Холодное дуло пистолета касалось моего лба, и не было возможности отвести его в сторону, руки словно перебиты. Сейчас произойдет непоправимое. Этот изящный пальчик с ярко наманикюренным ноготочком нажмет спусковой крючок.

Она видела мое бессилие и зловеще улыбалась. Но вот улыбка перешла в судорожный хохот торжества. Ее лицо сделалось пунцовым, из уголков рта потекли две струйки крови, соединяясь на подбородке и образуя крупные капли, которые, срываясь, падали на лиф розового платья. Я увидел глаза женщины, широко открытые, но без зрачков. Белые, будто у вареной рыбы.

— Сейчас исправимся, — хохочет она и садится верхом на мою грудь. Дышать становилось трудно. Неимоверным усилием попытался сбросить ее с себя… и проснулся.

Утро. В спальне горит свет. За окном легкий сумрак и завывание февральского ветра. Возле трюмо крутится Татьяна — каждодневный ритуал в будние дни. Она торопливо собирается на работу, одновременно настороженно посматривая в мою сторону. Видимо, ее внимание привлек стон во время кошмарного сна.

— Опять она? — участливо справилась супруга.

Я не ответил: не хочу жалости, и на то есть причины.

Натянутость в наших отношениях возникла с появлением Тамары. До нее мы жили как среднестатистическая семья из трех человек: оба работали, имели трехкомнатную квартиру и старенькую машину марки «Жигули», воспитывали ребенка дошкольного возраста, которого, правда, забирала на все лето в пригородное село бабушка, то бишь теща. Жили настоящим и строили простенькие планы на будущее. За почти десять лет супружества я ни разу не познал ревности. И не потому, что жена не красавица, личиком и фигуркой Бог не обидел, просто не давала поводов для возникновения этого мучительного чувства. Домой приходила вовремя, на работе, по слухам, шашней себе не позволяла. Не знавали мы и семейных скандалов, все решалось как-то чинно, без крика и оскорблений. Ошибки признавались, возникшие проблемы делились по способностям каждого.

И вдруг все круто изменилось. В тот день жена пригласила меня на юбилей завода. Я, сославшись на занятость, отказался. Она нисколько не обиделась, лишь проговорила: «Как хочешь, милый». Скромно приоделась, сделала неброский макияж, поцеловала меня в щечку и ушла. Вернулась она в то время, когда и должна была возвратиться по моим расчетам: после окончания торжественного собрания и праздничного концерта. Но появилась она слегка навеселе, чем очень удивила. Впрочем, своего легкого опьянения Татьяна и не пыталась скрыть. Оказалось, самые избранные вместо концерта попали за банкетный стол. В число приглашенных угодила и моя супруга — как лучший экономист предприятия. Продолжая мило улыбаться, скорее под впечатлением от проведенного вечера, она поведала, что самих заводчан на этом банкете было меньше, чем людей со стороны. Понаехало много областного и городского начальства, но самое главное — моя супруга познакомилась с очень приятной и влиятельной женщиной из комитета по экологии.

Приятную женщину довелось лицезреть дня через три. Она подала мне руку при знакомстве таким образом, что сразу напрашивалось прикосновение губ к тыльной стороне ладони. Однако, не приученный к светским манерам и стараясь придерживаться в общении с дамами некоторой строгости, ограничился рукопожатием.

Внешне она не впечатляла, особенно в сравнении с Татьяной. Ниже среднего роста, полноватая, с выкрашенными в фиолетовый цвет волосами, она стремилась придать себе шарм с помощью яркой косметики и вызывающей одежды: короткой юбочки, да еще с разрезом, и прозрачной кофточки с не менее просвечивающим бюстгальтером под ней.

Зато она впечатляла желанием подчинить все своей воле, навязать собственное мнение. Гостья старалась блеснуть познаниями во всех сферах человеческой деятельности. От угольных шахт до космоса — вот широта ее мировоззрения. Если где-то не хватало аргументов, тогда она просто пыталась переспорить. Новоиспеченная подружка жены моментально находила выход из любой тупиковой ситуации, и, казалось, будь она у кормила власти, страна уж точно процветала бы. Гостья даже проявила компетенцию в сыскном деле, когда разговор коснулся моей профессии, и даже попотчевала всем порядком надоевшей теорией Ломброзо о внешних признаках потенциальных преступников. Следом поинтересовалась, имею ли я при себе табельное оружие. Недоверчиво покачала головой на мое «нет». Видимо, посчитала, что обманываю: «Как же так? Сыщик и без оружия». Пришлось признаться, что занимаюсь в основном квартирными кражами, а таким оружие, согласно приказу начальства, не положено. Интерес гостьи ко мне сразу поубавился. Да я особенно и не печалился, ибо никогда не подогревал внимания к своей профессии, так как попал в уголовный розыск совершенно случайно.

Я окончил факультет физвоспитания местного университета, имел звание кандидата в мастера по боксу, и мне прямая дорога в тренеры либо в учителя физкультуры, если бы имелись вакантные должности. А я остался невостребованным. Биржа труда меня не прельщала хотя бы потому, что успел уже обзавестись семьей, кратковременные шабашки — тоже, и я начал искать работу не по специальности. Один из знакомых, с которым поделился остро стоявшей проблемой, присоветовал обратиться в милицию, мол, у них большая текучесть и берут почти всех, невзирая на образование и прежнее место работы, лишь бы здоровье позволяло.

Порог отдела кадров переступил в сильном сомнении: окажусь ли пригодным столь грозному ведомству? Взяли безо всяких проволочек. Направили в районное отделение уголовного розыска и даже оставили звание «лейтенант», которое я заимел по окончании военной кафедры при университете. Через три года присвоили «старшего», хотя ничем особенным на работе не блеснул. Занимался раскрытием краж. Лазил по подвалам и сушилкам, изучал открытые или взломанные замки, слушал причитания хозяек, у которых подчистую украли все заготовленные на зиму соленья и варенья, делал опись похищенного с веревок белья.

С личным оружием выпала особая история. Поначалу нам его выдавали. Но произошло два случая с такими, как я, пришедшими со стороны. Попросту говоря, какие-то шустрые ребята отобрали у них пистолеты силой, а их самих поколотили. Реакцией на случившееся стал запрет высокого начальства на ношение оружия некоторыми сотрудниками уголовного розыска, не связанными с раскрытием особо опасных преступлений. Так что для устрашения незаконопослушных граждан у меня в запасе оставалось лишь удостоверение да еще кулак, который, слава Богу, пока ни разу пускать в ход не пришлось. Итак, будучи сыщиком, я, во избежание насмешек, старался своей профессией ни перед кем не козырять.

Руководствуясь законами гостеприимства, которых, по-моему, несомненно должна была придерживаться новая всезнающая подружка жены, следовало ожидать ответного приглашения, и я уже сочинял надуманный предлог, дабы отказаться от визита к словоохотливой даме. Но через пару дней Тамара вновь неожиданно объявилась у нас, с загадочной улыбкой на лице и победным блеском в глазах.

— Накрывай на стол, есть повод, — не проговорила, а пропела она вышедшей ей навстречу Татьяне.

— Неужели! — как-то неверяще воскликнула моя супруга.

— Штатную единицу экономиста пробили, — подтвердила Тамара, — я уже переговорила с председателем.

Жена засуетилась. В мою сторону полетели приказы: накрыть, достать, нарезать. Повиновался безропотно. Прислушиваясь между делом к щебетанию подруг, выяснил: этой суматохе с застольем обязан обещанию Тамары пристроить мою супругу в комитет по экологии и обещанное вроде бы стало приобретать черты реального. Далее узнал, что этот комитет не какая-то там шарашкина контора, а весьма солидная организация, перед которой испытывали мандраж руководители предприятий, больших и малых. Без визы службы экологии не запустишь установку, не откроешь новое производство, да что новое, старого можно лишиться, если обнаружится в воде, почве или воздухе повышенная концентрация какого-нибудь вредного вещества. Отсюда и заискивание перед службой главного эколога области, и всякие там презенты, бесплатные путевочки в санатории, что-то дефицитное, пусть и недорогое. «В общем, жить можно, и жить можно хорошо», — подытожила Тамара. Со стороны моей супруги дело оставалось за малым: произвести впечатление на председателя. Его не раз произносившаяся фамилия — Окунев — показалась мне знакомой. И хотя Тамара употребляла только хвалебные эпитеты: и щедрый, и бескорыстный, и способный понять, все же попахивало чем-то криминальным. Я поднапряг память и выловил там нужную информацию. Оказывается, на этого, чуть ли не святого, человека дважды покушались. Бог его миловал. В обоих случаях пострадали водители, получившие по пригоршне свинца от неудачливых киллеров. В газете писали о политической подоплеке покушений, мол, являлся членом областного политсовета партии власти и готовился выдвинуть свою кандидатуру на пост губернатора. В «кулуарах» же уголовного розыска ходили свои версии. По предположению оперов, Окунев закрывал глаза на творившиеся безобразия в сфере экологии, за что получал от предпринимателей солидную мзду. А не в трудах праведных нажитый капитал, как известно, имеет свойство источать «дурной запах» и привлекать к себе тем самым уголовщину различного пошиба. Нечто подобное произошло и с Окуневым. От «братвы» поступило предложение поделиться. Бежать жаловаться в правоохранительные органы председателю комитета по экологии, естественно, было не с руки, и он стал делиться, приобретая взамен покровителей, так называемую «крышу». Однако лакомый кусочек манил к себе и других криминальных «авторитетов». Кто-то тоже захотел побыть «кровлей» над головой загребистого дельца. Вот тут и начались разборки и последовали два покушения.

Припомнив такие подробности, я забеспокоился о Татьяне, хотя вслух свои опасения и не высказал. А уже затем, когда мы сидели за столом, решил, что к возможным заварухам жена не будет иметь никакого отношения: она простой служащий государственного учреждения. Основное — супруга выигрывала в зарплате и комфорте.

— Итак, послезавтра собираемся у меня, — заговорщически проговорила Тамара и добавила: — Наш председатель тоже ожидается, так что произведи впечатление. Сумеешь это сделать — вопрос с трудоустройством считай решенным.

Потом Тамара вспомнила обо мне, изучающе посмотрела, словно видела впервые, и как бы по принуждению пригласила:

— Вы тоже приходите.

Я уже хотел было отказаться, но неясная тревога заставила промолчать.

В квартире Тамары, со вкусом обставленной (откуда только деньги берутся у скромных чиновников!), собрались гости — четыре женщины и двое мужчин. Вторым представителем сильного пола являлся так расхваливаемый Окунев, которого должна была сразить своим обаянием моя жена. Он безо всякого удовольствия познакомился со мной, пристально оглядел с ног до головы Татьяну, поцеловал ей руку. Означало ли это сразу возникшую расположенность — я не ведал, но сердца коснулось ревнивое чувство.

Выглядел Окунев почти как и все служащие высокого ранга: уже одутловатое лицо, второй подбородок, заметное брюшко (как ни старался он туго перетягивать его ремнем, стройней не становился). Пожалуй, самым запоминающимся были его глаза, большие и ясные, как у соблазнителей женщин или предсказателей. Они обладали неким гипнотическим воздействием: почему-то так и хотелось заглянуть в них. А в остальном ничего особенного: чуть выше среднего роста, в движениях малоповоротлив, да и речь не ахти какая гладкая.

Двух молодых женщин, тоже представленных нам, я подробней разглядел уже за столом. Одна из них, секретарша Катя, привлекала внимание хорошей фигурой, но вот лицом не вышла, оно казалось каким-то асимметричным, хотя она явно пыталась скрыть недостатки с помощью яркого макияжа. Одета она была, как и хозяйка квартиры, в платье розового цвета, ладно сидевшее на ней, с большим декольте, оригинальными разрезами и прочими бросающимися в глаза деталями. Меня удивило лишь одно: как две дамы могли оказаться в похожих нарядах, обычно к этому относятся скрупулезно и, чтобы не выглядеть «инкубаторскими», договариваются заранее.

Вторую женщину звали Верой, правда, все предпочитали величать ее Верочкой. В одежде она выделялась строгостью, никаких там необычайностей, распаляющих мужское воображение, да и вела себя не так вызывающе, хотя нет-нет да постреливала в меня глазками сквозь стекла очков, совсем не портивших ее миловидного лица с минимумом косметики. Но эта естественность и придавала шарм.

Застолье начиналось скованно, как-никак новые люди в компании, но затем спиртное сделало всех враз общительными и веселыми, да и у меня на сердце полегчало. Не пристало быть букой, когда жене дают возможность устроиться на престижное место.

Вечеринка, само собой, дошла до танцев. Я уже не испытывал никакой обеспокоенности, когда Окунев несколько раз приглашал Татьяну на медленный танец, понимал: нужно для дела. Весь танец они о чем-то переговаривались, видимо, велось своеобразное анкетирование. Дамы, в свою очередь, не давали скучать и мне. Сначала прижималась во время блюза своей грудью к моему животу хозяйка квартиры. Пришлось смотреть в сторону, дабы не видеть в глубоком вырезе ее «прелести», а то еще дашь повод для сплетен. Она несла всякую чепуху, я лишь слушал.

— Считайте, ваша Танечка приглянулась шефу, — вдруг сделала она вывод. — Видите, как общителен с ней Валерий Васильевич.

