодяй за то, то пренебрег второй своей дочерью.

— Она все равно бы ничего от него не взяла, Ханнеке.

— Ты же не знаешь, так ли это, Альма. Она — часть этой семьи, по крайней мере, так должно быть. Твоя мать, которую все мы так горько оплакиваем, хотела, чтобы она стала частью этой семьи. Но полагаю, теперь ты сама позаботишься о Пруденс?

Эта мысль застала Альму врасплох.

— Каким образом, Ханнеке? Моя сестра видеть-то меня не хочет, а все подарки возвращает. Я даже пирог к чаю ей не могу принести, не услышав в ответ упрека. Ты что же, правда думаешь, что она позволит мне поделиться с ней богатством?

— Она гордячка, наша Пруденс, — проговорила Ханнеке скорее с восхищением, чем с беспокойством.

Альме захотелось сменить тему:

— Ханнеке, и что станет с «Белыми акрами» теперь, когда нет отца? Я не хочу без него управлять поместьем. У дома словно вырвали огромное живое сердце. Мне больше нет смысла здесь оставаться, когда отца больше нет рядом.

— Я не позволю тебе забыть о сестре, — проговорила Ханнеке, как будто и не слышала, что только что сказала Альма. — Одно дело Генри, покойнику, быть грешным и эгоистичным дураком, и совсем другое — тебе вести себя так же.

Альма снова обозлилась:

— Сегодня я к тебе пришла за поддержкой и советом, Ханнеке, а ты меня оскорбляешь. — Она встала, собираясь выйти из кухни.

— Да сядь ты ради бога, Альма. Никого я не хочу оскорбить. Я лишь хочу сказать тебе, что ты в большом долгу у сестры и должна проследить, чтобы долг этот был уплачен.

— Я своей сестре ничего не должна, — искренне удивившись, отвечала Альма.

Ханнеке раздраженно всплеснула руками, все еще черными от сажи:

— Ты что же, Альма, совсем ничего не замечаешь?

— Если ты о том, что у нас с Пруденс не самые теплые отношения, Ханнеке, то знай, что не стоит винить в этом одну лишь меня. Она виновата не меньше моего. Нам вдвоем и так никогда не было уютно вместе, а все эти долгие годы она меня просто отталкивала.

— Я не о теплых сестринских отношениях сейчас говорю, дитя мое. Многие сестры не наладили теплых отношений. Я говорю о жертвах. Мне известно все, что происходит в этом доме, Альма Уиттакер. Думаешь, ты единственная, кто прибегал ко мне в слезах? Думаешь, одна ты стучалась в дверь Ханнеке, когда горе становилось слишком невыносимым? Я все ваши секреты знаю.

Альма в недоумении попыталась представить свою сестру Пруденс, бегущую в объятия Ханнеке в слезах. Нет, такую картину ей нарисовать не удалось. Пруденс никогда не была так близка с Ханнеке, как Альма. Она не знала Ханнеке с пеленок и не говорила по-голландски. Откуда тут взяться близости?

И все же Альма не могла не спросить:

— Какие секреты?

Теперь домоправительница, кажется, уже нарочно донимала ее своим молчанием, и Альма не вытерпела.

— Я не в силах заставить тебя рассказать мне все, Ханнеке, — сказала Альма, переключаясь на английский. Она была слишком раздражена, чтобы говорить на знакомом ей голландском. — Твои секреты принадлежат тебе, коль решишь их хранить. Но я приказываю тебе прекратить играть со мной. Если тебе известно что-то об этой семье, что, как тебе кажется, я должна знать, я хочу, чтобы ты мне рассказала. Но если тебе по душе просто сидеть здесь и смеяться над моим невежеством — невежеством в делах, о которых я не имею понятия, — тогда мне жаль, что я вообще к тебе сегодня пришла. Мне предстоит принять важные решения, касающиеся абсолютно всех в этом доме, и я скорблю по отцу. На моих плечах теперь лежит большая ответственность. У меня нет ни времени, ни сил играть с тобой в угадайки.

Ханнеке смотрела на Альму внимательно и слегка прищурившись. В конце ее речи она кивнула, словно одобряя тон и смысл сказанного Альмой.

— Хорошо, — проговорила она. — Тогда скажи мне: ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему Пруденс вышла за Артура Диксона?

— Хватит говорить загадками, Ханнеке, — резко отвечала Альма. — Предупреждаю. Я сегодня таких разговоров не вынесу.

— Никаких загадок, дитя. Я просто пытаюсь кое-что тебе сказать. Спроси себя — неужели ты никогда не удивлялась этому браку?

— Удивлялась. Кто в своем уме пойдет за Артура Диксона?

— Вот именно — кто? Думаешь, Пруденс своего учителя когда-нибудь любила? Ты видела их вместе в течение многих лет, пока он здесь жил и учил вас обеих. Замечала ли ты когда-нибудь хоть один намек на то, что она в него влюблена?

Альма задумалась.

— Нет, — призналась она.

— Потому что она не любила его. Всю жизнь она любила другого. Альма, твоя сестра, была влюблена в Джорджа Хоукса.

— В Джорджа Хоукса? — Альма только и смогла, что повторить его имя. Она вдруг представила своего друга, издателя книг по ботанике, не таким, каким он стал теперь (уставшим шестидесятилетним стариком с сутулой спиной и женой, заключенной в приют для умалишенных), а таким, каким он был почти тридцать лет тому назад, когда она сама его любила (верзила со взъерошенными каштановыми волосами и застенчивой доброй улыбкой, в присутствии которого всегда было так спокойно). — В Джорджа Хоукса? — переспросила она, и вопрос ее прозвучал почти глупо.

— Твоя сестра Пруденс была в него влюблена, — повторила Ханнеке. — Скажу больше: Джордж Хоукс тоже любил ее. Думаю, она и сейчас его любит, а он ее… до сих пор.

Альме все это казалось невероятным. Все равно как если бы ей сказали, что ее мать и отец на самом деле ей не родные и зовут ее не Альма Уиттакер, да и живет она не в Филадельфии — как будто некая основополагающая и простая истина вдруг оказалась ложью.

— Но с какой стати Пруденс любить Джорджа Хоукса? — спросила Альма, нахмурившись.

— Потому что он отнесся к ней по-доброму. По-твоему, Альма, быть такой красивой, как твоя сестра в юности, — такой уж великий дар? Помнишь, как она выглядела в шестнадцать лет? Помнишь, как на нее смотрели мужчины? Старые, молодые, женатые, рабочие — все без исключения. Каждый мужчина, ступавший на порог этого дома, смотрел на твою сестру так, будто хотел купить ее на одну ночь для утех. И так было с раннего детства. То же было и с ее матерью, но та оказалась слабее и все-таки продалась однажды. Однако Пруденс была девочкой скромной и порядочной. Почему, по-твоему, она всегда молчала за столом? Думаешь, потому, что была дурочкой и у нее не было своего мнения? Почему всегда ходила с ничего не выражавшим лицом? Неужели потому, что ничего не чувствовала? Альма, Пруденс всегда желала лишь одного: чтобы ее не замечали. Тебе не понять, каково это — когда всю твою жизнь мужчины смотрят на тебя, как на товар, идущий с молотка.

Этого Альма отрицать не могла. Ей определенно было не понять, каково это.

Ханнеке продолжала:

— Джордж Хоукс был единственным мужчиной, кто смотрел на твою сестру по-человечески. Не как на вещь, а как на живую душу. Ты же знаешь мистера Хоукса, Альма. Понимаешь, почему рядом с таким мужчиной юная девушка могла чувствовать себя спокойно?

Разумеется, Альма это понимала. Ведь она и сама рядом с Хоуксом всегда чувствовала себя спокойно. И знала, что он ее уважает.

— Ты никогда не задумывалась, Альма, почему мистер Хоукс вечно околачивался здесь, в «Белых акрах»? По-твоему, он так часто к отцу твоему приезжал? — По доброте душевной и щадя чувства Альмы, Ханнеке не стала добавлять: «По-твоему, он приезжал к тебе?», — но невысказанный вопрос повис в воздухе. — Он любил твою сестру, Альма. И ухаживал за ней по-своему, незаметно. Мало того, она тоже его любила.

— Ты все твердишь и твердишь об одном, — оборвала ее Альма. — А мне тяжело это слышать, Ханнеке. Видишь ли, я и сама когда-то любила Джорджа Хоукса.

— Думаешь, я об этом не знаю? — воскликнула Ханнеке. — Ну разумеется, ты его любила, ведь он был с тобой так учтив! И по наивности своей ты рассказала о своей влюбленности сестре. И как по-твоему, девушка столь принципиальная, как Пруденс, пошла бы замуж за Джорджа Хоукса, зная о твоих чувствах к нему? Смогла бы с тобой так обойтись?

— Они собирались пожениться? — не веря ушам своим, спросила Альма.

— Ну естественно, собирались! Но она не могла так поступить с тобой, Альма. Джордж попросил ее руки незадолго до того, как умерла твоя мать. Пруденс ему отказала. Позднее он попросил снова. И она снова отказала. Он просил ее об этом еще несколько раз. И когда она поняла, что он не угомонится, то пошла и практически навязалась Артуру Диксону — все потому, что тот ей под руку подвернулся и выйти за него было проще всего. Она немного его знала, знала, что он, по крайней мере, безобиден. И у них были общие интересы — аболиционизм и все такое прочее. Но она не любила его и до сих пор не любит. Ей просто нужно было выйти за кого-то — за кого угодно, — чтобы Джордж Хоукс перестал надеяться; при этом, должна сказать, она рассчитывала, что он возьмет и женится на тебе. Она знала, что ты нравишься Джорджу, нравишься как друг, но надеялась, что со временем он полюбит тебя как свою жену и принесет тебе счастье. Вот что сделала для тебя твоя сестра Пруденс, Альма Уиттакер.

Долгое время Альма не могла говорить. А потом отвечала, чувствуя себя дурой:

— Но ведь Джордж Хоукс женился на Ретте Сноу.

— Значит, затея не удалась, да, Альма? — твердым голосом спросила Ханнеке. — Теперь понимаешь? Твоя сестра зря отказалась от любимого мужчины. Ведь он не женился на тебе. Он просто взял и сделал то же самое, что Пруденс: пошел и посватался к первой же попавшейся девушке, чтобы жениться хоть на ком-нибудь.

Джордж даже не рассматривал меня на эту роль, вдруг поняла Альма. К ее стыду, это была ее первая мысль, пришедшая ей в голову еще до того, как она сумела задуматься о величине жертвы Пруденс.

Он даже не рассматривал меня на эту роль.

Но ведь Джордж Хоукс всегда воспринимал ее лишь как коллегу-ботаника и превосходного юного микроскописта. Теперь все встало на свои места. С какой стати ему было вообще замечать Альму? Видеть в ней женщину, когда прекрасная Пруденс была так близко? Джордж никогда и не подозревал, что Альма его любила, но Пруденс об этом знала. Пруденс всегда знала. Еще она знала, с грустью поняла Альма, что в мире найдется не так много мужчин, которые сгодились бы на роль супруга Альмы Уиттакер, и Джордж Хоукс, пожалуй, был лучшим кандидатом. А вот Пруденс, напротив, могла заполучить в мужья кого угодно. Вот, значит, как она все воспринимала. Она отказалась от Джорджа ради Альмы — или, по крайней мере, попробовала отказаться. Но все оказалось зря. Она пожертвовала своей любовью лишь ради того, чтобы зажить в нищете и самоотречении с бесчувственным, скупым человеком, неспособным на привязанность. Она пожертвовала своей любовью лишь для того, чтобы такой блестящий человек, как Джордж Хоукс, зажил с чокнутой маленькой смазливой женушкой, которая за свою жизнь не прочла ни одной книги, а теперь прозябала в психушке. Она пожертвовала своей любовью лишь ради того, чтобы Альма Уиттакер прожила свою жизнь в полном одиночестве — и оттого в среднем возрасте поддалась чарам мужчины вроде Амброуза Пайка, считавшего ее естественное желание чем-то постыдным, так как сам он хотел стать ангелом (или, как теперь выяснилось, мог питать любовь лишь к стройным мальчикам с Таити). Каким же бессмысленным оказался этот добрый поступок, эта жертва, принесенная Пруденс в юности! Какую цепочку печальных событий она повлекла за собой! Чудовищная череда ошибок — вот грустный итог одного опрометчивого поступка.

Бедняжка Пруденс, подумала Альма наконец. И спустя одно долгое мгновение добавила про себя: бедный Джордж! А потом: бедняжка Ретта! И наконец: бедняга Артур Диксон!

Как же им всем не повезло.

— Если то, что ты рассказываешь, правда, Ханнеке, — вздохнула Альма вслух, — то это очень невеселая история.

— Да правда же это, правда.

— Почему ты мне раньше не рассказала?

— Зачем? — пожала плечами Ханнеке.

— Но почему Пруденс пошла на это ради меня? — спросила Альма. — Она никогда не испытывала ко мне даже привязанности.

— Неважно, что она о тебе думала. Она хороший человек и живет по благим принципам.

— Она меня жалела, Ханнеке? В этом дело?

— Если она что и чувствовала к тебе, так это восхищение. Она всегда старалась тебе подражать.

— Что за глупость! Никогда такого не было.

— Кто глуп, так это ты, Альма! Пруденс всегда тобой восхищалась, дитя. Подумай о том, какой ты казалась ей тогда, когда она впервые сюда попала! Вспомни, сколько всего ты знала, какая ты была способная. Пруденс всегда хотела, чтобы и ты восхищалась ею. Но ты никогда этого не делала. Ты хоть раз ее похвалила? Заметила, как она из сил выбивается, чтобы нагнать тебя в учебе? Восторгалась ли ты ее талантами или совсем не замечала их, ведь ее способности ни шли ни в какое сравнение с твоими? Ты когда-нибудь замечала в сестре что-то, достойное восхищения? И неужели не видишь, что она до сих пор достойна восхищения — как добродетельно она живет и ни на что не жалуется! Но ты ее никогда не похвалила, а теперь намерена и вовсе делать вид, что у тебя нет сестры, не испытывая при этом ни капли неловкости, хотя сама только что унаследовала целый пиратский клад с сокровищами от этого старого дурака, твоего папаши, человека, который всю жизнь, как и ты, не замечал страданий и жертв окружающих.

— Побереги меня, Ханнеке, — попросила Альма, борясь с нахлынувшей волной печали. — Я только что испытала сильное потрясение, а теперь еще и ты нападаешь на меня… Так что прошу, побереги меня сегодня, Ханнеке.

— Но все и так всю жизнь тебя слишком берегли, Альма, — отвечала старая домоправительница, ничуть не смягчившись. — Возможно, пора уже перестать тебя беречь.

Бледная, потрясенная, Альма Уиттакер укрылась в своем кабинете в каретном флигеле. Не в силах больше нести свой крест, она устало опустилась на потрепанный диван в углу. Ее дыхание сбилось. Альма казалась себе чужой. Стрела ее внутреннего компаса — того самого, что всегда указывал ей путь, настраиваясь на простейшие истины этого мира, — безумно вращалась в поисках точки опоры, но Альма никак не могла найти оправдания своей жизни.

Ее мать была мертва. Ее отец был мертв. Ее муж — был ли он им или не был — был мертв. Ее сестра Пруденс превратила свою жизнь в ад ради Альмы, но никому от этого не было пользы. Жизнь Джорджа Хоукса была полной трагедией. Ретта Сноу превратилась в несчастную полоумную развалину. Ханнеке де Гроот — последняя из оставшихся в живых, кого Альма любила и кем восхищалась, — не испытывала к Альме никакого уважения. И неудивительно.

Сидя в своем кабинете, Альма Уиттакер заставила себя честно задуматься о своей жизни. Ей был пятьдесят один год; она была умна и здорова, сильна, как мул, образованна, как иезуит, богата, как английский пэр. Красотой она не отличалась, спору нет, но большинство зубов были при ней и у нее не было ни одного недуга. Да в остальном жаловаться было не на что. С рождения Альма жила в роскоши. У нее не было мужа, но не было и детей или родителей, нуждавшихся в уходе. Она была способной, целеустремленной, старательной и (как ей всегда казалось, хотя теперь она уже в этом сомневалась) отважной. В ее голове витали самые смелые идеи, с которыми выступили ученые и изобретатели в этом столетии, а в гостиной «Белых акров» ей довелось познакомиться с величайшими умами эпохи. Ей принадлежала библиотека, способная заставить рыдать от зависти самих Медичи, и она прочла ее всю, и даже не раз.

И чего же достигла в жизни Альма Уиттакер, имея все это в своем распоряжении? Она была автором двух заумных книг о бриологии — книг, которые, надо сказать, не наделали в мире особой шумихи, — а теперь трудилась над третьей. Ни минуты в своей жизни она не посвятила кому-то еще, за исключением своего обожаемого капризного отца. Она была девственницей, вдовой, сиротой, богатой наследницей, немолодой женщиной — и полной дурой.

Она считала, что много знает, но не знала ничего.

Она ничего не знала о сестре.

Ничего не знала о самопожертвовании.

Ничего не знала о мужчине, за которого вышла замуж.

Ничего не знала о невидимых силах, контролировавших всю ее жизнь.

Она всегда считала себя женщиной, преисполненной достоинства и житейской мудрости, но на самом деле была всего лишь эгоистичной наследницей громадного состояния, да и к тому же уже далеко не первой свежести, которая никогда в жизни не рисковала ничем, что было ей дорого, и ни разу даже не уезжала из Филадельфии дальше Трентона в штате Нью-Джерси, где находился приют для душевнобольных.

Этот жалкий итог мог бы показаться Альме невыносимым, но по какой-то причине этого не случилось. Как ни странно, Альма испытала облегчение. Ее дыхание замедлилось. Компас, устав, прекратил вращаться. Она тихо сидела, опустив руки на колени. Она позволила себе свыкнуться с этой новой правдой, не отрицая ее и не противясь ей ни в коей мере.

На следующее утро Альма одна поехала в приемную старого адвоката своего отца и провела там девять часов, составляя новое завещание, формулируя свои условия и отметая все его возражения. Адвокат не одобрил ее действия. Она не стала слушать ни единого его слова. Альма одна была вправе принимать решения, и они оба это понимали.

Завершив это дело, Альма села на лошадь и отправилась на Тридцать девятую улицу, где жила ее сестра Пруденс. К тому времени уже настал вечер, и в доме Диксонов заканчивали ужинать.

— Выйди со мной прогуляться, — попросила Альма Пруденс.

Если ту и удивил внезапный визит сестры, то она не подала виду.

Две женщины зашагали по Честнат-стрит, вежливо взявшись под руки.

— Как тебе известно, — начала Альма, — недавно скончался наш отец.

— Да, — отвечала Пруденс.

— Благодарю тебя за письмо с соболезнованиями, которое ты прислала.

— Не стоит благодарности, — сказала Пруденс.

На похороны она не приехала. Никто от нее этого и не ждал.

— Все утро я провела у адвоката, — продолжала Альма. — Мы просматривали завещание. Я обнаружила в нем много удивительного.

— Прежде чем ты договоришь, — прервала ее Пруденс, — должна сказать тебе, что совесть не позволит мне принять деньги от нашего покойного отца. Между нами возникли разногласия, исправить которые я не смогла, да и не пожелала, и с моей стороны было бы неэтично воспользоваться его великодушием теперь, когда его не стало.

— Тебе не о чем беспокоиться, — проговорила Альма, остановившись и повернувшись лицом к сестре. — Тебе он не оставил ничего.

Пруденс, как всегда безукоризненно владевшая собой, никак не отреагировала. Она лишь сказала:

— Тогда все просто.

— Нет, Пруденс, — отвечала Альма, взяв сестру за руку. — Все совсем не просто. То, что сделал отец, поистине удивительно, и я хочу, чтобы ты внимательно меня выслушала. Он завещал «Белые акры» и большую часть своего состояния Обществу аболиционистов Филадельфии.

Пруденс по-прежнему никак не реагировала и ничего не отвечала. Боже, ну и выдержка, подумала Альма, которой почти захотелось склониться в восхищении перед удивительной сдержанностью сестры. Беатрикс бы ею гордилась.

Альма продолжала:

— Но в завещании был один дополнительный пункт. Отец распорядился, что поместье достанется аболиционистам лишь в том случае, если в «Белых акрах» расположится школа для негритянских девочек, а ты, Пруденс, станешь ее директрисой.

Пруденс внимательно смотрела на Альму, будто выискивая в ее лице намек на обман. Но Альме не стоило труда сделать вид, что она говорит правду, ведь по документам все действительно было так — по крайней мере, теперь.

— Отец оставил длинное письмо, — продолжала Альма, — я могу в общих чертах передать его суть. Он написал, что понял, что он в жизни сделал не так много хорошего, хотя достиг процветания. Ему казалось, что в обмен на свою редкостную удачу он не предложил этому миру ничего стоящего. И решил, что для того, чтобы «Белые акры» в будущем стали местом, где творятся добрые дела, лучшего человека, чем ты, не найти.

— Он так и написал? — спросила Пруденс, спокойная, как всегда. — Слово в слово, Альма? Наш отец, Генри Уиттакер, писал о добрых делах?

— Он именно так и написал, — кивнула Альма. — Все документы и инструкции уже составлены. Если же ты не примешь эти условия — не возьмешь на себя руководство школой для девочек в «Белых акрах», как задумал отец, — тогда все деньги и имущество просто достанутся нам с тобой, и нам придется продавать дом или делить наследство каким-то иным образом. Если случится так, жаль, что желание отца не будет выполнено.

Пруденс снова пристально взглянула Альме в глаза.

— Я тебе не верю, — наконец произнесла она.

— А это и не нужно, — ответила Альма. — Но правда в том, что все именно так и есть. Ханнеке останется в поместье и будет главной над слугами; она поможет тебе постепенно взять на себя обязанности управляющей «Белыми акрами». Отец оставил ей щедрую пенсию, но я знаю, что ей хотелось бы остаться в «Белых акрах» и помочь тебе. Она очень любит тебя и предпочитает быть при деле. Цветоводы и садовники тоже останутся — «Белые акры» теперь станут центром садоводства и агрономии. Библиотека останется нетронутой и будет использоваться для учебных целей. Мистер Дик Янси продолжит заведовать делами отца за границей; ему же достанется доля Уиттакеров в фармацевтической компании, вся прибыль от которой теперь будет поступать на нужды школы, жалованье рабочим и дела аболиционистского общества. Ты меня поняла?

Пруденс не ответила.

Альма продолжала:

— Да, и есть еще один пункт. Отец выделил щедрое содержание на оплату расходов по проживанию нашей подруги Ретты в приюте «Керкбрайд» до конца ее дней, чтобы Джорджу Хоуксу не пришлось нести на себе бремя заботы о ней.

Теперь Пруденс, кажется, с трудом контролировала себя. Ее глаза стали влажными, как и ладонь в руках Альмы.

— Можешь говорить что угодно, — наконец вымолвила Пруденс, — но ничто не убедит меня в том, что все это — воля нашего отца.

Но Альма по-прежнему стояла на своем:

— Зря это тебя так удивляет. Сама знаешь, что Генри Уиттакер был человеком непредсказуемым. И увидишь, Пруденс, документы на имущество и акты передачи составлены вполне недвусмысленно и юридически грамотно.

— Мне прекрасно известно, Альма, что ты сама располагаешь возможностью составлять юридические документы.

— Но ты же давно меня знаешь, Пруденс. Разве делала я хоть раз в жизни что-нибудь, кроме того, что позволял или приказывал мне отец? Сама подумай, Пруденс! Разве делала?

С этими словами Пруденс отвернулась. Ее лицо сморщилось, ее знаменитая выдержка отказала, и женщина зарыдала. Альма обняла сестру — свою удивительную, храбрую, совсем незнакомую сестру, — и так они долго стояли на разбитом тротуаре Честнат-стрит, молча обнявшись, пока Пруденс горько плакала.

Наконец Пруденс отстранилась и утерла глаза.

— А что он оставил тебе, Альма? — дрожащим голосом спросила она. — Что наш донельзя великодушный отец оставил тебе в этом порыве внезапной благотворительности?

— Пусть это тебя сейчас не тревожит, Пруденс. Он меня не обделил. Оставил мне достаточно, чтобы я никогда ни в чем не нуждалась.

— Но что именно он тебе оставил? Ты должна мне сказать.

— Немного денег, — отвечала Альма, — и каретный флигель — точнее, все, что в нем.

— И ты всю жизнь теперь должна жить во флигеле? — спросила Пруденс, потрясенная и растерянная, снова сжав руку Альмы.

— Нет, моя дорогая. Я никогда больше не буду жить в «Белых акрах» и даже близко от них. Теперь все это твоя забота. Но мои книги и вещи пусть останутся во флигеле, а я тем временем уеду ненадолго. Предполагаю, что я пришлю за всем необходимым, когда где-нибудь устроюсь.

— Но куда ты уезжаешь?

Альма рассмеялась, не в силах сдержаться:

— Ох, Пруденс, если я скажу тебе, ты решишь, что я сошла с ума!

^{Artocarpus incisa.}

Альма Уиттакер отплыла на Таити в ноябре 1851 года, третьего дня.

В Лондоне для Всемирной выставки только что возвели Хрустальный дворец. В Парижской обсерватории установили маятник Фуко. Йосемитскую долину впервые увидели глаза белого человека. Через Атлантический океан тянули подводный телеграфный кабель. Джон Джеймс Одюбон умер от старости; Ричард Оуэн недавно получил медаль Копли[52] за свои труды в области палеонтологии; в Пенсильвании восемь женщин-врачей получили дипломы женского медицинского колледжа, став его первым выпуском, а Альма Уиттакер, которой тогда был пятьдесят один год, находилась на борту китобойного судна, направлявшегося в Южные моря, в качестве пассажира.

Она отправилась в путь, не взяв с собой ни горничной, ни компаньонки, ни проводника. Ханнеке де Гроот зарыдала на ее плече, узнав новость об ее отъезде, но быстро пришла в себя и распорядилась сшить для Альмы практичный дорожный гардероб: несколько простых, скромных платьев из прочного льна с крепкими пуговицами (не слишком отличавшихся от тех, что всегда носила сама Ханнеке), которые Альма сама могла бы легко заштопать. Одетая в эти платья, Альма и сама становилась похожа на служанку, но они были очень удобны и не сковывали движений. Альма даже удивилась, почему всю жизнь не одевалась так. К подолу Ханнеке пришила тайные кармашки, куда можно было спрятать деньги и другие ценные вещи.

— Ты всегда была так добра ко мне, — сказала Альма Ханнеке, увидев эти платья.

— Что ж, я буду по тебе скучать, — отвечала Ханнеке, — а когда уедешь, снова буду плакать, но признай же, дитя, мы обе уже слишком стары для больших перемен.

Пруденс подарила Альме на память браслет, сплетенный из прядей ее собственных волос (таких же, как прежде, прекрасных) и волос Ханнеке (напоминающих по цвету сталь). Женщина сама закрепила браслет на запястье сестры, и та пообещала никогда его не снимать.

— Более драгоценного подарка я и представить не могу, — дрогнувшим голосом произнесла Альма, и слова эти шли от чистого сердца.

Приняв решение отправиться на Таити, Альма сразу же написала преподобному Фрэнсису Уэллсу, миссионеру из залива Матавай, сообщив о том, что приедет и останется на неопределенный срок. Она знала, что, вполне возможно, случится так, что она прибудет в Папеэте раньше своего письма, но поделать тут было ничего нельзя. Альма должна была уплыть еще до того, как филадельфийская гавань покроется льдом. Ей не хотелось затягивать ожидание, ведь в таком случае она могла и передумать. Она могла лишь надеяться на то, что по прибытии на Таити ей будет где остановиться.

Три недели ушло на сборы. Альма точно знала, что нужно взять с собой, ведь не один десяток лет ей приходилось самой разъяснять ботаникам-коллекционерам, какие вещи необходимы для того, чтобы путешествие прошло безопасно и с пользой. Итак, она положила в багаж мышьяковое мыло, сапожный воск, бечевку, камфару, щипцы, пробку, коробочки для насекомых, пресс для гербария, несколько непромокаемых мешочков из индийского каучука, две дюжины карандашей, три пузырька черных чернил, жестяную коробочку с акварельными красками, кисточки, булавки, сетки, линзы, мастику, медную проволоку, маленькие скальпели, фланелевые тряпки, шелковую нить, аптечку и двадцать пять стопок бумаги (промокательной, писчей и простой коричневой). Она хотела также взять пистолет, но, поскольку не умела из него стрелять, решила, что придется довольствоваться скальпелем, используя его на близком расстоянии. Все это она бережно упаковала в сухой мох, как всегда поступали все уважающие себя первооткрыватели.

Готовясь к отплытию, Альма слышала голос своего отца, вспоминая все те моменты, когда писала под его диктовку или слышала, как он дает указания молодым ботаникам, собиравшимся отплыть в далекие края. «Будьте настороже и смотрите в оба, — говорил Генри. — Убедитесь, что, кроме вас, в экспедиции есть еще хотя бы один человек, который сможет написать или прочесть письмо. Понадобится найти воду — идите туда, куда пойдет собака. Будете голодать — ешьте насекомых, прежде чем тратить силы на охоту. Все, что ест птица, может есть и человек. Худшая опасность для вас — не змеи, не львы и не каннибалы; худшая опасность — нарывы на ногах, беспечность и усталость. Разборчиво пишите дневники и составляйте карты; если умрете, пусть будущим путешественникам пригодятся ваши записки. В чрезвычайном случае можно писать и кровью».

Альма знала, что в тропиках нужно носить светлое, чтобы не было жарко; что, если втереть в платье мыльную пену и оставить высохнуть на ночь, одежда станет водонепроницаемой; что непосредственно на теле нужно носить фланелевое белье; что ее встретят с благодарностью, если она привезет подарки миссионерам (свежие газеты, семена овощей, хинин, короткие топорики и стеклянные бутылки) и туземцам (хлопок с ярким рисунком, пуговицы, зеркала и ленты). Она упаковала один из своих драгоценных микроскопов — тот, что поменьше, — хотя и ужасно боялась, что он не переживет путешествия, взяла с собой блестящий новенький хронометр и маленький дорожный термометр.

Все это Альма разложила по сундукам и деревянным ящикам, которые сложила небольшой пирамидкой у входа в каретный флигель. Увидев вещи, необходимые ей для жизни, сложенные в небольшую кучку, Альмы испытала прилив паники. Как она выживет, имея так мало? Что станет делать без своей библиотеки? Как поступит, если под рукой не окажется ее гербария? Каково это будет — не получать каждый день почту, а ждать порой по полгода, чтобы узнать новости о родных или о происходящем в мире науки? Что, если корабль пойдет на дно и все эти необходимые вещи будут утеряны? Что она будет делать, не имея практически ничего? Альма вдруг прониклась симпатией ко всем тем молодым людям, кого отправляла в ботанические экспедиции в прошлом, — какой страх и какие сомнения они, должно быть испытывали, хотя старались казаться уверенными в себе! О некоторых из них она никогда больше ничего не слышала.

Все приготовления и сборы Альмы были направлены на то, чтобы создать впечатление, будто она — странствующий ботаник, однако на самом деле она ехала на Таити вовсе не на поиски редких видов растений. Истинная цель ее путешествия становилась ясна при взгляде на один любопытный предмет, спрятанный на дне одного из больших ящиков: она брала с собой кожаный портфель Амброуза, туго стянутый пряжками и набитый рисунками с изображением обнаженного таитянского мальчика. Она собиралась найти этого юношу (которого мысленно прозвала Мальчиком, с большой буквы) и была уверена, что сможет его найти. Она намеревалась искать его по всему острову, если потребуется; искать его как ботаник, точно он был редкой орхидеей. Она знала, что узнает его, как только увидит. Это лицо она не забудет до конца своих дней. В конце концов, Амброуз был блестящим художником и изобразил юношу отчетливо, как наяву. Амброуз словно оставил ей карту, и она теперь шла по ней.

Она не знала, что станет делать с Мальчиком, когда найдет его. Но знала, что непременно его отыщет.

Альма села на поезд до Бостона, провела три ночи в недорогой гостинице близ гавани (там все пропахло джином, табаком и потом бывших постояльцев) и оттуда двинулась в путь. Ее корабль назывался «Эллиот». Это было стодвадцатифутовое китобойное судно, широкое и увесистое, как старая кобыла; уже в двенадцатый раз с года постройки оно направлялось к Маркизским островам. За кругленькую сумму капитан согласился сделать крюк в восемьсот пятьдесят миль и доставить Альму на Таити.

Капитаном судна был мистер Терранс родом из Нантакета. Это был моряк, пользовавшийся большим уважением Дика Янси, последний и раздобыл Альме место на этом корабле. Если верить обещаниям Дика Янси, мистер Терранс был суров, как и положено капитану, и умел добиться послушания своей команды лучше других. Терранс прославился не осторожностью, а отвагой (и был известен тем, что в шторм поднимал паруса, а не спускал, надеясь, что ветер придаст ему скорости), но он был набожным человеком и трезвенником, стремившимся в плавании сохранять твердый моральный настрой. Дик Янси доверял ему и путешествовал с ним много раз. Вечно торопившийся Дик Янси предпочитал капитанов, которые вели суда быстро и бесстрашно — а Терранс был как раз из таких.

Раньше Альма никогда не была на корабле. Точнее, на кораблях-то она бывала много раз, когда ездила с отцом в доки в Филадельфии и инспектировала прибывающий груз, но чтобы плавать, никогда не плавала. Когда «Эллиот» покинул место своей стоянки, она стояла на палубе, и сердце ее колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Альма смотрела, как перед ней проплыли последние высокие мачты в доках, а потом с головокружительной быстротой оказались вдруг у нее за спиной. И вот она уже рассекала великую Бостонскую гавань, а позади покачивались на волнах маленькие рыболовецкие суденышки. Когда же солнце начало клониться к закату, Альма Уиттакер впервые в жизни вышла в открытый океан.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы обеспечить ваш комфорт в этом плавании, — поклялся капитан Терранс Альме, когда она впервые ступила на борт.

Она ценила его заботу, но вскоре стало ясно, что какой-то особый комфорт в этом плавании обеспечить попросту невозможно. Ее каюта, располагавшаяся по соседству с капитанской, была маленькой и темной, а пахло там сточными водами. Питьевая вода воняла тиной. Корабль вез мулов в Новый Орлеан, и животные беспрестанно мычали. Пища была невкусной и сильно крепила (на завтрак — репа и соленые бисквиты, на ужин — сушеная говядина и лук), а погода в лучшем случае была непредсказуемой. Альме казалось, что в первые три недели плавания она не видела солнца ни разу. Сразу же задули сильные, порывистые ветра, из-за них билась посуда, а матросы сплошь и рядом ходили в синяках. Иногда ей приходилось привязывать себя к капитанскому столу, чтобы съесть свой убогий ужин. Но Альма не жаловалась.

На борту больше не было женщин; не было там и образованных мужчин. Матросы до поздней ночи играли в карты; они смеялись, кричали и не давали ей спать. Иногда мужчины устраивали танцы на палубе прямо над ее головой и плясали, как одержимые бесами, до тех пор, пока капитан Терранс не начинал грозиться переломать им скрипки, если они не прекратят. Кроме Альмы, пассажиров было двое: котельщик, направлявшийся в Вальпараисо,[53] и немногословный торговец жемчугом, плывший, как и Альма, на Таити.

Народ на борту «Эллиота» собрался совершенно дикий. У берегов Северной Каролины один моряк поймал ястреба, отрезал ему крылья и забавы ради смотрел, как тот скачет по палубе. Альме это показалось отвратительным, но она ничего не сказала. На следующий день ошалевшие от скуки матросы устроили свадьбу двух мулов, нарядив скотину в праздничные бумажные воротнички по такому случаю. Крик и улюлюканье стояли невообразимые. Капитан закрыл на все глаза — ему эта забава показалась безобидной (возможно, потому, подумала Альма, что свадьба проходила по христианским канонам). Альма в жизни не видела ничего подобного.

Ей не с кем было обсуждать серьезные темы, вот она и перестала их обсуждать. Она решила не унывать и общаться со всеми запросто. Поклялась не наживать врагов. В плавании предстояло пробыть от пяти до семи месяцев, и эта стратегия казалась разумной. Альма даже позволила себе смеяться над шутками матросов, если те были не слишком похабными. Она не боялась, что ей причинят вред: капитан Терранс не позволил бы никому слишком с ней фамильярничать, к тому же Альма не вызывала у мужчин никакого интереса. (Ее это не удивляло. Если она в девятнадцать лет не вызывала интереса у мужчин, с какой стати кому-то обращать на нее внимание в пятьдесят один год?)

Ее ближайшим спутником стала маленькая ручная обезьянка капитана Терранса. Звали ее Малыш Ник, и она часами могла сидеть с Альмой, тихонько перебирая ручонками складки ее одежды и вечно выискивая что-то новое и необычное. Малыш Ник был очень умной обезьянкой. Больше всего его занимал плетеный волосяной браслет, который Альма носила на запястье. Он все время удивлялся, почему на другой ее руке нет такого же, и каждое утро проверял, не появился ли он вдруг, как будто надеялся, что браслет мог вырасти там за ночь. Но, не увидев ничего, вздыхал и разочарованно смотрел на Альму, словно говоря: «Ну почему ты не можешь всего на один день стать симметричной?» Со временем Альма приучила Малыша Ника к нюхательному табаку. Он скромно брал одну понюшку, клал ее в ноздрю, аккуратно вдыхал и тут же засыпал у нее на коленях. Она не знала, что делала бы, не будь у нее такой компании.

Корабль обогнул мыс Флориды и сделал стоянку в Новом Орлеане, где высадили мулов. Прощание с ними никого не опечалило. В Новом Орлеане Альма видела необыкновенно красивый туман над озером Пончартрейн. Видела, как на причале ждут отправки тюки хлопка и бочки с сахаром. Видела пароходы, выстроившиеся в ряд, насколько хватало глаз, и ждущие отправки в Миссисипи. В Новом Орлеане ей пригодилось знание французского, хотя местные говорили со странным акцентом, сбивавшим ее с толку. Альма любовалась маленькими домиками и садами, усыпанными ракушками, с фигурно подстриженными кустами; восхитительные наряды дам поражали ее своим великолепием. Она жалела, что у нее так мало времени, чтобы все осмотреть, но скоро ей было велено возвращаться на корабль.

«Эллиот» двинулся дальше вдоль мексиканского побережья. На корабле разразилась эпидемия лихорадки. Заражения не избежал почти никто. На борту был никчемный докторишка (он заверил матросов в том, что нет ничего страшного, если кишечник не опорожняется уже несколько недель), и вскоре Альме пришлось раздавать лекарства из своего драгоценного запаса слабительных и рвотных. Как от медицинской сестры от нее было немного проку, зато она была хорошим фармацевтом, и ее помощь привлекла к ней небольшую группу поклонников-мужчин.

Вскоре Альма и сама заболела и вынуждена была слечь. Ухаживать за ней было некому. В бреду ей являлись туманные видения и страхи — яркие, как наяву. Однажды ночью послышался голос, шепнувший на ухо: «Теперь ты дитя, а я мать». Она проснулась с криком, размахивая руками. Но в каюте никого не было. Голос говорил по-немецки. Почему именно по-немецки? Что все это значит? Остаток ночи Альма пролежала без сна, размышляя о слове «мать», по-немецки mutter; в языке алхимиков это слово означало также тигель.[54] Ей так хотелось с кем-то поговорить. Тогда она впервые пожалела, что отправилась в это путешествие.

Через день после Рождества лихорадка унесла жизнь одного из матросов. Его завернули в парусину, вложив внутрь пушечное ядро, и он тихо скользнул в морские глубины. Никто по нему не горевал — по крайней мере, на первый взгляд. Матросы устроили аукцион, распродав его вещи. К вечеру его как будто уже никогда не существовало. Альма представила, как они распродают ее вещи. Что они подумают о рисунках Амброуза? Но как знать? Возможно, эта сокровищница гомоэротизма кому-то из них показалась бы и ценной. Матросами кто только не становился. Альме ли было этого не знать?

А потом Альма выздоровела. Попутный ветер привел их в Рио-де-Жанейро, где Альма увидела португальские корабли, перевозившие рабов и направлявшиеся на север, к Кубе. Она видела прекрасные пляжи, где рыбаки рисковали своей жизнью, промышляя на плотах, хилых, как крыша курятника; огромные пальмы с веерообразными листьями, намного больше тех, что когда-либо росли в оранжереях в «Белых акрах»; женщин, которые не носили шляпок и курили сигары, расшагивая по улице; беженцев, коммерсантов, грязных креолов и учтивых негров, полудикарей и элегантных квартеронов;[55] мужчин, торгующих попугаями и ящерицами на мясо. Альма лакомилась апельсинами, лимонами и лаймами. Однажды съела столько манго, щедро поделившись ими с Малышом Ником, что у нее выступила сыпь. Альма ходила на скачки и танцевальные представления. Жила в отеле, принадлежавшем супругам с разным цветом кожи — впервые в жизни ей встретилась такая пара. (Женщина была бойкой, сноровистой негритянкой, которая все делала быстро; мужчина — белокожим и старым, этот не делал ничего.) Ни дня не проходило, чтобы Альма не видела мужчин, гнавших рабов по улицам Рио — людей в кандалах вели на продажу. Смотреть на это было невыносимо. Альме становилось тошно при мысли, что все эти годы она не обращала внимания на подобные зверства.

Корабль снова отправился в путь и поплыл к мысу Горн. У мыса погода сделалась столь суровой, что Альма, и без того завернутая в несколько слоев фланели и шерсти, добавила к своему гардеробу мужскую шинель и одолжила у матросов русскую ушанку. В таком облачении ее стало не отличить от мужчин на борту. Она видела горы Огненной Земли, но корабль не смог пристать — такая лютая стояла непогода. Они обошли мыс Горн, за чем последовали пятнадцать дней несчастий. Капитан настоял на том, чтобы идти с поднятыми парусами, и Альма с трудом понимала, как мачты выдерживают такую нагрузку. Корабль ложился сначала на один бок, потом на другой, и так без конца. Он словно кричал от боли; его несчастный деревянный остов колотили и хлестали волны.

— Пройдем, коль будет на то Божья воля, — упорствовал Терранс, отказываясь спускать паруса и пытаясь до темноты нагнать еще двадцать узлов.

— Но что, если кто-то погибнет? — спрашивала Альма, пытаясь перекричать ветер.

— Его похоронят в море, — кричал в ответ капитан и гнал корабль дальше.

После этого на сорок пять дней наступили лютые холода. Корабль атаковали бесконечные огромные волны. Иногда поднимался столь свирепый шторм, что даже старые матросы запевали псалмы, чтобы успокоиться. Другие сыпали проклятиями и бесновались, а были и те, кто молчал, как будто они были уже мертвы. Из-за шторма развалились клетки с курами, и на палубу высыпали цыплята. Однажды рея разлетелась на такие мелкие щепки, что ими впору было топить маленькую дровяную печку. На следующий день матросы попытались установить новую, но безуспешно. Одного сбила с ног волна; он упал в трюм и сломал ребра.

Все это время Альма жила, застыв в нерешительности между надеждой и страхом; она доверяла капитану, но при этом понимала, что может погибнуть в любой момент. Однако ни разу она не закричала от паники, не повысила голос в тревоге. Когда все закончилось и погода установилась, капитан Терранс сказал: «Вы настоящая дочь Нептуна, мисс Уиттакер», — и Альма подумала, что ни от кого еще не слышала такой приятной похвалы.

Наконец, в середине марта, они вошли в гавань Вальпараисо, где моряков ждало множество борделей, в которых они смогли удовлетворить свою любовную горячку, а Альма провела неделю в изучении этого живописного, красивого города. Портовый район был настоящим болотом и затапливался во время прилива, но дома на высоких холмах, окружающих гавань, были прекрасны. Альма гуляла по холмам целую неделю и почувствовала, что ноги ее снова окрепли. Американцев в Вальпараисо было не меньше, чем в Бостоне, и создавалось впечатление, что все они едут в Сан-Франциско искать золото. Альма объедалась грушами и вишнями. Видела религиозную процессию длиной в полмили — чествовали неизвестного ей святого, но она все равно пошла следом и дошла до громадного собора. Она читала газеты и отправила письма Пруденс и Ханнеке. А одним ясным прохладным днем взобралась на самую высокую точку в Вальпараисо и оттуда, в далекой, подернутой дымкой вышине, увидела заснеженные пики Анд. В душе ее зияла огромная рана оттого, что отца не было рядом.

Потом корабль снова снялся с места и вошел наконец в широкие воды Тихого океана. Потеплело. Матросы успокоились. Они отдраили палубу между досок, вычистив старую гниль и рвотные массы. Работали с песней. По утрам, когда работа кипела, корабль казался маленькой деревушкой. Альма уже привыкла к невозможности побыть в одиночестве, и присутствие матросов теперь ее успокаивало. Они стали для нее своими, и она радовалась их компании. Матросы научили ее вязать узлы и петь хоровые матросские песни, а она прочищала им раны и вскрывала нарывы. Альма отведала мясо альбатроса, которого подстрелил молодой матрос. Однажды мимо них, качаясь на волнах, проплыл раздувшийся труп кита — вся его ворвань была уже срезана другими охотниками, — но живых китов они не видели.

Тихий океан был громаден и пустынен. Альма впервые поняла, почему у европейцев ушло так много времени на поиски Terra Australis — или любой другой суши — в этом огромном пространстве. Первые мореплаватели считали, что где-то здесь должен прятаться южный континент, такой же большой, как Европа. Им казалось, что если бы на Земле не существовало идеальной симметрии и в обоих полушариях не располагалось бы одинаковое количество суши, то, не удержав равновесия, Земля сошла бы с орбиты или улетела в космос. Но они были неправы. Здесь, внизу, не было почти ничего, кроме воды. И Южное полушарие скорее было противоположностью Европе: огромный водный континент, испещренный крошечными озерцами суши, отделенными друг от друга очень большими расстояниями.

Со всех сторон день за днем Альма видела водную пустыню, и та простиралась, насколько хватало воображения. Им по-прежнему не встретилось ни одного кита. Не видели они и птиц, зато видели шторма за сотню миль, и часто те ничего хорошего не предвещали. До начала шторма воздух был тих, но потом наполнялся горестным завыванием ветра.

В начале апреля их ждала тревожная перемена погоды. Небо на глазах почернело, поглотив свет. Воздух стал тяжелым, атмосфера — зловещей. Внезапная метаморфоза так встревожила капитана Терранса, что тот опустил паруса, все до единого, а вокруг тем временем засверкали молнии. Волны превратились в нависающие со всех сторон черные глыбы. Но потом гроза рассеялась так же быстро, как началась, и небо снова прояснилось. Однако вместо облегчения матросы закричали в ужасе — они заметили приближающийся смерч. Капитан велел Альме спуститься в каюту, но та не могла пошевельнуться — слишком уж это было потрясающее зрелище. Потом вновь раздался дикий вопль — матросы поняли, что корабль закружили целых три смерча, приблизившись на опасное расстояние. Альма же стояла как загипнотизированная. Один из вихрей подошел так близко, что стали видны длинные водяные нити, поднимающиеся из океана в небо широченной спиральной колонной. Это было самое величественное зрелище, которое ей доводилось видеть, самое пугающее и внушающее священный трепет. Атмосферное давление так поднялось, что Альме казалось, будто у нее лопнут барабанные перепонки; дышать получалось с трудом. В течение следующих пяти минут она пребывала в таком благоговении, что не понимала даже, жива она или уже умерла. Она не знала, в каком мире оказалась. В тот момент Альма не сомневалась, что ее время пришло. И, как ни странно, она не возражала. Она никого не хотела видеть. Ни о чем не жалела. Она лишь стояла, охваченная изумлением и готовая ко всему, что могло произойти.

Когда смерч наконец унесся прочь и в море снова стало спокойно, Альма поняла, что это происшествие было самым счастливым моментом во всей ее жизни.

Корабль поплыл дальше.

Южнее лежала ледяная Антарктика, далекая и безжизненная. Севернее не было ничего — по крайней мере, так уверяли скучающие матросы. А сейчас корабль продолжал плыть на запад. Альма с тоской думала о том, как приятно было бы прогуляться по улице, скучала по запаху земли. Поскольку вокруг не было растений для изучения, она попросила матросов достать ей из моря водоросли. Альма плохо разбиралась в водорослях, зато хорошо знала, как отличить один вид от другого, и вскоре поняла, что у одних корни собраны в клубки, а у других — в пучки. Поверхность одних была рельефной, других — гладкой. Она размышляла над тем, как сохранить водоросли для изучения, чтобы они не превратились в никчемные черные ошметки. Ей так это толком и не удалось, зато стало чем заняться. Альма также, к радости своей, узнала, что моряки оборачивали наконечники гарпунов пучками сухого мха; так у нее вновь появился предмет для изучения.

Со временем Альма прониклась к матросам глубочайшим восхищением. Она представить не могла, как им удавалось так долго находиться вдали от суши и ее привычных благ. Как они сохраняли рассудок? Океан внушал ей и благоговение, и беспокойство. Ничто и никогда не влияло на нее так сильно. Океан казался ей материей в чистейшем своем проявлении, величайшей из тайн. Однажды ночью они проплыли сквозь алмазное поле фосфоресцирующей воды. Продвигаясь вперед, корабль приводил в движение странные молекулы зелено-фиолетового света, и казалось, будто за «Эллиотом» через весь океан тянется великолепный сияющий шлейф. Это было так прекрасно, что Альма удивилась, как это люди остаются на палубе и не бросаются в море, увлекаемые этим опьяняющим волшебством вниз, навстречу смерти.

В те ночи, когда ей не спалось, она ходила по палубе босиком, чтобы стопы огрубели перед приплытием на Таити. В спокойной воде глубоко отражались звезды, сиявшие как факелы. Небо над головой было таким же незнакомым, как и океан вокруг. Она видела лишь несколько созвездий, напоминавших о доме — Орион и Плеяды, — но Полярной звезды заметно не было, как и Большой Медведицы. Пропавшие с огромного небесного купола звезды заставляли ее чувствовать себя безнадежно потерянной. Но на небесах появились новые «сокровища». Теперь она могла увидеть большой Южный Крест, созвездие Близнецов и огромную расплескавшуюся по небу туманность Млечного Пути.

Ошеломленная видом созвездий, однажды ночью Альма сказала капитану Террансу:

— Nihil astra praeter vidit et undas.

— Что это означает? — спросил он.

— Это из од Горация, — отвечала она. — «Ничего не видно, кроме звезд и волн».

— Боюсь, я не знаю латыни, мисс Уиттакер, — извинился капитан. — Я не католик.

Один из старших матросов, долгие годы проживший в южной части Тихого океана, рассказал Альме, что, когда таитяне выбирают путеводную звезду и следуют ей в море, ее называют Авейа — так зовут их бога, указывающего путь. Но обычно, в повседневной жизни, звезды по-таитянски называются фетиа. Марс, к примеру, зовется фетиа ура — красная звезда. Утренняя звезда — фетиа ао, звезда света. Таитянцы — превосходные мореплаватели, с нескрываемым восхищением сообщил ей моряк. Они могут найти дорогу в безоблачную ночь, определяя путь лишь по течению воды. Им известно шестнадцать видов ветра.

— Мне всегда было интересно, не бывали ли они уже у нас на севере, прежде чем мы приплыли к ним на юг, — заметил он. — Приплывали ли они в Ливерпуль или Нантакет на своих каноэ? Они могли бы, хотите — верьте, хотите — нет. Могли бы подплыть к берегу ночью, поглядеть на нас, пока мы спали, и уплыть обратно, прежде чем их заметили. Не удивлюсь, если узнаю, что так оно и было.

Итак, теперь Альма знала несколько слов на таитянском. Знала, как будет звезда, красный и свет. Она попросила моряка научить ее еще нескольким словам. Он вспомнил, что мог, искренне желать помочь женщине, но, извинившись, заметил, что в основном знает морские термины и слова, что говорят мужчины красивым девушкам.

Китов они по-прежнему не видели.

