Задолго до появления человека эту землю покрывал бескрайний лес. В те далекие времена захотел Великий Дух Ованийо совершить путешествие по свету, чтобы посмотреть на свое творение. Но прежде послал он белую птицу, ту самую, которая окропляет землю каплями дождей из небесных источников. Всюду в лесу, куда падали капли, точно прожилки кленового листка появлялись ручьи и реки.

Странствуя по свету, Великий Дух миновал те земли, где не было воды и не шумел лес; он шел по земле индейцев, потому что на их земле с незапамятных времен деревья росли так густо, как травы прерий.

И неисчислимая вереница зим и лет прошла с тех пор над этим лесом. И те немногие индейцы, что населяли лес, не тревожили его. И животные принадлежали ему, как листья принадлежат деревьям.

Но вот пришли бледнолицые люди и железными топорами прорубили окна в зеленом покрове леса, вначале крохотные, едва приметные, но ширились вырубки, как осенний пожар прерий — и лес отступал. А белые шли по пятам его, и деревья отходили все дальше и дальше до первых отрогов гор; но и здесь не нашел лес покоя, потому что белые поселенцы шли за ним и по долине Юниаты между Аллеганами и горами Уиллса.

Вначале уходили индейцы, потом животные, последними оставались деревья.

Однако наша история начинается в те времена, когда деревья еще не исчезли из этого края; начинается она в 1755 году. Это было за год до начала семилетней войны между белыми завоевателями Северной Америки.

Проснулся Георг от бешеного лая. Еще сонный, он вскочил и стал всматриваться в полутьму комнаты. Из очага сквозь догорающую, уже обвалившуюся поленницу пробивался слабый свет и рисовал перед столом на полу желтоватое дрожащее пятно. Там что-то шевелилось. У мальчика мгновенно пропал сон. Да это же Шнапп, шпиц! Пес стоял ощетинившись и лаял на дверь, словно к хижине подкрадывался кто-то чужой.

Но вот лай смолк. И Георг услышал, как на постели у стены зашуршала солома. Вспыхнул огонек — и стало светлее. Это мать Георга зажгла свечу и, укрепив ее в половине пустой тыквы, поставила на каменный очаг. Мальчик потянулся за своей одеждой и хотел было заговорить с матерью, но не успел: весь дом вздрогнул от громового удара в дверь. Казалось, что от грохота развалятся бревенчатые стены.

Со страху мальчик бросился в постель. Он услышал, как рядом с ним заплакал маленький Питер, и это привело его в чувство. Ведь со взлома двери началось нападение на дома Фолькеса и Шнайдерса! Он быстро укрыл своего братишку соломой.

— Тише, тюле, индейцы!

Он увидел, как малыш с широко открытыми от ужаса глазенками плотно сжал свой ротик.

— Георг, где у отца пистолет? — раздался голос матери.

«На камине», — хотел крикнуть он, но у него перехватило горло, потому что еще и еще раз бревенчатые стены потрясли удары…

Мальчик бросился к камину, схватил оружие, подал его матери и был очень удивлен, как спокойно она проверяла кремневый пистолет. Он пошел со свечой за матерью к передней стене хижины.

— Останься со светом здесь, — сказала ему мать, прежде чем уйти в соседнее помещение. К жилой комнате примыкал хлев, и оттуда через окно можно было держать под обстрелом дверь, ведущую в дом.

Георг послушно остановился. Его руки, державшие свечу в подсвечнике из тыквы, сильно дрожали. Между страшными ударами топора, все чаще и чаще сыпавшимися в дверь, слышались крики сестренок:

— Мама! Мама!

«Когда же мама, наконец, выстрелит?»

Громкий выстрел заглушил удары. В ушах мальчика он прозвучал как грохот водопада. Ошеломленный Георг бросился к матери, едва она вернулась в комнату. Мать пыталась загородить дверь столом. Георг понял ее. Он, ухватившись за крышку, толкал и поднимал тяжелый грубый стол, и наконец им удалось опрокинуть его. На ножки стола, приставленного к двери, полетели еще две скамейки.

Только после этого мать снова взяла пистолет, отмерила порох, плотно забила пулю и взвела курок. Она остановилась с оружием в руках у очага, не спуская глаз с двери. На стене и потолке появились длинные, чудовищные тени притаившихся людей! В хижине наступила гнетущая тишина. Притихли дети, но и снаружи не раздавалось ни единого звука. И эта жуткая тишина вселяла смертельный страх. Она была мучительнее грохота за дверью хижины. Пламя свечи еле теплилось в спертом теплом воздухе. Минуты казались бесконечными.

Резкий и короткий удар по крыше заставил всех вздрогнуть. И никто не успел сказать и слова, как раздался второй удар.

— Быстрее на чердак! Посмотри, что случилось!

Георг побежал к лестнице и с кошачьим проворством взобрался по ней. Под крышей было невыносимо жарко и темно. Ничего не было видно. Мальчик согнувшись, ощупью обошел низкий чердак. Кое-где в щели пробивался свет. Что-то тихо потрескивало. Ужас охватил Георга. Не замечая стропил, он, едва не ударившись о них головой, бросился к лестнице и пронзительно закричал:

— Зажигательные стрелы! Крыша горит!

Мать поспешила к лазу в потолке и подала Георгу небольшой топор.

— Сбивай щепу! Я подам ведро с водой.

Георг бросился с топором туда, где горела щепа, и изо всех сил стал колотить по кровле. К счастью, щепа из орешника была тонка и едва прикреплена к обрешетке. Она слетала легко, как листки бумаги. Георг попадал удачно. Только несколько горящих дранок оставалось на краю крыши. Мальчик плеснул на них водой, и они потухли.

— Огонь погашен! — сказал он матери, стоящей со вторым ведром воды на середине лестницы.

— Посмотри, не видно ли там чего? Только будь осторожнее!

Георг вглядывался через пробитое им отверстие в светлые сумерки июньской ночи. Легкий ветерок доносил шепот стеблей маисового поля. По другую сторону участка стоял лес, безмолвный и угрожающий. Мальчик окинул взглядом всю окрестность. Ничего подозрительного. «Неужели индейцы ушли?»

Скоро должно было наступить утро. С востока над вершинами деревьев уже золотилось небо.

Но вот пришел в движение черный край опушки леса, как будто устремляясь к хижине Георг вытаращил глаза.

«Всадники! Целый отряд!» Он различал уже длинные стволы ружей. Это возвращались отец и Эндрю, старший брат Георга. Вчера вечером они уехали на общий сбор пограничной милиции. Теперь мальчик уже различал голоса:

— Ал-ло! Ал-ло!

Георг бросился к лестнице

— Отец и Эндрю! С ними люди! Едут! Едут!

И руки точно обрели крылья. В один миг была разобрана баррикада у двери и отброшены засовы. Когда вошел отец, мать бессильно опустилась на скамейку.

— Хорошо, что ты вернулся, Джон! Еще немного — и было бы поздно.

И Георг с удивлением увидел, как отец наклонился и поцеловал мать. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь они были так нежны друг к другу.

Через некоторое время бревенчатая хижина-блокгауз наполнилась жизнерадостными голосами прибывших. Мужчины поставили стол и скамейки на места. Сестренки по очереди забирались к отцу на колени, а от очага шел аппетитный запах жареного сала.

— Посмотри-ка, что я нашел! Это лежало у самой двери, — обратился Георг к старшему брату и положил на стол странный топор с длинной рукояткой.

Эндрю взял оружие и стал его рассматривать. Железный клинок топора был укреплен оленьими жилами. На рукоятке красной краской был нарисован овал с шестью точками по краю. Это было изображение черепахи.

— Томагавк принадлежал воину из рода Черепах, — сказал Эндрю, размышляя вслух.

— Вздор, — перебил его грубый голос. — Что значит род Черепах? Весь этот краснокожий сброд одинаков. Они услышали нас и разбежались. Их счастье, что мы не стали преследовать.

Говоривший был пожилой мужчина. Густая седая борода покрывала почти все его лицо, оставив только глаза и нос.

Он откашлялся и хотел продолжать разговор, но в это время вошла мать, неся жаркое. Все придвинулись к столу. Седобородый небрежным движением сбросил томагавк на пол, освобождая место для мяса и маисового хлеба.

После завтрака седобородый снова заговорил.

— Твоя семья не может здесь оставаться, Джон.

— Да… да… Просто не верится, что краснокожие собаки отважились подойти так близко к форту… Старик снова резко прервал.

— Да ты что, Джон, живешь на Луне? С самой весны вся граница горит, а ты сидишь здесь в дремучем лесу…

В разговор вмешалось несколько голосов.

— Это все потому, что наши господа-святоши в Филадельфии палец о палец не ударят.

— Нет! Это потому, что французы теперь сидят в форту Дюкен и подстрекают против нас банды индейцев. Все началось после того, как капитана Трэнта с его хвастливыми виргинцами выгнали из форта на Огайо.

— Да, старый осел. Построить форт на Огайо и оставить его французам. А мы должны теперь расхлебывать.

— Тихо, друзья, успокойтесь! Генерал. Брэддок наступает, и от французского господства на Огайо скоро ничего не останется.

— И все же Джон Ростэр не может дожидаться этого. Краснокожие собаки могут вернуться в любой вечер; и, кто знает, окончится ли все так благополучно, как в эту ночь.

— Мы бы могли пока перебраться к Рахиль, к моей сестре; она в Рейстоуне замужем, — сказала гостям мать.

Отец отрицательно покачал головой.

— Эндрю и я должны направиться в дорожный строительный батальон. Там нужно не менее пятидесяти мужчин, чтобы ускорить строительство проезжих дорог для генерала Брэддока. Ты что же, хочешь эту поездку предпринять одна с детьми?

Наступил момент раздумья. Снова заговорил седобородый.

— Верно, Джон. От каждого двора нужно выделить двух мужчин для милиции. Но кто сказал, что должен идти ты? Можно вместе с Эндрю послать твоего второго подростка. Этой ночью он вел себя смело. — Старик подмигнул Георгу, схватил его за руку и потянул к столу.

Мальчик, увидев, что все на него смотрят, густо покраснел.

— Мой бог! Но ведь ему только что исполнилось девять лет! — воскликнула мать.

Седобородый заворчал.

— Глупости! Здесь на границе в девять лет дети должны быть взрослыми, иначе они останутся без головы. Это в Филадельфии их заставляют учиться читать и писать. Упаси бог нас от этакой новой моды. Стрелять да скакать верхом куда лучше.

— Ездить верхом я уже умею, — заявил с гордостью Георг.

— Вот видишь! — рассмеялся старик и повернулся снова к отцу. — К лесорубам в батальон пошли Георга, а сам оставайся здесь. Мальчик на посылках нужен всюду.

Подумав, все пришли к выводу, что для семейства Джона Ростэра это самое благоразумное решение. На время, пока родители с остальными детьми будут перебираться в Рейстоун, оба сына — почти взрослый Эндрю и девятилетний Георг — отравятся в дорожный строительный батальон.

Расставание было коротким и молчаливым. К проявлению любви и нежностям поселенцы не приучали своих детей; напротив, в домах, покрытых щепой, на их долю выпадали чаще грубые слова и побои.

Отец подседлал сыновьям коней и сказал:

— Всего доброго, мальчики!

Мать увязала несложный багаж и погладила белокурые волосы Георга. Старший брат помог ему сесть верхом, потому что поблизости не было пенька, с которого малыш мог бы забраться в седло. Позади отряда пограничников, растянувшегося длинной цепочкой по дороге к лесной опушке, легкой рысью пошла старая верная рыжая кобыла с юным наездником. Последним ехал Эндрю.

— До встречи у тетки Рахиль! — закричал им вслед маленький Питер. — Он гнал коров с луга.

— До свидания! — ответили ему братья.

Еще долго слышал Георг позвякивание колокольчиков коров. Но вот исчезли признаки человеческого жилья и зеленый свод леса сомкнулся над мальчиком.

Солнце уже освещало вершины деревьев, но здесь внизу, в узкой просеке еще блестели на листьях капли росы, а от земли поднимались холодок и сырость. Всадники двигались бесшумно, только иногда цокали о камни копыта, позвякивали удила, поскрипывали седла. Изредка раздавался крик вожака, предупреждающий о сучьях на дороге.

Георг задумался. Пограничники направлялись к Юниате и дальше — к Аллеганам. Где же может находиться французский форт-крепость, о котором они говорили? «Форт Дюкен»… это слово все еще продолжало звучать в его ушах. Туда направляется генерал Брэддок со своим войском.

Тропинка, постепенно поднимаясь, привела на голую возвышенность. Перед всадниками открылся вид на долину Юниаты. Утреннее солнце бросало золотые лучи на зеленый мир; зеркало реки своим блеском соперничало с небом, а в прибрежных зарослях крякали дикие утки.

На востоке, среди скал и утесов, лежал Рейстоун Форт с его рвами и заборами прикрывал небольшое число домиков, которые, казалось, искали у него защиты. Георг различал только трубы домов, с уходящими ввысь струйками дыма.

И дымок пеленой окутывал крыши домов, как будто хотел укрыть крошечное поселение людей от наступающих гигантских зеленых волн. А лес, сползающий с гор, то поднимался, то опускался по холмам и долинам. Для мальчика, не знавшего ничего, кроме одиночества пограничной хижины, эти двенадцать — пятнадцать домов казались целым городом, ведь он никогда не видел ничего подобного.

Георг от удивления прищурил глаза и отбросил прядь волос со лба. Что-то необычайное нарушало привычный вид долины. Вдоль берега через полянки, через заросли кустарника, через подступающий к реке лес перед ними пролегла просека. Свежие белые срезы пней поваленных вековых деревьев, срубленные сучья, собранные в огромные кучи, и стволы, уложенные по краям просеки, образовывали почти прямую линию, протянутую рукой человека.

— Эта дорога, проложенная лесорубами батальона, должна привести к поселку Индюшечья Нога, — заметил Эндрю.

Времени для расспросов не было, так как всадники подъехали к реке. В этом месте начиналась новая дорога, и отсюда она шла дальше на запад.

Здесь в прошлом году во время осеннего половодья, переезжая через реку со своей повозкой, утонул возница. «Одно из двух: или я перееду реку, или я полечу в ад!» — отвечал он людям, предупреждавшим об опасности. И через несколько секунд он был действительно «в аду». «О, это самое ужасное место на земле», — каждый раз говорила тетка Рахиль, рассказывая эту историю.

Георг смотрел во все глаза. После происшествия с возницей он еще не был здесь, но с тайным страхом надеялся увидеть следы несчастья. В Рейстоуне и его окрестностях этот случай уже несколько месяцев служил темой разговоров. К сожалению, Георг не увидел даже колес от потонувшей повозки, — словом, ничего. Однако утонуть здесь было не трудно, потому что даже сейчас, посредине лета, вода доходила лошадям почти до брюха.

Мальчик невольно подтянул ноги и похлопал лошадь по шее. Какое счастье, что отец дал ему старую кроткую кобылу!

На другом берегу он подогнал свою лошадь и поехал рядом с Эндрю, надоедая ему своими вопросами. Полусонный брат сначала отвечал неохотно, но постепенно разговорился.

— Ах, что там! Этого утонувшего возницу давно похоронили, а его злополучную повозку люди вытащили и сожгли. Насколько далеко до поселка Индюшечья Нога, я и сам не знаю. Там сливаются родниковые ручьи, образуя истоки Йо[1]. Это далеко позади Аллеганских гор. Есть ли там леса? Вероятно… а как же может быть иначе? Почему генерал Брэддок ведет войска не через Рейстоун?..

Окрик вожака прервал разговор. На открытой лужайке всадники спешились для короткого привала. С трудом Георг сполз с широкой спины лошади. Эндрю потащил брата на песок.

— Смотри сюда; я тебе объясню. — Он стал рисовать на песке. — Это река Мононгахелла; она течет с юга, а эта, текущая с севера, — Аллегана; и там, где они сливаются, начинается большая река Огайо-левый приток великой Миссисипи. В этом уголке на месте слияния Мононгахеллы и Аллеганы расположен форт Дюкен, главный форт французов. Отсюда, с начала войны, они и посылают на наши головы проклятых индейцев. Этот форт мы должны захватить, иначе здесь никогда не будет нам покоя. Вот почему тысяча шестьсот солдат-виргинцев Брэддока идут маршем к Йо и к форту Дюкен. Чтобы войско могло получать провиант из Пенсильвании, мы должны проложить дорогу. Для ее постройки было выделено триста человек милиции, а чтобы закончить ее как можно быстрее, вчера решили набрать еще пятьдесят человек подкрепления.

Георг не все понял, да даже и не все слушал, так как у него из головы не выходило — «тысяча шестьсот солдат». Это было такое число людей, что его трудно себе представить! На форту Рейстоуна он никогда не видел гарнизона больше чем в сорок человек.

— Да, но тогда и война должна скоро закончиться! — перебил брата Георг.

— Хотел бы я так же думать! — проворчал Эндрю, садясь снова на свою лошадь.

После полудня все более отчетливыми становились восточные склоны Аллеган — колоссальная, испещренная расселинами стена; через эту каменную стену как бы в один прыжок перескакивал густой лес.

Дорожно-строительный батальон прокладывал просеку по ущелью, которое вело к лугу, расположенному по другую сторону гор. Прибывшее подкрепление должно было тут же приняться за работу.

Вечером, смертельно усталый, Георг, завернувшись в одеяло, повалился на кучу свежесрубленных ветвей, которая служила постелью.

Рано утром, сразу после побудки, его подозвал к себе старший лесоруб.

— Подойди сюда, мой мальчик, и слушай внимательно. Где-то позади нас на дороге повозки с провиантом. Поезжай назад и поторопи их. Они должны как можно быстрее прибыть сюда. Нам нельзя тратить время на охоту и рыбную ловлю, но и голодными сидеть тоже не можем. Ты меня понял?

— Да, — громко ответил Георг и тотчас же отправился в путь. Он был горд и полон усердия: ему дано ответственное поручение.

Дорогу — широкую свежую просеку — мог найти и слепой. Между стволами деревьев в случае нужды могли проехать даже повозки.

Время было уже за полдень, когда молодой гонец увидел колонну с провиантом: отряд с трудом перебирался через второй брод, выше Рейстоуна. Погонщики впрягли в повозку восемь волов; двенадцать человек подтормаживали за длинный канат сзади, чтобы она не катилась слишком быстро по крутому берегу. Передняя повозка въезжала уже в воду. Животные были не спокойны, так как вода доходила до сбруи. Волы, под гиканье, ругань и удары кнутов, налегали на ярмо. Наконец качающаяся, неуклюжая повозка, покрытая полукруглым пологом, была на другом берегу.

Проводник, маленький грубый рыжеволосый человек, суетился между погонщиками. Его жесткие щетинистые волосы торчали каким-то нелепым хохолком. Он успокоился только тогда, когда повозка остановилась. Волы были выпряжены, и их погнали назад.

Георг подъехал к проводнику и передал ему поручение. Рыжий так посмотрел на Георга, точно хотел его съесть.

— Как можно скорее? Ха-ха-ха! Представь себе, мы прибудем, как только у волов вырастут крылья!

Но потом его свирепый вид неожиданно пропал, и он уже дружески взглянул на маленького мальчика, боязливо смотрящего на него.

— Ты что это, один приехал? — спросил он уже довольно ласково. И когда Георг утвердительно кивнул, на лбу проводника снова легла глубокая складка. — Проклятые глупцы! Этакого ребенка посылать одного туда, где за каждым кустом сидит краснокожий каналья. У моих волов больше соображения. — Он подумал и крикнул: — Арнольд!

Один из молодых погонщиков подошел к нему.

— Возьми лошадь и поезжай с этим мальчиком в дорожно-строительный батальон. Там мы сможем быть только завтра к вечеру. Проверь как следует ружье, прежде чем поедешь.

На лице Георга отразилась обида.

— Но я и один могу вернуться!

Проводник засмеялся.

— Знаю, знаю, мой мальчик. Но вот доедешь ли ты, этого я не знаю. В этой местности лучше ездить по двое. Желаю успеха!

Георг был разозлен и поклялся не разговаривать с этим Арнольдом. Но его спутник болтал с ним так непринужденно и так много знал о генерале Брэддоке, что постепенно у Георга утихла злоба.

Деревья отбрасывали длинные тени, когда они поравнялись с необычно высоким нагромождением веток у дороги.

Арнольд протянул Георгу маисовую лепешку, но… из-за веток блеснули три огненные стрелы. Георг почувствовал, как его лошадь встала на дыбы. Он увидел, что Арнольд упал с седла. Весь мир в глазах Георга молниеносно перевернулся: деревья и небо оказались под ним. Сильный удар лишил его сознания. В последнюю секунду он почувствовал режущую боль в правой ноге.

Он уже не видел, что произошло дальше, он не видел, как из-за кучи веток на дорогу выскочили три индейца и вытащили его из-под убитой лошади. В руке одного из них был томагавк и на зажатой рукоятке, в том месте, где встречаются большой и указательный пальцы, блестело изображение красной черепахи.

Последующие дни прошли для Георга точно во сне. Мальчику казалось, что он провалился в пропасть и попал в другой мир, лежащий где-то глубоко под знакомой и родной ему землей. В его памяти удерживались лишь осколки воспоминаний, кусочки каких-то картин, которые никак не связывались вместе; размалеванные черной и красной краской лица, резкие крики, вечерний лагерь, зеленый полумрак и бесконечные волнистые горные хребты, покрытые бархатным ковром бескрайних лесов…

Мальчик пришел в себя. Распухшая нога нестерпимо ныла. Он сидел на крупе лошади, но это была не его старая кобыла. Где-то он уже видел этого коня, но больная голова отказывалась соображать. У него мелькнула мысль об Арнольде. «Не на его ли я коне? Но где же сам Арнольд?» Сознание временами возвращалось к нему, а затем вновь все исчезало в грохочущем водопаде боли.

Только на третий день постепенно прекратился шум в голове и мир снова приобрел для него обычную форму и окраску.

Он видел перед собой несколько индейцев, идущих по узкой тропе, видел покачивающиеся перья на их головах, видел солнечные блики на бронзовых спинах, видел длинную развевающуюся бахрому на кожаных легинах. Георг всматривался вдаль. Зеленый полусвет пропал, и полуденное небо неожиданно до боли ослепило глаза. Отряд остановился.

Из груди мальчика вырвался крик изумления. Перед ним в долине лежал Рейстоун! Он отчетливо видел четырехугольник форта с его башнями-бастионами, похожий на подушку с растянутыми уголками. Стены палисадника, рвы, дымящиеся трубы казарм — «Юниата»! Там его родители, сестры и братья! Нелепое путешествие приходит к концу. «Какое счастье!» — мальчик глубоко вздохнул. «Поджарит ли мать кусочек сала? Где же дом тетки Рахиль?»

Георг заслонился рукой от слепящего солнца, но это было бесполезно. Кроме форта, он ничего не видел. Но в овраге, идущем к форту, стояло несколько черных куполообразных низких хижин, между которыми дымились костры и сновали люди. «А там, направо, что это за широкая река, в которую впадает Юниата?»

Рука Георга беспомощно опустилась. Кровь отлила от лица к в ушах прозвучали слова Эндрю: «С юга впадает Мононгахелла, с севера Аллегана. Там, где они сливаются, начинается большая река Огайо, а между ними лежит форт Дюкен»…

Так это французская крепость! Эти куполообразные хижины не что иное, как жилища индейцев. Там живет краснокожий сброд, который французы посылают на голову пенсильванским пограничникам.

Глубокая печаль охватила мальчика. Он даже не почувствовал, как лошадь пошла легкой рысью. На одном из бастионов вспыхнул широкий красный язык пламени. На соседних холмах прогремел пушечный выстрел и слился с треском барабанов и звуками рога.

Два краснокожих вели лошадь Георга в форт через деревянный мост, гулко звучащий под ударами копыт. Они направились к длинному строению, расположенному на обратном склоне крепостного вала. Георг безвольно дал себя снять с лошади и отнести в дом. Он почувствовал, как под ним зашуршала солома, слышал тихие вопросы, заданные на чужом для него языке, но сознание никак не реагировало на окружающий мир. Где же Рейстоун?

«Вставай, соня, петухи давно пропели!» — послышался ему голос матери. Точно после глубокого сна, к мальчику возвращалось сознание. Он стал ощущать внешний мир. Сновидения исчезли, но он отчетливо слышал крик петуха, которому отвечал второй. Георг прислушался. Где же он, собственно? Солнце через крошечное оконце рисовало на полу золотые квадраты. Раздавалось громкое похрапывание. То тут, то там из-под одеял выглядывали взъерошенные головы. «Ах, вот что — это лазарет в Дюкене!»

Мальчик опустил голову на подушку. Снаружи раздался выстрел утренней пушки. Заиграл горн, возвещая новый день. Георг услышал дробь барабана и приближающийся топот солдат гарнизона.

Старый хромой инвалид принес завтрак — жидкий суп из отваренного на воде ячменя, который Георг, однако, проглотил с жадностью. Вскоре после этого старик что-то крикнул. Разговоры и болтовня смолкли, дверь открылась, и в помещение вошел хорошо одетый господин, похожий на офицеров Рейстоуна. Под треугольной шляпой видны были тщательно завитые локоны парика, из-под отворотов мундира выглядывали кружева. Белоснежные чулки блестели безупречной чистотой.

Это был военный врач. Он шел от постели к постели, придерживая у лица надушенный платочек. Георг должен был показать ему ногу. Доктор двумя пальцами пощупал лодыжку, нажал на больное место и что-то сказал инвалиду.

Через некоторое время хромой вернулся, неся таз с водой, бутылку и перевязочный материал. Он тщательно обмыл опухоль, смазал ее жидкостью, которая немного пощипывала кожу, и сделал тугую повязку. Старый санитар был угрюм и молчалив, но дело свое он, видимо, знал хорошо. Георг почувствовал значительное облегчение.

Едва он откинулся на свою соломенную постель, как в помещение вошли трое мужчин. Они, по-видимому, принадлежали к гарнизону форта, так как на них была синяя форма. На одном из них была шляпа с золотыми галунами. Они спросили о чем-то инвалида, и тот подвел их к постели Георга.

Георг невольно вздрогнул, услышав слова на своем родном языке. Один из солдат заговорил с ним по-английски, но, когда обращался к двум другим пришедшим с ним, он говорил на каком-то непонятном Георгу языке, произнося слова в нос.

— Где индейцы взяли тебя в плен?

— У верхнего брода через Юниату.

— Как далеко проложена новая дорога?

Мальчик почувствовал, что его подвергают допросу, и насторожился. Переводчик это заметил и сказал со злостью:

— Предупреждаю тебя, чтобы ты не лгал, иначе будешь висеть на ближайшем дереве.

— Новая дорога перевалила через Аллеганы.

— Сколько человек милиции собрано для Брэддока?

Этот вопрос окончательно сорвал завесу, туманящую память Георга. Перед мальчиком ясно и отчетливо предстало случившееся. Как он мог забыть, что генерал Брэддок был уже в походном марше, а с ним пенсильванская милиция!

— Триста человек, — быстро ответил Георг.

Переводчик пристально посмотрел на него.

— И каково вооружение? Есть ли у каждого ружье?

— Конечно, у каждого.

Сам Георг не видел никого из милиции, но разве может быть пограничник без оружия! Переводчик поговорил еще раз с сопровождающими его лицами, потом задал несколько незначительных вопросов и вышел вместе с ними.

Георг в душе ликовал. Генерал Брэддок подойдет с тысячью шестьюстами солдат, и тогда он будет освобожден. Пару дней мальчик еще может выдержать.

После обеда появился новый посетитель. У постели Георга присел индеец. Мальчик пристально посмотрел на него. Ему показалось, что он знает этого индейца. Это лицо с двумя черными полосами, идущими через щеки и нос, и эту ярко-синюю набедренную повязку Георг уже где-то видел.

Мальчик еще раз посмотрел на неподвижно сидящего перед ним на корточках индейца. В лице индейца было что-то ястребиное, может быть, из-за близко расположенных глаз и горбатого тонкого носа, несколько нависающего над верхней губой и напоминающего клюв хищной птицы. Волосы индейца были собраны в возвышающийся на макушке большой узел, из которого торчали четыре вороньих пера. Теперь мальчик вспомнил, где он видел эти перья. Посетитель принадлежал к отряду, захватившему Георга в плен. Этот мужчина говорил немного по-английски, а это значит, что у него можно спросить о новостях.

— Ты знаешь, где сейчас стоит войско Брэддока?

Индеец вытащил нож и нацарапал на глиняном полу подобие карты. Георг довольно хорошо понимал слова, сказанные индейцем, хотя тот, как и все индейцы, вместо буквы «р» произносил «л».

— Брэддок продвигается сейчас к Мононгахелле между Каштановыми горами и Йогоганией. Мы следим за ним каждый день. Его воины идут очень плотно друг к другу, как воронья стая, летящая вечером к дереву, на котором она отдыхает. Мы окружим людей Брэддока и уничтожим, как голубей.

— Вы уничтожите Брэддока? Никогда!

— Мой друг еще очень юн и горяч. Воин не кричит, он молчит.

Индеец задумчиво набил трубку и пустил перед собой густое облако дыма.

— Может ли мой маленький брат ступать на ногу, или для него это невозможно?

— Еще очень больно.

— Я найду в лесу травы, и они помогут.

— Санитар мне сделал повязку, и наверно теперь будет легче.

Георгу стало не по себе от этого вопроса. Что за дело индейцу до больной ноги? Мальчик замолчал. Он свободно вздохнул, когда раскрашенный посетитель поднялся и медленно и спокойно вышел из лазарета.

Выздоровление пошло быстрее. Вскоре больной смог ковылять, опираясь на палку, и сам приносил себе из кухни еду. Повар работал в небольшом угловом помещении, которое треугольником выступало в сторону палисада. Всего несколько ступеней вело на крепостной вал. Наверху, на бастионе стояла пушка. Георгу очень хотелось поближе посмотреть на нее, но едва он захотел забраться наверх, как его прогнал стражник.

На утро шестого дня пребывания в лазарете мальчик проснулся от невообразимого шума. Над фортом словно нависла грохочущая туча, полная криков и ружейных выстрелов.

Георг ожидал обычного утреннего выстрела и сигнала побудки, но ничего не было.

В конце концов он, по-прежнему еще опираясь на палку, выскользнул за двери, а затем вскарабкался на насыпь за лазаретом. Шум доносился от главных ворот.

Позади дома коменданта Георг осторожно проковылял к бастиону и стал смотреть через частокол. У ворот толпились индейцы. Но вот цепочкой, друг за другом, они стали проходить перед оружейным складом, получая ружья, мешочки пороха и пули. Снаружи форта стоял батальон французских солдат гарнизона, в своих темных мундирах значительно менее заметный, чем украшенные перьями и размалеванные их помощники.

Постепенно суматоха улеглась. Солдаты выступили. Несколько индейцев ехали в авангарде, остальные следовали позади.

«Значит, действительно приближается Брэддок! Генерал наверное недалеко. Но что может сделать эта горсточка выступивших из форта людей? С ней сможет справиться одна милиция. Не будет ли Брэддок здесь уже к вечеру?»

Медленно шло время. Георг от волнения даже не притронулся к обеду. Громкий шум утра сменила давящая, томительная тишина. Только кудахтанье кур, принимавших солнечные ванны в горячем песке крепостного вала, прерывало покой, воцарившийся на плацу между строениями форта. Леса по другую сторону реки стояли неподвижно, точно напряженно прислушиваясь к тому, что происходит к югу от них.

Было далеко за полдень, когда весь форт пришел в движение. Георг поспешно заковылял к двери. У ворот слышался шум голосов. Солдаты спешили через двор; даже повар побежал куда-то, размахивая поварешкой. Мальчик крепко ухватился за повара, который знал немного по-английски и с которым он подружился.

— Что случилось?

Повар остановился.

— Гонец только что сообщил, что войско Брэддока окружено и полностью уничтожено.

С открытым ртом смотрел Георг на повара, потом медленно заковылял к насыпи и опустился на землю. В его голове все перепуталось, но одна мысль не покидала его: «Это неправда… Этого не может быть…»

Бессмысленно смотрел он на кур, копошившихся у его ног. Мальчика совершенно покинуло ощущение времени. Шум и крики пробудили и испугали его. Он потащился к откосу и подкрался к укреплению у ворот.

Его глаза широко раскрылись. Через мост шла толпа индейцев с добычей: шапки гренадеров и парики болтались на штыках; шляпы, расшитые галунами, украшали черные головы индийцев; скальпы раскачивались на длинных шестах. Пронзительные крики усиливались. С каждой минутой приближались новые группы людей. Багряно-красные мундиры пехотинцев и небесно-голубые кители английских артиллеристов, головные украшения из перьев и кожаные легины создавали удивительное смешение красок. Непрерывная трескотня ружейных выстрелов разносилась то вверх, то вниз по долине, и над лесами прокатывалось эхо победной стрельбы.

— Эй, вшивый олух! Что ты здесь делаешь?

Георг получил тяжелый удар кулаком по шее и покатился вниз по лестнице.

Пушечная стрельба должна была возвестить о победе, и тут канониры обнаружили на бастионе Георга и вышвырнули его.

По двору между казармами гордо прохаживались индейцы в офицерских шляпах и лентах; на площади было дикое смешение походных котелков, сабель, патронташей и походных сумок. Теперь победные крики заглушали орудийные салюты, возвещая лесам и солнцу о победе над англичанами.

Георг бросился на постель и заткнул уши.

В середине ночи в затихающий шум торжества ворвался новый крик — страшный, пронизывающий до мозга костей Мальчик содрогнулся. Из тысячи рассказов он знал, что это означало: индейцы сжигали пленных. Было ясно, что французский гарнизон не собирался мешать своим краснокожим союзникам.

Только под утро улеглось волнение Георга, вызванное бесконечными картинами ужаса, и он забылся коротким неспокойным сном.

Первое, что, проснувшись, увидел Георг, было лицо с двумя черными нарисованными полосами, которые, как две ступеньки лестницы, вели к близко сидящим глазам. Ничто так не могло напомнить ему вчерашний день, принесший полное крушение всех его надежд, как это лицо. Испуганно посмотрел он на своего знакомого.

— Что мне теперь делать? Смогу ли я здесь остаться?

Индеец поднял правую руку и, повернув ее ладонью наружу, несколько раз покачал перед лицом вправо и влево. Георг не знал, что этот жест означает «нет», но последующие слова не оставили никакого сомнения.

— Если мой младший брат чувствует себя лучше, он должен идти с индейцами и стать краснокожим, как нас называют белые люди. Он будет принят в нашу семью на место умершего сына.

Посетитель говорил еще что то, но смысл сказанного проходил мимо сознания Георга. «Идти с индейцами…» — вот все, что он запомнил. Крики замученных жертв еще звучали в его ушах. Ясно, что и он также будет сожжен.

Как часто его родители говорили о «краснокожих бандитах». Каждый вечер дверь дома закрывалась на засов и проверялось оружие. Когда однажды до них до шли слухи о нападении на дом Фолькеса, Георг бегал туда. Хижина была цела, но до самых дверей весь пол был усыпан перьями от вспоротых перин и на стене под окном было хорошо видно большое пятно крови.

И он попал в руки этих убийц! Мальчик дрожал от страха.

Около полудня Георг проковылял на своем костыле на кухню, ища повара. Наконец он нашел его и схватил за рукав.

— Не могу ли я остаться здесь, у вас на форту? Не нужен ли тебе помощник?

Повар, посмотрев в его печальные глаза, почувствовал жалость, но покачал головой.

— Нет, мой мальчик, ничего не поделаешь. Краснокожие должны получить всех взятых ими в плен, и офицеры не будут из-за такого маленького мышонка, как ты, ссориться с племенами индейцев союзников.

Георг медленно поплелся назад с поникшей головой. Вечером он долго сидел на насыпи и смотрел на восток. Где-то там лежал Рейстоун, и наверное дальше, чем эта вечерняя звездочка, что светит ему над потемневшими в ночи лесам.

На третье утро после поражения Брэддока индеец с вороньими перьями забрал с собой Георга. Перейдя мост, они направились вдоль берега, на склоне которого стояли только голые остовы хижин. На утоптанной земле лежали кучи золы, куски дерева, обрывки кожи и обглоданные кости. Большинство воинов уже покинуло лагерь.

На мелководье у берега покачивались две лодки-каноэ; каждая из них была раза в три длиннее взрослого человека и перетянута посредине перекладиной, похожей на ручку корзины. У лодок собралась группа индейцев. Женщины стояли по колено в воде и укладывали в каноэ большие свертки древесной коры, котлы, посуду, топоры, оружие и мешки. Мужчины удерживали лодки, не давая им перевернуться во время погрузки.

Повинуясь безмолвному приказу, Георг вошел в первую лодку. Его нога все еще болела; он, оказавшись между двумя свернутыми рулонами, зашатался, лодка покачнулась, женщины завизжали. В ту же секунду индеец с ястребиным носом ударил его коротким веслом так, что мальчик растянулся во весь рост и упал в воду. Слезы брызнули у Георга, но вода скрыла их.

— Ты должен сразу же сесть, — проворчал его знакомый и помог снова забраться в каноэ.

В своем тяжелом горе мальчик едва ощущал тепло июньского солнца, просушивающего его одежду, и только лодка привлекла его внимание. Борт каноэ, обшитый досками, казался толстым, на самом же деле был из тонкой, как бумага, коры, которую поддерживали деревянные поперечины и изогнутые ребра-шпангоуты, Не удивительно, что такая легкая, как перышко, лодка была неустойчива. Но откуда же он мог знать об этом раньше?!

Мучительный страх перед предстоящей смертью на костре не покидал пленника, и все окружающее едва доходило до его сознания. Зелень гористого берега, отражавшаяся в реке, раскаленный полдень над блестящей водной поверхностью с ее частыми изгибами, прохлада на привалах в ивовых и тополевых зарослях, сверкающая гладь реки, во сто раз более широкой, чем Юниата, однообразно чередовались изо дня в день. Все дальше и дальше позади оставался Рейстоун.

Вечерами, прикрывшись одеялом, мальчик плакал. Пока его не одолевал сон, мысли его блуждали среди необозримых лесов и гор в поисках родного дома, который за тысячами горизонтов становился все меньше и меньше. Огромные переходы по реке гасили еще теплящуюся надежду на возвращение. Ничего другого не оставалось, кроме желания сохранить жизнь, а она беспомощному созданию казалась потерянной каждый раз, едва наступал вечер и между кустарниками и камышами на берегу зажигались костры привала. «Слава богу, сегодня мы еще прожили!» — думал он поутру, и жизнь длилась еще один день. О том, что угрожало ему в конце путешествия, он боялся даже думать.

Однажды утром флотилия свернула в приток; берега постепенно суживались. Три дня боролись с течением гребцы. На носу и на корме кану стояло по одному мужчине. Они гребли короткими веслами; удивительно, как долго может занимать такое неудобное положение индеец, как ловко он обходит плывущие вниз по течению стволы деревьев со спутанными ветвями.

Но вот теперь реку окружили луга. Неожиданно берега приподнялись и развернулись в широкую долину, стремясь достичь леса, синеющего вдали над террасой.

В полдень четвертого дня пути Георг заметил, что его спутники оживились; возгласы летели от одной лодки к другой, и весла быстрее опускались в воду. На правом берегу показалась сочная зелень маисовых полей. Между деревьями проглядывали сделанные из коры хижины. Такие хижины Георг видел уже и вчера и посматривал на них с бьющимся сердцем. Теперь поля тянулись бесконечно. Зелень разнообразных оттенков блестела среди стеблей: пятнами разбросана была широколистая тыква, появились полоски табака и целые ряды подсолнечника. Большая роща сливовых деревьев росла на ближайшей возвышенности.

У Георга замерло сердце, потому что лодки повернули к берегу. Из-за отлогого пригорка показались две остроконечные хижины. Пронзительный звук понесся с лодок, и такой же ответный доносился с берега.

Женщины и дети спешили навстречу. Это было Многоцветное смешение вышитых узоров рубашек и накидок, матово блестящих серебряных подвесок и украшений на темно-коричневой коже и желтых обручей на — голых руках. Черные волкоподобные собаки мчались со всех сторон с громким лаем. Среди этого шума нельзя было различить человеческой речи. Под смех и крики ликования лодки были разгружены, вытащены на берег и перевернуты. С любопытством все посматривали на незнакомого мальчика, но никто не подошел к нему, и даже дети держались в стороне.

Беспомощный в этой суматохе, глубоко несчастный Георг стоял до тех пор, пока знакомый индеец с ястребиным носом не подвел его к довольно полной женщине. Они обменялись несколькими словами. Индианка взяла испуганного мальчика за руку и пошла с ним к дому.

Георг бросил на нее осторожный взгляд и удивился. Впервые за много дней он увидел чистое, не раскрашенное лицо; кожа отливала естественным коричневым цветом загара. И среди раскрашенных спутников эта женщина показалась ему единственным человеком из плоти и крови.

Индианка, должно быть, почувствовала неожиданную радость мальчика. Она обратилась к нему и сказала что-то мягким грудным голосом, но он, к сожалению, ничего не понял. Теплый и ласковый взгляд женщины лучше слов выражал добрые намерения.

Между низким лбом и широкими щеками индианки светились темные глаза, а толстый нос и двойной подбородок выражали такую доброту, что волна доверия разлилась в душе запуганного мальчика. Он крепче ухватился за мозолистую жесткую руку и прижался к своей проводнице. Ведь все-таки он был девятилетний мальчик, ребенок, почувствовавший себя в безопасности. Гнетущие мысли о предстоящей мучительной смерти улетели, как улетает стая черных воронов.

За дверью дома, куда они вошли, в полутьме лишенного окон помещения неожиданно пропал солнечно-лучистый полдень. Георг шел позади женщины ощупью, словно слепой крот, крепко держась за ее голубую блузу-рубашку, доходящую до колен. Скоро его глаза начали привыкать к полутьме, в которую проникали, переплетаясь с отсветами горящих в очагах дров, лучи света из многочисленных отверстий в крыше.

Мальчик увидел себя в широком коридоре, проходившем через весь дом. На противоположном конце его была вторая дверь, по правую и левую стороны-маленькие каморки, очень похожие на стойла для лошадей в конюшнях Рейстоуна, но только значительно более низкие. Через каждые шесть-семь шагов в очагах горел огонь. Легкий ароматный запах дерева наполнял воздух.

У второго очага женщина остановилась и кивком указала Георгу, что ему нужно войти в каморку, расположенную направо. Еще полный смущенья, мальчик последовал ее указаниям, но споткнулся, так как массивный порог отгораживал каморку от прохода, идущего посередине дома. Провожатая успела ловко ухватить мальчика за куртку и не дала ему упасть, затем посадила его на широкую низкую скамейку, которая шла вдоль стен каморки. Он почувствовал под собой какую-то мягкую шерсть и ухватился рукой за космы медвежьей шкуры.

Индианка протянула руки в отверстие низкого потолка. Опорные брусья потолка были только частично застланы досками или кусками коры, и это позволяло удобнее пользоваться чердаком. Вероятно, чердак был заставлен разной утварью, потому что женщина оттуда сняла плетеную корзину. Послышался стук ножа и мисок, и мальчик почувствовал в своей руке маисовою лепешку, намазанную салом.

Ничто не оставило такого отчетливого следа в его памяти о первом дне в поселке Луговой берег, как этот ломоть хлеба с медвежьим салом, который ему дала его приемная тетка Круглое Облако. Поселок был расположен у реки, носящей красивое название Оленьи Глаза.

Из котла, висевшего над очагом, женщина наполнила миску и поставила ее рядом с мальчиком на скамейку. Потом она порылась в корзине, ища что-то, и, не найдя, несколько раз крикнула:

— Малия! Малия!

В коридоре появилась девочка, немного старше Георга. Она вбежала в каморку и, приняв участие в поисках, нашла пропавшую вещь — деревянную ложку, похожую на лопаточку.

Георг занялся содержимым миски, но с обильной едой — маисовой кашей и мясом — не так-то легко было справиться, широкая лопаточка едва влезала в рот, да и вытащить ее было нелегко, а ручка ничем не напоминала ручку обычной ложки. У огня он увидел, что ручка заканчивалась искусно вырезанной птичкой. Девочка, желтая рубашка которой казалась светлым пятнышком в царившем полумраке, внимательно наблюдала за Георгом, но он почти не отрывался от еды и не обращал на нее внимания

В коридоре послышались шаги. Пробежали дети, к котлу подкрадывалась собака… Приглушенный разговор в соседней каморке, казалось, становился все тише и тише…

И Георг словно провалился в темную пропасть. Напряжение и возбуждение прошедших дней завершились глубоким сном. Он уже не почувствовал, как кто-то заботливо подсунул ему под голову шкуру.

Ритмичное постукивание разбудило мальчика. Он прислушался к мягким двойным ударам, доносившимся снаружи.

Георг ломал себе голову: что бы это могло быть? И где же он находится? Перед ним горел дрожащий огонь и голубоватым облачком, через отверстие в крыше, уходил дым. Рассеянный дневной свет проникал в помещение. Мальчик посмотрел вверх. С брусьев потолка свешивались связки трав, какие-то сушеные листья и толстые нитки из жил животных. Между балок, поддерживающих крышу, был виден чердак. Над половиной каморки потолка не было. Разве не отсюда вчера вечером индианка сняла миску и ложку с птичкой на конце рукоятки?

Постепенно в памяти все восстановилось путешествие на лодках окончено. Он прислушался, но в доме, казалось, ничто не шевелилось. Георг встал, пробрался по проходу к двери и выглянул наружу. Перед домом он увидел свою благодетельницу с какой-то другой женщиной. Они стояли около высокой выдолбленной колоды-ступки и по очереди ударяли в нее деревянным пестиком «так-так, так-так». Пестик в средней своей части был заметно уже, чтобы его удобнее было держать в руке Георг невольно подумал о яичных часах, которые он видел у тетки Рахиль. Да, этот пестик выглядел как вытянутые песочные часы.

Он вернулся в дом, сел на высокий порог и, полный любопытства, стал ощупывать стены. Очевидно, весь дом состоял из больших кусков коры, целых пластин, плотно привязанных к опорным брусьям. Нигде не было видно щелей; пласты коры были плотно сшиты друг с другом. Все было совсем иначе, чем в его родном доме, где щели между бревнами забивались мхом, и все-таки стены не были так плотны. На одно мгновение его мысли перенеслись в Рейстоун. Где же его родители?

Стуки смолкли. Вскоре показалась в коридоре голубая блуза и белая налобная повязка женщины. Прозвучали добрые и ласковые слова. Под котлом затрещали подброшенные в огонь свежие ветки. Георг задумчиво смотрел на поднимающийся вместе с дымом пар и думал о вкусной маисовой каше и мясе. Как же он должен называть эту добрую индианку? Лучше всего «тетей», хоть она и не была ему настоящей теткой.

Но, прежде чем взяться за миску, индианка жестом показала, что он должен раздеться. Он снял куртку и штаны, а она надела ему повязку на бедра и стала натирать его какими-то цветными мазями из разных берестяных коробок. Мальчик попытался с ней заговорить, но ответа на незнакомом языке он не понял. Окончив натирание, она взяла его за руку и повела к двери.