Я по-прежнему молчал.

— Как находите мое платье? — все-таки пыталась она меня разговорить. — От самого Юдашкина, известного нашего модельера.

— Смотрится, — буркнул я.

Платье действительно ей шло, оно скрывало полноту фигуры и делало Тамару привлекательной даже при ее невысоком росте.

Верочку я сам пригласил на танец, уж слишком умоляюще она смотрела на меня.

— Вы тоже работаете в комитете по экологии? — завел я разговор.

— Да, но хочу уходить.

— Вон как! — удивился я. Еще бы! Одни стремились туда устроиться, а другие по неизвестным побуждениям покидали тепленькое местечко.

— Не сработались? — поинтересовался я.

— Мотивы — сугубо личные, — не пожелала она раскрывать причину своего ухода.

Во время второго танца она по секрету и под клятву молчать взволнованным голосом произнесла:

— А зря вы устраиваете жену в этот комитет.

Я не стал объяснять, что супруга сама рвалась туда, а лишь спросил:

— Почему?

— Можете потерять ее.

— Как потерять?

— У всех нас были мужья, а теперь мы в одиночестве.

— И куда же они подевались?

— Куда деваются мужья? Уходят к другим.

Разговор загадками меня не устраивал, и я спросил напрямик:

— Вы намекаете на то, что моя жена может стать любовницей?

— Я просто вас предупредила, — и на ее личике появилась этакая маскирующая улыбка.

Поначалу слова дамы в очках насторожили меня, и я даже вознамерился незамедлительно уединиться с супругой и попытаться отговорить ее от работы пусть в престижной, но не вызывающей доверия в нравственном плане организации, но следом поостыл и, как казалось, трезво оценил ситуацию.

Зависть, обыкновенная зависть заставила Верочку как бы пооткровенничать со мной. А уж среди женщин это чувство необыкновенно обострено, особенно между преуспевающими и нерасторопными. К последним, скорее всего, относилась и молодая особа в очках. Ну а зависть, как известно, всегда порождает стремление испортить более удачливому настроение, напакостить и просто подложить свинью. На этом выводе я и успокоился.

Новая работа нравилась Татьяне, спокойная и в тепле, так она сама отзывалась о ней. И я сначала был этому искренне рад и даже сам предложил перекроить семейный бюджет, чтобы помодней приодеть жену. Как-никак, а все же солидное учреждение, где-то на уровне министерства. Короче, наш бюджет сделал перекос в одну сторону, да так и остался таким перекошенным. Супруга покупала себе новые вещи, я смотрел на это сквозь пальцы и даже умилялся по поводу ее нарядов. Но трогательное состояние продолжалось недолго. Татьяна стала все чаще задерживаться на работе, приходила пахнущая марочными винами и дорогими сигаретами. От умиления не осталось и следа, а в сердце обосновалась ревность.

Обозначилась натянутость в наших отношениях. Произошли первые ссоры, появилась раздражительность, будто мы основательно надоели друг другу. В ее поведении все стало не нравиться и казаться подозрительным. Я все чаще в отчаянии почесывал затылок, будто на голове росли рога. Раньше мужей-рогоносцев презирал, насмехался над ними, считая подобное звание проявлением с их стороны полного безволия, а теперь, похоже, сам пал до их положения. Представлял себя уже маралом с ветвистыми украшениями. Мыслил закатить крупный скандал и непременно на работе супруги. А пока донимал придирками.

В ее новых, недавно приобретенных манерах меня все бесило: и как она теперь подолгу делала макияж, чего за ней прежде не водилось, и как тщательно укладывала волосы, и как долго крутилась перед зеркалом. Раньше в холод она всегда надевала плотные колготки и в дополнение к ним панталончики. На мой насмешливый взгляд замечала: «А ты как думаешь, милый, я на железном заводе работаю, здоровье надо беречь». Прошедшую же зиму проходила в тонких чулочках и ажурном белье. На мои ядовитые колкости коротко и с непонятным мне достоинством отвечала: «У нас так принято».

Этим летом на свой день рождения она привела меня в состояние полной неуравновешенности. Мало того, что объявилась дома очень поздно, но еще принесла подарок: розовое платье, по-видимому, от того же Юдашкина, комплект белья и чулочки — все такого же цвета. По моим прикидкам подарок стоил безумно дорого. Тут уже явно попахивало щедрым и пылким любовником, а чем незамедлительно намекнул ей. Она даже не пыталась опровергнуть, горделиво молчала. Когда я, распалившись, стал обвинять ее в измене, в крушении семьи, она с бесящей меня невозмутимостью отрезала: «Зарабатывай, милый».

Жизнь становилась невыносимой. С одной стороны, переполнен любовью к жене, казавшейся в столь драматической ситуации еще более желанной, с другой — захлестывала через край ревность. Я сознавал, что так долго продолжаться не может: либо в порыве гнева совершу с ней что-то ужасное, либо нам нужно немедленно разводиться.

Когда решительным тоном завел разговор о разводе, она удивленно посмотрела на меня и жеманно пожала плечами.

— Разве я даю повод, милый? — произнесла она с обескураживающей простотой.

Татьяна была по-своему права: веских доводов у меня не имелось, лишь домыслы. Решил проявить благоразумие и пока не поднимать шум вокруг наших семейных неурядиц, но себя обязал: застать супругу если и не во время любовных утех, то хотя бы наедине с кавалером, дабы засвидетельствовать факт недостойного поведения, который и указать в исковом заявлении в суд как причину для развода. Оставалось ждать и проявлять терпение.

Снедаемый жгучим чувством ревности, я терпеливо ожидал своего часа. И, кажется, он наступил.

По календарю — суббота. На улице — август месяц. Лето на закате, но все еще тщится выжать из себя последнее тепло и порадовать погодкой. Но в великолепных прическах берез уже появились модные прядки с золотистым отливом. Осень близка. В моем же сердце она властвовала давно. На душе сумрачно и тоскливо.

По тому, как Татьяна долго не появлялась из ванной, сделал вывод: она начала потихоньку собираться к кому-то в гости. Появилась у нее такая привычка — готовиться не спеша и продуманно. И я не ошибся.

Розовенькая, пахнущая душистым шампунем, в коротком халатике, перехваченном в талии пояском, она появилась из ванной и тут же сообщила:

— Сегодня у Верочки день рождения. Собираюсь на девичник.

— А Верочка разве не уволилась из вашего комитета?

Моя осведомленность явно повергла Татьяну в растерянность, но ненадолго.

— Уволилась, но приятельские отношения сохранились. Так что я приглашена. Извини, у нее действительно будут одни женщины. Не скучай, милый, жди моего возвращения, — и она соизволила чмокнуть меня в щечку.

Я больше не приставал к ней ни с какими вопросами и колкими замечаниями, старался выглядеть смиренным, этаким олухом, постоянно обманываемым женой. Но под личиной спокойствия кроил собственный план. Трудность заключалась в том, что я не только не знал адреса Верочки, в чем и супруга была уверена, но даже и ее фамилии. Вот последнее и надеялся вызнать с помощью небольшой уловки.

Татьяна крутилась перед трельяжем и явно была увлечена собой. Момент благоприятствовал. Покусывая яблоко, и полюбопытствовал самым что ни на есть умиротворенным голосом, который сумел выжать из себя:

— А Верочка носит свою фамилию или бывшего мужа?

Татьяна на миг замерла и помотала головой:

— Не знаю, а что?

— Уж больно она у нее какая-то странная.

— Обыкновенная, Мотовилова, — не заметила супруга подвоха.

— Вот я и говорю, деревенская какая-то фамилия, у комбайна мотовило есть, — блеснул я знанием сельской техники.

Можно было скрыто торжествовать. Все, что хотел, выяснил, а адрес — в этом был уверен — Татьяна едва ли назвала бы, к какому лукавству ни прибегай. А спросить в открытую — сразу заподозрит неладное и тогда моему плану не суждено сбыться.

 Супруга закончила свой туалет около четырех часов дня. Приоделась во все розовое, чем еще больше разожгла во мне ревностные и мстительные чувства. Критически осмотрела себя в зеркало, покрутившись перед ним и так, и сяк. Убедившись, видимо, в своей привлекательности, мило улыбнулась отражению.

— Не скучай, милый, — повторилась она, послав мне на прощание воздушный поцелуй.

— Попробую, — буркнул я.

Только Татьяна за порог, я — к телефонной книге. Волновался: неужто справочник не откроет мне нужной информации? «Деревенских» фамилий оказалось многовато, десятка полтора. Меня интересовали только женщины с именем на «В». Видимо, и впрямь удача в этот день решила побыть на моей стороне. Необходимую мне обнаружил сразу. Только вот принадлежал ли номер телефона разыскиваемой даме — еще предстояло выяснить.

Ответил женский голос.

— Это Верочка? — спросил я.

— Да, — подтвердила она.

— Та самая, которая работала в комитете по экологии? — уточнил я.

На мой вопрос она ответила своим:

— А кто спрашивает?

— Муж Татьяны Шустовой.

— А-а, это вы, Сережа! — появившаяся в ее голосе приветливость укрепила во мне надежду, что разговор у нас получится, причем на самой откровенной ноте.

— Разрешите поздравить вас с днем рождения.

Она рассмеялась, но как-то невесело, с печалью.

— Вы немного опоздали, мой день рождения в апреле.

— Как так? — опешил я. — А моя жена сказала, что идет к вам в гости.

— Никаких гостей не жду, — в трубке послышался сочувственный вздох. — Сегодня день рождения у господина Окунева.

— Да-а, — растерянно вырвалось у меня.

— В каком одеянии ваша жена ушла из дома? — все-таки услышал я вопрос, ибо в этот момент, снедаемый одновременно бессилием, злобой и ревностью, ушел в себя.

— В розовом платье.

— Ясно, сбор фавориток.

— Чей сбор? — не понял я.

— Буду с вами откровенна, — сквозь трубку достигло моего слуха неровное дыхание. — Ваша супруга попала в число любовниц Окунева. Он их метит весьма своеобразно: заказывает в столице через магазин модной одежды платья розового цвета. Этакий розовый мир оргий. Кроме этого, в перспективе — продвижение по службе, повышение оклада.

— Где они собираются? — не выдержал я, до того круто захлестнуло мстительное чувство.

— Наверняка у него на даче.

— Спасибо. Извините за беспокойство, — и я уже хотел положить трубку, но она остановила меня:

— Минуточку. Вы же не спросили, где эта дача находится.

— Если вас не затруднит.

Объяснение было весьма обстоятельным. Видимо, ей очень хотелось досадить за что-то своему бывшему начальнику, и пусть с помощью другого человека, но совершить маленький акт возмездия.

Дачи, если так можно назвать двух- и трехэтажные особняки за высокими заборами, располагались за городской чертой, вдали от шумных улиц и автотрасс, и примыкали к самому лесу. Дом Окунева должен был находиться по ориентировке Верочки на самой опушке.

Добираться туда было делом сложным. Своя машина требовала ремонта, на попутные рассчитывать не приходилось: едва ли кто из проживающих «бонз» сжалился и подбросил бы до места. Так что сначала доехал на рейсовом автобусе до конечной остановки, а там, как говорится, «ноги в руки» да напрямик. Главное, хороший стимул имелся, потому ни усталости, ни одышки не ощущал. Рвал, как стайер, увидевший блеск олимпийской медали, до того круто подмазывали мне пятки, будто скипидаром, злость и ревность.

Чуть сбился с курса, но, взяв поправку, вскоре обнаружил то, что искал. Загребистым оказался Окунев. Забором не только всю опушку в свои частные владения превратил, но и кусочек леса отхватил. По ту сторону забора поскрипывали сосны, жалостливо, словно в неволе; дрожали листочками по ветру тонкие осинки; виднелись кусты орешника.

«Джунгли», — констатировал я, выискивая, где бы половчее перемахнуть через высокий забор, и тут неожиданно, как раз со стороны леса, обнаружил лаз. Довольно-таки глубокая канава уходила под бетонную плиту. Сразу она не бросалась в глаза, так как заросла мелким кустарником, но, видимо, сама госпожа Фортуна, все еще благоволившая ко мне, привела к ней. Пролезть я мог свободно, лишь бы не столкнуться на той стороне нос к носу с какой-нибудь ретиво несущей службу собакой.

Перед последним броском попытался привести свои мысли в порядок. Представлял, что буду предпринимать, заклинал быть спокойным, но так и не достиг состояния полной уравновешенности. Отчаянно махнул рукой: будь что будет, — полез через обнаруженную лазейку.

Оказался я в зарослях кустарника. Стараясь производить меньше шума, выбрался из него и, лавируя среди плотно растущих деревьев, направился в ту сторону, где, по моему предположению, должен стоять особняк. Вечерело. По крайней мере, солнце, идущее к закату, уже не проливалось сквозь плотную завесу из листьев, и между стволов обозначился легкий сумрак.

Сначала мой обостренный слух уловил что-то вроде легкого хлопка за ближайшими рядами ровно подстриженного декоративного кустарника и следом раздался истошный женский вопль. Я в нерешительности остановился: то ли бежать на зов о помощи, иначе этот крик не воспринимал, то ли затаиться. И тут увидел, как в каких-то нескольких десятках метров от меня промелькнул и скрылся в чаще человек. Успел заметить, что это была женщина, причем в розовом одеянии.