Матросы были разочарованы. Они мучились от скуки, им не сиделось на месте. Капитан боялся обанкротиться. А матросы — по крайней мере те, с кем Альма подружилась, — жаждали продемонстрировать ей свои охотничьи умения.

— Вы в жизни не знали такого веселья, — описывали они китовую охоту.

Каждый день они искали китов. Альма тоже высматривала их. Но ей так и не довелось увидеть ни одного, потому что в июне 1852 года корабль пристал к берегам Таити. Матросы пошли в одну сторону, Альма — в другую, и больше о судне «Эллиот» она никогда не слышала.

Первым, что увидела Альма на Таити с палубы корабля, были крутые горные вершины, вырастающие прямо из моря и вонзающиеся в безоблачное голубое небо. Стояло чудесное ясное утро; она только что проснулась и вышла на палубу, чтобы обозреть мир вокруг себя. Но такого увидеть не ожидала. При взгляде на Таити у женщины перехватило дух. И поразила ее не красота острова, а его непохожесть на то, к чему она привыкла. Альма много лет слушала рассказы отца об этом острове и видела его на рисунках и картинах, но подумать не могла, что он окажется таким огромным, таким невероятным, таким неожиданным. Эти горы были совсем не то что мягкие пологие холмы Пенсильвании; это были дикие зеленые обрывы — ужасающе крутые, пугающе острые и ошеломляюще высокие. Здесь все было обряжено в кричащие зеленые одежды. До самых пляжей все буйствовало и цвело. Кокосовые пальмы, казалось, росли прямо из воды.

При виде всего этого Альме стало не по себе. Она очутилась здесь, в буквальном смысле посреди водной пустыни, в мертвой точке между Австралией и Перу, и в голове невольно возник вопрос: откуда здесь взяться острову? Таити казался сверхъестественно возникшим на громадных, бескрайних тихоокеанских просторах. Он был как призрачный, оплетенный зеленью собор, выросший из морской глубины без каких-либо на то причин. Она надеялась увидеть нечто вроде рая на Земле, ведь именно так всегда описывали Таити. Ожидала, что ее охватят восторг и преклонение перед красотой этого острова, словно она приплыла в Эдем. Разве не назвал Бугенвиль[56] Таити новой Китирой — La Noveau Cytherne — в честь острова, где родилась Афродита? Но первой реакцией Альмы — ее искренней реакцией — был страх перед этим местом. Этим ясным утром, в эту безоблачную погоду, когда перед ее глазами внезапно предстал этот утопический мир, единственное, что она ощутила, было чувство угрозы. Еще ни разу в жизни она не испытывала такого ужаса. Что чувствовал Амброуз? — подумала она. Ей не хотелось оставаться здесь одной.

Но куда еще ей было деться?

Старый неторопливый корабль спокойно вплыл в гавань Папеэте; не менее дюжины видов морских птиц петляли и кружили вокруг мачт быстрее, чем Альма успевала их считать. Альму и ее багаж выгрузили на большом, шумном, цветистом причале. Капитан Терранс — сама любезность — отправился искать для нее повозку, которая отвезла бы ее в миссионерский поселок в заливе Матавай.

После нескольких месяцев, проведенных в море, ноги Альмы ослабли и дрожали, и нервы чуть не подвели ее. Вокруг нее сновал самый разнообразный люд. Тут были матросы и морские офицеры, коммерсанты и человек в деревянных башмаках, который вполне мог бы быть купцом из Нидерландов. Она заметила двух китайских торговцев жемчугом; к ним тянулась длинная очередь. Увидела туземцев, туземцев-полукровок и людей Бог знает каких еще кровей. Грузного таитянина в тяжелом шерстяном матросском пальто, которое он явно выменял у британского моряка, но без штанов, на нем была лишь юбка из травы, а под пальто, к своему смущению, Альма увидела голую грудь. Она увидела по-разному одетых туземок. Те, что постарше, бесцеремонно выставляли грудь, в то время как женщины помоложе одевались в длинные простые платья, напоминавшие ночные сорочки; их волосы были заплетены в скромные косы. Эти женщины, должно быть, приняли христианство, решила Альма. Одна таитянка обернулась чем-то вроде скатерти; на ней были мужские кожаные ботинки, которые были ей велики на несколько размеров, она продавала незнакомые Альме фрукты. Еще Альма увидела фантастически одетого паренька в европейских брюках, надетых как пиджак, с короной из листьев на растрепанных волосах. Его вид казался ей совершенно невероятным, но больше никто на него не смотрел.

Туземцы были более рослыми, чем европейцы, к которым привыкла Альма. Некоторые женщины были почти такими же крупными, как и она сама. Мужчины были даже выше. Их кожа имела цвет отполированной меди. У некоторых мужчин были длинные волосы, и видом своим они внушали страх; у других волосы были короткие, и выглядели они цивилизованно.

Альма увидела, как к морякам подбежала стайка проституток, принявшихся бесцеремонно предлагать себя, стоило мужчинам лишь ступить на причал. У этих женщин были распущенные волосы, падавшие ниже талии блестящими черными волнами. Со спины все они выглядели одинаково. Но при взгляде на их лица разница в возрасте становилась очевидной. Альма видела, как они начали торговаться. Интересно, сколько стоят подобные услуги? И чем именно предлагают заняться эти женщины? И сколько длится эта процедура, а также где все это, собственно, происходит? А куда, интересно, отправляются моряки, желающие купить не женщин, а мальчиков? На причале подобными услугами, похоже, не торговали. Такие вещи, по всей видимости, происходили в более укромном месте.

Альма увидела младенцев и детей всех возрастов и мастей — в одежде и без, в воде и на суше, путавшихся под ногами и стоявших поодаль. Дети передвигались, как косяки рыб или стайки птиц; за каждым принятым решением следовала немедленная реакция большинства: а сейчас мы будем прыгать! а сейчас — бежать! а сейчас — выпрашивать милостыню! а сейчас — дразниться! Она увидела старика с воспаленной ногой, распухшей вдвое больше обычной толщины, и белесыми от катаракты глазами. Крошечные повозки, которые тянули самые печальные маленькие пони, которых только можно было вообразить. Свору маленьких пятнистых собак, сцепившихся в тени. Троих французских матросов, взявшихся под руки и затянувших похабную песню, пьяных, несмотря на ранний час. Вывеску бильярдной и — что удивительно — типографии. От твердой земли под ногами кружилась голова. Корабельная палуба в самый свирепый шторм теперь казалась ей более родной, чем этот странный меняющийся мир. Альме стало жарко на солнце.

Красивый черный петух заприметил Альму и направился к ней размеренным шагом, как посол, вышедший ее встречать. Он вышагивал с таким достоинством, что она не удивилась бы, увидев поперек его груди церемониальную ленту. Петух остановился прямо напротив нее с царственным видом. Альме казалось, что он вот-вот заговорит или потребует предъявить документы. Не зная, что еще сделать, она наклонилась и погладила птицу, как гладят собак. К ее изумлению, петух не воспротивился. Она погладила его еще, и он очень довольно закукарекал. Наконец он уселся у ее ног и распушил перья, устроившись на отдых по-королевски. Он вел себя так, будто их общение прошло в точности так, как он планировал. А Альму этот простой обмен любезностями почему-то успокоил. Спокойствие и дружеский настрой петуха позволили ей расслабиться.

А потом они вдвоем — женщина и птица — стали молча ждать на причале того, что случится дальше.

Семь миль отделяли Папеэте от залив Матавай. Альме стало так жаль несчастного пони, которому пришлось тащить на себе весь ее багаж, что она сошла с повозки и зашагала с ним рядом. Дорога была живописной, укрытой тенью ажурной листвы пальм и хлебных деревьев. Ландшафт казался Альме знакомым и вместе с тем удивительным. Многие виды пальм она знала по отцовским теплицам, но были и другие, загадочные и неизвестные, с ребристыми листьями и скользкой, похожей на кожу корой. Раньше Альма видела пальмы только в закрытой оранжерее, а тут вдруг поняла, что никогда прежде не слышала их и что звук ветра в их листве похож на шуршание шелка. Порой, когда порывы ветра усиливались, стволы деревьев скрипели, как старые двери. Все вокруг было очень шумным и очень живым. Что касается хлебных деревьев, то Альма и не представляла, что они окажутся такими величественными. Они напоминали большие вязы из ее родных краев: благородные, с блестящей листвой.

После долгих месяцев, проведенных в море, размять ноги было настоящим удовольствием. Возница — старый таитянин с покрытой пугающими татуировками спиной и тщательно намазанной маслом грудью — недоумевал, почему это Альма решила пойти пешком. Кажется, он боялся, что в таком случае ему не заплатят. Чтобы успокоить его, женщина попыталась заплатить ему на полпути к месту назначения. Это вызвало еще большую путаницу. Капитан Терранс заранее договорился о цене, но теперь таитянин, видимо, решил, что эта договоренность больше не действует. Альма предложила оплату американскими монетами, но возница попытался дать ей сдачу пригоршней грязных испанских пиастров и боливийских песо. Альма никак не могла взять в толк, каким образом он производит расчет в разной валюте, а потом поняла, что он просто решил обменять свои почерневшие старые монеты на ее новенькие и блестящие.

Ее высадили на тенистой кромке около банановой рощи, в самом центре миссионерского поселка на берегу залива Матавай. Возница сложил ее багаж в виде аккуратной пирамиды; ее пожитки теперь выглядели точно так же, как семь месяцев тому назад у каретного флигеля в «Белых акрах». Оставшись в одиночестве, Альма огляделась. Окружающая обстановка показалась ей довольно приятной, хотя она и не думала, что поселок окажется таким маленьким. Миссионерская церковь была неприметным невысоким строением с беленными известкой стенами и тростниковой крышей; вокруг стояло несколько хижин с такими же белыми стенами и крышами из тростника. По виду здесь жили всего несколько десятков человек, а то и меньше.

Поселок был построен на берегу маленькой речки, впадавшей прямо в море. Река пересекала пляж, который был длинным, имел форму полумесяца и состоял из плотного черного вулканического песка. Из-за цвета песка вода в заливе Матавай была не сверкающего бирюзового цвета, какой она обычно кажется в южных морях, — здесь берег омывали величественные, тяжелые, медленно накатывающие чернильные волны. Море у берега было спокойным, а примерно в трехстах ярдах виднелся риф. Даже с такого расстояния Альма слышала шум прибоя у далекого рифа. Зачерпнув горсть песка, она просеяла его сквозь пальцы. На цвет он был как сажа, но на ощупь — как теплый бархат, и пальцы она не испачкала.

— Залив Матавай, — вслух произнесла она.

Ей с трудом верилось, что она очутилась здесь. Ведь здесь побывали все великие первооткрыватели прошлого. Здесь были Уоллис, и Ванкувер, и Бугенвиль. Капитан Блай полгода стоял лагерем на этом самом пляже. Но самым впечатляющим, по мнению Альмы, было то, что именно здесь в 1769 году впервые высадился капитан Кук. Слева от Альмы, совсем близко, виднелся высокий мыс, откуда Кук наблюдал транзит Венеры — быстрое движение крошечного черного пятна по диску Солнца, явление, ради которого он и отправился на другой конец света. Тихая маленькая речушка, что текла справа от Альмы, когда-то стала последней в истории чертой, разделявшей британцев и таитян. После высадки Кука представители двух наций выстроились на ее противоположных берегах и провели несколько часов, разглядывая друг друга с тревогой и любопытством. Таитяне думали, что британцы приплыли с неба, а их огромные и внушительные корабли — мотус, острова, отколовшиеся от звезд. Англичане попытались определить, агрессивны ли таитяне, представляют ли они опасность. Таитянки подошли к самому краю берега и стали дразнить английских моряков игривыми и соблазнительными танцами. Капитан Кук решил, что опасности тут быть не может, и отпустил своих людей к женщинам. Матросы давали тем железные гвозди в обмен на сексуальные услуги. Женщины же брали гвозди и сажали их в землю, надеясь вырастить еще больше драгоценного железа, как обычно дерево выращивают из черенка.

Отца Альмы там не было — в той экспедиции он не участвовал. Генри Уиттакер приехал на Таити восемь лет спустя, в августе 1777 года, в составе третьей экспедиции Кука. К тому времени англичане и таитяне уже привыкли друг к другу и даже успели друг другу понравиться. Некоторых британских матросов ждали островные жены, а кое-кого и островные дети. Таитяне звали капитана Кука Тооте, так как не могли выговорить его имя. Потом еще много лет любой британец был у них Тооте. Альма знала все это из историй, которые рассказывал отец, историй, которые не вспоминала несколько десятков лет. Теперь она вспомнила всё. В юности ее отец купался в этой самой речке. Альма знала, что теперь миссионеры использовали ее для крещения.

Она не совсем понимала, что ей делать дальше. Вокруг не было ни души, лишь какой-то малыш в одиночестве играл в реке. Ему едва ли было больше трех лет, на нем не было ни клочка одежды, но он, кажется, ощущал себя вполне уверенно, плескаясь в воде без присмотра. Ей не хотелось оставлять свои пожитки, поэтому она просто села на свои коробки и стала ждать, когда кто-нибудь придет. Альме ужасно хотелось пить. С утра она была слишком взволнована и не позавтракала на корабле, поэтому вдобавок и проголодалась. Прошло много времени, и из одной из дальних хижин вышла дородная таитянка в длинном скромном платье и белой шляпке. В руках у нее была мотыга. Увидев Альму, она остановилась. Альма встала и разгладила юбку.

— Bonjour, — крикнула Альма. Таити теперь официально принадлежал Франции, и ей казалось, что лучше говорить по-французски.

Женщина лучезарно улыбнулась.

— Мы говорим по-английски! — прокричала она в ответ.

Альме хотелось подойти ближе, чтобы не нужно было перекрикиваться, но она чувствовала себя привязанной к своим вещам, хоть это было и глупо.

— Я ищу преподобного Фрэнсиса Уэллса! — прокричала она.

— Он сегодня в саду! — весело выкрикнула женщина в ответ и зашагала по своим делам по дороге, ведущей в Папеэте, снова оставив Альму одну с ее сундуками.

В саду? Неужели у них тут есть сад? Если и так, Альма не видела никаких признаков этого. Что же имела в виду эта женщина?

В последующие часы мимо Альмы и ее груды коробок и сундуков прошагали еще несколько таитян. Все они были настроены приветливо, но ее присутствие ни у кого не вызвало особого любопытства, и никто не задержался надолго, чтобы с ней поговорить. И все сообщали ей одно и то же: преподобный Фрэнсис Уэллс на целый день ушел в сад. А когда же он вернется из сада? Этого никто не знал. Но все очень надеялись, что до темноты.

Альму окружила шайка мальчишек, затеявших дерзкую игру: они стали бросать камушки, целясь в ее сундуки, а иногда и в ноги, — пока их не прогнала тучная пожилая женщина с недовольным лицом и они не убежали играть на реку. День клонился к закату, и мимо Альмы прошагали несколько мужчин с удочками и вошли в море. Они по шею погрузились в тихие волны и забросили удочки. Альме невыносимо хотелось пить и есть. Но все же она не отваживалась уйти и оставить свои вещи без присмотра.

В тропиках темнеет быстро. За месяцы, проведенные в плавании, Альма успела это понять. Дети выскочили из речки и разбежались по домам. Альма смотрела, как солнце стремительно опускается над высокими пиками острова Мореа, лежавшего по ту сторону залива. Ее охватила паника. Где же она будет спать? Вокруг нее закружились москиты. Таитяне перестали ее замечать. Они занимались своими делами, точно она и ее багаж были грудой камней, валявшейся здесь всегда, с начала времен. Вечерние ласточки покинули кроны деревьев и вылетели на охоту. Свет заходящего солнца ослепительными бликами отскакивал с поверхности воды.

А потом Альма увидела что-то в океане — какой-то предмет, плывший к берегу. Это было каноэ из выдолбленного ствола дерева, маленькое и узкое. Она прикрыла глаза от отражающегося солнца и прищурилась, пытаясь разглядеть фигуры в лодке. Однако увидела всего одну фигуру, довольно энергично орудующую веслами. Каноэ подплыло к берегу с поразительной скоростью — как маленькая стрела, пущенная с идеально рассчитанной силой, — и из него выпрыгнул эльф. По крайней мере, такова была первая мысль Альмы: откуда здесь взяться эльфу? Но при ближайшем рассмотрении эльф оказался человеком, притом белым, с растрепанной копной снежно-белых волос и такой же белой развевающейся бородой. Он был маленьким, кривоногим и проворным и затащил каноэ на берег с удивительной для такого крошечного существа силой.

— Преподобный Уэллс? — с надеждой выкрикнула Альма, замахав руками самым неподобающим образом.

Человечек приблизился. Трудно было сказать, что в нем казалось более невероятным — миниатюрный рост или худоба. Он казался меньше Альмы вполовину, фигура у него была как у ребенка, притом тощего как скелет. Щеки ввалились, плечи были острыми и торчали под рубашкой. Штаны на узкой талии удерживались дважды обвязанной веревкой. Борода его отросла до середины груди. На нем были какие-то странные сандалии — видимо, тоже свитые из веревки. Шляпы не было, а лицо сильно загорело. Одежда представляла собой не совсем лохмотья, но что-то близкое к тому. Он был похож на сломанный маленький зонтик. На постаревшего жителя необитаемого острова, когда-то выброшенного на берег после кораблекрушения.

— Преподобный Уэллс? — снова спросила Альма уже не так уверенно.

Он подошел ближе.

Он взглянул на нее снизу вверх честными и ясными голубыми глазами — голову ему пришлось задрать очень высоко.

— Я преподобный Уэллс, — отвечал он. — По крайней мере, мне все еще кажется, что я — это он!

Он говорил с легким отрывистым акцентом какого-то из Британских островов.

— Преподобный Уэллс, меня зовут Альма Уиттакер. Надеюсь, вы получили мое письмо?

Он наклонил голову вбок, как птичка, с невозмутимым интересом:

— Письмо?

Значит, худшие ее опасения оправдались. Ее здесь никто не ждал. Она сделала глубокий вдох и попыталась понять, как лучше объясниться.

— Я приехала с визитом, преподобный Уэллс, а возможно, и задержусь на время, как вы, наверное, сами поняли. — Женщина несколько извиняющимся жестом обвела груду своих коробок. — Я интересуюсь ботаникой и хотела бы изучить местную растительность. Мне известно, что вы и сами натуралист. Приехала я из Филадельфии, из Соединенных Штатов. Я также намерена осмотреть плантацию ванили, принадлежащую моей семье. Моим отцом был Генри Уиттакер.

Мужчина поднял свои похожие на пух белые брови.

— Вашим отцом был Генри Уиттакер, вы сказали? — спросил он. — Неужели этот добрый человек покинул нас?

— Увы, это так, преподобный Уэллс. В прошлом году.

— Мне жаль это слышать. Да упокоится он в Царстве Господнем. Видите ли, я тоже работал на вашего отца в течение многих лет… в некотором роде. Я продал ему немало образцов, за которые он щедро наградил меня. Я никогда не встречался с вашим батюшкой, но сотрудничал с его посланником, мистером Янси. Он всегда был крайне великодушным и честным человеком, ваш добрый батюшка. Сколько раз за эти годы средства, полученные от Генри Уиттакера, помогали спасти этот маленький поселок! Мы не всегда можем рассчитывать на Лондонское миссионерское общество в такой глуши, видите ли. Но мистер Янси и мистер Уиттакер никогда нас не подводили. Скажите, знакомы ли вы с мистером Янси?

— Я хорошо его знаю, преподобный Уэллс. Я знала его всю свою жизнь. Он устроил мой приезд сюда.

— Конечно! Конечно же вы его знаете. Тогда вам известно, какой это добрый человек.

Альме никогда не пришло бы в голову назвать Дика Янси «добрым человеком» (если бы ей велели описать его, она бы скорее сказала, что он страшен внешне, но работу свою делает хорошо), но она все равно кивнула. Кроме того, она никогда прежде не слышала, чтобы о ее отце отзывались как о человеке щедром, честном или добром. Эта мысль была ей непривычна. Она вспомнила одного малого из Филадельфии, который однажды назвал отца хищным двуногим. Как удивился бы этот человек теперь, узнав, насколько высоко ценятся дела хищного двуногого здесь, в этой тихоокеанской глуши! Одна только мысль об этом заставила Альму улыбнуться.

— Я с радостью покажу вам плантацию ванили, — продолжил преподобный Уэллс. — С тех пор как нас покинул мистер Пайк, управление плантацией взял на себя туземец из нашей миссии. Вы знали Амброуза Пайка?

Сердце в груди у Альмы совершило пируэт, но ей удалось сохранить нейтральное выражение лица и ровный тон:

— Да, мы были немного знакомы. Я довольно активно участвовала в делах отца, преподобный Уэллс, и надо сказать, это мы с ним вдвоем приняли решение отправить мистера Пайка сюда, на Таити.

Еще несколько месяцев назад, до отъезда из Филадельфии, Альма решила, что не станет рассказывать никому на Таити о том, кем приходился ей Амброуз Пайк. Она проделала путь на корабле, путешествуя под именем «мисс Уиттакер» — пусть весь мир считает ее старой девой. В некотором роде, разумеется, она и была старой девой; это описание было не совсем ошибочным. Кто в своем уме счел бы ее брак с Амброузом браком? Вдобавок она и выглядела старой девой, и ощущала себя такой. Увы, ее легенда была самой убедительной, и она намеревалась пользоваться ею и дальше. Вообще-то, лгать ей не слишком нравилось, однако она приехала сюда с целью узнать историю Амброуза Пайка и сильно сомневалась в том, что кто-нибудь станет откровенничать с ней, узнав, что Амброуз был ее мужем. Если предположить, что он с почтением отнесся к ее просьбе и не рассказал об их браке никому (а она предполагала, что так и было, ведь по крайней мере в этом отношении он был человеком чести), она была уверена в том, что никто не сумеет заподозрить между ними связь, если не считать того, что мистер Пайк работал на ее отца. Что касается Альмы, то она была всего лишь путешествующим натуралистом и дочерью довольно известного импортера растений и фармацевтического магната; никто не должен усомниться в том, что она приехала на Таити ради собственного интереса — изучать мхи и проверить, как идут дела на семейной плантации ванили.

— Что ж, нам всем ужасно не хватает мистера Пайка, — проговорил преподобный Уэллс с милейшей улыбкой. — Вероятно, я тоскую по нему сильнее всех. Его кончина стала для нашего небольшого поселка настоящей трагедией. Жаль, что не все чужестранцы, которые приезжают сюда, подают столь хороший пример местным жителям, как мистер Пайк. Он был другом сиротам и падшим, врагом злобы и порока… и все такое прочее, да-да. И он был добрым человеком, наш мистер Пайк. Видите ли, я восхищался им, потому что чувствовал, что ему удалось показать туземцам, каким на самом деле должен быть истинный нрав христианина, ведь многим христианам продемонстрировать это никак не удается. Поведение многих приезжих христиан не всегда способствует улучшению репутации нашей профессии в глазах этого простого люда. Но мистер Пайк был образцом добродетели. Мало того, у него был талант заводить друзей среди туземцев, какой мне редко встречался у остальных. Видите ли, он со всеми говорил так по-простому, так великодушно; боюсь, не всегда и не у всех людей, приезжающих на этот остров издалека, получается так. Таити — рай, таящий множество опасностей, вы понимаете? Для тех, кто привык, если можно так выразиться, к более суровым моральным нормам европейского общества, этот остров и эти люди становятся искушением, перед которым трудно устоять. И чужестранцы пользуются этим, понимаете? Даже некоторые миссионеры, как ни тяжело мне об этом говорить, порой эксплуатируют этот народ, а люди эти невинны, как дети, хотя с помощью Господа нашего мы и пытаемся научить их быть более проницательными. Но мистер Пайк был человеком совсем другого рода — он не стал бы этим пользоваться, понимаете?

Альма была ошеломлена. Это была самая поразительная приветственная речь, которую она когда-либо слышала (за исключением, пожалуй, того первого раза, когда она встретила Ретту Сноу). Преподобный Уэллс даже не расспросил Альму Уиттакер о том, зачем она притащилась из самой Филадельфии, чтобы рассиживать посреди миссионерского поселка на груде коробок и сундуков, а сразу принялся рассуждать об Амброузе Пайке! Она такого не ожидала. Не ожидала и того, что ее супруга, чей портфель был полон тайных рисунков, начнут столь пылко расхваливать как образец морали. Услышанное ее слегка огорошило.

— Да, преподобный Уэллс, — только и сумела вымолвить Альма.

Видимо, не заметив ее замешательства, преподобный Уэллс продолжал:

— Мало того, видите ли, я полюбил мистера Пайка как самого дорогого друга. Вы и представить не можете, как утешает душу общество умного собеседника в таком уединенном месте. Поистине я готов пройти много миль, чтобы вновь увидеть его лицо или снова по-дружески пожать ему руку, коль такое было бы возможно, но чуда, подобного этому, никогда не случится, доколе я жив, видите ли, ибо мистера Пайка призвали домой, на небо, мисс Уиттакер, а мы с вами остались здесь.

— Да, преподобный Уэллс, — повторила Альма. Что еще она могла сказать?

— Можете звать меня брат Уэллс, — заметил он. — А мне позволите ли называть вас сестрой Уиттакер?

— Конечно, брат Уэллс, — отвечала она.

— Можете составить нам компанию во время вечерней молитвы, сестра Уиттакер. Правда, нам нужно поторопиться. Сегодня вечером мы начнем позднее обычного — я весь день был в коралловом саду и совсем потерял счет времени.

А, подумала Альма, в коралловом саду! Ну конечно же! Он весь день был в море, на коралловых рифах, а вовсе не трудился в саду.

— Благодарю вас, — промолвила Альма. Она снова взглянула на свой багаж и засомневалась. — Хочу спросить: где можно на время оставить свои вещи, чтобы те были в сохранности? В своем письме, брат Уэллс, я просила разрешения пожить некоторое время в поселке. Видите ли, я изучаю мхи и надеялась исследовать остров… — Она не договорила: от взгляда ясных и искренних голубых глаз этого человека ей становилось не по себе.

— Ну разумеется! — ответил преподобный.

Альма ждала, что он что-нибудь добавит, но он молчал. Надо же, он совсем не подозрителен! Ее приезд ничуть его не встревожил, будто эта встреча была запланирована еще десять лет назад.

— У меня достаточно денег, — не к месту добавила Альма, — и я могла бы предложить их миссии в обмен на жилье…

— Ну разумеется! — прощебетал преподобный те же слова.

— Я еще не решила, надолго ли останусь… И постараюсь не докучать вам… На особый комфорт я не рассчитываю… — Альма снова замолкла. Она отвечала на вопросы, которых он не задавал.

Со временем Альме предстояло узнать, что преподобный Уэллс никогда и никого ни о чем не расспрашивал, но в данный момент от этого ей было не по себе.

— Ну разумеется! — воскликнул он в третий раз. — Теперь же составьте нам компанию во время вечерней молитвы, сестра Уиттакер.

— Конечно, — согласилась Альма, покорившись.

Преподобный увел ее прочь от груды багажа — от всего, что ей принадлежало и имело для нее ценность, — и зашагал по направлению к церкви. Ей оставалось лишь последовать за ним.

Церковь была не более двадцати футов в длину. Внутри стояли ряды простых скамеек, а стены были выкрашены известью и сияли белизной. Зал тускло освещали четыре фонаря с китовым жиром. Альма насчитала восемнадцать прихожан; все были таитянами. Здесь было одиннадцать женщин и восемь мужчин. Она вгляделась в лица мужчин, насколько это представлялось возможным (Альма не хотела, чтобы ее сочли невежливой). Мальчика с рисунков Амброуза среди них не было. Мужчины были в простых брюках и рубашках европейского кроя, а женщины — в длинных, свободных платьях-ночнушках, встречавшихся Альме повсюду с тех пор, как она приехала. Большинство из них были в капорах, но одна — Альма узнала в ней суровую леди, прогнавшую мальчишек, — щеголяла в широкополой соломенной шляпе, украшенной затейливым сооружением из живых цветов.

Затем последовала самая необычная религиозная служба, которую когда-либо доводилось видеть Альме, да и к тому же самая короткая. Сперва прихожане спели гимн на таитянском. Музыка для слуха Альмы звучала странно — нестройно и резко, с наслоением голосов по принципу, оставшемуся для нее непонятным. Из музыкальных инструментов был лишь один барабан, на котором играл мальчик лет четырнадцати; он отбивал ритм, не вязавшийся со словами — или, по крайней мере, так казалось Альме. Сборника гимнов ни у кого в руках не было. Женские голоса пронзительно возвышались над мужским пением. Она не могла уловить мелодию этой странной музыки. Все пыталась расслышать знакомые слова (Иисус, Христос, Бог, Отец, Иегова), но не слышала и намека на узнаваемое звучание. Сидя в тишине, когда вокруг женщины пели так громко, Альма испытывала смущение. Она не могла принять участие в этом действе.

Альма думала, что по окончании пения преподобный Уэллс прочтет проповедь, но тот остался сидеть, склонив голову в молитве. Он даже не поднял глаза, когда грузная таитянка с цветами на голове встала и подошла к простой кафедре. Женщина зачитала короткий отрывок из Евангелия от Матфея. Альма поразилась, что та умела читать, да еще по-английски. Хотя Альма была не из тех, кто привык молиться, знакомые слова ее успокаивали. Блаженны нищие, кроткие, милостивые, чистые сердцем; блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать. Блаженны, блаженны, блаженны… Так много благословений, раздаваемых столь щедро.

Потом женщина закрыла Библию и, по-прежнему говоря по-английски, произнесла короткую, громкую и весьма любопытную проповедь.

— Мы рождаемся! — выкрикнула она. — Ползаем! Ходим! Плаваем! Трудимся! Рождаем детей! Старимся! Ходим с палкой! Но лишь в Господе нашем обретаем мир!

— Мир! — повторили собравшиеся.

— Если бы мы взлетели в небеса, Бог был бы там! Если бы уплыли в море, Бог был бы там! Если бы пошли по земле, Бог был бы там!

— Был бы! — воскликнули собравшиеся.

Женщина вытянула руки и несколько раз быстро раскрыла и закрыла ладони. Затем так же быстро раскрыла и закрыла рот. Задергалась, как марионетка на веревочках. Кое-кто в зале прыснул. Но женщину, кажется, смешки не обидели. Она перестала дергаться и прокричала:

— Взгляните на нас! Как ловко мы устроены! Сколько в нас шарниров!

— Шарниров! — повторили прихожане.

— Но шарниры заржавеют! И мы умрем! Лишь Бог останется!

— Останется! — воскликнул хор.

— У повелителя тел нет тела! Но он приносит нам мир!

— Мир! — повторили собравшиеся.

— Аминь! — завершила женщина в шляпе с цветами и вернулась на свое место.

— Аминь! — воскликнули прихожане.

Затем Фрэнсис Уэллс встал у алтаря и стал раздавать причастие. Альма заняла очередь с остальными. Преподобный Уэллс был такого маленького роста, что ей пришлось согнуться в талии почти пополам, чтобы причаститься. Вина не было; кровь Христову изображал кокосовый сок. Что касается плоти Христовой, то ее роль выполнял небольшой скатанный шарик чего-то липкого и сладкого — чего именно, Альма определить не смогла. Но проглотила с удовольствием, так как была очень голодна.

Преподобный Уэллс завершил церемонию краткой молитвой:

— О Христос, дай нам сил вытерпеть все невзгоды, что причитаются нам. Аминь.

— Аминь, — повторили собравшиеся.

На этом служба завершилась. Она не продлилась и пятнадцати минут. Но, как убедилась Альма, выйдя на улицу, этого времени хватило, чтобы небо совсем потемнело, а все ее вещи исчезли.

— Забрали куда? — потребовала знать Альма. — И кто?

— Хм… — пробормотал преподобный Уэллс, глядя на то место, где совсем недавно стоял багаж Альмы. Он казался абсолютно спокойным. — Что ж, на этот вопрос ответить нелегко. Скорее всего, весь ваш скарб забрали мальчишки. Обычно именно они промышляют такими вещами. Но его забрали — в этом нет сомнения.

Эта констатация факта ничуть Альму не утешила.

— Брат Уэллс! — воскликнула она вне себя от беспокойства. — Я же спрашивала, нельзя ли оставить вещи в безопасном месте! Они мне все очень нужны! Мы могли бы оставить их в какой-нибудь из хижин, где они были бы в сохранности, если необходимо, за запертой дверью! Почему вы этого не предложили?

Преподобный кивал, словно полностью соглашаясь с ней, но при этом был ничуть не встревожен.

— Мы могли бы отнести ваш багаж в дом, это верно. Но видите ли, ваши вещи все равно бы забрали. Это произошло бы сейчас или позже.

Альма подумала о своем микроскопе, стопках бумаги, чернилах, карандашах, лекарствах и баночках для хранения образцов. А ее одежда? Боже правый, а портфель Амброуза, полный запретных, невообразимых рисунков? Ей казалось, она вот-вот разрыдается.

— Но я привезла туземцам подарки, брат Уэллс. Им необязательно было воровать у меня! Я бы им и так подарки раздала! Я привезла им ножницы и ленты!

Он широко улыбнулся:

— Что ж, похоже, ваши дары дошли по назначению!

— Но там есть вещи, которые мне необходимо вернуть… вещи, имеющие большую ценность для меня.

Отчаяние Альмы все же не оставило преподобного равнодушным. Надо отдать ему должное. Он сокрушенно кивнул, сочувствуя ее беде — по крайней мере, отчасти.

— Эта пропажа, должно быть, опечалила вас, сестра Уиттакер. Но будьте покойны — ваши вещи украдены не навсегда. Их просто забрали, возможно, просто на время. Кое-какие из этих вещей наверняка вернутся к вам, если вы будете терпеливы. Если же что-то представляет для вас особую ценность, я могу специально попросить вернуть это вам. Иногда, если правильно попросить, вещи возвращаются.

Она перебрала в уме все, что упаковала в багаж. Без чего ей было совсем не обойтись? Она не могла просить вернуть ей портфель с рисунками Амброуза, хоть ее и терзала мысль о его пропаже, ведь это была самая дорогая ей вещь.

— Мой микроскоп, — наконец тихо промолвила она.

Преподобный снова кивнул:

— Это может быть непросто. Дело в том, что микроскоп в здешних краях — предмет совсем необыкновенный. Здесь никто и никогда ничего подобного не видел. Мне кажется, я и сам никогда не видел микроскопа! Вместе с тем я немедленно примусь расспрашивать о нем. Но можно лишь надеяться на его возвращение, видите ли! А сейчас нужно найти вам жилье. На берегу, примерно в четверти мили отсюда, стоит маленькая хижина, которую мы помогли построить мистеру Пайку, когда он приехал сюда. После его смерти там ничего не трогали, да упокой Господь его душу. Я было думал, что кто-нибудь из туземцев потребует этот домик себе, но туда никто не хочет заходить. Видите ли, на хижине теперь печать смерти — так они считают. Таитяне — суеверный народ. Но хижина уютная, с удобной мебелью, и если вы не суеверны, то вам там понравится. Вы же не суеверны, сестра Уиттакер? Вы не производите впечатление суеверного человека. Так пойдемте же взглянем на нее?

Альме захотелось рухнуть на землю.

— Брат Уэллс, — проговорила она, с трудом сдерживаясь, чтобы голос не сорвался, — прошу, простите меня. Я проделала очень долгий путь. Очутилась вдали от всего, что было мне привычно. Я глубоко потрясена пропажей своих вещей, которые мне удалось не потерять на протяжении пятнадцати тысяч миль морского плавания, и все для того, чтобы лишиться их всего за одну секунду! У меня не было куска во рту, за исключением любезно предложенного вами причастия, со вчерашнего ужина на китобойном судне. Все вокруг для меня непонятно и ново. Я в сильном затруднении и растерянности. Так что прошу, простите меня. — Тут Альма замолчала. Она забыла, зачем начала эту речь. И не знала, за что просит прощения.

Преподобный хлопнул в ладоши:

— Еда! Конечно же вам нужно поесть! Простите меня, сестра Уиттакер! Видите ли, сам я не ем… ну или крайне редко. И потому забываю, что другим без этого никак! Ох, моя женушка отхлестала бы меня и устроила бы мне такую выволочку, знай она, что я совсем забыл о манерах!

И без лишнего слова и дальнейших объяснений по поводу того, кем была его женушка, преподобный Уэллс подбежал к ближайшей к церкви хижине и постучался в дверь. Ему открыла грузная таитянка — та самая, что читала сегодня проповедь. Они обменялись парой слов. Женщина взглянула на Альму и кивнула. Преподобный Уэллс поторопился назад, к Альме, перебирая своими быстрыми кривыми ножками.

«Неужели это его жена?» — подумала Альма.

— Дело сделано! — воскликнул он. — Сестра Ману вас накормит. Еда у нас простая, но поесть-то вам надо! Она принесет что-нибудь вам в хижину. Я также попросил, чтобы она принесла аху таото — покрывало, которым мы накрываемся по ночам. Я возьму для вас лампу. Теперь же пойдемте. Кажется, это все, что вам может понадобиться.

Альма могла придумать еще кучу вещей, которые могли ей понадобиться, но мысль о том, что она сможет поесть и поспать, на время успокоила ее. Вслед за преподобным Уэллсом она зашагала по черному песку. Для человека с такими коротенькими ногами он шел с поразительной скоростью. Даже Альме с ее широким шагом нелегко приходилось, чтобы угнаться за ним. В руках у него качалась лампа, но он не зажигал ее — вышла луна, и небо осветилось. Альма с испугом заметила большие темные тени, семенившие по песку поперек их пути. Она подумала, что это крысы, но, приглядевшись получше, поняла, что крабы. Ей стало не по себе. Крабы были довольно крупные, с огромными клешнями. Зловеще клацая, они сновали у ее ног. Лучше бы это были крысы, подумала Альма и порадовалась, что на ней надеты ботинки. В промежутке между церковной службой и этим моментом преподобный Уэллс где-то потерял свои сандалии, но крабы его, кажется, не беспокоили. Он быстро шел по песку и вел беззаботный разговор:

— Мне любопытно, как вам понравится Таити с точки зрения ботаника, сестра Уиттакер. Многие остаются разочарованными. Видите ли, климат здесь благоприятный, но сам остров маленький, и тут больше изобилия, чем разнообразия. Джозеф Бэнкс определенно считал Таити небогатым — с точки зрения растительности, я имею в виду. Ему казалось, что люди здесь куда интереснее растений. И он, вероятно, был прав! С корабля все здесь кажется таким впечатляющим, но вскоре вы увидите, что особого разнообразия тут нет. И птиц у нас не так много, но зато они уникальны. Орхидей всего два вида, мистер Пайк очень расстроился, услышав об этом, хоть и отчаянно пытался найти еще, а как только вы выучите все виды пальм — поверьте, это произойдет быстро, — для вас тут не останется ничего нового. Есть у нас одно дерево, апаге, которое напомнит вам эвкалипт — высота его сорок футов, — но вряд ли этим впечатлишь человека, выросшего в дремучих лесах Пенсильвании, а? Ха-ха-ха!

У Альмы не было сил возразить преподобному Уэллсу, что выросла она вовсе не в дремучих лесах.

Он продолжал:

— Еще у нас есть чудесная разновидность лавра, которая называется таманху, — она много где используется. Мебель в вашей хижине как раз из этого дерева. Видите ли, насекомые его не трогают. Затем есть магнолия, хуту, образец которой я отправил вашему глубоко оплакиваемому мной папеньке в тысяча восемьсот тридцать восьмом году. Гибискус и мимоза на морском берегу растут повсюду. Вам понравится наш каштан, мапе, — возможно, вы видели его у реки? По мне, так это самое прекрасное дерево на острове. В высокогорье произрастает что-то вроде баньяна — это дерево можно увидеть на берегах озера Маэва; местные называют его аоа. Его ветви растут вниз, а не вверх. Красивое дерево. Здешние женщины шьют одежду из коры дерева, похожего на бумажную шелковицу, — они называют его тапа, — правда, теперь многие предпочитают хлопок и ситец, которые привозят моряки.

— Я тоже привезла ситец, — расстроенно пробормотала Альма. — Для женщин.

— О, им это очень понравится! — Преподобный Уэллс забыл уже, что вещи Альмы украли. — А бумагу вы привезли? А книги?

— Да, — отвечала Альма, и с каждой секундой ей становилось все грустнее.

— Видите ли, с бумагой тут у нас проблемы. Ветер, песок, соль, дождь, насекомые — трудно представить более губительный климат для книг! Я был свидетелем того, как все мои бумаги растворились на глазах!

«И я вот только что», — чуть не произнесла Альма вслух. Кажется, еще никогда в жизни она не была так голодна и измучена.

— Вот бы мне память, как у таитян, — продолжал преподобный Уэллс. — Тогда бы мне не нужна была бумага! Все то, что мы храним в библиотеках, они хранят в уме. По сравнению с ними я иногда кажусь себе дурачком. Самый молодой рыбак здесь знает названия двухсот звезд! А что знают старые — вы даже не представляете. Раньше я делал записи, но слишком уж расстраивался, глядя, как их съедает гниль, когда я даже не успевал дописать до конца. Здешний влажный климат в изобилии рождает плоды и цветы, но также гниль и плесень. Это не место для ученых! Но на что нам история, спрошу я вас? Ведь наш век в этом мире так короток! И зачем утруждать себя, документируя течение наших жизней, которые как вспыхнут, так и погаснут? Если по вечерам вам будут слишком докучать москиты, попросите сестру Ману, чтобы та показала вам, как жечь сухой свиной навоз у входа в хижину — это их немного отпугнет. Вы убедитесь, что сестра Ману — мастерица на все руки. Раньше я читал проповеди, но ей это больше по душе, да и туземцам ее проповеди нравятся больше моих, поэтому проповедует у нас теперь она. Родных у нее нет, вот она и присматривает за свиньями. Кормит их с руки, чтобы не убегали из поселка. Она небедна, кстати, в своем роде, конечно. Одного поросенка можно променять на месячный запас рыбы и прочие сокровища. Жареная свинина у таитян на вес золота. Раньше они верили, что запах жарящегося мяса притягивает богов и духов. Конечно, некоторые из них и до сих пор в это верят, хотя теперь все они христиане, ха-ха-ха! Как бы то ни было, с сестрой Ману не повредит водить знакомство. У нее хороший голос. Для европейского слуха таитянские мелодии лишены всего, что делает музыку приятной, но со временем они перестают казаться такими уж невыносимыми.

Так значит, сестра Ману все же не жена преподобному Уэллсу, подумала Альма. Но кто же тогда его жена? И где она?

Он же без устали продолжал говорить:

— Если увидите огни в море ночью, не бойтесь. Это туземцы рыбачат с фонариками. Весьма живописное зрелище. Свет привлекает летучих рыб, и те запрыгивают в каноэ. Некоторые мальчишки умеют ловить их и руками. И не только рыб. Одно скажу я вам — если суше на Таити в чем и не хватает природного разнообразия, изобилие подводных чудес с лихвой это компенсирует! Если хотите, завтра покажу вам коралловые сады на рифе. Там вы увидите самые поразительные доказательства изобретательности нашего Господа! Но вот мы и пришли — вот хижина мистера Пайка! Теперь она станет вашим домом! Или лучше сказать — фаре! «Дом» по-таитянски фаре. Пора уже вам выучить пару слов.

Альма повторила про себя это слово: фаре. Запомнила его. Она очень устала, но ничто и никогда не могло помешать Альме Уиттакер навострить уши при звуке слов незнакомого языка. В тусклом лунном сиянии Альма увидела на небольшом возвышении над берегом маленькую фаре, спрятанную в пальмовых ветвях. Хижина была немногим больше самого маленького сарая в «Белых акрах», но выглядела уютной. Она напоминала коттедж на английском взморье, правда, сильно уменьшенный в размерах. От пляжа к двери вела газетная дорожка из ракушечника, извивающаяся как змея.

— Не тропинка, а не пойми что, знаю, но такую уж выложили таитяне, — заметил преподобный Уэллс и рассмеялся. — Они не видят никакого смысла в том, чтобы делать прямые тропинки, даже на самом коротком отрезке пути! Вы еще привыкнете к таким чудесам. Но хорошо, что хижина стоит на возвышении, чуть вдали от берега. Вы в четырех ярдах от линии прилива.

Четыре ярда. Как близко, подумалось женщине.

Ступая по кривой тропинке, Альма и преподобный Уэллс подошли к хижине. Альма увидела, что роль двери выполняет простая загородка, сплетенная из пальмовых веток; преподобный Уэллс легко открыл ее одним толчком. Очевидно, хижина не запиралась — и видимо, так было всегда. Ступив внутрь, он зажег лампу. Они встали посреди единственной маленькой комнаты, открытой всем ветрам. Под потолком виднелись балки, а крыша была выложена тростником, связанным в пучки ярко-красной веревкой. Альма с трудом могла выпрямиться, не ударившись головой о нижнюю балку. По стене пробежала ящерица. Пол был усыпан сухой травой, шуршавшей под ногами. Из мебели в хижине стояла маленькая, грубо сколоченная деревянная скамья без подушки, но со спинкой и подлокотниками. Еще в хижине были стол и три стула, один из которых, сломанный, валялся на полу. Стол был похож на детский. Окна без штор и стекол выходили на три оставшиеся стороны. Еще там стояла маленькая кровать, едва ли больше, чем скамья; сверху был брошен тонкий тюфяк. Он, кажется, был сшит из старого полотняного паруса и набит чем придется. В общем, комната больше годилась для человека ростом с преподобного Уэллса, а не для высокой и дородной Альмы.

— Мистер Пайк жил, как живут туземцы, — проговорил преподобный Уэллс, — то есть в одной комнате. Но если вам нужны перегородки, мы можем их сделать.

Альма представить не могла, куда в этой крошечной комнате поставить перегородку. Как разделить на части такое тесное помещение?

— Возможно, впоследствии вам захочется переехать в Папеэте, сестра Уиттакер. Большинство приезжих так и делают. Пожалуй, там, в столице, более цивилизованно. Но и больше порока и больше зла. Зато там можно найти китайские прачечные и все такое прочее. Там много португальцев и русских — людей того сорта, что сходят с китобойных кораблей, да так и остаются. Конечно, португальцев и русских не назовешь очень цивилизованными, но они представляют все же более приятную компанию, чем та, что вы найдете в нашем маленьком поселке!

Альма не ответила, но она знала, что не покинет залив Матавай. В этом убогом жилище Амброуз провел свои последние годы. И она останется здесь.

— В саду вы найдете место, где можно готовить еду, — продолжал преподобный Уэллс. — Не ждите слишком многого от этого сада, хотя мистер Пайк и пытался самоотверженно за ним ухаживать. Все пытаются, но после набега свиней и коз нам, людям, остается не так уж много тыкв! Если захотите свежего молока, мы готовы раздобыть вам козу. Об этом можете спросить у сестры Ману.

Словно явившись на звук своего имени, на пороге возникла сестра Ману. Должно быть, она шла следом за ними. Ей почти не хватило места в хижине, где уже стояли Альма и преподобный Уэллс. Альма засомневалась даже, пролезет ли сестра Ману в дверь в своей широкополой, украшенной цветами шляпе. Но каким-то образом им всем удалось поместиться внутри. Сестра Ману развернула полотняный узелок и принялась выкладывать на маленький столик еду, используя в качестве тарелок банановые листья. Альме понадобилась вся ее выдержка, чтобы сразу не наброситься на угощение. Сестра Ману протянула ей стебель бамбука, закрытый пробкой.

— Вода, чтобы пить! — объявила она.

— Спасибо, — ответила Альма, — вы очень добры.

После этого они еще некоторое время смотрели друг на друга: Альма — устало, сестра Ману — настороженно, а преподобный Уэллс — радостно.

Наконец преподобный склонил голову и проговорил:

— Спасибо тебе, Господи Иисусе и Владыка наш, Отец Его, за благополучное прибытие к нам рабы твоей, сестры Уиттакер. Молим тебя, будь к ней благосклонен. Аминь.

С этими словами они с сестрой Ману наконец удалились, а Альма набросилась на еду, хватая ее обеими руками и глотая так поспешно, что ни на секунду не задумалась о том, что же, собственно, оказалось у нее во рту.

Посреди ночи женщина проснулась и почувствовала во рту теплый металлический привкус. Рядом пахло кровью и шерстью. С ней в комнате было животное. Млекопитающее. Альма поняла это прежде, чем вспомнила, где находится. Ее сердце быстро заколотилось, пока она неуклюже и лихорадочно нащупывала в уме обрывки информации. Она не на корабле. Не в Филадельфии. Она на Таити — да, наконец она вспомнила. На Таити, в хижине, где жил Амброуз. Как «хижина» по-таитянски? Фаре. Она в своей фаре, и с ней рядом какой-то зверь.

Женщина услышала, как зверь заскулил протяжно и жутко. Села в своей крошечной неудобной кровати и огляделась. В окно бил сноп лунного света, достаточно яркий, чтобы осветить собаку, стоявшую посреди комнаты. Собака была маленькая, весом не больше двадцати фунтов. Она прижала уши и оскалила зубы. Они неподвижно уставились друг на друга. Собака перестала скулить и зарычала. Альме не хотелось вступать в схватку с собакой. Пусть даже эта собака была совсем маленькой.

У кровати валялась коротенькая бамбуковая палка с пресной водой, которую дала ей сестра Ману. Это был единственный предмет в пределах досягаемости, который мог бы послужить оружием. Альма попыталась понять, сумеет ли дотянуться до палки и не разозлить собаку еще сильнее. Ведь если собака нападет на нее, нужно будет отбиваться. Женщина медленно опустила руку к полу, не отрывая глаз от животного. Собака залаяла и подошла ближе. Альма отдернула руку. И попыталась снова. Собака опять залаяла, на этот раз более злобно. Видимо, поднять оружие у Альмы не было шанса. Ну так будь что будет. Она слишком устала, чтобы бояться.

— Чем я тебе досадила? — устало спросила она.

Услышав голос женщины, собака разразилась злобным лаем; ее тельце, казалось, подпрыгивало над полом с каждым звуком. Альма пристально смотрела на нее.

Стояла глубокая ночь. На двери хижины не было замка. У женщины не было даже подушки. Она потеряла все свои вещи и спала прямо в грязном дорожном платье, в складки которого были запрятаны монеты. Ей нечем было отбиваться, кроме как короткой бамбуковой палкой, да и до нее она не могла дотянуться. Ее хижину окружали огромные крабы; внутри кишели ящерицы. А теперь еще это — злобная таитянская собачонка в ее комнате. Альма устала так сильно, что ей надоело волноваться.

— Уходи, — велела она собаке.

Та залаяла еще громче. Альма сдалась. Она повернулась к ней спиной, легла на бок и в который раз попыталась найти удобное положение на тонком тюфяке. Собака все лаяла и лаяла. Ну давай же бросайся на меня, подумала Альма. И уснула под ее яростный лай.

Через несколько часов женщина проснулась снова. Свет изменился — почти рассвело. Теперь в центре ее хижины сидел маленький мальчик и смотрел на нее. Альма моргнула и заподозрила, что тут не обошлось без колдовства: что за маг явился сюда ночью и превратил маленькую собачку в маленького мальчика? У мальчика были длинные волосы и серьезное лицо. На вид ему было лет около восьми. Рубашки на нем не было, но он был по крайней мере в брюках, хотя одна штанина была коротко оторвана, словно он выбирался из капкана и часть одежды ему пришлось сбросить.

Мальчик вскочил, будто ждал, когда Альма проснется. Он подошел к кровати. Женщина испуганно вскрикнула, но потом увидела, что ребенок держит что-то в руках и, более того, кажется, протягивает это ей. Лежавший у него на ладони предмет поблескивал в неярком утреннем свете. Мальчик положил его на край кровати. Это был окуляр микроскопа.

— О! — воскликнула Альма.

Услышав ее голос, мальчик убежал. Хлипкая загородка, называвшая себя дверью, бесшумно захлопнулась за ним.