Георг даже не заметил радостного, сверкающего утра. При виде нескольких десятков индейцев, стоящих на берегу реки, скованность, которую он испытывал во время всего пути, снова охватила его. Лица индейцев блестели от свежей раскраски, а в пучки волос на голове были воткнуты пестрые перья. На плечах мужчин — ярко-красные и голубые солдатские куртки.

Но мальчику над этим не пришлось долго задумываться. Три девочки его возраста подбежали к нему и потащили к воде.

Не было произнесено ни слова. Пленник оглядывался, ища помощи у своей благодетельницы, но не видел ее. Он сопротивлялся изо всех сил, упирался ногами в песок и ложился на спину, но девочки тащили его все ближе и ближе к реке, пока не оказались по пояс в воде. Мальчик дрожал от страха. «Они хотят меня утопить!» — подумал он и стал еще энергичнее вырываться. Георг вертелся и отбивался, а девочки толкали его со всех сторон, стараясь окунуть с головой. За шумом и криками он не слышал громкого смеха, раздававшегося с берега. В отчаянии Георг уже прикидывал расстояние до другого берега и соображал, сможет ли он, собрав последние силы, переплыть реку, но в этот момент до него долетели слова:

— С тобой ничего не случится!

Мальчик удивленно оглянулся. Кто же это здесь говорит по-английски? Это была та девочка, которая прибежала вчера вечером и которую тетя называла Малией.

Георг не оказывал больше сопротивления и дал себя окунуть, а когда он вынырнул, чтобы подышать, девочки принялись его мыть, вертеть и, наконец, окатили водой. И теперь он сам подпрыгивал и брызгался. Краска, которой было покрыто его тело, бесследно отмылась. Наконец девочки вывели его на берег и вся компания направилась к отдельно стоящей хижине.

Эта хижина тоже была сооружена, или, лучше сказать, сшита, из больших пластов коры. Внутри было одно-единственное невысокое, но просторное помещение, посредине которого горел огонь. И там он увидел свою «тетю»! Вдоль стен молча стояли мужчины. Девочки обтерли Георга большими пучками перьев, а тетка помогла ему надеть новые, совершенно необычные одежды. Прежде всего он получил пару кожаных легин, туго облегавших ноги, потом узкий длинный платок, который пропускался между ног под кушак и свисал спереди и сзади, и, наконец, рубашку из красной материи и пару мокасин с ярко расшитыми отворотами.

Новая одежда преобразила Георга в молодого индейца; он сел у огня на сплетенную из тростника циновку. Все присутствующие мужчины также присели вокруг костра, зажгли свои трубки и молча закурили.

Когда мальчик обвел взглядом этот серьезный и торжественный круг людей, он невольно остановился на индейце в голубом солдатском кителе.

Ведь это тот самый индеец с ястребиным носом, который ударил его веслом и доставил сюда к тете. Георг украдкой стал внимательно всматриваться в него. Эти близко расположенные глаза, ястребиный тонкий нос, — разве они не были ему уже знакомы? Два круга на щеках, отливающие оловом, вместо обычных для этого человека двух черных полос на лице, не могли обмануть его. Это лицо с резкими чертами он так скоро не забудет.

Вождь-воин с шестью большими орлиными перьями в волосах — вручил Георгу небольшой томагавк и кожаный мешочек, в котором был трут, кресало и кремень. После этого он заговорил, а знакомый Георга, индеец с ястребиным носом, переводил на ломаном английском языке фразу за фразой, по-прежнему не произнося «р».

— Мой сын, теперь ты плоть от нашей плоти, твои кости от наших костей. С этого дня ни одной капли крови белых не осталось в твоих жилах. Отныне ты принят в семью ирокезов; так бледнолицые называют сыновей Длинного Дома. И с этого часа ты сын среди наших сыновей. Мы любим тебя, и мы обязуемся помогать тебе, защищать тебя, как каждого из сыновей Длинного Дома.

Страх Георга перед возможным сожжением на костре совершенно пропал. По окончании церемонии мальчик вместе со всеми сытно поел.

Когда к полудню он с теткой и Малией возвращался в дом, то уже смело и уверенно смотрел на все, что окружало его.

У дома была двускатная пологая крыша. Доски и брусья сжимали стены из коры, образуя со всех сторон навес. Над входной дверью красной краской была нарисована большая черепаха

Георг не поверил своим глазам. Он снова представил себе лежащий на столе родительского дома топор и быстро взглянул на рукоятку своего маленького томагавка. Да, и на нем блестел нарисованный свежей краской овал с шестью точками по краю. Сомнений не было. Смущенно он переступил порог Длинного Дома, который отныне должен был считать своим.

Он находился в семье ирокезов из рода Черепах.

Георгу пришлось второй раз в жизни учиться ходить, потому что он спотыкался на каждом шагу. Как подрастающему ребенку, ему предстояло завоевывать мир, полный незнакомых запахов и звуков, неизвестной утвари, непонятных жестов и слов, мир, в котором он долго блуждал, прежде чем жизнь поселка стала ему близкой и родной.

Никогда он не сможет забыть первые впечатления новой жизни и этот темный дом с его ароматом дыма и дерева, бесконечное монотонное постукивание пестиков в ступках, хлюпающий плеск воды в тыквенных сосудах и звонкие голоса детей, выкрикивающих его индейское имя: «Синяя Птица!», «Маленькая Синяя Птица»!

Приобщение к этому новому миру началось вскоре же после торжественной церемонии. Мальчик сидел глубоко задумавшись на пороге каморки, когда к очагу по дошел индеец с ястребиным носом и расположился так, как будто был у себя дома. Георг от неожиданности вскочил и выбежал разыскивать Малию. Но до самого вечера не нашел ее. Так он и не понял, что же, собственно, нужно его старому знакомому среди людей из рода Черепах.

Постукивание маисовых ступок заставило Георга поспешить к тетке, которая дала ему постучать немного пестиком. Ой, какой же тяжелый этот пестик! Его руки вскоре невероятно устали. Голодный, мальчик пошел за своей защитницей в дом. Большой котел был выскоблен, наполнен водой и снова подвешен на перекладину, лежащую над очагом на вбитых в земляной пол рогатинах. С нетерпением ждал мальчик приготовлений к ужину, однако никто этим не занимался. Индеец с ястребиным носом достал миску с остатками обеда, с аппетитом съел добрую половину и улегся на скамейку, служившую постелью. Тетка не ела. И, как только она собралась лечь спать, появилась Малия. Девочка привела в порядок шкуры и юркнула под одеяло. Широкая скамейка, идущая вокруг стен низкой каморки, служила для всей семьи постелью. Георг с вожделением посмотрел на котел и, разочарованный, залез на медвежью шкуру. Он снял рубашку и кожаные легины, которые натирали ему целый день тело; слезы душили его. Ах, если бы он был в Рейстоуне!

Мальчик погрузился в полузабытье, но вскоре снова проснулся от голода. «Может быть, разбудить Малию?» Она лежала на скамейке у противоположной стены. Наконец пустой желудок заставил его встать и тихонько пробраться к девочке. Доски, положенные на земле у постели и служившие полом, заскрипели; тогда он осторожно опустился на колени и тихонько, бесшумно пополз дальше.

При последних вспышках огня в очаге он нашел спящую. Ее красивая головка, наклоненная немного набок, лежала на набитой мехом заячьей шкуре. Прядь волос спадала на лицо. Из-под легкого одеяла выглядывало округлое плечико. Георг дернул одеяло. Тотчас же послышался легкий вздох, показалась рука девочки, прядь черных волос, спадавших на лицо, исчезла. Темные глаза вопросительно смотрели на него.

Мальчик зашептал:

— Малия, я страшно голоден.

— Голоден? Вот глупый, так пойди поешь!

— Да, но можно ли мне подойти к котлу? Я еще с обеда ничего не ел

— Ничего не ел с обеда?

Девочка вскочила.

— Пойдем, — сказала она коротко и пошла к очагу. Она запустила в котел палец, попробовала и поморщилась. Потом подошла ко второму котлу, висевшему на перекладине: это был большой медный котел с дужкой. Георг видел, что в этом котле варила не тетя, а другая женщина.

Малия отведала содержимое котла и, видимо, осталась довольной. Она наполнила миску до самых краев.

— Малия, это же не наш котел!

— Да, но ты же голоден.

— Это верно.

Георг медлил. Родители всегда учили его, что воровство большой грех. А здесь, у этих краснокожих бандитов? Даже само это слово доставляло ему боль. Неужели и Малия способна на воровство? Но она такая хорошая.

— Ну, ешь же!

Георг с жадностью набросился на маисовую кашу.

Девочка присела на корточки и подложила в огонь дрова, чтобы каша в котле упрела за ночь.

— Почему же ты не поел раньше?

— Я думал, что мы будем есть все вместе.

— Все вместе? Разве белые едят вместе?

Георг кивнул. Малия чуть не расхохоталась, но вовремя закрыла рот рукой.

— У нас сначала едят мужчины, потом женщины и дети, но это только в обед. В остальное время все едят, когда захотят. Тебе нужно только подойти к котлу и взять еду. — Голос девочки стал Тише. — Ты знаешь, дядя Хмурый День ест очень часто, и тогда тетя даже ругается.

Георг услышал незнакомое ему слово.

— Дядя Хмурый День? Кто это?

Малия показала внутрь каморки, где у задней стены спали взрослые.

— Вот этот…

Она произнесла какое-то индейское слово, но мальчик понял, что она говорит о его знакомом с ястребиным носом.

— Я думал, что это твой отец.

Девочка зажала себе рот, чтобы не рассмеяться. Если бы Георг уже тогда знал язык ирокезов, он бы легко понял, какую родственную связь означает сказанное Малией слово. А оно означало «брат матери», Но тогда ему нужно было бы объяснить и то, что перед ним была не одна семья, состоящая из родителей и их детей, что Хмурый День был дядя Малии по материнской линии, что тетку зовут Круглое Облако, что в других каморках этого дома живут еще две сестры Круглого Облака со своими семьями.

Малия оживилась; лицо ее раскраснелось. Она, очевидно, отлично знала весь дом и его жителей.

— Старшая сестра тети в этом году наблюдает за посевами на полях. И знаешь что, дочка второй теткиной сестры ужасно ленива. Недавно она расколола подъемный брус от люка в крыше, вместо того чтобы принести дрова. А когда разразилась гроза, все искали этот брус и дождь лил прямо через люк.

Со скамеек раздавалось похрапывание. В коридоре подул свежий ветер. Дрожащие отсветы огня упали на девочку, поиграли на темном пороге, вздрогнули и загадочно запрыгали вверх и вниз по косякам, словно призраки Длинного Дома, наступающие на притихших детей. Вдруг скрипнула входная дверь.

— Души умерших закрывают дверь! — пролепетала Малия, поднялась и потянулась к берестяному коробу, подвешенному к бруску у потолка. — Очень высоко! Помоги же мне!

Мальчик поднял легкое тельце девочки вверх; проворные руки Малии отвязали пучок трав, и казалось, что в темноте чердака повисло светлое пятнышко.

Георг увидел в темных пальчиках Малии букетик мелких бледно-зеленых растений. Девочка сунула свой носик глубоко в желтые, похожие на звездочки, цветочки, потом провела несколько раз букетом по лицу Георга и положила цветы на порог каморки.

— Духи этого не выносят, они останутся снаружи, — прошептала она и снова шмыгнула под одеяло.

Георг задумался над словами Малии. Он видел, как желтые цветы светятся в отблесках огня, то вспыхивая, то угасая. Он вдыхал пряный запах стеблей и листьев. «От каких же духов должны охранять они? Может быть, Малия думала о ведьмах? Есть ли здесь ведьмы?» Горбоносый индеец казался ему почти волшебником. «Так это и был дядя Хмурый День? А что значит» наблюдать за полями «? Для чего нужен им здесь подъемный брус?»

Размечтавшийся мальчик даже не представлял себе, что по воле судьбы он попал в семью ирокезов, строго соблюдающую древние обряды и обычаи. Этот поселок ирокезов был только форпостом индейцев Длинных Домов, живущих вместе с ленапами и виандотами на широких просторах среди холмов долины Огайо.

Дверь в новую жизнь открывалась для мальчика очень медленно и как бы нехотя. Как только отступал первый прилив новых впечатлений, снова появлялось чувство тоски по родине, печаль и подавленность. Маленькая каморка с ее коричневым порогом стала для Георга — Синей Птицы надежным убежищем. Здесь все ему было знакомо: стены из коры, низкие скамейки с циновками, скрипучие доски пола и букетики трав у потолка. Но сразу за порогом каморки начинался другой, чуждый мир; темный дом был полон загадок: каморки, расположенные по другую сторону прохода, зияли, как черные, мертвые логова. Там никто не жил, и тетя использовала их как кладовки. Запах сухого дерева, высушенных плодов и запах кож наполнял помещение.

Однажды после обеда Георг шел по коридору с охапкой веток и хотел сложить их в кладовке. Неожиданно ему показалось, что в полутьме кто-то движется. Всмотревшись, он увидел женщину из последней каморки дома — ее звали Розовый Рассвет. Она наполняла короб маисом. Торопливо Георг выбежал на улицу и поделился своей новостью с Малией.

— Послушай-ка, Малия, Розовый Рассвет крадет маис из кладовки, которая находится напротив нашей. Из большого короба.

— Глупый, маис принадлежит ей.

— Да, но ведь тетя Круглое Облако берет тоже из этого короба?..

— Верно, но маис принадлежит и тете.

Ничего не понимая, Георг смотрел на девочку. Наконец Малия стала объяснять ему.

— Но пойми же: в кладовке лежат запасы, принадлежащие всему дому.

— И каждый может брать сколько ему надо? Ну, а если один возьмет все?

— Вздор. Столько никто не возьмет. Каждый берет ровно столько, сколько ему нужно.

Не сразу осознал Георг, что здесь у ирокезов не может быть воровства и он несправедливо обидел Розовый Рассвет, сестру тетки. Малия, наверно, об этом случае кое-что рассказала другим, потому что тетя Круглое Облако перед сном весь вечер смеялась так, что у нее трясся живот, и даже по тонким губам худощавого дяди Хмурый День пробежало нечто вроде улыбки.

Этот смех не был обиден Георгу, потому что его сопровождала добрая ласка. Гораздо хуже и обиднее был смех его товарищей-соучастников детских игр, ждавших случая подшутить над новеньким.

Малыши каждое утро, еще до завтрака, собирались для упражнений в стрельбе из лука, и тогда дядя Хмурый День рисовал красное пятно на куске коры. Каждый стрелок должен был три раза попасть в него учебными тупыми стрелами.

Первую неделю стрелы Георга — Синей Птицы большей частью пролетали мимо: они то не долетали, то перелетали, и насмешкам не было конца. К счастью, мальчик не понимал слов, которыми сопровождал дядя каждый промах стрелка.

«Олени будут очень рады встретить такого охотника», — так обычно говорил Хмурый День, и Георг чувствовал, что в непонятных для него словах дяди не было похвалы. О, как хотелось бы ему не слышать этих нараспев произносимых фраз!

Непонятная речь делала окружающую жизнь еще более чуждой. Но ему было совершенно ясно, что живущим вместе с ним столь же неприятно слышать, когда он произносил слова по-английски. Вот почему Георг — Синяя Птица так тянулся к Малии, стараясь выучить наиболее употребительные выражения ирокезов, а она все снова и снова заставляла его повторять одни и те же отдельные слова и, теряя терпение, кричала ему «Ты просто глуп!»

0, слишком часто слышал он это слово: «глупый!»

После завтрака дети обычно барахтались в воде. Георг с удовольствием оставался бы дома, но тетка каждый день отправляла его на реку, точно не замечая, что это купанье отравляло ему все радости. Георг плавал как утка, но другие плавали так искусно, как ему и во сне не снилось.

Однако самым неприятным была игра «внук». По правилам этой игры нужно было переплыть реку на спине с одной вытянутой ногой, насадив на большой палец шарик из глины. Искусство состояло в том, чтобы ногу все время держать над водой, не уронив и даже не замочив глиняный шарик, который, собственно, и назывался почему-то «внучек». Это еще ни разу не удавалось Георгу-Синей Птице. Ему каждый раз становилось страшно, когда кто-нибудь предлагал эту игру, потому что либо волна прокатывалась по его ноге, либо «внучек» сам сваливался с пальца, либо какой-нибудь озорник сбрасывал в воду глиняный шарик.

В этом озорстве больше других отличался мальчишка из соседнего дома, по кличке Косой Лис. Он носил это имя не без основания. Даже Георг не мог удержаться от смеха, когда впервые увидел этого коренастого толстяка. Черная прядь волос спадала на его лицо, а глаза, казалось, искали выхода справа или слева от этой неожиданной преграды. Кроме того, его ноги были изогнуты, как шпангоуты у каноэ.

Косой Лис, видимо, заметил, что над ним смеется новый сын Черепах, и с этого дня преследовал его. Почти каждый день он чем-нибудь задевал Георга — Синюю Птицу: то сбрасывал его «внука» в воду, то подталкивал при стрельбе из лука, то кричал вслед привычное для Георга — «глупая башка». Георг старался по возможности избегать злого шалуна, однако это редко удавалось, так как Косой Лис жил как раз рядом со сливовым садом тетки Круглое Облако.

Почти полчаса нужно было, чтобы пройти через весь поселок. Дома, выстроенные в один ряд, располагались вдоль нижней террасы реки. Между домами было от ста до полутораста шагов, занятых пашнями, огородами, садами, группами деревьев, лужайками или просто зарослями крапивы Семейство Черепах занимало дом примерно посередине поселка, рядом с хижиной Совета вождей. Вниз по реке тянулся сливовый сад, за деревьями которого стоял вигвам одного из семейства ленапов — маленькая, напоминающая каравай хлеба, хижина, сделанная из коры. К семейству этих ленапов принадлежал и Косой Лис.

Георг — Синяя Птица успокаивался только тогда, когда ложился на свою постель. Здесь, в каморке, не было ни промахов в стрельбе из лука, ни «внука», ни злого маленького соседа. Здесь-то он и мог спокойно обдумывать план побега. Ведь должен же он вернуться к себе домой… Он помнил, что лодки плыли на запад, пока из Огайо они не свернули в небольшую речку. Значит, ему нужно было бежать назад на восток, навстречу поднимающемуся солнцу. Но когда он просыпался по ночам и слышал среди то усиливающегося, то затихающего лая собак доносящийся издалека тоскливый вой волков, мужество покидало его. Он слишком хорошо знал, еще по родительскому дому, этот зловещий протяжный вой:

Но однажды утром кровавое событие положило конец всем его раздумьям, и это было связано с собаками. Об этих бедных животных никто не заботился. Они сворами сновали повсюду, заходили иногда в дома и выискивали что-нибудь съедобное у очагов, пока кто-нибудь, кому они уж очень надоедали, не выбрасывал их. Но через некоторое время собаки возвращались, снова вынюхивая съестное; и новый отпор и побои заставляли их с воем спасаться бегством.

Только добрая тетка Круглое Облако была терпеливее других. При этом Георг с удивлением заметил, что она использовала собак вместо полотенца. Часто она запускала свои толстые пальцы в шерсть ближайшей к ней собаки, вытирая об ее спину жир и золу. Однако эти «домочадцы» и у нее почти ничего не получали.

Одну из таких волкоподобных собак Георг прозвал Шнапп, может быть потому, что у нее на лбу были два белых пятна, такие же, как и у его прежнего Шпаппа в Рейстоуне. И когда мальчик стал бросать Шнаппу куски хлеба или кости, проявлениям привязанности собаки не было границ. Его четвероногий друг должен был ночью оставаться на улице, но зато весь день он ни на шаг не отходил от своего нового хозяина, и они были неразлучны, начиная от утренней стрельбы из лука, когда над рекой и лугами еще только рассеивался туман, и до вечера, когда Георг последний раз приносил воду.

Часами просиживал Георг со своим новым другом под деревьями сливового сада, размышляя о том, как бы все-таки им обоим сбежать.

— Ты здесь, Шнапп, влачишь жалкое существование. В Рейстоуне ты будешь жить гораздо лучше и сможешь даже спать у меня под кроватью!

Преданный пес поднимал уши и от радости вилял хвостом. Даже Косой Лис испытал на себе, что у Георга появился помощник. Когда, как обычно, он подкрался, чтобы подтолкнуть Георга — Синюю Птицу, в то время как тот целился, Шнапп это заметил, с лаем набросился на коварного мальчишку и укусил его за ногу. Бросив злой взгляд на собаку, укушенный Лис захромал. Дядя Хмурый День жестоко наказал бедного Шнаппа. Положение ухудшилось тем, что Косой Лис, разыгрывая невинно пострадавшего, стал еще наглее. Георг-Синяя Птица мысленно обрушил на несправедливого дядю все возможные ругательства и терял остатки мужества.. Небезопасно было связываться с Косым Лисом возможно, и на Георга посыплются удары

Однажды во время утренней стрельбы из лука сдерживаемая с трудом обида прорвалась. Едва Георг трижды попал в цель, Косой Лис, в котором накипела злоба, заложил в лук настоящую стрелу, прежде чем кто-нибудь успел ему помешать, выстрелил, пронзив насквозь Шнаппа. Собака упала. Она попробовала при подняться и подползти к своему маленькому хозяину, но, сделав несколько неуверенных движений, повалилась на землю. Вздрогнув несколько раз, собака затихла.

Георг стоял одно мгновение словно окаменев. Неожиданно из его горла раздался вопль. Он отбросил лук и, как пантера, набросился на злорадствующего стрелка-убийцу собаки, его ярость вылилась в звериный крик.

Косой Лис повалился на спину, точно на него упал каменный утес Георг — Синяя Птица бешено колотил кулаками по искаженному от страха лицу, его пальцы впивались в шею негодяя, а колени уперлись в грудь. Противник задыхался

Один из мальчиков, постарше, хотел их разнять, но его отбросил сильный удар кулаком руки Синей Птицы работали, как крылья ветряной мельницы. Удары сыпались градом. У Косого Лиса из разбитого носа и рта шла кровь, из горла раздавался прерывистый хрип. Дети разбежались во все стороны и звали на помощь взрослых. Подоспевшие мужчины едва смогли оттащить Георга — Синюю Птицу от его жертвы. Только постепенно к нему вернулось сознание. На руках он понес мертвого Шнаппа домой.

Малия помогла ему похоронить четвероногого друга.

Целый день мальчик даже не притронулся к еде. Он не заметил и того, что в его миску был положен самый жирный кусок мяса. Он не заметил, как, из сочувствия к нему, тише зазвучали голоса, не почувствовал, что ему на ночь подложила еще один мех. Он видел только умирающую собаку и искаженное, красное лицо убийцы. О, этот кровожадный бандит! Если бы только это произошло в Рейстоуне!..

На следующее утро тетя послала его с Малией в лес за дровами. Она хотела работой отвлечь потрясенного Георга. Но это оказалось свыше его сил. Еще позавчера Шнапп бежал с ним рядом, — вот и корень, к которому он привязывал пса. Мальчик упал на землю; точно конвульсия пробежала по его телу.

Нежное прикосновение и сильный терпкий запах — первое, что он почувствовал, едва прошел приступ. Георг — Синяя Птица повернулся и увидел Малию. Она сидела на земле и держала в руках несколько стебельков маранты[2]. Заостренные листья блестели словно темно-голубые лезвия кинжалов. Его спутница ничего не говорила, но глаза ее были полны слез.

Теплое участие согрело одинокого мальчика. Он опять в семье человеческой.

Увидев, что Георг очнулся, Малия начала укладывать сучья на ремень для носки дров.

— Останься еще немного здесь. Другим не следует видеть тебя таким. — С этими словами она ушла.

Георг задумался. Да, Малия права: при каждом удобном случае те, другие мальчики будут издеваться над ним, увидев его заплаканное лицо. Здесь считалось трусостью показывать другим свою боль и горе.

И снова подкатился клубок к горлу. Мальчика, словно молния, пронзила мысль о побеге. Именно теперь он должен бежать и отправиться домой. Не раздумывая больше, он бросился в лесную чащу.

Точно тяжелый груз свалился с плеч Георга, когда лес принял его в свои объятия. Лучше быть разорванным волками, чем снова увидеть Косого Лиса, своего вечного мучителя, со страхом ждать нового дня и новых насмешек. Впрочем, теперь все уже миновало.

Новая волна тоски по родине поднялась в его душе. Сколько дней ему придется идти, чтобы добраться до Рейстоуна? Живут ли еще его родители у тетки Рахиль?

Он почти бессознательно пробирался сквозь высокие папоротники. Скользя и спотыкаясь о гладкие, извивающиеся, как змеи, корни деревьев, он падал, поднимался и снова шел все глубже и глубже в лесную чащу. Огромный поваленный ствол, поросший мхом и наполовину истлевший, преградил ему дорогу. Да и что здесь можно было бы назвать дорогой? Ее не было.

Георг остановился и посмотрел вверх, откуда едва пробивался зеленоватый свет. Дикий виноград обвивался вокруг ветвей, толстый покров листьев задерживал каждый солнечный луч. Подобно темно-зеленой воде, душный, насыщенный влагой воздух плыл между мощными стволами дубов и каштанов. Где же солнце?

Бессмысленно топтался мальчик у поваленного дерева и, наконец, поплелся дальше. Ему пришло в голову, что нужно пройти хотя бы часть пути по руслу ручья, чтобы скрыть следы. А вот и ручей… Но в глубине темнели сплетения ветвей. Они делали его непроходимым, — и мальчик снова поднялся на холмистый берег. По ручью он успеет еще пройти в течение дня. До вечера индейцы не заметят его ухода, а за это время он будет далеко.

На склоне холма он нашел узкую звериную тропу, какую протаптывают лоси и олени. Мальчик осмотрел на стволах мох и решил, что эта тропа ведет прямо на восток. Быстро пошел он по узкой, зарастающей зеленой тропинке, которая то поднималась по холмам, то сбегала с них, пробиваясь сквозь плотные сплетения широких опахал папоротников, молодых побегов, стволов деревьев.

В насыщенном влагой, душном воздухе не раздавалось ни звука. Резвость белок не нарушала тишину. Мальчик не обращал внимания на этих зверьков, то неожиданно появляющихся среди ветвей, то вновь исчезающих серыми, ржаво-коричневыми или черными пятнышками. Он шел словно во сне, и только однажды громкий треск подломившегося сучка погнал его в непонятном страхе вперед Он мчался, пока не перехватило дыхание. Тогда он замедлил бег и испуганно оглянулся, однако не увидел ничего, кроме обычного леса. «Что же это могло быть?»

Солнце перевалило уже за полдень, когда тропа вы вела мальчика на небольшую лужайку. Голубоватая трава поникла от нестерпимой жары. После влажной духоты леса сухой зной открытой полянки был подобен дыханию открытой топки раскаленной печи. Обессилев, Георг опустился в тени деревьев на землю и некоторое время бессмысленно смотрел на колеблющиеся струи горячего воздуха, которые точно танцевали над склоненными стеблями.

Низкое нарастающее гудение всколыхнуло воздух и смолкло. Георг вздрогнул и прислушался. Звук возник вновь, становясь все громче и громче. Опять пропал. Это не глухие раскаты грома. В этом звучании различались быстро следующие один за другим удары, точно кто-то вдалеке бил в огромные барабаны. Эти звуки были похожи на удары в водяные литавры поселка — котлы, выдолбленные из корней, заполненные водой и затянутые оленьей кожей. Но так далеко они не могли быть слышны.

Снова забили эти невидимые барабаны и снова смолкли. Казалось, что звуки исчезали по другую сторону гор. Не слышно было шелеста голубоватых трав, точно и они прислушивались к исчезающему гулу.

Тишина давила мальчика. Неужели индейцы обнаружили его исчезновение и подняли тревогу? Его охватил леденящий ужас. Дядя Хмурый День наверняка убьет его.

Расслабляюще действовала на беглеца тишина залитого солнцем луга. Он облегченно вздохнул, услышав вновь над лесом этот монотонный грохот. Вскочил, быстро перебежал поляну, но за несколько шагов до леса отпрянул: он чуть было не наступил на целый клубок змей, греющих в зное полуденного солнца свои спины с зигзагообразными полосками. С подавленным криком он отскочил прочь и, прежде чем снова войти в лес, тщательно осмотрел тропинку. Зеленоватый сумрак успокаивал мальчика и, казалось, глушил тревожную дробь. Не раз Георг приостанавливался и прислушивался, но уже не слышал ничего, кроме тихих голосов птиц и шороха белок. И мальчик снова бежал, бежал до тех пор, пока еще мог различать тропу. Под плотным покровом листвы вскоре стемнело, но, прежде чем исчез последний луч света, Георг увидел ствол молодого каштана. На него легко можно было забраться.

Мучительный голод щемил желудок. С самого утра единственной пищей мальчика были сорванные по пути ягоды. Георг упрекал себя за то, что он так бездумно решился на побег. Ах, если бы он захватил с собой из дома Черепах хотя бы кузовок с маисом! «Лук и стрелы я тоже не взял. Со мной только мой томагавк. Я не захватил даже кресало и кремень; значит, я не смогу развести огонь».

Смертельно усталый и голодный, мальчик забрался на дерево, нашел сук пошире и, чтобы не упасть, крепко привязал себя к нему поясом. Это было очень неудобное место для сна. Затекали руки и ноги. Обессиленный мальчик должен был время от времени шевелиться, чтобы разогнать кровь.

Наконец боль стала невыносимой. Тогда Георг осторожно сполз вниз и сел под деревом, прислонившись спиной к стволу.

Лес начинал жить своей таинственной ночной жизнью. Ветер завывал в вершинах деревьев и заглушал потрескивание жуков-пилильщиков. Листья трепетали, точно под ударами крупного дождя. Руки Георга судорожно впились в томагавк. Он всматривался в темноту, окружавшую его, как в пещере.

Резкий, пронзительный крик раздался из ветвей. У Георга не попадал зуб на зуб. «Это сова», — успокаивал он себя. По вечерам в саду отцовского дома этот скрежещущий звук казался почти уютным. А это шипение могло принадлежать филину, бесшумно перелетающему между стволами деревьев. Несмотря на все старания мальчика объяснить звуки, наполняющие тьму, страх наступал на него со всех сторон.

О, если бы так не болели ноги! Он едва мог пошевельнуться. Но вдруг, несмотря на страшную боль, Георг мгновенно вскочил и с трудом снова забрался на нижние ветки дерева. Он ясно услышал покрывающий все звуки ночи протяжный вой волков. Ночные разбойники вышли на охоту.

Георг привязал себя и просидел на ветке не смыкая глаз до тех пор, пока тьму не рассеял наступающий новый день, с его тишиной. Полумертвый, сполз мальчик на землю, и прошло немало времени, прежде чем он смог снова пошевельнуть затекшими, одеревенелыми ногами. Постепенно исчезло покалывание и прошло онемение. Но двигался он теперь черепашьим шагом.

Видимо, солнце уже посылало свой невыносимый жар на кроны деревьев, если даже здесь, у самой земли, от давящей духоты все члены мальчика, казалось, стали невыносимо тяжелыми. Георгу чудилось, что он переплывает кипящую темно-зеленую воду. Медленно плелся он так до полудня.

Тропа спустилась к косогору и неожиданно закончилась оврагом у ручья. Мальчик, прежде чем его покинули последние силы, успел дотащиться до берега. Он повалился на песок. Ни о чем не думая, он стянул мокасины и погрузил ноги в воду. Что это он хотел сделать, дойдя до ручья? Что-то ведь он хотел сделать?.. Вчера он еще помнил это! Он старался вспомнить, но не мог, — память ему изменила.

На четвереньках он отполз в тень кустарника и, обессиленный, растянулся. В этом месте несколько поваленных деревьев образовали пролом в стене леса. Потоки света, подобно золотым копьям, пронизывали листву и падали на блестящую воду ручья.

Палящий полдень застал мальчика в забытьи. Но вдруг снова издалека раздалась эта барабанная дробь! Нарастая, она наполняла звуком маленькую лужайку у ручья, медленно стихала и вновь усиливалась. Казалось, даже жара ничего не могла сделать с этими невидимыми барабанами. Снова и снова далекий грохот доносился до ушей изнуренного мальчика.

Георг был слишком слаб, чтобы обратить внимание на эти звуки. Неясные картины возникали в его воспаленном мозгу. Ему казалось, что он слышит утреннюю побудку в Рейстоуне и ждет звуков горна, сзывающего на построение. Как часто он все это слышал, когда гостил там. Тетка Рахиль обычно хлопотала на кухне, и запах жареного сала наполнял дом, а в это время раздавалась барабанная дробь точно так же, как и сейчас. И там был его Шнапп…

В грезах мальчик прикоснулся лицом к мокрой холодной собачьей морде. Он очнулся по-настоящему, услышав протяжный вой собаки, и испуганно вскочил. Ведь у Шнаппа между глазами были белые пятнышки? Но ведь это же не Шнапп! Этой собаки он совсем не знал. Это несомненно был волкодав индейцев. Грезы о Рейстоуне исчезли.

Но вот неслышно приблизилась какая-то тень. Кровь прилила к сердцу Георга. Он лишился сил. С трудом подняв голову, мальчик увидел чужое лицо. Нет, несмотря на темно-коричневую кожу и развевающиеся в волосах перья, это не был Хмурый День. Это лицо с сильной челюстью было почти четырехугольным Небольшие черные глаза испытующе смотрели на мальчика, потом темная рука нежно и осторожно погладила Георга — Синюю Птицу по щеке. Пришедший достал кусок хлеба и холодного мяса. Маленькие кусочки еды оказались между губами изголодавшегося мальчика, и он начал жевать.

Откуда пришел этот, сидящий перед ним индеец? Георг мысленно перебирал всех людей из дома Черепах, но не мог вспомнить этого лица. Никогда не встречал он его и в поселке. Может быть, он совсем из другого селения?

Когда хлеб и мясо были съедены, Георг поднялся Шатаясь, он сделал несколько робких шагов Тогда, не говоря ни слова, индеец посадил его к себе на спину, и мальчик, обхватив руками шею незнакомца, неожиданно почувствовал под рукой холодный металл. На коричневой шее висела цепочка с большими серебряными подвесками, такая, какую обычно носят ирокезы. Из кожаной шапочки торчали коричневые и белые в крапинку перья. Одно из них доставало до лица Георга и при ходьбе щекотало ему нос, точно подразнивая.

Мальчик начал дремать. Как ему было хорошо на этой широкой спине, медленно раскачивающейся в такт шагов. Прежде чем окончательно погрузиться в сон, он заметил, что они шли обратно по той же тропе, по которой шел он: они возвращались к Луговому Берегу.

Сознание вернулось к Георгу только тогда, когда индеец опустил его на землю перед дверью Длинного Дома Черепах.

Малия вскрикнула от радости. Тетка Круглое Облако чуть не задушила его в своих объятиях. Ну, а Хмурый День?

Испуганно взглянул Георг на дядю. Хмурый День стоял выпрямившись на пороге каморки, а рядом с ним была собака с двумя белыми пятнышками на лбу.

Когда беглец подошел ближе, дядя Хмурый День поднял собаку и положил ему на руки.

— Это твоя новая собака. Она принадлежит тебе.

Мальчик стоял пораженный. Что-то произошло в его душе. Он переводил глаза с одного лица на другое, и ему стало стыдно. Сколько раз он в душе проклинал дядю, а у того нашлись лишь добрые слова. Ведь через весь поселок прошел Хмурый День, ища собаку, похожую на Шнаппа, и только в последнем доме он нашел, наконец, то, что искал. Он выменял пса на шкуру бобра.

— Мы видели, как тяжело твоему сердцу, и хотели осушить твои слезы Мы покрыли могилку Шнаппа свежей землей, засыпали листьями и посадили цветы.

Хмурый День говорил так, как вожди на собрании Совета. И оба потрепанных вороньих пера в его волосах покачивались, точно подтверждая значение сказанного. Кто бы мог ожидать этого от Хмурого Дня? О побеге не было сказано ни слова. А об индейце, который принес его домой, Георг почти совсем позабыл. Сон все унес: невидимые барабаны, незнакомого индейца и даже нового Шнаппа.

Солнце нового утра светило над обновленными миром. Но о том, что произошло за это время, Георг узнал не сразу. Тетка Круглое Облако дала ему подольше поспать, а после завтрака послала с Малией к сторожевому домику на поле.

— Вороны и кассики выклюют весь маис. Шумите побольше, а то нам ничего не останется.

Перед дверью Георг замер. Среди мужчин, куривших под навесом дома, сидел вчерашний индеец. Мальчик взглянул еще раз. Весь облик этого приземистого, широкоплечего незнакомца и мужественное лицо с сильной челюстью исключали всякие сомнения. Этот индеец вчера принес его на своей спине.

Задумчиво и молчаливо шел Георг — Синяя Птица полем рядом со своей спутницей. Вскоре они были уже на помосте из свежих веток и начали бить палками по разложенным доскам, как только стаи кассиков садились на маисовое поле. И далеко кругом разносился стук. Весь день в полуденной тишине гремели теперь удары, разгоняя пернатых воров. Легкое дыхание ветра всколыхнуло волны маисового моря. Из-за края поля в небо поднялись освещенные солнцем облачка, будто кораблики, плывущие по синеве неба. Комары носились огромными роями над медленно текущей рекой. И теперь мальчик был совсем не против теткиных цветных мазей, потому что только натирание спасало от укусов этих насекомых.

Мысленно Георг снова перенесся в дом Черепах.

— Малия, ты не знаешь, кто этот мужчина, который вчера принес меня домой?

— Это мой отец.

— Что ты сказала? Твой отец?

— Да. Когда я принесла дрова, в сливовом саду паслись две лошади. Так я узнала, что отец вернулся за мной из своей поездки на юг, а когда к вечеру в тот день ты не пришел домой, он на следующее же утро рано отправился в путь, чтобы разыскать тебя.

Георг позабыл и про поле, и про птиц-грабителей. Колотушка выпала у него из рук. Так появлялись люди, о существовании которых он ничего не знал, но которые постоянно занимали мысли его приемной семьи.

— Да, но ты же мне сама говорила, что Хмурый День и Круглое Облако — твои дядя и тетя. И я думал, что твои родители давно умерли.

— Нет, мои отец и мать живут у Бобровой реки.

— Но тогда почему же ты здесь?

— Я только в гостях. Дядя — брат моей матери — пригласил меня к себе на время, пока отец должен был совершать поход на юг с вампумом Длинного Дома.

— Скажи мне, теперь ты уедешь с Лугового берега?

— Да, меня ждет мать. Ты знаешь, она тоже из Дома Черепах; ее зовут Лучистое Полуденное Солнце.

Георг — Синяя Птица больше не слушал того, что ему рассказывала девочка. Словно тучи покрыли блестящее синее небо. Мальчик не мог себе представить жизни без Малии. Темный дом станет еще темнее без ее быстрых шагов и ее звонкого голоса. Он вспомнил о первой ночи, когда она его накормила, о совместных походах за дровами, о дежурстве на полях, о сборе ягод. Неужели теперь он должен будет играть с Косым Лисом и другими мальчишками, которые кричат ему каждый раз вдогонку обидные слова: «глупая голова!»?

Отдав Малии колотушку и оставив ее разгонять птиц, подавленный и печальный, он поплелся домой. Он нашел тетку Круглое Облако в сливовом саду и открыл ей свое сердце. Круглое Облако его отлично поняла и, казалось, сама была опечалена предстоящей переменой. На невероятной смеси английского и ирокезского языков она начала ему что-то говорить. Георг — Синяя Птица из ее рассказа улавливал только отдельные фразы. Он понял, что отец Малии — вождь и что его зовут Малый Медведь. Но весь смысл речи был непонятен. Тетка говорила очень осторожно, так как боялась насмешек своего деверя. Малый Медведь мог быть, когда это нужно, достаточно язвителен. Дядю Хмурый День, с его «бедными вороньими перьями». Малый Медведь называл не иначе, как «носителем роскошного украшения из перьев», однако этого Синяя Птица не должен был знать.

Во время обеда Георг увидел, какое внимание оказывалось гостю в Длинном Доме Черепах. Каморка была убрана выбеленными и дублеными кожами, и семья в полном молчании разместилась на тростниковых циновках вокруг очага. Даже Малия молчала. Среди сидевших гость выделялся своим огромным ростом. Кожаную шапочку с орлиными перьями он снял. Хмурый День тщательно набил трубку, раскурил и, выпустив несколько клубов дыма, услужливо передал ее вождю.

Когда Георг — Синяя Птица вошел, тетка Круглое Облако тихим и почтительным голосом прервала молчание.

— Это наш новый сын — Синяя Птица.

Гость что-то проворчал, а Круглое Облако даже покраснела от смущения.

— Я знаю это еще со вчерашнего дня. Моя золовка могла видеть доказательство того, что Малый Медведь достаточно сообразителен, — сказал гость; и тетка только понадеялась, что мальчик не поймет этого язвительного замечания.

После еды мужчины вышли покурить к южным дверям дома.

Когда Георг — Синяя Птица снова хотел уйти на поле, вождь кивком головы подозвал его к себе.

— Мой сын, тебе следует знать, по какой тропе ты пойдешь. Ты знаешь, что большинство ирокезов не друзья французов, но они и не друзья англичан — они свободны. И поэтому остались дома, когда вспыхнула война. Но я просил моего родственника, — при этом он указал на дядю Хмурый День, — взять одного из пленных вместо моего сына, который ушел от нас в далекое странствие. Мой зов услышан. Не зарастет травой порог моего дома. И теперь мне будет кому передать жезл отцов. Это то, что я хотел тебе сказать.

Хмурый День перевел. Мальчик сразу понял значение сказанного. В его памяти воскрес один из дней в лазарете на форту Дюкен, когда его во второй раз посетил Хмурый День: «Ты пойдешь с индейцами и сам будешь краснокожим — ты будешь принят на место умершего сына», — сказал в тот день дядя. Итак, он — Георг — с самого начала был предназначен для семьи вождя Малого Медведя. Значит, новый отец возьмет с собой не только Малию, но и его. Вот почему вождь поспешил найти беглеца! Вот почему он не остановился бы ни перед чем, лишь бы вернуть своего будущего сына.

У Георга мелькнула мысль, что с нового места его жительства у Бобровой реки, может быть, даже легче совершить побег, чем отсюда, с реки Оленьи Глаза. Но тут же он понял, что остается с Малией, что никто ему не будет кричать «глупая голова», что навсегда он избавится и от издевок Косого Лиса.

И все-таки расставание было тяжелым. Когда Георг, едва сдерживая слезы, прощался с теткой и она обняла его в последний раз, как далеко остался настоящий отцовский бревенчатый дом с бесконечным страхом перед «кровавыми грязными собаками»! Круглое Облако даже забыла свои опасения перед возможными насмешками вождя. На лице дяди никак не отразилось волнение, но почему-то подозрительно задрожали вороньи перья в его волосах. И еще долго отъезжающие слышали крики оставшихся в доме родичей. Дети поселка, провожавшие Синюю Птицу и Малию, повернули назад только с опушки леса.

Малый Медведь направился на север.

Картины этого необычайного путешествия с такой силой нахлынули на мальчика, что, казалось, полное переживаний прошедшее лето должно было бы забыться. Правда, позже и эти впечатления потускнели, потому что у него появилась приемная мать — Лучистое Полуденное Солнце. Новая жизнь оказалась ярче первых месяцев пребывания среди индейцев. Но сейчас все окружающее действовало на него ошеломляюще.

До сего времени на Луговом береге Синяя Птица видел по другую сторону полей и за террасами реки только одни деревья. И на Юниате он не знал ничего, кроме непроницаемого покрова лесов, под которым, казалось задыхались крохотные поселения людей. Теперь, первый раз в жизни, перед ним раскрылась широкая, покрытая травами равнина, лежащая огромным зеленым островом среди бескрайних лесов. А ведь она была всего-навсего только последним небольшим выступом безбрежных прерий Запада, вклинившимся сюда, в этот край севернее Огайо. Это была всего-навсего крохотная лужайка по сравнению с прерией. Но какое восхищение охватило мальчика, когда перед ним в полдень второго дня пути исчез лес и вдруг показалась эта огромная равнина, покрытая доходящей до колен травой, отороченная едва заметной вдали зеленью лесов. Он замер, пораженный увиденным. От палящего зноя воздух колебался над землей и в его струях расплывалась граница равнины и леса: лишенная деревьев степь, казалось, не имела ни конца, ни края.

Георг рвал стебли трав, желтоватой окраской напоминающих, что наступил конец лета. Он носился по степи, как дикий олененок носится за быстро убегающим стадом. Он готов был громко кричать под небесным высоким куполом, на котором пламенело солнце.

Потом окружающий его мир снова погрузился в полутьму, и над головами путешественников вновь раскинулся зеленый шатер; они шли через рощи белых дубов, каштанов, ясеней, сикомор и бука. Но и рощи сменялись непроходимыми дикими болотцами, узкими оврагами, с медленно текущими ручейками, мелкими озерами, на протоках которых бобры сооружали свои постройки. На косогорах вызревал черный терн, и повсюду в густом его сплетении были разбросаны ярко красные бусинки плодов.

Отец Малии, Малый Медведь, уходил вперед с ружьем на охоту. Здесь, в этой нетронутой человеком глуши, он находил достойные цели для ружейных выстрелов. Ежедневно сдиралось и высушивалось несколько шкурок. Две лошади едва могли тащить богатую добычу.

Синяя Птица в разговоре должен был применить все свои знания языка ирокезов, потому что вождь — его приемный отец — не знал английского языка. И может быть, по этой причине мальчик овладевал языком ирокезов быстрее, чем у дяди. Вождь Малый Медведь обладал исключительным качеством характера — терпением, чего очень недоставало Малии. Он не переставал заботиться о произношении своего приемного сына и заставлял отдельные слова повторять по несколько раз. В конце концов он запретил своей дочери говорить с Георгом по-английски, чтобы скорее приучить сына к звучанию новой для того речи.

Во время путешествия он обращал внимание мальчика на все, что могло пригодиться в пути.

— Макушки отдельных елей всегда наклонены на восток. Самые мощные ветки растут с южной стороны. Мох и лишайники селятся на стволах и между корнями, чаще всего с северной стороны деревьев.

Однажды пришлось чистить огромную шкуру, покрытую прекрасным светло-рыжеватым мехом, которую отец вечером принес с охоты.

Синяя Птица с любопытством рассматривал ее. Неожиданно он услышал голос Малого Медведя:

— Чья же это шкура?

Мальчик подумал, что такая шкура бывает у коров. Может быть, это шкура бизона? И хотя около Рейстоуна не видно было больше бизонов, но взрослые часто рассказывали об этих диких быках.

— Наверное, это мех бизона…

— Но ведь мех бизона имеет совершенно другой цвет!

— Я еще никогда не видел бизонов.

— Ничего! Я думаю, ты еще не раз увидишь их, когда мы будем с тобой охотиться. А это шкура вапити.

«Вапити»! Этот огромный олень еще встречается и на Юниате, но там он очень осторожен и его редко можно увидеть. Иногда осенью проносится над лесом странный крик, подобный протяжному стону. «Это вапити!» — говорят в таком случае. Оказывается, вот как выглядит его шкура!