Крик ужаса повторился, и я, уже не раздумывая, бросился на зов.

Картина предстала неожиданная и страшная. В беседке на широкой скамейке сидела дама с перекошенным от страха и забрызганным кровью лицом. Она прижимала к своей груди колени, отчего ее платье розового цвета высоко задралось, открывая взору такого же колера белье. Столь неестественная поза женщины объяснялась одним: внизу, возле ее ног, лежал неподвижно на спине мужчина с кровавым месивом вместо лица. На прежде белой рубашке — обилие темных пятен.

Особа же, находившаяся, скорее всего, в шоковом состоянии, была не кто иная, как моя супруга. В правой руке она сжимала пистолет с глушителем, по очертанию и вороненому отливу несомненно «ТТ». Эти два открытия заставили меня подойти поближе.

— Ви-ви-ви, — пискляво верещала она и тряслась.

На истошные вопли прибежал не только я, но и, видимо, те, кто находился в особняке: три женщины и один мужчина. Среди них два знакомых лица: Тамара и Катя. Несмотря на трагизм ситуации, я все же заметил, что обе одеты в такие же платья, как и моя супруга.

В этот момент Татьяна издала новый истошный вопль, дуло пистолета взметнулось вверх и угрожающе уставилось в мою сторону. Едва ли это было сделано осознанно, просто она находилась в другом психическом измерении. Я пригнулся, рванул вбок и, совершив зигзагообразный маневр, схватил ее за руку. Мне стоило больших усилий разжать пальцы Татьяны и отобрать у нее оружие. Судя по расширенным зрачкам и неадекватному поведению, она пребывала в глубокой прострации.

— Валерий Васильевич! — со всхлипом вскрикнула приблизившаяся Тамара и закрыла лицо ладонями.

Ну вот и выяснилось, кто лежал возле ног моей жены.

— Милицию надо вызвать, — хладнокровно посоветовала Катя-секретарша. На ее лице ни боли, ни сострадания, а что-то похожее на отвращение при виде безжизненного тела своего шефа.

— Сейчас сделаем, — отреагировал на ее слова мужчина, вынимая из бокового кармана пиджака сотовый телефон. Он и третья, незнакомая мне женщина выглядели в своих строгих одеяниях как-то буднично, и я, оправившийся от первого потрясения и начавший анализировать ситуацию, сделал вывод: они, скорее всего, прибыли на дачу без приглашения, по каким-то своим делам.

И тут я заметил: все стали с опаской смотреть в мою сторону. Едва ли причиной тому оружие, которое я вырвал из рук Татьяны. Их настороженные взгляды следовало воспринимать иначе. Для одних, знавших меня, я — муж-ревнивец, каким-то образом только что совершивший самосуд; для видевших меня впервые я — возможный убийца, ловко проделавший фокус с пистолетом. Но всех, видимо, успокаивало то, что я не проявлял по отношению к ним никакой агрессивности. Тамара даже соизволила спросить дрогнувшим заискивающим голосом:

— Что произошло, Сережа?

Ответ очевиден: убийство. Но смысл вопроса явно простирался глубже, ей требовалась полная картина происшедшего, у меня же не было ни фактов, ни предположений, чтобы начать рисовать ее.

— Все могут засвидетельствовать, что у нее не было при себе оружия, — и мужчина показал на Татьяну, по-прежнему находившуюся в полной невменяемости. — Когда они пошли прогуляться, она даже дамскую сумочку оставила.

Это был явный кивок в мою сторону, отдававший густым подозрением. Но я не бросился доказывать свое алиби, я тоже встал на защиту супруги.

— Она не могла выстрелить в человека, — я запнулся, ибо трудно было признавать. — Да и повода у нее никакого не имелось для совершения убийства.

— А как вы проникли сюда и зачем? — полюбопытствовала секретарша. Выдержка у нее была отменная. Такое впечатление, что жуткую кончину своего начальника она предвидела, и потому ее ничто не страшило и не удивляло.

— Следил за неверной женой, — зло отрезал я.

— Всего лишь, — она ядовито, с сомнением хмыкнула.

Чтобы поубавить у нее подозрительности, счел нужным дополнить:

— К беседке прибежал, как и вы, на крик.

— Боже, неужели Татьяна все-таки… — Тамара всплеснула руками, прижала их к груди.

— При одном условии: если ваш председатель дал ей пистолет, показал, как им пользоваться и умолял выстрелить ему в голову, — сердито отмел я подозрение, сам того не замечая, что с самого начала подсознательно встал на защиту супруги.

Ни вопросов, ни версий больше не возникало. Ждали, когда приедут из города люди из прокуратуры и милиции, будто они могли разом прояснить случившееся здесь. Но я уже интуитивно чувствовал, что дело выдастся запутанным, ибо ни капельки не верил в причастность Татьяны к совершенному убийству. Хотя и грела подспудно душу мыслишка о том, что моя супруга таким жестоким способом разрешила притязания своего шефа, но я сознавал: все это из области нереального, так как Татьяна никогда в жизни не держала оружия, не говоря уже о том, чтобы она запросто выстрелила в человека. Определенно, тут произошло что-то другое, но единственный свидетель пока в прострации, несмотря на все наши усилия разговорить его.

Они появились возле беседки вместе — и следователи из прокуратуры, и сыщики из милиции. Знакомых среди них я не обнаружил и сразу сник, уже представляя, как надолго затянется первичное дознание, ведь все мы для них подозреваемые. Так оно и получилось. У нас по отдельности выясняли о происшествии, уточняли детали. Затем сводили вместе, как бы в очной ставке, и еще раз перепроверяли.

Когда вопросами начали донимать Татьяну, она закатила глаза и провалилась в обморок. Я потребовал вызвать «скорую», а пока старался вернуть ее в действительность народными способами — похлопываньем по щекам и натиранием ушей. Веки дрогнули и открылись. Взгляд более осмысленный, нежели прежде. Она уставилась на меня. В глазах обозначилась и тут же исчезла искра радости. Губы искривились, то ли в горькой усмешке, то ли следовало ожидать новой истерики. Она всхлипнула и закрыла лицо руками.

Закрепив еще раз показания на месте и не обнаружив расхождений, следователь с запоминающейся длинной худой шеей и фамилией Маврик — так он представился — попросил пройти всех в особняк, как объяснил, для составления протоколов и уточнения еще раз некоторых деталей. Татьяну сопровождали две подружки по проходившей здесь оргии. Они ополоснули ей лицо водой, оттерли ноги от пятен крови. Цвет платьев бесил меня, как быка на корриде, и вызывал злорадные мысли: «Так вам и надо, стервам». К жене не испытывал ни жалости, ни сострадания, было лишь понимание того, что она крепко влипла. Но, как оказалось позже, приведший меня сюда порыв ревности сыграл со мной злую шутку, и я чуть было не стал сообщником убийцы. Слава Богу, выручил профессионализм уже более-менее сложившегося сыщика, что позволило аргументировать достаточно веско и тем самым разбивать возникающие подозрения.

Допрос был прерван, когда приехала «скорая», вызванная для моей супруги.

— Сильное нервное потрясение, — констатировал состояние Татьяны человек в белом халате. — Можно поместить на несколько дней в больницу.

Маврик недовольно поморщился и даже легонько помотал головой. Скорее, под влиянием этого протестующего жеста следователя врач поменял свое решение:

— Впрочем, ничего страшного, дайте любое успокоительное, можно даже алкоголь.

Последнее предписание было выполнено тотчас. Тамара принесла наполненный до краев фужер. Татьяна выпила водку, как воду в жаркий день, большими глотками. Ее расширенные глаза поочередно застывали на окружающих, на обстановке, она будто заново познавала мир. На щечках проступил румянец. Вдруг она начала кого-то выискивать. Уставилась на меня. Две слезинки скатились к подбородку. Послышался всхлип.

— Ему же больно, — пожаловалась она, не сводя с меня глаз.

— Кому? — машинально вырвалось у меня.

— Зачем ты это сделал? — с очередным всхлипом спросила она.

— Дайте ей еще водки, — услышал я голос следователя и следом увидел его перед собой.

— Отойдем в сторонку, — попросил он. — Мне нужно задать вам несколько вопросов.

Он был нетерпелив и, как только мы уединились, ошарашил меня:

— Выходит, жена видела вас в момент выстрела.

— С чего вы взяли? — опешил я.

— С ее слов.

— Она же в полуобморочном состоянии, не может адекватно воспринимать действительность. Для нее все сместилось во времени и сжалось до предела того страшного мига, а вы пользуетесь этим вопреки всем процессуальным нормам, — с гневом возразил я.

— Что вы знаете о следственных методах и процессуальных нормах? — с насмешкой произнес он в ответ и хмыкнул.

— Кое-что, — я засунул руку в карман и вынул удостоверение. Пока дознание шло по горячим следам и дело не доходило до протокольных тонкостей, я не козырял местом своей работы. Но вот вынужден сделать.

— Вон как, уголовный розыск! — он еще раз хмыкнул, но уже без сарказма. — Тогда, пожалуйста, еще раз, но только подробнее: что привело вас сюда и все о дальнейшем ходе событий.

Я рассказал, как он и требовал, без утайки, почти досконально описывая каждый свой шаг. Промолчал лишь об увиденной мною в просвете женщине в розовом, ибо почему-то посчитал, что усугублю этим положение: он примет мои слова за выдумку, за стремление отвести подозрение от Татьяны.

Его явно не устраивало в моем рассказе лишь одно: нахождение оружия на момент преступления, ибо оно было принято приехавшими оперативниками от меня, а я настаивал на том, что убийца сначала выстрелил в жертву, а затем вложил пистолет в руки моей жены. Конечно, на его месте и я сомневался бы в предположениях, выдвинутых другими. Тем более, это не мог никто подтвердить. Остальные свидетели в один голос заявляли, что оружие находилось у Татьяны и затем во избежание неприятностей перекочевало ко мне. Они говорили то, что видели.

Водка оказалась действенным лекарством: истерика у Татьяны прошла, и она стала вполне адекватно воспринимать реальность. Этим сразу воспользовался Маврик, несмотря на мой протест по поводу преждевременности допроса. Тогда я попытался добиться разрешения поприсутствовать, на что он заметил:

— При виде вас она может замкнуться.

И все же я настоял на своем. Татьяна не замечала меня, так как я находился у нее за спиной. Да мне и не так важно было видеть выражение ее лица, основное — слова.

— Расскажите, как все произошло, — начал Маврик мягким голосом, похожим на умоляющий.

— Я и Валерий Васильевич… — она запнулась.

— Продолжайте, пожалуйста, — следователь — сама любезность. В кого только не перевоплотишься, дабы вызнать истину.

— Мы присели в беседке, говорили о пустяках. Он начал преподносить мне комплименты. Было приятно слышать нежные слова. Он опустился передо мной на колени и стал целовать мои руки. Я видела его глаза… — Татьяна вновь запнулась и смахнула пальчиками слезы. — В них стояли восхищение и любовь. А потом вдруг взгляд превратился в удивленный и следом в нем появился ужас. Лицо исказилось до неузнаваемости, и тут рядом с моей головой прозвучал хлопок. Боже!

— Вы видели, кто стрелял?

Татьяна молчала, уткнувшись в ладони.

Маврик приблизился к ней и сделал, в его понимании, некий психологический жест: успокаивающе провел рукой по волосам Татьяны и повторил вопрос.

— Нет, не видела, — и она затрясла головой.

— Может быть, это был ваш муж?

Провокационный вопрос заставил меня сжать кулаки.

— Мой муж? — Татьяна подняла голову. — Боже, он здесь! Что он тут делает?

— Как пистолет оказался в ваших руках? — гнул свое Маврик.

— Пистолет? Не помню, — в голосе Татьяны появилась плаксивость. — Помню лишь его лицо, искаженное ужасом, хлопок, кровь и больше ничего не помню.

— Может быть, вы сами стреляли в него в состоянии аффекта?

— Я? За что?

В этом направлении для следователя обозначился явный тупик. Но какое-то решение ему надо принимать. Наверняка оно будет далеким от Соломонова. Маврик вновь отозвал меня в сторону.

— В общем, так: ваша супруга — основная подозреваемая, буду добиваться постановления о заключении ее под стражу.

— Не вижу серьезных оснований, — возразил я.

— Для вас — пока подписка о невыезде, — ошеломил он следом.

— Спасибо, — с иронией поблагодарил я. — Выходит, у вас две версии. По первой — стреляла моя жена, хотя мотивов не видно, а по второй — я, так понимаю, из-за ревности.

— А что, такое не могло произойти? Затем вы вложили в руки буквально ставшей невменяемой жене оружие и сделались свидетелем.

В фантазии ему не откажешь, воображение на уровне.

— А не резоннее было бы мне смотаться побыстрее и подальше, тем более, лес рядом, ищи-свищи. И этот фокус с оружием проделывать не надо было бы: застрелил и убежал.

— Резоннее, — согласился он. — Вот поэтому вам пока подписка о невыезде. А еще резоннее — надо было своевременно делать жене комплименты, тогда, возможно, подобного не приключилось бы.