После этого уснуть Альма уже не смогла, и вставать ей не хотелось. Со вчерашнего вечера она ничуть не отдохнула. Кто еще намерен прийти к ней в комнату? Что это за место такое? Она должна найти какой-то способ загородить дверь — но чем? На ночь можно было бы придвигать к двери маленький столик, но его легко было сдвинуть в сторону. А если учесть, что вместо окон здесь были лишь дыры, прорубленные в стенах, то какая польза от того, что она закрыла бы дверь? Альма рассеянно вертела в руках медный окуляр. Где же оставшиеся части ее драгоценного микроскопа? Кем был этот мальчик? Надо было догнать его и выяснить, где он спрятал остальное ее имущество.

Закрыв глаза, женщина прислушалась к незнакомым звукам. Ей казалось, она слышит, как встает солнце. Она точно слышала бьющиеся о берег волны — те были прямо за дверью. Ее пугала близость прибоя. Безопасно ли жить в этой хижине? Не унесет ли ее ночью в море? Альма бы предпочла, чтобы от воды ее отделяло расстояние побольше каких-то четырех ярдов. Море казалось слишком близким, слишком опасным. Птица, сидевшая прямо над ее головой на крыше, издала странный крик. Он звучал как слова: «Думай! Думай! Думай!»

Да она всю свою жизнь только этим и занималась!

Наконец Альма встала, смирившись с тем, что больше не заснет. Она не знала, где туалет или место, которое могло бы послужить им. Вчера ночью она присела за фаре, но теперь надеялась, что где-нибудь поблизости есть более подобающие приличной женщине удобства. Однако, выйдя за дверь, Альма чуть не споткнулась обо что-то. Она посмотрела под ноги и увидела прямо у себя на пороге — если можно было назвать это порогом — портфель Амброуза, который терпеливо ее там дожидался, застегнутый на все ремни. Встав на колени, женщина распахнула портфель и быстро просмотрела содержимое: все рисунки были на месте.

На берегу, насколько позволял разглядеть тусклый утренний свет, не было ни души — ни женщины, ни мужчины, ни мальчика, ни собаки.

«Думай! — прокричала птица над головой. — Думай!»

Время никогда и не думает останавливаться, какой бы странной и непривычной ни была ситуация; потихоньку шло оно и для Альмы в заливе Матавай. И медленно, то и дело спотыкаясь, она начала осмысливать окружавший ее новый мир.

Совсем как в детстве, когда в ней впервые проснулась способность к познанию, Альма начала с того, что изучила свой дом. Это не отняло у нее много времени, так как ее крошечная таитянская фаре была не чета «Белым акрам». По правде говоря, там нечего было изучать, кроме одной-единственной комнаты, хлипкой двери, трех окон без стекол, мебели из грубых досок и тростниковой крыши, кишевшей ящерицами. В первое утро Альма тщательно осмотрела жилище, выискивая какие-либо признаки присутствия Амброуза, какой-нибудь его след, но ничего подобного не нашла. Она стала искать эти следы еще до того, как отправилась на поиски своего собственного потерянного багажа (те оказались бесплодными). Но ничего не обнаружила. А что она надеялась найти? Адресованное ей послание на стене? Стопку рисунков? Может, связку писем или дневник, проливавший бы свет хоть на что-нибудь, а не содержащий одни лишь загадочные мистические терзания? От Амброуза здесь ничего не осталось. В разочаровании женщина раздобыла метлу и счистила паутину со стен. Посыпала пол новой сухой травой вместо старой сухой. Взбила тюфяк — и смирилась с тем, что это ее новый дом. По совету преподобного Уэллса Альма также смирилась с досадной реальностью, заключавшейся в том, что ее вещи или вернутся к ней рано или поздно, или нет, и поделать с этим ничего нельзя, абсолютно ничегошеньки. Она мрачно успокоила себя тем, что ей теперь, по крайней мере, не придется распаковывать коробки.

И вот в своем единственном платье Альма продолжила изучать окружающую обстановку.

За домом стояла открытая печь, называвшаяся химаа; на ней Альма научилась кипятить воду и готовить скудный набор блюд. Сестра Ману показала ей, что можно сделать из местных фруктов и овощей. Альма сомневалась, что в результате ее трудов получится хоть что-нибудь съедобное, но не унывала и гордилась хотя бы тем, что может сама себя накормить. (Она стала автотрофом, с горькой улыбкой подумала она; как гордилась бы ей Ретта Сноу!) Тут же, за хижиной, было жалкое подобие садика, но с ним мало что можно было сделать: Амброуз построил свое жилище на раскаленном песке, поэтому даже пытаться что-то вырастить здесь было бесполезно. Никак было не справиться и с ящерицами, всю ночь шнырявшими под потолком. Зато ящерицы помогали бороться с москитами, так что Альма старалась не обращать на них внимания. Она знала, что безобидные ящерки не причинят ей вреда, хоть ей и не хотелось бы, чтобы они ползали по ней по ночам, но некоторые вещи в жизни так и остаются мечтами. Оставалось лишь порадоваться, что это ящерицы, а не змеи. Змеи на Таити, к счастью, не водились.

Однако здесь водились крабы; впрочем, Альма вскоре научилась не обращать внимания на этих тварей всевозможных размеров, семенивших по берегу меж ее ног. Они тоже не желали ей вреда. Стоило им заметить ее, как они в панике убегали в противоположном направлении, отчаянно клацая клешнями. Альма стала ходить босиком, как только поняла, что так намного безопаснее. На Таити было слишком жарко, влажно и скользко, чтобы ходить в обуви. Кроме того, сама обстановка располагала к прогулкам босиком — растения с шипами на острове не росли, а большинство тропинок были из гладкого камня или песка.

Альма изучила береговой ландшафт и его отличительные черты, запомнила приблизительный распорядок приливов и отливов. Она не очень хорошо плавала (плавать она научилась в детстве, в реке Скулкилл, но Тихий океан по сравнению с рекой Скулкилл был то же самое, что ее хижина по сравнению с «Белыми акрами»), но каждую неделю заставляла себя заходить все глубже и глубже в медленные, темные воды залива Матавай. К счастью, из-за рифа вода в заливе была относительно спокойной.

Она приучилась купаться по утрам в реке вместе с другими женщинами из поселка — все они были такими же крепко сложенными и сильными, как и сама Альма. Таитяне обожали чистоту и каждый день мыли волосы и тело пенистым соком имбиря, росшего вдоль берега. Альма, не привыкшая купаться каждый день, вскоре начала удивляться, почему всю жизнь так не делала. Научилась она и не обращать внимания на стайки мальчишек, стоявших на берегу и смеявшихся над женщинами и их наготой. Поделать с этим ничего было нельзя: на Таити от детей было не скрыться ни днем, ни ночью. Да и таитянок их насмешки не волновали. Гораздо больше их заботило состояние волос Альмы, грубых, как проволока; они хлопотали над ними с печалью и беспокойством. У всех таитянок были очень красивые волосы, ниспадавшие на спину гладким черным водопадом, и они от души жалели Альму за то, что ей не досталось таких же великолепных волос. Она и сама себя ужасно жалела. Одной из первых фраз, которую Альма выучила по-таитянски, было извинение за то, что у нее такие волосы. Интересно, было ли в мире такое место, где ее волосы не сочли бы за несчастье? Пожалуй, нет.

Альма старалась запоминать как можно больше таитянских слов и училась у всех, кто с ней заговаривал. Местные относились к ней по-доброму и были рады помочь; ее попытки изъясняться на их языке они воспринимали как игру. Альма начала со слов, обозначавших все то, что можно было увидеть в заливе Матавай: деревья, ящериц, рыб, небо и прелестных маленьких голубей, ууайро (это слово звучало в точности как их нежное воркование). Затем, как только смогла, перешла к изучению грамматики. Жители поселка знали английский кто лучше, кто хуже; были те, кто говорил довольно бегло, другие же просто догадывались, о чем речь, Альма была твердо намерена при каждой возможности вести разговор на таитянском.

Однако она обнаружила, что таитянский — язык непростой. На слух он казался ей больше похожим на птичье пение, чем речь, и Альма чувствовала, что ей не хватает музыкальности, чтобы овладеть им. Кроме того, таитянский казался Альме ненадежным языком. В нем отсутствовали непреложные нормы и твердые правила, существовавшие в латыни или греческом. Особенно любили жители залива Матавай озорничать со словами: они меняли их как будто каждый день. Иногда подмешивали к своему таитянскому кое-что из английского и французского, придумывая новые слова, к примеру оли мани (что означало «старик»). (И даже смысл этого слова был неустойчив — один пожилой таитянин однажды сказал о своей жене при Альме: оли мани хой, то есть «она тоже старик».) Таитяне любили сложные каламбуры, которые Альма никогда бы не смогла понять, ведь дед ее деда не родился на этой земле. А еще жители залива Матавай и туземцы в Папеэте говорили по-разному, хотя их разделяло всего семь миль; а у таитянцев из Таравао или Теахупо тоже был свой язык. На разных концах острова одна и та же фраза могла иметь разный смысл и сегодня значить одно, а завтра — другое.

Альма внимательно изучала окружавший ее народ, пытаясь понять порядки, существующие в этом любопытном месте. Важнее всего было понять сестру Ману, ведь та не только ухаживала за свиньями, но и была в поселке кем-то вроде шерифа. Сестра Ману следила за выполнением протокола, отмечая любое нарушение этикета и любой проступок. Преподобного Уэллса в поселке все любили, а сестру Ману боялись. Сестра Ману — чье имя означало «птица» — была одного роста с Альмой (большая редкость для женщины в любой части света) и обладала развитой мускулатурой, как у мужчины. Она вполне смогла бы взвалить Альму себе на спину, если бы ту понадобилось куда-то отнести. В мире было не так много людей, о которых можно сказать то же самое.

Сестра Ману никогда не расставалась со своей широкополой соломенной шляпой и каждый день украшала ее свежими цветами, но, купаясь вместе с ней в реке, Альма заметила, что лоб Ману изуродован решеткой толстых белых шрамов. В поселке были еще несколько старух с такими же таинственными отметинами на лбу, но у Ману было еще одно увечье: на каждом из мизинцев отсутствовала одна фаланга. Альме казалось очень странным, что кто-то мог покалечиться так аккуратно и симметрично. Ей было сложно представить, во время какого занятия человеку могло так чисто срезать оба кончика мизинца. Но спросить об этом она не решалась.

Именно сестра Ману утром и вечером звонила в колокол, призывая жителей своего поселка к молитве, и те покорно являлись — все восемнадцать человек. Даже Альма старалась никогда не пропускать религиозных служб в заливе Матавай, потому что сестру Ману это ужасно бы рассердило, а без ее благосклонности Альма долго бы здесь не прожила. Кроме того, высидеть эти службы было не так уж сложно. Они редко длились дольше пятнадцати минут, и проповеди сестры Ману, которые та упорно читала на английском, было всегда интересно послушать. Если бы их лютеранские сборища в Филадельфии были такими же незамысловатыми и занимательными, Альма, возможно, стала бы более убежденной лютеранкой. На Таити в церкви она всегда все слушала внимательно и в конце концов начала понимать отдельные слова и фразы незнакомых таитянских песнопений.

Рима атуа: рука Божья.

Буре атуа: Божий народ.

Что касается маленького мальчика, который принес окуляр от ее микроскопа в ту первую ночь, то со временем Альма узнала, что он один из шайки, состоявшей из пятерых мальчуганов; те шныряли по поселку, не имея никакого определенного занятия, развлекались с утра до ночи бесконечными играми, а вечерами замертво валились на песок… ну прямо собачья стая. Отличать мальчишек друг от друга она научилась лишь через несколько недель. Того, что пришел к ней в хижину и отдал ей окуляр от микроскопа, звали Хиро; у него были самые длинные волосы, и он занимал в шайке самое высокое положение. (Потом она узнала, что по таитянской иерархии Хиро был королем воров. Ей показалось забавным, что во время первой встречи с маленьким королем воров в заливе Матавай тот вернул ей что-то.) У Хиро был брат по имени Макеа, хотя, возможно, на самом деле братьями они не были, а просто так друг друга называли. Еще они утверждали, что Папейха, Тиномана и еще один Макеа также приходятся им братьями, но Альма решила, что этого не может быть, поскольку все мальчики были одного возраста и двоих из них звали одинаково. Альма никак не могла понять, кто их родители. Ничто не указывало на то, что об этих детях заботился хоть кто-нибудь, кроме них самих.

В заливе Матавай были и другие дети, но те относились к жизни намного серьезнее этих пятерых мальчишек, которых Альма про себя прозвала «бандой Хиро». Эти другие дети ходили в миссионерскую школу, где каждый день проводились уроки английского и чтения даже для тех, чьи родители были не из поселка преподобного Уэллса. Среди них были маленькие мальчики с аккуратно подстриженными короткими волосами и маленькие прелестные девочки с косичками, в длинных платьях и с сияющими улыбками. Уроки проходили в церкви, а учительницей была молодая женщина с приветливым лицом, в первый день сообщившая Альме, что в поселке говорят по-английски. Ее звали Этини — «белые цветы, растущие вдоль дороги», — и по-английски она говорила безупречно, с чистым британским акцентом. По слухам, в детстве ее лично обучала жена преподобного Уэллса, и теперь Этини считалась лучшей учительницей английского на всем острове. Таитяне, недавно обратившиеся в католичество, те, что остались верны языческим обычаям, отправляли своих детей в залив Матавай, и малыши каждый день проделывали долгий путь пешком, чтобы учиться английскому у этой исповедовавшей методизм туземки.

Опрятные, послушные школьники произвели на Альму сильное впечатление, однако куда большее любопытство у нее вызывали пятеро диких безграмотных мальчишек из банды Хиро. Никогда в жизни она не встречала детей, наслаждавшихся такой свободой, как Хиро, Макеа, Папейха, Тиномана и другой Макеа. Маленькие свободные короли, они были счастливы. И в море, и в кронах деревьев, и на земле они чувствовали себя как дома, словно мифические существа, объединявшие в себе черты рыбы, птицы и обезьяны. Они отважно катались на лианах и с бесстрашными воплями ныряли в реку. Заплывали на риф на маленьких деревянных досках, а потом, к изумлению Альмы, вставали на эти доски и седлали бурлящие — вздымающиеся и падающие — волны. Это занятие они называли фахеэй, и Альма представить не могла, какой ловкостью и уверенностью в себе нужно обладать, чтобы беззаботно мчаться по набегающим волнам. Вернувшись на берег, мальчишки без устали боксировали и боролись друг с другом. Они строили ходули, намазывались с ног до головы каким-то белым порошком, вставляли в глазницы маленькие палочки и гонялись друг за дружкой по песку, изображая высоченных страшных чудовищ. Запускали уо — воздушного змея из сушеных листьев пальмы. Набегавшись вволю, играли в бабки, но вместо бабок у них были маленькие камушки. В зверинце у них были кошки, собаки, попугаи и даже угри (для угрей в речке выкладывали из камней загоны, и они на свист высовывали свои страшные головы, а мальчишки кормили их с руки кусочками фруктов). Бывало, банда Хиро кого-то из своих любимцев съедала, сдирая с них кожу и поджаривая на самодельном вертеле. Собака здесь была распространенным блюдом. Преподобный Уэллс уверял, что таитянская собачатина не уступает на вкус английской баранине, однако он не пробовал английской баранины так давно, что Альма сомневалась, стоит ли верить его словам. И надеялась, что Роджера не съедят.

Как вскоре узнала Альма, Роджером звали маленькую рыжую собачку, наведавшуюся к ней в фаре в первую ночь на Таити. Роджер был ничьим, но, видимо, питал особую нежность к Амброузу Пайку, который и дал ему это благородное и звучное имя. Обо всем этом ей поведала сестра Этини, которая также дала ей любопытный совет:

— Роджер никогда вас не укусит, сестра Уиттакер, если только вы не попытаетесь его накормить.

В первые несколько недель пребывания Альмы на Таити Роджер приходил в ее маленькую хижину каждую ночь, чтобы облаять Альму от всей души. Долгое время она не видела его при свете дня. Постепенно он стал терпимее, а его припадки ярости — короче. А проснувшись однажды утром, Альма увидела, что Роджер спит на полу у ее кровати. Это означало, что ночью он вошел к ней в дом и не залаял. Альма решила, что это важное достижение. Услышав, как она пошевелилась, Роджер зарычал и убежал, но на следующую ночь опять вернулся и с тех пор уже не лаял. Со временем женщина все-таки попробовала его накормить, а он попытался ее укусить. Но вообще-то они ладили. Хотя нельзя было сказать, что Роджер стал настроен дружелюбно, он, по крайней мере, больше не изъявлял желания вцепиться ей в глотку, и это ее утешало.

Роджер был ужасно уродливым псом. Мало того что он был рыжим и пятнистым и сильно хромал, кто-то безжалостно отгрыз ему большую часть хвоста. Кроме того, он был туапу — горбуном. Но несмотря на это, Альма полюбила его общество. Амброузу же этот пес по какой-то причине понравился, решила женщина, и это пробудило ее любопытство. Кроме того, хотя она и не замечала со стороны Роджера какой-либо привязанности или попыток ее защищать, он явно ощущал некую связь с ее домом. И зная, что ночью он придет, Альма уже не так боялась засыпать в одиночестве.

И это было хорошо, потому что в конце концов она бросила попытки обеспечить себе какую-либо безопасность и уединение. Не было смысла даже пытаться воздвигнуть некую границу вокруг своего дома и немногих оставшихся у нее вещей. Взрослые, дети, животные, ветер — в любое время дня и ночи всё и все в заливе Матавай считали, что могут беспрепятственно заходить в ее хижину. Правда, не всегда местные заявлялись с пустыми руками. Со временем ее вещи начали потихоньку возвращаться — их фрагменты и составные части туземцы оставляли на полу. Альма ни разу не видела, кто их приносил. Не видела, как это происходило. Сам остров как будто постепенно выкашливал куски ее проглоченного багажа. За первую неделю к ней вернулись немного бумаги, одна нижняя юбка, пузырек с лекарством, отрез ткани, моток бечевки и щетка для волос. «Если долго ждать, все появится», — думала Альма. Но это было не совсем так, потому что вещи имели обыкновение не только появляться, но и исчезать. К ней вернулось одно платье, чему она была несказанно рада, но она так и не увидела больше своих шляпок. Несколько листков писчей бумаги нашли дорогу домой, но большая часть испарилась. Свою аптечку она больше не видела, но однажды на ее пороге ровным рядком возникли несколько стеклянных баночек для сбора ботанических образцов. Как-то утром она обнаружила пропажу ботинка — одного ботинка! — хотя ей было невдомек, зачем кому-то мог понадобиться один ботинок. И одновременно к ней вернулись столь необходимые ей акварельные краски. На другой день она наконец нашла основание своего драгоценного микроскопа, но тут же обнаружила, что кто-то забрал окуляр. Все это напоминало прибой, который проникал к ней в дом регулярными приливами и отливами, выбрасывая на берег, а затем вновь унося с собой обломки ее прежней жизни. Ей ничего не оставалось, кроме как смириться, а потом день за днем удивляться тому, что что-то находилось и терялось, чтобы на следующий день потеряться и найтись опять.

Однако портфель Амброуза у Альмы никогда не забирали. В то утро, когда портфель подбросили ей под дверь, она положила его на маленький столик в хижине, и там он с тех пор и оставался абсолютно нетронутым, словно его сторожил Минотавр. Более того, ни один портрет Мальчика не пропал. Она не знала, почему этот портфель вызывает у туземцев такое почтение, в то время как ни одну другую вещь в заливе Матавай нельзя было оставить без присмотра и рассчитывать на то, что она будет в сохранности. Альма не осмеливалась спросить: почему вы не трогаете именно эту вещь, почему не крадете эти рисунки? Да и как бы она объяснила, что это за рисунки и что значит для нее этот портфель? Ей оставалось лишь помалкивать и недоумевать.

Об Амброузе Альма думала не переставая. На Таити от него не осталось и следа, разве что любовь в сердцах помнивших о нем людей, но она искала его признаки повсюду. Что бы она ни делала, к чему бы ни прикасалась, все заставляло ее думать: а делал ли он то же самое? Как проводил свои дни на острове? Что думал об этой крошечной хижине, странной еде, сложном языке, постоянной близости моря, банде Хиро? Нравилось ли ему на Таити? Или, как Альма, он считал это место слишком странным и чужим, чтобы его полюбить? Загорал ли он на солнце, как загорала Альма на пляже с черным песком? Скучал ли, как Альма, по скромным фиалкам и негромкому пению дрозда, любуясь роскошными зарослями гибискуса и слушая громкие крики зеленых попугаев? Страдал ли от печали и меланхолии или же радовался, что нашел свой Эдемский сад? Вспоминал ли об Альме, пока жил здесь? Или же быстро забыл о ней, с облегчением избавившись от ее притязаний, причинявших ему столько неудобств? Или забыл, потому что полюбил Мальчика? Мальчик — где он был сейчас? На самом деле он был вовсе не Мальчиком, вынуждена была признать Альма, особенно после того, как снова изучила рисунки. Фигура на портретах больше напоминала юношу на пороге зрелости. С тех пор прошло три года, и сейчас этот мальчик, должно быть, стал зрелым мужчиной. Но про себя Альма всегда называла его Мальчиком и ни на минуту не переставала его искать.

Но в заливе Матавай Альма не нашла ни следа этого Мальчика, ни упоминания о нем. Она искала его черты в лицах всех проходивших через поселок мужчин, в лицах рыбаков на пляже, но его среди них не было. Когда преподобный Уэллс рассказал Альме, что Амброуз научил одного из туземцев секрету опыления орхидей на ванильной плантации (маленькие мальчики с маленькими пальчиками и маленькими палочками), Альма подумала: это должен быть он. Когда Альма отправилась на плантацию посмотреть на все своими глазами, то это оказался не Мальчик, а грузный малый намного старше Мальчика, с повязкой на глазу. На ванильной плантации Альма провела немало времени, но так и не увидела никого, сколько-нибудь похожего на Мальчика. Раз в несколько дней она делала вид, что отправляется в ботаническую экспедицию, но на самом деле ехала в столицу, в Папеэте, взяв напрокат маленького пони с ванильной плантации и совершая на нем это долгое путешествие. Там весь день, до самого вечера, она бродила по улицам, заглядывая в лица всех прохожих. Пони шел следом — отощавшая тропическая копия Соамса, верного друга ее детства. Альма искала Мальчика на пристани, у входа в бордели, в гостиницах, где жили благородные французские колонисты, в новом католическом соборе и на рынке. Порой, завидев рослого, хорошо сложенного туземца с короткой стрижкой впереди себя, подбегала и постукивала его по плечу, готовая задать любой вопрос, лишь бы он обернулся. И каждый раз была уверена, что это окажется Мальчик. Но это всегда был кто-то другой.

В 1852 году в столице жило не так уж много таитян, в основном тут обитали иностранцы. Вскоре Альма знала в лицо всех туземцев в городе, но ни одно из этих лиц не принадлежало Мальчику. Она понимала, что скоро ей придется начать искать его в других частях острова, но не могла решить, как приступить к этим поискам. Остров насчитывал тридцать пять миль в длину и двенадцать в ширину и имел форму слегка искривленной восьмерки. Обширные участки его были труднопроходимыми или недосягаемыми. Стоило сойти с тенистой песчаной тропы, что вилась вдоль побережья, и путешествовать по Таити становилось невероятно сложно. Вокруг тропы располагались ямсовые террасы, тянувшиеся вверх до середины холма, кокосовые рощи и огромные пространства короткой низкой травы, но потом им на смену вдруг приходили высокие утесы и непролазные джунгли. Альма выяснила, что в высокогорье не жил почти никто, кроме одного горного народа, и это были почти мифические персонажи, необычайно ловко лазавшие по горам. Еще до прихода европейцев жизнь горного народа была окружена тайной. Промышляли они охотой, а не рыбалкой. Некоторые из них вообще никогда не заходили в море. Таитяне, жившие в горах и на побережье, всегда относились друг к другу с настороженностью, и между ними пролегала граница, которую ни те, ни другие не должны были пересекать. Раньше они встречались на средних высотах, где вели торговлю и периодически вступали в схватки. Но с приходом европейцев горные жители стали встречаться все реже. Что, если Мальчик был из их числа? Но на рисунках он был изображен на берегу, с рыбацкой сетью в руках. Альме было не под силу разгадать эту загадку.

Возможно, Мальчик был матросом, юнгой на проплывавшем мимо китобойном судне? Если так, то ей никогда его не найти. Он мог уже быть где угодно, в любой части света.

Альма решила продолжать поиски.

Ее попытки разузнать что-либо о Мальчике или Амброузе в миссионерском поселке не увенчались успехом. Грязных сплетен об Амброузе она ни разу не слышала, даже во время купания на речке, где женщины в открытую всем перемывали косточки. О мистере Пайке, чью кончину все горестно оплакивали, ни разу никто двусмысленно не отозвался. Альма даже отважилась спросить преподобного Уэллса:

— Был ли у мистера Пайка здесь особенно близкий друг? Кто-то, кого он любил больше остальных?

Но преподобный Уэллс лишь взглянул на нее своими ясными, честными глазами и ответил:

— Мистера Пайка все любили.

Это случилось в тот день, когда они отправились к Амброузу на могилу. Альма попросила преподобного Уэллса сопроводить ее туда, чтобы почтить память покойного коллеги ее отца. В прохладный облачный день они поднялись на самую верхушку холма Тахара, где у перевала находилось небольшое кладбище. Альма обнаружила, что идти рядом с преподобным Уэллсом было приятно: он двигался быстро и проворно по любой местности и по ходу пути делился с ней самой разнообразной интересной информацией.

— Когда я впервые сюда приехал, — сказал он в тот день, когда они взбирались по крутому холму на кладбище, — то попытался определить, какие растения и плоды росли на Таити изначально, а какие были привезены древними поселенцами и мореплавателями, но выяснить это оказалось очень сложно. Сами таитяне не слишком мне в этом помогли: они считают, что все растения — даже овощные культуры — здесь посадили боги.

— Древние греки считали так же, — проговорила Альма, в промежутках между фразами пытаясь отдышаться. — Они утверждали, что виноградники и оливковые рощи посажены богами.

— Верно, — кивнул преподобный Уэллс. — Видимо, люди со временем забывают о том, что создали сами. Нам известно, что, заселяя новый остров, все полинезийские народы привозят с собой клубни таро, кокосовую пальму и хлебное дерево, но сами они скажут вам, что это боги посадили здесь все это. И некоторые их легенды просто удивительны. К примеру, по их мнению, хлебное дерево было высечено богами в форме человеческого тела, чтобы подсказать людям, как его можно использовать. Именно поэтому, считают они, листья хлебного дерева похожи на ладони — так людям легче понять, что к этому дереву можно потянуться и найти пропитание. Таитяне говорят, что все полезные растения на этом острове похожи на части человеческого тела — это послание богов. Поэтому кокосовое масло, помогающее от головной боли, делают из кокоса, похожего на голову. Каштаны мапе считаются средством от почечных заболеваний, так как сами похожи на почки… так мне говорили. Ярко-красный сок растения фей лечит заболевания крови.

— Обозначение всех существ, — пробормотала Альма.

— Да, да, — бодро ответил преподобный Уэллс. Альма не поняла, слышал он ее или нет, потому что он продолжил говорить: — Ветви пизанга — вот они, сестра Уиттакер, — также считаются символическим изображением человеческой фигуры. Благодаря этой их форме их используют в качестве мирного подношения — символа человечности, если можно так выразиться. Ветви бросают на землю под ноги врагу, что свидетельствует о капитуляции или готовности пойти на компромисс. Знание этого факта очень пригодилось мне, когда я впервые прибыл на Таити, скажу я вам! Я повсюду вокруг себя разбрасывал ветви пизанга в надежде, что меня не убьют и не съедят!

— А вас правда могли убить и съесть? — спросила Альма.

— Скорее всего, нет, но миссионеры всегда таких вещей боятся. Там, в Англии, когда начинаешь задумываться о том, чтобы стать миссионером, в первую очередь всегда думаешь о каннибализме. Есть даже один хороший миссионерский анекдот: «Если каннибал сожрет миссионера и переварит его, а после умрет, воскреснет ли в Судный день переваренное тело миссионера? И если нет, как святой Петр поймет, какие части отправить в рай, а какие в ад?» Ха-ха-ха!

— А мистер Пайк говорил с вами о тех идеях, которые вы упомянули чуть раньше? — спросила Альма. — О том, что боги создали растения, придав им определенные очертания, чтобы намекнуть человеку об их полезности?

— Мы с мистером Пайком о многом говорили, сестра Уиттакер!

Альме так ни разу и не удалось выудить у преподобного Уэллса подробные сведения об Амброузе Пайке. Не то чтобы преподобный не горел желанием о нем говорить — напротив, он вспоминал о нем часто и с симпатией, — но при этом никогда не углублялся в детали. А Альма не знала, как попросить его об этом, не выдав лишней информации о себе. Какое ей дело до бывшего сотрудника ее отца? Женщине не хотелось возбуждать подозрения преподобного Уэллса. И до чего странной натурой он был, этот преподобный Уэллс! Каким-то образом он казался ей и совершенно искренним, и абсолютно замкнутым в одно и то же время. Альма постоянно искала в его лице ответы на все свои тайные вопросы. Что было известно преподобному об Амброузе? Что он видел? Знал ли о том, что Амброуз был женат? Имел ли понятие о том, кто она такая, помимо того, что она была дочерью Генри Уиттакера? Удивлялся ли, зачем она сюда приехала? Знал ли о рисунках в портфеле и знал ли юношу, который был на них изображен? Знал ли о том, что случилось, если здесь действительно что-то случилось? Но угадать, что на уме у миссионера, не представлялось возможным. В любое время он смотрел на мир с одним и тем же — бодрым и невозмутимым — выражением лица. В любой ситуации оставался беззаботным. Он был постоянен, как маяк. А искренность его была столь безгранична, что порой казалась маской.

Наконец Альма и миссионер очутились на кладбище с маленькими, выбеленными солнцем надгробиями; некоторые из них были вырезаны в форме креста. Преподобный Уэллс сразу отвел Альму к могиле Амброуза, аккуратной и отмеченной маленьким камнем. Могила находилась в живописном месте, откуда открывался вид на весь залив Матавай и прозрачное бескрайнее море за его пределами. Альма немного боялась, что, увидев могилу, не сможет сдержать чувств, но ощутила лишь спокойствие и отчужденность. Она не чувствовала здесь присутствия Амброуза. И не могла представить, что он лежит здесь, под землей. Она вспомнила, как он любил растянуться на траве и, раскинув свои длинные ноги, говорить с ней о чудесах и загадках природы, пока она изучала свои валуны, поросшие мхом. Альме казалось, будто ее муж остался в Филадельфии и существовал теперь только в ее памяти. Она не могла представить его останки, его кости, тлеющие под землей. Амброузу было не место в земле; его место было в воздухе. Он и живым-то почти парил над землей, подумала она. Как он мог оказаться под ней сейчас?

— У нас не нашлось древесины на гроб, — сказал преподобный Уэллс. — Мы завернули мистера Пайка в ткань местного производства и похоронили, положив на дно старого каноэ, — так иногда здесь хоронят. Видите ли, плотничать тут не с руки — нет хороших инструментов, а когда туземцам удается раздобыть добротные доски, им не хочется тратить их на гроб. Вот мы и довольствуемся старыми каноэ. Но туземцы проявили всяческое участие к христианским поверьям мистера Пайка; его могилу расположили с востока на запад, разместив голову в западном конце, чтобы лицо его было обращено к восходящему солнцу, — так делается на всех христианских кладбищах. Они любили его, как я уже говорил. Надеюсь, он умер счастливым. Он был лучшим из людей.

— А он казался вам счастливым, когда жил здесь, преподобный Уэллс?

— На острове ему многое полюбилось, как и всем нам со временем. Но я уверен, что ему здесь было мало орхидей! Таити порой разочаровывает тех, кто приезжает сюда изучать естественную историю, как я вам уже говорил.

— А мистер Пайк никогда не казался вам удрученным чем-нибудь? — отважилась спросить Альма.

— На этот остров приезжают по разным причинам, сестра Уиттакер. Как говаривала моя жена, людей прибивает к нашему берегу, и эти выброшенные волей судьбы на берег чужаки порой даже не понимают толком, где очутились! Некоторые на вид кажутся истинными джентльменами, а потом узнаешь, что на своей родине они были преступниками. Другие, живя в Европе, слыли истинными джентльменами, а приехав сюда, повели себя как преступники! Чужая душа — потемки.

Миссионер так и не ответил на вопрос Альмы.

А Амброуз? — хотелось спросить ей. Что было у него на душе?

Но она удержалась.

А потом преподобный Уэллс промолвил тем же обычным своим беззаботным тоном:

— А здесь — могилы моих дочерей. Вон там, по ту сторону этой маленькой стены.

Эти слова заставили Альму застыть в молчании. Она не знала, что у преподобного Уэллса были дочери, и уж тем более не знала, что они умерли здесь.

— Могилки маленькие, видите? Девочки прожили недолго. До года ни одна не дожила. Вот тут, слева, Хелен, Элеанор и Лаура. А Пенелопа и Теодосия справа.

Пять могилок были крошечными, меньше кирпича по размеру. У Альмы не нашлось слов. Ничего трагичнее она в жизни не видела.

Увидев ее потрясенное лицо, преподобный Уэллс добросердечно улыбнулся:

— Но во всем этом есть и утешение. Видите ли, их младшая сестра Кристина выжила. Господь подарил нам одну девочку, которую мы сумели вырастить, и она до сих пор жива. Она живет в Корнуэлле и сама уже стала матерью троих маленьких сыновей. Миссис Уэллс осталась с ней. Так что видите, как получилось: моя супруга поселилась с нашей живой дочерью, а я обитаю здесь, чтобы мертвые не скучали. Он заглянул Альме через плечо: — Ах, смотрите! — воскликнул он. — Плюмерии в цвету! Наберем их и отнесем сестре Ману. Она украсит ими свою шляпу. Правда же, они ей понравятся?

До конца своих дней Альма не могла понять преподобного Уэллса. Никогда прежде ей не встречался человек столь веселого и безропотного нрава, который так многого в жизни лишился, но смиренно продолжал жить, довольствуясь малым. Со временем она узнала, что у преподобного Уэллса не было даже дома. У него не было своей фаре. Спал он в миссионерской церкви на одной из скамей. Часто у него не находилось даже аху таото, чтобы укрыться от холода. Как кошка, он мог задремать где угодно. Из вещей у него была одна Библия, и даже та иногда пропадала и отсутствовала неделями, прежде чем кто-нибудь ее возвращал. У него не было ни скота, ни клочка собственного сада. Маленькое каноэ, в котором он выходил на риф, принадлежало четырнадцатилетнему мальчику, и тот щедро разрешал преподобному им пользоваться. Да и каноэ эту посудину можно было назвать с натяжкой. До Лондона на ней было точно не доплыть. Альме казалось, что любой узник, монах или нищий в этом мире был богаче преподобного Уэллса.

Но потом она узнала, что так было не всегда. Преподобный рассказывал о своей жизни, ничего не утаивая, и в конце концов Альма многое о нем узнала. Фрэнсис Уэллс вырос в Корнуэлле, в Фалмуте, на морском берегу, в большой семье зажиточного рыбака. Хотя он не стал делиться с Альмой подробностями того, как провел юность («Не хочу, чтобы вы стали хуже думать обо мне, узнав, что за дела я творил!»), но, судя по его намекам, малый он был не промах. К Господу его привел удар по голове — по крайней мере, так преподобный Уэллс описал свое перерождение. Таверна, пьяная драка, «хрясь бутылкой по репе» — и вот оно, Откровение.

После этого он обратился к учебе и к Богу. Вскоре женился на девушке по имени Эдит — образованной, набожной дочери священника местной методистской церкви. Благодаря Эдит научился правильно изъясняться, мыслить и вести себя более сознательно и достойно. Полюбил книги и преисполнился, по его выражению, «всяческого рода благородных мыслей». Затем принял сан. Юные и полные наивных идеалов, преподобный Фрэнсис Уэллс и его жена Эдит подали заявку в Лондонское миссионерское общество, умоляя послать их в самые дальние языческие земли, чтобы нести слово Спасителя за пределами родины. В Лондонском миссионерском обществе Фрэнсису оказались рады, так как служители Божьи редко оказывались еще и сноровистыми матросами. Кембриджские белоручки для такой работы не годились.

Преподобный Фрэнсис Уэллс и его жена прибыли на Таити в 1797 году. Они приплыли на борту первого миссионерского корабля, который когда-либо причаливал к этим берегам, в компании еще пятнадцати английских протестантов. В те времена богом таитян был шестифутовый деревянный столб, обернутый корой дерева тапа и украшенный красными перьями.

— Когда мы высадились на берег, — рассказал Альме преподобный Уэллс, — туземцы очень удивились, увидев нашу одежду. Один из них стащил с меня ботинок и при виде моего носка в ужасе отскочил. Решил, что на ногах у меня нет пальцев! Правда, вскоре я остался вовсе без ботинок — он их забрал!

Таитяне сразу же понравились преподобному. Он полюбил их за юмор. Они прекрасно умели передразнивать людей и обожали это делать. Глядя на них, миссионер вспоминал шутки и розыгрыши моряков с причала в Фалмуте. Когда он надевал соломенную шляпу, дети бежали за ним и кричали: «Соломенная башка! Соломенная башка!»

Преподобному нравились таитяне, но обратить их в свою веру ему так и не удалось.

— В Библии написано: «По одному слуху обо мне повинуются мне; иноплеменники ласкательствуют предо мною». Что ж, сестра Уиттакер, возможно, две тысячи лет тому назад все именно так и было! Но когда мы высадились на Таити, все оказалось совсем не так. Видите ли, несмотря на дружелюбие этих людей, они сопротивлялись всем нашим попыткам обратить их в свою веру, причем весьма отчаянно! Мы не могли привлечь на нашу сторону даже детей! Миссис Уэллс организовала школу для малышей, но их родители стали жаловаться: «За что вы наказали моего сына? Какие блага он обретет через вашего Бога?» Мы нарадоваться не могли на наших таитянских учеников, такие они были милые, добрые и учтивые. Но нас беспокоило то, что их ничуть не интересовал наш Господь! Когда бедняжка миссис Уэллс пыталась учить их катехизису, они над ней смеялись…

Первым миссионерам жилось нелегко. Их амбиции разбивались о невзгоды и препятствия. Их проповеди встречали безразличием или насмешками. Двое из их группы умерли в первый год. Миссионеров винили в каждом несчастье, обрушивавшемся на Таити, а за добрые их дела не благодарили. Все, что они привезли с собой из Англии, сгнило, было съедено крысами или украдено у них из-под носа. Жена преподобного Уэллса взяла с собой лишь одну семейную реликвию: красивые часы с кукушкой, бьющие каждый час. Впервые услышав, как бьют часы, таитяне в страхе разбежались. Услышав бой во второй раз, принесли часам плоды и склонились перед ними в священном трепете. В третий раз часы украли.

Все эти истории преподобный Уэллс рассказывал с обычной своей бодрой веселостью.

— Нелегко обратить в свою веру тех, кому больше интересны твои ножницы, чем твой Бог! Ха-ха-ха! Но можно ли винить человека в том, что он захотел иметь ножницы, если прежде он их никогда не видел? Не покажутся ли и ножницы чудом в сравнении с клинком из акульих зубов?

Альма узнала, что почти за двадцать лет ни преподобному Уэллсу, ни кому-либо еще на острове не удалось убедить ни одного таитянина принять христианство. Жители многих полинезийских островов по доброй воле обращались к истинному Богу, но таитяне хранили упрямство. Они были дружелюбны, но упрямы. Христианство приняли на Сандвичевых островах,[57] островах Навигаторов,[58] Гамбье, Гавайях, даже на грозных Маркизских островах — везде, кроме Таити. Таитяне были приветливы и жизнерадостны, но столь же непреклонны. Они улыбались, смеялись, танцевали, но не желали отказываться от своего гедонизма. «Их души отлиты из меди и железа», — сокрушались англичане.

Устав и разочаровавшись, кое-кто из первоприбывших миссионеров отказался от своей затеи и вернулся в Лондон; там они вскоре стали зарабатывать неплохие деньги, выступая с лекциями и издавая книги о своих приключениях в южных морях. Еще одного из первых миссионеров (по словам преподобного Уэллса, тот был «вконец неуправляемым») прогнали с острова — он пытался разобрать один из священнейших островных храмов, чтобы построить из его камней церковь. Что же касается тех людей Божьих, кто все же остался на Таити, но надо сказать, что некоторые из них в конце концов обратились к другим, более приземленным занятиям. Один стал торговать мушкетами и порохом. Другой открыл в Папеэте гостиницу, взяв себе не одну, а целых двух местных жен, чтобы те грели ему постель и хлопотали на кухне. Еще один — впечатлительный юный кузен Эдит Уэллс по имени Джеймс — попросту утратил веру, впал в невыразимое отчаяние и уплыл на корабле простым матросом; больше о нем ничего не слышали.

Смерть, изгнание, отступничество или разочарование… Так постепенно редели ряды первых миссионеров, и в итоге не осталось никого, кроме Фрэнсиса и Эдит Уэллс. Те так и продолжали жить в заливе Матавай. Они выучили таитянский и научились обходиться без благ цивилизации. В первые несколько лет Эдит родила трех девочек — Элеанор, Хелен и Лауру. Одна за другой те умерли в младенчестве. Но Уэллсы не унывали. Почти без посторонней помощи они построили свою маленькую церковь. Преподобный Уэллс придумал, как делать известь из мертвых кораллов, прокаливая их в примитивной печи для обжига, пока не получался пригодный для побелки порошок. Так церковь стала более симпатичной на вид. Он также додумался, как сделать кузнечные мехи из козьей шкуры и бамбука. Пытался обустроить огород, использовав отсыревшие семена, привезенные из Англии. («Через три года неустанных трудов у нас наконец поспела одна клубничина, — рассказал преподобный Альме, — и мы поделили ее между собой — я и миссис Уэллс. Отведав ее, моя милая жена зарыдала. Больше моя клубника не плодоносила. Зато капуста иногда удавалась на славу!») Уэллс купил четырех коров, которых впоследствии у него украли. Пытался вырастить кофе и табак, но ничего у него не вышло. Неудача постигла его и с картофелем, и с пшеницей, и с виноградом. Свиньи в миссии прижились, но другой домашний скот в здешнем климате существовать не мог.

Миссис Уэллс учила жителей залива английскому; те оказались способными к языкам и схватывали все на лету. Она обучила письму и чтению несколько десятков местных детишек. Некоторые из них переехали жить к Уэллсам. Был один мальчик, совсем неграмотный, который через восемнадцать месяцев смог читать Новый Завет без единой запинки, но и тот христианство не принял. Как и другие дети.

— Они часто спрашивали меня, эти таитяне: где доказательства существования вашего Бога? — рассказывал Альме преподобный Уэллс. — Они хотели услышать о чудесах, сестра Уиттакер. Им нужно было доказательство того, что достойных ждет награда, а виновных — наказание. Был среди них один безногий, и он попросил меня приказать моему Богу, чтобы тот отрастил ему новую ногу. Я же ответил: «Да где же мне отыскать тебе новую ногу — такого не найдешь ни здесь, ни в Англии!» Ха-ха-ха! Я не умел творить чудеса, поэтому не мог произвести на них впечатление. Я видел маленького мальчика — тот стоял над могилой умершей в младенчестве сестры и спрашивал меня: «Почему твой Бог Иисус положил мою сестренку в землю?» Он хотел, чтобы я приказал своему Богу, Иисусу, воскресить девочку из мертвых, но я не мог воскресить даже собственных детей, понимаете, так как же мне было совершить такое чудо? Я не мог дать им другого доказательства Бога, сестра Уиттакер, кроме того, что моя добрая жена, миссис Уэллс, зовет внутренним свидетелем. Я знал тогда и знаю сейчас лишь то, в чем уверено мое сердце, — что без любви нашего Господа я бы пропал. Это единственное чудо, которому я стал свидетелем, но мне его достаточно. Другим же, пожалуй, нет. И вряд ли можно их в этом винить, ведь они не могут заглянуть мне в сердце. Не могут увидеть тьмы, что однажды царила там, и того, что пришло ей на смену. Но до сегодняшнего дня это единственное чудо, которое известно мне, хоть великим его не назовешь.

Потом Альма узнала, что местные совсем не понимали, что это за Бог, которому молятся англичане, и где этот Бог живет. Долгое время туземцы из залива Матавай считали, что Библия, которую преподобный Уэллс повсюду с собой носит, и есть его Бог.

— Им казалось очень странным, — поведал ей преподобный Уэллс, — что я носил своего Бога так беспечно под мышкой или оставлял без присмотра лежать на столе, а иногда даже отдавал своего Бога кому-то другому! Я попытался объяснить им, что мой Бог повсюду. Но они стали спрашивать: «А почему же тогда мы его не видим?» — «Потому что мой Бог невидим», — отвечал я. «Но как же тогда ты об него не спотыкаешься?» — спрашивали они. «По правде говоря, друзья мои, иногда очень даже спотыкаюсь!» — отвечал я.

На помощь Лондонского миссионерского общества рассчитывать не приходилось. Почти десять лет преподобный Уэллс совсем не получал вестей из Лондона — ни инструкций, ни дотаций, ни доброго слова. Тогда он взял свою миссию в собственные руки. Во-первых, решил крестить всех, кто желал покреститься. Это противоречило уставу Лондонского миссионерского общества, в котором ясно говорилось, что никто не должен быть крещен, прежде чем не станет совершенно очевидно, что он отрекся от старых идолов и принял Иисуса как своего Спасителя. Однако таитяне хотели креститься, потому что это было так весело, и одновременно желали сохранить свои старые верования. Некоторые захотели поклоняться Иисусу и одновременно почитать Таароа, Оро и прочих полинезийских богов. И преподобный Уэллс согласился. Он покрестил несколько сотен не веривших в Иисуса и столько же тех, кто верил в него лишь наполовину.

— Кто я такой, чтобы мешать человеку креститься? — вопрошал он, к вящему изумлению Альмы. — Должен сказать, миссис Уэллс не одобряла моих действий. Предупреждала, что Лондонское миссионерское общество требует, чтобы вера будущих христиан перед обрядом крещения подвергалась строгому экзамену — чтобы они читали катехизис и публично отрекались от идолопоклонничества, и все такое прочее. Но мне это напоминало инквизицию! В Лондоне требовали соответствия единому образцу веры, но даже у нас с миссис Уэллс не было единого образца! Я часто говорил ей: «Эдит, дорогая, неужто мы проделали такой путь, чтобы стать как испанцы?» Если кому-то хочется окунуться в реку, окуну я его в реку! Видите ли, если кто-то когда и придет к Господу, то лишь по воле Господней, а не потому, что я что-то сделал или не сделал. Так в чем тогда вред крещения? Человек выходит из реки чуть чище, чем вошел, а возможно, становится и чуть ближе к небесам.

Бывало, вспоминал преподобный Уэллс, он крестил некоторых по несколько раз в год или по нескольку раз подряд. Он просто не видел в этом ничего плохого.

В следующие годы у Уэллсов родились еще две дочери: Пенелопа и Теодосия. Они тоже умерли. Их похоронили на холме рядом с сестрами.

На Таити стали прибывать новые миссионеры. Те держались в стороне от залива Матавай и опасных идей преподобного Уэллса. Эти новые миссионеры обращались с туземцами строже. Они ввели законы, каравшие за супружескую измену, многоженство, нарушение границ собственности, несоблюдение дня отдохновения, воровство, детоубийство и принадлежность к Римской католической церкви (недавно на Таити прибыли французы, и борьба за туземные души ожесточилась). Преподобный Уэллс эти законы не одобрял. В его миссии в заливе Матавай по-прежнему царили куда более либеральные порядки. Он не запрещал своим туземцам устраивать петушиные бои, борцовские соревнования и прочие дикарские забавы. И даже не имел ничего против языческого обычая покрывать тело татуировками, хотя прочие миссионеры всячески это осуждали. Но преподобного Уэллса татуировки никогда не смущали. Возможно, потому, что родом он был из семьи моряков и обычай этот был ему привычен. А может, потому, что его собственное костлявое плечо было украшено старым, расплывшимся изображением якоря, сделанным синей краской. Как бы то ни было, он не считал необходимым настаивать на том, чтобы туземцы изжили этот обычай.

— Вот скажите, сестра Уиттакер, — спросил ее он, — с какой стати Господь наш стал бы возражать против столь безобидного украшательства? Так ли оно отличается от шляпы, что носит сестра Ману, или драгоценностей, которыми украшает себя благородная леди-христианка из Лондона?

С годами преподобный Уэллс все сильнее отдалялся от ортодоксальных принципов миссионерства. К примеру, в 1810 году он перевел свою Библию на таитянский, не дождавшись одобрения из Лондона.

— Я не всю Библию перевел, видите ли, — признался он Альме, — а лишь те отрывки, которые, как мне казалось, понравятся таитянам. Моя версия оказалась гораздо короче знакомой вам Библии, сестра Уиттакер. К примеру, я опустил все упоминания о Сатане. Видите ли, со временем я пришел к выводу, что таитянам о нем в красках лучше не рассказывать, потому что, чем больше они узнают о Повелителе Тьмы, чем большее почтение и любопытство он у них вызывает. К примеру, в этой самой церкви я видел молодую замужнюю женщину, которая стояла на коленях и совершенно искренне молилась Сатане, чтобы ее первенец оказался мальчиком. Когда же я попытался исправить ее прискорбную ошибку, она сказала: «Но я хочу заслужить благосклонность единственного Бога, которого вы, христиане, так сильно боитесь!» С тех пор я старался о Сатане больше не говорить. Нужно приспосабливаться, мисс Уиттакер! Нужно приспосабливаться!

В конце концов в Лондонском миссионерском обществе прослышали о приспособленчестве преподобного Уэллса и пришли в крайнее негодование; преподобный получил письмо, в котором Уэллсам было приказано немедленно вернуться в Англию и прекратить проповедническую деятельность. Однако Лондонское миссионерское общество было на другом конце света — что оно могло сделать? Тем временем преподобный Уэллс действительно перестал проповедничать, разрешив таитянке по имени сестра Ману делать это вместо себя, несмотря на то что та не совсем еще отреклась от всех своих старых богов. Но ей нравился Иисус Христос, и вещала она о нем весьма красноречиво. Известия об этом разозлили Лондонское миссионерское общество еще сильнее.

— Но я попросту не могу отчитываться перед Лондонским миссионерским обществом, — почти извиняющимся тоном сообщил преподобный Уэллс Альме. — Видите ли, их закон на нас не распространяется. Они не имеют понятия, что здесь творится. Здесь я отчитываюсь лишь перед Творцом всех наших благодатей, а мне всегда казалось, что Творец всех благодатей весьма симпатизирует сестре Ману.

И все же ни один таитянин так и не стал истинным христианином до 1815 года, когда король Таити Помаре отправил статуи всех своих священных идолов британскому миссионеру в Папеэте, приложив к ним письмо на английском языке, в котором говорилось, что король хочет предать огню всех своих старых богов и желает наконец принять христианство. Своим решением Помаре надеялся спасти свой народ. Остров в то время находился в бедственном положении. С каждым новым судном, причаливавшим к берегам Таити, среди таитян распространялись новые болезни. Целые семьи гибли от кори, оспы, дурных болезней, порожденных проституцией. По подсчетам капитана Кука, в 1772 году численность населения Таити составляла двести тысяч душ. К 1815 году это число сократилось до восьми тысячи. Болезнь не щадила никого — ни верховных вождей, ни землевладельцев, ни людей низкого происхождения. Сына самого короля унесла чахотка.

В результате таитяне усомнились в своих богах. Когда смерть наведывается в столь многие дома, рассудил преподобный Уэллс, все истины ставятся под сомнение. Бедствия множились, как множились и слухи о том, что Бог англичан карает таитян за то, что те отвергли Его Сына, Иисуса Христа. Этот страх подготовил жителей Таити к принятию Господа, и король показал своим подданным пример. И первое, что он сделал, став христианином, — приготовил роскошный пир и при всех откушал яств, не предложив их перед трапезой старым богам. Вокруг собралась толпа, люди в панике ожидали, что король умрет на их глазах, пораженный рассерженными богами. Но он не умер.