Несколько огорченный своим невежеством. Георг — Синяя Птица посмотрел на вождя. Он все еще испытывал робость перед своим приемным отцом; к этому примешивалась боязнь насмешек, которые не раз слышал мальчик в начале пути, когда вождь принялся за его обучение.

А тут еще после одного из привалов нужно было забрать тушу лося, которого отец убил в конце дня. Лошади устали, поэтому лучшие куски мяса были упакованы, и каждый взвалил на себя по свертку. Груз невыносимо давил на спину Георга, и он не выдержал.

— Мне очень тяжело, у меня совсем разболелись ноги!

Не сказав ни слова, Малый Медведь снял с него часть ноши и переложил на Малию, тащившую и без того большой тюк. Георг от стыда был готов провалиться сквозь землю. Тонкое нежное тельце его любимой сестренки, казалось, должно было согнуться под двойной тяжестью, но Малия шла до нового привала, ни разу не присаживаясь. Никто не сказал ни слова по этому поводу, но Георг больше никогда не жаловался. Он по-новому начал смотреть на себя и на свои поступки.

Однажды на отдыхе, когда время приближалось к полудню. Георг — Синяя Птица сидел у костра один. Он поворачивал на вертеле обжариваемое мясо и, подкладывая сухой хворост, поддерживал хороший огонь. Малый Медведь ушел на охоту, а Малия — в лес, искать иглы дикобраза для вышивок. Неожиданно заворчал Шнапп, преемник незабвенного спутника первых дней; мальчик оглянулся и увидел подходившего незнакомца. По колокольчикам, прикрепленным к бахроме вдоль шва кожаных штанов, можно было узнать в прибывшем виандота. Путник опустил ношу и молча подошел к огню.

Мальчик уже знал, что нужно делать.

— Ты желанный гость! Садись!

С коротким возгласом «Хау» путник присел. Мальчик выбрал большой, хорошо поджаренный кусок мяса и на заостренной палочке подал его прибывшему. Незнакомец ел с видимым удовольствием.

— Я благодарю тебя, мой сын! — сказал он, съев мясо и закурив свою трубку; потом сообщил, что идет на северо-запад, к заливу Диких Птиц, и, посидев некоторое время, отправился в путь.

После обеда Синяя Птица рассказал о случившемся. Малый Медведь похвалил его.

— Ты поступил хорошо! Ты, конечно, дал ему в дорогу кленовый сахар и медвежье сало?

— Нет, у нас самих остался всего один кузовок сахара, а медвежье сало мы ведь хотели нести домой.

— Ты все еще рассуждаешь, как белый! Разве ты не заметил, что гостю, переступившему наш порог, мы отдаем лучшее?

Конечно, мальчик видел, с каким радушием Круглое Облако принимала гостей, но только теперь он понял, что это радушие — один из законов их жизни.

— Да, я это видел, — сказал он, опустив голову.

— Учись вести себя как настоящий мужчина, а не как бледнолицый!

Лучшие часы своего путешествия они проводили за вечерним костром, разжигая его на лишенных травы участках между степью и лесом. В землю втыкались заостренные колья и устанавливался вертел для обжаривания мяса. Над огнем кружились и танцевали несметные рои насекомых, а из чернильно-черной темноты по другую сторону костра доносились фырканье пасущихся коней и похрустывание пережевываемой травы.

И когда угасал костер, еще долго не мог заснуть Георг. Необычайная глубина мерцающего светом далеких звезд неба поражала очарованного мальчика. Он погружал руку в шерсть спавшего с ним рядом верного Шнаппа. Земля, подавленная величием ночного неба, казалось, была готова склониться перед ним. Но вот она точно очнулась, послышался ее голос: зашумел легкий ночной ветерок, где-то затрубил олень и, наконец, издалека, из-за темного леса, донесся вой волков. Только не слышал Синяя Птица барабанной дроби, сопровождавшей его в дни побега. Вот об этом и спросил он однажды вождя. Малый Медведь сразу понял Синюю Птицу.

— Эти неясные звуки, похожие на барабанную дробь, мы слышим только на холмах Востока. Это барабаны Земли, которыми тешат себя души мертвых у Большого моря. В тех краях происходит все наоборот. И когда у нас еще сияет солнце, — там уже наступает ночь. Поэтому мы днем слышим ночные танцы духов.

На лице мальчика отразилось сомнение. Он ничего не сказал, но для него все же осталась неразрешимой загадкой причина этих таинственных звуков. Ни Синяя Птица, ни Малый Медведь не знали, что на востоке в ущельях страны лесов встречаются холодные и теплые потоки воздуха и при их встрече рождаются эоловы звуки[3]^, часто то резкие, то нежные; вот они-то и удивляют и обманывают человека.

Чем дальше наши путешественники пробирались на север, тем однообразнее становилась местность. Холмы вдоль реки Оленьи Глаза сменились широкой плоской равниной с многочисленными болотами и лугами.

— Завтра мы будем у небесно-голубой воды, — сообщила Малия. «Откуда она могла знать?»

В окружающей их природе не было никаких признаков изменения. Однако около полудня следующего дня они неожиданно вышли из леса на широкий песчаный берег. Сильный ветер встретил путников. Георг — Синяя Птица, затаив дыхание, смотрел на воду, набегающую на берег высокими волнами. Он, конечно, знал о Великих Озерах на севере, но перед ним был целый океан! Пораженный, смотрел Синяя Птица на белые полосы пены, на гребни волн, которые рождались у самого горизонта, набегали на берег и рассыпались на песке. Он слышал крики чаек, то появляющихся, то исчезающих под залитыми солнцем облаками. Птицы казались ему белыми клочьями, сорванными злым ветром с пенящихся гребней волн. Перед ними было озеро Эри!

С наступлением ночи путники укрылись в лесу. Наутро ветер стих и безбрежная водная поверхность блестела небесно-голубой синевой. Далекие белые полоски тумана уходили за горизонт и казались берегами исчезающих островов.

Над песчаной отмелью парили в воздухе огромные птицы.

— О, это орлы! Что же они тут делают? — воскликнул Георг.

Малый Медведь засмеялся.

— Это ты сейчас увидишь сам.

В больших лужах на берегу трепыхалось бесчисленное множество рыбы, выброшенной штормом; вот ее-то и таскали пернатые хищники.

Малия тоже поймала двух очень крупных лососей и упаковала в свежие листья. Вечером рыба была съедена; она оказалась очень, очень вкусной.

Несколько дней продвигались путешественники по берегу озера Эри, затем они покинули его и вышли к речушке, текущей на юг среди покрытых лесом холмов. Георг-Синяя Птица увидел небольшую каштановую рощу и хотел уже направиться к ней, чтобы набрать каштанов, но Малия почему-то всех торопила; и вскоре Синяя Птица понял, чем была вызвана спешка. Позади лесочка открылась большая поляна, а посредине ее под буками стояли дома с покатыми крышами, такие же длинные, как дома Черепах на реке Оленьи Глаза. Между скошенных полей и фруктовых садов перед путниками раскинулся поселок Плодородная Земля-родина Малии.

Теплом жилья повеяло на вошедших. Широкий коридор, голубоватый дымок очагов, темноватые каморки — все было таким же, как у тети в доме Черепах. Мальчик увидел, как Малия очутилась в объятиях какой-то довольно крупной женщины, потом на него пахнуло ароматом свежеиспеченного маисового хлеба и он услышал, как мягкий, приглушенный голос шептал нежные слова.

Малый Медведь, казалось, ничего этого не видел. Выпрямившись, он стоял у очага и только сказал:

— Вот я и вернулся.

Ему ответил тот же мягкий голос:

— Я рада, что ты пришел. Пока прибывшие усаживались на пороге и на стоящих у стен скамейках, Георг — Синяя Птица с грустью рассматривал знакомое и в то же время новое для него жилье. Из котла, висевшего над огнем, женщина вылавливала большой ложкой маленькие, завернутые в листья пирожки, снимала с них верхние листочки и поливала подсолнечным маслом.

— О, лиственник![4] — с восторгом закричала Малия. — Ты нас видела?

— Дух сновидений сообщил мне о вашем прибытии, — улыбаясь, сказала мать. Ее большие и сильные руки двигались спокойно, совсем иначе, чем у короткопалой тетки Круглое Облако. Длинные рукава желтой блузы-рубашки плотно охватывали полные запястья и не свисали над котлом или мисками, как у Круглого Облака Мать была полной противоположностью тетки. Ее волосы были собраны в плотный узел на затылке и не болтались во все стороны. На синей юбке, на блузе, на мокасинах и легинах не было видно ни единого пятнышка, точно ее избегали и пыль и зола.

Прежде всего мать накормила Малого Медведя.

— Благодарю! — коротко бросил вождь, поднялся и пошел курить в помещение у южной двери. Только после этого подошли к котлу дети. Уже принявшись за лиственник, мальчик почувствовал, что это вкусно, а получив дикий картофель, варившийся в енотовом жиру, Георг — Синяя Птица понял, что ему все время недоставало соли. Круглое Облако почти всякую пищу приправляла кленовым сахаром, кладя его даже в мясо. У матери Малии, видимо, была соль. Он вспомнил, что в Рейстоуне белые зерна соли были редким и дорогим товаром. Их доставляли издалека на вьючных лошадях. «Как мог этот драгоценный продукт попасть сюда?»

С вожделением посматривал мальчик на котел, но, сдержав себя, присоединил и свой голос к «благодарю», сказанному Малией. Хозяйка не сказала обычного «хорошо», а взяла миску Георга и наполнила ее еще раз картофелем, мясом и жиром.

Удивленно смотрел Георг-Синяя Птица. Сколько раз тетка Круглое Облако говорила ему, что много есть или набивать желудок до отказа нехорошо, и сколько раз при таких взглядах на воспитание он оставался почти голодным. Но здесь, казалось, все было по-другому. Мать точно угадывала его желания. Чувство глубокой благодарности наполнило его, и робость пропала. В первый раз за долгое время он почувствовал не только заботу; он ощутил такую любовь, которая может жить только в сердце родной матери.

Малия рассмеялась.

— Тебя утащит Загодаквус! — Этот Загодаквус, как говорила тетка, был чудовищем, которое похищало маленьких обжор.

Но игривость Малии получила отпор.

— Моя дочь должна молчать, если ее брат голоден. Она лучше должна подумать о мокасинах моего сына, — сказала мать.

Мальчик посмотрел на свои кожаные туфли: они действительно выглядели скверно. Сестренка от полученного замечания покраснела, а он почувствовал себя виноватым и захотел поддержать ее.

— Зато сколько Малия для тебя приготовила сала!

Малия быстро выскользнула из каморки, чтобы принести кожаный мешок, вышитый иглами дикобраза, который она по дороге наполняла жиром.

Когда она вышла, мать заговорила:

— Я сошью тебе новые мокасины и одежды, потому что ты теперь в моем сердце занял место сына. Мой сын прошлую весну утонул, вылавливая в реке деревья. Это было во время наводнения; река так разлилась, что и нам пришлось покинуть дома. Наш сын был хорошим мальчиком, и ты должен быть хорошим. Ты мой сын, и я твоя мать.

Большие глаза женщины затуманились от слез. Мальчик почувствовал ее добрый порыв и невольно прижался к ней.

— А может мой Шнапп спать здесь со мной?

— Конечно. Мы уберем дрова из-под скамейки, и он сможет залезать туда.

Это было прекрасное местечко, и Георг был счастлив, когда ночью он совсем рядом с собой услышал похрапывание своего четвероногого друга. Вот если бы дожил до этого дня его старый Шнапп!

Одинокий и лишенный родины мальчик нашел под этой крышей, между волнами маисовых полей и диких тропинок леса, не только новый дом, но и тепло материнского сердца.

Как быстро он научился различать и низенькие каморки и темные лица жителей! И все то, на что требовались на Луговом берегу у тетки целые недели, здесь он узнал уже через несколько дней. Он знал, кто живет в каждой каморке справа и слева по коридору; знал, как зовут сестер матери, готовивших еду на других очагах; знал, чьи голоса слышатся чаще всего и кому принадлежит этот смех…

В первую же ночь он проснулся от доносившегося издалека детского плача. Он слышал, как отец что-то проворчал и как мать нежно успокаивала ребенка, говоря что-то шепотом. Плач раздавался из каморки тетки Оленихи. Малый Медведь презрительно называл ее «Старая Олениха», что вызывало у тетки всегда слезы злости. У тетки Оленихи после многих лет бездетного брака родилась девочка. Тетя баловала ее в своей слепой родительской любви. Когда позже Георг — Синяя Птица вспоминал тетку Олениху, он видел ее стоящей на коленях перед подвешенной отвесно люлькой и приглаживающей, поплевав на руку, волосенки своего малыша. В общем мало кто замечал тетку Олениху; она держалась в стороне и редко с кем разговаривала. Муж был у нее под башмаком; другие мужчины относились к нему презрительно, так как он обычно выполнял почти все полевые работы. Особенное недовольство он вызывал у дедушки Белоголового, который чаще всего сидел, почесывая голову, у южных дверей, и ворчал о гибели древних обычаев, даже если вокруг него не было слушателей. Дедушка жил у тетки Красные Глаза, и, наверное, у него были все основания ворчать.

Тетка Красные Глаза легко раздражалась, но своим детям потворствовала в еде больше, чем нужно. Ее младший ребенок напоминал раздувшуюся лягушку. Загодаквус мог бы в их каморке собрать богатый урожай.

Двумя каморками дальше жила тетка Белый Дуб с ее сыновьями — Молодым Диким Козленком и Черным Копытцем. Она была вдовой и напоминала своей добротой Круглое Облако. И однажды вечером Георг — Синяя Птица порадовал ее мешочком с лесными орехами — призом за игру в тарелку с косточками.

Георг — Синяя Птица быстро сдружился с Диким Козленком, может быть, потому, что они были почти одного возраста. Малия выдала секрет имени этого мальчика. Он однажды, будучи еще маленьким, нашел в лесу молодого дикого козленка и, обрадованный, хотел притащить его с собой, но козленок его несколько раз боднул безрогим лбом, и мальчик, плача, прибежал домой. Вот с этого-то дня и стали его называть: «Тот, которого забодал пятнистый молодой дикий козленок».

Георг — Синяя Птица завоевал сердце Дикого Козленка тем, что никогда не называл его таким полным именем. Мальчики помогали друг другу в работе. Синяя Птица поправлялся, и его стройное тело становилось упругим, как ствол молодого тополя. Он старался угадать любое желание своей новой матери и выполнить его. Едва начинался дождь, он тотчас же прикрывал отверстие в крыше над очагом. Он теперь мог безошибочно пользоваться подъемными брусьями, с помощью которых поднимались и опускались пласты коры, покрывающие часть крыши. Он не уставал бегать в лес собирать сухие сучья и складывать их в поленницу в южной части дома. Заготавливая дрова на зиму, мальчик выбирал только бук, клен, гикори и дуб, которые горят без треска и меньше дымят. Вяз, каштан, сосну и кедр мать не очень любила, так как от них было слишком много искр и легко мог произойти пожар.

Если иногда у мальчика и возникали мысли о побеге, то скорее по привычке. Но вот уже несколько дней он видел на всех очагах большие медные котлы; в Доме Собрания Совета появились бочки с железными обручами, а в руках у мужчин — кремневые ружья и кожаные мешочки со свинцом и порохом. Он догадался, что в поселок прибыли торговцы и обменяли эти вещи на меха. «Но ведь сами индейцы могут направиться к какому-нибудь торговцу, чтобы приобрести европейские товары? Кто знает?» — рассуждал Синяя Птица, но боялся спросить кого-нибудь об этом, чтобы не выдать своих мыслей. Так он оправдывался перед самим собой, но на самом деле мысли о побеге отошли на задний план.

Между тем осень клонилась к концу и зима стояла у порога. Возможно, весной погода окажется для его планов более благоприятной. Мальчик даже и не представлял себе, как глубоко он изменился, и даже не задумывался над тем, что родительский дом его детства незаметно исчезает из памяти. Ему ни разу не пришло в голову, что его собственное имя — «Георг» — становится для него все более чуждым, а кличка «Синяя Птица» — близкой.

Поселок здесь на берегу Бобровой реки имел тот же вид, что и Луговой берег: ряд длинных домов и между ними участки с кустарниками, травой и крапивой. На северном конце длинного ряда домов располагались маленькие куполообразные, похожие на каравай, вигвамы, в которых жили индейцы — ленапы. И здесь, в поселке Плодородная Земля, ленапы селились вместе с ирокезами. Нужно было только выйти из северной двери последнего дома, чтобы увидеть их как будто взъерошенные берестяные хижины.

Совершенно своеобразны были отношения между самими ирокезами — жителями дома Черепах и их соседями. Изображение сокола, выведенное красной краской, блестело над дверью соседнего ирокезского дома. И несмотря на то, что там жили Соколы, люди из рода отца — его сестры и их семьи, — часто дети Черепах и дети Сокола затевали ссоры и дразнили друг друга.

— Это наши младшие родичи, — говорила Малия.

Каждый поселок делился на две части. В одной стороне жили «старшие родичи»: Черепахи, Бобры, Медведи и Волки, а в другой «младшие родичи»: Олени, Кулики, Цапли и Соколы. Дети этих двух сторон всегда находились между собой «в состоянии войны». Но откуда Синяя Птица мог знать все то, что знает любой ирокезский ребенок?

Однажды Малия нашла Синюю Птицу у реки. Мальчик тщательно мыл себе шею.

— Соседние мальчишки говорят всегда, что у меня грязная шея, — ответил он на удивленный вопрос своей любопытной сестренки.

Девочка чуть не рассмеялась.

— Да они просто тебя дразнят, потому что ты принадлежишь к роду Черепах.

Георг — Синяя Птица чувствовал себя беспомощным и не знал, что ему и думать, пока отец не помог ему выбраться из этого лабиринта сомнений.

— Когда Великий Дух — Ованийо — создал черепах, он поселил их в озере, где они могли жить свободно. Но животные были не совсем довольны своим обиталищем. Им особенно не нравилось каменистое дно, на котором было очень твердо лежать. В конце концов они начали таскать землю прерий и выложили ею дно. Они набрали столько земли, что озеро стало очень мелким; и однажды, в очень теплое лето оно высохло. Черепахи решили найти другое озеро. Седой мудрый старец дал им совет: идти в этот поход всем вместе и вместе искать новое место для жилья, потому что так легче перенести трудности путешествия. Сначала все были согласны, однако вскоре возникли споры. Каждый считал, что он сможет повести за собой других, что он это сделает лучше всех. Напрасно огорченный старик предостерегал, — его голос тонул среди всеобщих криков. Старца охватил гнев.

«Вы глупцы. Я презираю себя за то, что я среди вас, я не хочу быть больше черепахой!»

И со страшным грохотом он сбросил панцирь, и из-под панциря вышел вооруженный и раскрашенный воин. Черепахи в ужасе разбежались во все стороны, а мудрый советчик и смелый воин стал прародителем индейцев рода Черепах. Но оттого, что предки носили когда-то ил в озеро, у них до сих пор грязные плечи и грязная шея, и они должны всегда мыть их.

Закончив рассказ, Малый Медведь даже подмигнул мальчику.

— С Соколом ведь этого не могло случиться? Ты это понимаешь?

Синяя Птица понял. Ах, почему он не принадлежит к семейству Соколов, как его отец? Но дети ирокезов всегда принадлежат к семейству матери. У Черепах, так же как и у Волков, Медведей и Бобров, дети называются Черепахами, по имени рода матери. Так же и здесь, в поселке Плодородная Земля, на Бобровой реке, только мать была хозяйкой Длинного Дома.

Поля поселка образовывали огромный полукруг, опоясанный лесом. Лишь справа от поселка не было поля, так как здесь начинался широкий луг. Этот луг Голубых трав доходил до Совиного ручья, медленно впадавшего под сенью старых корявых ив в Бобровую реку. Синяя Птица неохотно приходил сюда.

— Живущие там совы — это ведьмы, — убежденно говорила Малия. — Некоторые старые женщины превращаются в таких ведьм и кричат в ивняке по совиному.

— А ты сама-то когда-нибудь видела ведьм? — выспрашивал брат.

— Да. Однажды вечером я шла домой с кувшином воды. Было уже темно. И вдруг между кустами я увидела женщину; у нее изо рта вырывался огонь. Я, конечно, понеслась, как молния, и потом даже не могла перевести дыхания!

Синяя Птица возразил ей.

— Ну, это же вздор! Ведьм не бывает! Ясно, что ты видела просто несколько светлячков.

Малия тоже стала сомневаться, но все-таки мальчик неохотно ходил к Совиному ручью. Лучше уж отправиться за дровами на опушку леса. Там, далеко от берега ручья, были небольшие участки, на которых каждая женщина, закончив работу на общественной земле, возделывала себе маленький садик.

Здесь был и небольшой участок их матери. Издалека был виден большой кол. На вершине кола была укреплена береста с нарисованным лучистым кругом, внутри которого была изображена черепаха. «Этот садик принадлежит Лучистому Полуденному Солнцу из рода Черепах» — вот что означал этот знак. Знак Лучистого Солнца отлично подходил к доброй матери. Но изодранная осенними ветрами береста висела клочьями, и уже в ближайшую весну рисунок наверняка никто не смог бы разобрать.

Когда однажды Синяя Птица проходил с вязанкой дров мимо этого столба, у него возникла замечательная мысль: «Я нарисую для матери новую дощечку и подарю ее к рождеству». Он загорелся этим желанием. В Рейстоуне под рождество всегда что-нибудь дарили: хотя бы горсть орехов, а то и новые брюки из домотканой ткани. Но, что самое удивительное, — ведь ему никогда не приходило в голову сделать кому-нибудь подарок. Однако на воспоминания у него не было времени, и мысль о новой дощечке захватила его целиком.

Дикий Козленок должен был помогать ему. Они быстро нашли большой кусок сухой бересты и красную краску, потом забрались в каморку тети Белый Дуб и попробовали рисовать и красить. Все казалось так просто, но первые две попытки не удались, и только тогда, когда старший брат Дикого Козленка — Черное Копытце — вырезал им палочку, чтобы намазывать краску, рисунок получился на славу.

С восторгом рассматривал Синяя Птица свою работу. Но тут же у него опустились руки. А бывает ли здесь зимой праздник рождества? Он спросил об этом Дикого Козленка, но тот ничего не понял из подробного рассказа Синей Птицы и только развел руками.

— Нет, такого праздника мы не знаем.

Опечаленный, пошел Синяя Птица в свою каморку, спрятал доску под медвежью шкуру, на которой он спал, и задумался. «В Длинных Домах не празднуют рождества! Да, здесь все-таки совсем по-другому, чем в Рейстоуне». Перед ним всплыли картины детства, донесшиеся подобно теплому ветерку через бескрайние леса и цепи гор. Он увидел маленькие желтые свечки, горящие в половинках тыкв; он услышал голос отца, читающего в день праздника что-то из толстой книги; он услышал, как поют сестренки. И волна тоски по родине охватила мальчика.

— Какое горе легло на сердце моего сына? — неожиданно раздался над ним ласковый голос матери.

Мальчик обернулся и невольно ухватился за темно-коричневую руку и позволил подвести себя к очагу. Пока мать очищала котел от пригоревшей каши, Синяя Птица сел ломать хворост.

— Моя мать слышала что-нибудь про рождество?

— Нет. А что это такое?

И снова мальчик попробовал рассказать об этом празднике. Как трудно было объяснять такие, само собой понятные вещи! Но мать, однако, поняла его.

— Мой сын наверно говорит о празднике Нового года? Да, мы его тоже празднуем в Длинный месяц, когда Семизвездие[5] стоит прямо над нашей головой, над отверстием для дыма в крыше домов. Тогда «дяди» праздника собирают всех нас в Дом Совета Вождей, и мы там танцуем танец перьев в честь Великого Духа Ованийо. Мы благодарим его за то, что мы живем, что мы можем видеть Новый год и что маис, тыква и фасоль будут снова расти на наших полях.

— Кто те дяди, которые созывают всех в Дом Совета Вождей?

— Ну, это не настоящие дяди; мы называем их так только потому, что они ходят вокруг поселка с длинным посохом.

— Дарят ли они вам что-нибудь? У нас все дети получают в этот день подарки.

— У нас то же, но не от дяди! Дети в масках, как попрошайки, бегают из дома в дом по поселку и выпрашивают орехи, кленовый сахар и печенье.

— А у вас поют в Новый год? Песни — ведь это самое прекрасное!

— Ты прав! Без песен не может быть настоящего веселого Нового года. Песни запевают запевалы, а потом все поют благодарность Ованийо. Ты знаешь, что мы празднуем Новый год потому, что в этот день вновь рождается Отэронгтонгния?

— Кто это? Это имя я еще никогда не слышал!

— Я думаю. Белые люди ничего не знают и о Авенхай.

Мальчик вопросительно смотрел на мать, которая произнесла эти необыкновенные имена.

Через отверстие в крыше виднелось морозное зимнее небо, но теперь оно исчезло в клубах дыма от подброшенной связки хвороста. Красные огоньки всколыхнулись, побежали от сучка к сучку, слились в полыхающее яркое пламя, и его горячее дыхание огненными языками облобызало седое, холодное лицо зимы.

Мать наполнила котел водой из двух тыквенных сосудов и подвесила его над огнем. Мальчик с удовольствием потянулся к теплу. Лучистое Полуденное Солнце села на высокий порог каморки и начала лущить початки маиса, и, пока сыпались золотые зерна в подставленный короб, она продолжала рассказ.

— Авенхай — наша прародительница. Когда она пришла в наш мир, у нее не было ни хижины, ни огня, и ей даже нечего было есть. Вскоре после того, как она появилась, у нее родились два сына, два близнеца. Но Авенхай была так бедна, что не имела даже меха, чтобы запеленать малышей. Ты должен знать, что в те времена еще не светило Солнце и на Земле было темно и холодно. Но тогда ей помогли животные. Они построили для нее маленькую хижину, зажгли огонь и сварили маисовую кашу. Один из ее близнецов и был Отэронгтонгния? — маленькое кленовое деревцо; он был добр, дал людям Солнце и заставил каждый год зеленеть Землю. И сам он каждую зиму рождается снова, как раз тогда, когда мы празднуем Новый год.

Мальчик посмотрел внимательно на мать. Но ведь он это уже знал и слышал эту историю, только с другими именами. Он даже видел в толстой книге картинку, на которой был нарисован ветхий сарай, животные, а в яслях маленький ребенок Синяя Птица поспешно спросил мать:

— У Авенхай не было осла?

Лучистое Полуденное Солнце рассмеялась.

— Этого я не знаю. Я знаю только, что она была очень бедна и, позабытая всеми, пришла в наш мир!

— А она не пришла к нам из чужой страны?

— Нет. Она упала к нам на Землю из надзвездного мира. Там наверху росло чудесное дерево, а его белые цветы излучали свет, такой же яркий, как Солнце. Под этим деревом света жили Онгвэ, извечные существа, а среди них и Авенхай. Однажды их вождь приказал с корнем вырвать это дерево и всем жителям надзвездного мира посмотреть через образовавшуюся в небе брешь. Засмотревшись, Авенхай слишком перегнулась над краем бреши, ее подтолкнули, и она упала на нашу Землю. Теперь она живет здесь среди нас и, пока зеленеют травы лугов, пока деревья покрываются листьями, каждый год снова у нее рождается сын Отэронгтонгния? — молодое кленовое деревцо. Такова воля Создателя Ованийо.

Синяя Птица вслушивался в тихую речь матери. Рождественская сказка здесь, под крышей Длинных Домов, звучала иначе, чем в домах Рейстоуна, но звучала как что-то знакомое и близкое, и это почти успокоило сердце мальчика.

«Возможно, и не зря я нарисовал дощечку», — подумал он.

После разговора с матерью дни, казалось, бежали семимильными шагами. Месяц Небольших Морозов прошел, наступил Месяц Немного Длиннее или Месяц Лыж. Приближался долгожданный Длинный Месяц. Дети сгорали от нетерпения; они мечтали только о Новом годе. Повсюду трещали трещотки из дубовой коры, наполненные вишневыми косточками.

И Синяя Птица, и Малия, и Дикий Козленок ни о чем больше не говорили, кроме предстоящего праздника. Они торопили мать, просили ее сделать новогодние маски попрошаек. Маски были обычно четырехугольные, из куска красной или синей материи с прорезями для глаз. Дети частенько бегали к тем из родственников, которые в прошлом году были самыми щедрыми. Малия рассказывала брату, что родичи отца из рода Соколов всегда дарят детям богатые подарки.

— От сестры отца из дома Сокола я всегда получала самое лучшее. Последний раз мне дали такой большой кусок кленового сахара, как мой кулак. И в этом году мы прежде всего пойдем к ним.

В конце концов Синяя Птица просто не мог дождаться желанного дня. Дети постоянно надоедали матери своими бесконечными расспросами:

— Придут завтра «дяди» или нет?

И уже много раз Малия предупреждала брата:

— Только держи крепче своего Шнаппа! Будет несчастье, если собака укусит дядю. Она будет тут же убита, и праздник отложат.

Длинный Месяц начался трескучими морозами. Огонь горел теперь в очагах всю ночь. И все, кто просыпался по ночам, подбрасывал ветки. Дымовые отверстия в крыше были почти совсем закрыты. Даже охотники оставались дома, потому что метели заносили следы зверей.

Как-то утром, когда дети сидели у огня, поедая маисовый хлеб, вдруг зазвучала громкая песня.

— Дяди! — закричала Малия и вскочила.

Шнапп сорвался со своего места и хотел выскочить наружу, но Синяя Птица сумел поймать его и успокоить.

Пение неожиданно смолкло. Также неожиданно раздались удары по стене дома. Дверь открылась, и с клубами холода в дом вошли двое мужчин в длинных бизоньих шкурах. Они остановились у первого очага. Дрожащие отсветы пламени играли на венках из желтых маисовых листьев, надетых на их головы, и на чудесных красных знаках, намалеванных на длинных пестиках маисовых ступок. Пестики они держали в закоченевших руках и громко возвещали:

— Мои племянницы! Мои племянницы! Мои племянники! Мои племянники! Мы сообщаем вам, что по старым обычаям начался Новый год! Каждого из вас просим принять участие в празднике! Слушайте! Слушайте! Слушайте! Приводите в порядок дома! Выбрасывайте все, что в Новом году вам будет не нужно! Ничто не должно помешать празднику! Такова воля нашего Великого Духа Ованийо!

После этой речи «дяди» спели песню и направились к выходу. Едва посланники вышли за дверь, Шнапп вырвался и понесся им вдогонку. Малия и Синяя Птица выронили из рук хлеб и помчались за Шнаппом, но он был уже за дверью.

У мальчика от страха чуть не остановилось сердце.

«Только бы Шнапп не укусил дядю!» — подумал Синяя Птица и в испуге выскочил за ним в дверь.

Но Шнапп, казалось, знал, что ему делать. Он носился вокруг посланников с громким радостным лаем, валялся в снегу, с визгом взметая снежные хлопья.

Малия радостно смеялась.

— О, и он радуется тому, что наступил Новый год! — закричала она.

Синяя Птица позабыл свой страх и смеялся вместе с ней. Озорство Шнаппа заразило детей. И теперь все трое прыгали и валялись в снегу, пока дяди с длинными раскрашенными в красный цвет пестиками, в венках из маисовых листьев шагали от дома к дому.

Свежее ясное утро, чистое небо и сверкающее зимнее солнце унесли остатки тоски по дому у Георга-Синей Птицы. И здесь наступило рождество! Затаив дыхание, возвращался мальчик за своей сестренкой в дом Черепах, у двери которого стояла мать. Лучистое Полуденное Солнце, смеясь, помогала им отряхивать снег, а потом потащила греться к огню.

— Взгляни-ка на свою постель! — сказала она Синей Птице и подтолкнула его к скамейке Мальчик замер. Он стоял тихо, как стройное деревцо, и не мог оторвать глаз. На медвежьей шкуре лежал совершенно новый костюм и мокасины из кожи лося, расшитые желтыми иглами дикобраза. Кожа лося значительно толще оленьей, и мокасины были лучше старых тонких и вечно сырых. Рядом лежали легины с черными бизоньими волосками по боковому шву; лежали и короткие кожаные штаны, и рубашка из красной материи, и бобровая шапочка.

Мальчик покраснел от удовольствия и счастья. Он вытащил бересту с нарисованной черепахой и лучистым кругом смеющегося солнца и протянул свой подарок матери. Мать сразу догадалась, для чего эта раскрашенная доска.

— Да, на старой доске уже ничего не разобрать, — сказала она.

Синяя Птица положил свои руки на смуглые плечи матери и прижался лицом к ее щеке. Он ничего не говорил, но Лучистое Полуденное Солнце и без этого знала, что он хотел сказать.

Малый Медведь откашлялся. Посмеиваясь, мать высвободилась из объятий сына и встала. Отец не любил нежностей. «Проявлять нежность не достойно почти взрослому мужчине», — обычно говорил он. Но на этот раз он промолчал. Может быть потому, что сегодня был Новый год и дяди объявили в поселке праздник.

Новый костюм был тотчас надет.

Сразу после обеда дети собирались нарядиться в маски и с кузовками отправиться в обход по домам. Синяя Птица не имел времени, чтобы еще раз переодеться. Кроме того, сегодня ему хотелось обновить свою одежду.

Богатые кушанья, приготовленные матерью, и даже мясо бобра показалось детям обыденной едой, потому что они сгорали от нетерпения и мысли их витали далеко. Малый Медведь дал им еще пару погремушек с вишневыми косточками; и, наконец, ребята в своих матерчатых масках выскочили гурьбой из дома. Младшему было всего четыре года, а старшие — в том же возрасте, что и Синяя Птица, Малия и Дикий Козленок.

Прежде всего направились, конечно, к родичам — Соколам. Немного постояли у двери, похлопали в погремушки, пропели: «Ие-хо! Ие-хо! Хо-йе!» — вошли в дом и воскликнули:

— Мы поздравляем наших тетушек и дядюшек с Новым годом!

Женщины вышли навстречу, а изо всех каморок посматривали веселые и приветливые лица.

— А, так здесь наши дети! — сказали тетки, увидя Малию и Синюю Птицу, и высыпали особенно большие пригоршни орехов в их кузовки.

Добрые тети, несмотря на маски, легко узнали племянника и племянницу. Тети были сестрами отца, а это значительно важнее, чем сестры матери, и поэтому они в праздник всегда подавали «попрошайкам» больше Других.

Дети, получив подарки, весело протанцевали вокруг огня, потом побежали к соседнему дому, наполняя морозный день звонкими голосами.

Длинные синие тени падали на снег от деревьев. В наступившей было тишине раздалось карканье ворон. Издалека донеслись крики другой группы ряженых, идущих по поселку.

Солнце стояло еще высоко, когда дети Черепах столкнулись с детьми Соколов, которые тоже попрошайничали.

— Младшие родичи! — закричала Малия.

Другая сторона не осталась в долгу.

— Грязные плечи! Грязные шеи!

— Кривоклювые! Чучела из перьев! — неслось в ответ.

Синяя Птица не успел и опомниться, как был уже в центре драки. Он еще видел, как Дикий Козленок ударил в грудь какого-то мальчишку Сокола, и почувствовал, что кто-то у него вырвал из рук кузовок, а потом… а потом и сам ввязался в свалку. Он столкнулся с какой-то девчонкой, при этом упал в снег. Кто-то топтал его, к счастью, мягкими маленькими мокасинами. Наконец Синяя Птица оказался наверху, но в нем кипела ярость. Другие дети дрались также отчаянно, особенно четырехлетки. Они вертелись под ногами старших и били друг друга своими погремушками. Даже девочки кусались и царапались, как дикие кошки.

Наконец Соколы отступили и обратились в бегство, только издали выкрикивая бранные слова. Дети Черепах стали осматриваться. Раскрасневшиеся, они едва переводили дыхание. У Синей Птицы снова был его кузовок, но как он попал к нему в руки, мальчик никак не мог вспомнить. Победители начали быстро собирать добычу: потерянные соседями на поле боя маисовые пирожки, сухие сливы, орехи и куски сахара. Они возбужденно говорили друг с другом, но тут Синяя Птица заметил ужасную вещь: правый рукав его новой рубашки был сверху донизу разорван, и на его бобровой шапке зияла прореха. От страха он не знал что делать. Беспомощно посмотрел он на Малию; по лбу девочки шла широкая царапина, но ее одежда осталась почему-то целой. У Дикого Козленка был вырван клок на правом легине, но в этом не было ничего особенного, потому что на нем была старая, изношенная одежда.

Нерешительно водил Синяя Птица пальцами по разорванной рубашке, по шапке, словно так можно было зачинить дыры. Он едва слышал, как утешала его Малия.

— Это еще пустяки!

Будь это в Рейстоуне, его, несомненно, жестоко наказали бы, и у мальчика было такое чувство, что он действительно заслужил побои. Что скажет мать, когда увидит новое платье в таком состоянии?! Не возьмет ли отец палку и не прибьет ли его? Молча, с опущенной головой, он поплелся позади всех и последним вошел в дом.

Но получилось совсем по-другому. Вождь усмехнулся.

— Ну? Вы, конечно, дали отпор младшим родичам?

При этом он даже посадил Малию на колени, чего обычно не делал.

Лучистое Полуденное Солнце от души смеялась.

— Ты посмотри только: эта ткань, что мы выменяли у белого торговца, не выдержала и одной драки. Ну, не гляди так печально. Дыру я зашью, и при первой возможности ты получишь кожаную куртку.

Синяя Птица, еще не веря, смотрел то на мать, то на отца. Он не знал, что эти драки между родичами входят в программу новогоднего праздника и что каждая ирокезская мать ожидает, что на одежде детей будут и дыры и распоротые швы. Лучистое Полуденное Солнце не хотела огорчать сына, не хотела уменьшать радости от полученных подарков и позволила ему выйти в новой одежде. Даже не подозревая этого, мальчик почувствовал большую любовь своих новых родителей и, радостный, уселся на циновку. Все, что он ел, казалось ему на редкость вкусным, особенно лесные орехи — обычное лакомство в первый новогодний день.

На следующее утро дяди пришли опять и начали рыться маисовыми пестиками-колотушками в золе очага. Мать, как и все женщины в доме, дала погаснуть огню, и дяди посыпали по маленькой щепотке остывшей золы на головы детей, приговаривая:

— Чтобы вы были здоровыми! Чтобы вы так же хорошо росли, как молодые клены.

После этого огонь разожгли заново, но не с помощью кремня, кресала и трута, а с помощью древнейшего орудия, которое отец достал с чердака. Это орудие состояло из толстой сосновой доски со многими маленькими углублениями и из заостренной дубовой палочки.

Перестали вспыхивать золотые язычки пламени очагов, и только холодный голубоватый свет проникал через отверстия в крыше. В коридоре наступили морозные сумерки. Несмотря на полумрак, Синяя Птица увидел, как отец вставил дубовую палочку в углубление доски и, зажав ее между ладонями, начал умело и невероятно быстро вращать. Струйки дыма, которые можно было скорее почувствовать по запаху, чем увидеть, постепенно поднялись кверху. Вдруг в углублении блеснули искорки, сначала одна, другая, потом целый дождь золотых брызг.

Мать подложила на дощечку комочек сухого мха. Он тихонько затрещал и неожиданно загорелся. И вот уже быстрые языки пламени лижут заново уложенные щепки и дрова, разрастаясь в широкое желтое пламя. Некоторое время все с благоговением стояли вокруг очага.

— Новая жизнь — новый свет! — торжественно сказал отец.

Теплота начала разливаться по проходу и остывшим каморкам. Огненные отблески затанцевали под закопченной крышей и осветили связки золотых маисовых початков, подвешенных на жердях у потолка. Тихое гудение и пение пронеслось по дому, как предвестник наступающей радости.

Дети охотно стали помогать матери. Каждая мать подвешивала сегодня, по крайней мере, по два котла, потому что, кроме нежной медвежатины и оленьего мяса, в этот день подавался специальный праздничный «маскарадный» пудинг из маисовой муки, кленового сахара и подсолнечного масла. Это делалось только в праздничные дни, когда ряженые в священных масках, изображающих разных духов, проходят через все дома. А ведь сегодня ночью они должны прийти! Каждая хозяйка дома старалась оказать побольше почестей дорогим ряженым танцорам и дать им с собой самую большую миску с праздничным пудингом.

Но часть яств поедалась раньше. Если согласиться с Малией, то этот пудинг был вкуснее, чем орехи с сахаром и медвежьим жиром. И сестренка была действительно права. Если бы дали волю Синей Птице, вряд ли что-нибудь досталось бы ряженым от этого пудинга.

После обеда пришла тетка Красные Глаза с малышкой. Малый Медведь называл маленькую обжору Толстым Лягушонком. На самом деле девочку звали Снежной Птичкой. Она тихо и спокойно сидела на циновке. Другие сестры матери появлялись очень редко, а тетка Олениха почти никогда не приходила. Малый Медведь не выносил бесконечного хныканья ее девочки и достаточно ясно давал это понять.

Тетка Красные Глаза тут же заговорила о всяких историях в поселке. Ей был известен каждый дом, каждый уголок. Она достоверно знала, что происходило там с незапамятных времен. Она знала вороньи деревья на кладбище, каждый маленький ночной огонек в каштановом лесу. Она знала и овраг, где похоронены каменные великаны.

Истории тетки были интересны. Даже отец хвалил их и принимал участие в разговорах. А пока шел рассказ, переворачивали кусочки мяса, обжариваемые на маленьких вертелах. Едва был готов очередной кусочек, он тут же вместе со сладкими орехами попадал кому-нибудь в рот.

Малия, Дикий Козленок и Синяя Птица играли в косточки. В этой игре нужно было ударить об пол деревянную тарелку так, чтобы подскочили окрашенные с одной стороны сливовые косточки, положенные в нее. Чем больше косточек переворачивалось окрашенной стороной вверх, тем больше очков получал играющий. И у других очагов слышны были такие же удары деревянных тарелок и тихие веселые выкрики, а временами и звонкий смех. Просто удивительно, как спокойно было в этот вечер под крышами Длинных Домов, несмотря на множество детей.

К вечеру Синяя Птица очень устал и забрался на медвежью шкуру. Некоторое время он еще прислушивался к разговорам у очага и следил за страшными и вместе с тем смешными, покачивающимися тенями людей на стенах уютной каморки, но потом заснул.

Его разбудили раздавшиеся друг за другом ружейные выстрелы, громкие удары по стенам дома и неистовый шум многих голосов. Через распахнувшуюся дверь в дом ворвался леденящий порыв ветра, а вместе с ним целая толпа ряженых в страшных масках. Чудесно вырезанные и ярко раскрашенные деревянные маски ухмылялись кривыми ртами и оскаленными зубами. Ряженые танцевали и веселились в коридоре, посыпая золой жителей Дома Черепах. Они выкрикивали пожелания богатого урожая в наступившем году и выбегали в другую дверь, но вместе с ними исчезали и миски с новогодним пудингом.

С каким нетерпением ожидали дети этого посещения! А еще нужно было попробовать что-нибудь стащить у ряженых — это приносит особое счастье. Каждый мальчик и каждая девочка держали в руках острые осколки камней и ожидали только удобного случая. Синяя Птица сначала немного испугался, увидя в темном коридоре эти ужасные деревянные рожи, но в последнюю секунду все же расхрабрился и ухватился за плеть сухих, потрепанных маисовых листьев, спускающихся вместо волос редкими прядями с голов ряженых. Он успел срезать одну из прядей. Добычей Дикого Козленка была половина кушака, у Малии — кусочек покрывала, и даже Снежная Птичка ухватила в кулачок клок маисовой соломы и, довольная, закатилась смехом.

Тетка Красные Глаза не знала, что делать от радости, и ласкала свою малышку.

— Откуда это у моего беби соломинка? — спрашивала она уже в сотый раз. Наконец отец не выдержал и заметил:

— Ну, пора в постели, иначе мы завтра заснем во время Танца Перьев.

Тетка Красные Глаза, прерванная в своих излияниях радости на полуслове, поднялась, прижала к себе Снежную Птичку и, кажется, обиженная, исчезла, пожелав всем спокойной ночи.

Дети, подсунув под шкуры лежащие на постелях сорванные с ряженых знаки будущего счастья, забрались на скамейки и тотчас заснули. Синей Птице снились сначала какие-то дикие, путаные сны. Потом он почувствовал вдруг, что по его телу точно пробежали тысячи ног, топтавшие его мягкими маленькими мокасинами, но в конце концов он вырвался из-под них. Ему казалось, что вокруг него прыгали товарищи по играм и кричали: «Синяя Птица — наш родич! Синяя Птица — наш родич!»

Еще сонный, он кое-как поднялся. Его действительно кто-то звал. Это была Малия. Сегодня, ранним утром, они должны идти в Дом Большого Собрания на большой Танец Перьев. В этом доме не только вожди обсуждали свои планы. Там в морозную погоду веселился в праздники весь поселок. И когда жители дома Черепах вышли из дверей, снег захрустел под ногами. Они увидели сквозь льдистую морозную дымку темно-красный отблеск двух огромных костров, горевших у Дома Большого Собрания. Эти отблески вносили в холодное зимнее утро волшебство тепла и уюта. Крики, ликование детей и лай собак сливались в общий гомон. На огне в огромных котлах варились приготовляемые для всех праздничные кушанья. Каждая семья получала свою долю.

Синяя Птица, держась за руку матери, вошел через восточные двери в Дом Большого Собрания, в котором не было перегородок. Тепло большого костра, горящего посредине, согревало все уголки помещения.

Входившие медленно размещались по скамьям, стоявшим вдоль стен, а дети — прямо на полу. Певцы с трещотками из панцирей черепах сидели вокруг костра. Была полная тишина. Никто не произносил ни слова. Наконец поднялся вождь и встал у пылающего костра.

— Мои друзья, мы собрались здесь на праздник Великого Духа Ованийо. По нашему древнему обычаю, мы воздадим ему Танец Перьев. Этот танец должен быть исполнен до полудня, потому что Ованийо видит все по утрам, а потом он отдыхает. Он дарит нам нашу Землю и ее плоды, чтобы мы могли жить, и за это мы должны его отблагодарить.

Тотчас же раздавшиеся снаружи выстрелы известили, что танцоры близко. Тридцать избранных юношей вошли через западные двери дома, все в праздничных нарядах, в шапочках и накидках из перьев и с колокольчиками у пояса. Синяя Птица сразу же узнал среди юношей Черное Копытце, брата Дикого Козленка.

Несколько секунд танцоры стояли неподвижно. Но вот затрещали трещотки, отбивая четкий ритм, и ряды юношей медленно двинулись вокруг костра. При этом певцы запели первую строфу благодарственной песни:

Мы, те, что собрались здесь,

Благодарны Великому Духу

За то, что живем!

О, мы восхваляем его!

Едва кончилось пение первой строфы, шаги танцоров ускорились, ноги стали подыматься выше, и танцоры легко и грациозно под звуки трещоток начали притопывать пятками. Плавное, волнообразное движение прошло по кругу танцующих; они то наклонялись, то выпрямлялись. Торжественность, радость и спокойствие отражались в их танце.