Оказывается, и с юмором у него все в порядке.

— Но есть еще одна версия, — попытался продолжить я полемику. — Убийство мог совершить кто-то третий, сейчас здесь не присутствующий.

— Вполне возможно, — согласился он, чтобы следом внести уточнение: — Но маловероятно. Мотивы преступления наверняка кроются в отношениях собравшихся тут, а значит, убийца среди вас.

Я хотел было возразить и рассказать о женщине в розовом, но, увидев надменность на лице Маврика, вновь понял: он воспримет мое, теперь уже запоздалое, сообщение как выдумку. Пришлось оставить пока при себе, возможно, важный факт. Доказательной базы у Маврика почти никакой, и Татьяну наверняка отпустят. А впрочем, пусть почувствует разницу между страстным любовником и тюремной баландой. Во мне опять заговорила ревность.

Наступившая ночь, как изощренный в своем ремесле заплечных дел мастер, пытала каждой минутой. Донимаемый невеселыми мыслями, я то ходил по пустой квартире, то падал на кровать и в бессилии мял руками подушку, то надолго застывал у окна и смотрел на небо, словно хотел по расположению звезд определить дальнейшую судьбу. Состояние души можно было сравнить с кораблем в штормовую погоду: бросало то в одну, то в другую сторону. Временами становилось невыносимо тоскливо от сознания того, что могу навсегда потерять Татьяну. За неимением настоящего убийцы ее могут сломать и превратить в преступницу. В эти мгновения полнился решимостью прямо утром отправиться по кабинетам высокого начальства в поисках справедливости. Но следом лезло ревнивое, в голове не укладывалось, что она могла изменить мне с неказистым на вид человечишкой лишь из-за его более высокого материального положения, и тогда я опускался до злорадства: «Так тебе и надо, шлюха». Но спустя немного появлялись робкие, оправдывающие ее поведение мысли. Чего там, ослабил я внимание к супруге, и верно заметил Маврик: комплиментами не баловал ее, они были редки, как дождь в пустыне, и там, где раньше наши отношения скрепляла любовь, теперь правила бал привычка — эта ржа семейной жизни. Забыл, когда в последний раз преподносил жене цветы.

Приходила и крепла надежда, что не все так черно, как рисовало воображение, и я вновь готовился встать на защиту супруги. Но следом сознание отравляли противоположные чувства, равновесие нарушалось, и так до самого утра.

К начальству я не пошел, оно само пожелало видеть меня. Заходя в кабинет полковника, я уже догадывался, о чем пойдет разговор.

— Ну что, отличился вчера? — сурово встретил меня начальник районного отдела милиции, показывая рукой на стул.

— Поступил как всякий нормальный мужчина.

— Ты что, на самом деле стрелял в него?

— Да я не о том, — в присутствии высокого чина позволил себе досадливо махнуть рукой. — Я о другом.

И пусть не хотелось, но пришлось все с подробностями выложить «отцу родному», иначе не понял бы.

Полковник после моего невеселого рассказа сочувственно покивал и сделал резюме:

— Мой батя, трезвенник и однолюб, говаривал так: «Баба — что лошадь: ослабь вожжи — завезет в чащу». Выходит, ослабил ты вожжи.

— Выходит, так, — согласился я.

— И что намерен дальше делать?

— Попробую убийцу настоящего отыскать, — выдал я желаемое.

— Ты, Шустов, — посуровел полковник голосом, — в это дело не лезь. Навредишь только себе и супруге. Своими занимайся.

— А что, можно своими заниматься? — не поверил я.

— А чего нельзя-то. Обвинение тебе не предъявлено, ты вроде как свидетель с подпиской о невыезде.

— Разрешите идти? — я поднялся со стула.

— Иди. Хотя погоди, — остановил он меня, уже было подходившего к двери. — Совет дам. С женой одним махом все не руби, не по-божески это — оставлять человека в беде, прояви великодушие. Сходи на свиданку, я устрою.

— Хорошо, — послушно согласился я, как будто это был не совет, а приказ, не подлежащий обсуждению.

Полковник обещание сдержал, и я получил доступ в следственный изолятор в тот же день.

Нас оставили одних, предупредив о продолжительности свидания. Татьяна сидела напротив меня с опущенной головой, осунувшаяся, подурневшая, потерявшая большую часть своей привлекательности. И наша встреча сейчас походила не на свидание двух некогда любящих сердец, а скорее напоминала пытку, где было неясно, кто жертва, а кто палач.

Я принес с собой одежду и еду. Выложил все перед ней.

— Вот, — прозвучало в камере первое слово.

— Спасибо, — тихо поблагодарила она и всхлипнула. Слезы закапали на стол, и она стирала их с поверхности ладонью.

Жалость достигла моего сердца, но не вызвала никаких внешних проявлений: я так и не коснулся ее руки, не погладил по голове, не произнес слов успокоения. Но все равно необходимо что-то говорить, выяснять, а то становится слишком гнетуще.

— Ты и на самом деле не видела, кто стрелял? — спросил я.

Всхлипы прекратились, Татьяна подняла на меня глаза, полные слез, и помотала головой.

— Но выстрел слышала близко?

— Да, у меня даже ухо заложило, — сообщила она подробность кротким голосом, так и призывающим к прощению.

— В розовых платьях вы были втроем?

— Да, Тамара, Света и я.

— А кто те двое, мужчина и женщина?

— Они приехали чуть позже и без приглашения, просто хотели поздравить его.

— И чем-то нарушили ваше торжество и ритуал посвящения тебя в фаворитки.

— Прости меня, — Татьяна опустила голову. — Я плохо себя вела. Я недостойна тебя.

О, эти фразы вместо великодушия вызвали во мне прилив негодования, и я еле сдерживал себя, чтобы не накричать.

— Я сюда пришел не для того, чтобы выяснять, кто из нас выглядит достойнее. Если бы не обстоятельства, ты и сейчас порхала бы бабочкой, коллекционируя комплименты, которые, в общем-то, нужны лишь для того, чтобы овладеть твоим телом.

— Между нами почти ничего не было! — заклинающе воскликнула она.

— О, как вы нравственно устойчивы, мадам! — с ехидством произнес я. — Если бы не выстрел, то прелюбодеяние совершилось бы. Что ж, воздадим хвалу убийце, предотвратившему один тяжкий грех другим, более тяжким.

На мой издевательский тон Татьяна покорно и умоляюще проговорила:

— Ты можешь ненавидеть меня и будешь прав, но прошу, посоветуй, что мне делать?

Она с мольбой смотрела на меня, как на последнюю надежду, но это не поубавило гнева в моем сердце.

— А мне что делать? — с горечью выпалил я. — Идти к ветеринару пилить рога, что ты наставила?

— Да, тебе сейчас труднее, нежели мне, — не возражала она дрогнувшим голосом и неуверенно продолжила: — А чтобы стало чуточку полегче, давай сделаем навстречу друг другу хотя бы по шагу. У меня нет никого, кроме тебя, и осознаешь это только в беде.

— Не представляю, как будет выглядеть шаг с твоей стороны, — с сарказмом продолжил я, — но интересно знать, что ты хочешь в первую очередь от меня?

— Прощения не жду, — с грустью проговорила она. — Но хотя бы избавь меня от клейма убийцы, найди, кто это сделал на самом деле.

— Но не ты ли сомневалась в моих способностях и всегда подчеркивала перед подругами, что из меня сыщик — как из твоей бабушки балерина.

— Прости, но я говорила шутя.

— Ну что ж, шутя говорила, шутя любила, шутя жила, вот и дошутилась.

— Позаботься хотя бы о сыне и не говори ему пока, где я нахожусь.

— Лгать не буду, — отрезал я. — А сына не брошу. Не в пример некоторым, на ужимки и комплименты противоположного пола не покупаюсь.

— Всегда знала: ты у меня самый верный.

— Я же сказал: не покупаюсь.

— Ну вот и поговорили. Прощай! — в ее глазах безысходная тоска, когда человеку все равно, какой грядет конец, лишь бы он скорее наступил. Именно увиденное во взгляде супруги пробило, словно острой стрелой, каменное равнодушие, достигло души и вызвало сочувствие.

— Ты, в общем, держись. Постараюсь, что в моих силах, — заговорил я нескладно и провел рукой по ее волосам.

Этот жест жалости словно пробудил Татьяну: она с каким-то отчаянием схватила мою руку, зацеловала ее, приникла щекой. Без сострадания уже нельзя было смотреть. Без настоящего сострадания.

Я сидел за кухонным столом. Передо мной пустая бутылка из-под вина, пустой фужер, но алкоголь не давал толики того расслабления, которого хотелось бы. В голове все те же невеселые мысли, все те же метания из стороны в сторону. В который раз силой воображения пытался воссоздать возможную картину преступления, но стоило лишь представить находившегося у ног моей жены мужчину, ласкающего ее, как все на этом обрывалось, в душу проникало мучительное чувство ревности. Какую же надобно иметь силу воли, чтобы сделаться беспристрастным, как бы смотрящим на происшедшее с позиции стороннего наблюдателя. Я промучился до самого утра. Не спал, а впадал в забытье на десяток-другой минут, ворочался, словно подо мной была не мягкая постель, а топчан с торчащими в нем гвоздями. Но именно бессонная ночь не только притупила остроту эмоций и сделала меня безразличнее, но и дала моему уставшему мозгу возможность поразмышлять над сутью преступления, безо всяких там всплесков гнева, мешающих поиску истины.

Я был твердо уверен в том, что Татьяна не стреляла в Окунева, хотя для меня было бы приятнее, если бы подобное произошло. Также принимал на веру и то, что моя супруга не видела убийцу. Но его наверняка заметил Окунев в самый последний миг своей жизни. Татьяна довольно-таки четко описала выражение его лица перед смертью. Сначала оно светилось любовью, а затем — удивление и ужас. Ну, любовь ясно для кого предназначалась. А вот удивление и ужас — несомненно реакция на другого человека. Удивление и ужас — в этом скрыто что-то занимательное. Итак, Окунев увидел за спиной Татьяны человека, и у него на лице появилось удивление. Если бы там находился чужой, то изумление едва ли проявилось бы, скорее всего, беспокойство или страх. Удивление — это реакция на неожиданное появление кого-то из хорошо знакомых людей, которого, возможно, ну никак нельзя было ожидать в эти минуты возле беседки. Итак, Окунев вскинул глаза и удивился вдруг появившемуся за спиной моей жены человеку. А следом — ужас. Тут все понятно. Не приветливость же должно излучать лицо при виде направленного на него пистолета.

Все остальное произошло в считанные секунды. Выстрел. Шоковое состояние Татьяны, во время которого убийца вложил в ее руки оружие, а сам исчез. Едва ли манипуляция с пистолетом была предусмотрена преступником заранее, скорее, он тут действовал по обстановке. Почему бы не воспользоваться ею, благоприятствующей ему, и не отвести от себя возможные подозрения. Значит, человек, убивший Окунева, хладнокровен.

Итак, в результате работы моего отравленного недосыпанием, измученного злостью и ревностью мозга обозначились неясные контуры убийцы: он — хороший знакомый Окунева и являет собой тип уравновешенного в любой ситуации человека.

Ко всему проанализированному мне хотелось добавить и третий признак: убийцей могла быть женщина, так как не давала покоя спешащая в сторону зарослей после услышанного хлопка дама в розовом. Не привиделась же она мне.

В таком одеянии пребывали на даче еще двое: Тамара и Катя. Что же, не исключался и такой вариант: кто-то из них нажал на спусковой крючок, а затем как ни в чем не бывало появился возле беседки созерцать содеянное. Причин, толкнувших кого-нибудь из них на подобный шаг, множество, и в первую очередь — та же ревность, нежелание уступать роль фаворитки новой любовнице, не исключалась также неразделенная любовь и просто масса накопившихся обид, переваливших за критическую норму. Меня смущало лишь одно: дама в розовом уходила в сторону от места преступления, а значит, появиться одновременно со мной возле беседки не могла. Впрочем, не исключалось, что я сам, ошеломленный увиденным, потерял чувство времени и уж никак не мог углядеть, кто, когда и откуда подходил к месту происшествия, а заметил всех сразу. Так что Тамару и Катю предстояло осторожно прощупать на причастность к уничтожению своего шефа. А вот как сделать это — еще предстояло поразмышлять.

После долгих колебаний подошел к телефону и позвонил Верочке в надежде разжиться хоть какой-то информацией. Представился. И тут же получил соболезнование по поводу случившегося.

— Вы не отчаивайтесь, ваша жена не стоит вас, — возбужденно говорила она. — Помните, я вас предупреждала.

— Все дело в том, что Татьяна не могла убить Окунева, — поделился я предположением.

— Все равно она предала вас, — стояла на своем Верочка.

Мысленно я был согласен с ней, но все это трудно выразить на словах, чувствуешь себя в очередной раз униженным, но все же пришлось, дабы не помешать дальнейшему ходу беседы.

— Вы еще найдете достойную женщину, — пророчествовала Верочка.

— Как раз о них и хотел поговорить, — перебил я. — В предыдущий раз вы мне рассказали, что Окунев дарил своим любовницам розовые платья от Юдашкина. И скольких он облагоденствовал?