После этого христианство приняли все. Ослабленный, униженный, уничтоженный, Таити наконец склонился перед Иисусом.

— Ну не удача ли? — спросил Альму преподобный Уэллс. — Ну не удача ли, а?

Он проговорил это все тем же веселым голосом беззаботного человека, которым говорил всегда. Вот чем смущал Альму преподобный Уэллс. Ей было трудно, даже, пожалуй, невозможно понять, что крылось за этой беззаботностью, да и крылось ли там что-то вообще. Был ли он циником? Еретиком? Или простаком? Была ли его наивность наигранной или естественной? По лицу миссионера, вечно купающемуся в прозрачных лучах неподдельной искренности, этого было не понять. Лицо преподобного Уэллса выражало такую открытость, что при взгляде на него устыдился бы человек подозрительный, жадный или жестокий. При взгляде на него устыдился бы и лжец. Это лицо иногда заставляло устыдиться и Альму, ведь она не все поведала ему о своем прошлом. Иногда ей хотелось взять его крошечную руку в свои огромные ладони и, опустив уважительные обращения «брат Уэллс», «сестра Уиттакер», сказать ему просто: «Я была не до конца честна с вами, Фрэнсис. Позвольте рассказать вам мою историю — о моем муже и нашем странном браке. Прошу, помогите мне понять, кем был Амброуз. Прошу, расскажите все, что сумели узнать о нем, и прошу, расскажите все, что знаете о Мальчике».

Но Альма так не сделала. Уэллс был священником, достойным христианином и женатым человеком. Разве можно было говорить с ним о таких вещах?

Однако преподобный рассказал ей о себе все и, кажется, ничего не утаил. Он рассказал, что всего через несколько лет после того, как король Помаре принял христианство, у них с миссис Уэллс родилась еще одна девочка, чего никто из них уже не ждал. И на этот раз ребенок выжил. Миссис Уэллс узрела в этом знак одобрения Божьего — за то, что Уэллсы помогли принести на Таити христианство. Поэтому девочку назвали Кристиной. В то время семья Уэллсов жила в лучшей хижине поселка рядом с церковью — той самой, где сейчас жила сестра Ману, — и они все были очень счастливы. Миссис Уэллс с дочкой разводили львиный зев и живокость и устроили у дома настоящий английский садик. Как все дети на острове, их дочь научилась плавать раньше, чем ходить.

— Кристина была моим счастьем и моей наградой, — промолвил преподобный Уэллс. — Но моя жена считала, что Таити — не место для юной англичанки. Слишком сильно тут дурное влияние. Я был с ней не согласен, но так уж она считала, моя миссис Уэллс. И когда Кристина стала юной леди, миссис Уэллс отвезла ее обратно в Англию. С тех пор я их больше не видел. И не увижу.

Альме это показалось несправедливым. Ни один добрый англичанин, подумала она, не должен оставаться здесь, посреди южных морей, сам по себе и встречать старость в одиночестве. Она вспомнила отца в его последние годы: что бы он делал без Альмы?

Словно прочтя ее мысли, преподобный Уэллс промолвил:

— Мне не хватает моей милой жены, разумеется, да и Кристины, но совсем без близких я не остался. Сестра Ману и Этини для меня сестры не только по названию. Что касается нашей миссионерской школы, то за все годы мне выпала удача воспитать нескольких блестящих, добросердечных учеников, которых я считаю своими детьми. Некоторые из них сами теперь стали миссионерами. Они служат проповедниками на дальних островах, эти наши туземные ученики. Таматоа Маре проповедует Евангелие на великом острове Райатеа. Стараниями Патии длань Спасителя простирается теперь и на Хуанхине. А Паумоана без устали славит имя Господа на Бора-Бора. Видите ли, на Таити существует такое понятие — тайо, это что-то вроде усыновления: так чужие люди становятся родней. Когда вступаешь с туземцем в тайо, ваши генеалогические древа объединяются, и вы становитесь частью наследия друг друга. По крайней мере, так на это смотрят таитяне, да и я тоже. Генеалогия здесь очень важна. Есть таитяне, способные назвать своих предков в тридцатом колене, мы так перечисляем хронологию библейских родов. Стать частью этих родов — великая честь. Поэтому можно сказать, что у меня есть мои сыновья-таитяне, живущие на этих островах, — они для старика отрада.

— Но они же живут не с вами, — вырвалось у Альмы. Она знала, как далеко отсюда Бора-Бора. — Они не помогают вам и не сумеют позаботиться о вас, если вам понадобится их помощь.

— Вы правы, но меня греет мысль об одном лишь их существовании. Боюсь, моя жизнь кажется вам довольно печальной. Не спешите с выводами. Я живу там, где должен жить. Поймите, я никогда не смог бы бросить свою миссию. Моя работа здесь — не временное занятие, сестра Уиттакер. И не служба, после которой выходят на пенсию и доживают дни в комфорте, впав в старческий маразм. Моя работа состоит в том, чтобы эта маленькая церквушка осталась на своем месте до конца моих дней, как плот, способный спасти всех от штормов и невзгод этого мира. И если кто захочет взойти на мой плот, да будет так. Я не могу никого принудить взойти на него, но как я могу бросить свой плот? Моя добрая жена винит меня в том, что христианином у меня получается быть лучше, чем миссионером. Пожалуй, она права! Я даже не знаю, удалось ли мне обратить в свою веру хоть одного человека. Но эта церковь — моя миссия, сестра Уиттакер, и потому я должен здесь оставаться.

Потом Альма узнала, что ему было семьдесят семь лет.

Он прожил в заливе Матавай дольше, чем она на этом свете.

Шли месяцы.

На острове настало время, которое у таитян зовется хиайя — голодный сезон. В этот сезон плоды хлебного дерева становилось трудно найти, и людям иногда приходилось голодать. К счастью, в заливе Матавай такой беды не было. Не было здесь и особого изобилия, но и от голода никто не умирал. Рыбы и клубней таро хватало на всех.

О, клубни таро! Пресные клубни, которые так всем надоели! Толченные и измельченные в пюре, сваренные и скользкие, запеченные на углях, в виде каши, скатанной в липкие маленькие шарики — пой, они использовались и для еды, и для причастия, и свиньям на корм. Клубневое однообразие иногда разбавлялось добавлением в рацион миниатюрных бананов — сладких и вкусных, которые можно было глотать почти целиком. Но в октябре стало трудно найти даже их. Альма тоскливо посматривала в сторону свиней, но сестра Ману, видимо, приберегала их на другое — более голодное — время. Поэтому свининой полакомиться не вышло, и клубни таро ели на завтрак, обед и ужин; иногда, если повезет, каждому доставалось и по большой рыбине. Альма все бы отдала, чтобы хотя бы один день обойтись без таро, но день без таро был бы днем без еды. Она начала понимать, почему преподобный Уэллс перестал есть вовсе.

Стояли тихие, жаркие и безветренные дни. Всех охватила апатия и лень. Роджер вырыл в саду у Альмы яму и, высунув язык, спал в ней почти весь день. Облезлые цыплята выискивали крошки, а не найдя, садились в тени с удрученным видом. Даже банда Хиро, самые неугомонные мальчишки во всем мире, весь день дремали в тени, как старые собаки. Иногда они просыпались, чтобы вяло приняться за какую-нибудь шалость. Хиро раздобыл где-то топорище, привязал к нему веревку и стал долбить по камню, как в гонг. Один из Макеа бил камнем по обручу от старой бочки. Видимо, они пытались играть какую-то мелодию, но Альме ее звуки казались тоскливыми. Весь Таити стал унылым, остров как будто устал.

Во времена ее отца остров пылал огнями битв и любовных сражений. На этом самом пляже прекрасные юные таитяне и таитянки устраивали вокруг костров такие непристойные пляски, что Генри Уиттакер, тогда еще несведущий юнец, отворачивал голову в страхе и тревоге. Теперь же здесь царила скука. Миссионеры, французы и матросы с китобойных судов загасили огонь Таити своими проповедями, бюрократией и болезнями. Все великие воины умерли. Остались лишь их обленившиеся дети, подолгу дремавшие в тени и иногда размахивающие топорищами и обручами, что едва ли можно было счесть за полноценное развлечение. Свою энергию им было некуда больше применить.

Альма продолжала искать Мальчика. Одна или в компании Роджера и безымянного тощего пони, она забредала все дальше и дальше, наведываясь в маленькие деревушки и поселки, раскинувшиеся вдоль побережья острова в обе стороны от залива Матавай. Там ей встречались самые разные мальчики и юноши. Были среди них настоящие красавцы с благородными чертами лица, которыми так восхищались первые европейцы на Таити, но были и юноши с сильно покалеченными слоновьей болезнью ногами, и мальчишки с гноящимися глазами — последствия венерических болезней их матерей. Она видела детей, чей позвоночник был искривлен костным туберкулезом; юношей, которые могли бы стать красавцами, если бы их лица не были изувечены оспой. Натыкалась на почти заброшенные деревни, опустошенные годами эпидемий. Встречала другие миссионерские поселки, где действительно царили куда более строгие порядки, чем в заливе Матавай. Иногда она даже посещала службы в этих других миссиях, где никто не пел на таитянском, а все выпевали знакомые ей пресвитерианские гимны с сильным акцентом. Но среди прихожан этих церквей она так и не встретила Мальчика. По пути ей попадались уставшие рабочие, заплутавшие странники и молчаливые рыбаки. Однажды она увидела очень дряхлого старика, который сидел на раскаленном солнце и играл на таитянской флейте традиционным способом — дул в нее из одной ноздри; при этом он издавал звук столь меланхоличный, что у Альмы в груди заныло от ностальгии по дому, — но Мальчика она так и не встретила.

Поиски были бесплодными, сбор сведений ни к чему не приводил, но каждый раз Альма радовалась возвращению в залив Матавай. Жизнь в поселке стала ей привычна. Она всегда соглашалась, когда преподобный Уэллс звал ее сплавать в коралловый сад на своем крошечном, шатком каноэ. Альма поняла, что для него коралловые заросли — нечто вроде ее валунов с мхом в «Белых акрах»: нечто очень интересное и растущее так медленно, что его можно изучать годами, — и так провести десятилетия, не погрузившись в пучину отчаяния. Ей очень нравились разговоры, которые они с преподобным Уэллсом вели там, на рифе. Он попросил сестру Ману изготовить Альме сандалии для хождения по рифу, такие же, как у него самого, из крепко связанных вместе веток пандана, чтобы можно было ступать по острым кораллам на мелководье и не ранить ноги. Преподобный Уэллс показал ей губки, анемоны и кораллы, яркостью не уступающие цирковым артистам, — все увлекательные красо́ты мелких прозрачных тропических вод. Сообщил ей названия разноцветных рыб и рассказал много историй о Таити. О ее собственной жизни он Альму никогда не расспрашивал. И она была рада — пришлось бы ему снова лгать.

Альма также полюбила маленькую церковь в заливе Матавай. Здание церкви не было красивым (на острове Альме встречались церкви куда более великолепные), но всегда, будь то утром или вечером, она неизменно радовалась, войдя в эту неприметную постройку и услышав восемнадцать таитянских голосов, сплетающихся в хор, или увидев преподобного Уэллса, молча склонившего голову в молитве, или слушая короткие, эмоциональные и изобретательные проповеди сестры Ману.

— Мудрые предки никогда не говорили нам, что живой душой обладаем мы! — взывала к прихожанам сестра Ману. — Но брат Уэллс рассказал нам о том, что у нас есть живая душа! Раньше мы жили в темном доме, а теперь живем в светлом доме!

— В светлом доме! — повторили прихожане.

— Аминь! — воскликнула сестра Ману.

— Аминь! — повторили прихожане, и очередная служба подошла к концу.

Ах, если бы все церкви были такими, подумала Альма!

От преподобного Уэллса Альма узнала, что для таитян история Иисуса несла в себе знакомые элементы, они-то и помогли первым миссионерам познакомить туземцев с Христом. Люди на Таити верили, что мир делится на по и ао, тьму и свет. Их великий бог Тароа, создатель, родился в по — ночью, во тьме. Познакомившись с местной мифологией, миссионеры смогли объяснить таитянам, что Иисус Христос тоже родился в по, среди ночи, и появился на свет среди тьмы и страданий. Это привлекло внимание таитян. Рожденных ночью ждала опасная и великая судьба. По был миром мертвых, непонятным и пугающим. В по царили зловоние, разложение и ужас. Наш Господь, проповедовали англичане, пришел, чтобы вывести человечество из по к свету.

Все это было понятно таитянам. По крайней мере, это заставило их зауважать Христа, ведь граница между по и ао была чрезвычайно опасной территорией, и перейти из одного мира в другой было под силу лишь очень храброй душе. По и ао были подобны раю и аду, объяснил Альме преподобный Уэллс, однако между ними существовало гораздо больше взаимодействия, и там, где они пересекались, наступал хаос. Таитяне никогда не переставали бояться по.

— Когда им кажется, что я не вижу, — поведал Альме преподобный Уэллс, — они по-прежнему делают подношения богам, обитающим в по. Они приносят эти жертвы не потому, что почитают этих духов тьмы, но для того, чтобы те так там и оставались — чтобы подношениями заставить их и дальше жить в мире духов, держаться подальше от мира света. Бороться с верой в по очень трудно. В сознании таитян по не может просто исчезнуть, когда приходит день.

— А сестра Ману верит в по? — спросила Альма.

— Ни капли, — как всегда невозмутимо, отвечал преподобный Уэллс. — Как вам известно, она убежденная последовательница Христа. Но она очень уважает по, понимаете?

— Так значит, в духов она все-таки верит? — упорствовала Альма.

— Разумеется, нет, — спокойно ответил преподобный Уэллс. — Это было бы не по-христиански. Но ей не нравятся духи, и она не хочет, чтобы они пришли в этот поселок, поэтому порой у нее просто нет выбора, и она делает подношения, чтобы духи держались подальше.

— Значит, она верит в духов, — проговорила Альма.

— Да нет же, — отвечал преподобный Уэллс. — Она просто держит их на расстоянии, понимаете? Со временем вы узнаете, что на этом острове есть места, к посещению которых сестра Ману относится крайне неодобрительно. Говорят, что на Таити есть места — высоко в горах, там, куда труднее всего добраться, — где человек может войти в туман и раствориться в нем навсегда — провалиться в по.

— Но неужели сестра Ману действительно верит, что такое может случиться? — спросила Альма. — Что человек может раствориться в тумане?

— Ни капельки, — беззаботно ответил преподобный. — Но ей это совсем не нравится.

Альма подумала: а что, если Мальчик взял и растворился в по?

А что, если это случилось с Амброузом?

Вести из внешнего мира до Альмы не доходили. Писем на Таити она не получала, хотя сама регулярно писала домой — Пруденс и Ханнеке, а иногда даже Джорджу Хоуксу. Она исправно посылала письма с китобойными судами, зная о том, что нельзя со всей определенностью сказать, достигнут ли они когда-нибудь Филадельфии. Преподобный Уэллс говорил, что вестей от жены и дочери из Англии порой приходилось ждать по два года. Иногда письма все же приходили, но после долгого морского плавания были в таком состоянии, что в них нельзя было разобрать ни строчки. Это казалось Альме еще более обидным, чем полное отсутствие вестей от родных, но преподобный Уэллс мирился с этим несчастьем, как мирился со всеми другими бедами, со спокойной безмятежностью и неунывающим оптимизмом.

Альме было одиноко, да и жара стояла нестерпимая. Ночью было не прохладнее, чем днем. Маленькая хижина Альмы превратилась в душегубку. Однажды ночью она проснулась, услышав мужской голос, шепнувший ей на ухо: «Слушай!» Но когда села на кровати, то поняла: в комнате никого не было — ни мальчишек из банды Хиро, ни Роджера. Не чувствовалось даже ветерка. Женщина вышла на улицу, чтобы узнать, кто же с ней говорил, но и там никого не оказалось. Она увидела, что безветренной теплой ночью залив Матавай стал гладким, как зеркало. Весь звездный полог над ее головой ясно отражался в воде, будто небес стало двое: одни наверху и одни внизу. Первозданность и умиротворенность этой картины поражала. Пляж казался наполненным присутствием какой-то таинственной силы.

Видел ли то же самое Амброуз, когда был здесь? Двое небес одной ночью? Чувствовал ли такой же страх и восторг, ощущал ли одновременно и одиночество, и некое невидимое таинственное присутствие? Не он ли только что разбудил Альму, шепнув ей что-то на ухо? Женщина попыталась вспомнить, был ли голос похож на голос Амброуза, но не смогла ответить со всей уверенностью. Да и смогла бы она теперь узнать его голос, если бы услышала?

А ведь это было вполне в духе Амброуза — разбудить ее ночью и заставить слушать. О да, в этом не было сомнений. Если и был в мире покойник, способный попытаться заговорить с живыми, это мог быть лишь Амброуз Пайк с его возвышенными фантазиями о сверхъестественном и чудесном. Он ведь даже Альму почти убедил, что чудеса существуют, а она никогда не была падкой на подобные выдумки. Но в ту ночь в переплетной разве не были они похожи на колдунов, общаясь друг с другом без слов через ступни и ладони? Он сказал, что хочет спать рядом с ней, чтобы слушать ее мысли. Ей же хотелось спать рядом с ним, чтобы наконец вступить в связь с мужчиной и взять в рот его член, — но он хотел лишь слушать ее мысли. И почему она не позволила ему просто слушать? Почему он не позволил ей обнять его?

Вспоминал ли он о ней хоть раз, пока был здесь, на Таити?

Смогла бы она услышать его сейчас, если бы он попытался заговорить? Возможно, он стремился донести до нее какое-то послание, но расстояние было слишком велико. И слова, летевшие через великую пропасть между подземным царством и землей, пропитывались влагой и становились неразборчивыми, как те жалкие, насквозь промокшие письма, что преподобный Уэллс порой получал от своей жены из Англии.

— Кем же ты был? — спросила Альма Амброуза свинцовой ночью, окидывая взглядом тихий зеркальный залив.

На пустом пляже голос ее прозвучал громко — так громко, что она испугалась. Она прислушивалась к ответу так отчаянно, что у нее заболели уши, но ничего не услышала. Даже тихие волны не разбивались о берег. Вода и воздух были как расплавленное олово.

— Где ты сейчас, Амброуз? — спросила Альма, на этот раз тише.

И снова не прозвучало в ответ ни звука. Альма пыталась раздуть холодные угли — здесь никого не было.

— Покажи мне, где найти Мальчика, — тихим шепотом взмолилась она.

Амброуз не отвечал.

Залив Матавай не отвечал.

Небеса не отвечали.

Альма села и стала ждать. Она вспомнила легенду о Тароа, первом боге таитян, рассказанную ей преподобным Уэллсом. Тароа, создатель. Тароа, появившийся на свет из морской раковины. Он молча лежал там в течение многих веков и был единственным живым существом во Вселенной. Мир был так пуст, что, когда он вскрикнул во тьме, не отозвалось даже эхо. Тароа чуть не погиб от одиночества. В этом бескрайнем одиночестве и пустоте он сотворил наш мир.

Песок, нагревшийся за день, еще не остыл. Альма легла на него и закрыла глаза. Лежать здесь было удобнее, чем на тюфяке в ее душной маленькой хижине. Вокруг нее копошились крабы, но она не замечала их. Казалось, они были единственными живыми существами во Вселенной. На узкой полоске земли, затерявшейся между двумя небосводами, Альма прождала до восхода солнца, когда все звезды и в небе, и в море погасли, — но ей так никто и не ответил.

Потом пришло Рождество, а с ним и сезон дождей. Дождь принес не только освобождение от беспощадного зноя, но и улиток небывалой величины, и влажные пятна плесени, которая заводилась в складках обветшавших платьев Альмы. Черный песок залива Матавай намок и стал скользким, как пудинг. Из-за проливных дождей Альма целыми днями не могла выйти из хижины, где потоки воды, без устали барабанившие по крыше, не давали ей ни минуты покоя. Природа окончательно вторглась в ее крошечное жилище. Популяция ящериц на потолке за ночь утроилась, достигнув почти что библейских масштабов; по всей хижине они оставляли за собой плотные комочки экскрементов и полупереваренных насекомых. Из гниющих глубин единственного ботинка, оставшегося у Альмы, проросли грибы. Свои связки бананов она вешала под потолком, чтобы их не утащили мокрые ненасытные крысы.

Как-то раз, совершая свой обычный ежевечерний патруль, в хижину забрел Роджер, и больше уже не уходил — у него просто не хватило духу выйти под проливной дождь. Альме хотелось, чтобы он взялся за крыс более основательно, но, видимо, у него и на это не хватало духу. Он по-прежнему не разрешал ей кормить его с рук и все так же огрызался, но иногда соглашался разделить с ней трапезу, если она клала еду на пол, а затем поворачивалась спиной. Иногда он позволял гладить себя по голове, пока дремал.

Грозы налетали внезапными порывами. Альма слышала, как нарастает шторм — беспрестанно ревущие за рифом юго-западные ветра становились все громче, как приближающийся поезд. Если гроза обещала быть сильной, из залива, спасаясь бегством, выползали морские ежи — они искали более высокое и безопасное место. Иногда они укрывались в хижине Альмы, и ей приходилось еще внимательнее смотреть под ноги. Дождь обрушивался на землю потоком стрел. В реке бурлила вода вперемешку с грязью, а поверхность залива разъяренно пузырилась и шипела. Когда шторм усиливался, стихия надвигалась на Альму со всех сторон. С моря наступали туман и мгла. Сперва исчезал горизонт, затем остров Мореа вдали, а после и риф и берег, и вот они с Роджером оставались в тумане одни. Весь мир уменьшался до размеров ее крошечной, не слишком надежной хижины. Дул сильный ветер, грозно бушевал гром, и ливень в полную силу обрушивался на крышу.

Затем дождь ненадолго затихал, и возвращалось раскаленное солнце, внезапное, удивительное и яркое, но оно всегда уходило, прежде чем Альма успевала как следует просушить свой тюфяк. Над песком клубящимися волнами поднимался пар. Со склонов налетали потоки влажного ветра. Воздух над берегом потрескивал и вибрировал, как будто над кроватью перетряхивали простыни, — пляж отряхивался после только что пережитого шторма. Затем наступала тихая, влажная погода — на несколько часов или несколько дней — до начала следующего шторма.

В такие дни Альма скучала по библиотеке и огромному, сухому и теплому особняку. В сезон дождей на Таити она могла бы впасть в ужасное отчаяние, если бы не сделала одно любопытное открытие: она увидела, что дети залива Матавай обожали дождь. Больше всего дождь любила банда Хиро, и недаром, ведь именно в это время можно было скатываться вниз с грязного размытого берега, брызгаться в лужах и устраивать опасные гонки в бушующих ливневых потоках разлившейся реки. В дождь пятеро маленьких мальчишек превращались в юрких выдр, которых вода не только не пугала, но и радовала. Вся лень, охватывавшая их в жаркий, засушливый голодный сезон, смывалась без следа, сменяясь внезапной лихорадочной и внезапной активностью. Альма поняла, что банда Хиро была как мох, который на жаре легко высыхал и даже казался мертвым, но с первым же проливным дождем в одно мгновение оживал. Внутри этих удивительных детей словно был запрятан самовоскрешающийся механизм! С такой целеустремленностью, энергией и силой брались они за любое дело в только что омытом дождем мире, что Альма невольно вспомнила себя в таком же возрасте. Дождь и грязь никогда не мешали ей отправиться на поиски приключений. При мысли об этом у нее внезапно возник резонный вопрос: почему же тогда она сейчас сидит и трусит в своей маленькой хижине? Ребенком она никогда не укрывалась от непогоды, так почему же сейчас, став взрослой, укрывается от нее? Если на острове все равно нет места, где можно остаться сухим, так почему бы просто не промокнуть? Этот вопрос, как ни странно, навел ее на еще одну неожиданную мысль: а почему она не подрядила банду Хиро искать Мальчика? Кого отправить на поиски пропавшего таитянского мальчика, как не других таитянских мальчиков?

Сделав это открытие, Альма выбежала из дому и позвала пятерых сорванцов, которые в тот самый момент были полностью поглощены тем, что бросались друг в друга грязью. Они подкатились к Альме одним скользким и грязным клубком и окружили ее, смеясь и приплясывая. Им было очень забавно видеть белую леди, стоявшую на их пляже под дождем, в грозу, в промокшем платье и все сильнее промокавшую прямо на их глазах. Такое хорошее развлечение, которое к тому же ничего не стоило!

Альма подозвала ребят и заговорила с ними на смеси таитянского, английского и выразительного языка жестов. Потом она и вспомнить не могла, как сумела им все объяснить, но ее главная идея была примерно такой: настало время приключений, ребята! Она спросила: знали ли они места в глубине острова, от посещения которых местных жителей предостерегала сестра Ману? Знали ли они все запретные места, где обитал горный народ и где раскинулись самые далекие, нехристианские деревни? И может быть, они согласились бы показать сестре Уиттакер, где живут все эти люди, которых никто никогда не видел?

Согласились бы? Ну конечно, они бы согласились! Для них это было отличным развлечением, и ребята немедленно пустились в путь, и Альма пошла за ними, ничуть не колеблясь. Без ботинок и без карты, без еды, даже — боже правый! — без зонтиков мальчишки повели Альму Уиттакер в захватывающий поход прямо в горы, за пределы миссионерского поселка, далеко-далеко от уютных маленьких прибрежных деревушек, которые она уже успела исследовать сама. Они шли прямо в гору, сквозь туман и дождевые облака, сквозь поросшие джунглями вершины, которые Альма видела с палубы «Эллиота» и которые в тот, первый день показались ей такими страшными и чужими. Они шли вверх, и не только в тот день, но и во все последующие дни в течение месяца. Каждый день они исследовали все более далекие тропы, все более дикие места, и часто мальчишки шагали прямо под проливным дождем, а Альма Уиттакер все время шла за ними по пятам.

Поначалу Альма боялась, что не угонится за ребятней, но в конце концов поняла две вещи — что годы, проведенные на природе, сделали ее сильной и выносливой и что детишки, что было довольно мило с их стороны, учитывали ограниченные возможности своей спутницы. На самых опасных переходах ради Альмы они замедляли шаг, не заставляли ее перепрыгивать через глубокие ущелья, как делали сами, или взбираться на невозможно скользкие скалы на руках, что им самим удавалось без труда. Иногда, во время особо крутого подъема, банда Хиро пропускала женщину вперед и подталкивала вверх, довольно бесцеремонно упираясь руками в ее широкий зад, но Альма не возражала: мальчишки же просто пытались помочь. Они были великодушны. Подбадривали Альму, когда она поднималась в гору, а с наступлением ночи, если та застигала их в глубине джунглей, всю дорогу до ее спасительной хижины держали за руки. Во время этих прогулок в темноте ребята научили Альму старым таитянским боевым песням — тем, что поют мужчины, чтобы обрести храбрость перед лицом опасности.

В Южных морях таитяне слыли известными скалолазами и бесстрашными путешественниками (до Альмы дошли слухи об островитянах, преодолевавших отрезки в тридцать миль в день по непроходимым джунглям, без еды), но и Альма была не из тех, кто сдается, особенно теперь, когда она вышла на охоту, а охота эта, подсказывало ей шестое чувство, была самой важной в ее жизни. Это был ее последний и самый верный шанс найти Мальчика. Если он по-прежнему на этом острове, эти неугомонные дети непременно должны были его отыскать.

Когда кроткая сестра Этини с встревоженным лицом наконец спросила Альму, где та проводит все дни, она ответила просто:

— Я ищу мхи и взяла себе в помощники пятерых ваших самых способных юных натуралистов!

Никто не усомнился в ее словах, ведь был сезон дождей, идеальное время для мхов. По пути Альме и вправду встречались самые разные любопытные виды мха на камнях и деревьях, но ни разу она даже не замедлила шага и не пригляделась к ним. Она знала, что мхи никуда не денутся, а сейчас она искала нечто более важное, то, что нужно было срочно отыскать, — человека. Человека, знающего тайну.

Детям, в свою очередь, нравилась эта неожиданная игра — водить смешную старую леди по Таити, заглядывать во все запретные места и знакомиться с людьми, живущими в самых отдаленных уголках. Они показывали Альме заброшенные храмы и зловещие пещеры, где по углам белели человеческие кости. Иногда в этих мрачных закутках им встречались и таитяне, но Мальчика среди них не было. Мальчишки отвели Альму в маленький поселок на берегу озера Маэва, где женщины по-прежнему прикрывали наготу лишь юбками из травы, а лица мужчин были покрыты диковинными татуировками, но Мальчика не оказалось и там. Не оказалось его и среди охотников, встречавшихся им на скользких горных тропах — и на склонах горы Орохена, и на склонах горы Аории, и в узких лавовых туннелях. Банда Хиро отвела женщину на изумрудный горный хребет, располагавшийся, казалось, на самой вершине мира; оттуда Альма однажды увидела восхитившую ее картину: на одной стороне острова бушует гроза и идет дождь, а на другой — ясно и солнечно. Альма стояла на самом верху этого поросшего деревьями пика, где слева от нее была тьма, а справа — свет, но даже здесь, в этой высокой точке, где сталкивались беспощадные стихии и пересекались по и ао, она не увидела Мальчика.

Со временем дети каким-то образом догадались, что Альма что-то ищет; но лишь Хиро, самый умный из банды, первым предположил, что ищет она не что-то, а кого-то.

— Он здесь нет? — начал обеспокоенно спрашивать ее Хиро в конце каждого дня. В последнее время он взял в привычку говорить по-английски, и воображал, что у него это прекрасно получается.

Альма не ответила утвердительно, но и не стала отрицать, что кого-то разыскивает.

— Мы он завтра найти! — клялся Хиро каждый день, но прошли январь и февраль, а Альма так и не отыскала Мальчика.

— Мы найдем его до следующего воскресенья! — обещал Хиро — туземцы считали недели от воскресенья до воскресенья.

Но миновало четыре воскресенья, а Альма Мальчика так и не отыскала. Пришел апрель. Хиро забеспокоился и все время ходил угрюмый. Он не знал, куда еще отвести Альму во время их отважных вылазок по всему острову. Их походы перестали быть забавным развлечением. Совершенно очевидно, что они превратились в серьезное предприятие, и было ясно, что, по мнению Хиро, он это предприятие провалил. Другие члены банды, почувствовав, что Хиро пал духом, также впали в безрадостное настроение. Тогда Альма и решила освободить пятерых мальчиков от их обязанностей. Слишком они были малы, чтобы нести столь тяжелый груз, на самом деле принадлежавший ей одной; она не допустила бы, чтобы детей охватили беспокойство, тревога и ответственность за эту гонку за ее призраком.

И Альма отпустила банду Хиро и никогда больше не ходила с ребятами в горы. В качестве оплаты она подарила каждому из банды по детали от своего драгоценного микроскопа, который за несколько месяцев они сами ей и вернули почти в целости. На том они и распрощались. На таитянском она назвала их величайшими воинами из когда-либо живших на земле. Поблагодарила их за то, что были ей отважными проводниками в незнакомом для нее мире. И отправила восвояси, чтобы дети поскорее смогли вернуться к своему прежнему занятию — беспрестанной бесцельной игре.

К тому времени сезон дождей закончился. Почти год миновал с тех пор, как Альма приехала на Таити.

Она вымела из дома заплесневелую траву и посыпала пол свежей. Распотрошила гниющий тюфяк и набила его сухой соломой. Дни стали более ясными и прохладными, а популяция ящериц уменьшалась на глазах. Женщина сделала новую метлу и смела паутину со стен. Однажды утром, почувствовав необходимость освежить в памяти цель своего приезда, она открыла портфель Амброуза, чтобы снова взглянуть на рисунки Мальчика… и обнаружила, что за сезон дождей их без остатка съела плесень. Альма попыталась отделить листки друг от друга, но те рассыпались в ее руках, превратившись в мучнистые зеленые ошметки. Рисунками, видимо, полакомилась и какая-то моль, и теперь она подъедала крошки. Альме не удалось спасти ни одного. Черт лица Мальчика на испорченной бумаге теперь было не разобрать. Остров уничтожил единственную ниточку, связывавшую таинственную фигуру ее мужа и его загадочную и неуловимую музу.

Уничтожение рисунков было для Альмы равносильно еще одной смерти: теперь даже призрака Амброуза не стало. Ей захотелось плакать, а еще она всерьез усомнилась в своем здравомыслии. За прошедшие десять месяцев она повидала на Таити столько лиц, но теперь сомневалась, что смогла бы узнать Мальчика, если бы тот стоял прямо перед нею. Быть может, она его все-таки видела? Может, он был среди тех молодых людей на причале в Папеэте в самый первый день ее приезда? Может, она уже много раз мимо него проходила? А что, если он вообще жил здесь, в поселке, а она его просто не узнала, а потом привыкла видеть его лицо? Теперь ей не с чем было сверяться. Существование Мальчика всегда было под вопросом, а теперь казалось, что его как будто вообще никогда и не было. Альма закрыла портфель и ни разу больше его не открывала.

Она не могла больше оставаться здесь, на Таити. Она знала совершенно точно. Ей вообще не надо было сюда приезжать. Сколько сил и решимости ей понадобилось, чтобы явиться на этот остров загадок, и вот теперь она застряла здесь без очевидных на то причин! Какой обузой она стала для этого маленького поселка, где жили честные люди, чью еду она ела, чьими ограниченными ресурсами пользовалась, чьих детей подрядила для собственных безответственных эскапад! Ей бы собрать оставшиеся из своих нашедшихся вещей и отправиться домой.

Но поехать домой она не могла. «Белые акры» она отдала сестре, вернуться туда было нельзя: это было бы несправедливо по отношению к Пруденс — та имела право владеть поместьем, не отвлекаясь на досадную помеху в виде маячившей под носом Альмы. В каком же странном положении она оказалась! Альма чувствовала, что потеряла нить, определявшую саму цель ее существования, какой бы тонкой она ни была. Она прервала скучное, но довольно почтенное занятие, которому посвятила жизнь — изучение мхов, — чтобы пуститься в бесплодные поиски призрака, точнее, двух призраков: Амброуза и Мальчика. И чего ради? Сейчас она знала об Амброузе не больше, чем год тому назад. По отзывам таитян, ее муж был точно таким человеком, каким всегда казался: мягким, милым и добродетельным, деликатным, неспособным на злодеяния и не созданным для этого мира.

Раздумывая над этим в последующие недели, Альма решила поверить в то, что Мальчика вообще никогда не существовало. Если бы он был, она бы наверняка его уже нашла или кто-нибудь упомянул бы о нем, пусть даже вскользь. Ей осталось лишь думать, что Амброуз придумал Мальчика. Эта мысль казалась ей более печальной, чем любые другие предположения на этот счет, но на данный момент она выглядела самой вероятной. Мальчик родился в воображении одинокого человека с неустойчивой психикой. Амброуз мечтал о родственной душе, вот и нарисовал себе такую. Вступил в духовный брак, о котором всегда мечтал, придумав себе друга. Но почему тогда рисунки были столь похотливыми? Возможно, потому, что Амброуз всегда был содомитом, решила Альма, не на деле, так в мыслях. Вероятно, он всю жизнь страдал влечением к мужчинам. И это влечение усугубило стыд и стеснение, которые у него вызывало собственное тело; они же, скорее всего, и сформировали в нем желание выйти за пределы телесной оболочки и заключить целомудренный брак с заботливой женщиной старше себя, что было ему очень на руку. Мысль об этом заставила ее жалеть Амброуза, а не презирать его.

Кроме того, рассудила Альма, Амброуз умер от инфекции, а значит, вполне мог сделать эти наброски, будучи уже больным. В бреду он отбросил свое стеснение. Ум умирающего способен завести его в самые неожиданные дебри — вспомнить только, что нес Генри Уиттакер на своем смертном одре! А ведь Альма знала, что ум Амброуза Пайка был нестабилен даже в обычных обстоятельствах! Ведь его, как-никак, держали в клинике для умалишенных. Этот человек считал, что может увидеть отпечатки Бога в листьях растений. Он видел ангелов среди орхидей и верил, что может стать ангелом и сам, — нет, вы только подумайте! Альма полмира проехала в поисках галлюцинации, порожденной воображением несчастного, повредившегося умом, больного человека!

История на самом деле была простой, и она сама усложнила ее своими бессмысленными поисками. Возможно, ей хотелось, чтобы повествование это оказалось более зловещим, чтобы ее собственная версия выглядела более трагично. Возможно, она хотела, чтобы Амброуза можно было обвинить в омерзительных преступлениях, в педерастии и безнравственности, потому что тогда она смогла бы его презирать, а не любить. Возможно, она хотела даже найти здесь, на Таити, не одного Мальчика, а многих — целую толпу мальчиков для утех, которых Амброуз принудил и совратил, всех по очереди.

Но никаких признаков этого она не обнаружила. Правда заключалась в том, что Альма Уиттакер оказалась похотливой дурой, что и сподвигло ее выйти замуж за невинного человека, помутившегося рассудком. Когда же он не оправдал ее надежд, в приступе ярости она отправила его на Таити, где он, оторванный от всего мира, умер в одиночестве, затерявшись в мире фантазий, один в крошечном поселке, управляемом — если это вообще можно назвать управлением! — простодушным, никчемным, дряхлым миссионером.

Что касается того, почему портфель Амброуза и его рисунки не тронул никто (кроме природы), хотя те целый год пролежали в маленькой неохраняемой хижине Альмы на Таити, где все ее остальные вещи кто-то постоянно одалживал, крал, разбирал на части или бесцеремонно разглядывал… что ж, на решение этой загадки у нее попросту не хватило воображения. Мало того, она не желала больше задаваться вопросами, на которых не было ответов.

Альме нечего было больше искать.

У нее не было никаких причин здесь оставаться. Она должна была придумать план, как провести оставшиеся годы своей жизни. Приехав сюда, она поступила импульсивно и необдуманно, но она уедет на следующем же китобойном судне, направляющемся на север, и найдет новое место для жительства. Она пошлет весточку в Папеэте, сообщив, что ищет каюту на хорошем корабле с достойным капитаном, который слышал бы о Дике Янси.

Она не обрела покой, но, по крайней мере, решила, как поступит.

Прошло четыре дня, и утром Альму разбудили радостные крики банды Хиро. Она вышла за порог своей фаре, чтобы узнать причину суматохи. Пятеро ее сорванцов носились по пляжу, ходили на руках и перекатывались колесом в свете утреннего солнца, что-то восторженно выкрикивая по-таитянски. Увидев женщину, Хиро с бешеной скоростью понесся к ее двери по кривой дорожке, идущей зигзагом.

— Завтра утром приехал! — воскликнул он. Его глаза сияли такой радостью, какой она прежде не видела даже у этого весьма восторженного малыша.

Альма в недоумении взяла мальчугана за руку, пытаясь заставить его говорить медленнее, чтобы хоть что-то понять из его сбивчивого рассказа.

— Что ты такое говоришь, Хиро? — спросила она.

— Завтра утром приехал! — прокричал он снова, не в силах сдержаться и подпрыгивая на месте.

— Скажи по-таитянски, — велела ему Альма на родном языке.

— Э завтра утром! — прокричал Хиро в ответ, что означало ту же бессмыслицу, что и на английском: «Завтра утром приехал».

Альма подняла голову и увидела, что на берегу собралась толпа. На крики детей к берегу сбежался весь поселок. Явились жители и соседних деревень. И все были взволнованы не меньше ее мальчуганов. Она увидела, как преподобный Уэллс бежит к берегу, смешно перебирая своими кривыми ножками. Сестра Ману тоже бежала, и сестра Этини, и несколько местных рыбаков.

— Смотри! — Хиро показывал на залив, и глаза Альмы обратились в сторону моря. — Завтра утром приехал!

Альма повернулась к заливу и увидела — как она сразу не заметила? — небольшую флотилию длинных каноэ, с удивительной быстротой рассекающих воду по направлению к берегу и управляемых десятками темнокожих гребцов. За все время, проведенное на Таити, она не уставала поражаться проворству и мощи этих каноэ. Когда флотилии, подобные этой, приплывали с залива, Альме всегда казалось, что она наблюдает за прибытием Ясона и аргонавтов или кораблей Одиссея. Но больше всего ей нравился момент, когда у самого берега управлявшие каноэ мужчины собирали все силы для последнего рывка, и каноэ вылетало из моря, подобно стреле, пущенной из огромного невидимого лука, и в одно мгновение оказывалось на песке.

Это происходило и сейчас. Альма хотела было расспросить обо всем Хиро, но тот уже бросился навстречу каноэ, как и остальные жители поселка — казалось, целая толпа островитян, как по команде, вышла из леса, откликнувшись на зов неожиданных гостей. За все время, что Альма жила на острове, она не видела на пляже столько людей. Поддавшись всеобщему возбуждению, женщина тоже побежала к лодкам. Раньше она никогда не видела таких великолепных каноэ. Самое большое из них, должно быть, было футов шестьдесят в длину, и на мысу его стоял мужчина высоченного роста и могучего телосложения — очевидно, глава этой экспедиции. Он был таитянином, но, подойдя поближе, Альма увидела, что одет он в безупречный европейский костюм. Деревенские жители окружили его, распевая приветственные гимны, и вынесли из каноэ на руках, как короля.

Незнакомца поднесли к преподобному Уэллсу, и двое мужчин пожали друг другу руки. Альма протискивалась сквозь толпу, стараясь подобраться к ним как можно ближе. Мужчина склонился к преподобному, и они прижались носами друг к другу — традиционное приветствие, свидетельствующее о глубочайшей нежности. Она услышала, как преподобный Уэллс дрогнувшим от слез голосом проговорил:

— Добро пожаловать домой, благословенный Божий сын.

Незнакомец разомкнул объятия. Он повернулся к толпе, и тут Альма впервые смогла взглянуть ему прямо в лицо. И если бы в тот момент ее со всех сторон не окружало так много людей, она бы рухнула на землю от столь сильного потрясения.

Слова «завтра утром», которые Амброуз написал на обороте всех рисунков Мальчика, не были секретным кодом. Это была не туманная мечта об утопическом будущем, не анаграмма, не запутанный шифр. Единственный раз в жизни Амброуз Пайк высказался прямо и недвусмысленно. Завтра Утром — это было просто имя человека.

И Завтра Утром действительно приехал.

Альма пришла в ярость. Почему же она никогда не слышала ни одного упоминания об этом человеке с царственной осанкой, этом обожаемом госте, чей приезд заставил весь северный Таити сбежаться на берег и выкрикивать восторженные приветствия? Почему никто никогда не произносил его имени, не намекал даже вскользь на то, что такой человек существует? Альма ни разу ни от кого не слышала слов «завтра утром», если только речь действительно не шла о том, что планируется на завтрашнее утро. Ей совершенно точно никто никогда не говорил: «А знаете, сестра Уиттакер, есть один человек, очень могущественный и любимый всеми, который однажды может приехать на этот остров, и вы поразитесь, как сильно мы его любим; мы будем прижиматься лбами к песку, преклоняясь перед ним, и рвать на себе одежду от радости, дети наши будут кричать „ура“, а женщины плакать, ибо для нас он самая почитаемая фигура в этом мире, и без него мы не представляем нашего существования».

Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал ей нечто подобное, она бы запомнила.

Но об этом человеке никогда не ходило даже слухов. Как может столь важная персона просто взять и появиться ниоткуда?

Вся толпа огромной, ликующей поющей массой двинулась к церкви миссионерского поселка, а Альма осталась молча стоять на берегу, пытаясь осмыслить, что же произошло. Все ее прежние домыслы и предположения рухнули. Человек, на поиски которого она приехала сюда, действительно существовал, но он был отнюдь не Мальчиком, скорее он оказался кем-то вроде короля. Что связывало Амброуза и островного короля? Как они встретились? Какими были их отношения, в какой момент между ними возникла любовная связь? Почему Амброуз изобразил Завтра Утром простым рыбаком, хотя тот явно был человеком, обладавшим большой властью? Шестеренки ее упрямой, неумолимой внутренней мыслительной машины снова завертелись. Это лишь сильнее ее разозлило. Она так устала думать. Ей было невыносимо изобретать новые теории. Всю свою жизнь, казалось ей, она только и делала, что думала. Единственное, чего она всегда хотела, — знать наверняка, но до сих пор, спустя столько лет неустанных поисков, она по-прежнему терялась сомнениях и догадках.

Хватит ломать голову. Хватит. Она должна была узнать все. Она найдет ответ.

Из церкви доносились голоса. Пение это было непохоже на все, что Альме приходилось слышать раньше. Это был воодушевленный, радостный хор. Некоторое время Альма стояла снаружи и просто слушала. Внутри ей все равно не хватило бы места: слишком много людей набилось в здание; оставшиеся столпились у двери, чтобы слушать и петь вместе со всеми. Мощные голоса окружали ее со всех сторон. Песни, что Альма слышала в этой церкви прежде — голоса восемнадцати прихожан миссионерского поселка преподобного Уэллса, — казались слабым писком по сравнению с тем, что она слышала сейчас. Впервые она поняла, какой на самом деле должна быть таитянская музыка и почему для исполнения местных гимнов требуются сотни ревущих в унисон голосов — ведь эта музыка была призвана перекричать шум океана. Именно этим сейчас и занимались жители округи, выражая свое благоговение перед прибывшим мужчиной оглушительным ревом, который был прекрасен и ужасен одновременно.

Наконец пение смолкло, и Альма различила мужской голос, уверенный и громкий, разносящийся над головами собравшихся. Человек говорил по-таитянски, и слова его звучали как песня. Альма протолкнулась ближе к двери и заглянула внутрь: Завтра Утром, высокий и прекрасный, возвышался над кафедрой, воздев руки, и взывал к прихожанам. Альма не настолько хорошо знала таитянский, чтобы уловить смысл всей проповеди от начала до конца, но поняла, что этот человек говорил о бесспорных свидетельствах воскресения Христова. Но он не просто читал проповедь — он покорял своей силой собравшихся прихожан подобно тому, как ребятишки из банды Хиро покоряли волны, чему она сама не раз была свидетелем. Его пыл и отвага были непоколебимы. Альма видела, что его слова вызывают у собравшихся смех и слезы, тихую печаль и безудержную радость. Чувствовала, как тембр и сила его голоса затрагивают струны и в ее душе, хотя многие его слова были ей непонятны.

Его выступление длилось больше часа. По его повелению люди вдохновенно пели и неистово молились; казалось, с рассветом аборигены готовы были броситься в атаку. «Моя мать бы сочла это зрелище достойным презрения», — подумала Альма. Беатрикс Уиттакер никогда не была падкой на евангелические страсти; она была уверена, что когда люди впадают в религиозный экстаз, то забывают о манерах — что в таком случае ждет нашу цивилизацию? Энергичное выступление Завтра Утром, несомненно, ничуть не напоминало другие проповеди, которые Альме приходилось слышать в церкви преподобного Уэллса. Это были не простенькие назидания сестры Ману; это было ораторское искусство. Альма закрыла глаза и услышала бой военных барабанов, увидела Демосфена, защищающего Ктесифона, Перикла, воздающего почести павшим в Афинах, Цицерона, осуждающего Катилину.

Однако речь Завтра Утром не породила в сердце Альмы того смирения и благости, которые стали для нее символом скромной маленькой миссии преподобного Уэллса. В этом человеке определенно не было ни капли смирения и благости. Напротив, Альма никогда еще не встречала столь дерзкого и уверенного в себе мужчину. Она вспомнила цитату из Цицерона, пришедшую на ум, на знакомой ей звучной латыни (единственный язык, который, как ей казалось, мог противостоять красноречию этого туземного оратора, подобно грому обрушившемуся на головы восторженного люда, чему она сейчас была свидетелем): «Nemo umquam neque poeta neque orator fuit, qui quemquam meliorem quam se arbitraretur». (Не было еще на свете такого поэта или оратора, который не считал бы себя лучшим.)

Остаток дня прошел еще более сумбурно.

Посредством крайне эффективного таитянского телеграфа (команда быстроногих горластых сорванцов) по острову быстро разнесся слух, что приехал Завтра Утром, и на берегу залива Матавай с каждым часом становилось все более шумно и многолюдно. Альма хотела отыскать преподобного Уэллса — у нее к нему было много вопросов, — но его крошечную фигурку то и дело поглощала толпа, и ей лишь изредка удавалось увидеть его мельком: преподобный сиял от счастья, а его белые волосы трепал сильный ветер. Сестру Ману Альме также перехватить не удалось; та так разволновалась, что потеряла свою огромную соломенную шляпу, и рыдала, как школьница, в толпе щебечущих взбудораженных женщин. Мальчишек из банды Хиро тоже нигде не было видно — точнее, они были здесь, в толпе, но передвигались так быстро, что Альма ни за что бы не успела поймать их и расспросить.

Затем люди на пляже, словно приняв единогласное решение, приступили к празднованию. Расчистили место для борцовских и боксерских поединков. Молодые люди срывали с себя рубашки, натирались кокосовым маслом и вступали в бой. Вдоль берега носились дети, устраивая импровизированные гонки. На песке начертили круг, и начался петушиный бой. Появились музыканты, те принесли с собой самые разнообразные инструменты, от туземных барабанов и флейт до европейских рожков и скрипок, и загремела музыка. В другой части берега мужчины усердно копали яму для костра и выкладывали ее камнями. Предполагался великий пир. Вскоре Альма увидела сестру Ману, которая неожиданно схватила свинью, прижала ее к земле и зарезала, к вящему ужасу скотины. При виде этого Альма невольно возмутилась: как долго она ждала возможности отведать свинины, а Завтра Утром понадобилось только явиться, и вот, пожалуйста, дело сделано. Уверенной рукой Ману разделала свинью длинным ножом. Она с улыбкой вытянула из нее кишки, как хозяйка, тянущая помадку всем на забаву. Ману и еще несколько дюжих женщин поднесли тушу свиньи к открытому пламени в яме, чтобы опалить щетину. Затем обернули ее листьями и опустили на горячие камни. На смерть свинью сопроводили и немало цыплят, павших жертвами поклонения туземцев Завтра Утром.

Альма увидела, как мимо пробежала миловидная Этини с охапкой плодов хлебного дерева. Альма подскочила к ней и, тронув за плечо, спросила:

— Сестра Этини, прошу, скажите: кто такой Завтра Утром?

Этини повернулась к ней с широкой улыбкой.

— Сын преподобного Уэллса, — отвечала она.

— Сын преподобного Уэллса? — переспросила Альма. Но у преподобного Уэллса были только дочери, и лишь одна из них осталась в живых. Если бы сестра Этини не говорила по-английски так бегло и правильно, Альма решила бы, что та ошиблась.

— Его сын по тайо, — пояснила Этини. — Завтра Утром — его приемный сын. Он и мой сын тоже, и сестры Ману. Он сын всех в этом поселке! По тайо все мы семья.

— Но откуда он родом? — спросила Альма.

— Отсюда, — отвечала Этини, не скрывая того, что чрезвычайно гордится этим фактом. — Завтра Утром — наш земляк.

— Но откуда он приехал сегодня?

— Он прибыл с Райатеа, где теперь живет. У него там своя миссия. На Райатеа он добился огромных успехов, а ведь когда-то жители этого острова были враждебнее всего настроены к истинному Богу. Люди, которых он привез с собой сегодня, это его новообращенные, точнее, лишь некоторые из них. На самом деле их намного больше.

У Альмы осталось множество вопросов, но сестра Этини спешила на праздник, поэтому Альма поблагодарила ее и отпустила. Затем села в тени, под кустом гуавы, у реки. Значит, Завтра Утром прибыл с Райатеа. «Он проделал неблизкий путь», — с восхищением подумала женщина. Постепенно ситуация начала проясняться. Теперь Альма вспомнила, как преподобный Уэллс рассказывал ей о своих приемных сыновьях — образцовых выпускниках миссионерской школы в заливе Матавай, каждый из которых основал собственную миссию на одном из дальних островов. Альма помнила, что среди островов, упомянутых Уэллсом, был и Райатеа, однако он никогда не упоминал имени Завтра Утром. Это имя Альма бы запомнила. Преподобный Уэллс назвал его иначе.