После двух кругов, пройденных в быстром темпе, певцы пропели вторую строфу благодарственной песни. Снова танцоры перешли на медленные движения. Так непрерывно песня сменялась быстрым танцем. Танцоры кружились вокруг костра, звеня колокольчиками и выкрикивая в такт музыке: «Ха… О!.. Хо… О!» Их все время подбадривали слушатели. Радостное волнение овладело собравшимися.

На последнем круге вождь дал сигнал всем сомкнуться и принять участие в благодарственном танце Великому Духу. Мать поднялась. Полный сомнения, посмотрел на нее Синяя Птица, и тогда мать ободряюще погладила его по волосам.

— Попробуй, попробуй, у тебя все получится!

И действительно, ноги подчинялись такту, отбиваемому черепаховыми трещотками. Синяя Птица и Дикий Козленок танцевали среди подростков в последнем от огня круге. Неожиданно взгляд мальчика остановился на танцующем впереди. Тот двигался как-то особенно, покачиваясь на кривых ногах. Оторопев, Синяя Птица уставился на взъерошенную голову раскачивающегося танцора. Тот выглядел так… но это же… да, это никто другой, как Косой Лис! Синяя Птица вырвался из круга и потащил за собой Дикого Козленка.

— Скажи, он давно здесь?

— Он пришел осенью со своими родителями. Они живут в вигваме ленапов у кладбища. Ты его знаешь?

— Да, я знаю его еще из поселка на реке Оленьи Глаза. Он убил моего Шнаппа.

— Как твоего Шнаппа? Ведь твоя собака жива!

— Ах, я говорю не об этом Шнаппе, а о другом, прежнем, у которого также между глазами были два пятнышка. Этого мальчишку я тогда здорово побил. Он вечно меня дразнил и сбрасывал моего «внука» в воду.

— Если он посмеет здесь это делать, я тебе помогу.

Синяя Птица был подавлен. Кто мог подумать, что так закончится новогодний праздник?! Ведь срезанный им кусок соломы у ряженого должен был принести счастье, а тут появился Косой Лис… Снова на мальчика нахлынули воспоминания о первой неделе тяжелой жизни на Луговом берегу. Все выглядело теперь так, точно вовсе и не наступал Новый год, точно все оставалось по-прежнему.

Праздничные деревянные маски, завернутые в красные платки, снова спали на чердаке. Темное помещение над каморкой было полно тайн. С порога Синяя Птица едва доставал пальцами до потолка, и самому ему было трудно забраться на чердак. Если что-нибудь нужно было достать оттуда, то отец приподнимал его и он в один миг оказывался наверху.

В той части коридора, где горели очаги, чердак раскрывался широким лазом, но постепенно крыша над ним опускалась все ниже и ниже и, наконец, смыкалась со стеной. По краю чердачного настила, ближе к очагам, стояли деревянные миски. Оттуда мать доставала ложки и посуду, раздавая их перед едой. Дальше, в глубине, куда Синяя Птица мог забраться только на четвереньках, лежала различная утварь и хлам: старые стрелы, луки, остроги для ловли рыбы, мотыги и пестики для маиса и совсем позади — большие деревянные маски. Они «просыпались» лишь с наступлением Нового года, когда их вытаскивали для ряженых.

Среди масок лежал также длинный кожаный мешок со снежными змеями.

В эту зиму их часто вытаскивали, потому что стояла холодная и сухая погода, особенно подходящая для игры. И синее небо, и сверкающий лед, и тусклое зимнее солнце благоприятствовали ей.

«Змей» был не чем иным, как тонкой деревянной палкой в человеческий рост, с тяжелой головкой, постепенно утончающейся к рукоятке. Во время игры змея нужно было бросать вдоль длинной борозды с ледяными краями. Для этого на реке расчищалась дорожка. Чем глаже были стенки ледяной борозды, тем дальше и быстрее проносился змей толстой головой вперед. Тот, что пролетал дальше других, получал приз.

Обычно играло одно семейство с другим. Снежный змей — одна из любимейших игр ирокезов.

— Ленапы ничего не понимают в этой игре, — говорил отец.

Малый Медведь, вне сомнения, был одним из лучших игроков среди старших родичей. Он знал всевозможные приемы и никогда не терял спокойствия.

Вечерами Синяя Птица залезал на чердак, сдвигал мешок со снежными змеями на край чердачного настила и осторожно передавал стоящему внизу отцу. У очага длинный мешок развязывали, с внутренней стороны в нем было три кармана, и в каждом — по три древка. Малый Медведь очень бережно обращался с этими палками.

— Смотри, — объяснял он мальчику, — прежде всего древки нужно хорошо смазать салом. — При этом он тряпкой, с разогретым медвежьим жиром, натирал древко, начиная с его толстой головы, и постепенно все дальше и дальше, до самого тонкого конца. — Нужно знать, каким жиром натирать в разную погоду. Если снег мелкий и сильный мороз, нужно брать медвежье сало; если снег твердый и на нем корка, — утиный жир, а при мокром снеге — подсолнечное масло.

Синей Птице разрешалось помогать отцу при натирании древков и потом раскладывать их в мешки по сортам древесины.

— Если идет снег хлопьями, — змеи из ясеня проносятся лучше, а при мокром снеге — лучше дубовые, — объяснял отец.

И уже на следующее утро потребовались ясеневые змеи. Мальчики по берегу реки тащили толстый, тяжелый чурбан, приминая рыхлый снег и расчищая длинную наклонную борозду. Там, где свежерасчищенная борозда заканчивалась, выходя на лед Бобровой реки, Синяя Птица и Дикий Козленок утаптывали квадратную площадку, стороны которой были по десять шагов. На этой площадке змеи, «усталые от полета» по длинной борозде, приземлялись, и там, где останавливалась голова змеи, судья состязания проводил черту.

Снова и снова протаскивали мальчики деревянный чурбан по узкой снежной борозде, пока она не стала достаточно глубокой, а ее стенки гладкими и прочными. Постепенно собирались игроки и подавали советы.

— Лучше сглаживайте дно канавы, иначе змеи выскочат из нее посреди пути! Самый маленький осколок льда или бугорок могут выбросить змея.

Появился и Косой Лис и предложил им свою помощь. Синяя Птица бросил на него свирепый взгляд, но мальчик — ленап держал себя так вежливо и скромно, что, казалось, позабыл все зло.

Наконец дорожка стала совсем гладкой. Синяя Птица и Дикий Козленок быстро побежали к началу дорожки, где уже стояли метатели змея в ожидании начала.

Игру начал отец. Он вынул из кожаного мешка хорошо намазанный салом ясеневый змей, взял его большим и указательным пальцами левой руки за середину, а в согнутый указательный палец правой руки упер тонкий конец змея. Небольшой разбег, быстрый отмах руки назад, резкий бросок — и змей полетел вдоль дорожки! Он в полете касался то правой, то левой стенки. Иногда от толчка он нес свою толстую голову над краем борозды, покачивая ее подобно змее, нацелившейся на добычу. Синяя Птица и в самом деле верил, что он видел настоящую несущуюся змею.

Мальчики побежали снова к концу дорожки, где судья соревнования, отмечая дальность броска каждого змея, наносил на снегу черточки. Уже издали Синяя Птица увидел Косого Лиса, стоящего у финиша…

— Гляди, как эта дрянь задирает нос, — пробормотал он.

— Ах, этот! Когда он лежал в люльке, его ни разу не подмывала мать! — презрительно сказал Дикий Козленок.

— Почему ты думаешь? Тебе кто-нибудь об этом рассказал?

— Ну что ты! Посмотри сам на его ноги. Они такие кривые потому, что лежа в люльке он все свое «золото» оставлял между ног, вот они и скривились.

Синяя Птица рассмеялся вместе с Диким Козленком. Ах, если бы он знал об этом раньше!

Послышалось легкое шипение несущегося по дорожке змея. Вдруг что то скрипнуло, змей подскочил, выпрыгнул из борозды, перелетел за ее край и воткнулся в рыхлый снег. Косой Лис быстро подбежал к змею, вытащил его из снега и хотел уже нести к судье.

Поднялся всеобщий крик:

— Он отравит змея! Он отравит змея!

Испуганный Лис выронил древко. Он хотел сделать хорошее дело и не понимал, что так взволновало всех. Но Синяя Птица знал, что случилось. Отец предупреждал, что никто не должен трогать Снежного змея. «Только игрок и судья могут его брать, иначе считается, что он отравлен». Конечно, этою мог и не знать мальчик — ленап; ленапы вообще ничего не понимали в этой игре.

С криками «Он отравил змея! Он отравил змея!» — наши мальчики бросились к смущенному Косому Лису, искавшему спасения в бегстве. Синяя Птица изо всех сил гнался за беглецом, но испуганный Лис несся, как заяц. А Шнапп с лаем носился вокруг Лиса и подгонял его. Наконец и собаке надоела погоня, и она вернулась к своему хозяину.

Остановился и Синяя Птица.

— Тебя никогда не подмывала мать! — крикнул он во все горло. Мальчик ленап погрозил кулаком и издали выкрикивал бранные слова.

Синяя Птица их не понял; не видел он и брошенного на него, полного ненависти взгляда.

После игры в Снежного змея Синяя Птица не встречал больше своего старого противника. Впрочем, так было только до охоты, на которую Малый Медведь взял и Косого Лиса, так как тот уж очень просился пойти с ними.

Уже несколько дней светило обманчивое солнце и снежный покров подтаял. По ночам растаявший снег замерзал. Ледяная корка хрустела и ломалась под ногами. Рыхлый снег слегка покрыл ее, но не скрадывал шагов охотников, отправившихся в лес.

Было уже далеко за полдень.

— Ничего не поделаешь, — с досадой сказал отец. — Дичь слышит нас издалека — и охоты не будет. Придется отправиться домой.

Вождь шел впереди. Синяя Птица замыкал шествие. Перед ним шел Косой Лис. Когда они проходили через рощу белого дуба с густым подлеском из кизила, Синяя Птица увидел несколько сочных ягод бересклета. Ярко-красными каплями, размером с вишню, они блестели на снегу: солнце вытопило их из-под снега.

Мальчик внимательно посмотрел на ягоды. Около них были видны следы зверька. «Это, кажется, енот?! Конечно, так близко прижаты друг к другу когти только у енота. Если бы я смог его добыть!»

Только что исчез за деревьями Косой Лис, но это нисколько не беспокоило Синюю Птицу, потому что след охотников нашел бы и ребенок. Кроме того, ведь и Шнапп был с ним. Мальчик еще раз осмотрел следы енота. Он не видел, как Косой Лис, сломав ветку, потащил ее за собой, разметая снег.

Отставший мальчик поспешно пошел по звериному следу, хотя тот вел совсем в другую сторону.

Через некоторое время он остановился под дубом, на стволе которого ясно были видны царапины. Мальчик торжествовал. Здесь, видимо, жил енот и, забираясь на дерево, как кошка, царапал когтями кору. Маленький охотник начал бить по стволу томагавком, но зверь не появлялся. Тогда Синяя Птица стал царапать кору. Безуспешно — серо-желтый зверек даже не показался. Мальчик попробовал залезть на дерево, но на гладкой коре не легко найти опору.

Мальчик огляделся. Начался снегопад, и под голыми кронами деревьев стало темнеть.

«Теперь бесполезно! Завтра же я еще раз вернусь сюда», — решил Синяя Птица и направился к дому. Он легко различал свои следы и скоро пришел в рощу белого дуба. Однако здесь следы кончались. Похоже, что их замело снегом. Но через несколько шагов снова появились отпечатки ног. Шнапп пробежал несколько шагов в обратном направлении, остановился и залаял, точно звал своего хозяина. Но Синяя Птица, видимо, не понял четвероногого спутника; ведь след, на котором он стоял, был отчетливо виден. Почему же он должен идти в другую сторону? Он подозвал остановившуюся в нерешительности собаку и быстро пошел по следу.

Неожиданно Синяя Птица остановился. Вот эту березу-двойняшку со стволом, разделившимся надвое у самой земли, он уже видел сегодня однажды, когда проходил здесь. Неужели выбрано неверное направление?

Крупные хлопья постепенно покрывали землю, занося следы, и наступающие сумерки погружали все в неумолимо быстро густеющую серую полутьму.

Шнапп завизжал, потом сделал несколько кругов, чуть ли не касаясь носом земли, сел и протяжно завыл. Он оказался таким же беспомощным, как и его хозяин. Синяя Птица изменил, «на счастье», направление, но следы его спутников нигде не появлялись.

«Ах, если бы у меня был кремень, я мог бы развести костер», — подумал он. Его охватил страх. Оставаться на таком морозе на ночь без огня — это значит замерзнуть!

И Синяя Птица пошел.

— Алло! — закричал он изо всех сил, но ветер заглушил его крик. Заблудившись, теперь он бежал наугад.

Больно ударившая по лицу ветка вернула его к действительности. Блуждать было бесполезно. Снегопад усиливался, от сильных порывов ветра на вершинах деревьев потрескивали и ломались ветки.

В сумерках Синяя Птица заметил между огромными корнями дуба широкое отверстие. Инстинктивно, как зверь, ищущий пристанища, мальчик бросился туда; он нашел сухую, свободную от снега нору; в ней, подобрав ноги, можно было уместиться. На дне лежали куски трухлявой древесины и сухие листья. «Здесь я останусь, прикрою вход ветками и спасусь от волков и снега», — подумал он. Шнапп, казалось, был согласен с ним и, забравшись в нору, радостно повизгивал.

Мальчик вылез из укрытия. Он срубил с ближайшего поваленного дерева несколько веток и, найдя толстый, как бревно, сук, залез снова в свою нору. Потом подтянул тяжелый сук и из него и веток соорудил над входом заслон. Томагавком он сбил с внутренних стен дупла рыхлую древесину и сделал себе гнездо. Чтобы хоть немного согреться, мальчик, насколько позволяло место, начал шевелиться. Согревшись, завернулся в накидку, в которой он, как и все охотники, пошел в лес, и прилег. А когда собака улеглась рядом с ним, он, ощутив на своем лице теплое дыхание Шнаппа и наполовину прикрытый его телом, почувствовал себя спасенным. Снаружи слышалось завывание разыгравшейся вьюги.

Проснувшись, он увидел, что его окружала сплошная темнота. Снаружи, как и вчера вечером, свирепствовал ураган. Невольный пленник задумался: «Неужели все еще ночь?» И тут ему пришло в голову, что ведь снег наверное засыпал все щели. Он поудобнее уселся в своем логове и стал гладить голову пса.

— Ты еще здесь, Шнапп? Мы должны немного подождать. Пока такая непогода, — совершенно бессмысленно вылезать отсюда.

Легкое повизгивание и ворчание последовало в ответ, успокаивая и подбадривая, словно человеческий голос.

Мальчик забылся в полусне. Как долго длилась эта дремота, он не знал. Наконец он почувствовал, что буря утихла. Тогда мальчик поднялся, ощупал толстый сук, закрывающий вход, начал его толкать и раскачивать. Но огромный сук не поддавался. «Вчера же я сам его подтащил!» — удивился Синяя Птица и с новой силой принялся толкать сук. Но тут он отчетливо вспомнил вьюгу и снегопад. «Конечно, огромная куча снега насыпалась поверх веток и завалила выход!» Поспешно он начал отбрасывать короткие ветки и попробовал еще раз нажать на сук. Но все было напрасно. Толстый, как бревно, сук лежал каменной глыбой.

Изнуренный пленник бессильно опустился на прежнее место и, стараясь ни о чем не думать, похлопывал по спине повизгивающего Шнаппа. Казалось, что животное понимало опасность; собака уткнулась мордой в колени хозяина, точно побуждая его на новые попытки. Но мальчик даже не обратил на это внимания. Холодный пот выступил у него на лбу; ему стало не по себе.

«Здесь нас никто не найдет, даже если будет разыскивать. А к весне, когда растает снег, я уже умру от голода…»

Мысли его путались. Он вспомнил мать, Малию, Маленького Медведя и чудесные блики, которые бросал огонь очага на потолок, когда он вечером лежал на своей постели. А разве он иногда не думал о побеге? Каким теплым и уютным был дом Черепах, который сейчас так же далек, как и бревенчатая хижина в Рейстоуне. О, как был бы он счастлив, если бы еще раз мог пройти по Бобровой реке! Неужели ему не поможет Великий Дух? «Ованийо — друг человека и помогает в беде», — часто говорила мать.

Мальчик немного успокоился. Еще одна попытка! Он уперся спиной в заднюю стену темницы, а ногами в сук, закрывающий выход. Его тело напряглось, как лук, и он вложил все свои силы в резкий толчок. Неожиданно сук поддался. Серый рассвет проник в дупло. Сук сдвинулся почти на ладонь. «Свет!» Синяя Птица ликовал. Казалось, на секунду остановилось сердце. Он схватил громко лающего Шнаппа и прижал к себе.

— Мы снова выйдем, Шнапп! Мы снова выйдем!

И уже через несколько минут они смогли действительно покинуть тюрьму-спасительницу. Пленников встретило пасмурное утро. У входа в нору за ночь навалило огромную кучу снега. Удивительно, что такой груз сдвинулся.

Синяя Птица осмотрелся. Он вспомнил, чему учил его Малый Медведь. «Вершины елей всегда наклонены на восток, ветви деревьев гуще с южной стороны, а лишайники и мох растут с северной стороны стволов деревьев». Да, но здесь ничего не получалось. Ориентироваться по мху нечего было думать, — он спрятался под снегом. Ветки деревьев со всех сторон были одинаковой толщины. А вершины елей были склонены то в одну сторону, то в другую. И это смущало его больше всего. Мальчик позабыл, что эта примета верна только для одиноко стоящего дерева. Но, к счастью, на сером небе показалось светлое пятно восходящего солнца, в это время года поднимающегося на юго-востоке. И мальчик выбрал направление. Где-то там Бобровая река, на которой расположен его поселок! Идти было очень тяжело, но он шел и шел, проваливаясь в глубокий снег. Местами, где собака вообще не могла пройти, мальчику приходилось ее нести.

Синяя Птица рассчитал правильно. К полудню он увидел белую ледяную гладь реки, и вскоре показались родные дома. У маисовых скирд, покрытых снежными шапками, его увидели дети. С громкими радостными криками они бросились навстречу пропавшему; они повисли на нем, они готовы были от счастья разорвать его.

В это время открылась дверь Длинного Дома Черепах и поспешно вышла мать. Мальчик увидел по ее глазам, что она плакала… Потом подошли и Малия, и Малый Медведь, и Дикий Козленок, и тетки…

Никто не задавал вопросов, но все осыпали его нежностями. С ног исчезли мокрые мокасины; в груди и по телу разлилось живительное тепло; вкусный запах вареного бобрового мяса щекотал нос.

Когда он поел, Малый Медведь заставил рассказать обо всем.

Синяя Птица неожиданно оказался в центре внимания многочисленных слушателей и начал смущенно рассказывать о случившемся. И каждый раз, едва он останавливался, раздавались крики одобрения. Наконец все было рассказано. Малый Медведь заговорил.

— Мой сын, ты видишь, мы приготовили лыжи, — при этом он поднял вверх широкие плетенки, которые не позволяли проваливаться ногам даже на рыхлом снегу. — Мы были совсем готовы к походу, но ты появился. Так как в стране солнечного восхода ты не привык к снежным бурям, мы не ждали, что найдем тебя живым. Теперь мы рады и благодарим Ованийо — Великого Духа. Мы не виним тебя в случившемся, мы обвиняем себя за то, что не подумали, как быстро снег засыпает наши следы. Потеряв тебя, мы пошли искать, но ветер замел все тропы. Мой сын, твоя выдержка нас очень радует. Ты доказал нам свою смелость и решительность. Мы надеемся, что ты еще часто будешь совершать такие подвиги, так как только они делают человека великим.

В голосе Малого Медведя слышалась гордость за сына. Никто не мог даже предполагать, что в этом происшествии был чей-то злой умысел, и все думали, что это случайность. Злая проделка Косого Лиса на этот раз осталась не раскрытой.

В глазах Синей Птицы вдруг все окружающее начало расплываться. Его стало знобить, и он упал на постель.

Тяжелое воспаление легких свалило мальчика. Он не чувствовал, как люди, одетые в маски, посыпали его золой «выздоровления», как в его воспаленное горло вливалась микстура. Много тяжелых дней прошло, прежде чем ослабленное лихорадкой сознание больного вновь смогло воспринимать окружающее,

Здоровье возвращалось медленно, и те месяцы, которые Синяя Птица должен был пролежать в постели, открыли ему богатство окружающего мира. Было ли это результатом ежедневного общения с матерью или результатом спокойных разговоров с отцом, который часто говорил с ним как со взрослым, он этого не знал. Только гораздо позднее понял Синяя Птица, что именно эти месяцы сделали его индейцем-ирокезом.

Однажды ранним утром он услышал тихие шаги вождя, уходившего с ружьем из дома. Приглушенные голоса прозвучали и из других каморок, откуда мужчины также уходили на охоту. Затихало повизгивание и ворчание удалявшихся собак, и это с трудом переносил Шнапп, сидя под скамейкой. Не малого труда стоило руками и ногами преградить псу путь, чтобы он не мог пролезть под скамейками и удрать.

Некоторое время было тихо. Тишину нарушал только плач грудного ребенка да легкое поскрипывание ремней, на которых была подвешена люлька. Но вот поднялись женщины. Синяя Птица посматривал полузакрытыми глазами со своего ложа. Мать очистила под очагом яму, глубиною с ладонь. Она вынесла золу, подложила новые дрова и открыла четырехугольное дымовое отверстие в крыше. Густой дым поднялся вверх и закружился в морозном воздухе зимнего дня, заглядывающего сквозь отверстие в помещение.

Как только вспыхнуло пламя, мать повесила на крюк котел. Этого Малия еще не умела делать как следует; она всегда торопилась и вешала котел раньше, чем пройдет первый дым и как следует разгорятся дрова. И каждый раз ей попадало за это от матери.

Вскоре из своей постели выскользнула и сестренка. Застучали ступки, но Синяя Птица их не видел — мешала стена.

Но вот снова показались женщины. Лучистое Полуденное Солнце на этот раз высыпала в котел не маис, а муку для праздничного пудинга. У Синей Птицы потекли слюнки, и он с жадностью отпил несколько глотков воды. Пудинг — это уже настоящая еда для больных, особенно, если в него добавить кленового сахара и медвежьего сала. Только бы отец не задержался, а то придется подождать с обедом.

Притихший мальчик зашевелился. Ему хотелось, чтобы мать и Малия увидели, что он выспался, но пока нежные руки матери скользили по его лицу, он лежал совсем тихо, затаив дыхание.

— Что ты видел во сне? — спросила его мать. Она никогда не забывала задать этот вопрос, потому что придавала большое значение снам.

Потом Малия должна была посмотреть, где носится Шнапп, где играет Дикий Козленок, — снаружи дома или в коридоре — и где лежат маски, где стрелы. В общем сестренке приходилось много бегать, исполняя просьбы больного.

Мальчик успокоился, лишь когда увидел, что мать принялась за починку его одежды и начала рассказ о том, как, еще будучи девушкой, вела своего отца из далеких районов Большой Земли к озеру Эри. Она сказала, что такова была воля отца, который перед смертью еще раз захотел увидеть небесно-голубые воды.

— Он уже еле ходил, и большую часть пути я его несла. Я брала его, как ребенка, на спину, и он держался за ремень, перекинутый через мой лоб. Мы медленно двигались вперед. Но для меня большой радостью было то, что я выполнила его просьбу: он увидел небесно-голубые воды — мы пришли к озеру. На другой день он умер.

Так, в рассказах, прошло все утро.

Иногда, около полудня, у огня появлялся Косой Лис и спрашивал, слегка ухмыляясь, о здоровье больного, посматривая то на больного, то на куски мяса, поджариваемые на вертеле, то на Малию.

Синяя Птица получал удовольствие, посылая ему в душе всякие ругательства.

— Я пришел спросить о здоровье моего старшего брата, — каждый раз начинал очень вежливо Косой Лис, входя в дом.

А Синяя Птица отвечал ему про себя: «Что значит брат? Разве и у меня кривые ноги? Разве и меня не подмывала в люльке мать?»

— Я надеюсь, что моего брата уже покинул злой дух болезни? — продолжал Лис. А Синяя Птица думал: «Убирался бы ты со своим духом болезни! Сам-то выглядишь так, как будто нездоров». Но неожиданно мальчика охватывало чувство раскаяния. Разве не в порыве злости он тогда поколотил Лиса?

Само собой получалось так, что посетитель оставался обедать.

У Лучистого Полуденного Солнца был уже всего один кузовок соли, последний кузовок с этими драгоценными зернами. Она очень экономно тратила желтоватые зернышки и солила мясо только для Малого Медведя и Синей Птицы. Но, конечно, если приходил Косой Лис, то и ему кое-что перепадало. Синяя Птица не завидовал ему, он знал, что у ленапов зимой очень небольшие запасы еды. Они давно уже не сеяли такого количества маиса, какое высевали ирокезы.

— Откуда у тебя соль? — спросил как-то Синяя Птица у матери.

— Мы достаем ее из Соленого ручья, текущего далеко в горах Восхода. Каждую осень мы едем туда на лошадях и пополняем наши запасы. В больших котлах мы кипятим воду, она испаряется, а соль желтыми зернышками остается на дне. И в ближайшую осень мы должны будем отправиться туда.

На этот раз отец не согласился с ней.

— Нам лучше подождать еще один год. В горах Восхода не спокойно. Оттуда близко до первые укреплений белых, а Длинные ножи, живущие у границы, стреляют в каждого, кто носит мокасины и у кого в волосах перья. Ты знаешь, мы, ирокезы, до сих пор жили мирно, мы ни разу не подняли меча войны и после того, как уничтожили войска Брэддока. Только ленапы воюют против англичан на стороне французов. Но это вовсе не интересует англичан, они всех нас считают ленапами.

Мальчик внимательно прислушивался, потому что в первый раз в его присутствии заговорили о войне.

Синяя Птица знал давно уже о том, как его на Юниате захватили в плен. Тогда напали ленапы, а Хмурый День был с ними только потому, что он все еще не терял надежды добыть хотя бы один скальп. Ведь тогда он мог бы свои бедные вороньи перья заменить на орлиные, такие, какие носят все настоящие воины.

Но, кроме Хмурого Дня, ни один из ирокезов не взялся за оружие, хотя и жили они в районе Огайо, на Луговом берегу и Бобровой реке вместе с ленапами. Индейцы ленапы были яростными врагами англичан пограничников или, как их называют, «Длинных ножей». Ленапы постоянно нападали на форты и блокгаузы, убивали жителей, пускали гулять «красного петуха» по крышам домов… Почему они это делали? Почему они не оставались мирными жителями, как ирокезы?

Мальчик отважился задать этот вопрос отцу. Малый Медведь, помолчав, выпустил из трубки большое облако дыма и начал рассказывать

— Ты ведь знаешь, что по другую сторону гор, далеко на Восходе, лежит Большое море?

— Да, я знаю это. — Синяя Птица никогда там не был, но он сотни раз слышал, что многодневный путь из Рейстоуна проходил вдоль Юниаты, через долину гор Уиллс и дальше на юго-восток, в глубь страны, по широкой равнине к большому городу Филадельфии. А если оттуда идти еще дальше прямо на восток, то можно выйти к морю, которое называют Атлантическим океаном. Это он знал. И от моря до Рейстоуна было точно так же далеко, как от Рейстоуна до Бобровой реки. Там, в Рейстоуне, он видел не раз повозки и вьючных лошадей, прибывших издалека. Лошади были истощены и измучены, а фургоны забрызганы грязью: по-видимому, они совершили далекий путь от моря до Юниаты.

Малый Медведь продолжал.

— Знает ли мой сын, что ленапы раньше жили на Восходе у моря?

Синяя Птица широко раскрыл глаза и не ответил. Отец и не ждал ответа.

— Не только ленапы жили там раньше, но и шайены и многие другие племена. Первые белые, высадившиеся на берегу, пришли с пустыми руками. У бледнолицых не было жилья для того, чтобы спать, не было маиса для котлов, не было даже кусочка земли, чтобы что-нибудь посеять. Ленапы дали им все, что было нужно, потому что краснокожие всегда делятся со всеми, кто терпит нужду. Но чем больше давали ленапы пришельцам, тем больше приставало к берегу кораблей и все больше и больше белых появлялось на их земле. Белые захватывали эти земли, строили большие поселки и силой отгоняли краснокожих в глубь страны. Своими железными топорами они вырубали леса, своими ружьями они убивали животных, и ленапы должны были бежать от них и покинуть свою родину, сначала переселившись в верховье реки Делавэр. Но и там их преследовали белые, и они ушли до самых гор… И туда пришли захватчики. Они сожгли вигвамы ленапов, истребили бобров, медведей и оленей. Они отняли и эту землю. И тогда ленапы, те немногие, которым белые оставили жизнь, потянулись через горы к нам… У нас, ирокезов, было по-другому. Мы всегда жили здесь, в этих местах, и до сих пор жили в мире. Но ленапы не могут быть довольны и счастливы. Они постоянно думают о родине по другую сторону гор. Они до сих пор надеются изгнать белых и вернуться снова к себе на родину. Вот почему они ненавидят бледнолицых и используют любой случай, чтобы встретить их оружием.

Сомнения одолевали мальчика. Мир пограничников, такой понятный раньше, неожиданно предстал перед ним оборотной стороной. Он испытывал какое-то непонятное чувство, точно не все было в порядке с людьми в Рейстоуне, и не только в Рейстоуне, но и с теми, кто жил дальше на восток и юго-восток по этой длинной дороге в Филадельфию, а может быть, и с жителями самой Филадельфии.

Мальчик никак не мог всего этого понять. Он пытался возразить.

— Да, но ленапы борются на стороне французов, а французы ведь тоже белые!

— Ты прав. Однако ленапы утверждают, что французы, живущие далеко в Канаде, все-таки наполовину лучше, чем англичане. Но я думаю по-другому, — они такие же волки. Теперь они живут в долине Огайо и там построили свою крепость.

Мальчик кивнул головой. Да, французы заняли всю землю по эту сторону гор, но это не изменило положения ленапов, изгнанных с родной земли.

Невыносимо тяжело становилось мальчику от слов приемного отца; прошло немало времени, прежде чем новые переживания сгладили эти чувства.

Год прошел для мальчика точно сон. Болезненная слабость проходила очень медленно. Синяя Птица охотнее всего сидел рядом с дедушкой у южных дверей дома, учился плести корзины и обрабатывать шкурки или помогал матери по хозяйству.

Однажды ему очень захотелось вместе с Диким Козленком добежать до Совиного ручья, но ноги были так слабы, что он должен был вернуться, не добежав даже до Голубого Луга.

Издали он видел зеленый покров маисового поля с вызревающими початками, слышал удары в барабаны, зовущие к танцу на осеннем празднике урожая, слышал крики улетающих гусей и трубный рев оленей.

Но чем дальше был от него окружающий мир, тем ближе становилась мать. Когда она уходила в поле с другими женщинами, он с нетерпением ждал ее возвращения. Он облегченно вздохнул, узнав, что отец после уборки урожая запретил поход к Соленому ручью за солью. Ведь если бы они ушли, он должен был бы на многие дни остаться дома без матери.

В разговорах с матерью — Полуденным Солнцем — мальчик узнавал чудесные вещи, порождающие долгие размышления. Однажды он спросил у нее, почему она дала сестренке имя «Малия». Такого имени не было ни у одной из женщин или девушек во всем поселке. Мать сумела все объяснить.

— Это имя ей дал один из одетых во все черное мужчин, из тех, которые раньше иногда проходили через поселок у Бобровой реки и рассказывали нам чудесные истории. Вскоре после рождения твоей сестренки один из них зашел к нам. Он опрыскал ее чистой водой и назвал Малией.

У мальчика точно пелена упала с глаз. Наверно, это был миссионер он дал ей имя Мария, но так как ирокезы не произносят «р», то имя стало звучать — Малия.

— Вот, может быть, поэтому она так быстро научилась говорить по-английски, пока жила на берегу реки Оленьи Глаза у Хмурого Дня. Чужой мужчина, наверное, дал ей не только имя, но и другую душу, — рассуждала Лучистое Полуденное Солнце; и мальчик почувствовал во вздохе матери искреннее горе. Да, но ведь и действительно Малия была совсем иной, чем ее мать. Она была такая подвижная и такая нетерпеливая…

Такие разговоры гораздо глубже, чем все окружающее, сближали мальчика с заботами и радостями дома Черепах. Он многое позабыл, но отдельные мысли дремали, как дремлют маски на чердаке в ожидании нового года.

Конец второй зимы принес Синей Птице полное выздоровление. Как весенние соки возвращают жизнь деревьям, так весна несла и ему новый прилив жизненной силы. Это было время, когда юго-западный ветер растопил снежный покров и будил жизнь, дремавшую в почках.

Поселок пришел в движение. Люди с радостью освободились от ленивых объятий зимы. Пустые снопы маисовой соломы постепенно исчезали с крыш и чердаков и теплый Длинный Дом, казалось, удлинялся и растягивался. Женщины на спинах вносили в дома большие свертки коры вяза.

Малия показала своему брату, как из коры гнут и сшивают большие круглые сосуды.

— Не должно быть ни одной дырочки или щели, иначе вытечет много сока.

На пороге стоял месяц Сбора Сахара и пришло время вываривания сахарного сока. В Доме Черепах было для этого три больших медных котла. Котлы мать тщательно вымыла.

Мужчины искали повсюду кожаные мешки, бураки из бересты и даже маленькие бочонки, оставшиеся после приезда белых торговцев. Ведь если сбор сока будет удачным, посуды может не хватить.

Каждому дому принадлежала собственная роща сахарного клена. Роща, принадлежащая Черепахам, находилась к востоку от поселка, на расстоянии одного дня пути. И вот однажды утром перед домом остановились вьючные лошади. На них погрузили топоры, котлы, посуду и оружие.

К полудню солнце сияло так ослепительно, что на оставшийся кое-где снег было больно смотреть.

— Солнце уже варит сок! — говорили женщины.

Под кронами кленовой рощи скрывались две хижины:

одна на полянке для варки сока — соковарня[6], другая — среди деревьев, — для жилья, потому что варка сахара занимала не одну неделю. Среди пока еще голых деревьев раздавались звонкие детские голоса; женщины выметали из хижин снег и листву, мужчины рубили деревья. Помощь мужчин нужна была только в этом случае. Нарубленные дрова для костра женщины приносили сами, и варка сахара была чисто женским делом.

Через три дня приготовления были закончены. Утром четвертого дня все собрались вокруг самого большого клена. У его корней пылал костер. От него медленно отступал снег и расширялась круглая проталина.

Вождь молча вошел в круг притихших людей и бросил в огонь полную пригоршню табака. Потом он начал говорить, и его голос сливался с шумом ветра в голых ветвях кленов.

Возьмите, о леса, в благодарность

Этот дымок!

Мы просим

Пусть клены весной,

Отдают их сладкий сок.

Такова воля Творца:

Сахарный клен

Нам отдаст сладкий сок до конца!

О дух всемогущий, Ованийо,

Детям, в лесах живущим,

Не посылай страданья,

Их охраняй, всемогущий.

Твоим пусть будет этот день,

Тебе и лесам этот дым,

Возрадуйся ему, всемогущий!

Тебе мы дымок табака воздадим!

Мы благодарны, что видишь нас

Что слышишь нас, Дух Великий!

Мы совершили все, что поручено нам

Ты видел все, что сделали мы, —

Слава тебе, Ованийо Великий.

И это так! Гвия!

После каждой строфы, прерывая ровную речь. Малый Медведь бросал новые щепотки табака в костер, и синеватый дымок медленно поднимался к вершинам деревьев.

Синяя Птица прислушивался. Не все слова он понимал, но он переживал вместе со всеми этот задушевный разговор с кленами, дающими сахар, и с Великим Духом Ованийо.

Задумавшись, стоял он в большом круге людей на полянке у соковарни, куда все перешли, как только догорел костер, чтобы исполнить танцы Голубей, Рыб, Енотов, Уток и танец, «сотрясающий рощи». И вот уже вздрогнула земля под ударами ног танцующих мужчин, отбивающих пятками ритм; потом послышались мягкие шаги женщин.

Танцующие двигались вокруг певцов с. барабанами и трещотками, сидящих на скамейках. И снова и снова в кругу выкрикивали: «Гвия!» И снова звучали слова благодарственной песни:

Сладкую воду должны источать нам деревья,

Так думал творец; о, мы благодарны ему!

Землю водой насыщать должны тучи

И питать ею реки, ручьи и озера!

О! мы благодарны ему! Гвия!

Хранить от несчастья людей

Звезды на небе должны, и светить

Народу Луна должна ночью, днем — Солнце

О, мы благодарны ему! Гвия!

Так думал творец, все кругом нас создавший.

О, мы благодарны ему!

О, мы благодарны ему! Гвия!

На следующий день начался сбор сока. Мать и тетка переходили от ствола к стволу; топором они делали насечки на коре в виде оперения стрелы, смотрящей острием вниз, и в вершину этого острия вбивали колышек а на него подвешивали плошку из коры вяза.

И вот с колышков медленно, капля за каплей а потом небольшими струйками полился в плошки прозрачный сок Полные плошки тут же уносились и сок сливался в котлы, установленные в соковарне.

Молодежь должна была следить за огнем и все время его поддерживать. Густеющую массу иногда помешивали. Часами просиживал на корточках перед огнем Синяя Птица и смотрел на кипящий прозрачный сок, на поверхности которого лопались пузыри. Чем труднее было проворачивать мешалку, тем чаще ему приходилось выбегать из хижины и охлаждать пробу на снегу. Часто Малия отнимала у него ложку-мешалку, потому что она-то уж, конечно, лучше знала дело.

— Сок не должен выливаться, а должен быть таким же густым, как жир, вот тогда он готов! — объясняла она.

Вокруг костра раздавались веселые и радостные голоса женщин, которые болтали о всяких мелочах. Мальчика интересовало все, что происходило здесь. Он видел, что из тонких стволов вытекала только водянистая жидкость. Чтобы получить хороший сок, нужно было выбрать дерево не менее двух пядей в толщину. От кленов, растущих на влажных лугах, получали нежный, почти черный сахар, но его нужно было очень долго кипятить, прежде чем он загустеет. При морозной погоде можно было сэкономить довольно много топлива, выливая сок в большие плоские сосуды и вымораживая. Образующуюся корочку льда, состоящую почти только из воды, выбрасывали, и под ней оставался красновато коричневый сироп.

Несмотря на то, что мальчикам все время приходилось поддерживать огонь и помешивать кипящий сок, у них оставалось достаточно времени для игр. Дети чаще всего носились между темными кленами на сыром лугу, где в густой поросли можно было легко спрятаться. Дикий Козленок чувствовал себя здесь как дома.

— Смотрите! Вот дупло любителя сока!

И он показывал на дупло дятла, которое было так высоко, что его едва было видно. По стволу, ниже дупла стучала клювом птица с ярко красным хохолком. Вокруг ствола вилась спираль мелких дырочек, которые выдалбливал себе дятел, чтобы напиться сладкого сока.

— Нет ли в гнезде яиц? Сейчас я туда залезу!

По гладкому стволу могучего дерева забраться было невозможно, но Дикий Козленок нашел выход.

— Я залезу на тонкое дерево, которое растет против дупла с гнездом, — вслух подумал он и показал на тонкий ствол деревца, влачившего свое существование под сенью большого клена.

Затаив дыхание смотрел Синяя Птица, как его двоюродный братишка забирается все выше и выше. Дикий Козленок, впрочем, как и все ирокезские мальчики, лазил по деревьям, пожалуй, не хуже белки. Он, казалось, срастался с ветвями, и его удерживали даже самые тоненькие сучочки.

Раскачавшись, он добрался до кроны большого клена и быстро перебрался на него. Вот он уже под самым дуплом, и, наконец, запустил туда руку и что-то довольно долго там искал. Стоявший внизу Синяя Птица увидел, что Козленок начал как-то странно дергать сначала плечом, а потом всем телом.

— У меня застряла рука! — крикнул он. Однако его крик скорее напоминал писк позабытого всеми птенца. Синяя Птица испугался. Он подбежал к тонкому стволу и по нему забрался до того места, где дерево ближе всего склонялось к стволу большого клена. Судорожно цепляясь, он задержался против неподвижно застывшего на стволе друга.

Запястье руки выглядело скверно; оно было поцарапано и посинело. Дикий Козленок обхватил ствол левой рукой, попробовал снова вырваться. Но увы, отверстие было слишком мало.

— Ну, как ты туда влез? Ты можешь еще держаться?

— Могу. Неси скорее мой нож, и мы расширим дыру.

Синяя Птица осторожно спустился и еще раз посмотрел наверх. И тут его охватил страх. Его увидели. Со всех сторон раздались крики:

— Наконец-то! Огонь скоро погаснет! Где вы тут запрятались?

— Мы сейчас придем! — закричал в ответ мальчик и бросился бежать к жилой хижине. Но где у Козленка нож? Схватив свой собственный, Синяя Птица понесся к лугу, как заяц.

Его брат все еще висел на дереве. Быстро забрался к нему Синяя Птица. С трудом он уцепился рядом с Козленком за ствол и ножом начал осторожно расширять отверстие дупла. Полетели стружки. И вот рука освободилась. Мальчик отбросил нож и стал помогать Козленку перебираться на соседний ствол. Он поддерживал обессиленного друга, и его страх сменился уверенностью в себе. Он даже залез еще выше, чтобы Дикому Козленку было удобнее слезать по стволу.

С вершины дерева открывался широкий вид на далекие синеватые цепочки холмов, переходящие у горизонта в горы. И вдруг его взгляд невольно задержался. Поверх необозримых лесов в какой-то точке горизонта он увидел поднимающуюся струйку дыма. Чтобы лучше рассмотреть, мальчик прищурился. Струя дыма была отчетливо видна в голубой дали. Что бы это могло быть? Сигнальный огонь белых или дымок от костра торговцев? Не в том ли направлении Соленый ручей, к которому осенью собиралась направиться мать, чтобы выпарить соль? И у мальчика снова возникла неясная мысль о побеге. А может быть, лучше бежать от Соленого ручья? Может быть, это сигнал для него? Но от кого и зачем бежать?

Вновь воскресла в мыслях задумавшегося мальчика бревенчатая хижина Рейстоуна, но так, будто он ее в последний раз видел много лет тому назад. Но разве ради этого стоит покидать дом Черепах, мать, отца, Малию и Дикого Козленка? И даже Косой Лис вдруг показался таким хорошим. Чувства мальчика двоились. Он даже не подозревал, как велика в нем любовь к новому родительскому дому. Полный сомнений, Синяя Птица слез с дерева. Дикий Козленок ждал его с нетерпением.

— Пожалуйста, никому не говори, ни одному человеку обо всем этом, — слышишь ты, никому!

— Нет, я никому не скажу!

Козленок невольно посмотрел на друга. Голос Синей Птицы казался ему чужим и далеким, и потому он не унимался:

— Если об этом узнают другие, они мне опять дадут новую кличку, станут меня называть: «Тот, который застрял в дупле дятла». С меня хватит и старой клички.

— Нет, нет! Я не скажу ничего, — успокаивал взволнованного мальчика Синяя Птица, но так странно при этом на него посмотрел, точно думал совсем о другом.

Впервые Дикий Козленок не понимал своего брата. Что это с ним произошло? На лицо Синей Птицы точно налетело облачко, одно из тех, что в этот момент плыли над распускающим свои ароматные почки весенним лесом.

После поры сахароварения солнце, казалось, набрало силу. Зеленой вуалью оделись березы. Пустыми и холодными были уже свободные от снега поля. Еще не показались зеленые стебельки между кочками холодной земли, и только прошлогодняя маисовая стерня торчала среди черного глянца коротким серым ежиком. Но Совиный ручей уже спешил к Бобровой реке, точно боялся опоздать слиться со своей старшей сестрой, точно ожидал он от этой встречи чего-то совсем нового, какой-то важной перемены в жизни

Жители поселка с нетерпением наблюдали за ходом весны. Женщины готовились обрабатывать поля, а мужчины — к походу, сдать торговцам мехами богатую добычу зимней охоты и привезти новые нужные вещи.

Да, но прежде должны были сбежать талые воды и земля должна осушить свое лицо. Едва золотыми брызгами рассыпались на болотном лугу желтые головки калужниц, как и последние следы зимы остались позади.

Для мальчиков весна началась уже раньше, с ходом рыбы.

Еще хрупкий и рассыпающийся на иглы лед окаймлял берега, а Дикий Козленок каждый день бегал на Совиный ручей, чтобы посмотреть, не пошла ли уже рыба. По ручью, после таяния снега, целыми косяками шла рыба метать икру. Но в этом году она как будто не торопилась. Дикий Козленок готовился. От тетки Белый Дуб он принес две похожие на большие кульки плетенки из ивовых прутьев.

— Это ловушки для рыбной ловли, — объяснял он Синей Птице и заставил его чинить плетенки-верши.

На следующее утро Козленок взял с собой на Совиный ручей Синюю Птицу. В самом узком месте ручья Синяя Птица увидел целый ряд кольев, выступающих из воды.

— Это наш загон, который нужно починить. — Дикий Козленок показал, как нужно втыкать новые колья вместо старых и лыком переплетать их, чтобы поперек потока получилась сплошная стена с небольшим проходом посередине.

Синяя Птица напрасно пытался понять, для чего это делается, и наконец спросил:

— А разве у вас нет удочек? Ты знаешь, что это такое? Это шнурок с крючком на конце, на него и ловится рыба, если насадить приманку.

— Конечно, знаю. У нас тоже есть крючки из кости, а у торговцев можно выменять железные с двумя жалами. Мы тоже могли бы удить. В это время рыба ловится хорошо. Но в этой загородке мы поймаем в десять раз больше.

— Пока я не вижу ни одной. Ты надеешься, что она придет сюда?

— В этом не сомневайся. В один прекрасный день придет такой огромный косяк, что все люди поселка будут жарить рыбу из нашего улова.

Синяя Птица с сомнением посмотрел на брата. Дикий Козленок любил преувеличивать.

За разговорами сооружение было готово, и сжатая загородкой вода уже крутилась и бурлила, устремляясь в отверстие загона. Дикий Козленок выскочил снова на берег и занялся вершами. Меньший короб-ушинок без дна он плотно вставил в большой короб — тупиковый — и связал их вместе. Вдвоем они перетащили вершу на изгородь, погрузили в воду раструбом вниз по течению и плотно привязали к кольям. Раструб верши — «голова» — закрыл весь проход в частоколе. Вода теперь прежде всего встречала плетенку и уже через ее дыры неслась дальше.

— Вот видишь. Если рыба будет подниматься из Бобровой реки в ручей, она должна будет обязательно попасть к нам в вершу. Сначала она попадет в маленькую плетенку-ушинок без дна, а через него и в большой короб. В большом коробе нет выхода, и оттуда ей уже не выбраться вперед, не выйти и назад через ушинок. А в вершу будет набиваться все новая и новая рыба, пока вся плетенка не наполнится.