— Мне трудно сказать, он же делал подарок каждой в отдельности. Это уже потом узнавали, на очередной устраиваемой вечеринке, когда он просил прийти ту или иную избранницу или даже нескольких в подаренном наряде. Это его забавляло.

— А сами избранницы знали, что это означало?

— Конечно, но делали хорошую мину, угодную хозяину.

— Так уж ни одной стычки между соперницами и не произошло?

— Не припоминаю. Всем было весело.

— Простите за пошлый вопрос: а вы сами входили в круг личных интересов Окунева?

— А вы видели меня в розовом платье от Юдашкина?

— Простите еще раз, — я испугался, что обидел Верочку не совсем тактичным вопросом и в результате этого в наших отношениях может исчезнуть открытость. Пришлось полебезить: — Мы несколько ушли в сторону, я просто хотел выяснить: все-таки скольким дамам он преподнес в подарок розовое платье?

— Я не ведаю, скольких любовниц имел Окунев на стороне, а вот на работе можем посчитать. Сначала он осчастливил Тамару, сделав ее своим заместителем, потом принял на работу новую секретаршу, совсем молоденькую девушку Катю. Через месяц-другой у нее появилось такое же, как и у Тамары, платье. Затем настала очередь вашей жены, — и Верочка подытожила: — Итого за три года, что я проработала в комитете, три любовницы.

— А почему вы ушли от Окунева?

— Вы опять лезете в личное, — произнесла Верочка грубовато-обидчивым, но явно наигранным тоном. — Ну уж так и быть, удовлетворю ваше любопытство. Все очень просто: мы не сработались. Я хотела заниматься делом, а не ублажать начальство. Это его не устраивало, начались придирки по любому поводу. Можете спросить у девочек, он не стеснялся в выражениях даже при них.

Я еще раз попросил извинения за неприятные для нее вопросы.

— Ничего страшного, только позвольте и мне поинтересоваться… — и она затихла.

— Не возражаю, пожалуйста.

— Вы, конечно, не из праздного любопытства звоните мне. Только честно.

— Нет, — признался я.

— Тогда будьте откровенны, как и я с вами.

— Попробую, — согласился я и поведал: — По-моему, правда, не смею утверждать, но на даче Окунева находилась, причем инкогнито, четвертая дама в розовом платье. Она, возможно, и стреляла в Окунева.

— Вы предполагаете или видели ее?

— Видел, но мельком и со спины.

— Но это могли быть или Тамара, или Катя.

— Видите ли, мне кажется, женщина уходила в сторону имеющейся в заборе лазейки. Конечно, я не могу утверждать, что она направлялась именно туда. Возможно, сделав круг, она объявилась возле беседки, где убили Окунева.

— Не нужно подробностей, я в курсе, — остановила меня Верочка. — Девчонки все рассказали, — и следом догадливо спросила: — Так понимаю, вы занялись поисками убийцы, возможно, мифического, чтобы выручить свою жену?

— Пытаюсь заняться, — поправил я.

— Но если все-таки убийство совершила ваша супруга, защищая свои достоинство и честь… — в голосе Верочки слышалась ирония.

— К сожалению, подобное исключается, — и я пояснил почему: — Она не умеет обращаться с оружием, и в легком платье, в котором она была в гостях, весьма затруднительно спрятать на теле пистолет с глушителем, ко всему, его надо еще приобрести.

— В наше время это не проблема, — вставила Верочка замечание.

Мы поговорили еще несколько минут. Она неожиданно пригласила меня в гости. Я пообещал при удобном случае заглянуть.

Тамару я ждал долго, сидя на лавочке во дворе. Истекли все мыслимые и немыслимые сроки ее возвращения с работы. Уже позвали домой своих чад заботливые мамаши, разбрелись по квартирам пенсионеры, уступив место весело гогочущей молодежи. На небе блекло засияли первые звезды, а она все не появлялась. Я уже собирался прекратить бесцельную трату времени, как услышал шум подъезжающей машины. Автомобиль черного цвета остановился напротив ее подъезда. Я в ожидании. Открылась дверца и появилась женщина. Лица не различить, да и силуэт расплывчат в сумраке. Но вот женщина обратилась к шоферу, и я признал по голосу Тамару. Машина уехала, а мне пришлось догонять ее, поднимающуюся по ступенькам к своей квартире. На предупреждающее прикашливание она резко обернулась, но в тусклом свете электрической лампочки сразу признала:

— Сережа! Что вы тут делаете?

— Простите за столь поздний визит, но есть необходимость с вами срочно поговорить.

Она пригласила к себе. В квартире никаких изменений, лишь на окнах новые гардины.

От чая я отказался, так же как и от рюмки водки. Мы уселись на диван по сторонам его, благо он большой, удобный, на высоких изогнутых ножках.

— Вот приходится задерживаться, принимаю дела, — пожаловалась Тамара. — Так не хочется идти на место покойного Валерия Васильевича. Какие-то нехорошие предчувствия.

— Ну, вам-то, думаю, ничего не угрожает, — выдал я нечто успокоительное.

— Как сказать.

— По-моему, Окунев погиб из-за неувязок в личной жизни, запутался с женщинами. А как еще в старину говорили: от Адамова ребра не жди добра.

— Вы слишком превратного мнения о женщинах, — с обидой заметила Тамара.

— А какое же в моем положении должно быть о них мнение?

— Мы, дорогой Сережа, не товар и не вещь, которой поиграл и забыл. Рыба ищет где глубже, а женщина — где лучше, — высказалась она, покраснев, и тут же предложила: — Давайте оставим наш спор, вы же пришли не за этим?

— Нет, — согласился я. — Пришел к вам с вопросами, серьезными и болезненными.

— Пожалуйста.

— Возможно, моя откровенность покажется резкой, — предупредил я.

— Меня это не страшит.

— Я в курсе того, какой смысл несли подаренные вам Окуневым платья, но дело не в этом, вы все искали, где лучше…

— По сути, если можно, — оборвала она меня.

— Вы знаете всех женщин, которым был преподнесен столь символический подарок?

— Вы меня, Сережа, переоцениваете. Я же не следила за ним и потому не ведаю, кому он мог еще сделать подобные презенты.

— Я имею в виду, на вашей работе.

— На работе? — она жеманно пожала плечами. — Вы сами видели, кого он удостоил знаков внимания.

— А Верочка?

— Об этом спросите лучше у нее, — она состроила мину сожаления. — Могу сказать лишь: в таком наряде я ее ни разу не видела.

— А откуда Окунев брал деньги на дорогие подарки, на оргии, на сманивание чужих жен?

— Вы ревнивец, Сережа, — Тамара хохотнула. — Изводите сами себя и другим кровь портите. Ко всему, наивны, как мальчишка. Валерий Васильевич, кажется, занимал высокий пост. Слушайте, а почему вы всем этим интересуетесь?

— Потому, возможно, что одна из обиженных сотрудниц мстила Окуневу. Я видел женщину в розовом платье, уходившую от места преступления. Если исключить мою супругу, — это слова дались мне с трудом, так и хотелось сказать «бывшую», — то на территории дачи еще две дамы пребывали в таком же одеянии: вы и Катя.

— Уж не хотите ли вы сказать… — загорячилась Тамара и осеклась.

— Пока лишь констатирую факты, — спокойно уточнил я. — Выводы потом.

Однако Тамару это не устроило, она бросилась добывать себе алиби:

— После того, как Валерий Васильевич отправился с вашей женой на прогулку, мы все время держались вместе. Мы были вместе до того самого момента, когда услышали истошный крик вашей супруги.

— И какой же надлежит сделать вывод? — спросил я.

— Не знаю, вам виднее, — она нервно развела руками.

— Он очевиден: если вы держались вместе, то стреляло в Окунева проникшее на дачу и не замеченное вами третье лицо, одетое, как и все приглашенные, в розовое платье. Потому-то и интересуюсь у вас: не преподносил ли еще кому-то ваш покойный шеф своей презент со значением?

— Я уже говорила, — она бурно жестикулировала. — Я не следила за ним, не знаю.

— Ну что вы так разволновались, Тамара, как будто сами стреляли в Окунева, — полезло из меня желание как можно крепче досадить этой женщине, как считал, виновнице всех моих бед.

— Не шутите, ради Бога, — отмахнулась она.

— Какие шутки, Тамарочка. Насколько я понимаю с ваших слов, вы сейчас принимаете дела, то есть вступаете в должность председателя по экологии, не так ли?

— Да, — подтвердила она, по-видимому, не замечая язвительности с моей стороны.

— Через вас скоро пойдут денежные потоки, и видимые, и тайные, в конвертиках. Под шуршание денежных знаков почувствуете себя на вершине блаженства и славы. Ради этого стоило не только жить, но и отобрать жизнь у другого, закрывающего путь к вершине.

Лицо Тамары стало пунцовым.

— Вы на что намекаете? — она поднялась и гневно сжала маленькие кулачки.

Пришлось встать и мне, вовсе не из-за угрозы быть битым дамой, а из понимания того, что больше никакой информацией мне здесь не разжиться.

— Вы успокойтесь, это не вывод и не констатация факта, это маленькое предположение, — оставил я за собой последнее слово. Пусть побесится.

Выйдя из подъезда, поднял голову и поглядел на освещенные окна Тамариной квартиры. Постоял в раздумье. Определенно она что-то не договаривала, скрывала. Психолог из меня никудышный, но и так было видно, как она нервничала. Ну, а уж мой беспочвенный намек поднял ее на дыбы, хотя могла бы при уравновешенном состоянии превратить все в шутку. О чем же она умалчивала? Что-то важное или малосущественное, имеющее отношение к чему-то сугубо личному? Заглянуть бы в ее думы. А еще лучше послушать разговоры с подружками по работе, вернее, подслушать.

Пришедшая мысль была из разряда заманчивых, но трудноосуществимых, и потому я кисло усмехнулся. «Не смейся, еще вернешься к ней, — пророчествовал сидевший внутри меня невидимый оппонент. — Сейчас Катя ничего новенького тебе не скажет, и упрешься ты в стену. Что тогда? Или придется махнуть на все рукой, или примешься воплощать эту трудноосуществимую идею. Может быть, тогда и приоткроется дверь, ведущая к познанию истины».

Спорить с самим собой не стал. Все еще надеялся, что секретарша Окунева выдаст мне что-то заслуживающее внимания. Рискнул даже отправиться к ней в столь поздний час, благо адрес имелся. Его обнаружил в записной книжке супруги рядом с номером телефона. Риск оправдался наполовину. Поднятая с постели молодая особа разговаривать со мной пожелала и даже была временами чересчур словоохотливой, но поведать чего-то стоящего не смогла.

Ночью не помогало даже снотворное. Ворочался с боку на бок, нервничал, обливался потом. Вконец измученный, принимал душ и опять ложился. Но стоило лишь закрыть глаза, появлялась Татьяна, кроткая, молчаливая, с печальным взглядом, Я сердито сопел, но уже не проклинал предавшую меня. Она уже виделась жертвой, а значит, моя душа потихоньку избавлялась от гнева и наполнялась терпением и великодушием.

Меня вновь срочно затребовало начальство. Поднимаясь на этаж выше, я был на все сто процентов уверен: вызывали опять в связи с происшествием на даче, ибо таким повышенным вниманием руководства прежде не пользовался.

Полковник сурово взглянул на меня и, даже не предложив присесть, начал:

— Это ты что же, Шустов, самодеятельностью занимаешься?

Я удивленно уставился на начальника райотдела милиции.

— Не строй глазки. Кто тебя уполномочил проводить собственное расследование?

Тут только дошло, что конкретно ставилось мне в вину. Видимо, кто-то из девочек, имея связи, пожаловался. Наверняка Тамара, уж очень я распалил ее в конце нашего разговора.

— Никто, — промямлил я, как проштрафившийся школьник.

— А чего же дознание проводишь, у тебя что, своих дел мало?

— Так она все-таки жена мне, — оправдывался я. — Должен же я помочь ей избавиться от надуманного обвинения.

— Ну да, от надуманного, — полковник бросил на стол ручку, которой собирался что-то писать или подписывать. — Пистолетик-то у кого находился? И, заметь, отпечатки пальцев на нем только твои и твоей супруги.

— Уверен, не она стреляла, — и я, как в молитвенном экстазе, приложил руки к груди.

— Тогда, может, скажешь кто? — усмешка полковника отдавала ядом.

В который раз возникало желание рассказать про неизвестную женщину в розовом и в который раз оно моментально исчезало. Нутром чувствовал: не поверит, подумает, что выгораживаю жену и себя.

— Так вот, Шустов, — полковник прихлопнул ладонью по столу, — предупреждаю тебя в последний раз: не мешай расследованию, займись своим делом.

Сказать, что указание начальства я принял как руководство к действию, было бы преувеличением. Своими делами я, конечно, занимался, насколько был способен при своем раздвоенном состоянии, но авантюрная мыслишка, однажды пришедшая в мою голову, все сильней отравляла сознание. А после кратковременного свидания, что мне устроили по звонку свыше, она уже приобрела роль главенствующей.

Татьяна выглядела поспокойней, чем в предыдущий раз, глаза смотрели с надеждой. Но ничего радостного сообщить ей не мог. Наш разговор крутился в основном вокруг сына. Мы оба словно боялись коснуться щепетильной темы, дабы не нарушать только что сложившееся в наших отношениях хрупкое равновесие.