Тут Альма увидела, что мимо снова бежит сестра Этини, на этот раз с пустыми руками; и снова она бросилась к ней и преградила ей путь. Альма знала, что мешает ей, но ничего не могла с собой поделать.

— Сестра Этини, — спросила она, — а как зовут Завтра Утром?

Сестра Этини растерялась.

— Его так и зовут — Завтра Утром, — отвечала она.

— Но как его называет брат Уэллс?

— А! — Глаза сестры Этини озарились пониманием. — Брат Уэллс зовет его таитянским именем — Таматоа Маре. А Завтра Утром — прозвище, которое он сам себе придумал, когда был еще ребенком! И он предпочитает, чтобы его называли так. Он был так способен к языку, сестра Уиттакер, — лучшего ученика у меня, пожалуй, и не было — и даже в самом раннем детстве смог расслышать, что его таитянское имя немного похоже на эти английские слова.[59] Он всегда был очень умен. А теперь нам всем кажется, что имя это ему очень подходит, ведь он вселяет такую надежду в каждого, кого встретит! Как новый день.

— Как новый день, — эхом отозвалась Альма.

— Вот именно.

— Сестра Этини, — проговорила Альма, — простите, но я должна задать вам один последний вопрос. Когда Таматоа Маре в последний раз был здесь, в заливе Матавай?

Учительница отвечала не раздумывая:

— В ноябре тысяча восемьсот пятидесятого года.

Сестра Этини побежала дальше. Альма же снова присела в тени и стала смотреть, как вокруг нее на берегу разворачивается праздничное буйство. Но смотрела она без радости. На сердце она ощущала вмятину, точно кто-то невидимый надавил пальцем ей на грудь и оставил глубокий отпечаток.

В ноябре 1850 года умер Амброуз Пайк.

Подобраться близко к Завтра Утром Альме удалось не сразу. В тот вечер грянул невиданный пир — торжество, достойное монарха (видимо, именно так этого человека здесь и воспринимали). Берег заполонили сотни таитян; они ели жареную свинину, рыбу, плоды хлебного дерева и лакомились сладостями из маранты, ямсом и плодами бесчисленных кокосовых пальм. Зажгли огромные костры, и народ пустился в пляс, но, разумеется, это были не те непристойные танцы, которыми так славился Таити, а вполне традиционный танец, тот, что у таитян назывался хура. Но даже его в любом другом миссионерском поселке исполнить бы не разрешили. Однако Альма знала, что преподобный Уэллс иногда позволяет туземцам его станцевать. («Я просто не вижу в этом ничего плохого», — однажды поведал он ей; со временем Альма начала думать, что эта часто повторяемая им фраза могла бы стать для преподобного Уэллса настоящим девизом.)

Прежде Альма никогда не видела, как исполняется этот танец, и увлеченно наблюдала за танцорами, как и все вокруг. Музыка была медленной и плавной. Юные танцовщицы вплели в свои волосы тройные нити жасмина и гардении и надели на шею ожерелья из цветов. У некоторых девушек на лице были отметины от оспы, но сегодня, в свете костров, все казались одинаково прекрасными. Даже под бесформенными платьями с длинными рукавами и высоким воротом, которые соответствовали всем миссионерским предписаниям, угадывались движения их рук и бедер. Бесспорно, это был самый соблазнительный танец из всех, что когда-либо видела Альма; она дивилась тому, как соблазнительно танцовщицы двигали одними лишь руками, и даже представить не могла, что чувствовал ее отец, глядя на подобное выступление в далеком, 1777 году, когда женщины танцевали в одних лишь юбках из травы. Должно быть, для мальчишки из Ричмонда, пытающегося хранить целомудрие, это было то еще зрелище.

Время от времени в круг хура впрыгивали атлетически сложенные юноши, изображая комичное шутовское вторжение. Сперва Альма подумала, что смысл этого действа в том, чтобы разбавить шуткой эротический накал, однако вскоре и движения юношей вышли за рамки приличий. Все они то и дело пытались схватить танцовщиц, но девушки грациозно вырывались из их тисков, ни разу при этом не оступившись. При этом казалось, что даже самые маленькие дети понимали скрытый смысл разыгрываемого представления — вожделение и укор — и покатывались со смеху, отчего казались гораздо проницательнее, чем было положено в их возрасте. Да что там, даже сестра Ману, образец сдержанности и христианского благочестия, не удержалась, прыгнула в круг и присоединилась к танцовщицам хура, с поразительной грацией извиваясь и покачиваясь всем своим грузным телом. Когда же один из молодых танцоров набросился на сестру Ману, она позволила себя схватить, к восторгу ревущей толпы. Затем танцор прижался к ее бедру и выполнил ряд толчков, смысл которых ни у кого не мог вызвать сомнений; сестра Ману одарила его кокетливым взглядом и продолжала танцевать.

Альма то и дело поглядывала на преподобного Уэллса — тот, казалось, был просто очарован происходящим. Рядом с ним сидел Завтра Утром; его осанка была просто-таки царской, а наряд безукоризненным, как у лондонского джентльмена. На протяжении всего вечера люди подходили к Завтра Утром и садились рядом, прижимались носом к его носу и приносили ему разнообразные дары. Он же на всех взирал с великодушной улыбкой. Поистине, Альма вынуждена была признаться, что никогда в жизни не видела более прекрасного человеческого существа. Разумеется, физическая красота на Таити была не редкостью, и со временем люди к ней привыкали. Здешние мужчины были очень хороши собой, а женщины и того лучше, но прекраснее всего были дети. Большинство европейцев в сравнении с таитянами казались бледными, криворукими горбунами. Это тысячу раз отмечали восхищенные чужестранцы. Альма повидала на острове много красивых людей, но Завтра Утром был прекраснее их всех.

Кожа у него была темная и гладкая, а улыбка — как медленный восход луны. Взгляд его сияющих глаз, казалось, проникал в самую душу. Не смотреть на него было невозможно. Мало того что Завтра Утро был очень красив — он привлекал всеобщее внимание своим телосложением. Он был очень рослым — Ахиллес во плоти. Такой, безусловно, мог бы повести за собой войско. Альма вспомнила рассказы преподобного Уэллса о том, что в стародавние времена, когда в Южных морях островитяне воевали друг с другом, победители расхаживали среди трупов поверженных противников, выискивая самых рослых и крепких. Отыскав же этих убитых гигантов, вскрывали их трупы и удаляли кости, чтобы сделать из них рыболовные крючки, зубила и оружие. Таитяне верили, что кости рослых мужчин наделены великой силой и делают носящего их на себе неуязвимым. Альма подумала, что Завтра Утром разобрали бы на части и наделали бы из его костей целый арсенал. Если бы, конечно, кто-то сумел бы его сперва убить.

Альма держалась в стороне от костров, стараясь оставаться невидимой. Никто ее и не замечал: всех слишком переполняла радость. Веселье длилось до глубокой ночи. Костры горели очень ярко, отбрасывая такие длинные мечущиеся тени, что о них можно было споткнуться; казалось, они вот-вот вцепятся в тебя своими лапами и утащат в по. Пляски стали неистовыми, а дети носились, как одержимые бесами. Альма никогда бы не подумала, что приезд известного христианского миссионера способен был породить такое буйство, но ведь она жила на Таити совсем недавно. Преподобного Уэллса все происходящее, кажется, ничуть не волновало; тот никогда еще не выглядел таким счастливым и оживленным.

Уже давно миновала полночь, когда Альме удалось протиснуться достаточно близко к центру событий, и преподобный Уэллс наконец ее заметил.

— Сестра Уиттакер! — позвал он. — Вы должны познакомиться с моим сыном!

Альма подошла к двум мужчинам, сидевшим так близко к огню, что их лица, казалось, пылали. Сложилась неловкая ситуация, ведь Альма стояла, а мужчины, как положено было по местной традиции, оставались сидеть. Она не собиралась прижиматься носом к их носам, увольте. Но тут Завтра Утром вытянул свою длинную руку для рукопожатия.

— Сестра Уиттакер, — промолвил преподобный Уэллс, — это Таматоа Маре, о котором я вам и рассказывал. Таматоа Маре, это сестра Уиттакер, приехавшая к нам из Соединенных Штатов. Она известный натуралист.

— Натуралист? — спросил Завтра Утром с ярко выраженным британским акцентом и заинтересованно кивнул. — В детстве я питал немалый интерес к естественной истории. Друзья считали меня ненормальным, ведь мне было дорого все то, что ни для кого больше не представляло ценности: листья, букашки, кораллы и все такое прочее. Но мне это было в радость, и я немало узнал о природе. Что за счастливая жизнь — проникнуть так глубоко в постижение мира! Вам повезло с профессией.

Альма смотрела на мужчину сверху вниз. Видеть его лицо так близко — то самое лицо, что неизгладимо впечаталось ей в память, лицо, которое так долго не давало ей покоя и завораживало ее, лицо, которое и привело ее на другой конец света, лицо, столь упрямо будоражившее и терзавшее ее воображение, лицо, которое преследовало ее, став поистине наваждением, — было настоящим потрясением. Лицо это произвело на Альму такое сильное впечатление, что ей показалось невероятным, что Завтра Утром в свою очередь не был так же поражен, увидев ее лицо: как могло случиться, что она знала о нем так много, а он не знал о ней вообще? Но с другой стороны, почему он должен был ее знать?

Завтра Утром спокойно взирал на Альму. У него были до нелепости длинные ресницы. Они казались не просто вызывающе густыми, а оскорбительно густыми — павлиний хвост из ресниц, бессмысленно роскошное оперение. Женщина ощутила, как в ней поднимается раздражение. Зачем кому-то нужны такие ресницы?

— Рада знакомству, — проговорила она.

С царственной учтивостью Завтра Утром возразил, что это он должен радоваться встрече с ней. Затем он выпустил ее руку. Альма извинилась и ушла, а Завтра Утром снова повернулся к преподобному Уэллсу — своему счастливому, похожему на эльфа, седому коротышке отцу.

Томатоа Маре пробыл в заливе Матавай две недели.

Альма не сводила с него глаз. Завтра Утром любили все. Эта всеобщая любовь была почти утомительной. Интересно, была ли она утомительной для него? Он никогда не оставался в одиночестве, хотя Альма постоянно ждала такого момента, желая поговорить с ним наедине. Но, казалось, такой возможности не представится никогда: в любое время Томатоа Маре был занят — присутствовал на праздничных обедах, собраниях, встречах и церемониях. Спал он в доме сестры Ману, где не переводились гости. Королева Таити Аймата Помаре Вахине Четвертая пригласила Завтра Утром на чаепитие в свой дворец в Папеэте. Все хотели услышать историю удивительных успехов его миссии на Райатеа — на английском, таитянском или сразу двух языках.

Но разумеется, никто не хотел этого сильнее Альмы, и за время пребывания Завтра Утром в заливе Матавай ей наконец удалось по кусочкам выудить всю его историю у многочисленных зевак и обожателей Великого Человека. Остров Райатеа, узнала она, был колыбелью полинезийской мифологии, здесь едва ли когда-нибудь приняли бы христианство с распростертыми объятиями. Этот большой скалистый остров был местом, где родился и обитал Оро, бог войны, в чьих храмах, заваленных черепами людей, приносились человеческие жертвы. Райатеа был суровым местом (сестра Этини назвала его «тяжелым»). Считалось, что на горе Темахани в центре острова полинезийские умершие находят вечное пристанище. Поговаривали, что самый высокий пик этой горы был всегда окутан туманом, так как мертвым не нравился солнечный свет. Жители Райатеа никогда не улыбались; это был суровый народ, люди сильные и кровожадные, не то что таитяне. Они выстояли перед англичанами. Выстояли перед французами. Но перед Завтра Утром устоять не смогли. Впервые он прибыл на Райатеа шесть лет назад, появившись на острове самым эффектным образом: он приплыл один на каноэ и, приблизившись к острову, бросил его; затем разделся догола и поплыл к берегу, легко преодолевая штормовые волны, держа над головой Библию и распевая: «Я принес вам слово Иеговы, единственного истинного Бога! Я принес вам слово Иеговы, единственного истинного Бога!»

Его заметили.

С тех пор Завтра Утром основал на острове христианскую империю. Рядом с главным языческим храмом Райатеа он построил здание, которое можно было бы назвать дворцом, если бы в нем не располагалась протестантская церковь. Эта церковь стала самым большим зданием в Полинезии. Ее свод поддерживался сорока шестью колоннами, высеченными из ствола хлебного дерева и гладко отполированными акульей кожей.

Новообращенная паства Завтра Утром насчитывала около трех с половиной тысяч душ. На его глазах люди предавали своих идолов огню. Старые храмы преображались в одночасье — святилища, где приносились кровавые жертвы, становились заброшенными грудами поросших мхом камней. Завтра Утром обрядил жителей Райатеи в скромное европейское платье: мужчин — в брюки, женщин — в длинные платья и капоры. Мальчишки вставали в очередь, чтобы он собственноручно сделал им короткие, благопристойные стрижки. Под его началом выстроили поселок с нарядными белыми хижинами. Он обучил правописанию и чтению людей, которые до его приезда даже не видели букв. Четыреста детей теперь ежедневно ходили в школу и учили катехизис. И Завтра Утром следил за тем, чтобы люди не просто повторяли написанное в Евангелии, как попугаи, но понимали, о чем идет речь. Таким манером ему удалось обучить семерых новых миссионеров, которых он недавно отправил на еще более далекие острова — им тоже предстояло приплыть к берегу, держа Библию высоко над головой и выкрикивая имя Бога. Дни смуты, заблуждений и торжества предрассудков остались позади. С детоубийством было покончено. Как и с многоженством. Кто-то звал Завтра Утром пророком, но поговаривали, что сам он предпочитает называться «служителем».

Альме рассказали, что на Райатеа Завтра Утром женился, и жену его звали Теманава, что означало «приветствие». У него были две маленькие дочки. Их звали Фрэнсис и Эдит — в честь преподобного Уэллса и миссис Уэллс. На Островах Общества[60] он был самым уважаемым человеком. Альма слышала об этом так много раз, что эта новость ей уже надоела.

— И подумать только, — проговорила сестра Этини, — ведь это ученик нашей маленькой школы в заливе Матавай!

Лишь поздним вечером на десятый день Альме удалось улучить минутку и побеседовать с Завтра Утром. Она перехватила его, когда он в одиночестве шел от дома сестры Этини, где только что отужинал, к дому сестры Ману, где его ждал ночлег:

— Могу я с вами поговорить?

— Ну разумеется, сестра Уиттакер, — проговорил Завтра Утром, сразу же вспомнив ее имя. Его, кажется, ничуть не удивило, когда она вышла из тени ему навстречу.

— Можем ли мы поговорить в тихом месте? — настаивала Альма. — То, о чем я хочу с вами поговорить, лучше обсудить в уединении.

Он искренне рассмеялся:

— Если вам хоть раз удалось найти уединение здесь, в заливе Матавай, сестра Уиттакер, мой низкий вам поклон. Все, что вы хотите мне сказать, можете говорить прямо здесь.

— Хорошо, — согласилась Альма, хотя невольно все же оглянулась посмотреть, не подслушивают ли их. — Завтра Утром, — начала она, — мы с вами… думаю, наши судьбы связаны гораздо теснее, чем кажется на первый взгляд. Меня представили вам под именем сестры Уиттакер, но вы должны знать, что в течение короткого периода своей жизни я называла себя миссис Пайк.

— Я избавлю вас от необходимости продолжать, — тихо проговорил Завтра Утром, поднимая ладонь. — Я знаю, кто вы, Альма.

Они долго смотрели друг на друга в молчании.

— Так значит… — наконец произнесла она.

— Да, — отвечал он.

Этот ответ удивил и даже шокировал Альму, но лучше уж так, чем если бы Завтра Утром начал спорить с ней или все отрицать. В предвкушении этого разговора Альма боялась, что впадет в бешенство, если он вздумает обвинить ее в бесчестной лжи или притвориться, что никогда не слышал об Амброузе. Но Завтра Утром взял и сам заговорил о нем. И явно не испытывал при этом никакой неловкости. Женщина пристально вглядывалась в его лицо, пытаясь увидеть в нем что-то, помимо спокойной уверенности, но все было бесполезно.

— Я тоже знаю, кто вы, — сказала она.

— Неужели? — Завтра Утром, кажется, был ничуть не встревожен. — И кто же я?

Но теперь, когда ей нужно было дать ответ, Альма поняла, что не может так просто ответить на этот вопрос. Однако она должна была сказать хоть что-то, поэтому проговорила:

— Вы хорошо знали моего мужа.

— Мало того, мне его страшно не хватает. Амброуз Пайк был лучшим из людей.

— Так все говорят. — Альма почувствовала досаду и легкую зависть.

— Потому что это правда.

— Вы любили его, Таматоа Маре? — спросила Альма, снова вглядываясь в лицо мужчины в надежде, что хладнокровие оставит его. Ей хотелось застичь Завтра Утром врасплох, как застал ее он. Однако на лице мужчины не было ни капли смущения. Он и глазом не моргнул, когда Альма назвала его именем, данным при рождении.

— Его любили все, кто его знал. — Завтра Утром был совершенно спокоен.

— Но любили ли вы его особенно сильно?

Завтра Утром опустил руки в карманы и взглянул на луну. Кажется, он не спешил отвечать. Сейчас он больше всего напоминал человека, который ждет поезд и никуда не торопится. Но через некоторое время он снова взглянул на Альму. Она заметила, что они почти одного роста. Да и плечи ее были ненамного уже, чем его.

— Полагаю, у вас много вопросов, — промолвил он вместо ответа.

Альме казалось, что ее уверенность слабеет, она смутилась. Видимо, придется ей выразиться более прямо.

— Завтра Утром, — сказала она, — могу я поговорить с вами откровенно?

— Прошу вас, — кивнул он.

— Позвольте рассказать вам кое-что о себе, ибо это поможет и вам стать более откровенным со мной. С рождения во мне заложено стремление постигать природу вещей, хоть я и не всегда воспринимала это качество как добродетель или благо. По этой причине мне хотелось бы узнать, кем был мой муж. Я проделала весь этот огромный путь, чтобы понять его лучше, но усилия мои почти не дали плодов. То немногое, что мне до сих пор удалось узнать об Амброузе, лишь запутало меня еще сильнее. Наш брак никогда не был браком в привычном смысле слова; не был он и долгим, спору нет, однако это не заставило меня меньше любить своего мужа и меньше беспокоиться о нем. Я не невинное дитя, Завтра Утром. Не нужно оберегать меня от правды. Прошу, поймите, я не стремлюсь очернить вас или сделать своим врагом. Не опасайтесь также того, что тайны ваши будут раскрыты, если вы доверите их мне. Однако у меня есть причины подозревать, что вам известна тайна, касающаяся моего мужа. Я видела ваши портреты, которые он нарисовал. Эти рисунки, как вы наверняка понимаете, вынуждают меня спросить вас об истинной природе ваших отношений с Амброузом. Сочтете ли вы возможным откликнуться на просьбу вдовы и рассказать мне все, что вам известно? И будьте так добры, не щадите моих чувств.

Завтра Утром кивнул.

— Свободны ли вы завтра и сможете ли провести этот день со мной? — спросил он. — Возможно, до позднего вечера.

Альма кивнула.

— Насколько вы выносливы? — спросил Завтра Утром.

Этот неожиданный вопрос привел женщину в замешательство. Заметив ее растерянность, он уточнил:

— Я имею в виду, сможете ли вы пройти длительное расстояние? Полагаю, будучи натуралистом, вы здоровы и тренированны, однако все же должен спросить. Я хотел бы отвести вас в одно место и кое-что вам показать, но не хочу, чтобы вы переутомились. Сумеете ли вы подняться на крутую гору и вынести подобные тяготы?

— Полагаю, да, — отвечала Альма, снова испытав легкое раздражение. — За этот год я исходила этот остров вдоль и поперек. И видела все, что только можно увидеть на Таити.

— Не все, Альма, — с великодушной улыбкой поправил ее Завтра утром. — Есть еще кое-что.

На следующий день они двинулись в путь, как только рассвело. Для их путешествия Завтра Утром раздобыл каноэ. Не шаткое маленькое корытце вроде того, на котором преподобный Уэллс посещал в коралловые сады, а быстрое каноэ, узкое и гладкое.

— Мы едем на Таити-ити, — объяснил он. — По суше мы бы шли туда несколько дней, но морем доберемся за пять-шесть часов. Хорошо ли вы себя чувствуете на воде?

Альма кивнула. Ей было трудно понять, чем продиктован этот вопрос — учтивостью или снисходительностью. Она взяла с собой бамбуковую палку с пресной водой и немного пой на обед, завернув их в муслиновый лоскут, привязанный к поясу. На ней было самое поношенное ее платье — то, над которым остров уже успел надругаться наихудшим образом. Завтра Утром заметил ее босые ноги — после года на Таити те огрубели и покрылись мозолями, как у рабочих на плантации. Вслух он ничего не сказал, но Альма видела, что он это заметил. Он тоже был босиком. Однако был одет как истинный английский джентльмен. На нем, как обычно, были чистый костюм и белая рубашка, хотя пиджак он снял, аккуратно сложил и положил на сиденье как подушку.

По пути на Таити-ити — маленький, круглый, скалистый уединенный мыс с противоположной стороны острова — не было смысла вести разговоры. Завтра Утром нужно было сосредоточенно грести, и а Альма не хотела говорить ему в спину. Огибать берег в некоторых местах было тяжело, и женщина пожалела, что Завтра Утром не захватил весла и для нее, чтобы она чувствовала, будто помогает им продвигаться вперед, хотя, по правде говоря, он в ее помощи не нуждался. Он рассекал волны с изящной сноровкой, уверенно лавируя по рифам и проливам, будто предпринимал такое плавание уже тысячу раз в своей жизни — Альма подозревала, что так оно и было. Она порадовалась, что надела широкополую шляпу — солнце сильно припекало; на поверхности воды мелькали блики, отчего у женщины перед глазами заплясали темные круги.

Пять часов спустя справа показались скалы Таити-ити. Альма с тревогой заметила, что Завтра Утром, кажется, нацелился прямо на них. Неужели он хочет, чтобы они разбились о скалы? В этом зловещая цель этого плавания? Но потом Альма увидела сводчатое углубление в скале, темный проем, это был вход в пещеру, затопленную водой. Завтра Утром направил лодку на гребень накатившей высокой волны, а потом — у Альмы дух перехватило — бесстрашно нырнул в проем. Альма не сомневалась, что отхлынувшая волна вышвернет их обратно из пещеры, но Завтра Утром принялся отчаянно грести, почти встав в лодке, и их вынесло на мокрую гальку скалистого пляжа, расположенного в глубине пещеры.

— Выпрыгивайте, пожалуйста, — попросил Завтра Утром, и, хотя он не рявкнул на нее, по его тону Альма поняла, что должна двигаться быстро — до того, как накатит следующая волна.

Женщина выпрыгнула и побежала вверх по берегу до самой высокой точки, которая, честно говоря, не показалась ей такой уж высокой. Одна большая волна, подумала она, и их унесет. Но Завтра Утром не выглядел испуганным. Он затащил каноэ на берег.

— Могу я попросить вас мне помочь? — вежливо спросил он и показал на уступ над их головами.

Альма поняла, что он хочет затащить каноэ туда и спрятать его. Она помогла мужчине поднять каноэ, и вместе они затолкнули его на уступ, где его не смогли бы достать набегающие волны.

Альма села, и Завтра Утром сел рядом с ней, тяжело дыша от напряжения:

— Вам удобно?

— Да.

— Теперь будем ждать. Когда наступит отлив, вы увидите, что здесь есть выступ, по которому мы сможем обойти утес кругом, а затем взобраться наверх, на плоскогорье. Оттуда я поведу вас в то место, которое хочу вам показать. Как думаете, вам это под силу?

— Конечно.

— Хорошо. А пока отдохнем. — Мужчина лег на свернутый пиджак, вытянул ноги и расслабился.

Набегающие волны почти касались его стоп, но все же никогда не достигали их. Наверное, Завтра Утром точно знал распорядок приливов и отливов в этой пещере, подумала Альма. Для того чтобы проникнуть сюда, не разбившись о скалы, требовалась ловкость фокусника. Даже мальчишки из банды Хиро не стали бы рисковать головой и не отважились на такой поступок. Глядя на Завтра Утром, растянувшегося рядом, Альма вдруг вспомнила, что Амброуз любил столь же непринужденно отдыхать в любом месте — на траве, на диване, на полу в гостиной «Белых акров».

Она дала Завтра Утром минут десять на отдых, но больше молчать не смогла.

— Как вы познакомились? — спросила она.

Пещера была не самым тихим местом для беседы — волны набегали и разбивались о камни, и стены оглашали самые разнообразные отзвуки шумящей воды. Но из-за окружавшего их монотонного гула это место казалось самым безопасным на Земле для того, чтобы расспросить Завтра Утром и узнать тайну. Кто мог их услышать? Кто мог их увидеть? Никто, кроме призраков. Все сказанное здесь унесет прилив, утянет в море, где слова смешаются с бушующими волнами и станут кормом для рыб.

Завтра Утром отвечал ей, не вставая:

— В тысяча восемсот пятидесятом году я вернулся на Таити навестить преподобного Уэллса, и Амброуз был уже там…

— И какое впечатление он на вас произвел?

— Я считал его ангелом, — ответил Завтра Утром, ни секунды не колеблясь и даже не приоткрыв глаз.

Как-то слишком быстро он отвечает на ее вопросы, подумала Альма. Ей не нужны были поверхностные ответы, она хотела услышать все от начала до конца. Хотела как воочию увидеть Завтра Утром и Амброуза во время их первой встречи, понаблюдать за ним. Хотела узнать, о чем они думали, что чувствовали. И самое главное, что они делали. Альма подождала, но Завтра Утром не спешил говорить дальше. Когда ей показалось, что молчание слишком затянулось, она тронула его за руку. Он открыл глаза.

— Прошу вас, — сказала Альма, — продолжайте.

Завтра Утром сел и повернулся к ней лицом:

— Преподобный Уэллс когда-нибудь рассказывал вам, как я попал в поселок?

— Нет.

— Мне было всего лет семь, а может, восемь. Сначала умер мой отец, за ним — мать и двое моих братьев. Одна из оставшихся в живых жен моего отца взяла меня к себе, но потом и она умерла. Была у меня и еще одна мама — тоже отцовская жена, — но и она умерла вскоре. Все дети других жен отца тоже один за другим умерли. У меня были бабушки, но и их не стало. — Завтра Утром замолчал, задумавшись о чем-то, а потом продолжил: — Нет, я ошибся с очередностью смертей, Альма, прошу меня простить. Сначала умерли бабушки — у них было самое слабое здоровье. Да, точно, сперва умерли бабушки, потом отец, а дальше все было так, как я сказал. Я тоже болел одно время, но, как видите, не умер. Впрочем, на Таити такие истории не редкость. Вы же наверняка нечто подобное уже слышали?

Альма не знала, что ответить, поэтому промолчала. Хотя она знала, что за прошедшие пятьдесят лет в Полинезии погибло много людей, никто не рассказывал ей о том, как это затронуло их лично.

— Видели шрамы на лбу у сестры Ману? — спросил он. — Вам кто-нибудь объяснял, откуда они?

Альма покачала головой. Она не понимала, какое все это имеет отношение к Амброузу, но позволила Завтра Утром продолжать.

— Это траурные шрамы, — сказал он. — Когда у женщины на Таити горе, она режет себе лоб акульими зубами. Европейцам это кажется ужасным, знаю, но для женщин это способ выразить свое горе и облегчить его. У сестры Ману больше шрамов, чем у других, потому что она лишилась всей своей семьи, включая нескольких детей. Вероятно, поэтому нас с ней всегда связывали такие нежные отношения.

Альму поразило то, что он использовал жеманное слово «нежный» для описания отношений между женщиной, потерявшей всех своих детей, и мальчиком, потерявшим всех своих матерей. Ей почему-то казалось, что это слово недостаточно сильно передает эту связь.

Тут Альма вспомнила еще одно увечье сестры Ману.

— А ее пальцы? — спросила она, поднимая руки. — У них нет кончиков мизинцев.

— И это тоже в память о горе. Иногда островитяне отрезают себе кончики пальцев в знак утраты. Когда европейцы привезли нам железо и сталь, делать это стало легче. — Завтра Утром горько улыбнулся. Но Альма не улыбнулась в ответ — все это было слишком ужасно. Он продолжал: — Мой дед, о котором я вам еще не рассказывал, был раути. Знаете ли вы, кто такие раути? Преподобный Уэллс многие годы с моей помощью пытался перевести это слово, но это очень сложно. Он называет их «глашатаями», но это не передает всей почетности их положения. «Историк» — ближе по смыслу, но и это не совсем точный перевод. Задача раути — бежать рядом с воинами, идущими в битву, и поддерживать их боевой дух, напоминая им о том, кто они. Раути нараспев пересказывает родословную каждого из воинов, напоминая им о славной истории их рода. Он следит за тем, чтобы они помнили о героизме своих предков. Раути знает родословную каждого из жителей этого острова, восходящую к самим богам; его песнь — воплощение храбрости воинов. Пожалуй, это можно назвать и проповедью, только с призывом к насилию. Пусть мы не столь отважные воины, как жители Маркизских островов, к примеру, но и в нашей истории довольно храбрых деяний.

— И как звучит их песня? — спросила Альма, уже смирившись с тем, что ей придется выслушать эту длинную, историю, которая неясно каким образом относилась к делу.

Завтра Утром повернулся ко входу в пещеру и на минуту задумался.

— В переводе на английский? Она звучит не столь впечатляюще, но я попробую перевести: «Собери всю свою бдительность, пока их воля не будет сломлена! Обрушься на них, подобно молнии! Ты — Арава, сын Хоани, внука Паруто, родившегося от Парити, потомка Тапунуи, срубившего голову могучему Анапе, прародителю морских угрей, ты этот человек! Обрушься же на них, как море!» — Завтра Утром выкрикнул эти слова, и звуки, задрожав, отразились от каменных стен и утонули в волнах. Он повернулся к Альме — у нее по телу бежали мурашки, и она представить не могла, какой эффект те же слова производят на таитянском, если даже на английском они взбудоражили ее так сильно. Обычным своим голосом он проговорил: — Женщины тоже сражались… иногда.

— Спасибо, — сказала Альма, хоть и не поняла, почему ответила так. — И что же стало с вашим дедом?

— Умер, как и все. Когда мои родные умерли, я остался сиротой. На Таити эта судьба для ребенка не столь безрадостна, как, скажем, в Лондоне или в Филадельфии. Дети здесь с ранних лет не зависят от родителей — любой, кто может залезть на дерево или забросить удочку в воду, может себя прокормить. Можно и крыс ловить и питаться ими. Ночью здесь никто до смерти не замерзнет. Я был как те мальчишки, которых вы наверняка видели на пляже в заливе Матавай, — у них тоже никого нет. Хотя я, пожалуй, не был так счастлив, как они, ведь у меня не было банды друзей. Так что моей бедой был не телесный голод, а голод духовный, понимаете?

— Да, — отвечала Альма.

— Вот я и пришел в залив Матавай, где был поселок и жили люди. Несколько недель я наблюдал за миссией. Я увидел, что эти люди жили скромно, но имели вещи, подобных которым не было на острове. Ножи, такие острые, что ими можно было одним ударом зарезать свинью, и топоры, которыми легко можно было бы срубить дерево. Их хижины казались мне роскошными. Я увидел преподобного Уэллса — кожа у него была такая белая, что мне он казался призраком, хоть и добрым. И говорил он на языке призраков, решил я, хотя и на моем языке тоже знал несколько слов. Я смотрел, как он проводит обряд крещения: это было развлечением для всех. Сестра Этини тогда уже работала в школе, и я видел детей, которые входили туда и выходили. Я ложился под окном и слушал, что происходит на уроках. Я не был совсем неученым, видите ли. Я знал названия ста пятидесяти рыб и мог нарисовать карту звезд на песке, но у меня не было такого образования, как у них, — европейского образования. У некоторых из этих детей были маленькие таблички, которые они носили с собой на урок. Я тоже попытался сделать себе такую табличку из темного обломка застывшей лавы, который отполировал песком. Соком горного плантана я выкрасил свою доску в еще более насыщенный черный цвет и стал царапать на ней черточки белым кораллом. Мое изобретение было почти удачным — но, к сожалению, надписи не стирались! — Вспомнив об этом, Завтра Утром улыбнулся. — У вас в детстве была довольно обширная библиотека, не так ли? Амброуз рассказывал, что вы с детских лет говорили на нескольких языках.

Альма кивнула. Значит, Амброуз рассказывал о ней! Это открытие наполнило ее приятной дрожью (он не забыл о ней!), но также и тревогой: что еще Завтра Утром о ней знал? Очевидно, намного больше, чем она знала о нем.

— Я всю жизнь мечтал увидеть библиотеку, — признался он. — А еще витражи. Как бы то ни было, однажды преподобный Уэллс заметил меня и подошел ко мне. Он был ко мне добр. Уверен, вам не нужно напрягать воображение, чтобы представить, как добр он был ко мне, Альма, ведь вы с ним знакомы. Он поручил мне одно дело. Ему нужно было передать известие одному миссионеру в Папеэте. Он спросил, смогу ли я передать сообщение его другу. Конечно, я согласился. «Что ему передать?» — спросил я его. А он просто протянул мне грифельную табличку, на которой были написаны какие-то строки, и сказал на таитянском: «Вот оно». Я засомневался, но все равно побежал. Через несколько часов я нашел другого миссионера в церкви у пристани. Тот не знал моего языка. Я не понимал, как смогу передать ему сообщение, раз мне даже неизвестно, о чем в нем говорится, и мы не можем разговаривать! Но я все равно вручил ему табличку. Он посмотрел на нее и скрылся в своей церкви. А когда вышел, то протянул мне маленькую стопку писчей бумаги. Тогда я впервые увидел бумагу, Альма, и, помню, подумал, что никогда еще не видел такой тонкой и белой коры тапа, хоть мне было и невдомек, какую одежду можно сшить из таких маленьких лоскутков. Я решил, что их сошьют вместе и сделают какое-то платье. И вот я побежал обратно в Матавай — и пробежал все семь миль и отдал бумагу преподобному Уэллсу, который очень обрадовался, потому что, сказал он мне, именно это он и хотел сообщить своему другу: что хочет одолжить писчей бумаги. Как все таитянские дети, Альма, я верил в магию и чудеса, но мне было непонятно, что за магия лежит в основе этого фокуса. Мне казалось, что преподобный Уэллс заговорил табличку, чтобы та что-то сказала другому миссионеру. Должно быть, он велел табличке говорить за него, и потому его желание исполнилось! Мне так захотелось научиться этой магии! Я прошептал приказ своей жалкой имитации грифельной доски и даже нацарапал на ней какие-то черточки кораллом. Мой приказ был таким: «Верни из мертвых моего старшего брата». Сейчас я недоумеваю, почему не попросил вернуть мать, но по брату я тогда скучал больше всего. Наверное, потому, что он всегда оберегал меня. Я всегда восхищался своим братом — он был намного храбрее меня. Вы, верно, не удивитесь, Альма, узнав, что мои попытки сотворить волшебство потерпели неудачу. Однако, увидев, чем я занимаюсь, преподобный Уэллс сел рядом со мной и заговорил, и это стало началом моего образования.

— Чему он вас научил? — спросила Альма.

— Во-первых, Христовой милости. Во-вторых, английскому. В-третьих, чтению. — Завтра Утром надолго замолчал и наконец продолжил: — Я оказался хорошим учеником. Я так понимаю, вы тоже хорошо учились?

— Да, всегда, — отвечала Альма.

— Работа ума всегда была понятна мне, как, полагаю, и вам?

— Да, — отвечала Альма. О чем еще рассказал ему Амброуз?

— Преподобный Уэллс стал мне отцом, и с тех пор я всегда оставался его любимчиком. Не побоюсь даже сказать, что он любит меня больше, чем свою родную дочь и жену. И уж точно больше, чем других своих приемных сыновей. Из того, что поведал мне Амброуз, я понял, что вы тоже были любимицей отца, что Генри любил вас, пожалуй, даже сильнее, чем свою жену.

Альма опешила. Это было шокирующее утверждение. Но ее преданность матери и Пруденс была столь сильна, хоть их и разделяли годы и мили — и даже граница между мирами мертвых и живых, — что она не могла заставить себя честно ответить на этот вопрос.

— Но отцовские любимчики всегда знают, что их предпочитают, Альма, не так ли? — проговорил Завтра Утром, мягко прощупывая почву. — Отцовская любовь наделяет нас уникальной силой, не правда ли? Если самый важный человек на этом свете выбрал нас и предпочитает нас остальным, мы привыкаем получать то, чего желаем. Не то ли случилось и с вами? Разве можем мы не ощущать нашу силу — такие, как мы с вами?

Альма искала внутри себя подтверждение тому, что это так.

И конечно же это было так.

Ее отец оставил ей все — все свое состояние, исключив из завещания всех остальных в этом мире. Он не позволил ей уехать из «Белых акров» не только потому, что нуждался в ней, но и потому, что любил ее. Ей вспомнились его слова: «А по мне, так та, что лицом попроще, стоит десяти хорошеньких». Вспомнила ту ночь в 1808 году, когда в «Белых акрах» устраивали бал и итальянский астроном расставил гостей в виде живого отображения звездного неба и, дирижируя ими, поставил великолепный танец. Тогда ее отец — Солнце, центр этой Вселенной, — выкрикнул так громко, что было слышно повсюду: «Найдите девочке место!» — и велел Альме лететь. Впервые в жизни она поняла, что это Генри в ту ночь дал ей в руки факел, доверил ей огонь и, как новую комету, выпустил на лужайку — во взрослый мир. Никто, кроме него, не обладал такой властью и не решился бы доверить ребенку факел. Никто, кроме него, не наделил бы Альму правом занять место.

Завтра Утром продолжал:

— Мой отец, преподобный Уэллс, всегда считал меня кем-то вроде пророка.

— И вы себя тоже им считаете? — спросила Альма.

— Нет, — ответил Завтра Утром. — Я знаю, кто я. Мое предназначение ясно: я раути. Глашатай, как и мой дед. Я прихожу к людям и выкрикиваю слова воодушевления. Мой народ много выстрадал, и я повелеваю ему снова обрести силу, но на этот раз во имя Иеговы, потому что новый Бог более могуществен, чем наши старые боги. Не будь это так, Альма, все мои родные были бы до сих пор живы. Вот как я проповедую: силой. Я уверен, что на этих островах благую весть о Создателе нашем и Иисусе Христе нужно нести не лаской, не уговорами, а силой. Вот почему я преуспел там, где другие потерпели неудачу…

Завтра Утром рассказывал об этом очень будничным тоном. Почти с пренебрежением, словно желая показать, как ему было легко.

— Но есть еще кое-что, — после недолгого молчания продолжил он. — В стародавние времена верили, что есть некие существа, посредники, что-то вроде посланников между богами и людьми.

— Священники? — спросила Альма.

— Вы имеете в виду преподобного Уэллса? — Завтра Утром улыбнулся, по-прежнему глядя в проем пещеры. — Нет. Мой отец — хороший человек, но я говорю о других существах. Он не посланник небес. Я имею в виду не священника, а другую сущность. Полагаю, можно назвать его… помощником. Раньше на Таити верили, что у каждого бога есть свой помощник. И когда приходила беда, таитяне молились этим помощникам, чтобы те донесли их мольбы до богов. «Явись в мир, — взывали они. — Выйди на свет и помоги нам, ибо вокруг война, голод и страх — и мы страдаем». Эти помощники не принадлежали ни этому миру, ни миру иному, а постоянно перемещались между ними.

— И таким существом вы себя считаете? — снова спросила Альма.

— Нет, — отвечал он, — таким существом я считал Амброуза Пайка.

Произнеся эти слова, Завтра Утром повернулся к Альме, и на его лице всего на мгновение мелькнула боль. Ее сердце сжалось в тиски, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не потерять самообладание.

— Вы тоже таким его считали? — Мужчина испытующе взглянул на Альму.

— Да, — отвечала она.

Завтра Утром кивнул, и на лице его отразилось облегчение.

— Знаете, он слышал мои мысли, — проговорил он.

— Да, — отвечала Альма, — это он умел.

— Он хотел, чтобы и я услышал его мысли, — проговорил Завтра Утром, — но я не умею этого делать.

— Да, — сказала Альма, — понимаю. Я тоже не умею.

— Он видел зло — как оно скапливается в сгустки. Так он объяснял мне: зло — это сгустки мрачного цвета. Он видел обреченных на смерть. Но видел и добро. Потоки благости, окружающие некоторых людей.

— Я знаю, — сказала Альма.

— Он слышал голоса мертвых, Альма, он слышал моего брата.

— Да.

— Он сказал, что однажды ночью слышал, как светят звезды, но с тех пор этого больше не повторялось. Он был так опечален, что не услышит этого вновь. Ему казалось, что если мы с ним попытаемся вместе услышать, соединим наши мысли, то получим послание.

— Да.

— Он был одинок на Земле, Альма, потому что не было людей, ему подобных. Он нигде не мог найти себе дом.

Альма снова ощутила на сердце тиски — оно сжалось от стыда, вины и сожаления. Сжав руки в кулаки, она прижала их к глазам, приказывая себе не плакать. Когда же опустила кулаки и открыла глаза, Завтра Утром пристально смотрел на нее, словно гадая, стоит ли продолжать рассказ. Но ей только и хотелось, чтобы он продолжал.

— Чего же он хотел от вас? — спросила Альма.

— Ему нужен был спутник, — отвечал Завтра Утром. — Он хотел иметь близнеца. Хотел, чтобы мы с ним были одинаковыми. Он ошибся во мне, как вы, наверное, понимаете. Решил, что я лучше, чем есть на самом деле.

— Он и во мне ошибся, — пробормотала Альма.

— Значит, вы понимаете, каково это.

— Но чего вы от него хотели?

— Вступить с ним в плотскую связь, Альма, — промолвил Завтра Утром почти угрюмо, но без тени стеснения.

— Как и я, — сказала она.

— Значит, мы с вами одинаковы, — проговорил Завтра Утром, хотя мысль эта, кажется, не утешила его. Не утешила она и ее.

— И удалось ли вам вступить с ним в связь? — спросила она.

Завтра Утром вздохнул:

— Я позволил ему считать себя невинным. Думаю, он считал меня кем-то вроде Первого Человека, новым Адамом, и я не стал его разубеждать. Я позволил ему нарисовать эти портреты — нет, я велел ему нарисовать эти портреты, потому что я тщеславен. Я велел ему нарисовать себя, как он рисовал орхидеи в их непорочной наготе. Ибо в чем разница в глазах Господа между обнаженным мужчиной и цветком? Вот что я ему говорил. Так и заставил его к себе приблизиться.

— Но была ли между вами интимная близость? — спросила женщина.

— Альма, — проговорил Завтра Утром, — вы дали мне понять, что вы за человек. Вы объяснили, что все в вашей жизни диктуется жаждой познания. Теперь позвольте объяснить вам, что я за человек: я завоеватель. Я называю себя так не из пустого хвастовства. Такова моя природа. Возможно, вы никогда раньше не встречали таких людей, поэтому вам трудно понять.

— Мой отец был завоевателем, — промолвила она. — Я понимаю вас лучше, чем вы думаете.

Завтра Утром кивнул, соглашаясь с ней:

— Генри Уиттакер. Ну разумеется. Вы, вероятно, правы. Тогда, возможно, вы сможете меня понять. Все, что жаждет получить завоеватель, он получает — такова его природа.

Некоторое время после этого они молчали. У Альмы был еще один вопрос, но ей было трудно заставить себя его задать. Однако если бы она не спросила сейчас, то никогда не узнала бы ответа, и этот вопрос всю оставшуюся жизнь мучил бы ее, искромсав ее душу в клочья, как поеденное молью платье. Она собралась с духом и спросила:

— Завтра Утром, как умер Амброуз? — Когда он сразу не ответил, она добавила: — По словам преподобного Уэллса, он скончался от инфекции.

— В конце концов, полагаю, инфекция его и доконала. Так сказал бы вам врач.

— Но отчего он умер на самом деле?

— Об этом не слишком приятно говорить, — промолвил Завтра Утром. — Он умер от горя.

— Но как? — настаивала Альма. — Вы должны мне рассказать. Каков механизм этого процесса?

Завтра Утром вздохнул:

— За несколько дней до смерти Амброуз Пайк сильно порезался. Мы с вами говорили о шрамах на лице сестры Ману. Вы же помните, как я рассказывал, что здешние женщины, потеряв любимого человека, берут акулий зуб и рассекают себе лоб? Но это таитяне, Альма, и таков таитянский обычай. Женщины на острове знают, как провести этот страшный ритуал безопасно. Они знают в точности, как глубоко резать, чтобы печаль вытекла с кровью, но чтобы не нанести себе вреда. И они сразу же обрабатывают рану. Амброуз Пайк, увы, не был сведущ в искусстве нанесения себе увечий. Он очень страдал. Мир его разочаровал. Я его разочаровал. Но хуже всего было то, полагаю, что он разочаровался в себе. Он не смог бездействовать. Когда мы нашли Амброуза в его хижине, его было уже не спасти.

Альма закрыла глаза и увидела своего возлюбленного, своего Амброуза, его прекрасное лицо, истекающее кровью. Она тоже разочаровала его. Ему нужна была лишь чистота, а ей — лишь наслаждение. Она отослала его в этот отдаленный уголок земли, и он умер здесь ужасной смертью.

Завтра Утром коснулся ее руки, и она открыла глаза.

— Не мучьтесь, — спокойно проговорил он. — Вы бы не смогли этого предотвратить. Не вы довели его до смерти. Если кто и довел его до смерти, так это я.

И все же Альма не могла вымолвить ни слова. Затем у нее возник другой чудовищный вопрос, и она поняла, что должна его задать:

— Он и кончики пальцев себе отрезал? Как сестра Ману?

— Не все, — деликатно ответил Завтра Утром.

Альма снова зажмурилась. Она не знала, как все это вынести. Его руки, руки художника! Она вспомнила — хоть и не хотела вспоминать — тот вечер, когда вложила его пальцы в свой рот, пытаясь заставить его проникнуть в нее. Амброуз тогда вздрогнул и в страхе отпрянул, будто боялся, что она его укусит, словно она была демоном, явившимся для того, чтобы его сожрать. Он был так беззащитен. Как же ему удалось совершить над собой такое страшное насилие? Ей показалось, что ее стошнит.

— Это моя ноша, Альма, и я должен ее нести, — сказал Завтра Утром. — У меня достаточно на это сил. Позвольте мне нести ее.

Когда к Альме вернулся голос, она проговорила:

— Амброуз покончил с собой. Но преподобный Уэллс похоронил его по-христиански, как полагается.

Она не вопрошала, а лишь выражала свое изумление.

— Амброуз был образцовым христианином, — промолвил Завтра Утром. — Что касается моего отца — благослови его Всевышний, — то он добрый человек.

В голове у Альмы возник еще один вопрос. Он вызвал у нее дурноту, и даже в мыслях у нее слегка помутилось, но она должна была знать.

— Вы силой овладели Амброузом? — спросила она. — Вы покалечили его?

Это обвинение не оскорбило Завтра Утром, но он вдруг показался ей старше.

— О, Альма, — печально проговорил он. — Видимо, вы все-таки не до конца понимаете, что значит завоеватель. Мне необязательно добиваться своего силой, но, если я принял решение, у других уже нет выбора. Неужели вы не видите? Заставлял ли я преподобного Уэллса силой усыновить меня и полюбить сильнее собственной кровной семьи? Заставлял ли я остров Райатеа принять Иегову? Вы умная женщина, Альма. Попытайтесь понять.

Альма снова зажала глаза кулаками. Она не собиралась позволять себе плакать, но теперь ей открылась ужасная правда: Амброуз Пайк позволил Завтра Утром к себе прикоснуться, в то время как от нее лишь в ужасе отпрянул. Пожалуй, это опечалило ее сильнее всего из того, что она узнала сегодня. Ей было стыдно, что после всех кошмаров, о которых она сегодня услышала, ее все еще заботили столь низменные вещи, но она ничего не могла с собой поделать.

— В чем дело? — спросил Завтра Утром, увидев ее исказившееся от горя лицо.

— Я тоже хотела с ним близости, — призналась наконец она, — но он не захотел меня.

Завтра Утром с безграничной нежностью смотрел на нее.

— Так вот, значит, в чем разница между нами, — проговорил он. — Вы отступили.

Наконец начался отлив, и Завтра Утром сказал:

— Пойдемте скорее, пока есть шанс. Если идти, то сейчас.

Они оставили каноэ в безопасном месте и вышли из пещеры. В скале, как и обещал Завтра Утром, открылся небольшой, едва заметный уступ — нечто вроде кромки, опоясывающей утес у подножия, где можно было спокойно пройти. Они прошагали несколько сотен футов и начали восхождение. С моря утес казался отвесным и неприступным, но теперь, следуя за Завтра Утром и ступая в точности там, где ступал он, женщина увидела, что тропинка наверх здесь действительно есть. По краю утеса словно была вырублена лестница с углублениями для ног и рук точно в тех местах, где это было необходимо. Не глядя на волны внизу, Альма доверилась знаниям своего проводника и своей сноровке, как научилась доверять банде Хиро.

Поднявшись примерно на пятьдесят футов, они подошли к хребту. Там они углубились в дремучие джунгли, карабкаясь вверх по крутому склону, поросшему влажными, блестящими лианами. После нескольких недель, проведенных в компании банды Хиро, Альма была в прекрасной форме, и сердце ее стало крепким, как у шотландского пони, но этот подъем был по-настоящему опасным. Мокрые листья скользили под ногами, и даже босиком трудно было найти опору. Женщина начала уставать. Кроме того, она не видела дороги. И не понимала, как Завтра Утром определяет, на верном ли они пути.

— Осторожно, — бросил он через плечо, — c’est glissant.[61]

Он, верно, тоже устал, так как даже не заметил, что обратился к ней по-французски. До этого самого момента она и не знала, что он говорит по-французски. Что еще он умеет? Она поражалась этому человеку. Для мальчика-сиротки он проделал немалый путь.

Затем склон стал чуть более пологим, и они зашагали вдоль ручья. Они все шли и шли, а поток становился еще шире и стремительнее, и вот вскоре Альма услышала вдали глухой рокот. Поначалу их сопровождал лишь шум, но потом путники свернули, и Альма увидела водопад — поток высотой около семидесяти футов, широкую ленту белых пенящихся струй, обрушивающихся в грохочущий бурлящий водоворот. Сила падающей воды рождала порывы ветра, а брызги придавали им форму — как будто призраки оживали. Альме хотелось здесь задержаться, но Завтра Утром шел не к водопаду. Он склонился к ней, чтобы она услышала его за грохотом воды, показал на небо и прокричал:

— Теперь снова пойдем наверх.

И снова они начали подъем след в след — на этот раз у самого водопада. Вскоре Альма промокла насквозь. Она цеплялась за крепкие ветви горного пизанга и стебли бамбука, чтобы удержать равновесие. На вершине водопада их ждал уютный пригорок, поросший высокой травой, на которой были разбросаны гладкие камни. Они зашагали по едва различимой тропе в тени высоких хлебных деревьев и пальм и вскоре наткнулись на гигантский валун намного выше их. На самом деле здесь было целое поле валунов, один другого громаднее. Камни выглядели так, будто их внезапно сбросили с неба и выстроили в ряд. Завтра Утром протиснулся между валунами и отыскал проход. Альма последовала за ним. Они очутились на небольшом лугу, в своеобразной чаше, окруженной большими валунами. Она напоминала комнату в доме, только стены были из камня и возвышались на двенадцать футов с каждой стороны. Здесь было тенисто, прохладно и тихо, пахло минералами, водой и землей. А под ногами плотным ковром раскинулось самое роскошное покрывало из мха, которое Альма когда-либо видела.