— Будем надеяться, что хоть что-нибудь попадется.

— Не бойся; может быть, первую рыбу мы поймаем уже завтра.

Мальчики вылезли из холодной воды, отряхнулись, натянули легины и побежали домой.

Синяя Птица от волнения почти не спал. Глупые страхи и все рассказы Малии о ведьмах, живущих у Совиного ручья, были позабыты. Ему теперь казалось, что в поселке Плодородная Земля нет места прекраснее Совиного ручья.

Сразу после завтрака они понеслись на ручей к вершам. Дикий Козленок захватил большую корзину.

— Для рыбы, — сказал он.

Но какое разочарование! Верша плавала в воде совершенно пустая, точно ее только поставили.

— После обеда мы опять придем, — сказал Дикий Козленок, но уже не гак уверенно.

Придя к обеду домой, они увидели Косого Лиса; он стал бывать у них довольно часто. Когда Лис услышал про рыбную ловлю, он стал проситься к ним на рыбалку.

— Можно мне пойти с вами?

Никто не возражал против этого. Презрение, которое питал Синяя Птица к мальчику — ленапу, исчезло после болезни.

— Я только сбегаю домой и сейчас же вернусь, — сказал Косой Лис и выбежал за дверь. В один миг он вернулся и с довольным видом показал кусок стали, кремень и трут.

— Хорошо, очень хорошо! — похвалил его Дикий Козленок. — Об этом я совсем не подумал.

Дружно они сбежали к ручью. С нетерпением уставились в воду. Плавающая раньше верша погрузилась. Между ее стенками трепетала темная с розовыми пятнами рыба.

Быстро были сброшены мокасины и легины. Мальчики даже не почувствовали холодной воды. Дикий Козленок взволнованно командовал:

— Срезайте лыко! Теперь шаг назад! Поднимайте вверх!

С трудом шла из воды тяжелая как камень верша. Синяя Птица хотел ухватиться получше, но промахнулся, и край верши упал в воду.

— Ты, енот, осторожнее! — закричал на него Дикий Козленок и поспешно закрыл отверстие руками, однако пять или шесть рыб успело выскочить.

Снова, дружно ухватившись, они на этот раз благополучно вытащили добычу на берег.

Затаив дыхание уставился Синяя Птица на трепещущую чешуйчатую массу. Он дрожал от нахлынувшего Охотничьего азарта. Теперь Дикий Козленок немного приоткрыл плетенку, и из нее на прошлогоднюю сухую траву посыпалась рыба. Рыба била хвостом и, подпрыгивая, отскакивала в разные стороны. Косой Лис, однако, был хладнокровен. Он вытащил из разбросанных на берегу коряг короткую, но увесистую палку, наклонился, ухватил одну из рыб за плавники и ударил ее палкой по голове. Рыба перестала биться. Синяя Птица хотел сделать то же, но сырая, покрытая слизью пленница выскользнула из рук, как кусок подогретого медвежьего сала, и, прыгая, устремилась к реке.

Козленок пришел на помощь раньше, чем рыба добралась до воды.

Вскоре восемь огромных оглушенных рыбин неподвижно лежали на траве. Синяя Птица рассматривал их с интересом: поднимал жабры и плавники, трогал пятнистые спинки. От добычи шел какой-то особенный запах свежей воды. Оба его спутника продолжали усердно работать; было видно, что они понимали толк в рыбной ловле.

Рыба была очищена. Мальчики оделись.

Косой Лис побежал по берегу, туда, где стояли старые прошлогодние камыши. Он вернулся, неся целую охапку, но, как ни высекал огонь, камыш не хотел гореть. Лис снова пошел за камышом. Через несколько минут он вернулся, неся в руке пучок горящей сухой травы и бросил ее в кучу тростника, который без этого не разгорался. Наконец затрещал веселый огонь. И вскоре на ивовых прутьях, наклоненных над костром, уже поджаривались две рыбины. Косой Лис явно знал дело. Он легко управлялся с прутьями, ножом и всей рыболовной снастью, как старый, испытанный рыбак, ухмыляясь при этом во все свое грязное лицо, на котором зола и копоть, перемешиваясь, образовывали темный слой, соперничающий со старой раскраской. Жадно посматривали мальчики на поджаривающуюся рыбу. Все трое неожиданно почувствовали нестерпимый голод.

Громкое потрескивание и шум заставили их оглянуться. Синяя Птица вздрогнул. Горел тростник, из которого Косой Лис только что принес горящую траву. Темное облако поднималось от Совиного ручья к лесу, и длинные языки пламени то появлялись, то исчезали в дыму.

— Что ты сделал? — испуганно закричал он на Лиса.

— Может быть, туда попала искра, или я обронил горящий листок, — хладнокровно ответил Лис.

— Мы ведь достаточно далеко от домов. Ничего не Может случиться, — пробурчал Дикий Козленок.

Синяя Птица с трудом поборол волнение. Он снова вздрогнул, когда совсем рядом раздался спокойный голой Малого Медведя:

— Могу я с вами поесть?

Тут еще отец! Этого не хватало! Мальчик опустил голову: вот будет гроза! Но Малый Медведь спокойно подсел к костру.

— Я думаю, что пришел вовремя. Вы огромный огонь разожгли, — сказал он, кивнув в сторону потрескивающего в камышах пламени.

Потом с удовольствием посмотрел на жареную рыбу, которую ему по очереди охотно подавали мальчики, немного поел и ушел. У Синей Птицы с сердца свалился камень. Он ел с аппетитом, срывая с костей белые, нежные куски рыбы. Она попахивала дымом, а с одной стороны немного обуглилась; но что могло быть вкуснее, чем рыба, которую сами поймали и сами поджарили на костре.

— Скажите, — спросил он, продолжая жевать, — будет нам сегодня взбучка? Нас не поколотят?

Два его спутника посмотрели на него так, точно он говорил на чужом языке.

— За что нас должны побить?

— Я думаю, за то, что мы раньше времени принялись за еду, или за то, что были непослушными.

— Наказать? Нет. Самое большое — нам сегодня целый день не дадут есть.

Косой Лис даже ухмыльнулся; ему все это было, видимо, достаточно знакомо.

— Мой отец окунает меня в воду, если я что-нибудь натворю, — объяснил он. — Это неприятно, особенно зимой. Летом все равно, пусть окунает, — на жаре ведь быстро высохнешь. Зимой лучше его слушаться.

До Синей Птицы не дошло мудрое поучение Лиса. Он невольно подумал о том, что здесь, у индейцев, никогда не бьют детей. Нет, он еще ни разу не видел отца, бьющего сына, или мать, которая кому-нибудь дала оплеуху; но он видел ребят, сидящих в каморках с печальным видом. Ему говорили про них: «Они соблюдают пост». Он никогда не спрашивал, почему дети с такими печальными лицами должны соблюдать пост и ничего не есть, и вот только теперь понял.

В один момент в его голове все перемешалось. Он подумал о Рейстоуне, родительском доме с его бесконечным криком братьев и сестер, частыми наказаниями и побоями, и тут же подумал о Длинном Доме Черепах, где детей было в три раза больше, но где обходились без побоев и никогда не было криков.

Мальчики снова опустили вершу в воду.

Задумчиво брел он со своими спутниками домой. Его глаза невольно пробегали по длинным коричневым крышам домов, и казалось, что он увидел что-то новое, чего раньше не замечал.

Когда они подходили к дому, дедушка сидел у двери; мальчики показали ему улов, и он их похвалил.

— Это занятие подходит мужчинам и будущим охотникам больше, чем полевые работы. В мое время на полях работали только женщины. Теперь и некоторых мужчин увидишь с мотыгой. Но ведь это было принято только у белых, да и у нас стало приживаться. А наши предки учили нас: ни один мужчина не должен делать женской работы, и мой дедушка…

Когда старик вспоминал своего дедушку, он уже долго не мог остановиться. Дикий Козленок и Косой Лис прошмыгнули за дверь и исчезли, и поэтому старик говорил все это одному Синей Птице. Терпеливо слушал его мальчик; в рассказах старых людей было много интересного и поучительного.

В это время вышла мать, поставила на циновку миску с горячей маисовой кашей и поправила накидку, наброшенную на плечи старца.

Старик не прерывал своих воспоминаний.

— И ты, мои внучек, должен помнить, что принят на место мужчины и непристойно тебе работать на полях вместе с женщинами.

Мальчик жалобно посмотрел на мать. Она ему уже подарила легкую мотыгу и обещала взять с собой, как только начнутся работы на маисовых полях, доставляющие, как ему казалось, радость. В ответ на свой жалобный взгляд он поймал в глазах и на уголках губ Лучистого Полуденного Солнца едва приметную усмешку, рассеявшую все его сомнения.

Несколько смущенный, он посмотрел на дедушку. Это уже не был величественный старец, со своей странной воркотней: перед ним был старый, трясущийся человек, черпающий дрожащей рукой маисовую кашу. Дедушка много значил в его жизни, но родители больше, особенно мать. Невольно Синяя Птица старался крепче ухватиться за длинную желтую блузу-рубашку Лучистого Полуденного Солнца, входя в дом, совершенно так же, как впервые входил в темный коридор Длинного Дома, позади тетки Круглого Облака.

На следующее утро Синяя Птица не мог пойти к рыбной заводи, потому что должен был оставаться у южного входа и ухаживать за дедушкой. Старик сидел на своей циновке на солнышке и грелся. Он все время что-нибудь требовал: то немного табака, то второе одеяло, то просил натянуть старую заячью шкуру на его спину, и мальчик должен был все это делать.

Печально смотрел Синяя Птица на товарищей, уходивших к реке. Вскоре они затерялись среди домов, еще раз показались вдалеке на поле и окончательно исчезли за Голубым лугом. Интересно, сколько же рыбы набралось сегодня в вершу?

Досадно, что именно сегодня он должен был ухаживать за дедушкой. Неужели нельзя это дело поручить малышам? Нет, те наделали бы много глупостей. Нет, этого нельзя!

А маленькие дети снова играли в «кривую тропинку». Длинной цепочкой бегали они кругом высокой и толстой маисовой ступки, в которой тетка Красные Глаза толкла маис. Каждый ребенок держался левой ручонкой за кушачок впереди бегущего, а правой ловил вылетающие из ступки зерна. Бесконечно бегали цепочкой вокруг ступки то в ту, то в другую сторону. «Ийо-хе-ха, Ийо-х-хе…» У тетки, наверно, закружилась голова. «Рруммс!» Она бросила пестик в ступку и подняла кулаки. Как стая куропаток, рассыпались во все стороны малыши, преследуемые громко лающим Шнаппом. Синяя Птица искренне смеялся. Но тетку Красные Глаза легко можно было рассердить.

Наконец маисовая крупа была готова и тетка ушла в дом. Поселок залила теплая, ласковая тишина весеннего дня, почти не нарушаемая кряканьем диких уток, монотонным треском камышевок и жалобными криками гусей, возвращающихся с юга. Только тихое покашливание дедушки напоминало о существовании людей.

Глухие, равномерные удары неожиданно поплыли в воздухе. Мальчик поднял голову. Это снова били в барабаны ленапы. Уже несколько дней они бьют в военные барабаны и танцуют вокруг покрытых ярко-красными полосами столбов, снаряжаются в поход против Длинных ножей, на границу по другую сторону гор. Каждую весну, ненасытные в своей ненависти к белым, они отправляются туда.

К счастью, ирокезы не идут с ними. Ни старшие, ни младшие родичи и в этом году не подняли томагавка войны. Но ленапов не удержать. Возможно, уже поутру они уйдут. Длинной безмолвной змеей-цепочкой пойдут воины с раскрашенными лицами, с воткнутыми в волоса перьями в красных пятнышках.

Мысли мальчика невольно были поглощены происходившим вокруг. Он знал, что значит этот барабанный бой: это сильные удары в двери домов, это полные страха крики детей, это огненные языки на крышах и чердаках! Куда могли направляться ленапы? Может быть, в Рейстоун?

Непроизвольно раскрылись губы Синей Птицы.

— Не можешь ли ты мне сказать, дедушка, куда ведет военная тропа ленапов? Скоро ли они вернутся, или они уходят надолго? — Он смущенно умолк, а старик погрузился в угрюмое молчание. Но наконец дедушка заговорил, и Синяя Птица знал уже заранее, что скажет старец.

— Мой внук, ты еще очень молод и должен ждать, когда тебя самого спросят. Не подобает начинать первому разговор со старшими. Но я тебе хочу сказать:

ленапы пойдут тропой гнева и войны против Длинных ножей.

Маленькие, обычно мутные глаза старика на этот раз удивительно живо смотрели на мальчика.

— Я слышал, что склоны гор на Восходе освобождены от белых? Веришь ли ты, что мы совершенно изгоним бледнолицых с нашего острова?

— Нет, никогда! Их слишком много.

Старец поник. Но вот он снова, казалось, сам для себя, заговорил.

— Ты сказал правду — их слишком много! Когда отец моего дедушки еще был жив, индейцы жили на Восходе у Великого Озера. Прерии были полны бизонов; олени и антилопы носились повсюду, и охотники приносили легкую добычу. Там мы жили счастливо и в довольстве, пока не пришли Длинные ножи и не изгнали нас. Последнее время мы жили в долине Шауни.

Синей Птице пришло в голову, что, возможно, старик был из племени шауни и, видимо, еще мальчиком, так же как и он сам, был усыновлен ирокезами.

— И там, в долине Шауни, мы были счастливы, — продолжал старец. — На каждом ручье водились бобры; а сколько было оленей и медведей! Женщины выращивали маис, дети играли на солнце, и их смех вливался в тихое пение старых мужчин и женщин, вспоминающих свое детство. На холмах шаманы искали травы, и травы эти были так сильны, что изгоняли духов болезни. Но и эту землю мы должны были покинуть, потому что пришли Длинные ножи. Долину Шауни белые теперь называют долиной Юниата.

Мальчик вздрогнул. Его будто подменили, когда он услышал название своей родины — Юниата! Он снова почувствовал себя белым и позабыл все: новых родителей, Длинный Дом Черепах, товарищей своих игр и даже почтение к старцу. Он закричал:

— Это же наша земля! Все, что лежит по другую сторону гор, принадлежит нам, англичанам! Красным мундирам!

Досада на несостоявшуюся рыбную ловлю, таинственный грохот барабанов ленапов, забота о далеких ему «родственниках» — все это вылилось в крике Георга: «Это же наша земля!»

Старец не упрекал. Но тихий ответ его, точно удар, потряс и привел в смятение возбужденного мальчика.

— Но где же тогда лежит земля индейцев?

Ошеломленно посмотрел Синяя Птица в дряблое, испещренное морщинами лицо старика. «Здесь!» — хотел ответить он, но звук застрял в горле. Здесь все захватили французы, объявив, что земля по эту сторону гор принадлежит им.

Малый Медведь как-то сказал: «По ту сторону гор английские красные мундиры, — по эту — французы, а между ними лишенные родины краснокожие».

И вот снова вспомнились слова отца. Белые ведь действительно отняли у индейцев всю их землю — и здесь и на Юниате, и на длинном пути к Филадельфии, и дальше Филадельфии-до самого океана. Разве не прав дедушка? Разве не правы ленапы?

Где же земля индейцев?

Поля, где работали женщины, были далеко. От поселка их отделяли зеленые луговинки и заросли крапивы.

Через два дня после ухода ленапов мать впервые вышла в поле. Сошли талые воды, и землю можно было подготавливать для нового посева.

Синяя Птица взял свою красивую мотыгу с собой, но ее пришлось отложить: детям предстояло работать руками. Мальчик удивился. Здесь, в поселке Плодородная Земля, не знали еще ни плуга, ни бороны. Неужели женщины хотели обработать поле своими маленькими мотыгами? Мотыга представляла собой кленовую палку, под прямым углом к которой крепилась острым краем вниз лопаточная кость оленя или другого крупного животного. С таким примитивным орудием обработка земли займет, пожалуй, не меньше месяца.

Женщины поселка выбрали на это лето вождем полевых работ Лучистое Полуденное Солнце. Мать распределила общие работы, и постепенно все пришло в порядок.

На северном конце поля, у кладбища, лежали поля ленапов: бедные, небольшие участки, для обработки которых было достаточно жителей одного дома. Ленапы сеяли очень мало маиса и еще меньше сажали тыквы и фасоли. Все у них выглядело так, точно они живут здесь временно и, гонимые Длинными ножами, если не сегодня, то завтра уйдут.

Сразу же за участками ленапов начинались поля ирокезов. Лучистое Полуденное Солнце расставила женщин в один ряд. С пением и смехом они начали полевые работы: землю вскапывали мотыгами, а старые, прошлогодние стебли маиса отбрасывали в сторону. Позади женщин бегали дети и собирали эти стебли в большие кучи. Просохшие стебли сжигали, и белое облако дыма, стелясь по земле, нависло над рекой, катилось к поселку. Оно несло запах горящей травы.

Синяя Птица открыл рот от удивления, увидев, как быстро идет работа. Правда, здесь почва была на значительную глубину мягкой и плодородной, не то что в Рейстоуне, где на полях повсюду торчали пни и отец должен был их корчевать.

Ирокезские женщины обрабатывали землю совместно, безразлично кому из семейств — Медведям, Черепахам, Куликам, Оленям или Соколам — принадлежало поле. И работа шла гораздо быстрее, чем если бы каждое семейство, каждый дом обрабатывал свой участок только для себя.

Поля уже были готовы под посевы, когда Малый Медведь с двенадцатью охотниками, взяв почти всех вьючных лошадей, отправился в далекий путь, к пункту, где совершалась торговля или, вернее, обменные сделки. Это место называлось Преск Иль и лежало на расстоянии пятидневного перехода на север к озеру Эри. Здесь французы содержали небольшой гарнизон в двадцать солдат.

Сюда каждую весну и осень прибывали канадские торговцы. Сюда же из всех поселков с верховьев Аллеганы индейцы привозили добычу зимней и летней охоты. И тогда, когда поля по весне заливало золото калужниц, и тогда, когда леса покрывал осенний багрянец, здесь велся обмен бобровых шкурок, меха куниц и шкур лосей на ткани, топоры, котлы, порох. Торговля шла бойко, потому что краснокожие уже начали пользоваться вещами, изготовленными белыми, особенно железной утварью.

Пока отец с охотниками двигался на Преск Иль, женщины работали без отдыха.

Лучистое Полуденное Солнце распределила теперь женщин по двое В каждой паре одна из женщин стояла на шаг впереди другой. Образовались два прямых ряда.

Синяя Птица помогал матери. Рядом с ним работали двое — Малия и тетка Красные Глаза; дальше — тетка Белый Дуб и Дикий Козленок, и так пара за парой. Лучистое Полуденное Солнце показывала мальчику, как работать мотыгой.

— Сначала ты насыпь немного земли, совсем немного, не выше ладони, как маленький холмик крота. Так! Правильно! Теперь сделай большой шаг и опять насыпай. И так все дальше и дальше. Посматривай на соседа, чтобы бугорки были в одну линию и чтобы справа и слева были одинаковые расстояния. Верно! Молодец!

Потом мать наклонилась, развязала принесенные кожаные мешки. Из первого она брала по шесть зерен маиса и большим пальцем вдавливала их в бугорок и потом разравнивала его, раздавливая комочки земли. Из другого мешка она вынимала по четыре или по пять зерен фасоли и втыкала их вокруг маисовых зерен. В третьем мешке были семена тыквы. По несколько семян тыквы она сажала рядом с бугорком.

— Почему ты так делаешь? — спросил Синяя Птица.

— Мы сажаем вместе все то, что едим. Когда вырастут стебли маиса, по ним будут забираться усы фасоли. А широкие листья тыквы, посаженные посередине между четырьмя холмиками, помешают разрастаться сорной траве; они помогут в жаркое лето сохранить влагу, не дадут высохнуть земле. Эти три растения — наша пища; они помогают друг другу, и поэтому их нужно сажать всегда вместе на одном поле.

Шаг за шагом они продвигались все дальше и дальше.

На следующее утро Синяя Птица не мог пошевельнуть ни руками, ни ногами, а когда хотел наклониться, то чуть не закричал от боли.

— Это пройдет, — сказала ему мать. Она была права. Действительно, через некоторое время боль исчезла. Работа пошла так же легко, как и накануне.

За двенадцать дней была закончена обработка общественного поля, и женщины могли заняться своими собственными маленькими садиками, расположенными за околицей поселка. Лучистое Полуденное Солнце тоже обрабатывала свой садик, а на столбе, врытом посередине участка, теперь висела новая табличка, разрисованная свежими красками. На этот участок вместе с матерью всегда приходил и Синяя Птица.

Никогда он так не воспринимал всей прелести раннего весеннего утра, как здесь, вдалеке от домов. Чаще всего он был наедине с матерью. Малия должна была заботиться об очаге и котлах.

Еще блестели в утренних лучах солнца капли росы на траве, когда они спозаранку приходили к столбу с изображением Черепахи. А перед ними, гладкое, как блюдо, простиралось до самых крыш Длинных Домов поле; позади него, точно брошенная кем-то голубая лента, извивалась Бобровая река. Клубясь, поднимался утренний туман. Легкий ветерок нес бодрящий запах растревоженной земли и молодой зелени. Ветерок помогал проснуться новому дню.

То тут, то там расцвечивали луг желтые блузы женщин, как цветы калужницы расцвечивают поемные луга. Лишь изредка раздавался радостный крик. Кругом царила тишина и счастье совместной, дружной жизни одной большой семьи.

Как-то раз мать запела. И навсегда запомнил мальчик ее голос, раздающийся в синеве чарующего неба:

До восхода солнца

Выйди на простор!

Золото рассвета

Удивляет взор!

Как чиста песнь утра,

Тают облака.

Тьму с лугов снимает

Свет рожденья дня!

Во время работы они говорили об отце, который на этот раз что-то долго отсутствовал, о Малии, у ко горой уж, наверное, подгорела каша, и о Косом Лисе. изменившемся за последнее время. Но никогда еще они не говорили о его белых родственниках, о Рейстоуне, вообще обо всем прошлом. Он и сам избегал разговоров об этом, точно слово о прошлом могло нарушить обаяние сверкающего, радостного утра.

Отец вернулся очень не скоро. Он был мрачен. Но, само собой разумеется, его никто не расспрашивал ни при встрече, ни даже тогда, когда окончились обычные немногословные приветствия.

Он сам медленно и неохотно начал рассказ. Поездка в Преск Иль доставила немало огорчений. То ли в результате войны, то ли оттого, что еще больше обнаглели торговцы, но на все обычные товары цена возросла вдвое, а на порох — втрое. В голосе Малого Медведя звучала горечь.

— Эти же торговцы в Канаде за бобровую шкурку получат в двадцать раз больше, чем дают нам. Я хотел бы только знать, как они там живут на своих собственных островах по другую сторону Большой Воды.

Особенно много хлопот было с продажей великолепной шкурки черной лисы, которую случайно убил Застывший Олень, охотник из семейства Цапли. Мех лисы, кроме нескольких серебристо-серых волосков на лапках и мордочке, был сине-черен.

— Торговец из-за этих серебряных волосков хотел дать за шкурку столько же, сколько за бобровую. Тогда Застывший Олень сказал, что не продаст шкурку, и забрал ее обратно. Но белые решили его провести. Они пригласили Застывшего Оленя к себе и напоили огненной водой. Пьяный, он согласился на их предложение. Наутро обманутый пришел ко мне и попросил помощи. Я потребовал, чтобы белые вернули ему все. Они расшумелись, раскричались, и лишь когда я пригрозил прервать торговлю, заплатили. Говорили они на незнакомом языке. Я ведь только немного говорю по-французски, но они кричали что-то непонятное. — Малый Медведь замолчал, потом неожиданно спросил:

— Знает ли мой сын, что значит «you Indian dog»?

Мальчик покраснел. Малый Медведь произнес эти слова немного в нос. И все же, несмотря на неверное произношение, их можно было понять. Синяя Птица был в смятении. Он чувствовал, что не сможет перевести то, что кричал отцу этот сброд. Он бросил незаметный взгляд на вождя, но тут, прежде чем он собрался что-нибудь ответить, заговорила Малия. Она вскочила и, сжав кулаки, глухо сказала:

— Они тебе кричали: «Ты индейская собака!»

В ужасе уставился Синяя Птица на сестру. На секунду в глазах вождя вспыхнуло что-то недоброе, но он тут же взял себя в руки.

— Я так и думал, — сказал он безразличным голосом.

Отец продолжал спокойно рассказывать, но мальчик уже многого не слышал. Ему было мучительно стыдно. То, что кричали торговцы, было обычным выражением в Рейстоуне. «Индейские собаки», — это говорили сестры, братья, родители, тетя Рахиль. Как часто и с его уст слетало это ругательство!

Неожиданно и родительский дом, и даже весь Рейстоун точно отодвинулись от него и прошлое подернулось злой, холодной дымкой отчуждения. У мальчика мелькнула мысль, что ведь он лучше, чем кто-нибудь, знает индейцев, что он их лучше понимает, что все его белые родственники рассказывают много нелепого о жизни краснокожих.

Ему вспомнился облаченный в черные одежды миссионер, который однажды остановился на ночь в их доме в Рейстоуне. Этот миссионер говорил, что хочет «проповедовать язычникам в пустыне». Мальчик вспомнил, что отец убеждал миссионера целый вечер: «Вы ничего не достигнете этим! Из этой краснокожей черни никогда не будет порядочных людей. Эти индейские собаки живут одной охотой и шныряют кругом в лесах. Ведь они даже ничего не слышали об обработке земли. Что же, вы хотите вместе с ними все время кочевать в прериях и лесах?» Да, так там, на Юниате, говорили и другие. Правда, это не остановило миссионера.

И Синяя Птица думал о полях, на которых вскоре появятся зеленые ленты всходов маиса, о золотых початках, которые каждую осень развешивают на чердаках и они наполняют дом своим ароматом. Конечно, индейцы ходят и на охоту, ленапы — даже больше, чем ирокезы; и все-таки кто из белых пограничников выращивает так умело маис, как индейцы? И разве можно жителей поселка Плодородная Земля назвать собаками?

Рядом с мальчиком стояла жизнерадостная мать, которая работала весь день не покладая рук. У него сжалось сердце. Он обвил руками ее темно-коричневую шею. Близкое и далекое, родное и чужое, тепло и холод поменялись в его душе местами. Мечты, до сих пор бесконечно туманные, стали действительностью,

Лето шло своим чередом. Колыхались листья черных ореховых деревьев, цветущие клены распространяли пряный аромат, кряквы плавали со своими выводками по реке, и маранта выбросила лазурно-голубые стрелки. Но после месяца Образующего Плоды еще не было гроз, засуха иссушала поля и грозила неурожаем. Более назойливые, чем в прошлые годы, комары и мошкара, поднимались целыми роями с Совиного ручья и Бобровой реки. Через день приходилось натирать лицо и шею мазью из медвежьего жира, в который мать добавляла растертый пахучий корень сарсаспарели. Эта красная мазь хорошо защищала от укусов насекомых. Без нее невозможно было бы перенести самое жаркое время года и особенно душные ночи, с их бесконечным жужжанием комаров. Это было время, когда ондатры строили в тростниках на болотистых лугах свои круглые норки.

Сразу же после жатвы маиса отец отправился к торговцам на тот же форт, чтобы обменять летнюю добычу, За летние меха давали немного, но нужно было пополнить запасы пороха и свинца.

Мать нагрузила двух вьючных лошадей котлами, топорами и кожаными мешками. Женщины из дома Черепах хотели еще до наступления морозов добыть соль.

Женщин сопровождала охрана из пяти воинов На этом настоял отец, неохотно давая согласие на поход.

— Помните, что Соленый ручей протекает недалеко от новых поселений Длинных ножей.

Сам он не мог пойти с ними, потому что важнее всего было закупить порох и свинец. Жалкий урожай этого года нужно было восполнять охотой.

Дети не чувствовали забот и тревог родителей. Они были рады, что их берут с собой. Самые маленькие совершали это путешествие на спинах матерей.

Когда они из холмистых равнин, окружающих Бобровую реку, вступили в предгорье Аллеган, Синяя Птица невольно вспомнил об Юниате. В сероватой сини неба уже чувствовалось дыхание осени, расцвеченной в желтые и красные тона кленами и каштанами.

Остались позади прерии. Горы и долины покрывали необозримые величественные леса из белого дуба, сикоморы, бука и вяза. Они пестрели ярким осенним убором увядающей листвы дикого винограда. По склонам крутых оврагов, мимо журчащих ручьев, с их каменистым дном и ледяной водой, извивались еле заметные тропинки, по которым, видимо, редко ступала нога человека.

На восток пронеслась, шумя крыльями, стая перелетных голубей; с вершин самых высоких деревьев не видно было ни единого дымка. Казалось, здесь мир жил в той простоте первых дней творения, в какой его создал Великий Дух Ованийо.

Левый берег Соленого ручья обрывался скалистым склоном, покрытым темными елями. На правом берегу ковер трав постепенно сливался с подлеском, сменявшимся зарослями белого дуба. На этом лугу развьючили лошадей, разбили легкие палатки из шкур и забили колья для варочных котлов.

Сочные травы были хорошим кормом для лошадей, а на валежнике можно было, казалось, вскипятить воду всех морей мира. Дичь лезла прямо под ноги охотникам. Медведи и лоси сновали в зарослях. На лесной опушке показывались олени, и чуть ли не на каждом дереве были видны следы когтей енота.

Потекли дни медлительной и спокойной работы. Непрерывно, трепещущим флагом, поднимался в осеннее небо долины дым от костров, над которыми вываривалась соль. Мужчины грелись на скудном осеннем солнце, покуривая неизменные трубки. Дети охотились за жуками, а женщины выбирали из котлов желтоватые зерна соли. Шли дни заката уходящего лета.

Синяя Птица иногда вздрагивал, — в нем росло беспокойство. Опять возникли мысли о побеге. Может быть, они были вызваны рассказами Малого Медведя? Мальчик сам себя не понимал. Он не вполне еще освоился с новым миром, и тени прошлого все еще напоминали о себе.

Синяя Птица был недоволен собой, он стал раздражительным и угрюмым. Дикий Козленок находил его просто невыносимым, особенно после того, как однажды Синяя Птица, разочарованный, слез с дерева и сказал «Отсюда ничего не видно!» С тех пор лазанье по деревьям не доставляло Синей Птице прежних радостей.

Конечно, ничего и не могло быть видно с вершины даже самого высокого дерева из этой, глубоко погруженной в горы долины. Вот если бы подняться на вершину сосны там, на высоком склоне! И каждое утро Синяя Птица хотел забраться туда, но дни проходили.

Однажды утром с Синей Птицей случилось несчастье: он потерял наконечник стрелы. Искусно сделанный наконечник был подарком дяди Хмурый День. До полудня мальчик вместе с Малией проискал его на опушке леса, среди поваленных деревьев и трав, но наконечник точно в воду канул.

Раздражение, нараставшее в течение нескольких дней, вылилось наружу:

— Такой прекрасной стрелы не было ни у кого в поселке! — с горечью сказал он сестре, точно она была виновата. Даже Шнапп, принимавший горячее участие в поисках, получил пинок.

Наконец к мальчику подошла мать.

— Ты нашел наконечник?

В нем неожиданно поднялась непонятная злоба.

— Конечно, нет! Это все из-за нашего дурацкого солеварения!

Большие глаза матери затуманились. Не сказав ни слова, она пошла к котлам. Мальчик сам испугался своей глупой вспышки и хотел уже бежать просить прощения, но нечто необычное привлекло его внимание.

Прямо у противоположного края скалистого обрыва, из-под елей блеснула целая линия красноватых точек. Они разрослись в тонкие языки пламени, обрушившиеся на мирную долину частоколом огненных мечей. Звуки беспорядочных выстрелов из ружей отразились эхом от опушки леса, еще раз повторились среди утесов и ошеломили притихших у костров, пораженных ужасом людей.

Эхо, прежде чем исчезнуть за вершинами деревьев, пронеслось по долине.

Предсмертные крики смешивались с трескотней выстрелов. Густое белое облако поднялось над одним из котлов, опрокинутых в костер. Как траурное знамя на невидимой мачте, как сигнал бедствия, поднялся в равнодушную высь столб белого пара.

Мать упала; она лежала на боку лицом к опушке леса. Красное пятно окрасило ее блузу, расплываясь все больше и больше. И едва затихли выстрелы, — исчезло оцепенение. Брат и сестра, почувствовав, что они могут двигаться, бросились к упавшей матери.

— Бегите, укрывайтесь в лесу! — с трудом крикнула Лучистое Полуденное Солнце.

Синяя Птица выпрямился, но в это время удар в ногу и острая боль прижали его к земле. Новые выстрелы заглушили крик женщин и детей. Мальчик видел, как Дикий Козленок потащил мать к лесу. Малия схватила его и тоже потащила, но он вырвался. Перед его глазами была опушка темного елового леса. Там среди скал двигались, карабкались, прыгали, спускались, соскальзывали фигуры, одетые в мундиры, бобровые шапки, длинные гамаши. Бесконечные приглушенные выстрелы! Мальчик задрожал. Это были белые — пограничники!

С дикими криками эти люди бросились к ручью, карабкаясь на противоположный берег, щелкали курками и вытаскивали из-под полы свои длинные ножи.

Мальчик начал различать отдельные слова:

— Смерть индейским собакам! Смерть индейским собакам!

Вся долина завертелась в его глазах. Ели на вершине склона, луг и лес-все это казалось гигантским колесом, в центре которого он увидел тетку Красные Глаза. На ее руках лежала маленькая Снежная Птичка, удивленно смотрящая на изменившийся мир. Синяя Птица еще видел, как прежде чем снова раздались выстрелы, тетка умоляюще протянула руки, прикрывая своим телом ребенка. Тут Малия снова подхватила брата, и он перестал видеть происходящее.

Бегство Трудное бегство Они прятались в кустах до тех пор, пока все не утихло. Охотники за скальпами, бандиты, убивающие всех, у кого была красная кожа, ушли прочь.

И некому было их преследовать Трое мужчин были убиты, остальные ранены. Мать страдала от тяжелого ранения в плечо и не могла двигать левой рукой. У Синей Птицы пуля пробила мышцу голени, не задев кость. Молча и поспешно собирались в путь. Ни малейший звук не выдавал присутствия человека. Мертвые тела воинов и Снежную Птичку завернули в кору вяза и опустили в вырытые наспех могилы, туда же уложили их мокасины, деревянные гребни, миски для еды и ложки. Холмики заложили от волков камнями.

Синяя Птица безучастно смотрел на то, что делали его спутники, которыми руководила мать. Он словно сквозь пелену слышал заупокойную молитву над мертвыми.

«Вы, родственники наши, ваш взор не увидит больше света! Вы ушли от вашей великой матери Земли, вы не увидите, как позеленеет вновь ее тело; вы идете в далекий путь на земли запада».

Но в его ушах еще звучал рев бандитов; он все еще видел среди скал людей, одетых в мундиры, видел полный мольбы взгляд тетки Красные Глаза.

Горячая волна гнева поднялась в сердце мальчика, и, казалось, его охватило кипящее пламя. Среди этих бандитов мог быть и его брат Эндрю, а может быть, и его отец, тот, другой отец — из Рейстоуна. Мысли мелькали так, что их не мог связать воедино его детский мозг. И вместе с тем крепло убеждение, за которое он хватался, как за якорь спасения: «Ленапы правы! Но то, что они делают, нужно было бы делать в тысячу раз сильнее! Белые отнимают не только землю, они уничтожают краснокожих, они убивают! О! Он будет им мстить! Он отомстит за все этим белым убийцам!»

При отъезде пришлось оставить половину утвари и соли, потому что лошади должны были везти раненых.

Дневные тяжелые переходы сменялись ночами у притушенных костров. И только лишь, когда показались крыши Длинных Домов поселка Плодородная Земля, преследуемые успокоились. Здесь была родина, здесь — безопасность!

Синюю Птицу охватило чувство дикой радости, когда вождь сразу же после возвращения предпринял поход мстителей. Воины двинулись к границе. Последние мысли о побеге исчезли, как туман под лучами благотворного Солнца. Пуля пограничников нанесла рану, которую не залечить времени.

Заживляющим соком называла Лучистое Полуденное Солнце темно-зеленую жидкость. Это снадобье она каждую весну вываривала из коры дикой черешни и листьев ползучей айюги. Она выливала отвар в бутылочку, которую хранила в кожаной сумке, подвешенной над постелью так, чтобы в любое время лекарство было под рукой.

Мать очень берегла эту бутылочку. Стеклянные предметы под крышами Длинных Домов считались роскошью, особенно те немногие бутылки, которые попадали к ним в обмен на меха. Но мать так заботливо хранила драгоценный сосуд не потому, что он был из незаменимого стекла, а потому, что в нем был целебный сок.

Если кто-нибудь, бегая, расшибал себе коленку или ранил руку, стругая колья, или у кого-нибудь ветка поваленного дерева раздирала кожу на голове, мать наливала на рану несколько капель темно-зеленой жидкости, прикрывая ее чистым мхом. Кровь тотчас же останавливалась, боль затихала, и через несколько дней рана заживала.

Мать знала много подобных средств. Когда у отца болели зубы, единственный случай, при котором Малый Медведь терял терпение, мать заваривала листья мирты и на распухшую щеку накладывала повязку, пропитав ее отваром, такую горячую, какую только можно было вытерпеть. Если кто-нибудь был ужален змеей, он тотчас же бежал к ее дому. Тогда мать тут же доставала кусочек змеиного корня. Этот корень был ужасно горький, и все же его нужно было как следует разжевать, горький сок проглотить, а корень положить на ранку, завязав ее лыком. И это тотчас же помогало. Средства матери помогали всегда, но целебный сок на этот раз не помогал Синей Птице. Рана не заживала.

— Мы должны позвать дядю Маисовую Солому, — сказала мать, когда кончилось содержимое бутылочки. Она лечила и себя заживляющим соком. Синяя Птица все еще должен был лежать. Он едва мог проковылять несколько шагов. Мальчик с благодарностью посмотрел на мать. Маисовая Солома слыл лучшим знахарем даже за пределами поселка, и к нему приходили за помощью больные из соседних селений.

Знахарь пришел к вечеру. Синяя Птица не сразу заметил его приход. Маисовая Солома остановился у огня. На нем была синяя накидка с очень грязным подолом, волочившимся по земле. Он ничем не отличался от других мужчин. На нем были такие же мокасины и такая же рубашка, спускающаяся на кожаные легины. Только накидка была особенной, на ней была нарисована большая красная четырехугольная звезда. В руках знахаря была коричневая деревянная коробочка. Войдя в каморку, Маисовая Солома заботливо поставил коробочку на пол, снял свою накидку и удобно расположился у огня.

Лучистое Полуденное Солнце отварила молодого дикого гуся и теперь отделяла его нежное мясо от костей. Мальчик с любопытством посматривал на посетителя. От матери он знал, что знахари должны есть только особую пищу: «Они едят светлое мясо животных или мясо птиц с белыми перьями», — говорила она. Это очень заинтересовало мальчика. Знахарь представлялся ему особенным, каким-то замечательным человеком. А тут он увидел, что это самый обыкновенный человек и ест как все люди. Знахарю, видимо, понравился приготовленный матерью дикий гусь, потому что он громко чавкал.

Поев, знахарь послал Малию с тыквенной флягой к реке.

— Войди подальше в реку и зачерпни воду из самой быстрой струи. Смотри, чтобы не взмутить песок. Вода должна быть совершенно чистой!

Мать поставила перед постелью Синей Птицы большой, хорошо отполированный таз с красивым узором. Знахарь начал давить на края раны, зияющей на голени мальчика. Пуля прошла через мышцу и оставила два больших отверстия. Было очень больно, и Синяя Птица плотно сжал зубы. Пока мать заботливо вытирала сукровицу, Маисовая Солома вылил воду, принесенную Малией, в таз. Открыв коричневую коробочку и вынув из нее пакетик, он стал осторожно раскручивать длинную, как бинт, тряпку, которой он был обмотан. Наконец показалась маленькая кожаная сумочка. Роговой ложечкой знахарь взял из нее немного синеватого порошка и бросил три щепотки в таз с водой.

Внимательно смотрел на воду знахарь, довольно покачивал головой, видя, что порошок плавает на поверхности и не тонет. Это означало, что скоро наступит выздоровление больного. Когда порошок растворился, Маисовая Солома тщательно и осторожно промыл красноватым раствором рану и наложил на нее новую берестяную повязку.

— Завтра будешь потеть! — пробормотал знахарь, поднялся и неслышными шагами удалился.

На следующий день боль уменьшилась. Дикий Козленок вывел Синюю Птицу через северную дверь. Недалеко от нее была сооружена потельня — маленький полукруглый шатер на изогнутых кольях. Мать и Малия плотно прикрыли его шкурами и циновками, не оставив ни единой щелочки. Поблизости ярко горел костер, и его тепло приятно согревало холодный воздух глубокой осени.

Полуденное Солнце при помощи крючковатого сука вытащила из огня раскаленный докрасна камень и вкатила в шатер. Потом еще и еще один.

— Достаточно! Залезай туда, но будь осторожен, не обожгись о горячие камни. — Она сняла с Синей Птицы рубашку и дала ему в руки сосуд из тыквы с прозрачной водой.

Мальчик с трудом влез в темный шатер, присел и вытянул раненую ногу. Потом он выплеснул воду на раскаленные камни. С шипением полетели горячие брызги, а над камнями поднялось облако пара. В маленьком помещении стало совершенно темно, потому что мать плотно завесила лаз.

Удушающая жара охватила мальчика и точно тысячами игл впилась в тело. Он начал задыхаться и застонал. Мать приоткрыла полог и бросила полную горсть мелко нарезанных влажных листьев. Нежный аромат перемешался с паром. Дышать стало легче.

Синяя Птица почувствовал покалывание по всему телу, с него ручьями полился пот Несколько раз он плескал воду на камни, и новые облака пара наполняли потельню. Неожиданно мать отбросила полог.

— Выходи, довольно!

Синяя Птица с трудом вылез и с помощью Дикого Козленка поднялся на ноги. Но тут у него снова захватило дыхание, потому что Малия окатила его из большой тыквы с головы до ног холодной водой. Он заохал и зафыркал, но сестренка не обратила на это никакого внимания и спокойно окатила его еще несколько раз. Потом она обтерла брата пучком перьев и, натянув ему через голову рубашку, потащила в постель.

Проснувшись в полдень, он почувствовал себя точно заново рожденным. Болезнь покинула его. Помог ли порошок знахаря Маисовой Соломы, или потельня, или то и другое, но рана начала быстро заживать.

Когда отец вернулся из военного похода к границе, похода мести, мальчик уже мог передвигаться без посторонней помощи.

Мстители нагнали колонну с провиантом по дороге к одному из фортов. В ожесточенной схватке колонна была разгромлена. В руки индейцев попали восемь вьючных лошадей. Довольные походом, с добычей возвратились воины-мстители.

При разделе добычи Дому Черепах были выделены два мешка соли. Этому особенно радовалась мать, потому что уменьшались ее заботы: теперь, зимой, по крайней мере не надо будет думать о соли. После неудачной попытки выварки на Соленом ручье соли все время не хватало. Как зимой без этих желтых зернышек удержать лошадей от одичания? В поселке Плодородная Земля конюшен не было. Животные на зиму разбегались по лесу, откапывая копытами из-под снега высокую сухую траву. От морозов их спасала вырастающая к зиме густая шерсть. Но иногда лошади забегали в поселок, где им бросали, как приманку, соль. Они ее охотно лизали и поэтому не теряли привычки бывать в поселке среди людей. Животные каким-то чутьем угадывали время, когда им нужно вернуться к жилью. Большинство из них возвращалось перед самым сбором кленового сахара, и тогда их можно было легко навьючить. Редко какая-нибудь лошадь за зиму дичала настолько, что приходилось ее ловить и даже оглушать ударом по загривку, прежде чем она позволяла себя схватить.

Тот, у кого была соль, мог не беспокоиться о лошадях. Зимой корма им достаточно и на воле, а весной они приходили сами.

Гораздо хуже обстояло дело с порохом. Поход мести к границе очень уменьшил его запас. Для охоты оставалось слишком мало пороха, а между тем, после неурожайного лета, зимняя охота имела особенно большое значение для жителей поселка.

К новому году пришлось очень сократить рацион. И когда прошел праздник и маски снова были уложены на чердак, отец решился на необычный поступок.

— Я пойду на Преск Иль и попрошу несколько мешочков пороха; весной мы рассчитаемся за них мехами. Два торговца, постоянно живущие там, наверняка нам что-нибудь дадут.

Но, прежде чем отправиться с тремя воинами на торговый пункт, отец еще раз осмотрел все запасы. Когда выдали порох отъезжающим, то в каждом доме его осталось всего на четыре выстрела. После того, как был установлен этот потрясающий результат, лицо вождя омрачилось заботой. Он ничего не сказал, но каждый понял, как осторожно нужно обращаться охотникам с остатками черных зернышек. Стрелять нужно было только наверняка.

Маленький Медведь с необычайной для него поспешностью отправился в дорогу, так как хотел облегчить тяжелую участь жителей поселка.

Мальчик понимал, почему так торопился отец: приближалось время гололедицы. Синяя Птица хорошо помнил тяжелые дни прошлой зимы, потребовавшей напряжения всех сил охотников.

Обычно время гололедицы наступало через месяц после нового года, с первыми лучами весеннего солнца. Верхний слой снегового покрова подтаивал, но каждую ночь мороз вновь сковывал растопившийся снег, образуя ледяную корку. Эта корка была слишком тонка, чтобы выдержать человека, и ломалась с таким треском, что, естественно, спугивала дичь раньше, чем охотник мог подкрасться на расстояние выстрела.

Но в эту пору жестоко страдали и длинноногие животные. Оленям и диким козам приходилось так же плохо, как и людям, они проваливались и ранили об ледяную корку ноги. Часто в лесу можно было увидеть тропы, окропленные кровью животных. И не раз находили только рога, кости, клочки шкуры и шерсть павшего зверя. Для волков и лисиц это были лучшие дни. Их широкие, покрытые шерстью лапы не ломали хрупкого ледяного покрова, и хищники легко загрызали раненых животных, набивая до отказа брюхо. Никогда у них не было такого обилия пищи, как в этот месяц. Каждую ночь раздавался в лесу их хриплый лай и протяжный вой.

Но для оленей, диких коз и людей это был месяц нужды. Если бы еще урожай был хорошим, человеку легче было бы перенести зиму, но когда маис не приносил ожидаемого урожая, краснокожим было так же тяжело, как оленям и диким козам.

В эту зиму тяжелый месяц пришел раньше, чем обычно. Вскоре после ухода отца наступили прекрасные, ясные дни. Белоснежный покров нестерпимо сверкал под лучами солнца. Небо было светло-голубым, и только темный густой лес, окружающий траурной лентой пустые поля, отделял слепящую белизну земли от холодного безоблачного неба. Непрерывно раздавалась мелкая барабанная дробь дятлов, почувствовавших перемену погоды. Даже в вороньих стаях, осаждавших кусты между домами, было больше жизни, чем в поселке. Казалось, что солнце хочет растопить и последние запасы.