В комнату свиданий заглянули и напомнили о времени. Пора прощаться. В ее глазах — отчаяние. Оно росло, и казалось, сейчас раздастся крик сродни предсмертному. Я поспешил предотвратить этот взрыв переживаний: взял ее руки в свои, прижал к груди, приложился к ним губами.

— Верь мне, я его найду.

Произнесенные полушепотом слова были клятвой, рожденной порывом, но уж никак не рассудком.

Твердых версий у меня не имелось, так, домыслы, причем без единой улики, за которую в безысходности можно было бы ухватиться. Но все же одно предположение казалось перспективным, и я не раз в мыслях возвращался к нему. Наверняка кто-то жаждал смерти Окунева, стремясь таким образом извлечь что-то прибыльное для себя, но я никого из людей того круга не знал, хотя одно лицо, знакомое мне, явно поимело выгоду от кровавого события. И та ядовитая шутка, которой уколол Тамару во время нашего последнего разговора, приобрела для меня совершенно иной смысл. Именно новоиспеченная подруга жены имела больше повода для радости, нежели для печали после убийства своего шефа. Конечно, нельзя уверять, что она лично наняла киллера, дабы занять денежный пост, скорее, тут могли соприкоснуться интересы дамы с интересами каких-то криминальных структур и те расчистили путь к власти нужному человеку.

Но все это пока фантазии, без них сыщику трудновато, особенно когда нет зацепок, но ведь не исключено, что так и происходило в действительности. А так как теоретически такой вопрос не решить, криминалистика — не математика, хоть сутками кумекай, а формулу преступления не выведешь, то посчитал нужным ответить на этот вопрос практически.

Правда, сразу обозначились две сложности осуществления задуманного. С одной я справился довольно-таки быстро. Сходил на работу и забрал из сейфа все вещественные доказательства: разного рода отмычки, к которым прибегали для открывания дверей застигнутые на месте преступления воры-домушники. Как пользоваться этими приспособлениями, я знал в совершенстве, ибо квартирные кражи тоже находились в сфере моей деятельности, и уже давно перестал удивляться тому, как быстро поддавались, казалось, самые надежные замки.

Для разрешения второй сложности мне пришлось обратиться к бывшему однокласснику. Он был знаменит тем, что находился на заметке у федеральной службы безопасности за изготовление и сбыт миниатюрных подслушивающих устройств. Однако угроза суда и последующего тюремного заключения не поубавила у него страсти к изобретениям, просто он стал осмотрительнее. В юности мы крепко дружили, и мои увесистые кулаки не раз поднимались на защиту нескладного очкарика. И если во мне ему наверняка нравилась сила, то я, естественно, восхищался его умом. Рожденные им идеи крайне недолго пребывали невоплощенными и, как правило, удачно материализовывались. Оставалось лишь таращить глаза и открывать удивленно рот.

Миша, как я и предполагал, сидел дома. Затворничество было особенностью его жизни. Он не тратил время ни на женщин, ни на веселое времяпрепровождение, ни на пустое общение. Он спешил изобретать, хотя за славой не гнался, да и даже не ставил себя выше окружающих.

При моем появлении, а дверь открывала Мишина мама, он со вздохом отложил толстый справочник, снял очки и, близоруко щурясь, подал руку для приветствия. Как всякий великий человек, в своей рассеянности он не предложил мне присесть, и мы начали разговор стоя.

— Давно тебя не видел, что-нибудь из бытовой техники сломалось? — попытался Миша угадать причину моего неожиданного визита.

— Да, из бытовой, — утвердительно кивнул я. — Весь мой быт сломался.

Он непонимающе уставился на меня.

— И только ты можешь помочь, — заключил я.

Интрига усиливалась, и Мише пришлось надеть очки, чтобы лучше рассмотреть, не шутят ли с ним.

— В общем, мне необходимо маленькое подслушивающее устройство, — обозначил я просьбу.

— Но ты же в курсе моего положения, — проговорил Миша с некоторым испугом и даже огляделся по сторонам, словно за нами могли следить.

— Называй любую сумму в пределах разумного, — пытался я вынудить его дать согласие.

— Какая сумма? О чем ты ведешь речь? — растерялся он.

— Значит, договорились.

— Но ведь… — за линзами очков глаза сделались умоляющими.

— Никто об этом не будет знать. А если, не приведи Господь, попадусь, то ни под какой пыткой тебя не выдам, — клятвенно заверил я.

Он нервно покусывал нижнюю губу, все еще находясь в сомнениях и нерешительности.

— Ну, Миша, моя судьба в твоих руках, — подталкивал я его к нужному себе выбору.

— Хорошо, хорошо, — как-то судорожно замахал он руками и осведомился: — Ты будешь прослушивать телефонные разговоры?

— Скорее всего, да, — ответил я после некоторого раздумья и еще вслух поразмышлял: — Дама живет одна. Сама с собой разговаривать не будет. Значит, все сокровенное доверит телефону.

— Какой у нее аппарат? — поинтересовался Миша.

— Обыкновенный, стоит в прихожей на столике.

— Минуточку, — Миша довольно-таки надолго исчез из своей комнаты.

Вернулся он с небольшим продолговатым предметом, на котором было несколько малюсеньких кнопочек, и протянул мне.

— А вот это, — Миша разжал кулак, на ладони лежал диск размером меньше булавочной головки, — поместишь либо в телефонную трубку, — и он объяснил, куда именно, — либо приклеишь в незаметном месте, но поблизости с телефонным аппаратом.

Затем он показал, на какие кнопочки нажимать, чтобы подслушать разговор, и предупредил:

— Зона устойчивого приема около двухсот метров.

— Буду сидеть во дворе и как бы разговаривать по сотовому, — и я приложил продолговатый предмет к уху.

Откладывать осуществление задуманного было не в моих интересах. Поэтому я сразу определился со временем: с десяти до одиннадцати дня — период, по моему мнению, наиболее благоприятный для вторжения в квартиру. Кому надлежало быть на работе — работали, школьники и студенты учились, пенсионеры с замиранием сердца смотрели телесериалы.

Предупредив на работе, что якобы ухожу на встречу с осведомителем, с чувством тревоги отправился претворять в реальность рискованное и авантюрное.

Перед дверью Тамариной квартиры остановился, успокоился, послушал, чем жили соседи. Везде тишина. Надавил кнопку звонка. Береженого Бог бережет. На случай, если она по какой-то причине окажется дома, принесу ей извинения за предыдущий бестактный разговор. И даме приятно, и не вызовет никаких подозрений с ее стороны. Выждав немного, еще раз утопил кнопку звонка. Результат оказался прежним.

Можно приступать к самому главному и кропотливому. Вынул из сумочки отмычки. Я уже приблизительно знал, какой конструкции замки на дверях. Ничего не поделаешь, профессиональная привычка. Приходишь в гости к друзьям или знакомым и первым делом заученно смотришь на запоры: надежны ли и за сколько времени их сможет открыть опытный вор-домушник.

Я перепробовал с десяток затейливых отмычек, пока не получил положительный результат: открылся верхний замок. Оставался еще нижний, не менее сложный. Выступивший на лбу пот начал попадать в глаза и щипать их. Напряжение неимоверное. Так и казалось, что из-за соседних дверей таращились через глазки и уже вызывали милицию, и вот-вот раздастся за спиной грозный окрик. Но все это, слава Богу, пока только воображение, а наяву благодаря упорству поддался и второй замок. Можно перевести дух и вытереть пот.

Еще раз прослушав тишину в подъезде, я прошмыгнул за дверь и закрылся изнутри на оба замка. Лишняя предосторожность не повредит. Включил свет в прихожей и оглядел квартиру. Идеальный порядок, который может создать только женщина. Но мне не до восхищения и любования. Нужно по-быстрому поставить «жучок» и так же незаметно, как и вошел, удалиться.

Телефонный аппарат находился на прежнем месте. Рядом с ним на столике лежали записная книжка и ручка. Тут же я разложил все необходимое для установки подслушивающего устройства. И только было взялся за телефонную трубку с намерением осуществить задуманное, как услышал характерный звук вставляемого в замочную скважину ключа. Все настолько оказалось неожиданным, что я окаменело застыл. Ключ повернулся, и я заметался в поисках выхода. Все это напоминало ситуацию с любовником по возвращении неожиданно мужа из командировки. И я бросился к шифоньеру, успев выключить свет в прихожей и прихватить с собой все принесенное. Однако сразу дверцу не открыл, и у меня оставался единственный вариант: юркнуть под диван, благо расстояние от пола позволяло. Забился к самой стене.

Боже, как трудно восстановить дыхание и унять растревоженное сердце. Так и кажется, стук его слышен далеко. Однако Тамара следов моего проникновения в квартиру не заметила. А то, что это была она, сомнений не вызывало, хотя я видел из своего укрытия лишь ноги да подол юбки. Судя по всему, она была сильно взволнована. То ходила бесцельно, то опускалась на диван и начинала нервно пристукивать по нему ладонями. Несомненно что-то произошло, причем из ряда вон выходящее, иначе зачем ей покидать работу. Наверное, ожидалась встреча, вот только деловая или с любовником? А если она заболела и будет несколько дней безвылазно находиться в квартире? Что делать тогда мне? Сохнуть от голода, мучиться от жажды и покрываться пылью? Перспектива кошмарная. Уж лучше отсидеть положенное по уголовному кодексу за проникновение в чужое жилище. Вот уж крепенько вляпался в погоне за истиной и справедливостью!

Зазвонил телефон. Тамара резко поднялась и направилась в прихожую. А я, задерживая дыхание, приготовился слушать разговор, глубоко досадуя, что не успел поставить «жучка», и теперь предстояло только по фразам Тамары догадываться, о чем пойдет речь.

— Да-да, пришла, — с явным недовольством выговорила она кому-то.

Затем настала длительная пауза. Тамара, видимо, внимательно слушала.

— Мы на такую сумму не договаривались, — отрезала наконец.

Вновь пауза, но короткая, и Тамара уже с возмущением произнесла:

— И вообще, что это за шантаж!

Мне казалось, она сейчас бросит трубку, но Тамара продолжила, заставив меня насторожиться:

— Кстати, мне незачем очки втирать, я догадываюсь, что на самом деле произошло на даче Окунева, — она шумно перевела дыхание и отрезала: — Получишь столько, сколько дам. Соглашайся и на работе больше меня не донимай телефонными звонками!

Только теперь Тамара бросила трубку и заметалась по комнате.

— Ишь как всем больших денег хочется! — выговорила она неизвестному оппоненту. — Перебьешься! На крючке у меня, на крючке! Чуть чего — и сдам. Не докажешь, что мы о чем-то договаривались. Вранье! Зависть!

Тамара прерывисто вздохнула и убежала на кухню. Я слышал, как хлопала дверца холодильника, как булькала, выливаясь, какая-то жидкость. Можно было предположить, что дама лечила нервы самым распространенным народным способом. Вернулась она вполне успокоенная. Присела на диван и стала гладить обеими руками загорелые икры своих ног. Видимо, этот массаж приносил ей умиротворение. Она даже прилегла, но находилась в горизонтальном положении недолго, минуту, не более. Поднялась и направилась в прихожую. Закрутился диск телефона. Интересно, с кем ей приспичило пообщаться после предыдущего кроткого, но нервного разговора.

— Алло, Верочка, — заставила она меня замереть, произнеся знакомое имя. — Приходи, поговорим. Да, ко мне домой. Жду. Поторопись.

Мне стало даже любопытно в моем скрюченном положении под диваном. Если это Верочка из комитета по экологии, то беседа между ними явно о пустяках не пойдет. Тамара, ясно, начнет на кого-то жаловаться. Бывшая коллега станет давать советы. Наверняка вспомнят покойного начальника и уж несомненно попотчуют друг друга версиями об убийстве. Так что имелась возможность разжиться ценными сведениями. Выходит, не зря провожу время под диваном, лишь бы не обнаружили.

Время текло для меня томительно. Не очень-то приятно находиться в одной позе, уже онемела нога и хотелось пошевелиться. Но Тамара словно приросла к дивану. Хоть бы ей приспичило в туалет. Потому-то звонок в дверь прозвучал для меня как сигнал к перемене своего неудобного положения. Тамара поспешила в прихожую, а я зашевелился.

— Вера, это ты? — послышался голос хозяйки квартиры, по-видимому, смотревшей в дверной глазок.

— Боже, к чему этот маскарад?! — проговорила она уже потише и защелкала замками.

Экономя на дыхании, я окончательно притих. Сейчас для меня начнется самое занимательное. И оно началось с неожиданного вскрика Тамары:

— Ой, кто вы?

— Тихо, молчи, — прозвучал в ответ грубоватый женский голос и приказал: — В комнату, быстро!

Я видел две пары ног. Одни полноватые, уходившие под зауженную книзу черную юбку, пятились в моем направлении. Другие, более стройные, обутые в красные туфельки, двигались за ними. И… мне не сразу поверилось: чуть выше колен эти изящные ножки прикрывало платье розового цвета. И даже по той части его, что попадало в поле моего зрения, можно было с уверенностью констатировать: это то самое, от Юдашкина.