Луг этот не просто порос мхом — казалось, этот мох живет и дышит. Луг был не просто зеленым — это было настоящее буйство всех оттенков зелени. Зелень была такой яркой, что казалось, зеленый цвет вот-вот зазвучит, словно, заполнив собой зрительный мир без остатка, он решил переместиться в мир звуков. Мох лежал на лугу толстой дышащей шкурой, превращая камни в спящих мифических чудовищ. Когда Альма шагнула на луг, ей первым делом захотелось зажмуриться при виде этой красоты. У нее возникло чувство, что она видит что-то, на что нельзя смотреть без некоего религиозного посвящения. Ей казалось, что она не заслуживает такой красоты. Закрыв глаза, женщина расслабилась и позволила себе поверить, что ей все это привиделось. Но когда она снова осмелилась открыть глаза, видение никуда не делось. Здесь было так прекрасно, что у нее защемило сердце. От сильного желания заныли кости. Никогда и ничего она не желала так сильно, как увидеть подобное великолепие. Ей хотелось здесь жить. Хотелось, чтобы мох поглотил ее. Уже сейчас, все еще стоя здесь, на лугу, она начала скучать по этому месту. Она знала, что до конца своей жизни ей будет его не хватать.

— Амброуз всегда говорил, что вам здесь понравится, — сказал Завтра Утром.

Лишь тогда Альма беззвучно зарыдала; лицо ее исказила гримаса боли. Что-то внутри нее раскололось на мельчайшие части, и щепки вонзились в сердце и легкие. Женщина рухнула в объятия Завтра Утром, как солдат, получивший пулю, падает на руки товарища. Он не дал ей упасть. Не так много было людей на этом свете, кто смог бы уддержать Альму Уиттакер, но он был одним из них. Альму охватила дрожь, такая сильная, что ей казалось, будто она слышит стук своих костей, бьющихся друг о друга, ее рыдания не утихали. Она так сильно вцепилась в Завтра Утром, что, будь на его месте мужчина более тщедушный, она переломала бы ему ребра. Ей хотелось просочиться сквозь него и выйти с другой стороны, чтобы ничего не помнить, но еще лучше, если бы он поглотил ее, впитал в себя, стер.

Охваченная горем, Альма сперва не услышала и не почувствовала, но вскоре поняла, что Завтра Утром тоже плакал — только это были не глубокие прерывистые всхлипы, а тихие слезы. Они вместе стояли на этой сумрачной поляне, куда редко проникало солнце. Они оплакивали Амброуза.

Он больше не вернется.

Наконец Альма и Завтра Утром рухнули на землю, как срубленные деревья. Их одежда промокла, они дрожали от холода, избытка чувств и усталости. Без капли неловкости они сняли свою мокрую одежду. Это необходимо было сделать, иначе они умерли бы от холода. Они легли на мох и взглянули друг на друга. Это не были оценивающие взгляды. Тело Завтра Утром было красивым — однако это было очевидно, неудивительно, бесспорно и не имело никакого значения. Тело Альмы Уиттакер было некрасивым — но и это было очевидно, неудивительно, бесспорно и не имело никакого значения.

Она взяла его руку. Как дитя, положила его пальцы себе в рот. Он ей позволил. Он не отпрянул. Потом она взяла его член, который, как и у всех таитянских мальчиков, в детстве был обрезан акульим зубом. Она должна была ощутить это интимное прикосновение, ведь он был единственным человеком на этом свете, кто когда-либо касался Амброуза. Решительно Альма опустилась вниз, скользя по теплому большому телу Завтра Утром, и взяла в рот его член.

Это действие было единственным, что ей всегда хотелось сделать.

Она так многим пожертвовала и ни разу не пожаловалась — так можно же наконец ей получить хотя бы это? Хотя бы один раз? Она не хотела выходить замуж. Не хотела быть красивой, ловить на себе вожделенные взгляды мужчин. Ей не нужны были друзья и развлечения. Не нужны было поместье, библиотека, состояние. В мире было столько всего, что было ей не нужно. Ей даже не хотелось, чтобы наконец, в возрасте пятидесяти трех лет, когда она уже устала ждать, кто-то ступил на неисследованную территорию ее замшелой девственности. Но ей нужно было это, хотя бы на одно мгновение в жизни.

И Завтра Утром ей позволил. Он не колебался, но и не торопил ее. Он позволил ей изучить себя, позволил себе войти в ее рот настолько глубоко, как только возможно. Он позволил ей сосать себя так, будто она через него дышала — как будто она была под водой, и только он один мог обеспечить ей доступ к воздуху. Зарывшись коленями в мох, а лицом в его тайное гнездо, Альма почувствовала, как его член отяжелел у нее во рту, стал теплее и еще податливее.

Все было так, как она всегда себе представляла. Нет, все было ярче, чем она себе представляла. Потом он излил свое семя ей в рот, и она приняла его как подношение, предназначенное только для нее, как подаяние.

Она была благодарна.

После этого они больше не плакали.

Там, на высокой поляне из мха, они заночевали. Теперь, в темноте, было слишком опасно пускаться в обратный путь к заливу Матавай. Завтра Утром не боялся плыть в темноте, но спускаться во мраке вниз по отвесной скале вблизи водопада было небезопасно. Зная остров так, как знал он, он, должно быть, понимал, что им придется здесь заночевать. Эта мысль не вызвала у нее возражений.

Спать под открытым небом было не очень удобно, но они расположились, как могли. Вырыли небольшую ямку под костер, выложив ее камнями размером с бильярдный шар. Набрали сухого гибискуса, и Завтра Утром сумел развести огонь за считаные минуты. Альма собрала плоды хлебного дерева, завернула их в банановые листья и испекла на огне. Из стеблей горного плантана они сделали что-то вроде покрывала, разбив их камнями так, что получился мягкий материал, похожий на ткань. Спали рядом под плантановым покрывалом, свернувшись калачиком, как лисята, и тесно прижавшись друг к другу, чтобы сохранить тепло. На поляне было сыро, но не слишком неудобно. Утром Альма проснулась и увидела, что сок стеблей плантана оставил на ее коже темно-синие пятна, на коже Завтра Утром они были не заметны: его кожа как будто впитала сок этого растения.

О вчерашних событиях казалось разумным не заговаривать. Альма и Завтра Утром молчали не потому, что им было стыдно, а скорее заботясь друг о друге. Кроме того, они очень устали. Одевшись, они позавтракали оставшимися плодами хлебного дерева, спустились вниз по водопаду, пробрались среди джунглей вниз по скале, снова вошли в пещеру, нашли каноэ — на высоком уступе оно осталось сухим — и пустились в обратный путь к заливу Матавай.

Через шесть часов, завидев впереди знакомый берег миссионерского поселка, Альма опустила руку на плечо Завтра Утром, и тот прекратил грести. Альме нужно было узнать еще одну вещь, и, поскольку она не была уверена, что они снова увидятся, она должна была спросить сейчас.

— Прости, — сказала она, — могу я задать последний вопрос?

Он уважительно склонил голову, слушая ее.

— Вот уже почти год портфель Амброуза, набитый твоими портретами, лежит в моей хижине на пляже. Его мог взять кто угодно. Кто угодно мог показать эти рисунки всему острову. Но ни один человек на это острове даже не прикоснулся к портфелю. Почему?

— О, на этот вопрос ответить легко, — безмятежно промолвил Завтра Утром. — Просто они меня до смерти боятся.

Потом он снова взял в руки весло, и они быстро добрались до берега. Они приплыли незадолго до вечерней проповеди. Местные жители встретили их тепло и радостно. Проповедь, которую Завтра Утром прочитал, была прекрасна.

И ни одна живая душа не посмела спросить, где они пропадали.

Три дня спустя Завтра Утром покинул Таити и вернулся в свою миссию на Райатеа, к своей жене и детям. Эти дни Альма по большей части провела в одиночестве. Она подолгу сидела в своей хижине с Роджером, раздумывая над тем, что узнала. Ее одновременно переполняло и облегчение, и грусть: она избавилась от всех своих старых вопросов, но ответы легли на ее плечи тяжелым грузом.

Альма пропустила несколько утренних купаний с сестрой Ману и другими женщинами на реке, чтобы те не увидели синие пятна, до сих пор слабо проступавшие на ее коже. Она ходила на службы, но держалась в стороне и старалась никому не попадаться на глаза. С Завтра Утром они больше не оставались наедине. Мало того, судя по тому, что она наблюдала, он не мог ни на мгновение остаться на острове даже наедине с самим собой. Чудо, что Альме вообще удалось с ним уединиться.

За день до отъезда Завтра Утром в его честь устроили еще один большой праздник — такой же, как состоялся две недели назад. Снова устроили танцы и пир. И снова были музыканты, борцовские поединки и петушиные бои. Снова развели костер и зарезали свинью. Теперь Альма особенно отчетливо поняла, как искренне преклоняются в поселке перед Завтра Утром — преклоняются даже больше, чем любят. Она также видела, какая ответственность лежит на его плечах и с каким достоинством он держится. Люди вешали ему на шею бесчисленные цветочные гирлянды; те казались тяжелыми, как цепи. Ему делали подарки: пару голубей в клетке, выводок маленьких поросят, узорное голландское ружье восемнадцатого века, которое больше не стреляло, Библию в сафьяновом переплете, ювелирные украшения для его жены, отрезы хлопка, мешки с сахаром и чаем, изящный чугунный колокол для его церкви. Люди клали дары к его ногам, и он милостиво принимал их.

На закате на пляж вышли женщины с метлами и стали мести берег, готовясь к игре хару раа пуу. Альма никогда раньше не видела, как играют в хару раа пуу, но знала, что это за игра — ей рассказывал преподобный Уэллс. В игре, название которой переводилось как «ухвати мяч», традиционно участвовали две команды женщин, стоявшие лицом друг к другу на участке длиной примерно сто футов. С двух краев этой площадки на песке чертили линию, означавшую ворота. Мячом служил толстый клубок из плотно скрученных веток платана диаметром приблизительно со среднюю тыкву, но намного легче. Смысл игры, как выяснила Альма, заключался в том, чтобы перехватить мяч у команды противника, погнать его к противоположному концу поля и не быть при этом сбитым противниками. Если же мяч попадал в море, игра продолжалась даже в воде. Игрок мог делать все что угодно, лишь бы противники не забили гол.

Английские миссионеры считали хару раа пуу непристойной игрой для женщин, и потому в других поселках она была запрещена. По правде говоря, они были не так уж неправы, ибо игра эта была совершенно неподобающей для женщин. Во время матчей хару раа пуу женщины постоянно получали увечья — им ломали руки и ноги, пробивали черепа, пускали кровь. Как с гордостью заметил преподобный Уэллс, эта игра была «зрелищем, ошеломляющим своей свирепостью». Однако жестокость была смыслом этого действа, добавил он. В прежние времена, когда мужчины упражнялись перед битвой, женщины играли в хару раа пуу. И когда приходило время воевать, женщины тоже были готовы. Но почему преподобный Уэллс позволил им продолжать играть в хару раа пуу, когда другие миссионеры запретили игру как нехристианское проявление языческой жестокости? Да по той же причине, что и всегда: он просто не видел в этом ничего плохого.

Но когда игра началась, Альма невольно подумала, что в этот раз преподобный Уэллс, пожалуй, сильно ошибался, ведь игра в хару раа пуу могла нанести ее участникам серьезные увечья. Как только мяч оказался в игре, женщины превратились в грозных монстров. Милые, гостеприимные таитянки, чьи тела Альма видела утром на пляже, чью стряпню ела, чьих детишек качала на коленях, чьи голоса слышала слившимися в искренней молитве, в чьих волосах замечала столь прекрасные украшения из цветов, мгновенно сгруппировались в противоборствующие батальоны, состоявшие, казалось, из диких кошек. Альма действительно с трудом понимала, в чем смысл этой игры — то ли вырвать мяч, то ли оторвать противнику руки и ноги. Видимо, и то и другое. Она увидела, как кроткая сестра Этини (сестра Этини!) схватила какую-то женщину за волосы и повалила ее на землю — а ведь мяч был совсем в другой стороне!

Толпа на пляже с восторгом наблюдала за происходящим и шумно улюлюкала. Преподобный Уэллс тоже улюлюкал, и впервые Альме показалось, что в нем проскользнуло что-то от корнуэлльского портового бандита, которым он был когда-то, до того, как Господь и миссис Уэллс спасли его от преступной дорожки. Глядя, как женщины нападают на мяч и друг на друга, преподобный Уэллс уже не был похож на безобидного крошечного эльфа — нет, он напоминал бесстрашного маленького терьера-крысолова.

А потом вдруг совершенно неожиданно по Альме проскакала лошадь.

Во всяком случае, ей так показалось. На самом деле на землю ее повалила не лошадь, а сестра Ману — та выбежала за границу поля и со всей силой набросилась на Альму сбоку. Сестра Ману схватила ее за руку и затащила на площадку. Собравшимся это понравилось. Они заулюлюкали еще громче. Краем глаза Альма увидела преподобного Уэллса — его лицо озарилось восторгом от такого неожиданного поворота событий, и он радостно закричал. Альма взглянула на Завтра Утром — тот, как обычно, держался вежливо и спокойно. Он был фигурой слишком величественной, чтобы смеяться над подобным зрелищем, но неодобрения в нем она тоже не замечала.

Альме совсем не хотелось играть в хару раа пуу, но ее мнения никто не спросил. Она оказалась в игре, не успев опомниться. Ей казалось, что ее атакуют со всех сторон — видимо, потому, что ее действительно атаковали со всех сторон. Кто-то сунул мяч ей в руки и толкнул вперед. Это была сестра Этини.

— БЕГИ! — выкрикнула она.

И Альма побежала. Но убежала недалеко — ее снова повалили на землю. Кто-то вцепился ей в горло, и она упала навзничь. Падая, Альма прикусила язык и почувствовала кровавый привкус во рту. Она подумала, не остаться ли просто лежать, чтобы еще больше не покалечиться, но испугалась, что свирепое стадо затопчет ее до смерти. И она встала. Толпа снова заулюлюкала. Раздумывать было некогда. Ее затащили в толпу дерущихся женщин, и у нее не было выбора, кроме как бежать туда же, куда все. Она понятия не имела, где мяч. Не понимала, как в такой суматохе можно было его увидеть. А когда в следующий раз опомнилась, то была уже в воде. Ее снова повалили. Она поднялась, судорожно хватая воздух; в глаза и рот попала соленая вода. И тут кто-то снова толкнул ее вниз, глубже.

Теперь Альма не на шутку испугалась. Как все таитяне, эти женщины научились плавать раньше, чем ходить, тогда как Альма в воде чувствовала себя отнюдь не так уверенно. Ее юбки промокли и отяжелели, и, чувствуя эту тяжесть, она встревожилась еще сильнее. Ее накрыла огромная волна. Затем в висок ударил мяч; она не видела, кто его бросил. Кто-то назвал ее порейто — что в дословном переводе означало «моллюск», но в просторечии было очень грубым наименованием женских гениталий. Чем Альма заслужила такое оскорбление?

Потом она снова оказалась под водой, сбитая с ног тремя женщинами, пытавшимися по ней пробежать. Им это удалось; они ее практически затоптали. Одна ступила ей на грудь, используя тело Альмы как опору, как камень на дне пруда. Другая ударила ее в лицо, и Альма была почти уверена, что ей сломали нос. Барахтаясь, она вынырнула на поверхность, пытаясь вздохнуть и выплевывая кровь. Кто-то назвал ее пуаа — свинья. Ее снова потопили. В этот раз она была уверена, что они сделали это нарочно: ей на затылок опустились две сильные руки и толкнули вниз. Альма снова вынырнула и увидела, что мимо пролетел мяч. Где-то вдалеке она услышала рев толпы. Ее снова повалили. И снова она ушла под воду. Когда же попыталась вынырнуть, не смогла: кто-то сел на нее верхом.

Дальше случилось невероятное. Время остановилось. С открытыми глазами и с открытым ртом, с разбитым носом, из которого вытекала струйка крови, Альма беспомощно и неподвижно лежала под водой. Она поняла, что может умереть. Как ни странно, ее это расслабило. Не так уж это и плохо, подумала она. Умереть было бы так легко. Смерть, которой все так боялись, на самом деле была самым легким на свете делом. Чтобы умереть, нужно было всего лишь прекратить пытаться жить. Всего лишь согласиться исчезнуть. Если бы Альма просто осталась лежать неподвижно, придавленная ко дну грузом этого незнакомого тела, ее стерли бы с лица Земли безо всяких усилий. А со смертью не осталось бы страданий. Не осталось бы сомнений. Не осталось бы стыда и вины. Не осталось бы никаких вопросов. Не осталось бы воспоминаний — и это было бы лучше всего. Она смогла бы тихо удалиться из жизни. Ведь Амброуз так сделал. Что за облегчение это, должно быть, было! А она еще жалела мужа за то, что он покончил с собой, — но что за приятное избавление он, должно быть, ощутил! Она могла бы последовать за ним прямо сейчас, прямо к смерти. Какой смысл цепляться за воздух? Какой смысл бороться?

Альма еще сильнее расслабилась.

И увидела бледный свет.

Она почувствовала, что ее зовут в какое-то приятное место. Кто-то манил ее. Она вспомнила, что сказала мать перед смертью: «Is het prettig».

Это приятно.

А потом, за секунды до того момента, когда изменить что-то было бы уже слишком поздно, Альма вдруг кое-что поняла. Каждой клеточкой своего существа она осознала это, и осознала без всяких сомнений: ее, дочь Генри и Беатрикс Уиттакер, отправили на эту землю не для того, чтобы она утонула на глубине пять футов. Она также поняла, что, если ей придется убить кого-то, чтобы спасти свою жизнь, она сделает это не колеблясь. И наконец, она поняла еще кое-что, и это было самым важным: она поняла, что мир делится на тех, кто борется за жизнь неотступно, и тех, кто сдается и умирает. Это был простой факт. И он касался не только людей; он касался и всех остальных существ на Земле, от самого большого до самого маленького. Он касался даже мхов. Это был сам механизм природы, сила, руководящая всем существованием, всеми изменениями, всеми вариациями, и именно она объясняла весь мир. Именно это объяснение Альма всегда и искала.

С окровавленным носом и слезами, текущими из глаз, с вывихнутым запястьем и кровоподтеками на груди, Альма вынырнула и хлебнула воздуха. Оттолкнула усевшуюся на нее фигуру как никчемную помеху. Огляделась посмотреть, кто же удерживал ее внизу. Это была ее добрая подруга, бесстрашная сестра Ману, чей лоб иссекали шрамы, оставшиеся от прежних ужасных битв. Глядя на выражение на лице Альмы, Ману засмеялась. Этот смех был беззлобным — пожалуй, даже дружеским, — но все же она смеялась. Альма схватила ее за шею. Она вцепилась в свою подругу так, будто желала расплющить ей горло. И что было силы проревела слова, которым научили ее мальчишки из банды Хиро:

— Ovau teie!

Toa hau a’e tau metua i ta ’oe!

E ’ore tau ’somore e mae qe ia ’eo!

ЭТО Я!

МОЙ ОТЕЦ БЫЛ ХРАБРЕЕ ТВОЕГО ОТЦА!

ТЫ НЕ СУМЕЕШЬ ДАЖЕ ПОДНЯТЬ МОЕ КОПЬЕ!

А потом Альма отпустила руку. И не колеблясь ни минуты, сестра Ману издала громогласный рев одобрения.

Альма заковыляла к берегу.

Она никого и ничего не видела. Кричали ли они там, на берегу, в ее поддержку или против нее, она даже не заметила.

Она вышла из моря как существо, рожденное его волнами.

Альма Уиттакер прибыла в Голландию в середине июля 1854 года.

Она провела в плавании больше года. Это было нелепое путешествие — точнее, несколько нелепых путешествий, следовавших одно за другим. Она покинула Таити в середине апреля 1853 года на борту французского грузового судна, направлявшегося в Новую Зеландию. В Окленде вынуждена была прождать два месяца, пока не нашла голландский торговый корабль, согласившийся взять ее пассажиром до Мадагаскара. Ее попутчиком в этом плавании стало большое стадо овец и крупного рогатого скота. С Мадагаскара она отправилась в Кейптаун на немыслимо древнем голландском флейте — судне, являвшемся символом лучших достижений кораблестроения семнадцатого века. (Это был единственный отрезок ее путешествия, когда ей казалось, что она действительно может умереть.) После Кейптауна Альма медленно двинулась вверх, вдоль западного берега африканского континента, остановившись в Аккре и Дакаре, чтобы сделать пересадку. Там она нашла еще один голландский торговый корабль, плывший туда, куда ей было нужно: сначала на Мадейру, потом в Лиссабон, через Бискайский залив, Ла-Манш и до самого Роттердама. В Роттердаме она купила билет на пассажирский пароход (на пароходе она плавала впервые), который и повез ее вверх и вокруг побережья Нидерландов, в конце концов свернув вниз по Зейдер-Зе к Амстердаму. Там 19 июля 1854 года она наконец сошла на берег.

Возможно, Альма бы добралась туда скорее, если бы не взяла с собой пса Роджера. Но он был с ней, потому что, когда пришло время уезжать с Таити, она поняла, что просто неспособна оставить его там. Кто еще позаботится о Роджере в ее отсутствие, ведь он никому не нравился? Кто станет рисковать быть укушенным, лишь бы его накормить? Она даже не была до конца уверена, что банда Хиро его не съест, стоит ей лишь уехать. (Мяса в Роджере было немного, спору нет, но тем не менее ей было невыносимо даже представить, как он вращается на вертеле.) А главное, этот пес был последней осязаемой ниточкой, связывавшей Альму и ее мужа. Шестое чувство подсказывало ей, что Роджер, скорее всего, был там, в фаре, когда Амброуз умер. Альма представляла себе неподвижную маленькую собачку, стоявшую на страже в комнате в последние часы Амброуза и лаем отгонявшую призраков и демонов, окружавших его в эти страшные мгновения. Лишь по одной этой причине она чувствовала себя обязанной оставить Роджера у себя.

К сожалению, немногие морские капитаны были рады видеть на борту мрачную и недружелюбную островную собачку. Некоторые из них сразу отказывались, просто увидев Роджера, и уплывали без Альмы, значительно задержав тем самым ее отъезд. Но даже те, кто соглашался взять Роджера с собой, требовали двойную плату. И Альма платила. Она распорола потайные карманы своего дорожного платья и доставала золото, по монете за раз. Она припасла его напоследок, чтобы всегда оставался шанс откупиться.

То, что ее путешествие оказалось столь тягостно долгим, Альму ничуть не волновало. Напротив, она дорожила каждым часом и радовалась долгим месяцам уединения на незнакомых кораблях и в чужестранных портах. С тех пор как она чуть не утонула в заливе Матавай во время свирепого матча по хару раа пуу, Альма погрузилась в размышления и не хотела, чтобы что-то отвлекало ее от ее дум. Мысль, поразившая ее на глубине с силой откровения, поселилась в ней, и от нее было уже не избавиться. Альме не всегда удавалось определить, то ли эта мысль гналась за ней, то ли она гналась за мыслью. Иногда мысль казалась живым существом, притаившемся в недрах ее сна, оно то приближалось, то исчезало, то появлялось снова. Целыми днями женщину преследовала эта мысль, и она лихорадочно исписывала страницу за страницей в своем дневнике. Даже по ночам, когда Альма пыталась уснуть, ее ум столь беспощадно следовал за этой мыслью, что каждые несколько часов Альма просыпалась и чувствовала необходимость сесть в кровати и писать еще и еще.

Надо сказать, что ее самой сильной стороной был не писательский талант, хотя к этому времени она написала две — почти три — книги. Она никогда не притворялась, что умеет писать. Ее книги о мхах никто не стал бы читать для удовольствия; да что там, их никто бы и не смог прочитать, кроме небольшой группы бриологов. Нет, ее самой сильной стороной был талант классификатора: бездонная память, удерживавшая в себе все видовое разнообразие, и непреклонное стремление раскладывать все на мельчайшие составляющие. Прежние книги Альмы больше всего были похожи на простое перечисление и сравнение различных видов и родов мха. Рассказывать она не умела. Но теперь, с тех пор как в тот день она пробила своей силой воли себе путь на поверхность, Альме казалось, что ей есть что рассказать, и повествование это было поистине эпическим. Было оно и трагичным, но зато объясняло многое из происходящего в природном мире. По правде говоря, Альме казалось, что оно объясняет все.

Вот о чем хотела рассказать Альма — в мире природы царит жестокость, в нем все живые существа, большие и маленькие, соревнуются за право обладать ограниченными ресурсами с одной лишь целью — выжить. В этой борьбе за существование выживают сильнейшие, слабых же стирают с лица Земли.

Разумеется, сама по себе идея не была оригинальной. Ученые уже несколько десятилетий как пользовались выражением «борьба за выживание». Этими словами Томас Мальтус описывал силы, приводящие к резкому увеличению и падению численности населения на протяжении всей человеческой истории. Оуэн и Лайель также использовали этот термин в своих трудах по исчезновению видов и геологии. Борьба за выживание была в теории Альмы пунктом давно очевидным. Однако в ее теории был неожиданный поворот. Альма предполагала — и со временем уверилась в своем предположении, — что борьба за выживание, продолжающаяся в течение длительного времени, не просто определяла жизнь на Земле — она создала жизнь на Земле. Ошеломляющее разнообразие живых существ на Земле появилось именно благодаря ей. Борьба за выживание была причиной этого разнообразия. Она объясняла все самые неразрешимые загадки биологии: различия между видами, вымирание и трансмутацию видов. Борьба объясняла всё.

Планета была местом, где ресурсов на всех не хватало. Конкуренция за эти ресурсы была постоянной и ожесточенной. Те, кому удавалось выдержать жизненные испытания, справлялись с этим благодаря той или иной заложенной в них черте (или даже мутации), из-за которой становились более выносливыми, прозорливыми, находчивыми и жизнеспособными, чем все остальные. И стоило проявиться этим отличиям, дающим выжившим особям преимущество, как они получали возможность передать свои полезные черты потомству, а то, в свою очередь, могло насладиться своим положением доминирующего вида, но только до появления другого — превосходящего их — вида или до исчезновения необходимого для жизни ресурса. В ходе этой, никогда не заканчивающейся битвы за выживание сам вид неизбежно менялся.

Идеи Альмы напоминали то, что астроном Уильям Хершель назвал «непрерывным творением»: понятие о чем-то одновременно и вечном, и изменяющемся. Но по мнению Хершеля, творение могло быть непрерывным лишь в космическом масштабе, а Альма полагала, что творение непрерывно повсюду, для всех существ во Вселенной, даже для микроорганизмов, даже для людей. Ведь препятствия возникали постоянно и везде, и с каждой секундой условия в природном мире изменялись. Кто-то получал преимущества; кто-то терял. Периоды изобилия сменяли периоды хиайя — голодные времена. В неудачных обстоятельствах любой вид мог исчезнуть. Но в благоприятных обстоятельствах любой вид мог мутировать. Исчезновение и мутация — эти процессы происходили в глубокой древности и происходят по сей день, они будут происходить до конца времен — и если это не «непрерывное творение», думала Альма, то что же еще?

Она была уверена в том, что борьба за существование также сформировала физиологию и судьбу человека. Альма подумала, что нет лучшего тому подтверждения, чем Завтра Утром, чья семья погибла от неизвестных болезней, завезенных с приходом европейцев на Таити. Его народ почти вымер, но по какой-то причине Завтра Утром остался в живых. Что-то заложенное в его природе позволило ему выжить, хотя Смерть собирала урожай обеими руками, забирая с собой всех вокруг. Однако Завтра Утром выстоял, выжил и произвел потомство, которое, безусловно, унаследует его сильные качества и необъяснимую устойчивость к болезням. Подобные события и формировали физиологию вида.

Мало того, подумала Альма, борьба за выживание определяла внутреннюю жизнь человека. Завтра Утром был верующим язычником, а стал верующим христианином, ибо он был хитер и в нем силен был инстинкт самосохранения; он видел, в каком направлении развиваются события. Он предпочел прошлому будущее. В результате его прозорливости дети Завтра Утром будут процветать в новом мире, где их отец обладает властью и окружен почитателями. (Или, по крайней мере, процветать до тех пор, пока не столкнутся с очередной волной препятствий. Тогда уже им придется самим прокладывать себе путь. Это будет их битва, и никто их от этого не избавит.)

С другой стороны, взять Амброуза Пайка — человека, от Бога наделенного огромным талантом, уникальностью, красотой и изяществом, но не наделенного способностью переносить невзгоды. Амброуз ошибся в своем понимании мира. Он хотел видеть мир раем, хотя на самом деле мир — поле боя. Всю жизнь он провел, мечтая о вечном, постоянном и чистом. Он желал жить по беззаботному уставу ангелов, но был связан, как и все мы, суровыми законами Земли. Таким образом, как было хорошо известно Альме, в борьбе за выживание не всегда побеждали самые красивые, талантливые и одухотворенные; порой это были самые безжалостные, или самые удачливые, или просто самые упрямые.

И ключ к выживанию во всех ситуациях был один — терпеть жизненные испытания как можно дольше. Шансы выжить были невыносимо малы, ибо мир представлял собой не что иное, как череду бедствий и нескончаемый, пылающий костер страданий. Но те, кому удавалось противостоять этому миру, формировали его облик — и в то же время под влиянием этого мира меняли свой.

Альма назвала свою идею «теорией обусловленных соперничеством мутаций» и верила, что сумеет ее обосновать. Разумеется, она не могла обосновать ее, используя в качестве примеров Завтра Утром и Амброуза Пайка, хотя для нее им предстояло навсегда остаться красочными, романтическими, даже великими фигурами. Но упоминать их было бы ненаучно.

Однако теорию можно было обосновать на примере мхов.

Писала Альма быстро и много. Не останавливалась, чтобы перечитать заметки, а просто рвала старые черновики и начинала с нуля, и так почти каждый день. Медленнее писать она не могла — ей было неинтересно писать медленнее. Как горький пьянчуга, который может бежать и не падать, но не может идти и не падать, она смогла бы изложить свою идею, лишь разогнавшись и не видя ничего вокруг. Она боялась замедлить темп и писать осторожнее, так как опасалась споткнуться, утратить решимость или — чего хуже! — потерять мысль.

Чтобы рассказать эту историю — историю трансмутации видов, показанную на примере многолетних наблюдений за мхами, — Альме не нужны были ее заметки, доступ к своей старой библиотеке в «Белых акрах» или к своему обширному гербарию, ведь обширные знания о классификации мхов уже обосновались в ее голове; каждый уголок ее черепной коробки был наполнен фактами и деталями, которые она прекрасно помнила. Она также имела в своем распоряжении (точнее, ее мозг имел в распоряжении) все идеи, почерпнутые из многочисленных трудов, написанных по трансформации видов и геологической эволюции за последний век. Ее ум напоминал огромное хранилище с бесчисленными полками, забитыми тысячами книг и множеством ящиков, расставленных по разделам в алфавитном порядке. Альме не нужна была библиотека — она сама была библиотекой.

В течение первых нескольких месяцев своего путешествия она записала и переписывала фундаментальные принципы своей теории, прежде чем наконец не решила, что окончательно свела их до следующих десяти. Итак, она была убеждена:

1. Что вода и суша на поверхности Земли не всегда находились там, где находятся сейчас.

2. Что, судя по окаменелостям, мхи пережили все геологические эпохи, начиная с Сотворения мира.

3. Что, видимо, мох пережил эти разнообразные геологические эпохи благодаря процессу адаптивных изменений.

4. Что мох способен изменять свою судьбу, меняя свое местоположение (к примеру, перемещаясь в более благоприятный климат) или же свою внутреннюю структуру (что и есть трансмутация).

5. Что трансмутация мхов за века выражалась в процессе избавления от одних качеств и приобретения других, и качеств этих было почти бесчисленное множество; это привело к появлению таких адаптационных механизмов, как повышенная устойчивость к затоплению водой, снижение зависимости от солнечного света и способность оживать после многолетней засухи.

6. Что уровень изменений внутри колоний мха и масштаб этих изменений так существенны, что наводит на мысль о постоянной мутации.

7. Что в основе этого состояния постоянной мутации лежат механизм соперничества и борьба за выживание.

8. Что прежде чем стать мхом, мох почти несомненно был чем-то другим (скорее всего, водорослями).

9. Что поскольку мир продолжает изменяться, со временем мох, возможно, снова станет чем-то другим.

10. Что все, что справедливо для мха, справедливо и для всех живых существ.

Теория Альмы даже ей самой казалась смелой и рискованной. Она знала, что ступила на опасную территорию, и не только с точки зрения религии (как раз это ее особо не волновало), но и с точки зрения науки. Она знала, что рискует попасть в ловушку, поглотившую в свое время многих великих французских философов, а именно в ловушку l’esprit de systeme, когда мыслитель придумывает грандиозное и захватывающее объяснение законов Вселенной и пытается подогнать под это объяснение все факты и аргументы, даже если это противоречит логике. Но Альма была уверена, что ее теория логична. Сложнее всего было аргументировать это на бумаге.

Корабль был лучшим местом на свете, чтобы писать, а еще лучше — несколько кораблей, сменяющих друг друга и неторопливо рассекающих безлюдные океанские воды. Альме никто не мешал. Пес Роджер лежал в углу ее каюты и смотрел, как она работает; он часто дышал, почесывался и порой выглядел так, будто в жизни его постигло огромное разочарование — впрочем, он делал бы все это в любом месте, где бы они ни оказались. По ночам он иногда забирался к ней на кровать и спал у нее в ногах. Иногда он будил Альму, тихо повизгивая во сне, и тогда она вставала и писала еще несколько часов.

Сформулировав десять основных принципов своей теории, Альма изложила историю войны мхов из «Белых акров». Она написала о том, как в течение двадцати шести лет была свидетелем продвижения и отступления нескольких конкурирующих колоний мха на одном поле с валунами у края леса. Особенно ее интересовал дикранум, так как именно этот род мха демонстрировал самое обширное количество вариаций в семействе моховидных. Альме были известны виды дикранума с коротким и невзрачным ворсом, а также украшенные экзотической бахромой. Она знала виды с прямыми и скрученными листьями; те, что жили лишь на гниющих бревнах рядом с камнями, и те, что выбирали себе самые солнечные верхушки высоких валунов; те, что плодились в стоячей воде, и те, что особенно агрессивно разрастались там, где имелся помет белохвостого оленя.

За десятки лет исследований Альма заметила, что различные виды дикранума с самыми схожими признаками растут рядом. Она утверждала, что это не случайность — что за тысячелетия суровой конкуренции за солнечный свет, почву и воду у растений вынужденно появились мельчайшие адаптационные механизмы, дающие им пусть небольшое, но преимущество над соседями. Именно поэтому на одном валуне можно было обнаружить три или четыре разновидности дикранума, и именно поэтому каждая из них чем-то отличалась от других, каждая нашла свою нишу в этой замкнутой тесной среде, и каждая оберегала свою территорию посредством слегка отличающегося адаптационного механизма. Механизмы эти не представляли собой что-то экстраординарное (мху необязательно было цвести, плодоносить, отращивать крылья, наконец); разновидностям мха достаточно было отличаться хоть чем-то, чтобы одержать верх над соперниками, а на Земле не было соперника опаснее того, что рос прямо у тебя под боком. Самые ожесточенные войны всегда велись дома.

Альма в подробнейших деталях пересказала ход битв, которые тянулись десятилетиями и победы в которых измерялись дюймами. Поведала о том, как колебания погоды в течение этих десятков лет давали одному виду преимущество над другим; как птицы влияли на судьбу мха и как с падением старого дуба, стоявшего у изгороди пастбища, в одночасье изменился характер тени — и вся вселенная поля с валунами тоже изменилась.

Она написала: «Очевидно, что чем сильнее кризис, тем быстрее эволюция».

Она написала: «Причиной всех изменений являются отчаяние и необходимость».

Она написала: «Красота и разнообразие природного мира — всего лишь видимое наследие войны, ведущейся непрерывно».

Она написала: «Победитель одерживает верх, но лишь до тех пор, пока не проиграет».

Она написала: «Эта жизнь — сложный эксперимент, где все познается на опыте. Иногда страдания заканчиваются победой, но ничего нельзя гарантировать. Самые изящные и красивые особи не всегда оказываются самыми жизнеспособными. В природных войнах господствует не зло, а абсолютный и беспристрастный закон, который гласит, что форм жизни слишком много, а ресурсов, необходимых им всем для выживания, недостаточно».

Она написала: «Постоянное противоборство видов неизбежно, как и смерть и биологические изменения. Статистика эволюции жестока, и длинный путь истории усеян окаменелыми останками бессчетных неудачных экспериментов».

Она написала: «Тем, кто плохо подготовлен к борьбе за выживание, пожалуй, лучше было бы вовсе не появляться на свет. Единственное непростительное преступление — оборвать свой жизненный эксперимент прежде, чем наступит его естественное окончание. Те, кто так поступает, слабы и достойны жалости, ибо жизненный эксперимент и сам бы скоро оборвался для всех нас без исключения, так почему бы не набраться смелости, не проявить любопытство и не остаться на поле боя, пока не наступит конец, скорый и неизбежный? Нежелание бороться за жизнь — не что иное, как трусость. Нежелание бороться за существование — нарушение великого договора с самой жизнью».

Иногда ей приходилось вычеркивать целые страницы написанного — когда она отрывалась от работы и понимала, что прошло уже несколько часов, а она ни на секунду не прекращала писать, но рассуждала уже не о мхах.

Тогда она поднималась наверх и начинала медленно расхаживать кругами по палубе корабля — того, на котором в данный момент оказалась. Роджер семенил за ней. Прочистив мозги и надышавшись свежим морским воздухом, Альма возвращалась в каюту, садилась за свежий лист бумаги и заново начинала писать.

Все это она повторяла сотни раз в течение почти четырнадцати месяцев.

Когда Альма приехала в Роттердам, ее труд был почти завершен. Но она не считала его полностью законченным, потому что чего-то в нем по-прежнему не хватало. То существо, выступавшее из недр ее сна, по-прежнему взирало на нее, голодное и неудовлетворенное. Ее грызло это чувство незавершенности, и она решила не отступать, пока ее идея окончательно не покорится ей. При этом ей казалось, что в целом ее теория безошибочно точна. Если ее рассуждения были верны, она держала в руках революционный научный труд длиной в сорок страниц. Но что, если она ошиблась? Что ж, тогда ее перу по крайней мере будет принадлежать самое подробное описание жизни и смерти одной незначительной колонии мха в Филадельфии, которое только видел научный мир!

В Роттердаме Альма несколько дней передохнула в единственном отеле, где согласились принять Роджера. Почти весь день они с Роджером бродили по городу в поисках жилья, которые чуть не закончились ничем. По пути Альму все больше раздражали желчные взгляды, которые бросали на них гостиничные клерки; она была уверена, что, будь Роджер более симпатичной или более обаятельной собакой, им было бы намного легче найти комнату. Альме это казалось страшно несправедливым, ведь со временем она начала воспринимать маленькую рыжую дворняжку как благородного пса, пусть и по-своему благородного. Он же только что пересек земной шар! Многие ли надменные гостиничные клерки могли похвастаться тем же? Но, видимо, так уж была устроена жизнь, и их везде ждала непонимание и презрение.

Наконец они поселились в настоящей дыре, которой заправляла подслеповатая старуха; взглянув на Роджера из-за конторки, она сказала:

— У меня однажды была точно такая кошка!

«Святые небеса», — в ужасе подумала Альма, представив себе этого зверя.

— Вы же не проститутка, нет? — уточнила хозяйка на всякий случай.

На этот раз Альма промолвила «святые небеса» уже вслух. Она просто не удержалась. Ответ ее старую хозяйку, видимо, удовлетворил.

Взглянув в почерневшее зеркало в номере гостиницы, Альма удостоверилась, что выглядит немногим цивилизованнее Роджера. Ей нельзя было являться в Амстердам в таком виде. На ней было одно из платьев, которое сшила Ханнеке де Гроот перед отъездом Альмы из Филадельфии — единственное оставшееся, — и оно вконец истрепалось. Ее волосы совсем побелели и торчали во все стороны. С волосами ничего поделать было нельзя, но в последующие дни ей наскоро сшили несколько новых платьев. Они были не слишком роскошны (она заказала их по образу сшитых Ханнеке практичных моделей), но, по крайней мере, это были новые, чистые платья. Купила Альма и новые туфли. Сев в парке, она написала длинные письма Пруденс и Ханнеке, сообщив, что достигла берегов Голландии и намерена остаться здесь на неопределенный срок.

Расплатиться за покупки в Роттердаме было легко. У Альмы осталось еще немного золота, зашитого в подоле, но были и другие источники дохода. У компании Уиттакера по всей Голландии имелись партнеры, и Альма смогла получить кругленькую сумму наличными, просто войдя в одну из располагавшихся в порту контор, назвав свое имя и сославшись на Дика Янси. Во время своих странствий она убедилась, что имя Дика Янси, произнесенное почти в любом порту мира, действует как по волшебству, заставляя людей всячески ей содействовать.

Раздобыв средства и обзаведясь новым гардеробом, Альма с Роджером совершили приятное однодневное плавание на пароходе до амстердамского порта, и это был самый легкий отрезок всего их путешествия. По прибытии Альма оставила багаж в скромном отеле у пристани и наняла кучера (за дополнительную плату в двадцать стиверов тот согласился взять пассажиром и Роджера). Он отвез их в тихий квартал Плантаге и высадил прямо у ворот ботанического сада «Хортус».

Альма вышла под косые лучи вечернего солнца и встала у высокой кирпичной стены ботанического сада. Роджер притулился с ней рядом; у нее под мышкой был сверток из простой коричневой бумаги. У ворот стоял молодой человек в опрятной форме караульного; Альма подошла к нему и на хорошем голландском спросила, на месте ли сегодня директор. Молодой человек подтвердил, что директор на месте — тот не пропускал ни одного рабочего дня в году.

Альма улыбнулась. Ну разумеется, подумала она.

— А могу ли я с ним переговорить? — спросила она.

— Позвольте спросить ваше имя и род занятий? — спросил в свою очередь молодой караульный, смерив ее и Роджера оценивающим взглядом.

Его вопрос женщину не смутил — смутил его тон.

— Меня зовут Альма Уиттакер, и я изучаю мхи и трансмутацию видов, — отвечала она.

— И с какой стати наш директор захочет вас видеть? — спросил караульный.

Альма выпрямилась во весь свой внушительный рост и принялась пересказывать свою родословную — почти как таитянский раути:

— Моим отцом был Генри Уиттакер, которого некоторые люди в вашей стране называли Принцем Перу. Мой дед по отцу был Яблочным Магом и служил Его Величеству Георгу Третьему, королю Великобритании. Моим дедом по материнской линии был Дирк ван Девендер, знаток декоративного алоэ, занимавший пост директора этого сада в течение тридцати с лишним лет — пост, который он унаследовал от своего отца, а тот в свою очередь — от своего, и так далее и так далее до самого основания сего учреждения в тысяча шестьсот тридцать восьмом году. А вашего нынешнего директора, если я не ошибаюсь, зовут доктор Дис ван Девендер. Это мой дядя. Его старшую сестру звали Беатрикс ван Девендер. Она была моей матерью и знатоком садовой геометрии. Опять же, если не ошибаюсь, мать моя родилась в двух шагах от того места, где вы стоите, в частном доме за стеной ботанического сада «Хортус», где рождались все ван Девендеры с середины семнадцатого века.

Караульный смотрел на нее разинув рот.

И Альма проговорила:

— Если вы не в силах запомнить всю эту информацию, юноша, то просто скажите моему дядюшке Дису, что его племянница из Америки очень хотела бы с ним познакомиться.

Дис ван Девендер взирал на Альму из-за заваленного бумагами стола своего кабинета.

Альма позволила ему себя разглядеть. Ее дядя не произнес ни слова с тех пор, как несколькими минутами ранее ее пригласили в его комнаты, не предложил он ей и стул. Но это была не грубость, просто он был голландцем и потому проявлял осторожность. Он оценивал Альму. Роджер сидел у ее ног, как кособокая маленькая гиена. Дядя Дис и на него взглянул внимательно. Обычно Роджер не любил, чтобы на него смотрели. Обычно, когда незнакомые люди смотрели на Роджера, тот поворачивался к ним спиной, вешал голову и печально вздыхал. Но, встретив взгляд доктора ван Девендера, Роджер вдруг сделал престранную вещь: отошел от Альмы, просеменил под стол и улегся там, опустив подбородок на ноги дяди. Альма в жизни не видела ничего подобного. Она даже собиралась что-то сказать, но ее дядя, которого, кажется, ничуть не беспокоило то, что на его ботинки улеглась дворняга, заговорил первым.

— Je hoeft er niet uit als je moeder, — сказал он. — На мать ты не похожа.

— Я знаю, — ответила Альма по-голландски.

— Зато ты просто копия этого своего папаши, — заметил он.

Альма кивнула. По его тону было ясно, что это очко не в ее пользу — то, что она была вылитый Генри Уиттакер. Впрочем, это никогда не было очком в ее пользу.

Дис ван Девендер еще немного поизучал женщину. Она тоже его изучала. Его лицо взволновало ее не меньше. Альма не была похожа на Беатрикс Уиттакер, тогда как этот человек, безусловно, был ее копией. Сходство было совершенно невероятным. Это было лицо ее матери, только постаревшее, мужское, с бородой и в данный момент украшенное подозрительной миной. (Хотя если сказать по правде, подозрительная мина лишь усиливала сходство.)

— Что стало с моей сестрой? — спросил он. — Мы следили за взлетом твоего отца, разумеется, как и все европейские ботаники, но о Беатрикс с тех пор ничего не слышали.

А она ничего не слышала о вас, подумала Альма, но вслух не сказала. Она не винила амстердамских родственников Беатрикс за то, что — в каком году это было? — с 1792 года те ни разу не пытались с ней связаться. Она знала натуру ван Девендеров: те были упрямы. У них никогда бы ничего не вышло. Ее мать ни за что бы не уступила.

— Моя мать прожила жизнь в достатке, — отвечала Альма. — Она была довольна жизнью. Разбила замечательный классический сад, ставший предметом восхищения всех в Филадельфии. Помогала отцу в компании, занимающейся импортом растений и торговлей лекарствами, до самой своей смерти.

— И когда она умерла? — спросил дядя тоном, больше подходящим полицейскому следователю.

— В июле тысяча восемьсот двадцатого, — ответила Альма.

Услышав дату, дядя поморщился.

— Как давно, — проговорил он. — Она умерла совсем молодой.

— Смерть была внезапной, — соврала Альма. — Она не страдала.

Он снова взглянул на нее, потом отхлебнул кофе из чашки и откусил кусочек жареной гренки, взяв ее с тарелки. Она, видимо, прервала его вечернюю трапезу. Сама Альма отдала бы что угодно, чтобы отведать жареных гренок. Они выглядели восхитительно, а пахли еще лучше. Когда в последний раз она ела гренки с корицей? Наверное, когда Ханнеке их для нее жарила. Но дядя Дис не предложил ей кофе и уж тем более не поделился своими прекрасными, золотистыми, истекающими маслом гренками.

— Хотите, я расскажу вам что-нибудь о вашей сестре? — наконец спросила Альма. — Насколько я понимаю, вы храните лишь детские воспоминания о ней. Я могла бы многое вам рассказать, если хотите.

Он не ответил. Она попыталась представить его таким, каким его всегда описывала Ханнеке: милым десятилетним мальчиком, который рыдал, когда его сестра бежала в Америку. Ханнеке много раз рассказывала, как Дис цеплялся за юбки Беатрикс, пока его не пришлось оторвать силой. Еще Ханнеке вспоминала, как отчитала тогда своего маленького братца Беатрикс, велев ему никогда больше не показывать миру свои слезы. Но Альме было трудно все это представить. Теперь дядя казался очень старым и очень угрюмым.

Она сказала:

— Я выросла среди голландских тюльпанов — это были «потомки» тех луковиц, которые мать привезла в Филадельфию отсюда, из «Хортуса».

Дядя по-прежнему молчал. Роджер сладко зевнул, пошевелился и улегся еще ближе к ногам Диса.

Через несколько секунд Альма решила сменить тактику:

— Вам также будет интересно узнать, что Ханнеке де Гроот до сих пор жива. Полагаю, вы знали ее много лет назад.

Теперь на лице старика промелькнуло нечто иное — изумление.

— Ханнеке де Гроот… — ошеломленно промолвил он. — А я о ней столько лет не вспоминал. Ханнеке де Гроот! Подумать только…

— Ханнеке по-прежнему жива и здорова, как вам, наверное, будет приятно узнать, — сказала Альма. Правда, говорила она отчасти наугад, ведь она не видела Ханнеке два с половиной года. — Она служит домоправительницей в поместье моего покойного отца.

— Ханнеке была горничной моей сестры, — сказал Дис. — Она попала к нам в дом совсем юной. А мне одно время была кем-то вроде кормилицы.

— Да, — отвечала Альма, — она и мне была кем-то вроде кормилицы.

— Значит, нам обоим повезло, — сказал он.

— Согласна. Я себя считаю счастливой отчасти потому, что мне выдалось провести так много лет рядом с Ханнеке. Она воспитывала меня наравне с родителями.

Дядя снова посмотрел на Альму. На этот раз Альма не стала нарушать молчание. Она смотрела, как дядя цепляет вилкой кусочек гренки и макает его в кофе. Он не спеша прожевал кусок, не уронив ни крошки. Она должна была непременно выяснить, где можно взять точно такие же гренки.

Наконец Дис ван Девендер вытер губы полотняной салфеткой и проговорил:

— Ваш голландский не слишком ужасен.

— Благодарю вас, — ответила Альма. — В детстве я много говорила.

— Целы ли ваши зубы?

— Вполне, благодарю, — промолвила женщина. Ей нечего было скрывать от этого человека.

Он кивнул:

— У всех ван Девендеров хорошие зубы.

— Им повезло с наследственностью.

— Кроме вас, были ли у моей сестры еще дети?

— Еще одна дочь — приемная. Моя сестра Пруденс. Сейчас она заведует школой, расположенной в старом поместье отца.

— Приемная, — повторил он. Кажется, его позиция по этому поводу была нейтральной.

— Моя мать не отличалась плодовитостью, — пояснила Альма.

— А вы? — спросил он. — У вас есть дети?

— Я, как и моя мать, не отличаюсь плодовитостью, — сказала Альма. Это было значительным преуменьшением, но, по крайней мере, она ответила на вопрос.

— А муж у вас есть? — спросил он.

— Он умер, к сожалению.

Дядя Дис кивнул, но не выразил соболезнований. Это позабавило Альму: мать ее отреагировала бы так же. Факты — всего лишь факты. Смерть — всего лишь смерть.

— А вы? — спросила она. — Существует ли миссис ван Девендер?

— Она умерла, — отвечал он.

Она, как и он, кивнула. Это было чуточку похоже на извращение, но она получала истинное удовольствие от этого откровенного, прямого и бесцельного разговора. Не представляя, чем все это кончится и суждено ли ее судьбе переплестись с судьбой этого старика, она, тем не менее, чувствовала, что ступает по знакомой территории — голландской территории, территории ван Девендеров, — и это приносило ей глубокое удовлетворение. Она давно уже не ощущала себя настолько в своей тарелке.

— Надолго ли вы намерены остаться в Амстердаме? — спросил Дис.

— Навсегда, — отвечала Альма.

Это застигло его врасплох.

— Если вы пришли просить милостыню, — проговорил он, — нам нечего вам предложить.

Она улыбнулась. Ах, Беатрикс, подумала она, как же мне тебя не хватало все эти годы.

— В деньгах я не нуждаюсь, — ответила она. — Отец хорошо меня обеспечил.

— Тогда какова цель вашего пребывания в Амстердаме? — спросил дядя с нескрываемой враждебностью.

— Я хочу работать здесь, в ботаническом саду «Хортус».

Теперь он не на шутку всполошился.

— Святые небеса! — воскликнул он. — И кем же вы можете быть?

— Ботаником, — отвечала она, — а именно бриологом.

— Бриологом? — изумленно повторил он это слово. — Но что вы можете знать о мхах?