На шестой день после ухода отца мать выскребла последние остатки сала из мешков, сделанных из кожи дикобраза, и растолкла в ступке последние зерна маиса. Расставленные в зарослях леса ловушки были пусты; в них не попадался даже глупый заяц.

Лучистое Полуденное Солнце по-прежнему была жизнерадостна и поговаривала, что на другой день все пойдут за реку на поиски орехов гикори. Но вечером Синяя Птица, лежа в постели, увидел, как мать, работающая у очага, вдруг замерла и задумалась, глядя на мигающий огонь. Маленький соглядатай затаил дыхание, — из добрых глаз матери полились слезы. Крупные капли, сверкая в огне очага, падали на смуглые руки, на мгновение задерживались и скатывались в золу. Но уже через мгновение мать очнулась, перестала плакать и снова принялась за работу.

Но не только голод не давал мальчику спать. Он думал, упорно думал о том, как бы ему самому отправиться на охоту. Ведь брал же отец его с собой и показывал необходимые приемы. Не испытать ли ему свое охотничье счастье?

В Доме Черепах оставалось всего два настоящих охотника — брат Дикого Козленка — Черное Копытце — и юноша Быстрые Ноги из последней каморки у южной двери дома. Им нужны были только два ружья, а над постелью тетки Белый Дуб в ее каморке на стене висело еще одно, третье заряженное ружье и не такое тяжелое, как другие громовые трубки, а меньше и изящнее. Только небу было известно, как оно попало сюда. О, как это ружье подходило ему! Что, если бы взять его и пойти в лес?..

Синяя Птица утром задержался и отстал от тех, кто собирался идти за орехами на другую сторону замерзшей реки.

— Я догоню, я скоро догоню!.. — крикнул он и быстро спрятался за южную часть дома. Он смотрел вслед уходившим, видел, как они медленно, усталыми шагами спустились с берега, как на льду реки становились все меньше и меньше и, наконец, исчезли среди деревьев.

Мальчик поспешил в каморку тетки Белый Дуб, снял ружье, проверил, есть ли запал, и аккуратно завернул замок в тряпку, чтобы снег не попал на полку ружья. Потом посвистел Шнаппу, но собака продолжала лежать у очага. Синяя Птица свистнул еще раз и подошел ближе; его четвероногий друг только поднял голову и посмотрел так жалобно на своего хозяина, что Синяя Птица больше не пытался поднять на ноги голодного пса. И пока мальчик шел до порога, за ним раздавалось печальное повизгивание Шнаппа, и только захлопнувшаяся дверь заглушила жалобный визг собаки.

Маленький охотник, пройдя мимо стогов маисовой соломы, направился к лесу. Колья, поддерживающие пустой навес, говорили о запустении. Початки маиса, когда-то хранившиеся здесь, были давно съедены.

Морозный воздух притупил острый голод. Он опьянял мальчика. Солнце надело золотые шапки на заснеженные ели и разрисовало замерзшие дубы голубыми узорами. И только когда под тяжестью снега ломались где-нибудь ветки, нарушалась тишина. Лес точно вымер.

Синяя Птица шел на восток. Пока светило Солнце, он не мог сбиться с пути, как это было в прошлую зиму, когда ему пришлось ночевать в норе под деревом. Около полудня его путь пересекли следы бизона. Мальчик не умел читать следы так, как Маленький Медведь или как Черное Копытце и Дикий Козленок, поэтому не мог определить, сколько прошло здесь животных. Он только видел, что бизоньих следов много.

В нем вспыхнула охотничья страсть. Сильнее сжав ружье Синяя Птица ускорил шаги. Как далеко могли уйти звери? Пройдя около сотни шагов, он нашел промерзший помет бизонов. По-видимому, они побывали здесь ранним утром. Найденный помет был лучшим доказательством того, что след раздвоенных копыт действительно оставили бизоны.

Отец придавал большое значение таким находкам и часто рассказывал целую историю об индейцах катовба.

Эти заклятые враги ирокезов появлялись иногда зимой в верховьях Аллеган. Однажды они привязали к своим ступням копыта бизонов и заманили нескольких охотников-ирокезов в западню. Поэтому нужно обращать внимание на помет. Катовба могут оставить бизоньи следы, но не их помет.

Нет, это были не индейцы катовба!

Однако голод снова давал о себе знать. Мальчик собрал все свои силы и пошел дальше по следу. Иногда Синяя Птица останавливался и у него возникала мысль вернуться, но вспомнив слезы матери, он снова продолжал идти Наконец ноги пошли сами собой и он больше ни о чем не думал.

Но вот ему попалось на глаза несколько висевших на кустиках ярко-красных ягод. Это, по-видимому, были ягоды брусники, оставшиеся с лета и не замеченные птицами. С жадностью он сорвал несколько ягод и положил в рот, но тут же выплюнул. Ягоды промерзли и превратились в ледяшки. Их было не разжевать.

Синяя Птица остановился Ох, если бы развести костер! У одного из поваленных деревьев с подветренной стороны темнел свободный от снега уголок. Не раздумывая долго, он срубил томагавком несколько веток, наколол тонких щепок, достал огниво и высек искры, вскоре разгорелся огонь.

Мальчик поспешно бросил промерзшие ягоды в костер и ждал с нетерпением, пока они станут мягкими. Но, едва он сунул горячие ягоды в рот, как снова с отвращением выплюнул. Ягоды были невыносимо кислыми.

Разочарованный, он свернулся клубочком у костра. Голод перешел в такую слабость, что у него едва хватило сил позаботиться об огне. Напрягая всю свою волю, он встал, срубил несколько нижних сухих веток и положил около костра. Потом, содрав большой кусок коры с поваленного дерева, растянулся на ней, придвинувшись как можно ближе к огню.

Утром костер еще тлел. Синяя Птица почувствовал себя немного бодрее, вскинул на плечо ружье и направился разыскивать след бизонов. Однако, несмотря на долгие поиски, он ничего не нашел. Мальчик присел и задумался. Может быть, вчера, почти теряя сознание, он сбился с бизоньего следа? Его мысли путались. Он с трудом поднялся. «Мне не везет, я должен возвратиться домой», — невольно подумал он.

Мальчик посмотрел на солнце и определил направление к дому. Путь лежал на запад, ошибиться было невозможно. Но слишком рано возвращаться в дом Черепах с пустыми руками. Ни одного зайца, ни одного енота! Полное разочарование! И он пошел дальше.

Прошло немного времени, прежде чем его ноги обрели привычный ритм. С трудом он заставил себя идти спокойно, но вдруг остановился. Перед ним были окровавленные следы оленя. Мозг обессиленного мальчика снова начал работать. Юный охотник наклонился и провел пальцем по окровавленным краям следа. Кровь была еще липкой. Значит, животное, у которого, наверно, поранены ноги, только что прошло. Почти волчья алчность вспыхнула в Синей Птице. Он быстро стал спускаться по склону ущелья с замерзшим ручьем, через редкий кустарник. Синяя Птица перешел на другую сторону холма. Мальчик не обращал внимания ни на кочки ни на сучья. Он видел только окровавленный след. Треск в кустарнике испугал его. Кусты раздвинулись. Стройный взрослый олень выскочил навстречу, огромными прыжками пересек лежащую впереди поляну и исчез на плоской вершине холма.

Мальчик молча следил за ускользающей добычей. Да! В животном было еще достаточно силы, чтобы скрыться от любого преследования. Слезы невольно полились по щекам разочарованного юного охотника. Смертельно усталый, он поплелся дальше, думая только о доме Черепах и о печальном лице матери.

У самого берега Бобровой реки Синяя Птица неожиданно провалился в яму, засыпанную снегом. Он должен был выбираться, цепляясь руками за землю, но, едва выбравшись, обессиленный, лег на край ямы, чтобы хоть немного перевести дух.

Так он лежал некоторое время и вдруг почувствовал легкое тепло, которое подымалось из какой-то темной дыры. Вместе с этим теплом донесся характерный запах животного Синяя Птица стал пристально рассматривать дыру.

Неожиданно мальчик отпрянул. В полумраке он ясно различил голову большого бурого медведя. Животное сидело неподвижно. Оно было в зимней спячке! Как часто об этом рассказывал отец! Медведица обычно залезает на толстые деревья и всю зиму проводит высоко над землей в дупле, охраняя от волков рождающихся зимой детенышей. Медведь же на зиму всегда ищет защиту на земле, зарываясь между корнями деревьев, в ямах или норах.

И этот молодчик забрался в яму и теперь отлеживается в тепле под толстым слоем снега. Обильный урожай желудей и каштанов позволил ему накопить такие запасы жира, которых хватит на целую зиму.

Синяя Птица еще раз заглянул в дыру. Зверь сидел по-прежнему неподвижно. Руки маленького охотника дрожали, когда он схватил висевшее за плечом ружье. Мальчик осторожно размотал тряпку, поправил запал и, прицелившись между глаз медведя, спустил курок.

Когда рассеялся пороховой дым, Синяя Птица сорвал ветку с соседнего куста и просунул ее в зияющую во лбу рану, но бурый колосс не двигался. Мальчик прыгнул в яму, расширил отверстие руками и попробовал вытянуть добычу. Однако с таким же успехом он мог бы попробовать сдвинуть утес. Огромная туша даже не шелохнулась.

Мальчик снова вылез, воткнул около ямы большую ветку, засыпал отверстие снегом и поспешил к дому. В нем все ликовало: «Мой первый медведь! Мой первый медведь!»

Усталость как рукой сняло. Что скажет мать, и прежде всего, что скажет отец? Счастливец шел и напевал песню, которую пели охотники из дома Черепах, возвращаясь с охоты:

Когда окончен день охоты

И я держу свой путь домой.

А Солнце после дня заботы

Уже сменяется Луной,

С трудом добычу я несу,

Чтоб разделить ее семье.

Великий Дух помог в лесу

А он меж звезд и на Земле!

По небу протянулись длинные белые дорожки облаков, а сквозь них блестели золотые лучи солнца.

Мальчик постарался определить, как высоко стоит солнце Было едва за полдень. О, они могут еще сегодня притащить медведя; он лежит не так уж далеко от поселка.

В длинном коридоре дома его охватила мрачная тишина. Огни едва теплились. В каморке тетки Белый Дуб все лежали на скамейках, и никто даже не взглянул на Синюю Птицу, когда он потихоньку вошел и повесил ружье на стену.

Мать сидела на пороге своей каморки. Ее большие глаза сияли радостью, когда она услышала, как, садясь к огню, Синяя Птица сказал:

— Вот я и вернулся!

— Мы заметили по исчезнувшему ружью, что ты ушел на охоту. Ты, дорогой мой сын, хотел сам испытать свое счастье. Но ни разу в эти дни ни Быстрая Нога, ни Черное Копытце ничего не приносили домой. Я очень беспокоилась за тебя. В эту пору даже с самым опытным охотником могло случиться несчастье. Но теперь я спокойна. Я рада, что вижу тебя вновь. Я отварила кости, попей отвар. Потом ты получишь орехи.

Мальчик послушно сделал все, что велела мать. Раньше он со своей новостью влетел бы стремглав и сразу же все рассказал бы, но теперь знал, как нужно вести себя среди индейцев дома Черепах: спокойно, сдержанно и не назойливо.

Жидкий отвар показался вкусным, как никогда.

Но после нескольких глотков он уже не смог сдержаться. Мальчик встал, подошел к сидящей матери. положил свои руки на ее плечи и прошептал:

— Мама, я убил медведя!

— Что ты сказал, мой сын?

— Я застрелил медведя.

— Ты уверен?

— Да, он мертв.

Лучистое Полуденное Солнце посмотрела на сына, потом нежно его погладила и радостным криком оповестила родичей.

Мгновенно новость стала известна всем. Ликующие возгласы понеслись по коридору, каморки ожили, и все жители дома собрались у матери.

Синяя Птица должен был рассказать о том, что произошло. Мальчик обо всем сообщил коротко, потому что и его и окружающих терзал голод, да и смущали устремленные на него горящие глаза слушателей. Даже дедушка не поскупился на похвалу.

— Мой внук! Ты будешь великим охотником, ибо ты сегодня доказал, что и женская работа на полях тебя не испортила!

Под предводительством Синей Птицы все, сохранившие еще силы, отправились за медведем. Пошли и тетка Белый Дуб, и Быстрые Ноги с женой, и Черное Копытце, и Дикий Козленок. Они быстро сделали то, чего не смогли сделать детские руки. Под огромную тушу подложили толстые дубовые ветки и по ним зверя вытащили из ямы. Так, на ветках, как на полозьях, медведя легко дотащили домой.

Тушу свежевали перед северной дверью дома; животное весило гораздо больше, чем три взрослых человека, а жир был толщиной с ладонь. Это был необычайно большой и тяжелый медведь.

Быстро на огне были поджарены тонкие ломтики мяса. Снова слышался смех, веселые шутки.

— Этот медведь не жалел каштанов, чтобы разжиреть!

— После плохого урожая маиса нам придется откармливаться желудями.

— Синяя Птица нашел клад. Мы его должны почаще посылать, — у него счастливые ноги!

Когда открывали дверь, из нее в холодный зимний вечер вылетало теплое облако, сдобренное запахом мяса. О запах этот казался гораздо приятнее, чем в новогодний праздник.

Хорошо, что разделка огромной туши требовала большого труда, а то ни у кого не хватило бы терпения ожидать, пока сварится пища. Только собакам не надо было ждать — они на лету хватали бросаемые им ошметки, грызлись из-за них, носились, как бешеные. И Шнапп вместе со всеми собаками забыл про усталость.

Соседям тоже наполнили мясом большие миски. Ни одно семейство поселка не должно голодать, когда в доме Черепах такая радость.

Сестры отца — Соколы — сообщили, что охотники из дома Оленей уложили четырех бизонов; из них — двух жирных самок.

— Животные вышли прямо на охотников. Бизонов не пришлось догонять, — наоборот, нужно было ждать, пока они подойдут сами.

«Возможно, это те бизоны, за которыми так долго гнался Синяя Птица?» — подумал Дикий Козленок, но не успел высказать свою мысль вслух: мать позвала всех к очагу. Лучистое Полуденное Солнце раздала по несколько кусков поджаренного мяса.

— На сегодня хватит. Ваши желудки слишком изголодались, и будет плохо, если сразу набить их мясом, — говорила она голосом, не терпящим возражений.

Синяя Птица жадно посматривал на котел с мясом, но уже через некоторое время почувствовал, что и от этой скромной еды по всему телу разошлось живительное тепло. После сытного ужина все притихли. Слышалось только потрескивание огня и хруст костей, с которыми возились по углам и под скамейками собаки.

— Шкуру этого медведя должен получить дедушка. Мех первого зверя, убитого молодым охотником, всегда отдается старейшим, беспомощным людям; но когти принадлежат тебе, и из них я сделаю ожерелье. В ожерелье я нанижу и клыки. Они всегда будут напоминать тебе о первом медведе, — сказала мать.

Лучистое Полуденное Солнце умело выдернула длинные саблевидные когти. С восхищением и с завистью наблюдал Косой Лис, как постепенно росла куча когтей. Он прибежал в дом Черепах еще тогда, когда люди, тащившие медведя, поравнялись с вигвамами ленапов и, конечно, остался, чтобы отпраздновать с товарищем по играм его первую успешную охоту на медведя.

— Двадцать когтей! — сказал он задумчиво. — И еще два клыка. Может быть, ты дашь мне один коготь?

Синяя Птица не раздумывал. Сегодня он никому не мог отказать. Косой Лис так благодарил, что и последние тени прошлых обид исчезли, и старые противники стали искренними друзьями.

Но и Дикий Козленок пожелал тоже получить коготь. Удачливый охотник не мог отказать двоюродному брату, если уж один коготь он подарил ленапу. Теперь ожерелье будет состоять из восемнадцати когтей и двух клыков. Но ведь и такое оно будет выглядеть изумительно!

Через дырки, просверленные в толстой части когтей и клыков, протащили ремень. Желтоватое ожерелье свисало на грудь победителя медведя и было хорошо заметно на красной рубашке.

Отец, как только вернулся домой, сразу же заметил ожерелье. Его строгое лицо просияло. Он спросил, как был добыт медведь, и внимательно выслушал историю, рассказанную Синей Птицей. Вождь коротко сказал:

— Я благодарен Хмурому Дню. Без него ты не пришел бы под нашу крышу.

Мальчик от скупой похвалы покраснел так, как будто ему преподнесли орлиное перо, одно из длинных хвостовых перьев, которые носят только особенно прославленные воины.

Поев, Малый Медведь закурил. На этот раз, против обыкновения, он заговорил после первых затяжек: — Вы хорошо израсходовали последние выстрелы. И я не нашел бы им лучшего применения. Но это и в самом деле был наш последний порох, потому что торговцы мне ничего не дали. Они сказали, что у них у самих будто бы мало пороха, а каждый день приходят индейцы и выпрашивают и порох и пули. Но все-таки они согласились дать мне небольшой мешочек, но потребовали заплатить за него после зимней охоты в пять раз дороже. От этого я отказался.

Маленький Медведь замолчал и взглянул на Синюю Птицу.

— Что еще мне сказали торговцы, можешь не переводить, я и без переводчика понял. У всех белых людей, на каком бы языке они ни говорили, каменное сердце.

Мальчик вспомнил Соленый ручей, огненные языки пламени с утесов из зеленого леса, яростные крики пограничников и нашел слова отца справедливыми.

— Возвращаясь, мы сделали крюк, но и в Мойаме, поселке в верховьях Бобровой реки, так же плохо, как и у нас. И там плохой урожай принес людям несчастье, но все-таки они подарили нам мешочек пороха. И если мы используем его так же, как вы использовали последние выстрелы, нам будет не так уж плохо. — Малый Медведь улыбнулся. Охотничье счастье минувших дней облегчило его заботы.

Холодный воздух неожиданно ворвался в дом. Дикий Козленок, уходивший за дровами, широко распахнул Дверь.

— Снег идет! Снег идет! — И все бросились из дома.

Крупные хлопья кружились и танцевали в воздухе, покрывали землю пушистым ковром. Взрослые молчали; они смотрели сквозь снежную порошу на небо, а нежные звездочки-снежинки падали на их лица и таяли. Дети были в восторге. Резвясь и барахтаясь, они ловили падающий снег. Каждый знал, как нужен сейчас снегопад. Ляжет мягкий покров, на котором хорошо заметны следы зверей. Охотники не будут больше возвращаться без добычи. Время гололедицы миновало.

— Нам надо подумать, как добыть достаточно мяса и шкур, тратя как можно меньше пороха, — раздумывал вслух Маленький Медведь, когда все жители дома Черепах, радостные и возбужденные, снова собрались у огня. Но тут неожиданно заговорил дедушка, который по вечерам охотно приходил к Лучистому Полуденному Солнцу. Он оживился, и его обычно тусклые глаза заблестели.

— Когда я был молод, немногие мужчины имели ружья, однако мы не умирали с голода. Но тогда наши охотники умели колоть острогой угрей, ловить рыбу из-подо льда, ставить капканы, да и копья и стрелы поражали не хуже, чем новые громовые трубки, и они не производили столько шума. Теперь лучшие охотники становятся детьми без этого новомодного оружия. Белый человек не принес с собой ничего хорошего.

Долго еще рассказывал дедушка о своей юности, а окружающие со вниманием слушали его. Не все, что говорил старец, было верно; каждый охотник и сейчас применяет ловушки, ежедневно обходит их, заботлива настораживает и чинит. На каждом чердаке лежат и длинные остроги с крючками и без крючков, лежат и луки, и стрелы. Каждый мальчик должен научиться метко стрелять из лука, прежде чем ему доверят ружье. Но никто не перебивал старца. Да и какой старик не считает, что время его молодости — лучшее время?

— Завтра мы отправляемся на Бессточное озеро ловить рыбу и угрей, — сказал Малый Медведь.

Синяя Птица поднял голову. Он знал это озеро, лежащее по дороге к роще сахарного клена Каждый раз, когда они проходили по берегу озера, они невольно заводили разговор об особенностях этой, ни с чем не сравнимой местности.

И сейчас мальчик представил себе этот уголок ранней весной: бирюзово-синее овальное озеро, окруженное распускающимся лиственным лесом, отражает деревья чуть колышимой гладью вод, и только с одной стороны лес оттеснен большим лугом. Где-то в середине озера недосягаемый островок, огромное сооружение из хвороста и палок — город бобров.

Реки, вытекающей из озера, не было видно; вода в нем держалась почти на одном и том же уровне. К востоку от озера из-под земли бил мощный ключ и начинался ручей. Отец считал, что это выходит из озера подземный поток. Дикий Козленок утверждал, что однажды по пути к роще сахарного клена он бросил в озеро кусок шкуры, а на обратном пути этот же кусок нашли в ключе, выходящем из-под земли. Это было похоже на правду, ведь в озере водились угри. Как же они могли попасть туда, если бы озеро не было связано с ближайшим ручьем? Да, эта местность была действительно примечательна.

«Но почему бы не половить рыбу сначала на Бобровой реке?»

Отец, казалось, угадал немой вопрос сына.

— На озере лед тоньше, чем на реке. Я не знаю, почему это так; может быть, потому, что там бьют ключи. Во всяком случае, это облегчит нашу работу.

Они отправились на ловлю очень рано на рассвете, но к озеру вышли, только когда зимнее бледное солнце прошло половину своего пути до полудня. Они шли не так быстро, как обычно, потому что все были одеты в толстые меховые куртки и легины на бизоньем меху. И Синяя Птица получил от матери куртку из меха лося, с рукавами и капюшоном.

— Иначе ты замерзнешь во время рыбной ловли.

Им не нужно было нести излишнюю утварь. Они взяли с собой только несколько острог из твердого камыша с костяной вилкой на конце, топоры и корзины. Синяя Птица в первую свою зиму в поселке Плодородная Земля уже видел эти очень острые трезубцы. Тогда он чувствовал себя еще чужим и не расспрашивал, как бьют рыбу острогой, хотя это и очень его интересовало. Он вспомнил, что рыболовы ложатся на лед реки под небольшие палатки. И все они очень тепло одеты. Но ничего! Сегодня он все как следует рассмотрит!

Озеро, засыпанное снегом, казалось ровным лугом, растянувшимся вширь и вдаль. Рыболовы разместились по льду озера. Отец, Черное Копытце, Быстрые Ноги, Дикий Козленок и Синяя Птица направились прямо к городку бобров. Никто не мог догадаться, что в этой беспорядочной куче веток и палок — жилище бобров. Ветки были набросаны вдоль и поперек и так высоко, что постройка достигала роста взрослого человека. Толстый слой снега покрывал все сооружение; из него во все стороны торчали замерзшие концы веток. Синяя Птица попробовал вытащить одну из них, но она не поддавалась.

— Это не так просто! — рассмеялись Черное Копытце и Быстрые Ноги.

Отец распределил работу.

— Прежде всего нужно сделать проруби. Каждый пусть выберет себе место примерно в двенадцати шагах от бобровой постройки. Вы, мальчики, держитесь вместе.

Все взялись за топоры и принялись рубить блестящий покров озера. Вскоре в проруби, шириной в локоть, проделанной Синей Птицей и Диким Козленком, уже чернела вода. Отец сказал верно: лед был толщиной не больше пяди,

Пока прорубали лед, Маленький Медведь залез на бобровую постройку и сильными ударами томагавка начал рушить ее вершину. Снег и ветки полетели во все стороны.

— Теперь появятся зверьки! — сказал Дикий Козленок и потащил брата от проруби.

— Но откуда же? Нигде не видно выхода!

— Выход подо льдом. Смотри, там под кучей хвороста бобры оставили сухое помещение, похожее на большой перевернутый котел. Из него под воду есть проход в виде трубы. Вот по этому проходу в случае опасности бобры уходят в озеро. Малый Медведь разрушает постройку для того, чтобы бобры залезли в воду.

— Ну и что же? Тогда они наверняка уйдут!

— Нет. Они не могут пробыть долго под водой и обязательно выйдут к нашим прорубям вдохнуть воздуха. Рыбам этого не нужно, а бобры должны все время всплывать, иначе они задохнутся. И как только они вынырнут, их бьют острогой и вытаскивают на лед.

— Ах, вот как! А кто же будет их бить?

— Хороший охотник всегда найдется. Но можно ловить и по-другому. Нужно лечь на край проруби и хватать бобров рукой, но это опасно. У них большие и очень острые передние зубы. Я однажды сам видел, как у одного из ловцов они откусили палец. Это было ужасно.

Прежде чем Синяя Птица задал новый вопрос, к ним неслышно подошел отец, с короткой острогой в руках.

— Отойдите еще на несколько шагов и стойте совсем тихо.

Мальчики отошли. Пристально смотрели они в прорубь, в которой должен был вынырнуть бобер. Время шло. Синей Птице оно казалось бесконечным; он начал мерзнуть.

Но вдруг отец поднял острогу и словно воткнул ее в воду. Дикий всплеск, фонтан брызг — и бобер уже на льду. Отец оглушил его тупым концом томагавка, но, видимо, этого и не нужно было; наконечник остроги пробил голову зверька.

— Вы должны всегда целиться в голову, иначе будет испорчен драгоценный мех на туловище.

— Да, но я не видел бобра, — сказал Синяя Птица.

Малый Медведь рассмеялся.

— Сам зверек совсем не показывается на поверхности, он только выставляет ноздри. Его приближение чувствуется по слабому движению воды в проруби.

Вождь снова приготовился. Мальчик увидел, что отец метнул острогу тогда, когда в черном зеркале проруби чуть всколыхнулась вода. Это был второй, и последний, бобер; дальше охота здесь была бесполезна.

Легкий свист созвал охотников. Быстрые Ноги и Черное Копытце тоже удачно поохотились у своих прорубей. Бобровая постройка дала шесть зверьков, двух совершенно взрослых и четырех поменьше; на всех был драгоценный зимний мех. Добычу отнесли на берег.

— Ну, посмотрим, что делают другие, — сказал довольный охотой Малый Медведь.

Синяя Птица в пылу первой охоты на бобров совсем не замечал остальных рыболовов. Теперь он увидел, что все происходит так же, как когда-то на льду Бобровой реки. На белой поверхности озера пестрели разбросанные красные и коричневые точки — небольшие, похожие на палатки сооружения из одеял. Забравшись по пояс под навесы, мужчины лежали на животе. Что они делали, — понять было невозможно.

Когда подошли к ближайшей палатке, Задранный Нос, индеец из дома Оленей, вылез из-под навеса с расплывшейся по лицу улыбкой. Он тащил за собой острогу, и на ней трепетал большой окунь. Рыба была брошена к остальной добыче.

Палатка была разбита над самой прорубью, и рядом с ней лежало семь или восемь рыб длиною в локоть, с желтым брюшком и розовыми плавниками, темно-пятнистыми или зелеными спинками. Снег кругом был тщательно счищен.

— Попробуй половить! — подбодрил мальчика Малый Медведь.

— А как это делают?

— Ты берешь острогу и погружаешь ее немного в воду. Конец остроги нужно, конечно, держать крепко. Потом ложишься над прорубью лицом к воде. Одеяло не пропускает дневной свет, и ты сможешь увидеть все, что происходит в воде. Как только увидишь рыбу, коли ее и вытаскивай.

Задранный Нос, добродушно улыбаясь, дал мальчику орудие лова. Схватив острогу, Синяя Птица быстро просунул ее через щель палатки, опустил в воду и подлез под полог. Длинная острога под действием веса наконечника повисла вертикально. Мальчик лежал на животе, крепко держа в руках древко.

Затаив дыхание, он пристально всматривался в толщу воды. Свет проникал сквозь прозрачный лед с внешней стороны палатки и окрашивал воду в сказочный зеленовато-синий цвет. Синева возрастала с глубиной и наконец переходила в тьму. То зеленоватые, то желтые, нежные, чудесные растения поднимались со дна, как тончайшие лианы. И между ними висела острога. И она отсвечивала всевозможными тонами, от светлого до темно-синего. Мальчик шевельнул острогой — и, казалось, зашевелилась удивительно цветистая лента. Потом он опустил острогу в водоросли — и нежные нити в синей глубине начали вздрагивать и покачиваться в танце.

Молодой рыболов, лежа в темноте под палаткой, мог спокойно рассматривать все, что происходило в этом сказочном мире. Казалось, перед ним приоткрылась дверь в царство, полное тайн и чудес.

Вдруг справа показалось длинное желтоватое существо с красной пятнистой спинкой. Медленно и спокойно оно двигало плавниками, как веслами. Мальчик от удивления чуть не выронил из рук острогу. Такого зрелища он еще не видывал. Ведь рыбы, выпрыгивающие из воды при закате солнца, исчезали молниеносно, а эта плыла медленно и, казалось, ее можно схватить рукой. Вот она стала зеленоватой, потом синей, а еще через мгновенье — пурпуровой; неожиданно рыба сделала резкое движение хвостом и исчезла.

Появлялись новые рыбы, но наблюдающий за ними мальчик не мог прийти в себя от удивления. Неподвижно держал он острогу, не смея нарушить покой этой красочной глубины.

Но тут раздался голос Задранного Носа:

— Мой младший брат, может быть, пустит меня, а то он отпугнет всю рыбу.

Синяя Птица вылез из-под палатки, освободив место Задранному Носу, который полез на животе к проруби.

— Ты ничего не поймал? — удивился Дикий Козленок. — Ты что же, не видел рыб?

— Наоборот, видел и очень много. Но я даже забыл про острогу.

— Почему? Ты же был так долго под палаткой!

— Там было столько интересного! У меня даже не было времени бить рыбу.

— Этого я не понимаю. Я никогда ничего там не видел, кроме рыб и ненужных водорослей, которые только мешают остроге.

С сомнением посмотрел мальчик на товарища. Дикий Козленок всегда говорил так разумно, а тут… Он посмотрел на отца и увидел в его взгляде сочувствие, поймал он и ироническую улыбку, брошенную Дикому Козленку.

Синяя Птица понял, что отец с ним согласен и что не всегда верны слова его брата. Еще не испытанное чувство превосходства наполнило его. Он выпрямился. Ему хотелось верить, что после этого разговора отец стал ближе, чем все его другие родственники и товарищи игр.

Маленький Медведь спокойно пояснил:

— Да! В ловле рыбы нужно тренироваться. За один день не научишься. Пойдем к нашим прорубям и попробуем их опустошить.

— Но разве там есть еще рыба? — спросил Синяя Птица.

— Конечно. Почему бы нет?

— Да, но ее, наверное, давно поели бобры!

— Бобры? Как ты мог такое подумать?

Мальчик почувствовал недоумение в словах отца. Но в них не было ни превосходства всезнайки Дикого Козленка, ни иронии Малии, которая смеялась каждый раз, когда он ошибался. Отец первый заговорил с ним как со взрослым, а не как с мальчишкой, которого дети так долго обзывали «глупой головой».

Сказанное отцом озадачило его, и он задумался над вопросом Малого Медведя. Откуда он мог знать что-либо о бобрах? На Юниате эти зверьки теперь появляются очень редко. Он, собственно, не мог вспомнить ничего, кроме разговора об их вреде. Наконец мальчик робко сказал:

— От моих белых родителей я часто слышал, что бобры опустошают места рыбной ловли, и поэтому их нужно вылавливать.

— Это не так. Бобры питаются корой ивы и вяза. Ни рыбы, ни мяса они не едят. Ты можешь как-нибудь сбегать на Южный берег Большого луга; там ты найдешь много обгрызенных острыми зубами пней. Ивы повалены грызунами для того, чтобы легче добраться до веток. Когда дома мы будем потрошить добычу, я покажу тебе желудки бобров, и ты сам увидишь, что они едят.

Мальчик внимательно слушал. Отец знал жизнь животных, и гораздо лучше, чем все жители Рейстоуна, вместе взятые.

И верно: три проруби у бобровой постройки дали по столько же рыбы, как и все остальные. Вечером добыча была зарыта на берегу озера в снег: мужчины пока не могли ее унести домой. Предстоял еще день лова.

А следующий день принес еще большую добычу, и поэтому мальчики могли пойти половить у берега угрей. Для этого были взяты особые длинные остроги с пятью остриями с искусно вырезанными на них зубьями.

У берега были пробиты длинные узкие проруби. Через них мальчики водили острогой по мягкому илистому грунту. Они вытаскивали наколовшихся на зубья тонких, как змеи, угрей. Дети охотно занимались ловлей.

В полдень на огне костра, сложенного из хвороста, было поджарено на завтрак несколько рыб. Все уселись у огня и грели ноги. Смех и шутки раздавались в морозном воздухе. Издалека доносились крики рыболовов. Они спешили к огню, нагруженные окунями, красноперкой и прочей добычей.

Рыбная ловля была очень удачной, и поэтому еда казалась вкуснее, чем обычно. Но и этой жареной рыбе далеко до ухи из угрей, заправленной жиром и мелко нарезанными потрохами бобра. Лучистое Полуденное Солнце умела ее так вкусно варить!

Вечером, нагруженные тяжелыми корзинами, рыболовы поспешили домой.

— Медведи чуют, где пахнет каштанами, — говорил отец каждый раз, когда мальчики пытались вырваться вперед.

Рыбная ловля продолжалась шесть дней, пока не стал уменьшаться улов.

Бессточное озеро обильно снабдило жителей поселка Плодородная Земля рыбой, и они сносно перенесли холодные месяцы. Вначале казалось, что эту зиму придется очень голодать, но после сбора сахара и особенно после рыбной ловли стало ясно, что зима не сытная, но и не голодная.

Люди поселка стали более опытными. Отец теперь знал, что торговцы на Преск Иле бессердечны и в нужде не помогут. Охотники уже не с таким пренебрежением стали относиться к остроге и чаще извлекали старые орудия лова. Женщины поселка решили в этом году расширить посевы и при хорошем урожае сделать запасы маиса не на одну, а на две зимы.

Но что все значило по сравнению с ожерельем из когтей медведя, которое носил Синяя Птица? В эти месяцы он многое узнал. Мальчик наконец-то научился приманивать диких индюшек, подражая их крику, и из лука подбивать их на ветках. Не легко было с помощью небольшой костяной трубочки подражать своеобразному клекоту птиц, однако зимой и это ему удалось делать так же удачно, как удачен был его выстрел в медведя.

Когда по опушке леса пробежала белая лента раскрывшихся бутонов кизиля, Синяя Птица, как один из взрослых юношей поселка, отправился со своими товарищами охотиться на земляных белок. Теперь он стрелял уже не так, как там, на Луговом берегу, когда только начал обучаться стрельбе по красному пятну на куске коры и когда над ним, над новичком, мог издеваться Косой Лис.

Шли годы. Каждую осень появлялся в поселке Плодородная Земля дядя Хмурый День. Он говорил, что хочет повидаться с сестрой и зятем, но на самом деле приходил из-за детей.

Хмурый День привык к Синей Птице и Малии за время их пребывания у него на Луговом берегу. Но особенно он полюбил мальчика, потому что сам привел его под крышу дома Черепах. Дядя руководил его первыми робкими шагами среди краснокожих и видел в нем собственного сына. Хмурый День радовался, наблюдая, как подрастали дети. Каждый раз он подробно расспрашивал об их успехах в хозяйстве и на охоте. Вернувшись домой, дядя обо всем обстоятельно рассказывал Круглому Облаку.

Малия и Синяя Птица даже не подозревали, какое большое место они занимали в жизни Хмурого Дня и Круглого Облака. Дети не догадывались, что эти старые бездетные люди всю свою любовь отдали племяннику и племяннице и постоянно думали о них. И хотя брат и сестра ничего не знали об этом, они каждый год с нетерпением ожидали прихода дяди Хмурого Дня. А он всегда приходил с подарками и не скупился на похвалы, узнав о новых успехах Синей Птицы.

Как был горд мальчик, когда после голодной зимы смог показать дяде ожерелье из медвежьих когтей! А как просиял Хмурый День, когда Синяя Птица привел его к своим первым западням! Отец, на вторую весну после голодной зимы, доверил ему пять западней, установленных на звериных тропах.

Это были не ахти какие произведения искусства: четыре дубовых кола и горизонтально подвешенный тяжелый ударный брус, к которому был протянут хорошо замаскированный шнурок, наброшенный на спусковой крючок. Как только какой-нибудь зверь-норка, ондатра, енот или опоссум — задевал шнур, брус падал и убивал неосторожное четвероногое. Уже много зим стояли эти западни и редко пустовали. Нужно было каждый день их обходить, заряжать, если они захлопывались, и вытаскивать добычу.

Как раз в тот день, когда дядя восхищался западнями, под ударным брусом лежала большая выдра Дядя радовался не меньше племянника. Даже дедушка, с которым любил разговаривать Хмурый День, нападал реже на Синюю Птицу, чем на Дикого Козленка или, особенно, на Косого Лиса. Тот часто должен был выслушивать длинные поучения. Правда, они действовали на Косого Лиса не больше, чем летние «окунания» за разные проделки.

Хмурый День приносил также и последние новости в отдаленный поселок на Бобровой реке. Но с ними дядя не торопился, обычно он их приберегал до второго, а то и третьего дня своего прихода. Но он всегда знал что-нибудь новое, особенно о столкновениях между французами и англичанами.

Война шла уже несколько лет и сеяла беспокойство по всей стране. Правда, сюда, в глухие леса, в верховья реки Аллеганы, еще никогда не доносились раскаты орудий и не всегда доходили отзвуки далеких событий. Постепенно фронт белых передвигался, строились форты, которые потом взлетали на воздух и вновь строились. Обе враждующие стороны убивали друг друга. Казалось, что военные действия белых заражали и краснокожих, попадавших между двух огней. Особенно это было заметно по ленапам, которые нигде не чувствовали себя дома и каждую весну тянулись к границе, только усиливая тревогу.

Правда, все это мало тревожило отдаленный поселок на Бобровой реке. Рассказы воинов ленапов воспринимались как повествования о событиях из другого мира. Но как раз в тот год, когда Синяя Птица получил свои западни, Хмурый День сообщил новость, которая показалась даже в доме Черепах заслуживающей внимания. Французская крепость Дюкен на Огайо была захвачена англичанами. В этом форту в лазарете шесть лет тому назад лежал Синяя Птица. Туда за ним пришел Хмурый День и увел его на Луговой берег. И там теперь были уже не французы, а англичане в своих красных мундирах.

Давно позабытые картины снова возникли в памяти мальчика. Пенсильванская милиция, форт Дюкен, генерал Брэддок, Мононгахелла. Может быть, эти воспоминания и не воскресли бы, если бы об этом не заговорил Хмурый День.

Разговор произошел на охоте с факелами

Синяя Птица хотел показать дяде свое искусство в стрельбе. Особенно благоприятна для этого была ночная охота с огнем. Дядя с радостью согласился на поездку.

Вечером, когда багряное зарево заходящего солнца стояло еще над лесом и от деревьев падала тень на поверхность реки, они отправились на кану вверх по течению. Каждый раз на воде от удара весла появлялись разбегающиеся круги, которые блестели, как полу линия тонких серебряных браслетов. Лодка почти неслышно неслась по своей мягкой дороге, оставляя позади себя рассеченный надвое золотисто-серебряный след. Из прибрежных тростников раздавался последний, вечерний кряк уток. Отовсюду слышались многоголосые концерты лягушек. Из леса доносилось стрекотание кузнечиков. Мошкара не надоедала, ее относил свежий ветерок.

На западе угас последний отсвет вечерней зари.

— Начнем здесь! — прошептал дядя.

Но Синяя Птица возразил:

— Мы должны выйти на правую сторону реки: там меньше камышей и можно ближе подойти к берегу.

Пока Хмурый День вел кану поперек течения. Синяя Птица зажег факел из бересты и укрепил его на носу лодки в отверстии небольшой дощечки. Позади факела была вертикально установлена другая доска, которая заслоняла свет, чтобы он не слепил охотников. Сырой песок, насыпанный вокруг доски, гасил случайные искры, предохраняя кану от огня. Охотники притаились в темноте, а лучи света пронизывали тьму перед лодкой. Когда факел хорошо разгорелся, дядя развернул кану и направил вдоль самого берега вниз по реке. Она плыла бесшумно, как бесшумны шаги воина на тропах войны. Только иногда Хмурый День погружал весло в воду, и так искусно, что не было слышно даже падения капель.

Синяя Птица притаился с луком и всматривался в берег, постепенно, участок за участком, освещаемый факелом. Позади каноэ берег вновь погружался в темноту. Они осторожно обходили прибрежные камыши, и узкая полоска луга, снова подступая к самой воде, отделяла лес от реки.

Вдруг мальчик почувствовал легкое покачивание — это был условный сигнал. Он означал: «Внимание!»

Тихий топот и сопение донеслись с берега. Охотник натянул тетиву. О, это было вовремя! На берегу, освещаемый медленно скользящим пучком света, стоял крупный олень.

Высоко подняв голову, животное уставилось на бесшумный свет, движущийся по реке. Из любопытства олень немного приблизился. Мальчик увидел, как лучи факела отражались в удивленных больших глазах этого красивого животного, и спустил туго натянутую тетиву. Легкий свист стрелы! Одним прыжком олень исчез в темноте!

Дядя проворчал в знак похвалы: «Хо-хо!» — повернул каноэ и посадил его на песок. Потом он выскочил на берег, побежал, пригибаясь к земле, вверх по откосу. Синяя Птица немного боязливо последовал за ним, — он не был вполне уверен в успехе. И что вообще дядя хочет увидеть в такой темноте?

Однако почти у самой опушки леса Хмурый День остановился. Там лежал олень: стрела довольно глубоко вошла в грудь. Вдвоем они подтащили оленя к берегу, и только тогда дядя заговорил.

— Да, это был действительно отличный выстрел. Если тебе все равно, побудем еще немного здесь. Поджарим печень и сердце. Ночь длинна, и у нас достаточно времени поохотиться за вторым оленем.

Удивленно выслушал дядю Синяя Птица. Хмурый День прежде никогда не спрашивал его согласия, и, как старший, он вообще мог не считаться с мнением племянника.

Куски мяса скоро поджарили над огнем. Мальчик получил сердце оленя. Стрела попала прямо в аорту. Было непонятно, как олень с такой раной мог добежать до леса.

Оба поели с аппетитом. Хмурый День, как и раньше, отрезая ножом небольшие кусочки, тщательно пережевывал пищу. Наконец он обтер нож о легины, вложил его в ножны, висящие на поясе, и заговорил:

— Мой племянник! Я наблюдал за тобой все прошедшие годы и вижу, что у тебя сердце краснокожего. Ты теперь доволен удачной охотой, а довольные люди всегда лучше расположены слушать других. Поэтому я хотел бы поделиться с тобой моими самыми сокровенными думами. Я знаю, что они верны.

Синяя Птица слушал внимательно. Дядя говорил спокойно, немного торжественно, как говорит вождь на Большом Совете.

— Ты раньше жил в стране Восхода и не знаешь, возможно, так хорошо, как мы, что наша родина становится все меньше и меньше. Но ты видишь теперь лучше, чем раньше, как быстро по тропам идут краснокожие из стран Восхода в страны Заката Солнца. Когда-то наше племя жило у Восточного моря, теперь англичане заняли уже местность и вокруг Огайо, заняли и форт, который ты знаешь. И если бы тогда не победили генерала Брэддока у Мононгахеллы, они заняли бы этот форт на много зим раньше.

На душе у мальчика стало тяжело. Снова нависла гнетущая тень, омрачающая жизнь индейцев по всей стране Огайо. Синяя Птица был уже достаточно взрослым, чтобы понять заботы своих краснокожих родственников.

Как часто отец говорил о продвижении белых! Они теснили индейцев от моря к рекам, от рек — к предгорьям, из предгорий — к Аллеганам и все дальше и дальше на запад. Белые заняли всю огромную территорию — от Филадельфии до Рейстоуна. А теперь англичане вновь продвинулись вперед — от горной цепочки Аллеган до Огайо.

Но вот дядя снова заговорил.

— Мой племянник, ты прожил достаточно много зим в стране Восхода и ты знаешь ее лучше, чем мы. Скажи мне, — смогут ли краснокожие изгнать белых со своей земли и заставить их уйти на свою прежнюю родину? Что ты об этом думаешь? Не стесняйся, говори свободно и открыто.

Синяя Птица растерялся.

Такого вопроса он ожидал меньше всего. Мальчик подумал о форте Дюкен, защищенном орудиями, о большом числе белых жителей на равнинах и о большом городе Филадельфии.

— Я не думаю, мой дядя, что белых можно изгнать. Их стало слишком много. На границе живут только немногие белые, а чем дальше на восток, тем гуще становятся поселения. Там есть поселки, во сто раз большие, чем наш поселок Плодородная Земля.

Лицо Хмурого Дня помрачнело. Оно стало серым и покрылось морщинками под поблекшей и давно не обновляемой раскраской. Он, видимо, сосредоточенно думал.

— Ленапы говорят, что мы должны объединиться с французами и вместе с ними изгнать англичан. Веришь ли ты в то, что в союзе с французами мы смогли бы победить Красные мундиры?

— Этого я не знаю, мой дядя. Но отец думает, что французы будут так же жестоки, как и все белые.

— Ленапы говорят, что если бы мы в союзе с французами изгнали англичан, то нам стало бы легче…

Упорно возвращался Хмурый День к этой мысли, как к своей последней надежде. Мальчик подумал о словах отца: «У белых людей, на каком бы языке они ни говорили, каменное сердце». Однако он не хотел возражать дяде и был очень рад, что Хмурый День не задавал больше вопросов.

Они погрузили оленя в каноэ и поплыли. Однако второго выстрела в эту ночь Синяя Птица не сделал. Дядя вел лодку, не заботясь о сохранении тишины: его мысли, вероятно, витали где-то далеко.

Когда на востоке появились первые проблески рассвета, охотники подвесили оленя у дверей дома Черепах.

Хмурый День похвалил меткость племянника, однако его, видимо, не удовлетворил разговор у ночного костра; и, когда наступил вечер, он те же вопросы задал Маленькому Медведю.

Мальчик слушал внимательно. Удастся ли отцу поколебать глубокое внутреннее убеждение дяди.

Вождь поднялся с циновки, подозвал Синюю Птицу и помог ему взобраться на чердак. Мальчик должен был вытащить из самого дальнего угла старый потертый кожаный мешок. Отец снова подсел к Хмурому Дню, взял мешок, открыл его и вынул ножницы. Они когда-то попали к отцу и с тех пор так и лежали на чердаке, так как здесь никто не мог привыкнуть к этим странно складывающимся ножам.

Дядя вообще никогда не видел подобной вещи и с трудом скрывал свое удивление. Отец двумя руками раскрыл ножницы.

— Ты видишь два ножа, двигающиеся навстречу друг другу, как два воина. Сначала кажется, что они обязательно встретятся и порежут один другого, но они, — Малый Медведь хлопнул ножницами и закрыл их, — но они едва поцарапают один другого и разойдутся, ничего не сделав друг Другу. Но если кто-нибудь попадет между ними, они его разрежут на мелкие куски.