— А Верочка где? — испуганно спросила Тамара, шлепаясь на диван.

— А это еще кто такая? — сурово поинтересовалась в ответ незваная гостья.

— Она сейчас должна подойти, — сообщила Тамара, как будто хотела этим испугать ворвавшуюся в квартиру незнакомую женщину.

— Пусть подруливает, я надолго не задержусь, — пришелица зловеще хохотнула, ее правая рука, доселе невидимая мне, опустилась и сразу стало как-то не по себе: длинные дамские пальчики сжимали рукоятку пистолета с глушителем. Еще, что сразу бросилось в глаза: на правом запястье синели наколотые две буквы «С».

Ситуация складывалась самая щекотливая, что зовется «переплетом». Как милиционер и как мужчина я был обязан прийти на выручку попавшей в беду хозяйке квартиры, но в то же время сознавал, что сделать подобное мне не удастся. Я сам себя загнал в ловушку, и стоило только обозначить свое присутствие, как получу первую пулю от несомненно обладающей не только хладнокровием, но и решительностью дамы в розовом. Лучший вариант в моем положении — это затаиться. Возможно, происходило обыкновенное ограбление и до крови дело не дойдет. И как бы в подтверждение моей мысли непрошеная гостья потребовала:

— Деньги гони!

— Какие деньги? — пролепетала в ответ Тамара, а я недовольно поморщился: неужели надо нервировать грабителя и ставить выше собственной жизни хрустящие бумажки!

— Не притворяйся! А ну шустри и не думай хитрить! — рука с пистолетом исчезла из поля моего зрения.

— Я сейчас, сейчас… — заикаясь, проговорила Тамара, и полноватые ножки, заплетаясь и спотыкаясь на ровном месте, отдалились от меня к противоположной стене, где находился шкаф с дверцами и врезными замочками.

— Вот, возьми, — послышался Тамарин голос.

В ответ прозвучало грубо и предупреждающе:

— Ты мне дуру не гони! Где остальные? Где валюта?

Я не видел лица Тамары, но представлял раздвоенность ее чувств: умирать не хотелось, но не хотелось отдавать и все требуемое.

В следующее мгновение грабительница, видимо, ударила или толкнула хозяйку квартиры так, что та отлетела на диван, и принялась выкидывать на пол содержимое шкафа. То, что искалось, нашлось очень быстро. Скорее всего, хранилось между каких-то бумаг и, будучи выброшенным, рассыпалось по полу. Одна бумажка, достоинством в сто долларов, залетела под диван. Вот уж полный «невезун»: возьмет и заглянет, и нажмет от неожиданности на спусковой крючок. Смерть, далекая от героической…

Пока я мысленно представлял свою ужасную кончину, дама в розовом принялась собирать разлетевшиеся по сторонам денежные знаки. Она наклонялась, и я невольно созерцал всю длину ее ног. По их стройности ей в фотомодели податься бы, а не в грабители. Хотя имелся один заметный изъян: довольно-таки большой шрам сзади, на правом бедре.

Она закончила собирать деньги, так и не удосужившись заглянуть под диван. И можно было бы облегченно вздохнуть, если бы к этому располагала обстановка. А так держался на минимуме кислорода и готов был существовать таким образом долго, лишь бы не заметили.

Возникший конфликт между дамами я посчитал исчерпанным. Деньги нашли новую хозяйку, а старой придется лишь молчать и покусывать локотки за сотворенную оплошность, ибо едва ли такую сумму можно нажить праведным трудом, а значит, никаких обращений в милицию не будет. Я ждал финала этого криминального действа, уверенный в том, что вскоре за ним последует и мое освобождение. И финал состоялся, только не тот, который я предполагал.

— Откуда у вас это платье? — прозвучал голос Тамары, вполне спокойный, не сообразный сложившимся обстоятельствам. — Оно ввело меня в заблуждение. Я думала…

— Много думать вредно, — оборвала ее налетчица и послышался хлопок.

Мне не верилось, что произошло самое ужасное. И лишь когда тело Тамары сползло на пол и я увидел ее широко открытые глаза, смотревшие в никуда, принял всем своим естеством трагизм случившегося.

— Тварь, — послышалось наверху, и голова Тамары дернулась от «контрольного» выстрела в висок.

Струйка крови потекла в мою сторону. Гулко шлепнулся на пол пистолет. Он заманчиво лежал в каких-то трех метрах от меня. И можно было бы поиграть с судьбой, но все происшедшее так парализовало мою волю, что в данный момент я находился в шкуре простого созерцателя.

Хлопнула дверь, и скорая на расправу женщина в розовом платье от Юдашкина исчезла. У меня даже не появилось и мысли попытаться догнать ее. Еще добрую минуту не шевелился, слушая тишину, и лишь затем выбрался из своего укрытия.

Какие-то мгновения постоял в раздумье над телом Тамары. Конечно, как свидетель и уж тем более как сыщик я должен был вызвать оперативную милицейскую группу, но вот беда, не примут ли мой рассказ за вымысел, не сочтут ли меня, уже находящегося под подозрением, за подручного убийцы, а не исключено, и за него самого. И даже если я буду клясться именем всех святых и самого Господа, что там, на даче, и тут, в квартире, вершила суд женщина в розовом, едва ли мне поверят на слово. А значит, подписку о невыезде заменят на содержание под стражей, и уж тогда точно никто не восстановит истинную картину совершившейся трагедии, никто не определит, кто на самом деле преступник, а кто — жертва.

Колебался недолго. Крадучись, словно боялся кого-то потревожить, направился в прихожую. Носовым платком тщательно протер телефонную трубку, уничтожая следы своего присутствия здесь. Главное для меня сейчас — уйти незамеченным, далее — успокоиться и проанализировать ход событий.

Первым делом, что я предпринял, оказавшись дома, это выбросил в мусоропровод новые туфли, в которых наследил у Тамары. И хотя береженого Бог бережет, не мешало еще и подстраховаться самому. Теперь, когда явных улик моего пребывания на месте происшествия не осталось, отважился позвонить с таксофона в милицию и, зажимая себе пальцем нос, измененным голосом сообщить об убийстве и назвать адрес.

Возвращаться домой не стал, а отправился на работу, какое-никакое, а алиби. Просидел до вечера, бесцельно вороша бумаги, и все размышлял, представляя до мелочей течение кровавых событий. А вопросов, на которые надлежало ответить, оказалось не так уж и мало. И все предстояло решать силой логики, располагая строго по порядку имеющиеся в моем распоряжении факты, ибо стоило только неумышленно, в спешке, переставить их местами — вывод мог получиться иным.

Итак, задачка первая, требующая разрешения. Тамара явилась домой взбудораженная, причем сильно. Что заставило ее преждевременно покинуть работу? Какие события вогнали ее в неуравновешенность на грани срыва? Я стал вспоминать телефонный разговор Тамары с неизвестным мне лицом. Разговор был коротким, и если исходить из содержания, то именно звонивший и на работе тоже донимал ее по телефону. Но я не мог из имеющихся у меня сведений даже определить, кто он: мужчина или женщина? Из части услышанного диалога следовало: спор шел о денежной сумме, не устраивающей обе стороны. Но кому и на что эти деньги предназначались — ответа не было. Ясно лишь одно: они очень были нужны, и в большом количестве, звонившему. Последовал отказ и, видимо, потому спор разрешился таким кровавым способом. Тамара погибла не только из-за денег, она знала что-то компрометирующее о человеке, требовавшем с нее большую сумму. Но имелся и парадокс: не она вымогала деньги за компромат, а у нее. И все же он, по выражению Тамары, находился «на крючке», и она могла его в любое время сдать. Об этом наверняка догадывался ее оппонент в криминальном споре и потому, возможно, решил не испытывать судьбу и подослать убийцу. Но почему Тамара открыла дверь незнакомой женщине? Ах да, обозналась, ее ввело в заблуждение розовое платье. Через дверной глазок не разглядеть черт лица, зато одеяние сразу бросилось в глаза, а такое должно быть только у знакомого человека, со стороны которого не ожидалось угрозы. Но ждала ли она с ним встречи? К ней должна была прийти Верочка, которой она, вероятно, посетовала бы на сложности жизни и попросила бы совета. Женщин по имени Вера в городе много, наверняка такие числятся и среди знакомых погибшей, а вот Верочка, скорее всего, одна, бывшая коллега по работе, не исключено, хранительница многих тайн Тамары. Но у нее нет розового платья. И что же из этого следовало? А следовало одно: женщина-киллер — любовница Окунева, о которой не имела представления ее будущая жертва. А вот она была, видимо, в курсе всех махинаций Тамары и заявилась явно уверенная в благоприятном для себя исходе, маскируясь розовым платьем. Подобное имелось еще у Кати, но Тамара не назвала ее имени. Возможно, произошло следующее: она окликнула Верочку, затем посмотрела в глазок и посчитала, что к ней зачем-то явилась секретарша, и открыла дверь. Такое вполне вероятно, если не ждешь опасности, что характерно для человека рассеянного или глубоко ушедшего в себя на почве личных неприятностей.

Да, криминальный ребус получался заковыристым, и мне не разрешить его, не побеседовав с нужными людьми. Правда, делать это пока рановато. Пусть весть о жутком преступлении распространится по городу и достигнет изящных ушек так необходимых мне дам. Но сидеть сложа руки не собирался. Мне пришла еще одна идейка, и, кажется, неплохая.

Воплощение в реальность этого замысла было, по-моему, делом не очень трудновыполнимым, ведь магазинов, торгующих модной и дорогой одеждой, в городе не так уж и много. И ко всему, я считал, что в каждом из них должны продаваться изделия только одного какого-нибудь известного кутюрье. Всю необходимую информацию надеялся получить из газет, печатающих рекламу и частные объявления. Долго рыскать по страницам не пришлось. Процветающие и престижные салоны рекламировали свой товар крупным, бросающимся в глаза шрифтом. «Одежда от Юдашкина на все случаи жизни» — улыбались мне красотки со страницы. Тут же номер телефона и адрес. Все же заставил себя просмотреть всю газету, дабы убедиться, что это — единственное в своем роде торговое предприятие в нашем городе. Так оно и оказалось. Правда, были еще салоны, но все они предлагали одежду уже от других модельеров.

Через каких-то полчаса я поднялся по ступенькам и толкнул массивную дверь. Ни покупателей, ни тем более суеты, присущей магазинам, торгующим обыкновенным ширпотребом, не было и в помине. Откуда-то сбоку появилась элегантная дама и поприветствовала меня.

— Мы рады вас видеть в нашем престижном заведении.

Я был несколько обескуражен таким приемом, а она продолжила:

— Вы хотите приобрести что-то для себя или выбрать подарок?

Тут и у меня прорезалось красноречие:

— Ни то, ни другое. Мне необходимо поговорить… — я на мгновение замялся, ибо не ведал, как зовется самое ответственное лицо в подобных магазинах-салонах. — Ну, кто тут у вас старший…

Губы дамы надменно поджались, с лица исчезла всякая приветливость. Казалось, сейчас она прибегнет к услугам наблюдавшей за нами охраны. Пришлось показать удостоверение и произнести ключевую фразу: «Я из уголовного розыска».

— Пожалуйста, туда, — показала дама в конец зала и, твердо ставя ножки на высоких каблуках, пошла впереди.

Свернув в коридор, мы остановились у двери с табличкой «Директор».

— Минуточку, — предупредила элегантная дама и скрылась в кабинете.

Появилась она со зрелой матроной приблизительно предпенсионного возраста.

— Что ищет милиция в нашем заведении? — справилась директриса.

— Уголовный розыск интересуется платьями от Юдашкина, точнее, количеством проданных единиц, — изложил я просьбу как можно проще. — Платьями розового цвета, — и, как мог, обрисовал фасон.

— Ах, да-да, припоминаю такие, — директриса сделала жест рукой, и сопровождавшая меня элегантная дамочка удалилась. Дальше я был удостоен чести быть приглашенным в кабинет. Мне предложили на выбор кофе или чай. Я отказался и от того, и от другого.

— И все же, что конкретно вас заинтересовало? — настороженно спросила матрона.

Для начала пришлось заверить, что престижу заведения со стороны правоохранительных органов ничто не угрожает, а затем пространно изложить просьбу:

— Нам необходимо знать количество проданных платьев данного фасона, хотя бы приблизительно даты совершения покупок, и уж будет совсем великолепно, если вы назовете клиентов, сделавших приобретения.

По тому, как ее губы сложились в какой-то снисходительной ухмылке, я понял: весь круг моих интересов не озадачил ее, хотя в голосе по-прежнему присутствовала настороженность.

— Надеюсь, сведения, которые вы получите, не будут использованы против нас? — хотелось ей еще раз услышать подтверждение гарантий.

— Марка вашего торгового дома не пострадает, — клятвенно заверил я и успокаивающе добавил: — Это сущие пустяки, небольшой эпизодик в оперативно-следственных мероприятиях.

Она понятливо кивнула, одновременно сожалеюще вздохнув, но, к моему удивлению, вместо того, чтобы заглянуть в стоящий на столе компьютер или порыться в записной книжке, ответила по памяти:

— Платьев всего было продано четыре, — и пояснила: —Товар у нас особенный, для состоятельных модниц, и потому заказывается в единичных экземплярах.