Тут Альма не выдержала и рассмеялась. И это было так чудесно — смеяться. Она уже не помнила, когда смеялась в прошлый раз. Она так сильно смеялась, что ей пришлось даже ненадолго закрыть лицо руками, чтобы унять свое веселье. Все это лишь сильнее встревожило ее бедного старого дядюшку. Так она себе не поможет.

Ну почему она решила, что он о ней слышал? Все ее дурацкая гордость!

Альма успокоилась, вытерла слезы и улыбнулась.

— Я понимаю, как вы удивлены, дядя Дис, — промолвила она. — Прошу меня простить. Я хочу, чтобы вы поняли: я женщина независимая и могу сама себя обеспечить. Я приехала сюда не для того, чтобы каким-либо образом нарушить течение вашей жизни. Однако так уж сложилось, что я обладаю определенными качествами — как ученый и классификатор, — которые, возможно, пригодятся такому заведению, как ваше. Могу откровенно заявить, что для меня стало бы величайшим удовольствием и радостью провести остаток своих дней здесь, посвятив время и силы учреждению, сыгравшему столь видную роль как в истории ботаники, так и в истории моей семьи. — Альма взяла сверток в коричневой бумаге, который держала под мышкой, и положила на край стола. — Я не стану просить вас поверить мне на слово, дядя, — проговорила она. — В этом свертке — теория, над которой я трудилась последний год или около того; она основана на исследованиях, что я веду вот уже тридцать лет. Некоторые идеи, возможно, покажутся вам слишком смелыми, однако я попрошу вас прочесть этот труд непредвзято и — стоит ли говорить? — никому о нем не рассказывать. Даже если вы не согласитесь с моими выводами, вы, по крайней мере, получите представление о том, какой из меня ученый. Прошу, отнеситесь к этому труду с уважением, ибо он все, что у меня есть… он и есть я.

Дис ван Девендер ничего не ответил.

— Полагаю, вы читаете по-английски? — спросила его Альма.

Он поднял одну седую бровь, точно желая сказать: серьезно, женщина, ну окажи хоть каплю уважения.

Прежде чем вручить маленький сверток дяде, Альма взяла со стола карандаш и спросила:

— Вы позволите?

Он кивнул, и она нацарапала пару строк на обертке.

— Здесь название и адрес гостиницы, где я в данный момент живу, — она рядом с портом. Прочтите этот документ, не торопясь, и дайте знать, если захотите поговорить со мной снова. Если же я ничего не услышу от вас в течение недели, то вернусь сюда, заберу свой труд, сердечно распрощаюсь с вами и пойду своей дорогой. После этого, обещаю, я больше не стану беспокоить ни вас, ни кого-либо из вашей семьи.

Пока Альма все это говорила, ее дядя поддел вилкой еще одну маленькую треугольную гренку. Но вместо того, чтобы отправить ее в рот, он наклонился и предложил угощение Роджеру, по-прежнему поглядывая на Альму и делая вид, что слушает ее со всем вниманием.

— О нет, прошу вас, будьте осторожны… — Альма встревоженно склонилась к столу.

Она хотела предупредить дядю, что у пса ужасная привычка кусать всех, кто пытается его накормить, но не успела она проронить и слова, как Роджер поднял голову и аккуратно, как благовоспитанная дама, снял гренку с корицей с зубцов вилки.

— Бог ты мой, — отодвигаясь, подивилась Альма.

Дядя так ничего и не сказал по поводу пса, вот Альма и оставила эту тему. Она подобрала юбки и собралась идти.

— Было очень приятно познакомиться с вами и увидеть ваше лицо, — проговорила она. — Честно, дядя Дис, эта встреча значила для меня больше, чем вы думаете. Видите ли, у меня раньше никогда не было дяди. Надеюсь, вам понравится моя работа и вы не будете слишком шокированы. Ну, хорошего дня.

В ответ он лишь кивнул.

Альма направилась к двери.

— Пойдем, Роджер, — промолвила она, не оборачиваясь.

Она подождала, придержав дверь, но пес не пошевелился.

— Роджер, — более твердо промолвила Альма и повернулась взглянуть на него. — Пойдем же.

Но пес по-прежнему не шевелился, лежа у ног дяди Диса.

— Иди же, собачка, — проговорил Дис не слишком убедительно и не пошевелившись ни на дюйм.

— Роджер! — воскликнула Альма, наклонившись, чтобы лучше разглядеть его под столом. — Пошли же, хватит дурить!

Никогда раньше ей не приходилось его звать — он всегда просто шел следом. Но сейчас он прижал уши и застыл. Он не собирался уходить.

— Он никогда себя раньше так не вел, — извинилась она и снова подошла к столу. — Я его унесу.

Но ее дядя медленно поднял руку.

— А что, если ваш маленький дружок пока останется у меня на пару дней? — предложил он спокойным голосом, будто это ничего для него не значило. При этом он даже не смотрел Альме в глаза. Но всего на мгновение он вдруг стал похож на очень маленького мальчика, который пытается уговорить мать разрешить взять дворняжку.

Ага, подумала Альма. Вот теперь я вижу, какой ты.

— Конечно, — отвечала она. — Вы уверены, что он не доставит хлопот?

Дис ван Девендер снова пожал плечами — сама невозмутимость — и подцепил вилкой еще один кусочек гренки.

— Мы как-нибудь справимся, — сказал он и снова покормил собаку — прямо с вилки.

Альма быстрым шагом вышла из ботанического сада «Хортус» и направилась в сторону своей гостиницы в порту. Ей не хотелось брать наемный экипаж: она была слишком возбуждена, чтобы сидеть неподвижно в повозке. Она чувствовала себя ничем не обремененной, беспечной, слегка взбудораженной и по-настоящему живой. И голодной. Она все поворачивала голову и по привычке искала Роджера, но тот не семенил за ней, как обычно. Боже правый, она только что оставила свою собаку и труд всей своей жизни в кабинете этого человека, поговорив с ним всего каких-то пятнадцать минут!

Что за встреча! И что за риск!

Но она должна была пойти на этот риск, ведь именно здесь ей хотелось сейчас находиться — если не в «Хортусе», то в Амстердаме или, по крайней мере, в Европе. Она ужасно скучала по Северному полушарию, пока была в Южных морях. Скучала по смене времен года и яркому, ослепительному зимнему солнцу. По суровым испытаниям холодного климата и нелегким испытаниям для ума. Она поняла, что просто не создана для жизни в тропиках, что жизнь эта не подходит ни ее организму, ни ее темпераменту. Некоторые любили Таити, потому что остров казался им раем, местом, не изменившимся с начала времен, но Альма Уиттакер не хотела жить в том времени; она хотела жить в мире современном, на самом гребне научного прогресса. Ей не хотелось жить в краю призраков и духов; она мечтала о мире телеграфов, поездов, изобретений, теорий и науки, где все менялось ежечасно. Она мечтала успевать за всеми изменениями в человеческом мире, какими бы стремительными они ни были. Мало того, ей очень хотелось снова начать работать, и делать это в серьезном окружении, в компании умных и знающих людей. Она мечтала о роскоши обладания книжными полками, стеклянными баночками для коллекционирования образцов, бумагой, которая бы не рассыпалась от плесени, и микроскопами, которые не исчезали бы в ночи. Она мечтала о возможности читать последние научные журналы. И об общении с высокоинтеллектуальными людьми.

Но больше всего Альма мечтала о семье, причем не о любой семье, а такой, в которой выросла: о проницательных, интересных, умных людях. Ей хотелось снова ощутить себя одной из Уиттакеров, снова быть окруженной Уиттакерами. Но Уиттакеров в мире больше не осталось (за исключением Пруденс Уиттакер… Диксон, разумеется, которая в этот момент, по всей видимости, занималась своей школой, и тех членов бедовой семейки отца, что еще не сгнили в английских тюрьмах). Поэтому теперь она хотела быть окруженной ван Девендерами. Если те согласились бы ее принять.

Но что, если они ее не примут? Естественно, такой риск нельзя было исключать. Ван Девендеры — те, что остались, — вероятно, вовсе не жаждали ее общества так, как жаждала она. Они могли и не принять ее предложение сотрудничать с ними в «Хортусе». Могли воспринять ее как непрофессионала. Альма играла в опасную игру, оставив свой трактат у дяди. Его реакция на ее труд могла быть любой — от скуки (мхи Филадельфии?) до оскорбленного религиозного чувства (непрерывное творение?) и свойственной ученым настороженности (теория, объясняющая весь природный мир?). Альма знала, что своим трудом рискует выставить себя безрассудной, заносчивой и наивной, анархисткой, слегка смахивающей на французского философа. Однако ее трактат был прежде всего отображением ее способностей, а она хотела, чтобы ее семья знала, на что она способна, если уж им предстоит друг друга узнать.

Как бы то ни было, решила Альма, если ван Девендеры и ботанический сад «Хортус» отвергнут ее, она справиться с обидой и будет жить дальше. Возможно, поселится в Амстердаме, несмотря ни на что, или вернется в Роттердам, а может, переедет в Лейден, чтобы жить рядом с великим университетом. А кроме Голландии всегда остается Франция или Германия. Она сможет найти себе место где-нибудь еще, может, даже в другом ботаническом саду. Женщине это сделать сложно, но не невозможно, особенно с учетом отцовской репутации и влияния Дика Янси: они придадут ей вес. Альма знала всех известных профессоров бриологии в Европе, со многими годами переписывалась. Она найдет их и попросится к кому-нибудь в ассистенты. Или всегда может начать преподавать — не в университете, конечно, но место репетитора непременно найдется. Она сможет учить — если не ботанике, то языкам. Бог свидетель, языков она знает достаточно.

Альма часами бродила по городу. Она была не готова вернуться в гостиницу. Не могла представить, как сегодня уснет. Она и скучала по Роджеру, и чувствовала себя приятно необремененной, когда он не семенил рядом. Она пока не успела запомнить карту Амстердама наизусть и петляла по городу с причудливыми очертаниями, теряясь и снова находя дорогу; бродила по улицам города, изрезанного пятью огромными извилистыми каналами. Она снова и снова пересекала их по мостам, чьих названий не знала. Прогулялась вдоль канала Херенграхт, по обе стороны которого стояли красивые домики с торчащими трубами и выступающими фронтонами. Прошла мимо Королевского дворца. Отыскала центральный почтамт. Нашла кафе, работавшее допоздна, где смогла заказать себе целую тарелку жареных гренок — ни одно блюдо в жизни не казалось ей таким вкусным — и прочла «Еженедельник Ллойда», наверное забытый за столиком каким-нибудь британским путешественником.

С наступлением ночи Альма вышла из кафе и зашагала дальше. Она шла мимо древних церквей и новых театров. Видела таверны, бары, увеселительные заведения и кое-что похуже. Видела старых пуритан, одетых в короткие плащи, украшенные воротниками с рюшами, — вид у них был такой, будто они перенеслись сюда прямиком из времен Карла Первого. Видела молодых женщин с обнаженными руками, которые заманивали мужчин в темные подъезды. Видела и чувствовала запах концерна по производству консервированной сельди. Вдоль каналов выстроились плавучие домики с их скромными растениями в горшках и спящими кошками. Она прогулялась по еврейскому кварталу и увидела мастерские ювелиров. Ей встретились приюты и сиротские дома, типографии, банки и огромный цветочный рынок с закрытыми на ночь воротами. Даже в такой поздний час она повсюду ощущала торговый гул.

Амстердам, который был построен на сваях и поддерживался системой насосов, шлюзов, клапанов, землечерпалок и дамб, казался Альме не городом, а отлаженным механизмом, триумфом человеческой инженерной мысли. Трудно было представить другое место, где в ходу было столько изобретений. Это был идеальный город. Он воплощал собой все достижения человеческого разума. Ей хотелось остаться здесь навсегда.

Когда она наконец вернулась в гостиницу, было уже далеко за полночь. Она стерла ноги в новых туфлях. Ее поздний стук в дверь был встречен хозяйкой не слишком благосклонно.

— Где ваша собака? — спросила она.

— Оставила у друга.

— Хм… — буркнула старуха и взглянула на Альму с таким неодобрением, будто та только что сообщила ей, что продала пса цыганам.

Она вручила Альме ее ключ:

— И чтобы никаких мужчин в номере сегодня ночью не было, поняли?

Ни сегодня, ни завтра, милая моя, подумала Альма. Но спасибо хоть за то, что предположила, будто такое возможно.

На следующее утро Альму разбудил грохот в дверь. Это была хозяйка гостиницы.

— Вас там карета ждет, дамочка! — проорала старуха неприятным голосом.

Альма, спотыкаясь, подошла к двери.

— Но я не заказывала карету, — удивилась она.

— Что ж, а она вас ждет, — прокричала старуха. — Так что одевайтесь. Кучер говорит, что без вас не уедет. И чтобы сумки свои взяли. Он уже заплатил за ваш номер. Не знаю, с чего вдруг люди решили, будто я им тут посыльным заделалась.

Альма неторопливо оделась и собрала две свои маленькие сумки. Не спеша заправила кровать — то ли из-за природной опрятности, то ли чтобы потянуть время. Что за карета? Ее что, арестовывают? Высылают? Или это какое-то мошенничество, обман для туристов? Но она же не туристка.

Она спустилась и обнаружила внизу хорошо одетого кучера, поджидавшего ее у скромного частного экипажа.

— Доброе утро, мисс Уиттакер, — произнес он и отсалютовал, коснувшись полы своей шляпы.

Взяв ее сумки, забросил их на сиденье спереди. У Альмы возникло ужасное предчувствие, что ее сейчас посадят на поезд.

— Простите, — сказала она, — но я не вызывала экипаж.

— Меня прислал доктор ван Девендер, — проговорил кучер, открывая дверь. — Заходите же, он ждет вас и очень хочет вас видеть.

Почти час они петляли по городу по направлению к ботаническому саду. Альме показалось даже, что пешком она дошла бы быстрее. И будь она менее взволнованна, то могла бы дойти и пешком. Наконец кучер высадил ее у элегантного кирпичного дома за «Хортусом», на Плантаге-Парклаан.

— Идите же, — бросил он через плечо, возясь с ее сумками. — Доктор ван Девендер живет здесь. Входите без стука — дверь открыта. Говорю же вам, он вас ждет.

Это было очень странно — входить в чей-то дом без приглашения, но Альма сделала так, как ей велели. К тому же этот дом был ей не совсем чужим. Если она не ошиблась и верно все помнила по рассказам и описаниям Ханнеке, в этом доме родилась ее мать.

Одна из дверей, ведущих из парадного холла, была открыта; женщина заглянула внутрь. Это была гостиная. Ее дядя сидел на диване и ждал ее.

Первое, что она заметила, был пес Роджер, который — о чудо! — лежал у дяди на коленях, свернувшись клубком.

Второе, что она заметила, был ее трактат, который дядя Дис держал в правой руке, слегка уперев его в спину Роджера, будто пес был портативным письменным столом.

Третье, что она заметила, — что лицо ее дяди было мокрым от слез. Воротник его рубашки тоже промок. И борода была мокрой насквозь. Его подбородок дрожал, а глаза ужасно покраснели. Он выглядел так, будто плакал часами.

— Дядя Дис! — воскликнула Альма и бросилась к нему. — Что стряслось?

Старик сглотнул и взял ее за руку. Его ладонь была горячей и влажной. Он был очень взволнован и поначалу не мог даже говорить. Он крепко вцепился ей в пальцы и долго не отпускал.

Наконец другой рукой дядя поднял трактат.

— Ох, Альма, — проговорил он, даже не пытаясь утереть слезы. — Благослови тебя Бог, дитя. Ты унаследовала материнский ум.

Прошло пять лет.

Для Альмы Уиттакер то были счастливые годы, и почему должно было быть иначе? У нее был дом (дядя тут же велел ей переехать в дом ван Девендеров), семья (четверо сыновей ее дяди, их чудесные жены и целый выводок подрастающих детей), возможность регулярно переписываться с Пруденс и Ханнеке, так и жившими в Филадельфии, и довольно ответственный пост в ботаническом саду «Хортус». Официально она именовалась Curator van Mossen — куратором мхов. Ей выделили собственный кабинет в симпатичном здании всего в двух шагах от резиденции ван Девендеров. Она послала за всеми своими старыми книгами и заметками, хранившимися в каретном флигеле в Филадельфии, и за своим гербарием, и неделя, когда их наконец привезли и она смогла их распаковать, стала для нее настоящим праздником. (На дне одного из сундуков она нашла все свои старые непристойные книги и решила оставить их как напоминание о прошлом, хоть и была уже слишком стара для подобных вещей.)

В «Хортусе» Альме назначили приличное жалованье — первое в ее жизни, — и у нее появился общий с директором отделения микологии и куратором папоротников ассистент (который со временем стал ее близким другом). Она зарекомендовала себя не только как блестящий систематик, но и как чудесная кузина — все ван Девендеры считали ее настоящим приобретением как для «Хортуса», так и для семьи; впрочем, сад и ван Девендеры давно уже слились в одно целое.

Дядя Альмы выделил ей маленький тенистый уголок в большой пальмовой оранжерее и предложил сделать постоянную экспозицию под названием «Пещера мхов». Это было сложное задание, но выполнять его было таким удовольствием! Мхи любили расти лишь там, где появились на свет, и Альме стоило немалого труда создать искусственные условия, со всей точностью повторяющие природные, чтобы ее колонии разрастались в неволе (определенная влажность, правильное сочетание света и тени, особый сорт известняка в качестве субстрата). Однако ей это удалось, и вскоре пещера заполнилась образцами мха со всего света. Работы по поддержанию этой экспозиции ей хватило бы на всю жизнь, ведь пещеру требовалось постоянно опрыскивать (для этого у Альмы были паровые машины), охлаждать при помощи особых стен с теплоизоляцией и никогда не подвергать воздействию прямых солнечных лучей. Приходилось бороться и с агрессивными быстрорастущими мхами, чтобы у более редких и миниатюрных видов тоже была возможности расти. Альма читала о японских монахах, которые ухаживали за своими садами из мха, прореживая их маленькими щипчиками, и вскоре тоже переняла этот метод. Каждое утро ее можно было встретить в пещере мхов, где при свете шахтерского фонаря она кончиками своих тонких стальных щипцов один за другим выдергивала внедрившиеся на чужую территорию растения.

Пещера мхов стала в «Хортусе» местом популярным, но лишь у определенного типа людей — у тех, кого притягивали прохладный сумрак, тишина и размышления. (Другими словами, у тех, кого не интересовали яркие цветы, огромные клумбы с лилиями и толпы шумных людей.) Альма любила сидеть в уголке пещеры и наблюдать за тем, как такие люди попадали в созданный ею мир. Она видела, как они гладят пушистый мох, и их лица разглаживаются, а напряжение уходит. Она понимала этих молчаливых людей.

За эти годы Альма также провела немало времени, работая над своей теорией обусловленных соперничеством мутаций. Ее дядя Дис уговаривал ее напечатать работу с тех самых пор, как прочел ее после приезда Альмы в 1854 году, но Альма и тогда не согласилась, и теперь не соглашалась. Мало того, она запрещала ему обсуждать ее теорию с кем бы то ни было. Ее нежелание публиковаться не вызывало у доброго дядюшки Диса ничего, кроме раздражения, ведь он верил, что теория Альмы не только важна, но и, по-видимому, верна — и потому должна увидеть свет. Он обвинял ее в чрезмерной робости, в нерешительности. И особенно осуждал за то, что ее страшит недовольство религиозных деятелей, которого не миновать, случись ей обнародовать свои идеи о непрерывном творении и трансмутации видов.

— Тебе просто не хватает мужества прослыть богоубийцей, — заметил дядя, добрый протестант, за всю свою жизнь не пропустивший ни одной воскресной службы. — Ну же, Альма, чего ты боишься? Покажи, что в тебе есть отцовская дерзость, дитя! Ступай, и пусть тебя боится весь мир! Пусть на тебя набросится вся эта собачья свора, если уж этого не избежать. «Хортус» защитит тебя! Мы можем даже сами опубликовать твою работу!

Но Альма колебалась с публикацией своего трактата не потому, что боялась церкви; она колебалась потому, что была глубоко убеждена — ее теория пока еще не совсем неопровержима с научной точки зрения. Дело в том, что в ее логике была одна прореха, и она понятия не имела, как ее ликвидировать. Альма была перфекционисткой и жутким педантом и в жизни не позволила бы себе напечатать теорию, имеющую изъяны. Она не боялась оскорбить церковь, о чем часто повторяла дяде; она боялась нанести оскорбление тому, что было для нее куда более сокровенным, чем религия, — здравому смыслу. Альма не могла, как ни билась, понять, какие же эволюционные преимущества дают альтруизм и самопожертвование. Если мир природы действительно был местом, где шла жестокая и непрекращающаяся борьба за жизнь, как казалось на первый взгляд, и победа над соперником являлась ключом к доминированию, адаптации и выживанию, то как увязать со всем этим таких людей, как сестра Альмы, Пруденс?

Одно упоминание имени Пруденс в связи с теорией мутаций вызывало у ее дяди недовольное ворчание.

— Только не это! — говорил он и дергал себя за бороду. — Никто никогда не слышал о твоей Пруденс, Альма! И всем все равно!

Но Альме было не все равно, и «парадокс Пруденс», как она со временем стала его называть, причинял ей немалое беспокойство, поскольку из-за него вся ее теория грозила рассыпаться по швам. Вероятно, он так тревожил ее, потому что был связан с очень личными переживаниями. Ведь именно Альма была тем самым человеком, ради чьего блага Пруденс пошла на самопожертвование, и Альма об этом никогда не забывала: почти сорок лет назад Пруденс Уиттакер отказалась от своей единственной настоящей любви — Джорджа Хоукса, — надеясь на то, что Джордж женится на Альме и она, Альма, в этом браке будет счастлива. То, что жертва Пруденс оказалась абсолютно бесполезной, не преуменьшало степени ее благородства.

Зачем человеку идти на такое?

Альма могла ответить на этот вопрос с точки зрения морали (потому что Пруденс была добра и бескорыстна), но не могла ответить на него с точки зрения биологии (зачем доброта и бескорыстие вообще существуют в мире?). Альма прекрасно понимала, почему ее дядя принимался терзать свою бородку каждый раз, когда она упоминала Пруденс. Она понимала, что в масштабе человеческой и естественной истории печальный маленький любовный треугольник — Пруденс, Джордж и она — так незначителен, что почти абсурдно вовсе вспоминать о нем (да еще в рамках научной дискуссии, ни больше ни меньше), но все же этот вопрос не давал ей покоя.

Ну зачем человеку так поступать?

Стоило Альме подумать о Пруденс, как она вынуждена была снова и снова задавать себе этот вопрос, и стоило ей его задать, как теория обусловленных соперничеством мутаций рассыпалась в прах. Ибо Пруденс Уиттакер-Диксон была отнюдь не единственным примером самопожертвования. Но зачем людям делать что-то, что не в их интересах? Она могла довольно убедительно обосновать, зачем, скажем, матери идут на жертву ради своих детей (поскольку сохранение жизни потомства является первостепенной задачей для продолжения рода), но не могла объяснить, для чего солдат бросается на штыки, чтобы уберечь раненого товарища. Как этот поступок будет способствовать продолжению рода покойного? Никак — своим самопожертвованием погибший солдат устранился из конкурентной борьбы за жизнь на Земле, которая является неотъемлемой частью существования, и таким образом лишил себя шансов на победу или доминирование.

Не могла Альма объяснить и того, почему голодающий узник делится пищей с сокамерником.

Не могла она объяснить и того, зачем женщина бросается в канал, чтобы спасти младенца, который был даже не ее ребенком, и сама тонет — это недавно произошло совсем рядом, на соседней с «Хортусом» улице.

Альма не знала, повела бы она себя столь же благородно, окажись она перед таким выбором, однако другие люди, несомненно, именно так и поступали, причем на каждом шагу. Альма ни капельки не сомневалась, что ее сестра (или преподобный Уэллс из залива Матавай — еще один пример невероятной доброты) не колеблясь бы отказалась от еды, если бы от этого зависела жизнь другого человека, и без всяких колебаний могла бы погибнуть или покалечиться, чтобы спасти чужого ребенка — или даже чужого кота!

Мало того, в мире природы не было аналогов подобным крайним примерам человеческого самопожертвования — по крайней мере, насколько ей было известно. Да, безусловно, в пчелином рою, волчьей стае, птичьей стае и даже в колонии мхов отдельные особи порой жертвовали собой ради общего блага. Однако эти жертвы действительно шли на пользу всей стае или колонии, и потому их можно было объяснить. Но никто никогда не видел волка, который пытался бы спасти жизнь пчелы. Никто никогда не видел стебель мха, который предпочел бы умереть по своей воле, намеренно отдав свой драгоценный запас воды муравью просто по доброте душевной!

Это и были те самые аргументы, что так раздражали ее дядю, когда они с ним засиживались допоздна в гостиной, год за годом пытаясь найти ответ на этот вопрос. Настала весна 1858 года, а они все еще спорили.

— Нельзя же так зацикливаться на мелочах, — говорил Дис. — Напечатай труд в том виде, как есть.

— Как же мне не зацикливаться, дядя, — с улыбкой отвечала Альма. — Не забывай — я унаследовала материнский ум.

— Опубликуй работу, Альма, — повторял он. — Пусть весь мир спорит, зато мы отдохнем от этих утомительных баталий.

Но она была непреклонна.

— Если даже я вижу нестыковки в своих рассуждениях, то другие точно увидят, и тогда никто не примет меня всерьез. Если моя теория мутаций действительно верна, она должна быть верна для всего мира природы, и для людей в том числе.

— А ты сделай для людей особую оговорку, — предложил как-то дядя, пожав плечами. — Аристотель же сделал.

— Но это же не великая цепь бытия, дядя. Этические и философские рассуждения меня не интересуют; меня интересует универсальная биологическая теория. Законы природы не допускают особых оговорок, иначе они не были бы законами. Ведь сам посуди, дядя, в законе о силе притяжения для Пруденс нет особой оговорки. Вот и в теории мутаций для нее не должно быть оговорок, если эта теория действительно верна. Если же эта теория на Пруденс не распространяется, значит, она неверна.

— Сила притяжения? — Дядя закатил глаза. — Боже, девочка, да ты сама себя послушай. Теперь ты хочешь быть Ньютоном!

— Я хочу оказаться права, — поправила его Альма.

Спору нет, Альме самой хотелось опубликовать свою работу, но загадка благородства ее сестры (и следовательно, благородства всех людей) была настолько противоречивой, что вынуждала ее бездействовать. Порой, отбросив серьезность, Альма находила этот парадокс почти комичным. Ведь все ее юные годы Пруденс воспринималась ею как большая проблема, и даже сейчас, когда Альма научилась любить, ценить и уважать свою сестру всем сердцем, Пруденс по-прежнему оставалась для нее проблемой.

— Иногда мне кажется, что лучше бы я вообще больше не слышал имени Пруденс в своем доме, — заявил как-то дядя Дис. — Хватит с меня этой Пруденс.

— Тогда объясни, — не унималась Альма, — зачем она усыновляет осиротевших детей негритянских рабов? Зачем отдает бедным все, что у нее есть? Какое преимущество это ей дает? Какая польза от этого ее детям или ее роду? Объясни!

— Это дает ей преимущество, Альма, потому что она христианская великомученица и ей нравится время от времени чувствовать себя распятой на кресте — видимо, ее это поднимает в собственных глазах. Мне хорошо известен такой тип людей, моя милая. В свои годы и ты, поди, успела понять, что в мире есть люди, которым помощь ближнему, самопожертвование и собственные мучения так же в радость, как иным разбой, насилие и убийство. Такие занудные экземпляры редко встречаются, но все же существуют.

— Но тут мы снова подходим к сути проблемы, — парировала Альма. — Ведь если моя теория верна, этой свойственной лишь людям тяги к бескорыстному служению — между членами одной семьи, незнакомцами, людьми и некоторыми животными — вообще не должно существовать! Не забывай, дядя, мой трактат не называется «теорией о том, как приятно жертвовать собой».

— Опубликуй работу, Альма, — устало проговорил Дис. — Твоя теория — прекрасный научный труд в том виде, в каком есть. Опубликуй ее, и пусть над этой дилеммой бьется весь мир.

— Я не могу ее опубликовать, — уперлась Альма, — пока там не над чем будет биться.

Таким образом, разговор этот вернулся к своему началу и закончился, как всегда, тем же досадным тупиком. Дядя Дис взглянул на Роджера, свернувшегося калачиком у него на коленях, и проговорил:

— Ты бы спас меня, если бы я тонул в канале, правда, дружок?

В ответ Роджер замахал тем, что было у него вместо хвоста, выражая свое полное согласие.

И Альма должна была признать: Роджер, пожалуй, действительно бы спас дядю Диса, если бы тот тонул в канале, или очутился запертым в горящем доме, или голодал в тюрьме, или лежал бы под руинами обрушившегося здания. А Дис сделал бы то же для него. Любовь, мгновенно возникшая между дядей Дисом и Роджером, оказалась долговечной. С той самой минуты, как они встретились, их никогда не видели порознь — старика и его пса. После своего приезда в Амстердам четырьмя годами ранее Роджер очень быстро дал Альме понять, что он больше не ее пес, что на самом деле он никогда не был ее псом или псом Амброуза, а все это время был собакой дяди Диса — такова уж была его судьба, ничего не попишешь. Тот факт, что родился Роджер на далеком Таити, а Дис ван Девендер жил в Голландии, по мнению Роджера, видимо, являлся результатом прискорбной бюрократической ошибки, которая теперь, к счастью, была исправлена.

Что касается роли Альмы в жизни Роджера, то, очевидно, она была для него лишь удобным курьером, ответственным за перевозку нервной маленькой рыжей собачки через полмира, чтобы человек и пес наконец воссоединились в вечной и преданной любви, как и должно было случиться.

В вечной и преданной любви.

Но почему?

Роджер был еще одной фигурой, которую Альма совсем не понимала.

Их было двое — Роджер и Пруденс.

Пришло лето 1858 года, а с ним и внезапная череда смертей. Началось все в последний день июня, когда Альма получила письмо от своей сестры Пруденс из Филадельфии — ужасный перечень прискорбных известий.

«Мне надо сообщить тебе о трех смертях, — предупреждала Пруденс в первой же строке. — Полагаю, сестра, тебе лучше сесть, прежде чем читать дальше».

Альма садиться не стала. Читая грустное письмо из далекой Филадельфии, она стояла в проеме прекрасного дома ван Девендеров на Плантаге-Парклаан, и руки ее тряслись от горя.

Во-первых, сообщала Пруденс, в возрасте восьмидесяти семи лет скончалась Ханнеке де Гроот. Старая домоправительница умерла в своих покоях в погребе «Белых акров». По всей видимости, умерла она во сне и не страдала.

«Не возьму в толк, как мы будем жить без нее, — писала Пруденс. Полагаю, нет надобности напоминать тебе, сколько добра и пользы она принесла этому дому. Она была мне как вторая мать, и знаю, что и тебе тоже».

Но едва обнаружили тело Ханнеке, как в «Белые акры» прибыл посыльный с сообщением от Джорджа Хоукса. Тот писал, что Ретта, которую «за эти годы безумие преобразило до неузнаваемости», скончалась в своей палате в приюте для умалишенных «Керкбрайд».

Пруденс писала: «Трудно сказать, что достойно более горестных сожалений: смерть Ретты или печальные обстоятельства ее жизни. Я пытаюсь вспомнить прежнюю Ретту, ту, какой она была, когда мы были юными подругами, веселыми и беззаботными. Но мне уже с трудом удается представить ее девочкой. Мне с трудом удается вспомнить, какой она была, прежде чем ее разум помутился… но это было так давно, как я уже сказала, и мы были так молоды».

Далее следовала самая шокирующая весть. Всего через два дня после смерти Ретты, докладывала Пруденс, умер Джордж Хоукс. Он только что вернулся из приюта «Керкбрайд», где давал распоряжения по поводу похорон жены, и упал на улице у входа в свою типографию. Ему было шестьдесят семь лет.

«Прошу прощения, что у меня ушло больше недели, чтобы написать это грустное письмо, — заключала Пруденс, — однако в голове моей было слишком много печальных мыслей, и мне было трудно взяться за перо. Мне не хватает сил осмыслить происшедшее. Все мы глубоко потрясены. Вероятно, я откладывала написание этого письма так долго, потому что думала — пусть еще день моя несчастная сестра проживет без этих новостей, пусть еще день не придется ей нести их груз. Выискивая в сердце крупинки утешения, чтобы поделиться ими с тобой, я с трудом их нахожу. Мне и себя нечем утешить. Пусть Господь примет их и убережет. Не знаю, что еще сказать, прошу, прости меня. В школе все хорошо. Ученики делают успехи. Мистер Диксон и дети шлют тебе заверения в крепкой любви. С наилучшими пожеланиями, Пруденс».

Дочитав письмо, Альма села и положила его рядом.

Ханнеке, Ретта, Джордж — всех троих не стало, как по мановению руки.

Эти три человека составляли половину всех людей, повлиявших на формирование характера Альмы. Остальными были Генри, Беатрикс и Пруденс. Теперь все умерли, кроме Пруденс.

— Бедняжка Пруденс, — вслух пробормотала Альма.

Бедняжка Пруденс — теперь она потеряла Джорджа Хоукса навсегда. Разумеется, Пруденс потеряла его давно, но теперь ей пришлось сделать это снова, на этот раз безвозвратно. Пруденс никогда не переставала любить Джорджа, а он не переставал любить ее — по крайней мере, так Альме сказала Ханнеке. Но видимо, Джордж счел своей обязанностью последовать за Реттой в могилу, навеки связанный с судьбой своей несчастной маленькой жены, которую никогда не любил. Все возможности, что были у них в юности, — все растрачено впустую. Бывают времена, когда трагизм этого мира становится выносить почти невозможно, а разбитое сердце — самое безжалостное испытание из всех.

Первой инстинктивной реакцией Альмы было желание скорее вернуться домой. Но «Белые акры» перестали быть ее домом, и при одной мысли о том, что она войдет в старый особняк и не увидит лица Ханнеке де Гроот, Альма ощутила дурноту. Поэтому она пошла в своей кабинет и написала ответ Пруденс, выискивая в своей душе слова утешения, но находя их с большим трудом. Обратившись к несвойственному ей источнику, Альма процитировала Библию. «Господь недалеко от тех, чье сердце разбито», — написала она. Весь день Альма провела в кабинете, заперев дверь и не помня себя от горя. Она не стала обременять печальными новостями дядю. Он был так рад узнать, что его любимая кормилица Ханнеке де Гроот все еще жива; ей было бы невыносимо поведать ему о ее смерти или о смерти других, дорогих его сердцу людей. Ей не хотелось тревожить этого доброго, жизнерадостного человека.

И всего через две недели Альма порадовалась этому решению: ее дядя Дис подхватил лихорадку, слег и умер в течение одного дня. Это была одна из тех эпидемий, что периодически охватывали Амстердам летом, когда вода в каналах застаивалась и начинала источать зловоние. Еще утром Дис с Альмой и Роджером вместе завтракали, а к следующему утру Диса уже не стало. Альму так сразила эта потеря, последовавшая сразу же за многочисленными другими смертями, что она с трудом держала себя в руках. Ей приходилось прижимать руку к груди — она боялась, что грудная клетка ее раскроется и сердце упадет на землю.

На похороны Диса ван Девендера собралось пол-Амстердама. Гроб от дома на Плантаге-Парклаан до церкви за углом несли четверо его сыновей и двое старших внуков. Невестки и внучки плакали, цепляясь за рукава друг друга; они затянули в свой круг и Альму, и та нашла утешение в тесном общении с родней. Диса все обожали. И все горевали по нему. Мало того, семейный пастор поведал собравшимся, что доктор ван Девендер почти всю свою жизнь втайне занимался благотворительностью, и в толпе оплакивавших его сегодня было немало тех, кому он незаметно помогал и кого даже спас от смерти за эти годы. Это открытие заключало в себе столько иронии — если учесть бесчисленные полуночные споры Альмы и Диса о бескорыстии и соперничестве в мире природы, — что Альме захотелось одновременно и плакать, и смеяться. Хотя дядина анонимная щедрость, безусловно, ставила его высоко в Маймонидовой[62] системе восьми степеней благотворительности, он мог хотя бы сказать племяннице об этом. Как мог он сидеть с ней рядом вечер за вечером, год за годом, разнося в пух и прах само понятие альтруизма, и в то же время неустанно практиковать его тайком от всех? Это заставило Альму поражаться ему. И скучать по нему. Ей хотелось расспросить его об этом, подловить — но его уже не было.

Альме казалось, что она слишком мало знала дядю — времени, проведенного с ним, было совсем недостаточно! Ну почему времени всегда не хватает? Еще вчера он был здесь, а потом, на следующий день, его не стало. Как так может быть?

После похорон старший сын Диса, Элберт, которому теперь предстояло стать директором «Хортуса», понимая ее беспокойство, подошел к Альме и заверил в том, что ее положению и в семье, и ботаническом саду совершенно ничего не грозит.

— Даже не думайте волноваться о будущем, — сказал он. — Мы все хотим, чтобы вы остались с нами.

— Спасибо, Элберт, — сумела выговорить Альма, и они с братом обнялись.

— Я знаю, что вы тоже его любили, и это меня утешает, — ответил Элберт.

Но никто не любил Диса сильнее пса Роджера, которому на тот день было уже не меньше двенадцати лет. С той самой минуты, как Дис внезапно заболел, маленький рыжий песик отказывался вставать с постели хозяина; не пошевелился он и тогда, когда тело унесли. Он лежал на холодной пустой кровати, предавшись скорби, и не шевелился. Отказался он и есть — не поел даже жареных гренок, которые Альма сама ему приготовила и со слезами на глазах попыталась скормить ему с руки. Она старалась утешить пса, но тот отвернулся к стене и закрыл глаза. Тогда она погладила его по голове, заговорила с ним на таитянском и напомнила о его благородных предках, но он, кажется, ее даже не слышал. И через несколько дней Роджера тоже не стало.

Если бы не черное облако смерти, пронесшееся над Альмой тем летом, до нее, безусловно, дошли бы известия о заседании Лондонского Линнеевского общества 1 июля 1858 года, ведь она так прилежно следила за всеми последними открытиями в области естественной истории и, как правило, читала протоколы самых важных научных заседаний в Европе и Америке. Однако тем летом ее мысли были заняты другим, и ее можно было понять. На ее столе копилась гора непрочитанных альманахов и журналов, а она предавалась скорби. За пещерой мхов тоже нужно было ухаживать, вот времени и не хватало. Она пыталась жить дальше, как делала всегда. Поэтому все и пропустила.

Более того, она так ничего и не узнала до конца декабря следующего года, когда однажды утром открыла очередной номер «Таймс» и прочла отзыв на новую книгу мистера Чарлза Дарвина, озаглавленную «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь».

Разумеется, Альма знала о Чарлзе Дарвине, да и кто о нем не знал? В 1839 году он написал ставшую довольно популярной книгу о своем путешествии на Галапагосские острова, названную «Путешествие натуралиста на корабле „Бигль“». Тогда эта книга принесла ему довольно большую известность. Это было прекрасное повествование. Дарвин был прирожденным рассказчиком, и ему удалось передать свой восторг от встречи с природой непринужденным и дружеским тоном, вызвав симпатии читателей из самых разных кругов. Альма помнила, что именно это ее тогда и восхитило в Дарвине, ведь сама она никогда не умела писать так увлекательно и просто.

Думая об этом теперь, Альма вспомнила, что больше всего в «Путешествии натуралиста на корабле „Бигль“» ей запомнилось описание пингвинов, плывущих ночью по фосфорецирующим водам, оставляя за собой в темноте «пылающий шлейф». Пылающий шлейф! Альме так понравилось это описание, что она помнила его и сейчас, двадцать лет спустя. Она даже вспомнила эту фразу, когда плыла на Таити — в ту ночь на борту «Эллиота», когда сама увидела подобное свечение в океане. Но больше ей из книги ничего не запомнилось, а с тех пор Дарвин никак себя не проявил. Он оставил жизнь путешественника ради ученых занятий и, если Альма не ошибалась, написал несколько неплохих и подробных трудов об усоногих раках. Но она никогда не считала его видным натуралистом своего времени.

Однако теперь, прочитав отчет об этой новой и удивительной книге, Альма поняла, что все это время Чарлз Дарвин — этот велеречивый знаток ракообразных, этот кроткий любитель пингвинов — прятал свои карты в рукаве. Ведь для мира у него было припасено нечто эпохальное.

Альма опустила газету, уронила голову на руки и закрыла глаза.

Пылающий шлейф — вот что это было.

Альма понадобилась неделя, чтобы раздобыть экземпляр книги, который прислали из Англии, и эти дни она прожила как в трансе. Она знала, что не сможет адекватно отреагировать на этот поворот событий, если не прочтет — слово в слово — все, что написал сам Дарвин, а не то, что писали о нем.

Книгу привезли в ее шестидесятый день рождения. Альма удалилась в свой кабинет, взяв с собой столько еды и питья, чтобы продержаться некоторое время, и заперлась изнутри. Затем открыла «Происхождение видов…» на первой странице, приступила к чтению этой прекрасной книги и провалилась в глубокую пропасть, где со всех сторон звучало эхо ее собственных идей.

Разумеется, он не украл ее теорию. Эта абсурдная мысль не промелькнула у нее ни разу, ибо Дарвин ни разу не слышал об Альме Уиттакер, да и с какой стати он должен был о ней слышать? Но как двое кладоискателей, отправившихся на поиски одного сокровища с двух разных концов, они с Дарвином наткнулись на один и тот же сундук с золотом. То, о чем она догадалась на примере мхов, открылось ему на примере вьюрков. То, что она видела на поле валунов в «Белых акрах», он в точном воспроизведении наблюдал на Галапагосском архипелаге. В конце концов, ее поле с валунами было не чем иным, как архипелагом, только в миниатюре; остров всегда остается островом, и неважно, сколько в нем от края до края — три фута или три мили: все самые драматичные события в мире природы всегда происходят именно на острове, этом крошечном поле боя, опасном и полном соперничества.

Его книга была прекрасна. Читая ее, Альма разрывалась между болью и одобрением, грустью и восхищением.

Дарвин писал: «На свет появляется больше особей, чем способно выжить. Крупинка на весах определяет, кому из них жить, а кому умереть».

Он писал: «Короче говоря, чудесное умение приспосабливаться встречается нам повсюду, во всех уголках мира природы».

Читая дальше, Альма ощутила наплыв смешанных чувств столь сокрушительной силы, что ей показалось, будто она потеряет сознание. Ее словно обдало жаром из печи: она была права.

Она была права!

Мысли о дяде Дисе роились в ее голове, не переставая, хотя она по-прежнему продолжала читать. Ее мысли о нем были постоянны и противоречивы: ах, если бы он дожил до этого момента и увидел это! Нет, слава богу, что он не дожил и не увидел этого! Как одновременно гордился бы он ей и был бы зол! Альма бы конца и края не увидела его упрекам: «Вот видишь, говорил же тебе, опубликуй свою работу!» Но все же он был бы рад этому великому и убедительному подтверждению научного склада ума своей племянницы. Альма не знала, как осмыслить все это без него. Ей ужасно его не хватало. Она с радостью бы выслушала все его упреки ради пары утешительных слов. Естественно, ей также стало жаль, что отец не дожил до этого дня и не увидел выхода книги Дарвина. Ей стало жаль, что мать не дожила. Жаль, что Амброуз не дожил. Жаль, что она не опубликовала свою работу. Она не знала, что думать.

Почему она не опубликовала ее?

Эта мысль терзала Альму, но вместе с тем, читая шедевр Дарвина (а эта книга, безо всяких сомнений, была шедевром), она понимала, что теория эта принадлежит ему и должна принадлежать ему. Даже если слова эти первыми родились у нее, она никогда не сумела бы сказать лучше. Возможно даже, ее никто бы не послушал, опубликуй она свою теорию первой — не потому, что она женщина, не потому, что о ней никто не знал, а потому, что она не сумела бы убедить весь мир в своей правоте так красноречиво, как это вышло у Дарвина. Ее научный анализ был безупречен, но вот ее язык — отнюдь. Трактат Альмы занимал сорок страниц, а «Происхождение видов…» — более пятисот, но у нее не было сомнений в том, что труд Дарвина куда более интересен и доступен для понимания. Книга Дарвина была искусством. Она была задушевной. Она была легкой. Она читалась как роман.

Свою теорию он назвал «естественным отбором». Это был блестящий термин, гораздо проще неуклюжего Альминого наименования — «теория конкурентных преимуществ». Терпеливо выстраивая защиту своей теории естественного отбора, Дарвин не был груб и агрессивен. Он вещал, как добрый соседушка. Он писал о том же мрачном и жестоком мире, который видела Альма — о мире бесконечных убийств и смертей, — но в его повествовании не было ни капли жестокости. Альма никогда бы не осмелилась писать в таком мягком ключе — она просто не умела так делать. Ее проза была как удар молота о наковальню; проза Дарвина звучала как псалмы. Он пришел не с мечом, а с горящей свечой. Повсюду на своих страницах он намекал на то, что в мире заметно Божественное присутствие, но ни разу напрямую не отсылал к Создателю. Он пел рапсодию всемогущему времени, и эта песнь порождала атмосферу чудес и величия. Он писал: «Что за безграничная череда поколений, число которых невозможно даже осмыслить, должно быть, сменилась с долгим течением лет!» Он дивился вариациям, именуя их «прекрасными ответвлениями». Делился замечательным наблюдением, что благодаря чуду адаптации все существа на Земле — даже самый ничтожный жук — становятся драгоценными, удивительными, «облагороженными».

Он вопрошал: «Есть ли предел этому всемогуществу?»

Он писал: «Мы взираем в лицо самой природы, сияющее торжеством…»

Он заключал: «В таком видении жизни есть величие».

Альма дочитала книгу и позволила себе заплакать.

Пред лицом чего-то столь великолепного, столь монументального и сокрушительного ей больше ничего не оставалось.

В 1860 году «Происхождение видов…» читали все, и все о нем спорили, но не было человека, который прочел бы его внимательнее Альмы Уиттакер. Во время дебатов по теме естественного отбора, что разворачивались тогда в гостиных, она крепко держала рот на замке, но впитывала каждое слово. Она не пропускала ни одной лекции по этой теме и читала все отзывы, все нападки, все критические статьи. Более того, она постоянно возвращалась к книге, испытывая при этом и заинтересованность, и восхищение. Она же была ученым, вот ей и хотелось рассмотреть теорию Дарвина под микроскопом. Ей также хотелось сравнить с ней свою.

И разумеется, больше всего ее волновал вопрос о том, как Дарвину удалось разгадать «парадокс Пруденс» — осмыслить ту самую проблему морали и самопожертвования людей, что так изводила Альму и подрывала ее уверенность в теории мутаций.

Ответ на этот вопрос у нее вскоре появился: ему не удалось разгадать этот парадокс.

Ему не удалось его разгадать, потому что в своей книге Дарвин вообще не упоминал о людях, поступив тем самым довольно хитро. В «Происхождении видов…» говорилось о природе, но Дарвин нигде открыто не заявлял, что эта книга и о человеке. В этом отношении он разыграл свои карты очень осмотрительно. Он размышлял об эволюции вьюрков, итальянских гончих, скаковых лошадей и усоногих раков, но ни разу не упомянул об эволюции человека. Он писал: «Выживают и размножаются самые жизнестойкие, здоровые, благополучные», но нигде не говорил напрямую: «И мы тоже являемся частью этой системы». Читатели с научным складом ума пришли бы к такому заключению самостоятельно, и Дарвин об этом знал. Религиозные читатели также пришли бы к такому заключению и были бы возмущены, но ведь Дарвин ничего такого не заявлял. Таким образом, он обеспечил себе защиту и мог сидеть в своем тихом загородном коттедже в графстве Кент, не вызывая общественного негодования: а что плохого в том, чтобы обсуждать вьюрков и ракообразных?

Альма считала, что подобная стратегия была самым блестящим ходом Дарвина: он не охватил весь спектр проблемы. Возможно, он собирался сделать это позже, но в данный момент не сделал, только не в этом первом осторожном рассуждении на тему эволюции. Осознание этого факта так ошеломило Альму, что она в сердцах чуть не хлопнула себя по лбу, ведь ей самой никогда не пришло бы в голову, что настоящий ученый может не охватить сразу весь спектр проблемы, о какой бы тематике ни шла речь! По сути, Дарвин сделал то, в чем столько лет пытался убедить Альму дядюшка Дис: напечатал прекрасную книгу по теории эволюции, не выходя за пределы ботаники и зоологии, и поделился своими мыслями с миром, предоставив людям возможность самим спорить о своем происхождении.

Альме так хотелось с ним поговорить — с Дарвином, не с дядей Дисом (хотя с ним ей тоже хотелось поговорить). Она готова была пересечь Ла-Манш и отправиться в Англию, сесть на поезд до Кента, постучаться в дверь его дома и спросить: «Но как вы объясните мотивы поступков моей сестры Пруденс и вообще самопожертвования, хотя свидетельства непрерывной биологической борьбы за выживание действительно видны повсюду?» Однако не одной ей хотелось поговорить с Дарвином, а очень многим, интересующимся естественной историей, а у Альмы, к сожалению, не было такого веса в научном мире, чтобы договориться о встрече с человеком, в тот момент являвшемся самым популярным ученым в мире.

Со временем Альма начала лучше понимать Чарлза Дарвина, и ей стало ясно, что этот джентльмен не из тех, кто любит поспорить. Скорее всего, он не обрадовался бы и шансу обсудить проблему с Альмой Уиттакер. Он, скорее всего, просто добродушно бы ей улыбнулся: «А вы сами как считаете, мадам?» — и захлопнул бы дверь у нее перед носом.

Пока весь образованный мир обсуждал Дарвина, сам великий ученый держался в тени. Когда Чарлз Ходж[63] из Принстона обвинил его в атеизме, тот не стал защищаться. Когда лорд Кельвин[64] не поддержал его теорию (что Альма нашла весьма прискорбным, ведь слово лорда Кельвина было очень весомым), Дарвин не стал возражать. Не отвечал он и своим сторонникам. Когда Джордж Сирл,[65] известный астроном и католик, написал, что теория естественного отбора видится ему довольно логичной и не представляет угрозы для католической церкви, Дарвин не отреагировал. Когда англиканский пастор и писатель Чарлз Кингсли объявил, что и его не коробит идея Бога, «создавшего первоначальные формы, способные к саморазвитию», Дарвин ничем не выразил свое согласие. Когда теолог Генри Драммонд попытался отыскать подтверждение теории эволюции в Библии, Дарвин не пожелал принять участие в дискуссии.

На глазах у Альмы либерально настроенные теологи утешались метафорами (утверждая, что семь дней творения, упомянутых в Библии, на самом деле были семью геологическими эпохами), а консервативные палеонтологи вроде Луи Агассиса кипели от злости, обвиняя Дарвина и всех его сторонников в отступничестве. И во всех этих случаях Дарвин воздерживался от публичного ответа. За него бились другие — могучий Томас Гексли[66] в Англии и красноречивый Эйса Грей[67] в Америке. (Альме особенно понравилась рецензия мистера Грея на «Происхождение видов…», опубликованная в журнале «Атлантик мансли», и его превосходная, остроумная первая фраза: «Новшества увлекают большинство людей, но нас, ученых, они просто раздражают»). Однако сам Дарвин держался от этих споров в стороне, как и подобает английскому джентльмену.

Альма, напротив, воспринимала все нападки на теорию естественного отбора на свой счет, а всем одобрительным отзывам втайне радовалась, ведь под прицелом всего мира оказалась идея не только Дарвина, но и ее собственная. Порой ей казалось, что эти дебаты расстраивают и волнуют ее намного больше, чем самого Дарвина (и это была, пожалуй, еще одна причина, почему из него вышел бы лучший защитник этой теории, чем из нее). Но иногда сдержанность Дарвина выводила ее из себя. Ей хотелось встряхнуть его и заставить сражаться. Будь она на месте Дарвина, то непременно ринулась бы в бой, размахивая палкой, как истинный Уиттакер. Она бы нос расквасила в процессе борьбы, руки и ноги бы стерла, защищая их теорию (теперь она всегда думала о ней как об «их» теории), если бы решилась ее опубликовать, конечно. Чего Альма, разумеется, не сделала. И теперь у нее не было права ее отстаивать. Поэтому она молчала.