Отец положил лист маиса между раскрытыми концами ножниц, щелкнул ими — и на колени дяди упали разрезанные куски. Хмурый День схватил обрезки, приложил их один к другому, снова разделил, потом попробовал острые края ножниц и покачал головой. Он попросил дать ножницы и сам попробовал резать листья, а потом молча вернул «встречающиеся ножи» отцу.

— Эти два ножа — англичане и французы, — продолжал отец. — Они сталкиваются, но никогда не уничтожают друг друга, зато разрежут на куски листок маиса, попавший между ними. Этот листок — мы — краснокожие племена. Мы будем уничтожены белыми. Должны ли мы при этом кому-нибудь из них помогать или защищать одну из сторон?

Хмурый День не сказал больше ничего. Но его ястребиный нос, казалось, стал еще острее.

На следующий день дядя распрощался молчаливее, чем всегда.

Подобно пожару прерий, разнеслась по земле Огайо весть о захвате форта Дюкен. Ленапы погрузились в тупую бездеятельность и в первый раз за долгие годы остались на лето дома. Они поступили на этот раз разумно, потому что осенью, как гром далеко пронесшейся грозы, долетело известие о больших сражениях и о падении главного города Канады-Квебека. Все шло вопреки надеждам Хмурого Дня: были изгнаны не красные мундиры-англичане, а французы, союзники ленапов. Война подходила к концу.

На этот раз и в поселках на Бобровой реке почувствовались перемены в беспокойном мире белых, потому что вождь, возвратившись весной из Преск Ила, принес известие, которому трудно было даже поверить: и там уже сидели англичане. Французские торговцы и солдаты исчезли, там раздавалась только английская речь. Маленький Медведь сказал с иронией:

— Мы заметили это не только по красным мундирам и другой речи, но прежде всего по ценам. Новые бледнолицые запрашивают еще дороже и они еще нахальнее, чем прежние. Один из них потребовал за ружье стопу бобровых шкурок высотою с это ружье. Если так будет и дальше продолжаться, то, возможно, ленапы окажутся правы, утверждая, что с французами легче поладить.

Факел войны угасал медленно. Все новые и новые форты и торговые пункты попадали в руки англичан; наконец к ним попал и Детройт, на западном берегу озера Эри.

Белые, вероятно, устали от войны; казалось, однако, что теперь беспокойный дух белых вселился в краснокожих. По поселку ползли слухи, что между западными племенами будет заключен союз Черных Раковин Вампума и Красного Томагавка. Против англичан готовилось восстание. Индейцы в союзе с французами хотели освободить Канаду и все торговые пункты вплоть до Огайо.

В водовороте неясных разговоров упоминалось все чаще имя Понтиака. В поселке на Бобровой реке мало знали об этом «Наполеоне индейцев». Его посланники шли по долинам всех рек между канадскими лесами и верховьями Миссисипи; впервые после поражения французов он терпеливо связывал крепкую сеть вокруг ничего не подозревающих англичан. Понтиак был вождем племени оттава, живущего далеко к северо-западу от озера Эри.

Но если заходила речь об этом человеке, Маленький Медведь останавливал говорившего: «Не слушай песен пролетающих птиц», или: «Я ничего не слышал». Он не хотел ничему верить, пока сам не поговорил довольно серьезно с одним из гонцов Понтиака.

В разгаре зимы, незадолго до нового года, на Бобровую реку прибыл посланец Понтиака и выступил на Большом Совете поселков. Он пришел и в поселок Плодородная Земля. Пока он отдыхал в отведенной для гостей половине дома Черепах, от дома к дому холил глашатай и созывал всех мужчин: «Слушать слова Понтиака».

И едва на покрытый снегом поселок спустились сумерки, Дом Собрания Совета наполнился людьми. Посередине пылал большой костер; вокруг него на корточках плотными рядами разместились воины. У огня сидел вождь ирокезов Малый Медведь, с двумя вождями ленапов[7]. Позади них разместились пожилые, за ним — молодые воины, а у самых стен, в полутьме, сидели юноши.

Синяя Птица сидел рядом с Диким Козленком, притаившись, как мышонок, и с интересом смотрел на собравшихся. Дрожащие отсветы пламени играли на неподвижных лицах воинов, посасывающих трубки. Белые облачка дыма поднимались вверх и растворялись в синем дыме костра. Каждый раз, когда открывалась дверь, в помещение врывался холодный воздух.

Наконец все были в сборе и посланник Понтиака поднялся. Синяя Птица открыл рот от удивления. Такого индейца он еще никогда не видел. Мужчина был почти двухметрового роста. Вместо украшения из перьев на затылке была укреплена ярко-красная кисточка, кончик оленьего хвоста, а в ушах блестели серебряные кольца. На высокий стан была наброшена темно-синяя накидка с такой же ярко-красной, как и головной убор, подкладкой, и там, где накидка спадала на правую руку, ее отвороты, казалось, были залиты багрянцем. В руке великан держал широкий пояс из бесчисленных полированных раковин. Искусно набранный вампум, казалось, растворился в полутьме помещения: многочисленные черные, вышитые раковинами узоры приглушали блеск немногих, но поистине прекрасных белых жемчужин.

Некоторое время посланник пристально и молча смотрел на собравшихся, точно хотел заглянуть своими глазами в душу каждого. В наступившей тишине было слышно только потрескивание костра.

Но вот посланник начал говорить.

Медленно перебирал он пальцами раковины вампума; каждая имела свое значение, а все вместе они передавали послание Понтиака.

— Братья! Мы все принадлежим к одной семье, мы все дети Великого Духа Ованийо; мы ходим все по одной и той же тропе и утоляем нашу жажду из одного источника. Дело большой важности теперь побуждает нас выкурить трубку у костра Совета.

Братья! Когда белые впервые ступили на нашу землю, они были голодны, у них не было места, чтобы расстелить свои одеяла, чтобы разжечь костер… Наши предки, сочувствуя их нужде, с радостью поделились с ними всем тем, что посылает Великий Дух нам, своим краснокожим детям. Мы кормили чужестранцев, когда они голодали, мы лечили их, когда они болели, постилали им меха, когда они хотели спать, и дарили им землю, чтобы они могли охотиться и сеять маис.

Братья! Белые подобны ядовитым змеям. Замерзая, они были слабы и беззащитны, но едва согрели их, они ожили и жалят своих благодетелей. Когда белые пришли к нам, они были слабы, но мы сами сделали их сильными. Они хотят уничтожить нас или изгнать, как волков и кугуаров.

Братья! Белые люди не друзья индейцев. Вначале они просили лишь столько земли, чтобы хватило места построить хижину. А теперь они требуют всю нашу землю и все поля охоты — от восхода до заката Солнца.

Братья! Много зим тому назад еще не было Земли и не всходило и не заходило Солнце — была тьма. Но Великий Дух сотворил Землю. Он дал белым их родину по другую сторону Великой Воды. А этот остров, заселив дичью, дал нам, своим краснокожим детям. Он влил в нас силу и мужество, чтобы защищать свою землю.

Братья! Мой народ хочет мира, все краснокожие хотят мира, но там, где белые, для нас нет мира; он может быть только на груди нашей матери Земли.

Братья! Вы знаете, что и белые состоят из двух народов. Сначала пришли французы. С ними мы были в мире, они не обманывали нас, и мы ели из одного котла. Потом появились Красные мундиры англичане и их родственники — Длинные ножи. Они перевалили через горы, построили свой форт и теперь хотят отнять наши поля охоты. Они изгнали французов, а теперь и нас хотят изгнать.

Братья! Кто такие белые и нужно ли их бояться? Быстро передвигаться они не могут, и их тело — хорошая мишень для стрел. Они только люди, и наши предки немало их уничтожили.

Братья! Мы должны быть едины, мы должны курить одну трубку. Каждый должен защитить как свои земли, так и земли другого, в союзе с французами.

Братья! Я хочу, чтобы вы вместе с нами подняли томагавк.

С последними словами посланник повернул вампум, и пламя костра осветило темный узор на обратной его стороне.

— Братья! Если мы будем едины, Великий Дух поможет уничтожить наших врагов и даст своим краснокожим детям счастье.

Правая рука говорившего сделала легкое движение вперед, и томагавк с огненно-красной рукояткой упал к ногам вождя Малого Медведя.

Затаив дыхание, Синяя Птица через головы сидящих следил за вождем. Речь посланца взволновала Синюю Птицу до глубины души. «Конечно, Малый Медведь должен тотчас же поднять томагавк!» Но вождь оставался неподвижен. Наступила томительная тишина! Тогда один из вождей ленапов подошел к посланцу, взял в одну руку вампум, в другую поднятый томагавк.

— Ленапы слышали слова Понтиака, и они пойдут за ним!

«Хау!» — громкий гортанный возглас ленапов подтвердил слова их вождя.

Только тогда поднялся вождь Маленький Медведь. И, прежде чем заговорить, он пристально посмотрел на собравшихся.

— Братья! Мы слышали слова Понтиака. Я думаю, что, прежде чем принять решение, нам нужно подумать несколько дней. Ленапы, наши родственники, решились сразу последовать за Понтиаком.

Братья! Мы не будем мешать ленапам следовать зову их сердец, но дети Длинных Домов не могут пойти за ними.

Братья! Наши предки еще много зим назад говорили, что через Великую Воду, с востока придет чудовище со светлыми глазами, чтобы пожрать нашу землю, и тогда мы будем считать за милость обрабатывать наши собственные поля, пить воду из наших источников и предавать земле кости рядом с прахом наших родичей.

Братья! Кажется, настало время, когда должны сбыться предсказания наших предков. Я согласен с первой частью послания Понтиака и не могу согласиться со второй.

Братья! Я еще никогда не слышал, чтобы одна из двух голов чудовища со светлыми глазами была бы милостива к нам, племенам краснокожих. Сыновья Длинных Домов не могут согласиться с теми, кто говорит, что французы нас не обманывали и вместе с нами делили пищу из одного котла. Мы часто с французами шли тропами войны, и они обращались с нами так же плохо, как и другие белые.

Братья! Мы не можем поднять томагавк и бороться вместе с вами на стороне французов. Кровь краснокожих польется ручьями, а мы только сменим одного белого врага на другого. Хау!

Пожилые воины ирокезы одобрили слова своего вождя тем же возгласом «Хау!» Однако молодые воины и ленапы ответили молчанием.

Брали слово и другие знатные воины, но их речи не изменили решения.

Длинные Дома не вступили в союз Черного Вампума и Красного Томагавка. Решению вождя Маленького Медведя последовали другие вожди ирокезов верхних Аллеган. Они не приняли участия в военных действиях Понтиака.

Когда весной по всей стране усилилось глубокое, скрытое от постороннего взгляда волнение и днем и ночью удары водяных барабанов ленапов проносились над лесами, жители Длинных Домов по-прежнему пели благодарственные гимны в дни сбора сахара и исполняли Танец Посева. Ирокезов не беспокоили сплетаемые в единую сеть тайные приготовления ленапов. Они ничего не знали о посланиях Понтиака, призывающих племена и кланы к осуществлению широко задуманного восстания.

Но однажды приоткрылась завеса таинственности, по крайней мере для Дома Черепах. В начале месяца, который называли месяцем «Когда Солнце шествует по длинным дням», неожиданно появился Хмурый День; он выглядел бодрее и жизнерадостнее, чем в прошлом году. На этот раз Хмурый День спешил.

После разговора с глазу на глаз с Малым Медведем был вызван Синяя Птица.

— Мой сын, ты будешь сопровождать своего дядю в походе на север. Возьми вторую пару мокасин и свой нож. Все остальное оставь, это будет тебе мешать.

— Я слышал тебя, мой отец! — ответил мальчик и тут же вышел. Он не знал содержания разговора между Маленьким Медведем и Лучистым Полуденным Солнцем.

— Твой брат очень хочет украсить орлиным пером свой богатый головной убор и поэтому охотится за скальпом повсюду, где только можно, — сказал отец, обращаясь к матери.

— Будем надеяться, что он будет беречь нашего сына, — кротко ответила ему Лучистое Полуденное Солнце.

— Он обещал мне, что сын будет только переводчиком.

Перед отъездом Синяя Птица, взволнованный таинственностью путешествия, всю ночь не мог сомкнуть глаз.

Только на второй день пути дядя сообщил Синей Птице о своих планах.

— Мы идем с тобой к форту на озеро, туда, где теперь сидят Красные мундиры.

— Что? К Преск Илю? Наверное, на него нападут воины Понтиака?

— Ты это увидишь.

На четвертый день пути они подошли к большому лагерю индейцев. Синяя Птица повсюду видел черные раскрашенные лица воинов и мешочки, наполненные пулями. Мальчик легко различал оджибва по большим кожаным колчанам, шауни по украшениям из хвостов оленей, и ленапов по головным уборам из перьев, но почти не видно было кожаных шапочек ирокезов. В лагере — тишина и настороженность; нигде не слышно барабанов.

На следующее утро, когда над полями еще лежал туман, воины отправились в поход. Время было за полдень, когда показался лес. Дядя ползком стал забираться на пологий холм; позади него — Синяя Птица.

Забравшись на вершину, Синяя Птица едва не вскрикнул. Перед ним был обрыв и снизу доносился легкий шепот волн озера Эри. Редкий туман еще покрывал огромное голубое зеркало, но с лугов и леса уже сползла его пелена. А там, у самого берега, там должен быть Преск Иль!

На мысе, между берегом озера и небольшим ручьем, возвышался ряд темно-коричневых бревенчатых домов. На самом конце мыса, как наседка над цыплятами, стояло двухэтажное строение.

Верхний этаж выступал над нижним. Из тяжелых бревенчатых стен угрожали жерла орудий. Длинные толстые доски проходили вдоль самого конька крыши, покрытой щепой. Весь форт лежал так близко, что казалось, до него можно дотянуться рукой. Между домами патрулировал солдат. Мальчик видел даже, как он позевывал, затем присел на чурбан, решив, видимо, погреться в лучах восходящего солнца. Его красный мундир на общем сером фоне казался пятнышком крови.

Справа и слева от холма смыкалось кольцо наступающих индейцев, прикрытых кустарником и деревьями.

У Синей Птицы перехватило дыхание. Неужели солдат ничего не заметил? Неужели он не видел подползающих за поваленными деревьями индейцев?

Дозорный, по-видимому все же что-то заметил. Он поднял голову, посмотрел на кустарник, растущий по крутому обрыву, неожиданно вскочил и бросился в ближайший маленький дом. Посыпались громкие удары приклада в дверь, и мгновением позже прозвучал выстрел тревоги.

В ответ на это раздался многоголосый крик наступающих: «Воо-уп-уп!» Из-за деревьев выскочили индейцы и хотели в быстром беге пересечь луг, но не успели еще добежать до ручья, как показались длинные красные языки пламени выстрелов из бойниц деревянной крепости и отбросили их назад. В это же время из маленьких домиков солдаты в одних рубашках и брюках бросились к большому блокгаузу. Послышался скрежет закрывающихся тяжелых ворот. Внезапность удара была потеряна. Было ясно, что англичане пожертвуют всеми постройками, кроме главной цитадели, расположенной на конце мыса.

Звук выстрела оглушил Синюю Птицу. Это выстрелил Хмурый День, лежащий рядом с ним. Как большинство индейцев, он стрелял почти не прицеливаясь и не прижимая приклада. Ответ не замедлил. Осажденные сосредоточили огонь по холму, который так угрожающе возвышался над ними. Пули срезали ветки кустов. Индейцы должны были покинуть вершину холма и укрыться за его склоном.

Но вождь индейцев, командующий наступлением, считал этот холм важным пунктом. Отсюда, находясь почти на такой же высоте, что и крыша крепости, удобнее было держать цитадель под обстрелом. Большая ошибка, допущенная в размещении всего укрепления — постройка двухэтажной главной цитадели форта слишком близко к обрыву холма, — была на руку нападающим.

Синяя Птица видел, как индейцы валили деревья и затаскивали их на холм. Быстро выросла целая баррикада, спасающая от ружейного обстрела. Стрелки индейцы снова ползком взобрались на вершину и открыли оттуда огонь.

Синяя Птица вместе с дядей спустился к опушке леса.

— Посмотри, — сказал он взволнованно, схватив за руку дядю Хмурый День. — Что это они хотят делать со связками хвороста?

Дядя не ответил. Воины, схватив связки, бросились к цитадели. Мощный огонь, открытый наступающими с вершины холма, сдерживал отпор осажденных. Со связками хвороста индейцы пересекли луг и мелкий ручей и сбросили ношу у стен крепости. Их потери были невелики. Через мгновенье вспыхнуло пламя и красные языки начали лизать сухие бревенчатые стены. Но тут же жаркое пламя задохнулось в черном дыму. В выступах верхнего этажа открыли люки, через которые на горящий хворост полились потоки воды.

На какое-то время наступила тишина. Слышно было только шипение воды. Но вот на крышу дома дугой пронеслась, точно яркая звездочка, огненная стрела и застряла в щепе. Еще одна, еще и еще…

Синяя Птица вздрогнул. Огненные стрелы! О, он их знал! Теперь осажденные должны будут лить воду на крышу. Нужна вода, очень много воды! Точно в ответ на его мысли, запенился поток воды над пылающей крышей, под самыми досками, идущими вдоль конька и защищающими от пуль.

Синяя Птица был возбужден до предела. Он видел, что все происходит точно так же, как тогда в Рейстоуне, во время нападения на их дом. «Этот темный чердак под загоревшейся крышей…»

Свинцовый град с вершин холма не мог сдержать потоки воды. Огненные стрелы так же быстро гасли, как и вспыхивали. Еще некоторое время длилась эта борьба, но вот перестали летать с опушки леса светящиеся звездочки.

Солнце стояло почти в зените, и наступившая жара, чуть смягченная близостью озера, сдерживала пыл наступающих. Нестерпимо сверкала бескрайняя голубовато-серебристая поверхность озера. С берега доносились резкие крики цапель и посвисты красноногих куликов, которых не тревожили звуки одиночных выстрелов.

И вдруг снова начался полет огненных стрел. На этот раз они падали на крышу маленького домика, прижавшегося к цитадели. Там никого не было и никто не пытался спасти дом. Под языками огня щепа начала скручиваться, и возникающие то тут, то там очаги пожара вскоре слились в одно гудящее пламя, высоко поднявшееся в воздух. Стена цитадели, отстоящая едва ли более чем на четыре шага от этого домика, стала обугливаться. Снова полились потоки воды из отверстий верхнего этажа. Снова и снова тушили загорающиеся бревна. Но теперь, как показалось Синей Птице, воду лили более экономно. Осажденные опрокидывали ведра только в случае крайней необходимости. Было ясно, что Красные мундиры внутри цитадели имели лишь один-единственный колодец, который постепенно иссякал.

Из бойниц непрерывно били мушкеты. Сопротивление, казалось, еще не было сломлено. Наступающие прекратили огонь, и вновь над лугом и берегом озера нависла тишина. Со стороны индейцев прозвучал чей-то голос. Синяя Птица, несмотря на то, что внимательно прислушивался, не понял говорившего. Из люка верхнего этажа прозвучал ответ. Мальчик должен был сдержать себя, чтобы не вскочить, — он услышал английскую речь.

— Есть ли среди вас переводчик?

— Что он говорит? — спросил Хмурый День.

Мальчик перевел. Он обернулся и увидел, что к дяде подошел главный вождь индейцев.

— Выйди и отвечай, — сказал вождь.

Синяя Птица встал и пошел на луг.

— Я говорю по-английски.

— Спроси, — что с нами будет, если мы сдадимся? Синяя Птица повернулся в полуоборот и прокричал дяде перевод.

Наступило длительное молчание. Но вот послышался голос Хмурого Дня:

— Скажи, мы сохраним им жизнь, если они немедленно сдадутся, но если они будут сопротивляться, то все будут перебиты.

— Можем ли мы переговорить с самими вождями?

Прошло некоторое время, прежде чем последовал ответ.

— Вожди согласны. Вожди выйдут навстречу белым — между опушкой и фортом — и будут говорить с ними.

Мальчик сопровождал представителей индейцев. Из осажденной крепости вышли двое. Мундиры англичан были разорваны. У одного из офицеров через повязку на руке сочилась кровь, их лица были измождены.

Вожди еще раз подтвердили свое условие.

— Вас всех пощадят, если вы сейчас же сдадитесь, — перевел Синяя Птица и добавил от себя: — С вами ничего не случится. — Он вспомнил, что именно эти слова ему сказала Малия, когда его в первый раз купали в реке.

Возможно, чистый голос мальчика и его светлые волосы вызвали особое доверие к его словам; возможно, юный переводчик убедил их в немыслимости предательства: англичане согласились сдаться, и гарнизон покинул крепость.

Индейцы сдержали слово. Англичан отвели к берегу озера, где стояли лодки. Пленных хотели доставить в лагерь Понтиака, на западный берег Эри в Детройт. Покинутые гарнизоном дома были разграблены и сожжены, а войско индейцев постепенно распалось, так как на утлых кану они не могли плыть по озеру в края Захода Солнца на помощь Понтиаку.

Синяя Птица вместе с дядей направился снова к поселку на Бобровой реке. Он долго еще видел густой дым пожара, плывущий над лесом.

И этот дым, как траурное покрывало, повис над землей индейцев. Да, траурное! И не потому, что дядя по-прежнему должен был носить вороньи перья, он так и не добыл скальпа, а потому, что решительный удар по главной крепости англичан — Детройту — не удался. Здесь командовал Сам Понтиак, но именно к нему-то и не приходило военное счастье. Индейцы захватили форты и торговые пункты англичан, но Детройт держался упорно. Многомесячная осада не достигла цели. Прежде чем зима покрыла землю белым саваном, Понтиак должен был прекратить военные действия и закопать в землю Томагавк Войны.

Произошло то, о чем говорил отец. Напрасно пролилась кровь краснокожих, а англичане не только остались, но и продвинулись далеко вперед.

И снова покрылись зеленью леса, и снова наступило лето. Совиный ручей, усталый от долгого пути через леса и голубоватые луга, медленно нес свои воды в Бобровую реку. От палящего солнца он становился совсем маленьким ручейком Только в излучинах под ивняком и орешником поблескивали глубокие омуты. У детей поселка это были излюбленные уголки для игр в прятки и купания.

С удовольствием погружаясь по самые плечи в прозрачную зеленоватую воду, Синяя Птица смотрел сквозь лиственный покров на танцующие над его головой солнечные блики. Он чувствовал, как его ноги щекотали гольяны, а когда поворачивал голову, то видел выносимых на поверхность течением золотистых, похожих на маленькие луны, рыбешек.

Сквозь заросли орешника был виден берег. В дуплах старых деревьев жили совы; но их стоны и крики слышались только весенними ночами. А сейчас был ясный летний день, совы спали Ветер проносил волны теплого воздуха под прохладной сенью листвы. Глубоко вдыхал Синяя Птица запахи мяты и клевера, доносившиеся с зеленых лугов.

Вдруг из поселка раздался протяжный крик.

— Синяя Птица-а! Синяя Птица-а! — звал отец.

Юноша быстро выскочил из своей засады, отряхнулся и стремглав побежал через луг к своему дому.

Под большим буком у южной двери дома стояли пять вьючных лошадей. Между корнями дерева лежали седла и поклажа. Там же стоял отец. Он держал в руках синюю накидку и рассматривал ее красную подкладку.

Синюю Птицу охватил радостный трепет. Он получает такую же накидку, какую носил посланник Понтиака! Может быть, эти вьючные лошади принадлежат торговцам? Может быть, теперь сами торговцы развозят новые накидки, и, возможно… Синяя Птица побежал еще быстрее.

Все было так, как он предполагал. В поселке остановилось двое торговцев-англичан, и Малый Медведь выменял темно-синюю накидку для сына за двенадцать бобровых шкурок. Англичане лежали в каморке, предназначенной для гостей.

Мальчик накинул обновку на плечи и поспешил домой — показать матери и Малии свое новое сокровище.

К вечеру торговцы продрали глаза. Их грозный храп смолк, послышалась громкая зевота и кашель. Шумные посетители показались у очага.

Впервые после нападения на Преск Иль Синяя Птица вновь увидел бледнолицых. Англичане выглядели немногим лучше, чем опаленные защитники крепости. Нечесаные волосы и грязные кожаные куртки мужчин поразили юношу.

Торговцы молча навалились на еду. Матери пришлось основательно потрудиться. Она разрезала бобровое и оленье мясо, намазала жиром теплый маисовый хлеб и подала свежий сахарный пудинг. Еда «гостям», видимо, нравилась; каждое блюдо они сначала пожирали глазами, а потом, громко чавкая, съедали. Да, у Загодаквуса были бы все основания выбрать их себе в жертву. Ни разу не сказав «спасибо», англичане тут же набили свои трубки.

Юноша всматривался в лица сидящих. Мать, как обычно, была приветлива. Не изменилось и спокойное выражение лица Малого Медведя. Но Синей Птице показалось, что на его губах играла чуть приметная презрительная улыбка. Но разве узнаешь, что на душе у Маленького Медведя!

Торговцы рыгали и чесали свои головы. Но тут очи заметили Синюю Птицу и начали оживленно разговаривать между собой. Мальчик улавливал лишь отрывки фраз. Ему стало неприятно, и он незаметно ушел к лошадям, вокруг которых собрались все любопытные мальчишки, с видом знатоков обменивающиеся замечаниями.

Солнце уже клонилось к лесу, когда один из торговцев вышел к лошадям. Он заметил Синюю Птицу и подозвал к себе. Мальчик робко приблизился, за ним — команда его сверстников.

— Ты не индеец! Откуда ты?

— Из Рейстоуна.

— Хочешь уехать с нами от этих краснокожих собак?

— Нет! — решительно ответил юноша и, повернувшись, пошел прочь. Ему вдогонку были брошены слова:

— Все равно тебя в один прекрасный день вернет полковник Букэ.

Всю ночь Синяя Птица проворочался в постели. Услышанное ругательство мучило его. Он представлял себе обоих наглецов, сожравших угощение и не поблагодаривших за гостеприимство. Откуда у них эта наглость? И что значат слова о полковнике Букэ? Этого имени он не знал. Он слышал только немного о генерале Брэддоке и еще о капитане Христи, защищавшем в прошлом году форт Преск Иль. Кто этот Букэ, который должен его забрать? Но полковник может сколько угодно искать! В непроходимых болотах Совиного ручья и густых зарослях орешника Синюю Птицу не найдет ни один человек. Укромные уголки знает только он да, может быть, совы.

На другой день англичане отправились дальше, но Синей Птице казалось, что они оставили за собой грязное облако, которое, как угроза, нависло над ним.

Стояло знойное лето. Темные грозовые тучи, вылив потоки дождя, сразу же исчезли и уступили место чистому темно-синему глубокому небу.

Синяя Птица не решался расспрашивать родителей о полковнике Букэ. Но однажды вопрос все же сорвался с его губ.

Это было во время уборки маиса. Жницы, образовав длинный ряд, постепенно наступали на склоненные стебли. Початки обрывали и бросали через плечо в подвешенные за спину большие корзины, а юноши относили их на межу, где возвышались золотые горы маиса.

Синяя Птица взял корзину матери: он постоянно следил, чтобы она не перегружала себя работой. Когда появлялись. свободные минуты, он срывал с маисовых стеблей бобы, а Малия с девушками выносила с поля тыквы. Легкий синеватый дымок стелился над полями: мальчики поджаривали свежие початки.

Мать выпрямилась и внимательно посмотрела на сына. На лбу мальчика поблескивали капли пота. Она чувствовала, что удрученное состояние Синей Птицы объяснялось не только жарой.

— Моему сыну приснился плохой сон?

Синяя Птица посмотрел на мать. Лучистое Полуденное Солнце все примечала! Он схватил ее руку, точно ребенок, ищущий защиты, и, не раздумывая больше, спросил о том, что его мучило.

— Моя мать слышала что-нибудь о полковнике Букэ?

— Нет, мой сын, мне это имя незнакомо. Кто это?

— Торговцы сказали недавно, что полковник Букэ заберет меня отсюда. Я подумал, что, наверное, это один из Красных мундиров. Они ведь перешли горы и заняли форт на Огайо. Неужели они придут к нам и я должен буду уйти отсюда?

Мать увидела обращенные к ней, полные сомнения, вопрошающие глаза Синей Птицы.

— Ты наш сын и через обряд усыновления плоть от нашей плоти. Тебя никто не отнимет. Посмотри сюда, — и она протянула свою смуглую руку к высокому холму с удивительно пологой вершиной, расположенному позади кладбища. — Из-за этого холма в незапамятные времена пришли наши предки, и с тех пор жители Длинных Домов живут здесь на Бобровой реке и совсем по-другому, чем ленапы. Ленапы много раз меняли места своих поселений: от земли Черепах к земле Красных Елей, от Красных Елей к Змеиной Земле и дальше к берегам Великих озер. Но и оттуда их изгнали белые. Мы, ирокезы, жили только здесь и нигде в другом месте жить не можем. — Ее мягкий голос при этом стал глуше, точно она собиралась сообщить большую тайну. — Мы умрем, если покинем эти леса вокруг Больших Холмов. Отныне и ты принадлежишь к людям Больших Холмов. И тебя никто не сможет вырвать отсюда.

Юноша посмотрел в темные глаза матери, обращенные к нему с такой теплотой. У него на душе стало спокойнее. Он не осознал всего, что сказала мать, но почувствовал, как между ним и этим неизвестным полковником Букэ встала спасительная стена гор и лесов.

Успокоенный, он снова побежал с полной корзиной к меже. Кругом раздавались смех и радостные крики. Вот рассмеялась одна из девушек, подняв над головой початок, выросший кривобоким. Вокруг понеслись крики: «Маисовый вор! Маисовый вор!»

Синяя Птица вытер пот. Про «Маисового вора» ему рассказывала сестра: изогнутые початки означали, что какой-то старик обворовывал поле. Все запели.

— «Маисовый вор, Маисовый вор — таскает он ночью початки!» Но вот кто-то один запел вторую строфу. И Синяя Птица сразу узнал голос матери. Как чайка, понеслась песнь над волнами еще неубранного поля.

Он дергает листья,

Он выдал себя.

Ползет по земле

Как червяк он, как гад.

И сумку он тащит,

Тяжелую сумку.

Початков добыл он

Немало, и рад!

И хор голосов подхватил припев, и Синяя Птица пел со всеми: «Маисовый вор, Маисовый вор — таскает он ночью початки!»

И вновь пел звонкий голос:

Молчат барабаны,

Не слышно трещоток,

Но страшны вдруг стали

Волшебника чары.

Смотри, ведь примолк он,

Оставил початки,

От страха дрожит весь,

Презренный, — ждет кары!

И в третий раз хор пропел припев, и в третий раз, как звенящий аккорд, прозвучал голос матери:

Что медлишь так долго,

Что смотришь вокруг ты?

Лишь небо и звезды

Кругом тебя. Мрак.

Беги же быстрее,

Презренный, негодный…

… Олень так не бегал,

Охотника чуя,

Спасаясь от своры

Презлющих собак.

Медленно угасал день. Жницы поспешили к реке и, сбросив платье, вошли в воду смыть пыль и пот.

Синяя Птица колебался. Он видел веселую сутолоку в реке, слышал восторженный визг малышей, до него долетали брызги. Пальцами ног он ковырял песок. Но вот до его ушей донесся веселый звонкий голос. Мальчик увидел волну черных волос и зовущую его смуглую руку. Это была Малия. Не раздумывая больше, он сбросил накидку и кинулся в воду. Нет, он принадлежит им, он здесь дома, он не чужой!

Когда была окончена уборка урожая и пришла дождливая осень, в дом еще раз заглянуло лето и развесило в нем свои богатые золотые гобелены. Под крышей, на стенах, на каждой перекладине висели кисти маисовых головок-початков, по двадцать или по тридцать золотистых плотных гроздей, опушенных листьями. Гирлянды золотистых связок совсем закрыли темные стены и закопченный потолок. Дом наполнился запахом соломы и свежего хлеба.

Но еще прекраснее, чем маисовые гобелены, были вечера-муравейники. До полуночи сидели все вместе на дворе и лущили маис. На средний палец надевали железный прямой коготь на кожаном кольце — лущильник. Воткнув лущильник в верхний край початка, с силой проводили вдоль золотисто-желтых борозд, и зерно градом сыпалось в стоящую на коленях корзину.

Посередине круга прилежно работающих людей полыхал яркий костер. Он освещал сидящих, расцвечивая дрожащими отблесками нижние ветки бука. Из леса с ночным холодком доносился крепкий осенний запах хвои.

— Кто хорошо работает, получит что-то особенное, — пообещала мать, и в ответ раздалось довольное гудение.

Все знали, что Лучистое Полуденное Солнце отлично умела готовить пищу, а в доме над очагом уже висел большой котел.

Смех, болтовня и пение заражали даже старых людей. И хотя старики не очень-то помогали, но и им доставалась миска с медвежьей запеканкой. Сначала старики сидели серьезно и гордо, как вожди на Большом Собрании Совета, но потом поддавались общему веселью и начинали рассказывать все, что приходило на ум: приключения, случаи на охоте и даже сказки.

Кое-кто брал с собой трещотку или барабан и уже откашливался, приготовляясь петь. И когда от долгого сидения затекали ноги, все вскакивали и танцевали вокруг костра нехитрый танец. Руки упирались в бедра, и танцующие шли медленным плавным шагом по кругу, в такт ударам барабанов и трещоток выставляли правую ногу и притопывали пяткой, потом левую, снова правую, снова левую.

А если возникала песнь, то это запевала мать. Без матери вообще ничего не получалось: только она могла упросить вождя Маленького Медведя рассказать что-нибудь интересное.

— Еще никто не слышал историю про двух братьев медвежат? — весело говорила она и сама смеялась своей шутке.

Эту историю все охотно слушали каждую осень, потому что Маленький Медведь был действительно отличным рассказчиком.

— Однажды пошли два брата в лес на охоту. Разошлись в разные стороны. Приближалась гроза. Оба поспешили к домику, где варили сахар, — к соковарне. Домик стоял на опушке кленовой рощи, и в нем можно было укрыться. Бегом бросились они к домику, но с разных сторон. Старший оказался первым и удобно устроился в темной хижине. Но вскоре он услышал снаружи чьи-то тяжелые неуклюжие шаги и увидел, как что-то темное, непонятное пролезло через дверь. «Наверное, медведь», — подумал он с ужасом и от страха забрался в угол. Младший услышал в ломике сопение и возню и увидел какое-то странное чудовище, забравшееся в угол. «Наверное медведь», — пронеслось у него в голове; колени задрожали, и от страха он бросился в противоположный угол. Теперь старший услышал сопение и возню и чуть не умер от ужаса. «О, это настоящий медведь, и, наверное, гризли», — пугал он самого себя. Воображение разыгрывалось, и он считал себя уже на том свете. Младший брат между тем ожидал нападения ужасного чудовища, но так как оно продолжало сидеть в своем углу, он подумал: «А может быть, я ошибся? — и хотел уже спросить: „Ты кто, человек или медведь?“ — Но от страха перехватило дыхание и раздалось только какое-то хрипение и рычание.

Старший услышал рычание, испугался, и его легины стали мокрыми. У него не попадал зуб на зуб. И хотя снаружи лились потоки дождя, он полез к двери, рассчитывая спастись бегством. А младший подумал, что чудовище приближается, чтобы его съесть, и у него легины тоже стали мокрыми. Но когда старший брат добрался до двери, сверкнула молния, и младший брат увидел старшего. «Э, да это ты!» — закричал он. Старший не поверил своим ушам. «Что? Так ты не медведь?» — воскликнул он. Оба обрадовались, что не съели друг друга, но вот легины пришлось сушить целых три дня. А звать их стали с тех пор: «Два брата медведя».

Вождь закончил свой рассказ под общий хохот. У мужчин даже трубки чуть не вывалились изо рта; не могли удержаться от хохота и женщины, а Синяя Птица смеялся до тех пор, пока не свалилась с колен корзинка и не рассыпались во все стороны зерна. Это вызвало новый взрыв смеха. И смех, поднявшись от стен дома, понесся над буком и пропал в темноте, сливаясь с криками улетающих на юг гусей.

Радость этих вечеров-муравейников можно было сравнить только с радостями охоты, которую затевал отец каждый раз, когда индейское лето начинало прясть пряжу осени.

Последние годы на охоту брали и юношей, сначала Дикого Козленка, а потом и Синюю Птицу. Этой осенью они должны были пойти вместе. Вождь хотел отправиться на юго-запад до Бизоньего угла и заодно навестить на Луговом берегу родственников — Хмурый День и Круглое Облако.

Когда о предстоящей охоте прослышал Косой Лис, то он пристал к вождю с просьбой взять его с собой, чтобы еще раз посетить родные места. Малый Медведь согласился и не пожалел об этом, потому что Косой Лис был удобным спутником в далеких походах, — он вел вьючных лошадей, заботился о костре и прилежно помогал очищать шкурки.

Синяя Птица радовался неторопливому движению к местам охоты, он радовался каждому дню с его неповторимыми прелестями. Это было такое же путешествие, как семь лет назад с Малией и отцом.

Тонкие нити паутинок носились в прозрачном воздухе; стая диких голубей порой закрывала небо, и в вечерние разговоры врывались, подобные горну, крики вапити.

Маленький Медведь вместо длинного, но удобного обходного пути вдоль побережья Эри, предложил путь по прямой тропе, по которой ходили торговцы и которая вела в верховья реки Оленьи Глаза. Там лежал поселок Тускаравас. Оттуда, не особенно спеша, можно было за два дня дойти до Лугового берега.

Местность вокруг Тускараваса была окружена лесом. Река Оленьи Глаза текла здесь среди больших топких, болотистых лугов, местами заросших тростником, в котором ондатры строили свои круглые домики.

— Странно! Какая здесь тишина! — удивился Синяя Птица.

Обычно уже издалека был слышен шум поселка индейцев: лай собак, бой барабанов, постукивание маисовых ступок, удары топора, крики детей. Однако в Тускаравасе царила тишина. Не видно было ни единой струйки дыма. Поселок точно вымер.

Синяя Птица вопрошающе посмотрел на отца. Он заметил, что Малый Медведь, Дикий Козленок и Косой Лис давно уже напряженно всматриваются в то, что он увидел только сейчас. Они щурили глаза, а Косой Лис даже пошевеливал ушами, чтобы уловить хотя бы самый слабый звук.

Синяя Птица хотел заговорить, но Малый Медведь знаком показал, что лучше помолчать. Оставив юношей у лошадей в лесу, вождь стал пробираться через кустарник к притихшему поселку. Юноши видели, как он исчез между хижинами, потом появился снова, быстро поднял руку над головой, что означало:» Поспешите за мной!» Лошади пошли рысью, а юноши бежали рядом.

— Жилища покинуты. Я не знаю почему. Люди бежали сломя голову. Они все побросали. Нам нельзя здесь оставаться. Быстрее через поселок к опушке леса! Там мы разобьем лагерь и сможем наблюдать за всем, что здесь произойдет.

Синяя Птица вздохнул свободно только тогда, когда они снова оказались в лесу. От покинутого поселка веяло чем-то зловещим, говорящим о нависшей угрозе и опасности. Под прикрытием деревьев отец завел лошадей в заросли кустарника и надел на них короткие путы, чтобы кони не могли далеко уйти.

— Можно ли развести огонь?

— Нет, сегодня мы поедим холодного. У нас еще есть жареное мясо. Нужно спрятаться в кустах так, чтобы из поселка никто не мог нас заметить.

И уже через несколько секунд опушка леса снова казалась вымершей. Даже самый острый глаз не мог бы найти среди трав и кустарников темные, притаившиеся лица. Они совсем исчезли в причудливой игре теней и листвы. С трудом удалось вождю заставить возбужденных юношей поесть.

— Довольно одного наблюдателя. Мы заметим, если что-нибудь произойдет.

Но ничего не происходило. Длинные ряды домов темнели, как будто усыпленные стрекотней кузнечиков. Постепенно улеглось возбуждение Синей Птицы; он слишком устал и улегся на траву. Некоторое время юноша еще следил за каким-то жучком, одетым в золотой панцирь и, казалось, бесцельно ползающим по стебелькам, но различал он его все хуже и хуже. Веки юноши отяжелели и наконец закрылись совсем. В его ушах еще звенела нежная музыка чудесных дней поздней осени: жужжание шмелей, комаров и мошкары.

Но вот звуки стали постепенно нарастать. Синяя Птица в полусне услышал их. Он тотчас проснулся. Эта была пока неясная дробь барабанов, какую он не мог забыть со времени своего побега. Не очень громко, но довольно отчетливо откуда-то издалека доносилась эта ритмичная барабанная дробь, глухая, прерывистая. Удары барабана не усиливались и не ослабевали, как в тот раз, но сотрясали воздух равномерным» Ррум-тум-тум, ррум-тут-тум, рум-тум-тум, тум-тум-тум-тум!»

Синяя Птица заметил едва уловимое покачивание веток. Отец и его спутники выползли на опушку. Значит, это уже не во сне, если и другие тоже слышат барабаны. Звуки доносились с противоположной опушки леса, синевшего вдалеке за сжатыми полями и болотистыми лугами. Казалось, что они постепенно приближаются. Над долиной поднялось легкое облако, но прошло немало времени, прежде чем наблюдатели стали различать среди поднятой пыли поблескивание оружия,

Из облака пыли показался отряд пограничников. Через убранные поля он быстро приближался к поселку. Пограничники тут же разбежались по домам. Синяя Птица невольно задрожал. Эти бобровые шапки, эти длинные гамаши он уже видел в ужасный день нападения у Соленого ручья.

За авангардом из пограничников шли длинные ряды регулярного войска. Ярко-красные мундиры горели на солнце. Несколько офицеров с пестрыми повязками ехали на конях. Появились новые отряды пограничников, чередующиеся с гуртами овец, волов и свиней, и повозок, запряженных быками. И так без конца, отряд за отрядом. Как только мундиры вошли в поселок, барабанная дробь резко оборвалась. Передние остановились, и колонна быстро сомкнулась.

Синяя Птица оцепенел. Эта картина напомнила ему о днях, проведенных на форту Дюкен. Он увидел, как устанавливали в козлы ружья, как разжигали костры, как расставляли наблюдателей. Подобно набегающим волнам, доносился до него шум разбиваемого бивуака.

Но вот небольшие отряды разведчиков разошлись по всем направлениям. Два отряда направились по склону прямо к их засаде. Видимо, разведчики были высланы на розыски подозрительных следов в лесу. Вождь подал знак, и юноши соскользнули в кустарник, встали, торопливо навьючили лошадей и направились в чащу зеленого леса, ведя за собой животных.

— Мы могли бы испробовать наше оружие! — прошептал Дикий Козленок.

Маленький Медведь покачал головой.

— Мы подняли бы на ноги весь лагерь. А их там не менее полутора тысяч, и не для танцев и песен они проделали такой далекий поход!

— Откуда они?

— Я думаю, что из укрепления на Огайо. Там теперь сидят Красные мундиры. Люди здесь, в Тускаравасе, видимо, давно уже заметили их приближение. Белые поднимают такой шум, точно несущееся галопом стадо бизонов.

— Но чего же хотят эти Красные мундиры?

— Это возмездие за восстание Понтиака. И его почувствуют ленапы и особенно шауни.

После небольшого перехода они оказались на берегу узкого ручья.

— Вы пойдете с лошадьми вверх по течению ручья, и как можно быстрее. Я останусь здесь. С наступлением темноты я догоню вас. — Презрительная улыбка скользнула по лицу Малого Медведя. — Их приход возможен и в наш поселок; я постараюсь сократить нашим» гостям» их далекий путь.

Неясное чувство робости испытывали юноши, продвигаясь через узкий проход в зарослях мелколесья, где протекал ручей. Холодная, пронизывающая сырость словно просачивалась из земли и влажного мха. Она покрывала поросшие зеленью камни на берегу ручья и превращала в труху огромные поваленные стволы. И только высоко на вершине темной стены деревьев лежал отблеск заходящего солнца.

— Однако нужно остановиться! — тихо сказал Косой Лис.

Двое других быстро согласились с ним. Лошади начали фыркать и тут же принялись щипать траву и листья. По узкой долине ручья издалека едва слышно донесся звук выстрела, за ним еще один. Юноши возбужденно заговорили. Синяя Птица хотел тут же бежать назад, встречать отца, но Дикий Козленок и Косой Лис уговаривали его подождать. Они говорили все громче и громче, а Косой Лис даже начал кричать.

Но вдруг он замолчал, точно кто-то ударил его по губам. Из кустов показался индеец; правой рукой он подал знак мира. По узлу волос на голове и по тому, что на нем не было ирокезской кожаной шапочки, они установили, что это ленап.

Какое счастье, что с ними был Косой Лис, потому что Синяя Птица и Дикий Козленок говорили очень плохо на языке ленапов, в доме Черепах говорили только по-ирокезски.

Неожиданно около них появился Малый Медведь. Все были так взволнованы, что не сразу заметили его приход.

Отец повел длинный разговор с незнакомцем.

Потом он сказал юношам:

— Этот ленап — разведчик людей Тускараваса, Он проводит нас в их лагерь, и оттуда мы завтра утром направимся домой. На Бизоний угол мы в этом году не пойдем.

Маленький отряд отправился в путь. Вполголоса переговаривался вождь с чужим воином. Неожиданно одно из слов заставило насторожиться Синюю Птицу. Оно прозвучало еще и еще раз.

Юноша взволнованно обернулся к отцу.

— Что говорит воин? Как зовут вождя Красных мундиров?

— Букэ.

— А не Брэддок?

— Нет, Букэ, полковник Букэ.

Со скоростью урагана разнеслось по стране имя полководца врагов. Еще раньше, чем Малый Медведь вернулся с мальчиками на Бобровый ручей, из южных поселков прибыли посланники со страшным известием о походе англичан к берегам озера Эри. О сопротивлении нечего было и думать, потому что у врага было в два раза больше солдат, чем смогли бы собрать племена индейцев из всех районов Дальнего Запада.

Не могло помочь и бегство в леса. По стране разнеслась весть о том, что полковник Букэ построил укрепленный лагерь на реке Оленьи Глаза и угрожает сжечь все поселки, уничтожить запасы маиса и вырубить сливовые рощи, если вожди племен не явятся к нему. Женщин охватил ужас. Ведь если Красные мундиры действительно сожгут дома и запасы продовольствия, индейцы погибнут от голода. Зима была на пороге, и одной охотой не прокормиться. В гнетущем страхе все ждали новостей.

Новые известия вскоре принес Хмурый День.

Тяжелое, подавленное состояние Синей Птицы еще больше усилилось, когда он увидел озабоченное лицо Хмурого Дня. Мальчик предчувствовал несчастье. Никогда он не ждал с таким нетерпением окончания всех положенных церемоний приветствия. Родители, тетки, весь поселок жаждали услышать сообщения гостя, но никто даже не осмелился показать этого.

Прежде всего была набита трубка и предложена гостю. Отец, как обычно, не позабыл положить в табак кусочек копченого бобрового сала. Потом мать принесла полную миску того, что варилось в котле. Хмурый День принялся за еду медленно и спокойно; на это ему требовалось время, ведь у него во рту было всего несколько зубов. Дядя брал все новые и новые куски. Видимо, во время поспешного перехода он проголодался. И пока он тщательно пережевывал пищу, жители дома Черепах спокойно сидели на циновках, делая вид, что в мире ничего нового не произошло.