Однажды все это Альму очень раздражало и сбивало с толку.

Мало того, она не могла не заметить, что в ходе этих споров никому еще не удалось найти удовлетворительное объяснение парадоксу Пруденс.

В теории по-прежнему зияла дыра — по крайней мере, она ее видела.

Теория по-прежнему была недоказанной.

Но в скором времени внимание Альмы привлекло кое-что еще.

Смутно, неявственно, где-то в тени дебатов о Дарвине, замаячила еще одна фигура. И этот человек вызвал интерес Альмы. Так же как в юности, когда, обучаясь работе с микроскопом, она замечала что-нибудь в углу предметного стекла и пыталась навести резкость на этот предмет (подозревая, что он может оказаться важным, но еще не зная этого наверняка), Альма и теперь углядела что-то странное, но очень важное во всей этой истории. Что-то было не так. Было в теории естественного отбора Чарлза Дарвина что-то такое, чего не должно было быть. И вот Альма подкрутила ручки, настроила рычажки и нацелила все свое внимание на это загадку — и именно так и узнала о человеке по имени Альфред Рассел Уоллес.

Имя Уоллеса попалось Альме на глаза впервые, когда однажды из любопытства она решила отыскать самое первое упоминание о теории естественного отбора, которое, по всей видимости, было сделано 1 июля 1858 года на собрании Линнеевского общества в Лондоне. Когда тем летом протокол собрания был опубликован, Альма его пропустила, так как была в трауре. Но теперь личность Дарвина настолько заинтересовала ее, что она решила изучить этот протокол, причем довольно тщательно. И тут же заметила нечто странное: в тот день на собрании вниманию Линнеевского общества было представлено еще одно эссе — как раз после дарвиновского «Происхождения видов…». Та, другая работа называлась «О склонности видов к образованию бесконечных вариаций первоначальной формы» и принадлежала перу А. Р. Уоллеса.

Альма нашла это эссе и прочитала его. Рассуждения Уоллеса в точности повторяли то, о чем твердил Дарвин в своей теории естественного отбора. Мало того, его слова в точности повторяли то, о чем твердила Альма в своей теории обусловленных соперничеством мутаций. В своем эссе мистер Уоллес заявлял, что жизнь является непрерывной борьбой за существование; что ресурсов для всех недостаточно; что численность популяции регулируется хищниками, болезнями и недостатком пищи; что слабые всегда умирают первыми. Далее он писал о том, что любая вариация вида, повлиявшая на ход процесса выживания, способна в итоге навсегда изменить облик этого вида. Он был уверен, что самые удачные вариации того или иного вида распространяются; самые неудачные отмирают. Так с ходом времени возникают, мутируют и исчезают виды.

Эссе было кратким, простым и, как показалось Альме, очень знакомым.

Кем же был этот человек?

Раньше Альма о нем никогда не слышала. Это было само по себе странно, ведь она старалась следить за всеми видными фигурами в научном мире. Она написала несколько писем коллегам в Англии, известным ученым, и расспросила их: «Кто такой Альфред Рассел Уоллес? Что о нем рассказывают? Что случилось с его работой? Расскажите все, что вам о нем известно».

То, что Альма услышала, лишь сильнее заинтриговало ее. Она узнала, что Уоллес был валлийцем из небогатой семьи — можно сказать, самоучкой, он получил профессию топографа. В юности тяга к приключениям привела его в джунгли, и он стал неутомимым коллекционером насекомых и птиц. В 1853 году Уоллес опубликовал книгу под названием «Пальмы Амазонки и их применение», о которой Альма ничего не слышала, так как в то время совершала плавание с Таити в Голландию. В 1854 году он отправился на Малайский архипелаг, где занимался изучением древесных лягушек и прочих подобных тварей.

Там, в далеких чащах Целебеса,[68] Уоллес подхватил малярию и чуть не умер. Во время болезни все его мысли обратились к смерти, и его осенило: у него возникла теория эволюции, основанная на конкуренции в рамках борьбы за выживание. Всего за каких-то пару часов он изложил свою теорию на бумаге. И отправил свой поспешно написанный труд с Целебеса в далекую Англию, человеку по имени Чарлз Дарвин, которого встречал один раз в жизни и которым искренне восхищался. Уоллес с почтением спрашивал мистера Дарвина, имеет ли, по мнению последнего, его эволюционная теория какую-либо ценность. Это был самый обычный вопрос, ведь Уоллес не знал, что Дарвин и сам развивал точно такую же идею примерно с 1840 года. Мало того, на тот момент Дарвин написал уже почти две тысячи страниц своего трактата о теории естественного отбора, но не показывал его никому, кроме своего близкого друга Джозефа Хукера, работавшего в садах Кью. Хукер уже много лет умолял Дарвина опубликовать свой труд, но Дарвин — и Альма его прекрасно понимала — медлил, вероятно считая свою теорию незавершенной.

И теперь, в результате одного из величайших совпадений в истории науки, оказалось, что оригинальную идею Дарвина — которую он втайне вынашивал почти двадцать лет — только что почти слово в слово изложил практически неизвестный тридцатипятилетний натуралист из Уэльса, страдавший от малярии на другом конце света.

Лондонские источники Альмы сообщали, что, получив письмо Уоллеса, Дарвин был вынужден обнародовать свою теорию естественного отбора, так как боялся утратить свое право на саму идею, если Уоллес решит опубликовать свой труд первым. Какая ирония судьбы, решила Альма, Дарвин, кажется, испугался, что в борьбе за право обладания идеей о выживании видов в ходе конкурентной борьбы его победит конкурент! Будучи джентльменом, Дарвин решил, что письмо Уоллеса должно быть представлено Линнеевскому обществу 1 июля 1858 года вместе с его собственными исследованиями и доказательствами того, что идея естественного отбора, легшая в основу его теории, разумеется, изначально принадлежала ему, Дарвину. Вскоре после этого — всего через полтора года — вышла в свет книга «Происхождение видов…». Такая спешка навела Альму на мысль, что Дарвин запаниковал — и недаром! Ведь натуралист из Уэльса наступал ему на пятки! Как многие животные и растения, почувствовав угрозу уничтожения или нападения, Чарлз Дарвин был вынужден стремительно двигаться вперед, действовать, меняться. Альма вспомнила слова, которые написала в своей версии теории: «Чем сильнее кризис, тем быстрее происходит эволюция».

Сомнений быть не могло: первым, кому пришла в голову идея естественного отбора, был Дарвин. Но он был не единственным, у кого она возникла. Да, была еще Альма, но был и еще один человек — Альфред Рассел Уоллес. Узнав об этом, Альма была несказанно поражена: такое совпадение в мыслях казалось невозможным. Однако мысль о существовании Уоллеса приносила Альме и странное облегчение. Ее грело осознание того, что она не одинока. Был еще где-то человек, который думал так же, как она. Уиттакер и Уоллес стали соратниками, хотя Уоллес, разумеется, не знал об этом, ведь Альма была известна в мире науки еще меньше, чем он. Но Альма-то знала. Она чувствовала, что он где-то рядом — ее странный младший брат по уму. Будь она более религиозной, то поблагодарила бы Бога за то, что на свете есть Альфред Рассел Уоллес, ведь именно это чувство тайного родства помогло ей с изяществом и спокойствием, без обиды, отчаяния и стыда, пережить всю шумиху, что окружала мистера Чарлза Дарвина и его великую, революционную, изменившую весь мир теорию.

Пусть Дарвин войдет в историю, но у Альмы был Уоллес.

Это и стало ее утешением — по крайней мере, на время.

А время шло. И шло оно, пожалуй, быстрее, чем когда-либо раньше.

Близились к концу шестидесятые годы девятнадцатого века. В Голландии все было спокойно, но Соединенные Штаты раскололись на две части, вступив в чудовищную войну. В эти ужасные годы научные дебаты утратили для Альмы прежнюю ценность — из дома приходили страшные вести о бесконечном жестоком кровопролитии. В битве при Антиетаме погиб старший сын Пруденс — он был офицером. Два ее юных внука умерли от болезней в лагере, не успев ступить на поле боя. Всю свою жизнь Пруденс сражалась за то, чтобы покончить с рабством, и теперь рабство отменили, но в этой борьбе она потеряла трех своих самых близких людей. «Я радуюсь, а потом оплакиваю их, — писала она Альме. — А потом оплакиваю снова». В который раз Альма подумала о том, не вернуться ли ей домой, и даже написала об этом сестре, но Пруденс ответила, что ей лучше оставаться в Голландии. «Сейчас народ наш слишком опечален, — сообщила Пруденс. — Оставайся там, где мир спокойнее, и радуйся этому покою».

Каким-то чудом Пруденс удалось всю войну продержать школу открытой. Женщина выстояла и даже приняла в школу новых сирот. Потом война закончилась. Убили президента. Но страна выстояла. Закончилось строительство трансконтинентальной железной дороги. Альма думала: «Может, хоть это скрепит Соединенные Штаты — прочные стальные стежки великой железной дороги». С безопасного расстояния Америка казалась Альме местом, развивающимся дикими темпами. Альма была рада, что находится не дома. Ей казалось, что Америку она уже не узнает — а та не узнает ее. Ей нравилось быть голландкой, быть ученым, быть ван Девендером. Каждой весной она брала отпуск и путешествовала по Европе, собирая мхи. Она довольно хорошо изучила Альпы, шагая среди величественных вершин со своей тростью и набором для коллекционирования, и полюбила их. Альма проводила дни, занимаясь именно тем, чем всегда хотела, — изучала мхи и читала научные журналы. Она превратилась в старую леди, чрезвычайно довольную жизнью.

Наступили семидесятые. В мирном Амстердаме Альма разменяла восьмой десяток, но по-прежнему посвящала себя работе. Она ухаживала за пещерой мхов и часто читала лекции по бриологии в «Хортусе». Но бродить по горам стало тяжеловато. Зрение ухудшалось, и Альма волновалась, что вскоре не сможет отличить один вид мха от другого. Предвидя эту грустную неизбежность, она стала тренироваться работать с мхами в полной темноте, чтобы научиться различать их на ощупь, и достигла в этом довольно больших высот. (Ей было вовсе не обязательно вечно видеть мхи, но она хотела их знать.) К счастью, в работе у нее появилась превосходная помощница. Ее любимая внучатая племянница Маргарет, которую все звали Мими, искренне заинтересовалась мхами и вскоре стала ее протеже. Закончив образование, Мими начала постоянно работать с Альмой в «Хортусе». С помощью девушки Альма написала обширный двухтомный труд, озаглавленный «Мхи Северной Европы» — он был хорошо встречен в научных кругах. Книга сопровождалась красивыми иллюстрациями, хотя с Амброузом Пайком иллюстратор бы, конечно, не сравнился.

Впрочем, с Амброузом Пайком не сравнился бы никто.

На глазах Альмы Чарлз Дарвин становился все более прославленным ученым. Она ему не завидовала: Дарвин заслужил славу и держался с поразительным достоинством. Он продолжал свою работу над теорией эволюции с типичным для себя мастерством и осмотрительностью. В 1871 году он опубликовал исчерпывающий труд «Происхождение человека», где наконец применил принципы естественного отбора и к людям. Он мудро поступил, прождав так долго, подумала Альма. К тому времени сделанный им вывод (да, все мы обезьяны) уже совсем не казался шокирующим. Все одиннадцать лет, с момента первого появления труда «Происхождения видов…», мир предвидел, что «обезьяний вопрос» все-таки будет задан, и муссировал эту тему. Участники дебатов разбились на два лагеря, писали научные работы, выдвигали бесчисленные аргументы и опровержения. А Дарвин как будто ждал, пока весь мир свыкнется с мыслью, что, возможно, Бог и не создал человечество из пыли, и лишь потом вынес свой, тщательно обоснованный вердикт по этому поводу. Альма снова прочла книгу внимательнее всех. Та ее просто восхитила.

Но Альма по-прежнему не увидела разгадки парадокса Пруденс.

О своей собственной теории эволюции и любопытной связи с Дарвином она так никому и не рассказала. Ее по-прежнему куда больше интересовал ее тайный собрат, Альфред Рассел Уоллес. Все эти годы она внимательно следила за его карьерой, радуясь его успехам, как своим, и горько переживая его неудачи. Поначалу ей казалось, что Уоллесу вечно суждено быть всего лишь приложением к Дарвину, ведь почти все шестидесятые годы он посвятил написанию работ, в которых отстаивал теорию естественного отбора. Но потом Уоллес вдруг резко сделал крен в сторону. В середине шестидесятых он увлекся спиритизмом, гипнозом и месмеризмом и начал писать труды в защиту наук, которые люди уважаемые называли не иначе как оккультными. Альма почти слышала, как по ту сторону Ла-Манша Чарлз Дарвин раздосадованно ворчит, ведь имена этих двух людей были неразрывно связаны, а Уоллеса, похоже, занесло совсем в сомнительные и ненаучные дали. То, что он посещал спиритические сеансы и клятвенно заверял, что говорил с усопшими, еще можно было простить, но его публикации в защиту подобного поведения с названиями вроде «Научный аспект сверхъестественного» были совершенно недопустимы.

Однако, узнав о чудаковатых воззрениях Уоллеса и ознакомившись с его пылкой и бесстрашной аргументацией, Альма почему-то полюбила Уоллеса еще сильнее. За прошедшие годы она узнала его (узнала анонимно и на расстоянии, разумеется) как смелого мыслителя, и чем старше становилась, тем больше ценила в нем эту смелость. Ее собственная жизнь становилась все спокойнее, но Уоллес по-прежнему поднимал громкий шум везде, куда ни попадал. В нем не было ничего от аристократической сдержанности Дарвина; озарения, случайные идеи и непроверенные теории сыпались из него как из рога изобилия. И Уоллес никогда подолгу не придерживался одной теории, как бабочка порхая от причуды к причуде.

Самыми невероятными из своих увлечений Уоллес, естественно, напоминал Альме Амброуза, и это заставило ее проникнуться к нему еще большей симпатией. Как и Амброуз, Уоллес был мечтателем. Он хотел верить в чудеса. Спорил, что нет ничего важнее, чем изучение того, что, по всей видимости, противоречило законам природы, — ибо кто мы такие, чтобы утверждать, будто нам понятны эти законы? Все в мире кажется чудесным до того, говорил он, как мы раскроем тайну. Первый человек, увидевший летучую рыбу, рассуждал Уоллес, тоже, должно быть, подумал, что стал свидетелем чуда, а первый человек, впервые описавший летучую рыбу, должно быть, прослыл вруном. Альме нравились его шутливые и упрямые аргументы. Она часто думала, что он бы очень пришелся ко двору в «Белых акрах».

При этом Уоллес не отказался от своих более традиционных научных исследований — ни в коей мере! В 1876 году он опубликовал свой шедевр: «Географическое распространение животных», которому суждено было навек прославиться как наиболее авторитетному труду по зоогеографии, когда-либо написанному человеком. Это была потрясающая книга. Внучатой племяннице Альмы, Мими, пришлось прочитать ее вслух почти целиком — глаза самой Альмы к тому времени совсем уже плохо видели, — и в душе Альма аплодировала Уоллесу за этот блестящий труд, а порой, даже не замечая, делала это вслух.

Тогда Мими отрывалась от чтения и спрашивала:

— Этот Альфред Рассел Уоллес вам очень нравится, да, тетушка?

— Это принц науки! — с улыбкой отвечала Альма.

Однако Уоллес вскоре вновь подпортил свою спасенную гениальной книгой репутацию, все глубже вовлекаясь в политику — он рьяно поддерживал аграрные реформы, женскую эмансипацию и права бедных и обездоленных. Он просто не мог удержаться, чтобы не ввязаться в драку. Друзья и высокопоставленные почитатели пытались устроить Уоллеса на высокие посты в приличных учреждениях, но у него была репутация радикального мыслителя, и мало кто стал бы рисковать, взяв его на службу. Альму беспокоило его финансовое положение. Она чувствовала, что он не слишком разумно умеет распоряжаться деньгами. Уоллес попросту отказывался играть роль английского джентльмена — возможно, потому, что действительно не был никаким английским джентльменом, а был склонным к авантюрам простолюдином, который никогда не думал, прежде чем сказать, и никогда не медлил, прежде чем опубликовать свои работы.

— Давай же, Альфред, — бормотала Альма, услышав о последнем устроенном им блестящем — или возмутительном — скандале. — Покажи им, мой мальчик. Покажи им!

Вслух Дарвин ни разу не сказал о Уоллесе ни одного плохого слова, как и Уоллес о Дарвине, но Альме всегда было интересно, что же эти двое — такие блестящие ученые, но столь противоположные по темпераменту люди — на самом деле думают друг о друге. Ответ на этот вопрос она получила в 1882 году, когда Чарлз Дарвин умер, а Альфред Рассел Уоллес, повинуясь недвусмысленным указаниям великого ученого, нес его гроб на похоронах.

Они любили друг друга, поняла она. Они знали друг друга и поэтому любили.

Эта мысль впервые за несколько десятков лет заставила ее ощутить глубокое одиночество.

Смерть Дарвина встревожила Альму; ей на тот момент было восемьдесят два года, и она чувствовала, что с каждым днем слабеет. Ему же было всего семьдесят три! Она никогда не думала, что переживет его. Чувство тревоги не покидало Альму несколько месяцев после смерти Дарвина. С ним словно умерла частица ее собственной жизни, о которой теперь никому не суждено было узнать. Впрочем, о ней и раньше никто не знал, но связь между ней, Дарвином и Уоллесом, несомненно, существовала — связь, которая так много для нее значила. Вскоре и Альма умрет, и тогда останется лишь одно звено их цепи — молодой Уоллес, которому на тот момент было около шестидесяти лет, следовательно, и он был уже далеко не молод. Если ничего не изменится, Альма умрет, так и не познакомившись с Уоллесом, как никогда не знала Дарвина. Такая судьба показалась ей очень печальной. Она не могла допустить, чтобы это случилось.

Альма задумалась. Она раздумывала почти год. И наконец начала действовать. Попросила Мими помочь ей написать учтивое письмо на фирменном бланке «Хортуса», приглашая Альфреда Рассела Уоллеса выступить с лекциями по теории естественного отбора в ботаническом саду «Хортус» в Амстердаме весной 1883 года. За потраченное и время и беспокойство она пообещала заплатить этому джентльмену гонорар в размере тысячи двухсот фунтов и, естественно, покрыть все его дорожные расходы. Когда дело дошло до гонорара, Мими опешила, но Альма спокойно отвечала:

— Я все оплачу сама, и, кроме того, мистер Уоллес нуждается в деньгах.

Далее в письме сообщалось, что мистера Уоллеса с радостью примут в комфортабельной семейной резиденции ван Девендеров, которая находится совсем рядом с ботаническим садом, в самом живописном районе Амстердама, что очень удобно. В саду работает немало молодых ученых-ботаников, которые будут лишь счастливы показать великому биологу все, чем богаты «Хортус» и город за его стенами. Ботанический сад сочтет за честь принять столь достопочтенного гостя. Письмо Альма подписала так: «С искренним уважением, мисс Альма Уиттакер, куратор мхов».

Ответ из Англии не замедлил последовать, и написала его супруга Уоллеса, Энни (отцом которой, как Альма, к восторгу своему, узнала еще несколько лет тому назад, был великий Уильям Миттен, специалист по фармацевтической химии и первоклассный бриолог). Энни Уоллес писала, что ее супруг с радостью приедет в Амстердам. Он прибудет девятнадцатого марта 1883 года и останется на две недели. Мистер Уоллес был безмерно благодарен за приглашение и счел предложенный гонорар весьма щедрым. В письме содержался намек, что предложение поступило в самое подходящее время, как и оплата.

Каким же он оказался высоким!

Этого Альма никак не ожидала. Альфред Рассел Уоллес был таким же долговязым, как Амброуз. Ему и лет было примерно столько же, сколько было бы Амброузу, если бы тот не умер, — шестьдесят; при этом он находился в отменном здравии, разве что немного сутулился. (А как иначе мог выглядеть человек, который провел много лет, склонившись над микроскопом?) У него были седые волосы и большая борода, и Альме пришлось бороться с желанием протянуть руку и коснуться его лица кончиками пальцев, чтобы точно понять, как он выглядит. Она уже плохо видела, и ей хотелось лучше узнать его черты. Но, разумеется, это было бы неприлично, поэтому Альма сдержалась. Но в то же время, увидев его, почувствовала, что приветствует самого лучшего своего друга на всем свете.

В начале его визита, однако, разразилась сущая суматоха, и Альма затерялась в толпе. Она была женщиной отнюдь не миниатюрной, спору нет, но уже пожилой, а во время больших сборищ пожилых женщин, как правило, оттесняют в сторону, даже если эти пожилые женщины самолично оплатили предстоящее мероприятие. Людей, желавших познакомиться с великим биологом-эволюционистом, нашлось немало, и внучатые племянницы и племянники Альмы, и все восторженные молодые ученые отняли у него много времени, осадив его, как женихи, добивающиеся расположения невесты. А Уоллес был так учтив и приветлив, особенно с молодыми. Он разрешил им всем продемонстрировать свои собственные проекты и спросить у него совета. Разумеется, они захотели провести его по Амстердаму, и, таким образом, несколько дней ушло на глупые туристические забавы.

Потом были речь в пальмовой оранжерее, нудные вопросы журналистов и сановников и непременный долгий и скучный парадный ужин. Выступал Уоллес замечательно — как на лекции, так и во время ужина. Ему удалось избежать споров и одновременно ответить на скучные и невежественные вопросы о естественном отборе с ангельским терпением. Должно быть, жена его натаскала, подумала Альма. Молодец, Энни.

Альма все это время ждала. Ждать ей было не привыкать.

Со временем ощущение новизны прошло, и восторженные толпы поредели. Молодое поколение отвлеклось на другие забавы, и Альме удалось провести в обществе своего гостя несколько дней подряд. Несомненно, она знала его лучше других — и знала, что он не захочет до бесконечности говорить о теории естественного отбора. Вместо этого она увлекла его разговорами на темы, которые, как было ей известно, были ближе его сердцу — мимикрия бабочек, виды жуков, чтение мыслей на расстоянии, вегетарианство, порочное влияние на людей наследуемого богатства, его планы по упразднению биржи и прекращению всех войн, выступления в защиту самоуправления индейцев и ирландцев, утверждение, что так называемое дикое общество занимает более высокую эволюционную ступень, чем так называемое цивилизованное общество, призыв к британским властям упасть на колени и молить у мира прощения за зверства Британской империи, мечта построить модель Земли диаметром четыреста футов, которую можно было бы облетать на гигантском воздушном шаре в образовательных целях… и так далее и тому подобное.

Другими словами, в обществе Альмы Уоллес раскрепостился, а она с ним отдыхала душой. Он стал прекрасным собеседником, когда полностью забыл о стеснении — впрочем, именно таким Альма всегда себе его и представляла, — и пришел в полный восторг, узнав, что она прочла все когда-либо написанные им работы и готова обсуждать его многочисленные увлечения, какими бы безумными те ни казались остальным.

Альме давно уже не было так хорошо. Как всякий добродушный и открытый человек, Уоллес расспрашивал и о ее жизни, а не только говорил о себе. Альма рассказала ему о своем детстве в «Белых акрах» и о том, как пятилетней девочкой собирала образцы растений; о том, как каталась на пони, чью шелковистую гриву заплетали в косички; о своих эксцентричных родителях и их привычке за ужином устраивать интеллектуальные дебаты; об отцовских русалках и капитане Куке; о великолепной библиотеке в ее поместье и почти смехотворно устаревшем классическом образовании, которое она получила; о том, как годами она изучала колонии мхов в Филадельфии; о своей сестре, аболиционистке с храбрым сердцем, и о своих приключениях на Таити. Что удивительно, она рассказала ему даже о своем замечательном муже, который рисовал орхидеи лучше любого из когда-либо живших на Земле людей и умер в Южных морях, хотя до этого ни с кем не говорила об Амброузе уже несколько десятков лет.

— Что за жизнь вы прожили! — воскликнул Уоллес.

Когда он произнес эти слова, Альма отвела взгляд. Уоллес был первым человеком, сказавшим ей такое. Ее переполняло не только смущение, но и желание коснуться его лица и ощупать его черты — так же, как в последнее время она ощупывала мох, запоминая пальцами все то, чем не могла уже любоваться глазами.

Альма не планировала, когда или что именно ему расскажет. Она даже не планировала рассказывать ему вообще. В последние несколько дней его визита она пришла к мысли, что, пожалуй, ничего ему и не расскажет. Ведь ей достаточно было уже того, что она познакомилась с этим человеком и перешагнула пропасть, разделявшую их все эти годы.

Но потом, в последний свой вечер в Амстердаме, Уоллес попросил Альму лично показать ему пещеру мхов, и она отвела его туда. Они шли по саду, подстраиваясь под ее невыносимо медленный шаг, но он был терпелив.

— Прошу прощения за свою медлительность, — проговорила Альма. — Вот раньше я могла идти без устали. Отец называл меня крепкой маленькой лошадкой, но сейчас стоит пройти десять шагов, и я уже устала.

— Тогда через каждые десять шагов будем отдыхать. — И Уоллес взял старую даму под руку, помогая ей идти.

Был вечер четверга, моросил дождь, и в саду почти никого не было. Пещера мхов никогда не привлекала много туристов (даже по выходным), и Альма с Уоллесом очутились там одни. Она водила его между валунами, показывая мхи со всех континентов, и рассказывала, как собрала их вместе в одном павильоне. Он же дивился, как подивился бы каждый, кто любил мир.

— Мой тесть пришел бы в восторг, увидев это, — сказал Уоллес.

— Я знаю, — отвечала Альма. — Всегда мечтала пригласить сюда мистера Миттена.

— Ну а я… — Уоллес сел на скамейку в центре павильона, — приходил бы сюда каждый день, если б мог.

— Я прихожу сюда каждый день. — Альма села с ним рядом. — По крайней мере, когда не уезжаю из страны. Я приходила сюда каждый день в течение почти тридцати пяти лет. И часто ползала тут на коленках с щипчиками в руках.

— Какое великолепное наследие вы создали, — проговорил Уоллес.

— Это щедрая похвала из уст того, кто сам создал великое наследие, мистер Уоллес.

— Да что уж там, — ответил он и отмахнулся.

Некоторое время они сидели в полном молчании. Альма вспомнила, как в первый раз осталась наедине с Завтра Утром на Таити. Вспомнила, как сказала ему тогда: «Думаю, что наши судьбы связаны гораздо теснее, чем кажется на первый взгляд». Теперь ей хотелось сказать то же самое Альфреду Расселу Уоллесу, но она не знала, насколько это будет правильно. Ей не хотелось, чтобы он решил, будто она бахвалится своей теорией эволюции. Или — еще хуже — лжет. Или — хуже всего — пытается оспорить его наследие или наследие Дарвина. Пожалуй, лучше ей было промолчать.

Но вдруг он сам заговорил:

— Мисс Уиттакер, должен сказать, что эти последние дни в вашем обществе доставили мне огромное удовольствие.

— Благодарю вас, — ответила Альма. — А я в восторге от вашего общества. Вы даже не представляете.

— Вы так добры, что выслушали мои идеи обо всем и обо всех, — продолжал Уоллес. — Немного найдется людей таких, как вы. В жизни я не раз сталкивался с тем, что когда говорил о биологии — меня сравнивали с Ньютоном. Но когда заговаривал о мире духов, меня называли слабоумным, инфантильным дураком. Странно, не правда ли?

— Не слушайте их, — сказала Альма и покровительственно похлопала собеседника по руке. — Мне никогда не нравилось, когда другие вас оскорбляли.

Уоллес некоторое время молчал, а потом тихо спросил:

— Могу я спросить вас кое о чем, мисс Уиттакер?

Она кивнула.

— Могу я спросить, как вышло, что вы так много обо мне знаете? Не хочу, чтобы вы решили, будто меня это оскорбляет — напротив, это мне льстит, но я просто не пойму… Видите ли, ваша специальность — бриология, а я в этом несведущ. Вы явно не увлекаетесь спиритизмом или месмеризмом. Но вы так близко знакомы со всеми моими работами во всех возможных областях, а также с тем, что говорили обо мне критики. Вы даже знаете, кто отец моей жены. Откуда? Я не могу понять…

Уоллес не договорил, видимо опасаясь показаться невежливым. И Альме не хотелось, чтобы он решил, будто нагрубил пожилой даме. Но ей также не хотелось, чтобы он решил, будто она свихнувшаяся старуха, имеющая на него какие-то неподобающие виды. Поэтому что ей оставалось делать?

Она рассказала ему все.

Когда Альма наконец договорила, он долгое время молчал, а потом произнес:

— Ваш трактат все еще у вас?

— Разумеется, он в моем кабинете.

— Могу я его прочесть?

Медленно, не говоря больше ни слова, они вышли через задние ворота «Хортуса» и направились к кабинету Альмы. Она отперла дверь, тяжело дыша, поднялась по лестнице и пригласила мистера Уоллеса войти и расположиться за столом. Из-под дивана в углу достала маленький пыльный кожаный портфель, который выглядел таким потертым, будто несколько раз обогнул земной шар — впрочем, так оно и было. Альма открыла его. В портфеле лежала всего одна вещь — сорокастраничный документ, написанный от руки и бережно завернутый в фланель, как спеленутое дитя.

Альма отнесла его Уоллесу и устроилась на диване, пока он читал. Это отняло время. Должно быть, она задремала, что часто случалось с ней в последнее время, причем в самый неподходящий момент, потому что проснулась уже некоторое время спустя, вздрогнув от звука его голоса.

— И когда, вы говорите, вы это написали, мисс Уиттакер?

Она протерла глаза.

— Дата стоит на обороте, — проговорила она. — Впоследствии я кое-что туда добавляла, идеи и прочее, и эти более новые документы хранятся где-то здесь, в кабинете. Но то, что вы держите в руках, оригинал, написанный в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году.

Уоллес обдумал услышанное.

— Значит, Дарвин все же был первым, — промолвил он наконец.

— О да, безусловно, — согласилась Альма. — Разумеется. Мистер Дарвин, насколько мне известно, был первым, и его труд самый исчерпывающий из всех. В этом я никогда не сомневалась. Поймите, мистер Уоллес, я вовсе не претендую…

— Но вам идея пришла раньше, чем мне, — заметил Уоллес. — Дарвин опередил нас обоих, это так, но вы догадались четырьмя годами раньше меня.

— Что ж… — замялась Альма, — я вовсе не это хотела сказать.

— Но мисс Уиттакер, — промолвил Уоллес, и голос его заискрился волнением, — это же значит, что нас было трое!

На секунду Альма не смогла даже дышать.

На мгновение она перенеслась домой, в «Белые акры», в ясный солнечный день в 1819 году — в тот самый день, когда они с Пруденс впервые встретили Ретту Сноу. Они были так молоды, и небо было голубым, а жизнь пока еще не причинила никому из них ужасной боли. Ретта тогда сказала, взглянув на Альму своими сияющими, живыми глазами: «Так значит, теперь нас трое! Какая удача!»

Какую песенку Ретта тогда про них сочинила?

Когда она сразу не ответила, Уоллес подошел и сел с ней рядом.

— Мисс Уиттакер, — почти шепотом проговорил он. — Вы понимаете? Нас было трое!

— Да, мистер Уоллес. Кажется, это так.

— Какое невероятное совпадение.

— Мне тоже так всегда казалось.

Уоллес некоторое время смотрел в одну точку, не в силах вымолвить ни слова.

Наконец он спросил:

— Кому еще об этом известно? Кто может за вас поручиться?

— Только мой дядя Дис.

— И где же ваш дядя Дис?

— Он умер, знаете ли, — сказала Альма и невольно рассмеялась. Дис бы хотел, чтобы она ответила именно так. О, как же ей не хватало этого крепкого старого голландца! Как бы ему понравился этот момент!

— Почему вы так и не опубликовали свою работу? — спросил Уоллес.

— Потому что она была недостаточно хороша.

— Чепуха! В ней есть все. Вся теория как на ладони. И безусловно, она лучше проработана, чем то абсурдное письмо, которое я в лихорадке написал Дарвину в пятьдесят восьмом. Нам стоит опубликовать ее сейчас.

— Нет. — Альма была непреклонна. — Публиковать ее нет нужды. Честно, мне самой это не нужно. Мне достаточно того, что вы только что сказали, — что нас было трое. Мне этого достаточно. Вы только что осчастливили старуху.

— Но мы могли бы опубликовать работу вместе, — упорствовал Уоллес. — Я бы представил ее от вашего имени…

Альма накрыла его руку своей ладонью.

— Нет, — твердо проговорила она. — Прошу, поверьте мне. В этом нет необходимости.

Некоторое время они сидели в молчании.

— Могу я тогда хотя бы спросить, почему вы решили не публиковать работу в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году? — промолвил наконец Уоллес, нарушив тишину.

— Я не опубликовала ее, потому что мне казалось, что в теории кое-чего не хватает. И знаете, мистер Уоллес, я до сих пор считаю, что в ней кое-чего не хватает.

— И чего же именно?

— Убедительного обоснования человеческого альтруизма и самопожертвования, — сказала старая женщина.

Альма не знала, стоит ли пускаться в более пространные рассуждения. Сомневалась, хватит ли у нее энергии, чтобы снова окунуться в анализ этой огромной проблемы и всех ее аспектов — чтобы поведать ему о своей сестре Пруденс и сиротках; о женщинах, спасающих младенцев из каналов, и мужчинах, бросающихся в огонь, чтобы спасти жизнь незнакомым людям; о голодающих узниках, которые делились последними крохами пищи с другими голодающими узниками, и о миссионерах, которые прощали распутников, и о медсестрах, заботившихся об умалишенных, и о людях, любивших собак, которых никто больше не любил, и обо всем, что лежало за пределами понимания.

Но оказалось, вдаваться в подробности не было нужды. Уоллес, кажется, понял ее сразу.

— У меня были такие же сомнения, — призналсся он.

— Я знаю, что они были у вас, — кивнула Альма, — но мне всегда было интересно — были ли они у Дарвина?

— Не думаю, — сказал Уоллес. Но потом замолчал, обдумывая свой ответ. — Хотя не стоит говорить с такой уверенностью. Это неуважительно по отношению к нему, и ему бы не понравилось, что я высказываюсь от его имени. Он был так осторожен, знаете, и никогда не делал никаких предположений, прежде чем не был в них полностью уверен. И этим он от меня отличался.

— Отличался от вас, — проговорила Альма, — но не от меня.

— Но не от вас, нет.

— Вам нравился Дарвин? — спросила Альма. — Мне всегда было любопытно.

— О да, — отвечал Уоллес. — Очень. Он был лучшим из людей. Думаю даже, что он был самым великим человеком нашей эпохи, а может, даже и многих эпох. Немногие могли бы с ним сравниться. Кого можно поставить в один ряд с ним? Есть Аристотель. Есть Коперник. Есть Галилей. Есть Ньютон. И есть Дарвин.

— Значит, вы никогда не были на него в обиде? — спросила Альма.

— Боже, конечно же нет, мисс Уиттакер. Это всегда была его теория. Лишь у него одного хватило бы духовной мощи, чтобы ее создать. Он был Вергилием нашего поколения, показавшим нам рай, ад и чистилище. Он был нашим Божественным проводником.

— Мне тоже всегда так казалось, — проговорила Альма.

— Вот что я вам скажу, мисс Уиттакер. Меня ничуть не расстроило то, что вы раньше меня додумались до теории естественного отбора, но меня крайне опечалило бы, если бы вы додумались до нее раньше Дарвина. Ведь я так им восхищаюсь. Мне бы не хотелось, чтобы он лишился своего пьедестала.

— Я не собираюсь свергать его с пьедестала, молодой человек, — мягко заметила Альма. — Вы зря волнуетесь.

Уоллес рассмеялся:

— Мне очень по душе, мисс Уиттакер, что вы меня зовете молодым человеком. Для юноши, разменявшего седьмой десяток, это лучший комплимент.

— Из уст женщины, разменявшей девятый десяток, это не комплимент, а правда.

Он действительно казался ей совсем юным. Любопытно, ведь лучшие годы своей жизни она провела в компании стариков. Все эти будоражащие интеллект ужины ее детства, когда она сидела за столом в компании бесконечно сменявших друг друга великих умов. Годы в «Белых акрах», проведенные с отцом за долгими полночными разговорами о ботанике. Время на Таити в компании доброго, благородного преподобного Фрэнсиса Уэллса. Пять счастливых лет в Амстердаме с дядей Дисом, прежде чем он умер. Но сейчас она сама была такой старой, что стариков больше не осталось! Сейчас она сидела в компании согбенного седобородого Уоллеса, который для нее был не более чем шестидесятилетним ребенком, и рядом с ним сама казалась древней черепахой.

— Знаете, что я думаю, мисс Уиттакер? По поводу вашего вопроса о происхождении людского сострадания и самопожертвования? Мне кажется, эволюция объясняет почти все, что нас окружает, и я, безусловно, верю, что она объясняет абсолютно все, происходящее в природном мире. Но не думаю, что наше уникальное человеческое сознание может быть объяснено одной лишь эволюцией. Видите ли, в интеллекте и эмоциях, наделенных столь острой чувствительностью, нет никакой эволюционной необходимости. Нет практической необходимости иметь такой ум, как у нас. Нам не нужен ум, способный играть в шахматы, мисс Уиттакер. Не нужен ум, способный придумывать религии и спорить о нашем же происхождении. Не нужен ум, вынуждающий нас рыдать, слушая оперу. Не нужна нам и опера, раз уж на то пошло, или наука, или искусство. Нам не нужны этика, мораль, достоинство, самопожертвование. Не нужны привязанность и любовь — уж точно не в той степени, в которой мы их испытываем. Наши эмоции скорее обременяют нас, ведь именно из-за них мы испытываем такие невероятные муки. Нам не нужно быть философами. Все это не продиктовано эволюционной необходимостью. Поэтому я и не верю в то, что этот ум появился у нас в результате естественного отбора, хотя верю, что наше тело и большинство наших способностей произошли именно таким путем. А знаете, откуда, по моему мнению, у нас этот удивительный ум?

— Знаю, мистер Уоллес, — тихо проговорила Альма, — ведь я читала все ваши работы.

— Я скажу вам, откуда у нас этот удивительный ум и душа, мисс Уиттакер, — продолжал он, будто ее и не слышал. — Они есть у нас, потому что во Вселенной существует высшее сознание, которое желает вступить с нами в контакт. Это высшее сознание желает быть познанным. Оно взывает к нам. Оно притягивает нас все ближе к себе и одаривает нас удивительным умом, чтобы мы попытались его познать. Оно хочет, чтобы мы его отыскали. Больше всего оно хочет слияния с нами.

— Я знаю, во что вы верите, — повторила Альма, снова похлопывая его по руке, — и мне кажется, что это очень красивая идея, мистер Уоллес.

— Но считаете ли вы, что я прав?

— Не могу ответить, — проговорила Альма, — но ваша теория красива. И по сравнению с другими теориями она является наиболее убедительным ответом на мой вопрос. Но все же вы пытаетесь разрешить загадку другой загадкой, и я бы не назвала это наукой, хотя это можно назвать поэзией. К сожалению, как и ваш друг мистер Дарвин, я по-прежнему жажду услышать более определенный ответ. Увы, такова моя природа. Однако мистер Лайель с вами бы согласился. Он утверждал, что лишь Божественная сущность могла бы создать человеческий ум. И моему мужу, несомненно, ваша идея бы понравилась. Амброуз верил в такие вещи. И жаждал слияния, о котором вы говорите, — слияния с высшим сознанием. Он умер в поисках этого слияния.

Они снова замолчали.

Через некоторое время Альма улыбнулась:

— Мне всегда было интересно, что мистер Дарвин думал об этой вашей идее — о том, что наш ум не подчиняется законам эволюции, а Вселенной управляет высший разум.

Уоллес тоже улыбнулся (Альма поняла, что он улыбается):

— Ему эта идея не нравилась.

— Так я и думала!

— О нет, ему она совсем не нравилась, мисс Уиттакер. Он приходил в ужас каждый раз, когда я об этом заговаривал. «Проклятие, Уоллес, — говорил он, — поверить не могу, что ты снова приплел сюда Бога!»

— А вы что отвечали?

— Пытался объяснить, что ни разу не произнес слово «Бог». Это он каждый раз произносил это слово. Я говорил лишь о высшем разуме, существующем во Вселенной, и о том, что разум этот жаждет слиться с нами. Я верю в мир духов, мисс Уиттакер, но никогда не стал бы упоминать о Боге в научной дискуссии. Ведь, как-никак, я убежденный атеист.

— Разумеется, мой дорогой, — проговорила Альма и снова похлопала его по руке. Ей нравилось его касаться, нравилась каждая минута этого разговора. Альма была так рада, что он приехал к ней. Она испытывала к нему такую нежность.

— Вы думаете, я наивен, — сказал Уоллес.

— Я думаю, вы удивительный, — поправила его Альма. — Я думаю, вы самый удивительный человек из всех, кого я встречала… и кто до сих пор жив. Вы заставили меня порадоваться тому, что я сама до сих пор жива и потому сумела познакомиться с человеком вроде вас.

— Что ж, вы не одна в этом мире, мисс Уиттакер, даже если пережили всех. Я верю, что нас окружает толпа невидимых друзей и возлюбленных, которые отошли в мир иной, однако их любовь живет и продолжает влиять на наши жизни, и они никогда нас не покинут.

— Чудесно! — Альма снова похлопала Уоллеса по руке.

— Вы когда-нибудь участвовали в спиритическом сеансе, мисс Уиттакер? Я мог бы отвести вас. Вы могли бы поговорить с вашим мужем через границу между мирами.

Альма обдумала его предложение. Она вспомнила ту ночь в переплетной, когда они с Амброузом общались через ладони рук: ее единственное столкновение с непостижимым и мистическим. Она до сих пор не знала, что это было. И не могла с полной уверенностью сказать, что ей, охваченной любовью и желанием, это не почудилось. В то же время иногда она задавалась мыслью, а не был ли Амброуз на самом деле магическим существом, возможно претерпевшем единственную в своем роде эволюционную мутацию и появившемся на свет при неудачных обстоятельствах или в неудачный момент в истории. Возможно, где-то в мире было еще существо, подобное ему. Или он был неудавшимся экспериментом. Кем бы он ни был, для него это плохо кончилось.

— Знаете, мистер Уоллес, — отвечала Альма, — очень любезно с вашей стороны пригласить меня, но, пожалуй, я откажусь. У меня есть небольшой опыт телепатического общения, и мне доподлинно известно, что, если двое людей услышали друг друга через границу между мирами, это еще не значит, что они друг друга поняли.

Он рассмеялся:

— Что ж, если когда-нибудь передумаете, пришлите мне весточку.

— Скорее всего, мистер Уоллес, это вы пришлете мне весточку во время ваших спиритических сеансов, когда я умру! Долго вам ждать не придется, ведь совсем скоро я уйду.

— Вы никогда не уйдете. Душа лишь обитает в теле, мисс Уиттакер. Со смертью эта двойственность заканчивается.

— Благодарю вас, мистер Уоллес. Вы говорите приятные вещи. Но вам не надо меня успокаивать. Я слишком стара, чтобы страшиться великих перемен, которые несет нам жизнь.

— Знаете, мисс Уиттакер, вот я здесь вещаю о своих теориях, но ни разу не спросил вас, мудрую женщину, во что верите вы.

— То, во что верю я, совсем не так увлекательно.

— Тем не менее мне бы хотелось услышать.

Альма вздохнула. Вопрос так вопрос. А во что она верила?

— Я верю, что век наш короток, — промолвила она. Задумалась, а потом добавила: — Я верю, что мы наполовину слепы и на каждом шагу ошибаемся. Я верю, что мы понимаем очень мало, и если даже нам кажется, что мы что-то понимаем, в большинстве случаев это не так. Я верю, что смерть нельзя победить — это так очевидно! — но если повезет, можно прожить достаточно долго. А если есть и везение, и упрямство, то жизнь порой может оказаться даже приятной.

— А верите ли вы в потусторонний мир? — спросил Уоллес.

Альма снова похлопала его по руке:

— Ах, мистер Уоллес, мне бы очень не хотелось говорить о том, что может вас расстроить.

Он снова рассмеялся:

— Я не так чувствителен, как кажется, мисс Уиттакер. Можете сказать, во что вы верите.

— Что ж, если вам действительно хочется знать… Я верю, что большинство людей довольно уязвимы. Мне кажется, мнение людей о себе потерпело сокрушительный удар, когда Галилей объявил, что мы не являемся центром Вселенной, и таким же ударом было заявление Дарвина, что Бог не создал нас в один момент, как по волшебству. Я верю, что такие вещи большинству людей очень трудно воспринять. Это заставляет их чувствовать себя незначительными. С учетом всего вышесказанного мне любопытно, мистер Уоллес, не является ли ваша потребность верить в мир духов всего лишь симптомом неуемного человеческого стремления ощутить свою… значимость? Простите, я не хотела обидеть вас. Человек, которого я любила больше всего на свете, тоже обладал этой потребностью, он тоже стремился соединиться с некой таинственной Божественной силой, выйти за пределы своего тела и этого мира и стать значимым в другом, лучшем мире. И этот человек был очень одинок, мистер Уоллес. Прекрасен, но одинок. Не знаю, одиноки ли вы, но все это заставляет меня задуматься.

Он не ответил. А через некоторое время произнес:

— А у вас неужели нет такой потребности, мисс Уиттакер? Чувствовать свою значимость?

— Я вам кое в чем признаюсь, мистер Уоллес. Я считаю себя самой счастливой женщиной на Земле. Да, мое сердце было разбито, и большинство моих желаний не сбылось. Я не раз разочаровывала себя своим же поведением и испытывала разочарование в людях. Я пережила почти всех, кого любила. Из живых у меня осталась лишь сестра, но я не видела ее сорок лет — и большую часть жизни мы с ней были совсем не близки. Моя карьера была отнюдь не блестящей. В жизни мне пришла в голову одна лишь оригинальная идея, и она оказалась важной, и благодаря ей у меня был бы шанс добиться известности, но я медлила и не предавала ее огласке — и в итоге упустила свой шанс. У меня нет мужа. Нет наследников. Когда-то у меня было состояние, но я его отдала. Зрение меня покидает, мне стало тяжело дышать. Сомневаюсь, что доживу до следующей весны. Мне предстоит умереть через океан от того места, где я появилась на свет, и меня похоронят здесь, вдали от могил родителей. Вы, наверное, уже спрашиваете себя — и почему эта ужасно невезучая женщина считает себя счастливой?

Уоллес не ответил. Он был слишком добр, чтобы ответить на этот вопрос.

— Не бойтесь, мистер Уоллес, я не лукавлю. Я действительно считаю, что мне в жизни повезло. Мне повезло, потому что я смогла посвятить жизнь изучению мира. По этой причине я никогда не ощущала себя незначительной. В жизни много непонятного, это так, и нередко жизнь становится испытанием, но если есть возможность найти в ней непреложные факты, никогда нельзя ее упускать, ведь факты — самое ценное, что у нас есть. — Уоллес по-прежнему не ответил, и Альма продолжала: — Видите ли, я никогда не испытывала необходимости придумывать иной мир помимо нашего, потому что наш мир всегда казался мне огромным и прекрасным. Меня всегда удивляло, почему другим он не кажется достаточно огромным и прекрасным, зачем им выдумывать эти новые чудесные миры, зачем хотеть жить где-то еще, кроме этой Земли… но это уже не мое дело. Все мы разные — видимо, суть в этом. Мне всегда хотелось лишь одного — познать этот мир. Теперь, когда мой конец близок, я могу с уверенностью сказать, что знаю о нем намного больше, чем знала, когда пришла в него. Мало того, мой маленький кусочек знаний добавился к другим кусочкам, накопившимся за историю человечества, — к этой великой библиотеке. И это не такое уж незначительное достижение, сэр. Любой, кто может сказать о себе такое, прожил счастливую жизнь.

На этот раз Уоллес похлопал ее по руке:

— Очень хорошо сказано, мисс Уиттакер.

— Так и есть, мистер Уоллес.

После этого, казалось, разговор подошел к концу. Они устали и погрузились в свои мысли. Альма вернула рукопись в портфель Амброуза, задвинула его под диван и заперла дверь кабинета. Ей никогда больше не суждено было никому ее показать. Уоллес помог ей спуститься по лестнице. На улице было темно и туманно. Они медленно вернулись в резиденцию ван Девендеров, находившуюся всего через два дома. Альма впустила Уоллеса, и в коридоре они пожелали друг другу спокойной ночи. На следующее утро Уоллес уезжал, и больше им не суждено было увидеться.

— Я так рада, что вы приехали, — сказала Альма.

— Я так рад, что вы позвали меня! — воскликнул Уоллес.

Альма протянула руку и коснулась его лица. Уоллес ей позволил это. Она ощупала его мягкие черты. У него было доброе лицо — она это чувствовала.

После этого Уоллес поднялся в свою комнату, а Альма ненадолго задержалась в прихожей. Ей не хотелось ложиться спать. Услышав, что дверь за гостем закрылась, старая женщина взяла трость и шаль и вышла на улицу. Было темно, но для Альмы это уже не имело значения — она почти ничего не видела даже при дневном свете, а свой квартал знала хорошо. Она отыскала черный ход в «Хортус» — ворота, которыми ван Девендеры пользовались уже триста лет, — и вошла в сад.

Альма хотела вернуться в пещеру мхов и провести там немного времени в размышлениях, но вскоре ей стало тяжело дышать, и она отдохнула, прислонившись к ближайшему дереву. Боже, как же она была стара! И как быстро все прошло! Она была благодарна дереву, что оказалось рядом. Благодарна этому саду, его окутанной мраком красоте. Благодарна, что ей выдалось спокойное мгновение, чтобы передохнуть. Ей вспомнились слова сумасшедшей бедняжки Ретты Сноу: «Хвала небесам, что у нас есть земля! Иначе где бы мы сидели?» У Альмы кружилась голова. Ну и ночь!

Нас было трое — так он сказал.

Верно, их было трое, а теперь осталось двое. И скоро останется он один. А потом и его тоже не станет. Но он хотя бы узнал о ней. Альма прижалась к дереву лицом и поразилась, как быстро все произошло и как удивительно все совпало.

Однако в немом изумлении нельзя пребывать вечно, и вскоре мысли Альмы переключились на дерево, к которому она прислонилась, и старая женщина стала думать, что же это за дерево. Она знала все деревья в «Хортусе», но не помнила, куда забрела, вот и забыла. Она понюхала дерево. Его запах был ей знаком. Погладила кору и поняла — ну конечно же это был североамериканский орешник, единственный во всем Амстердаме. Juglandaceae. Семейство ореховых. Этот образец привезли из Америки более ста лет назад — скорее всего, из Западной Пенсильвании. Пересаживать этот вид трудно из-за длинного стержневого корня. Должно быть, его привезли крошечным саженцем. Орешник рос в поймах. Любил суглинок и илистые почвы, был другом перепелов и лис, не боялся замерзания, но боялся гнили. Он был старым. Как и она.

Со всех сторон стекались нити доказательств, соединяясь в одной точке и подводя Альму к последнему, сокрушительному выводу: скоро, очень скоро настанет ее час. Она знала, что это так. Может, не сегодня, но следующей ночью. Она не боялась смерти — теоретически. Скорее она испытывала уважение и преклонение перед Гением Смерти, повлиявшим на этот мир больше, чем любая другая сила. Но при этом ей не хотелось умирать именно сейчас. Ей по-прежнему хотелось узнать, что же случится дальше, — теперь даже сильнее, чем когда-либо. Она решила бороться до конца. Для этого ей нужно было как можно дольше сопротивляться погружению в небытие. Она ухватилась за большое дерево, словно то было лошадью. Крепко прижалась к его безмолвному стволу.

— Мы с тобой так далеко от дома, — прошептала Альма.

В темном саду тихой ночью дерево не ответило.

Но оно поддержало ее еще немного.