Наконец-то, наконец-то дядя вытер нож о свои легины, так же, как тетка Круглое Облако вытирала руки о подвернувшуюся собаку. И вот он заговорил. Синяя Птица ловил каждое его слово.

— Да, тетя чувствует себя хорошо, сестры тетки тоже, кроме самой старшей, которая на днях вывихнула себе ногу. До сих пор ни одно лекарство не помогает, точно ведьма плюнула на все лекарственные травы. Ну здесь-то, в поселке Плодородная Земля, найдется какое-нибудь сильное средство.

Слабое «Хо-хо!» подтвердило его надежду. Конечно, здесь найдется лекарство для больной ноги старшей сестры тетки.

Синяя Птица просто выходил из себя от нетерпения. Ведь не из-за лекарства же Хмурый День пришел сюда! Но тут дядя поднялся и стал показывать, как больная повредила себе ногу.

— Это был несчастный случай. На дороге к лесу землеройка вырыла яму-норку, и, когда сестра тетки пошла за дровами, она попала в нее… Загодаквус должен был бы забрать к себе всех землероек и всех сестер тетки вместе с ними!

Ну, если и дальше Хмурый День будет так подробно все описывать, то сегодня ничего нового не узнаешь. Наконец обо всем, что касается родственников, было рассказано, и дядя также медленно повел свою речь о новых событиях.

— Вы, наверно, уже знаете, что поднялось черное облако и потянулось с Восхода через нашу страну. Красные мундиры, на расстоянии однодневного перехода южнее Лугового берега, поставили крепость и там зажгли огонь Большого Совета. Когда прибыли вожди ленапов и шауни, полковник Букэ приказал подойти всем своим воинам. Их было так много, что штыки на ружьях стояли плотно, как камыши на берегу. Вожди не хотели погасить огонь Большого Совета и приняли условия белых. Томагавк Войны должен быть погребен глубоко под корнями Дерева Мира, и тогда Красные мундиры уйдут по тому же пути, по которому пришли, но для этого мы должны… вернуть всех пленных, даже усыновленных.

Синяя Птица насторожился. Вот что означала угроза, которая преследовала его со времени посещения поселка проезжими торговцами: «Полковник Букэ все равно тебя заберет!» — Торговцы, должно быть, знали уже на исходе лета о подготовке англичан к этому военному походу.

Взгляд юноши был устремлен на отца. Как утопающий хватается за соломинку, так он ухватился за слова вождя, который спокойно разъяснил, что эта договоренность их не касается.

— Сыновья Длинных Домов не поднимали меч войны против Красных мундиров, и они могут не слушать таких речей.

— Все это верно, — ответил Хмурый День, — но полковник Букэ настойчиво требует выдать всех бывших белых и даже всех тех, кто находится под крышей Длинных Домов.

Еще долго продолжался разговор. Наконец мужчины сошлись на одном: дядя должен взять юношу с собой на Луговой берег, пока Малый Медведь все сам не разузнает во вражеском лагере.

На следующее утро, точно в полузабытьи, бросился юноша на грудь матери. Он пробовал удержать слезы, но это ему плохо удавалось. Малия громко плакала. Мать, напротив, казалась совершенно спокойной и помогала сыну надеть новую зимнюю одежду. Тихим голосом она уговаривала его:

— Ты вернешься, я это знаю! Ты принадлежишь нашему Большому Холму, и мы будем тебя ждать. Безвольно дал увлечь себя юноша в спешку первых дней пути, скупую на слова. И вот он снова у широкого зеркала реки Оленьи Глаза. Вот старый дом Черепах и сливовый сад. И там стояла тетка Круглое Облако, немножко грязнее, чем раньше, но по-прежнему добрая, старая тетка. Она скрывала свое волнение в бесконечном приготовлении пищи. И половину того, что она готовила, не мог съесть Синяя Птица. Мысленно он следовал за отцом, вверх по течению реки, в лагерь англичан.

Но вместо отца прибыл гонец с сообщением.

— Красные мундиры задержали отца и не отпустят, пока не будет доставлен белый юноша.

Так погасла последняя искра надежды.

Хмурый День сам повел каноэ с Синей Птицей в крепость англичан.

Уже издалека можно было узнать это место. На лугах у реки пасся скот, палатки покрывали холмы, костры посылали струйки дыма в неподвижный воздух, а наверху у опушки леса возвышался высокий палисад, новый и, видимо, построенный наспех, однако высокий и достаточно прочный, чтобы противостоять любому нападению. Шум лагеря разносился по долине несмолкаемым гулом. Громкие крики, скрип колес повозок, щелканье кнутов и удары топоров сливались в общий гомон, иногда перекрываемый одинокими гулкими выстрелами.

Прибывших сразу же окружили солдаты. Светловолосый юноша с голубыми глазами был тотчас же уведен, а дядя Хмурый День, грубо вышвырнутый за палисад, печально стоял на берегу.

Когда Синяя Птица поднял глаза, он увидел себя в открытой палатке перед офицером, в расшитой золотом треуголке. Офицер сидел на грубо сколоченном кресле; его мундир был расстегнут и полы свисали по обе стороны кресла. Он дружески посмотрел на юношу и задал несколько вопросов.

Синяя Птица не ответил. Он знал без объяснений, что перед ним полковник Букэ. Итак, это был человек, оторвавший его от Дома Черепах, от родителей, от Малии, от Дикого Козленка и от Бобровой реки.

Казалось, что к такому упрямству офицер уже привык. Он приказал отвести юношу в палисад к другим белым, доставленным сюда, и тотчас же отпустил Маленького Медведя.

Пока юношу вели через лагерь, к нему подбегали мужчины и пристально всматривались. Юноша чувствовал, что его разглядывают, как дикого зверя в западне, и враждебно смотрел на любопытных. Он презирал эти заросшие бородами белые лица, с низкими лбами под бобровыми шапками; он презирал их еще с самого Соленого ручья, а теперь просто ненавидел. Эти белые своими широкими спинами стали непроходимой стеной между ним и Бобровой рекой и заслоняли от него дом Черепах.

Синяя Птица не догадывался, что пограничники искали своих детей, уведенных индейцами, и поэтому рассматривали каждого приведенного пленника. Многие уже нашли своих сестер, братьев, дочерей и сыновей. Юноша видел лишь, что он был в чуждой ему толпе поработителей и даже его отец был бессилен против них.

В палисаде разыгрывались самые противоречивые сцены. Взрослые радовались встрече с «освобожденными», а освобожденные дети плакали и кричали, призывая своих приемных родителей.

Большинство освобожденных, как и Синяя Птица, много лет прожили в поселках у виандотов в районе залива Диких Птиц, у шауни на Скиото, у ирокезов и ленапов на реке Оленьи Глаза. Они забыли свою прежнюю родину. Воспоминания об их первом родном доме стали неясной тенью. Любовь новых родственников превратила приемных детей в индейцев, и мир белых стал им чужд.

Теперь они томились здесь, вырванные из привольной и ставшей им родной среды. Часовым доставляло немало труда удержать их от побега. Они толпились у выхода из палисада, стремясь убежать, как только приоткрывались тяжелые бревенчатые ворота.

И родители-индейцы пробовали проникнуть к своим приемным детям. Постоянно появлялись они у палисада, пытаясь передать дичь или какую-нибудь еду «своим» белым сыновьям или дочерям, и если стража загораживала вход, то возникали то и дело жестокие стычки.

Синей Птице удалось один-единственный раз увидеть через узкую щель палисада своего отца. Малый Медведь искал сына в другом месте и не слышал, как тот окликал его.

Многие краснокожие родители хотели проводить колонну «освобожденных» до Огайо. Полковник Букэ дал согласие, тем более, что индейцы обещали охотиться и снабжать мясом своих детей в дороге. Этим разрешением воспользовался и Малый Медведь, чтобы отодвинуть как можно дальше час разлуки.

Лес уже оделся в яркий желто-красный наряд осени, когда небольшой отряд отправился в путь… Регулярные войска шли впереди, за ними следовала пенсильванская пограничная милиция с их длинными, тяжелыми ружьями, и здесь же «освобожденные» пленники. Маленьких детей везли на двух запряженных волами телегах, а те, кто был постарше, должны были идти пешком.

Обоз отставал, поэтому назад в Огайо шли короткими дневными переходами. Для солдат и пограничников это был путь домой, а для детей — на чужбину…

По утрам давался сигнал к походу; немного позже полудня — сигнал на отдых. Разбивался лагерь. И вот тогда-то и появлялись индейцы; они приносили все, что успевали поймать за день: индюшек, енотов, зайцев. Часовые не подпускали их к детям. Разлученным оставалось лишь перекликаться и разговаривать взглядами.

Окружающий шум доносился до Синей Птицы как из глухой дали. С нетерпением он ожидал полдня, когда разбивался лагерь и появлялся отец. Малый Медведь подходил настолько близко, насколько разрешала охрана, а это было все же довольно далеко. Только в часы, когда Синяя Птица издалека видел родное ему лицо, он оживал.

Единственным связным между ними был преданный Шнапп, который днем сопровождал отца на охоте, а по ночам спал у Синей Птицы. Мальчик прижимался к шкуре четвероногого друга, точно хотел срастись с этим последним живым кусочком своей «родины». И когда Шнапп лизал лицо, мальчик обнимал пса и что-то долго-долго шептал ему. И Шнапп ворчал так успокаивающе, точно они всего-навсего возвращались с охоты в дом Черепах.

И река Оленьи Глаза была верна юноше: она бежала рядом с ним.

На третий день пути показался Луговой берег. Показался и исчез поселок Тускаравас. Наконец отряд, через леса и болота, свернул прямо на восток к Огайо.

Слишком быстро проходили для юноши дни этого затянувшегося похода, который он так хотел бы продлить до бесконечности. Синяя Птица знал, что самое позднее у форта Дюкен все «родители» индейцы, а значит и его отец Малый Медведь, должны будут оставить детей и вернуться назад.

Форт показался только на семнадцатый день. Теперь он назывался фортом Питт. У крепостных стен по-прежнему теснились дома, а вверх по холмам тянулись поля. Но юноша ничего этого не видел, его глаза застилали слезы.

Отец оставался до самой темноты, и его лицо постепенно скрывали наступающие сумерки. В ушах Синей Птицы еще долго раздавался печальный крик матерей индианок, издалека прощавшихся вместе с Маленьким Медведем со своими белыми детьми.

Еще крепче обнимал юноша четвероногого друга, который к вечеру, как всегда, прибежал к нему и прижался своим теплым боком. Но когда на следующее утро убежал и этот верный друг, юноше стало нестерпимо больно.

Собака с визгом металась. Шнапп не понимал, почему вождь не идет дальше с отрядом. Несколько раз пес возвращался то к юноше, то к вождю, отстававшему от колонны, пробегая все большие и большие расстояния. Наконец кто-то из пограничников прогнал его. И только тогда пес отстал. Оборвалась последняя связь.

Все дальше и дальше продвигалась колонна по дороге на Рейстоун. Наезженные фургонами колеи сменяли гати — сгнившие стволы, заложенные хворостом. Просека то опускалась по горам среди зеленой стены лесов, минуя форт Лижонье, через Аллеганы в долину Юниаты.

Юношу охватил настоящий ужас перед будущим. Изо всех сил он пытался восстановить в своей памяти образ своих белых родителей, братьев и сестер, своей тетки из Рейстоуна и старый бревенчатый дом. Там был его настоящий отец — Джон, как называла его мать. На этом воспоминания юноши обрывались.

Но вот припомнилось, что однажды, сидя на пороге дома, он видел отца за плугом: высокий мужчина, с развевающимися по ветру волосами, шел позади лошади и с трудом обходил с упряжкой пни на свежевспаханной целине.

Образ матери оживал только в событиях последней ночи, когда мать стояла на лестнице и подавала ему ведра с водой. Обе его сестренки, маленький Питер и старший брат Эндрю оставались расплывчатыми, бестелесными образами. Вспоминались и побои, получаемые за малыша.

Точно леденящий поток обдал юношу, когда ему кто-то сказал:

— Завтра мы будем в Бэдфорде.

— Бэдфорд? Что это такое?

— Поселок на Юниате. Раньше он назывался Рейстоун.

Словно удар обрушился на юношу, как будто земля опрокинулась и стала вертеться в другую сторону. Мир изменился: бывший форт Дюкен стал форт Питт, посредине пути на Юниату вырос новый форт Лижонье, а теперь исчез и старый Рейстоун. И юноше казалось, что вместе с изменением названий изменилась и местность, и высокие палисады, и длинные крыши казарм, и жилые дома.

Однако уже к следующему полудню с высокого холма над Юниатой открылась знакомая картина. По-прежнему от крепостного вала к берегу шел сложенный из бревен, защищенный сверху, удивительный проход-тоннель, по которому солдаты, не боясь обстрела, носили воду в крепость. По-прежнему из многочисленных труб тянулись, растворяясь в воздухе, струйки дыма. По-прежнему жались к крепости жилые дома. Пожалуй, забор стал ниже — или это только показалось юноше? И где же притаились стаи уток — или все это он уже путает с Бобровой рекой?

Фургоны остановились сразу же после нижнего брода через Юниату. Целая толпа людей уже ожидала своих освобожденных родственников. Те, у кого не хватало терпения, кричали и звали детей, ставших индейцами. А дети были еще в мокасинах, легинах и накидках. И на них обрушился неудержимый поток приветствий.

Смущенно стоял Синяя Птица среди этой неразберихи, всматриваясь в сотни незнакомых лиц, и вдруг увидел перед собой стройного молодого мужчину, рассматривающего его. С трудом он догадался, что перед ним, вероятно, брат Эндрю. Его подвел сюда один из пограничников.

— Ну вот тебе Георг Ростэр! — прогудел он дважды.

Эндрю машинально кивнул, точно его заставляли поверить тому, чему просто невозможно поверить. Молодой человек рассматривал возвратившегося: темную кожу на лице, ставшую медно-красной от воздействия медвежьего сала, узел коротких волос на затылке, ожерелье из когтей медведя поверх красной рубашки, кожаные, с бахромой по боковому шву, легины и синюю накидку.

Так же недоуменно стоял Синяя Птица перед братом. И он видел перед собой нового, не знакомого ему человека, совершенно отличного от того образа, который сохранили слабые воспоминания.

Постепенно между ними завязался разговор, достаточно трудный для Синей Птицы из-за необычного произношения братом английских слов. Однако он понял, что родители покоятся на кладбище. Отца убило, упавшим деревом. Мать унесло в могилу горе. Сестры теперь приняли на себя заботы по дому, и даже младший Питер усиленно помогает в хозяйстве. Все они снова живут в своем доме. В эти места они возвратились три года тому назад, так как после занятия англичанами форта Питт индейцы больше не появлялись.

Оба брата направились к тетке Рахиль. Эндрю по дороге многословно рассказывал о новом Бэдфорде. Ему, видимо, хотелось скорее разрушить отчужденность, которая была между ними, ставшими за эти годы далекими друг другу.

— Город за последние годы вырос вдвое, — сказал он,

И действительно, город разросся. Рядом с домом тетки Рахиль видна была новая крыша, а напротив высилась постройка на каменном фундаменте. Такие здания для пограничных поселений были чем-то неслыханным. Над дверью на длинном железном кронштейне было укреплено изображение скачущей лошади.

— Это заезжий двор Дункерса. Лошадь — реклама, зазывающая приезжих. Здесь всегда останавливаются фургоны, едущие на форт Питт.

Но между домами Дункерса и тетки Рахиль, однако, все еще проходила старая, грязная не мощеная улица с ее глубокими колеями. После каждого дождя она превращалась в озеро. На маленьких окнах дома тетки, как и прежде, висели тяжелые деревянные ставни, которые она по привычке закрывала на ночь.

Тетка встретила вернувшегося в родной дом юношу радостными криками, обнимала его и проливала потоки слез.

— Мой бедный Георг! Мой бедный Георг! — всхлипывала она.

Синяя Птица снова услышал свое забытое имя. Неужели он и есть этот Георг? Да, его же все здесь так называют!

Георга — Синюю Птицу посадили на табурет. Хотя он уже отвык от такого высокого сиденья и оно ему было очень неудобно, тетку это не беспокоило. Она не обращала внимания на его индейский наряд. Увидев племянника, она просияла от счастья.

— Ты так похож на свою мать! Нет, нет, лицом ты вылитая мать, — уж который раз повторяла она, возясь со сковородкой и поджаривая сало.

Юноша чувствовал, что старая тетя искренне его любит, но все же ел с трудом. Да и на вкус все здесь было иным, чем в доме Черепах. На глазах навертывались слезы.

Как только Эндрю встал из-за стола, поднялся и Георг — Синяя Птица. — Ты должен как можно скорее навестить меня еще раз и обо всем, обо всем рассказать! — просила его тетя. И Георг — Синяя Птица обещал.

— Мы должны спешить, потому что продали лошадей и купили волов. При корчевке леса волы тянут лучше, — объяснил Эндрю уже на улице.

Дорога за это время не изменилась. Сначала они ехали между прибрежными кустарниками и вспаханными полями Бэдфорда по берегу Юниаты, потом через лес, где в глубоких колеях темнела затхлая вода. По лесу проходила заросшая ежевикой широкая просека, где хлопотали стайки дроздов. Дорога стала уже, напоминая длинный зеленый тоннель, так как ветки с обеих сторон почти сплетались над головой. Но, наконец, лес снова расступился.

Георг шел позади брата.

Глубокая колея, пересекая луг, вела мимо дома Ростэра, через маисовое поле и ручей к опушке леса и вновь исчезала в зеленой чаще. Когда они вышли из леса и увидели дом, юноша замер. Как из неизмеримо глубокого колодца, всплывали воспоминания, тут же воплощаясь во все, что появлялось перед его глазами. По-прежнему со стороны ската крыши рос тополь, а вот огромного бука, места суматошной возни желтых воробьев, не стало.

— Бук высушивает землю, и поэтому я срубил его, — объяснил Эндрю.

Георг подумал о буках поселка Плодородная Земля. «Бук спасает от молнии», — всегда говорила мать — Лучистое Полуденное Солнце — и после каждой грозы привязывала на ветку бука пачку табака в знак благодарности дереву. Необъяснимой печалью повеяло на юношу от пустого места, где раньше простиралась крона этого хранителя дома, на которую он не раз забирался.

Эндрю снова начал рассказывать. — Старую бревенчатую хижину я снес. В новом доме три комнаты. Рядом с домом под длинной крышей — хлев и сеновал. Посмотри только! — Эндрю показал на постройки и большой участок вокруг нового дома. — За всю прошлую зиму мы вырубили лес по крайней мере на пяти акрах. Несколько дней назад мы снова начали вырубку, и ты вовремя приехал к нам на помощь. — При этом он пристальным взглядом осмотрел брата с явным одобрением. — Такой взрослый сильный юноша, как ты, может быть хорошим помощником.

По другую сторону пустого поля Георг — Синяя Птица увидел высокую гору поваленных лесных великанов. Перед этой горой ветер намел цветистый ковер осенних листьев. Казалось, что поваленные стволы лежат на пурпурном покрывале. Но юноша не мог долго предаваться размышлениям. У забора сада его ожидали две, не по годам вытянувшиеся девушки и долговязый тощий мальчик. Они холодно приветствовали друг друга. Лишь постепенно завязался разговор. Его начали сестры. Они посмеялись над странным произношением брата, над его чубом на макушке, над индейской одеждой.

— А что это за штука? — спросила одна из них, ухватившись за ожерелье из когтей медведя. — С этими когтями тебе нельзя здесь показываться.

Георг — Синяя Птица пробовал объяснять, но сестры даже не обратили внимания на его слова.

— Ты выглядишь как настоящий дикарь. Тебе надо скорее переодеться. — Они притащили старые брюки и пиджак Эндрю и не успокоились пока он не влез в поношенные одежды брата. Его чуб был тут же обрезан.

Вопросы так и сыпались на возвратившегося. Сестры и братья, казалось, и не ожидали ответов. Им так хотелось узнать как можно больше нового, что Георг едва успевал открыть рот, как его перебивали. Торопливые и бессвязные вопросы только смущали юношу. В доме Черепах никогда не перебивали. Каждый заканчивал свою речь, и только тогда мог заговорить другой.

Георг — Синяя Птица начал рассказывать о Бобровой реке, о своих новых родителях, о Малии и Диком Козленке. Рассказ оживил его, но сестры беспрестанно перебивали, а это очень мешало сосредоточиться.

Наконец Эндрю закончил мучительную беседу.

— Ну, ты должен быть доволен, что вырвался от этого сброда индейцев! Утром мы начнем корчевать два новых акра. Юноша взглянул на брата. То, что тот прервал его рассказ, да и презрительный тон, которым это было сделано, глубоко оскорбили его. И вечером, засыпая в постели под своей накидкой, он не мог сдержать горьких слез обиды и щемящей тоски по «родине».

На следующее утро он был поднят спозаранку.

— Мы должны торопиться, иначе ничего не сделаем.

Еще полусонный, юноша последовал за братом к опушке леса. Он не обращал внимания на чужого мужчину, которого брат нанял в помощники; от многодневного перехода ломило все суставы.

Втроем они принялись за работу. Передняя линия деревьев, возвышавшаяся точно ряд колонн, была уже подрублена на высоте половины человеческого роста.

Глубокие зарубки белели на темных стволах деревьев.

— Сегодня мы срубим вот этот ствол, да так, чтобы, падая, он повалил весь ряд, — сказал Эндрю и указал на огромный бук, который не могли бы охватить и трое взрослых

Вскоре застучали в такт топоры. Но Георг не смог долго выдержать. Он не был приучен к такой тяжелой работе. Рубка тонких сухих веток для очага в поселке Плодородная Земля была детской игрой по сравнению с рубкой живого, упругого дерева. Да и рукоятка была не по руке. У него вскоре появились кровавые мозоли и была содрана кожа на ладони. Там, в поселке индейцев, каждый сам готовил топорище, подгоняя так, чтобы его было удобно держать.

Бесчисленные наставления сыпались на голову юноши:

— Ты должен рубить сильнее!

— Ты не так держишь топор!

— Ты не так стоишь!

Наконец Эндрю сделал недовольное лицо и проворчал:

— Да ты ничему не обучен. Пограничник должен уметь обращаться с топором.

Было уже далеко за полдень, когда ствол бука затрещал и легкий трепет пробежал по его ветвям. Медленно начал падать могучий гигант, и его крона, точно жалуясь, все ближе и ближе клонилась к кроне соседнего дерева. Но вот грохот прокатился по всему ряду. Деревья, цепляясь друг за друга, начали наклоняться и потрескивать под напором умирающего бука-великана. Стволы стройного ряда, переламываясь на засечках, трещали и падали на землю.

Вечером Георг, спотыкаясь от усталости, тащился домой позади всех. В его усталом мозгу всплыл дом Черепах. Там сейчас, наверно, сидят у дома под деревьями и лущат маис. А здесь вообще, видимо, не бывает вечеров-муравейников.

Дни проходили в напряженной работе. Казалось, постоянная спешка управляла всей жизнью, и все же всего переделать не успевали.

Наконец начали вывозить на волах к ручью сухие, срубленные в прошлом году, деревья.

— На опушке леса нельзя сжигать. Все кругом загорится и мы сами сможем сгореть, — сказал Эндрю.

Два вола тащили толстую железную цепь. Питер водил животных. Георг и батрак обвязывали цепями стволы. Волы тянули их один за другим вместе с густыми ветвями. На берегу ручья вырастал новый вал из деревьев, а между ними проглядывали примятые кусты в их осеннем багряном уборе, как обрывки разорванного венка.

Когда вывозили последнее дерево, рука Георга попала под цепь. Слабость от непосильной работы и бесконечные окрики притупили его внимание. Кисть руки была поранена.

— Твое счастье, что тебе не отрубило пальцев! — успокоил батрак.

— Иди к ручью и охлади в воде руку, — посоветовал Эндрю.

Ни у кого здесь не было времени, чтобы обращать внимание на такую мелочь, а целебной мази здесь тоже не водилось.

В полузабытьи Георг опустил руку в воду, унимая боль. Он не спускал глаз с поджигателей деревьев. Брат и батрак прыгали с факелом вокруг наваленных стволов, временами совсем исчезая между ветвями.

Некоторое время по валу танцевали, потрескивая, языки пламени, облизывая деревья. Наконец с завыванием поднялся в небо первый мощный огненный столб. Вскоре запылал весь вал. Удушливый дым проникал и в нос и в рот юноши. Он смотрел на дикую игру пламени, в котором сгорал вековой лес. Георг слышал крики братьев и треск раскалывающихся стволов.

Глухая тоска охватила юношу. Возникла ли она при виде умирающих деревьев или оттого, что нестерпимо болела пораненная рука? Этого Георг не знал, он только чувствовал, что здесь беснуется чуждая сила; она топором и огнем наступала на то, что существовало задолго до ее появления.

На следующий день Георг — Синяя Птица остался дома. Эндрю скорчил недовольную гримасу, но брат действительно не мог пошевелить поврежденной рукой. Бесцельно бродил юноша по дому и саду, и его мысли были далеко, на Бобровой реке. В нем с удесятеренной силой пробудилась тоска по «родине», может быть потому, что тяжелая работа больше не угнетала его и не отвлекала от дум. Юноша постоянно видел перед собой образы своих краснокожих родителей, тогда как лица белых вспомнить не мог. Думал он о доме Черепах с его спокойной, неторопливой жизнью. Там во время работы пели, здесь никто не поет.

— А где же наш старый Шнапп? — спросил он сестер. Девушки должны были напрячь память, чтобы вспомнить о судьбе собачонки.

— Да, собака стала болеть, и Эндрю пристрелил ее.

Юноша ужаснулся, потому что в его сердце Шнапп занимал такое же место, как сестры и брат, а Эндрю поступил с псом не лучше, чем Косой Лис. Впрочем, он знал, как быстро белые берутся за оружие. Он это испытал на себе во время выварки соли.

На следующее утро он пошел с братьями туда, где были сожжены деревья. Широкая безжизненная полоска тянулась вдоль ручья. Обугленные коряги, кучи золы и запах гари — вот безмолвные свидетели опустошения.

— Здесь будет хорошая почва под пшеницу, — высказал вслух свои мысли Эндрю.

— Зола-лучшее удобрение для земли, — подтвердил Питер.

— Да, но деревья мертвы, — сказал Георг — Синяя Птица.

Братья невольно посмотрели на него, так как в голосе юноши было что-то особенное, какая-то грусть, однако они ничего не сказали.

Когда на следующее утро Георг снова уходил к ручью, он увидел у садовой ограды Эндрю с каким-то мужчиной, одетым во все черное. Незнакомец привязывал своего коня. Георг хотел убежать, но брат окликнул его.

— Георг! Георг!

Юноша нерешительно последовал за прибывшим в дом.

— Я пастор Годсброд из Бэдфорда, — объяснил мужчина, глядя по-отцовски добрыми глазами. Он положил свою большую руку на голову юноше и торжественно сказал: — Будь верен Мне до гроба, и Я дарю тебе вечную жизнь!

Юноша испуганно переступил с ноги на ногу. Что это хочет подарить ему незнакомец?

Священник тем временем сел на скамейку.

— Ты, мой сын, потерял своих дорогих родителей…

Георг — Синяя Птица быстро кивнул, так как пастор говорил правду. Лучистого Полуденного Солнца и Маленького Медведя действительно ему ежечасно недоставало.

Ободренный согласием юноши, священник продолжал:

— По милости господней, ты вырван из рук амалекитэров[8] — кровожадных индейцев, и я верю, что ты благодарен за спасение. Я надеюсь, что ты уберег свою веру. К сожалению, я на примере многих бывших пленных убедился в противоположном. Ты ведь помнишь, конечно, «Отче наш»?

Георг — Синяя Птица пристально посмотрел на говорившего. Точно сквозь туман, у него в памяти воскресли какие-то обрывки прежних молитв, но он никак не мог сложить их в целые строфы. Пастор думал, что юноша должен вспомнить хотя бы начало молитвы, и сам произнес первые слова. Но Георг — Синяя Птица молчал. Священник звонким голосом снова повторил так, точно перед ним был глухой. Но и на этот раз безуспешно.

— Неужели ты ничего не помнишь? Неужели ты забыл даже имя всемогущего бога-творца?

— Нет! Его имя я знаю.

— Как же имя господа Неба и Земли?

— Ованийо!

— Что?! — Пастор в замешательстве затряс головой и оттолкнул юношу от себя. — О, я боюсь, что тебя захватил в свои когти сам дьявол. Но мы приложим все силы, чтобы спасти твою душу из ада!

Он выслал Георга из комнаты, а сам довольно долго говорил о чем-то с Эндрю.

К вечеру проповедник уехал. На другой день Эндрю отправил брата в Бэдфорд.

— Со своей покалеченной рукой ты пока что не нужен в хозяйстве и можешь отправляться к тете Рахиль. Ведь ты обещал навестить ее.

Не испытывая горечи, юноша ушел из родного дома, ушел от своих близких, ставших для него чужими.

Но и в Бэдфорде, в старом Рейстоуне, многое изменилось.

В воскресенье тетя пошла с ним в церковь. Георг увидел себя в длинном зале, со множеством скамеек. Люди пели, а мужчина в черном облачении довольно долго говорил. Он говорил так монотонно, что юноша задремал и проснулся лишь тогда, когда пастор Годсброд обратился с молитвой.

— Господи, молим Тебя, пошли глины для дома Дусберса. Стропила и обрешетка уже поставлены, но нет черепицы. Не посылай дождя, прежде чем полностью не будет покрыта крыша!

Помоги, господи, также старой Катарине Нозэ. Ей уже восемьдесят лет и она страдает ревматизмом, но ни одно лекарство не помогает. Помоги благодатиею Твоею!

Мы молим Тебя, Господи, за Георга Ростэра, сына Джона Ростэра. Его полковник Букэ вырвал недавно из рук амалекитэров и аммонитэров[9], кровожадных индейцев. Он в сердце своем стал язычником. Укажи ему правильный путь и осени его Твоею милостию и благодатию!

Да, так просил пастор Годсброд. Но именно этого и не следовало ему делать, если им руководили добрые побуждения.

Георг-Синяя Птица мало что понял из всей речи пастора, но последние слова он понял хорошо. «Кровожадными амалекитэрами были: его мать Лучистое Полуденное Солнце, его отец — Маленький Медведь, его сестра Малия, братишка Дикий Козленок, тетки?.. Великий Дух Ованийо, которому в доме Черепах приносят каждый день щепотку табаку, здесь, видимо, был Духом зла. А может быть, сам Синяя Птица очень плохой человек, если все люди повернулись в его сторону и вытаращили глаза? Лучше бы забраться под скамейку или уйти на край света».

Еще хуже было, когда он шел по улице и дети кричали ему вслед: «Кровожадный язычник!»

Постоянно он вспоминал первые недели пребывания среди индейцев на Луговом берегу.

Несмотря ни на что, здесь, в Бэдфорде, ему было гораздо лучше, чем в доме брата. Любовь тетки Рахиль резко отличалась от отношения сестер, с их постоянным хихиканьем, и от назойливости братьев.

И ведь здесь, напротив дома тетки Рахиль, был заезжий двор Дункерса, большое здание с каменным фундаментом и скачущей по воздуху лошадью. Почти ни одного дня не проходило без того, чтобы там не останавливались повозки. Теперь, поздней осенью, связь с фортом Питт стала особенно оживленной. И пока еще не наступила зима, через Бэдфорд одна за другой отправлялись повозки на запад, к Огайо.

Юноша все чаще и чаще заходил на заезжий двор Дункерса. Этот двор казался ему воротами в потерянный мир, лежащий, как и форт Питт, на западе, только намного дальше.

Георг точно свалился с неба, когда однажды тетя сообщила ему новость.

— Эндрю передал, что тебе пора возвращаться домой.

— Не могу ли я остаться здесь?

— Я охотно бы оставила тебя, но ты, наверно, нужен там. Ведь твоя рука уже зажила.

Юноша провел бессонную ночь, ворочаясь с боку на бок. Он привык к тете и вот теперь должен был снова покинуть ее. Значит, исчезал и заезжий двор, последнее, что связывало его с Бобровой рекой. Он уже представлял себе грубые окрики и беспрестанную ругань своих белых родственников. Непосильный груз ложился на его плечи.

Беспокойно смотрел на следующее утро Георг на снаряжавшиеся в дорогу фургоны у заезжего двора Дункерса. Эти фургоны прибыли с юга и должны были отправиться на форт Питт. Переночевав в Бэдфорде, погонщики теперь запрягали лошадей.

Тоскливо посматривал юноша на фургоны.

— Ну, ты что? Хочешь ехать с нами? — насмешливо спросил один из погонщиков.

— Да, очень хочу, и чем скорей — тем лучше! — обрадовался Георг — Синяя Птица.

— Нет, юноша, лучше тебе остаться дома, а то мне достанется от твоих родителей.

— Моих родителей здесь нет, я только в гостях у тети.

— Твои родители живут на форту Питт?

— Нет. Но близко от него. Если я буду там, то дальше доберусь сам. Дорогу я знаю.

— Так, так! Ну, это другое дело. Тогда быстрей сообщи тетке. Такой ловкий и сильный парень, как ты, всегда может пригодиться нам в дороге.

Синяя Птица исчез. Он поспешно вошел на кухню к тете Рахиль.

— Я еду домой.

— Что? Так скоро? Один — два дня ничего не значат!

Тетя перевернула на сковородке сало и, наверно, от едкого дыма закашлялась. Но потом увидела радостное лицо племянника и даже удивилась.

— Один бог знает, что это с тобой произошло. Подожди минутку; я должна приготовить тебе еды на дорогу. Такой большой парень, как ты, вечно голоден. А пока что поешь!

Синяя Птица просто трепетал от нетерпения.

— Передай привет сестренкам! — уже вслед ему прокричала тетя. Она даже покачала головой, видя как он спешит, но тут же успокоилась. «Родительский дом есть и всегда будет дороже всего. В этом он сам убедится через некоторое время», — подумала она.

Синяя Птица осторожно приблизился к фургонам.

— А, ты здесь! — крикнул ему погонщик. — Сейчас едем. Забирайся наверх.

Юноша посмотрел по сторонам. Несколько ребят носились и орали где-то в начале колонны, там, где первые упряжки уже пришли в движение. Синяя Птица проворно юркнул под перекладину, поддерживающую круглый полог фургона. Вдоль всего ряда повозок раздались удары кнутов, заскрипели колеса и лошади, одна за другой, дернули постромки. Наконец, медленно покачиваясь, двинулся и тяжелый фургон. И как только Бэдфорд — Рейстоун остался позади, юноша выглянул из-за головы возницы. Нет, его никто не видел.

И вот они уже въехали в лес, который раскрывался перед ним, как ворота отцовского дома.

На двенадцатый день пути юноша в последний раз посмотрел на крыши форта Питт; радостный и печальный полустанок в его жизни остался позади. Погонщик подарил ему топор, кремень и кусок стали. Эти сокровища Синая Птица уложил вместе с двумя караваями хлеба в старый мешок, выпрошенный у какого-то интенданта форта.

Его никто ни о чем не спрашивал, потому что почти ежедневно в форт Питт приходили за продуктами дети пограничников и сами возвращались домой.

Здесь, на краю владений белых, никто не обращал внимания на таких детей.

Синяя Птица пошел по следам, оставленным отрядом полковника Букэ. Он шел вдоль заваленных сучьями промоин на месте глубокой колеи от тяжелых фургонов. Он находил дорогу по прорубленным просекам и по вытоптанной траве. И вот снова берег Огайо. Совсем недавно юноша прошел этот путь за четыре дня с отрядом Букэ, но теперь уже к полудню второго дня Синяя Птица был у большой излучины, а дальше путь поворачивал от Огайо прямо на запад и вел в глубину леса. В этом месте впадал приток, который они прошлый раз переходили вброд, перебираясь на восточный берег огромной реки.

Юноша хотел присесть, снять сапоги, закатать брюки и перейти брод, но справа от себя он заметил над леском тонкую струйку дыма. Он пошел на этот дым и вскоре увидел двух охотников ленапов, сидящих у костра и обжаривающих индейку. Синяя Птица недолго раздумывал.

— Я ваш друг! — приветствовал он охотников обычным приветствием ирокезов, подходя к костру.

Подозрительный взгляд краснокожих сменился улыбкой. Один из них на плохом ирокезском языке предложил юноше место у костра. Синяя Птица присел. Он мог теперь снова наслаждаться радушием и гостеприимством индейцев. Как это было чудесно!

Колеблющееся пламя костра, смуглые лица, вкус мяса, поджаренного на вертеле, — от всего этого дышало родным и близким. И неожиданно до его сознания дошло, что он в безопасности, что теперь никто не сможет вернуть его насильно, что уже не существует больше никаких преград между ним и родным ему домом Черепах. Только большим усилием воли он удержал себя от проявления восторга.

После еды один из ленапов, умеющий немного говорить по-ирокезски, спросил его:

— Куда идет наш младший брат?

— Я иду к моим родителям, в поселок Плодородная Земля на Бобровой реке.

— Что же, ты на верном пути.

— Да, я хочу сначала выйти в поселок Тускаравас и оттуда к поселку Плодородная Земля.

— Зачем ты будешь делать такой обход? Ты же на Бобровой реке!

— Где я? Где?

— Река, на берегу которой мы сидим, и есть Бобровая река. Она здесь впадает в Огайо.

Синяя Птица от неожиданности смолк. Он до сих пор не знал, где Бобровая река впадает в Огайо. А тут эта река, его близкий друг, пришла сама к нему навстречу. Теперь нужно было только идти вверх по течению, и тогда он снова увидит свои родные Длинные Дома.

После этой встречи юноша понесся вперед по дороге, лишь изредка наклоняясь сорвать ягоду. Его ботинки развалились, лицо осунулось, волосы свалялись. Он бежал и днем и ночью до полного изнеможения.

И однажды к вечеру, когда солнце было уже на закате, юноша перескочил Совиный ручей, упал, поднялся и побежал через луг Голубых трав.

Показались коричневые длинные крыши. Они становились все ближе и яснее.

По берегу от лодок шел Маленький Медведь. К нему бросился изможденный юноша и, почти теряя сознание, упал на землю.

Вождь поднял на руки обессиленного юношу и, словно маленького ребенка, понес в дом Черепах, как уже однажды он это сделал во время побега мальчика с Лугового берега.

Синяя Птица не слышал ни ликования, ни криков детей, ни бешеного лая Шнаппа, но он услышал мать. Она наклонилась к сыну и смотрела на него сияющими от радости глазами.

— Ты должен хорошо выспаться, мой мальчик! Ты ведь снова дома!

Ты, конечно, хочешь знать, что же правдивого в истории о Синей Птице? Выдумана ли она, как большинство рассказов об индейцах, или это было на самом деле?

Ну так вот. Все начало книги об отрядах пенсильванской пограничной милиции, о захвате в плен детей, о битве под Мононгахеллой и то, что сообщено в конце книги о марше отряда полковника Букэ, — это подлинные события, которые происходили во время англо-французской войны 1755 — 1763 годов.

Многие дети пережили то же, что пережил Георг Ростэр. Даже повзрослев, эти юноши, после своего «освобождения» полковником Букэ, не могли привыкнуть к образу жизни своих белых родственников и возвращались к усыновившим их индейцам.

Но ты можешь возразить, — ведь до этой книги ты читал совсем о других индейцах, ты читал об индейцах-охотниках, которые на конях, с острыми копьями, носятся за стадами бизонов, живут в кожаных, пестро раскрашенных типи[10] и носят спускающийся до пят, богатый шлейф из перьев[11]. Почему же здесь, в нашем рассказе, нет этих индейцев-наездников? События, описанные в книге, связаны с особенностями той местности, на которой расположены поселки Луговой берег и Плодородная Земля. Вся огромная долина реки Огайо, со всеми ее притоками и реками Оленьи Глаза и Бобровая, принадлежит лесной полосе Американского Востока и расположена между Атлантическим океаном и рекой Миссисипи. Эта область во времена открытия ее европейцами, да и много позже, была покрыта сплошными девственными лесами. Только по другую сторону Миссисипи начинались великие прерии. И эти огромные травянистые равнины простирались до Скалистых гор. Там обитали индейцы сиу[12]. Они вели полукочевой образ жизни, передвигаясь за стадами бизонов, разбивая свои палатки там, где ожидалась богатая охота.

В восточных лесных областях жили племена совершенно особой культуры. Здесь индейцы жили оседло, занимались земледелием, выращивая прежде всего маис[13], фасоль и тыкву. Так как им совершенно не было знакомо железо, то лес вокруг поселка приходилось с трудом вырубать каменными топорами. Расчищенные поля обрабатывались простой мотыгой из дерева и кости. Все полевые работы выполняли женщины. Мужчины занимались охотой и рыбной ловлей.

Некоторые племена лесных индейцев далеко шагнули вперед в земледелии. Это прежде всего ирокезы, представляющие собой союз пяти наций[14], живущие на южном побережье озера Эри и Онтарио, к западу от современной территории штата Нью-Йорк. Когда генерал Салливан осенью 1779 года предпринял против них карательный поход, его привели в восхищение размеры полей. Он утверждал, что солдаты его отрядов сожгли на корню более восьмидесяти тысяч центнеров маиса, они вырубили сливовые сады, в которых многие деревья плодоносили не менее пятидесяти лет.

Жилища племен лесных индейцев сделаны были по-разному. Ирокезы строили очень пологие с двухскатными крышами длинные дома, и поэтому Союз ирокезов назывался просто «Длинные Дома». Другие племена, например, ленапы, жили в вигвамах — небольших куполообразных хижинах, покрытых берестой, напоминающих невысокие пчелиные ульи. В больших домах ирокезов всегда жили родственники одного семейства, большей частью несколько сестер со своими мужьями и детьми. У ленапов же каждый вигвам принадлежал одной семье, мужу, жене и их детям. Здесь не было кожаных палаток индейцев прерий, как не было и роскошных украшений из перьев. Мужчины этих племен носили закрученные в узел волосы, втыкая в них несколько перьев. И только индейцы из племени катовба[15] украшали себя по праздникам шапочкой из орлиных перьев, да и по своим обычаям они очень отличались от ирокезов.

Лесные племена использовали лошадей не для езды на них верхом, а для перевозки тяжестей, иногда они перевозили на лошадях больных, которые не могли передвигаться сами. Индейцы этих племен совершали длинные переходы по воде, и поэтому их поселки расположены главным образом по рекам и ручьям. Легкие, как перышки, каноэ — лодки из бересты — были одним из изумительных образцов культуры жителей лесов. На каноэ легко можно было плыть по самым мелким ручьям.

Многие слова индейцев вошли в общемировую сокровищницу языка и стали известны во всем мире: томагавк, мокасины, легины[16], вампум. Томагавком вначале называли деревянную палицу или каменный топор индейцев, служащий орудием нападения, а также атрибутом военных и религиозных обрядов. С XVI века то же название сохранилось за медными и железными топориками, напоминающими топор дровосека, еще позже — за тяжелыми, так называемыми «топорами залива Гудзон», топорами с рукояткой, длиной около трех четвертей метра.

Обувью этих индейцев были мокасины, большей частью изготовленные из одного куска кожи, напоминающие закрытые туфли, охватывающие ногу по щиколотку. Индейцы носили легины — ноговицы, состоящие из двух кожаных половинок брюк, надеваемых отдельно на каждую ногу, идущих от щиколотки до пояса и привязанных к нему. Между ног проходил особый платок. Вскоре, под влиянием европейцев, в их обиход вошли короткие брюки, рубашки и куртки.

Вожди отдельных поселений общались между собой вырезанными на бересте письмами, написанными языком рисунков-картинок. В особенно важных случаях посылались гонцы с «поясом вампум»; этот пояс состоял из мелких, отшлифованных, просверленных раковин, связанных нитями в цепочки. Чередованием черных и белых раковинок на вампуме набирались группы фигур, и каждая фигура обозначала целую фразу. Сняв вампум, посланник, рассматривая фигурки, читал послание как обычную книгу.

С этими-то лесными племенами, возделывающими маис, европейские колонизаторы столкнулись вскоре после 1600 года, при захвате Северной Америки. Два народа вступили в борьбу за континент: французы, захватившие земли у реки Св. Лаврентия и осевшие в Канаде, и англичане, продвигавшиеся в глубь страны — от побережья Атлантического океана к югу и к северу через территорию современного штата Нью-Йорк.

Индейские племена, издавна населявшие эти земли, под давлением захватчиков должны были отступить. Превосходство огнестрельного оружия и быстро увеличивающаяся численность белых поставили индейцев в безвыходное положение. Племена, населявшие побережье Атлантического океана, ушли через горы Аллеганы в район между рекой Огайо и озером Эри. Здесь со временем произошло все возрастающее смешение племен ирокезов, шауни, ленапов, виандотов и оттава. Возникли поселки, в которых жители говорили на трех совершенно разных языках.

Племена, оттесненные к Огайо, знали своих белых врагов и умели их различать. Индейцы знали, что французы представляют собой иную нацию, чем англичане. Англичан по цвету их мундиров называли Красными мундирами.

Кроме этих двух белых народов, индейцы познакомились и еще с одной категорией европейцев, которые на всем протяжении восемнадцатого столетия селились отдельно и вели себя довольно независимо. Это были пограничники или «Длинные ножи». Их называли так потому, что они носили на поясе длинные палаши. Эти люди жили на крайних передних фортах и форпостах англичан. Эти жестокие, грубые люди строили в глуши свои бревенчатые дома-блокгаузы, вырубали кругом леса и на небольших участках сеяли маис, но главным их занятием была охота. Как только к их дому приближались поселки новых переселенцев, Длинные ножи уходили дальше вперед, в глубь дикой природы, и строили новые дома. Индейцев они считали «бесполезной дрянью», которую можно было безнаказанно уничтожать. За кровавые расправы, чинимые этими людьми, индейцы иногда отплачивали той же монетой. Однако у Длинных ножей было одно преимущество, — в случае острой необходимости они получали защиту сторожевых фортов, в которых стояли гарнизоны.

Такую пеструю картину представлял собой район Огайо, когда в 1755 году началась война между англичанами и французами за первенство на американском континенте.

Между Огайо и Эри жили остатки изгнанных индейских племен. Поблизости от них, по самому гребню Аллеган, угрожая индейцам, уже поселились Длинные ножи. Они получали постоянно подкрепления из числа новых поселенцев. На севере в Канаде у реки Св. Лаврентия засели французы. Они построили цепь крепостей от форта Прекс Иль у озера Эри до форта Дюкен на юге, в долине реки Огайо.

Англичане и французы сражались несколько лет за обладание огромным континентом. Наконец французы потерпели поражение и почти вся Северная Америка стала принадлежать англичанам.

Об индейцах, которым принадлежала земля, никто и не думал. А они выступали то союзниками англичан, то французов. Ирокезы были чаще на стороне англичан; все другие племена — на стороне французов.

И только немногие вожди краснокожих предчувствовали, что белые используют индейцев в своих целях и что отсутствие единства среди самих индейцев есть начало их конца.

Примечания