— И в какой период эти платья были проданы? — не терпелось мне.

— Два из них — год с небольшим назад, с разницей в несколько недель, — и она назвала приблизительно даты. — А еще два мы заказали в Москве спустя полгода, с разницей где-то в три недели.

— Вы работаете по заказам? — полюбопытствовал я.

— С дорогими вещами — да. Клиенту предлагаются журналы последних новинок от модельера, и если ему что-то понравилось и он сделал выбор, тут же снимаем мерки и отсылаем заказ в столицу.

— И сколько стоят интересующие меня платья? — продолжал я проявлять любопытство.

Она назвала сумму, столь впечатлившую меня, что рука непроизвольно потянулась к затылку. «Живут же люди!» — промелькнула завистливая мысль, но не более. Я не из тех, кто копит в себе один из смертных грехов, довольствуюсь тем, что послал Господь. Да и обмерять чужое богатство мне сейчас не с руки, когда подоспел ответ на главный вопрос.

— Вы ждете, когда я назову имена клиентов, — угадала директриса мое желание.

Я утвердительно кивнул.

— А клиент был всего один, — продолжала она интриговать. — Ну да Бог с ним, неудовольствия по поводу моей болтливости он уже не выскажет. Окунев Валерий Васильевич, председатель комитета по экологии, ныне покойный.

Названной фамилией она меня не ошеломила.

— Вы сказали, что с клиентов снимали мерки, — ухватился я за произнесенную в разговоре фразу, в надежде узнать точнее об окуневских любовницах, а вернее, об одной из четырех, доселе мне неизвестной.

Однако здесь меня ожидало разочарование.

— В случае с господином Окуневым все происходило иначе: он сам приносил нам размеры своих дам, — с сожалением произнесла почтенная матрона.

На этом наша встреча и завершилась.

О том, что страшное известие пошло гулять по улицам города, обрастая небылицами, я узнал от той, свидания с которой жаждал. Для меня было неожиданным, что Верочка позвонила сама и печальным плаксивым голосом сообщила о гибели Тамары. Мне оставалось лишь восклицать и сочувствовать. Однако сумел напроситься в гости, сославшись на то, что необходимо вместе обсудить сложившееся положение, и хотя я не говорил о чем-то конкретном, она без раздумий дала согласие.

Я не сразу помчался к одинокой даме, тем самым как бы убыстряя ход расследования, но нарушая его последовательность, а решил сначала побывать в комитете по экологии, дабы вызнать там кое-какие интересующие меня факты, а затем уже во всеоружии объявиться перед Верочкой.

Все сотрудники пребывали в трауре, ни смеха, ни говора, даже в коридоре стояла печальная тишина. Катя находилась на своем рабочем месте в приемной и промокала носовым платком слезки. Увидев меня, закрыла лицо руками и зашлась в беззвучном плаче. Я ждал, когда схлынет эта неуправляемая волна скорби, ибо слова успокоения в данной ситуации являлись бы тем маслом, что еще больше распаляет огонь безутешного горя.

Катя прерывисто всхлипнула и отняла руки от лица.

— Простите, я сейчас, — произнесла она неузнаваемо изменившимся голосом и, скорее по привычке, привела себя в порядок, не забыв взглянуть в зеркальце.

— Вы пришли что-то выяснить? — догадливо спросила она.

— Только между нами, — предупредил я.

Она согласно кивнула.

— Кто вчера донимал звонками Тамару?

— Не знаю, — Катя судорожно мотнула головой. — Она переключила телефон на себя.

— Как она выглядела?

— Очень расстроенной, — подтвердила Катя мое предположение. — Подумала, неприятности по службе. Тем более, она предупредила, что уезжает к председателю областной администрации, и больше не появлялась.

— А посетители утром у нее были?

— Нет, никто не заходил, — на лице секретарши обозначилась боль, она как-то умоляюще обратилась ко мне: — Что же это такое происходит? Что же это за напасть такая?

Объяснять ей, что первопричина «напасти» — грязные деньги, дающие их обладателям власть и вседозволенность, но в конце концов губящие их самих, не было никакого желания. Катя наверняка не сразу поняла бы меня, а дискуссия на эту тему не входила в мои планы. Поджимало время, ведь там, в следственном изоляторе, томилась Татья-на. И хотя моментами я по-прежнему проклинал ее, задыхаясь в очередном приступе ревности, все же Господь потихоньку просветлял мой помраченный ум, посылал в мое сердце великодушие и смирение, и я сознавал, что оставался единственной надеждой для своей супруги, обличенной в страшном грехе. А обвинение снимать с нее не собирались, и Маврик методично подшивал в дело новые протоколы допросов и свидетельства очевидцев, и оно толстело.

Тупик — так однозначно воспринимал я итог своей сыскной самодеятельности, лежа, разбитый и безучастный, на родном диване после страстной ночи. Я, образно говоря, уперся в высокий забор, и не просматривалось ни малейшего шанса отыскать в нем хотя бы маленькую щелочку. В который раз пытался анализировать все имеющееся в моем распоряжении по факту двух убийств, подключал логику, но результат оказывался прежним: криминальная задачка не решалась. Махнуть рукой и смириться? Носить до конца жизни клеймо «муж жены-убийцы»? Со временем, конечно, все сгладится, переживания рассосутся, боль поутихнет, а если изредка и будет возникать, то лишь как напоминание о бездарности и бессилии перед более коварным и изворотливым противником.

Но вот после чашечки крепкого кофе, заставившего мое сердце усиленно гонять кровь, в непроглядном потоке мрачных мыслей вдруг обозначился просвет. Я в волнении заметался по комнате. Причиной тому — наколка на руке женщины-киллера и жаргон, что зовется «приблатненным». Отсюда сделал вывод: она наверняка отбывала срок в колонии за какое-то преступление, а значит, наша электронная картотека должна располагать всеми данными на нее.

Пуститься бы в пляс от такого открытия, но сдерживало одно: ни фамилии, ни клички ее я не знал, а сопутствующих примет, двух буковок «С» и шрама, было явно недостаточно, чтобы вот так скоро отыскать даму в розовом одеянии. Регистрация преступников велась по иным данным, нежели те, которыми располагал. Ко всему, проглядывало еще препятствие: на доступ к информации об уголовном мире требовалось разрешение начальства. А чтобы заиметь таковое, нужно было веское обоснование.

И все же решил попробовать, создав мифический образ неуловимой воровки, терроризирующей честных граждан квартирными кражами. Имелись приметы и нужно по ним обнаружить в картотеке искомое лицо. Доступ, не без проволочек, получил. Конечно, я сознавал, что женщина, хладнокровно расстреливавшая свои жертвы, едва ли числилась в криминальном мире в качестве воровки, но под этим соусом намеревался просмотреть всех представительниц «прекрасного пола», попавших на заметку в учреждении, где женские красота и обаяние не котировались. Труд предстоял несомненно титанический, на учете состояли сотни дам разного возраста и положения, хватило бы лишь времени и терпения.

Поздним вечером, дабы несколько разгрузить мозг от множества промелькнувших на экране лиц, фамилий, кличек, примет, я попытался перечитывать классика, уходя в мир давно живших людей со своими заботами и переживаниями той эпохи, когда в чести была совесть, а честь не продавалась и была так же свята, как вера в Бога. И если находились такие, кто поступался сложившимися принципами ради сиюминутной выгоды, то их дальнейшие нравственные мучения становились сравнимы лишь с мучениями грешника в аду.

Звонок в дверь раздался в тот самый момент, когда я сидел в кресле с томиком Достоевского. Посмотрел на часы. Приближалась полночь. За дверью ждал пока незнакомый мне гость. Впрочем, кнопку звонка могли нажать, как не раз случалось, по ошибке. «Уж не Верочка ли пожаловала?» — мелькнула мысль. Как раз вечером она разговаривала со мной по телефону, принесла извинения за вчерашний, как выразилась, «бестактный порыв», следом поинтересовалась, чем намерен заниматься ближайшие часы, как бы делала намек на новое свидание. Я сразу же нашел массу неотложных дел, тоже как бы давая понять, что дальнейшего продолжения «бестактного порыва» по крайней мере на сегодня не ожидаю. И вот, не исключено, вопреки моим сигналам о сильной занятости, Верочка все же приволоклась. Правда, неизвестно каким образом она смогла открыть в столь позднее время замок на двери подъезда. Лично я номер кода ей не давал.

Ругнув себя за бездумно заведенный роман, поплелся открывать прямо с книгой в руке. Походка невольника и спасла меня. В прихожей зацепил расстеленный там коврик, ноги заплелись, и мне, чтобы не упасть, пришлось вытянуть вперед руки. Одной оперся о стену, а другой, с зажатой в ней книгой, о дверь, как раз на то место, где находился глазок. Я даже не успел чертыхнуться, ибо через какие-то мгновения понял, что житель преисподней ни при чем, тут свое чудо сотворил ангел-хранитель. Услышал тихий хлопок по ту сторону и одновременно из моих рук неведомая сила вырвала томик Достоевского.

Оцепенение длилось недолго. Я, слава Богу, не дилетант в подобного рода вещах, чтобы не сообразить, что произошло. В меня стреляли через дверной глазок, и можно назвать счастливой случайностью, что я вовремя споткнулся и прижатой к глазку книгой спровоцировал находившегося за порогом на выстрел. Потрясение прошло, я четко различал спешащие шаги киллера на лестничной клетке и, презрев опасность, бросился в погоню прямо в домашних тапочках.

Двойные двери подъезда открыты настежь. На улице горели редкие фонари. Город засыпал: ни припозднившихся прохожих, ни веселящейся молодежи. Относительная тишина. И потому сумел услышать торопливый перестук каблуков и успел заметить метнувшийся за угол соседнего дома, стоявшего перпендикулярно нашему, силуэт человека. Интуитивно почувствовал, что там находилась машина, на которой он приехал. Проявил все свои спринтерские способности, растеряв по дороге тапочки, но успел вовремя. Машина, правда, уже тронулась, но номер ее все-таки схватил своим острым зрением.

Не спалось. Оно и понятно: какой тут сон, когда смерть прошла рядом! Весь вопрос в том, кто послал ее и в чьем образе? Маловероятно, что мелкие воришки, которых периодически отлавливал, сбросились киллеру, чтобы тот угомонил меня, слишком велика ставка в сравнении с теми деяниями, за которые они получали мизерные сроки, подчас условные. Нет, тут определенно я стал кому-то неугоден по большому счету. И единственная причина подобного поворота событий виделась в одном: в моем стремлении вызнать тайну женщины в розовом. Я не ведал, каким образом она вычислила исходившую от меня опасность, но, видимо, посчитала ее угрожающей для себя и потому решилась на такие радикальные меры. Я также не знал: приходила ли она сама к моей двери или кого-то подослала, и кто дал ей мой адрес. И еще один каверзный вопрос: видела ли она меня когда-нибудь воочию или только владела информацией о том, что такой-то сыщик, вопреки всем запретам начальства, самостоятельно занимался расследованием двух убийств? Однозначно теперь можно лишь сказать: я находился, сам того не ведая, на верном пути, иначе не удостоился бы ночного выстрела. Впрочем, все мои соображение могли оказаться плодом фантазии и произошла обыкновенная ошибка: перепутали адрес и жертвой должен был стать кто-то другой, и нечего сейчас терзать мозг догадками и уж тем более петь хвалебные песни своей вещей интуиции.

Зазвонил телефон. Кому-то приспичило за полночь пооткровенничать или от бессонницы просто пообщаться. Но, сделав пару шагов, вернулся в кровать. Сегодня я убит, убит для всех, и пока на неопределенное время.

За три дня дежурств напротив ее подъезда я изучил нехитрый распорядок жизни и даже привычки дамы-киллера. Она позволяла себе долго нежиться в постели, затем появлялась на балконе в коротком халатике, с наслаждением, словно киска, потягивалась, делала легкую зарядку и отправлялась, по-видимому, пить кофе. Через какое-то время, необходимое для женского туалета, покидала квартиру. Путь лежал к ближайшей стоянке, где находилась ее машина. На ней долго каталась по городу, в основном по дорогим магазинам, престижным парикмахерским и салонам красоты. Это я установил точно, постоянно следуя за ней на своих стареньких, отремонтированных «Жигулях» пятой модели, обеспокоенно прикидывая, что если подобные мотания будут продолжаться и впредь, у меня просто не хватит на бензин моей скромной зарплаты.

Возвращалась она еще до заката солнца и больше из квартиры не выходила, и это я мог тоже засвидетельствовать, так как нес дежурство за полночь, рискуя вызвать подозрения у жильцов соседних домов к постоянно торчащему во дворе по утрам и вечерам типу. А чтобы эти бдения не мешали моей основной работе, я выпросил несколько дней в счет будущего отпуска.

Сколько мне еще предстояло нести такую службу — не ведал. Скорее всего, до поступления новых заказов для леди-убийцы. А как только они поступят, она наверняка распорядок дня изменит. Ну что ж, терпение и еще раз терпение. Зато какое будет торжество справедливости и даже фурор, если удастся застукать ее при выполнении мерзкой работы!

И на следующий день, чего и предположить не мог, удача меня осчастливила. Свет в окнах погас намного раньше обычного. И уж совсем зачастило сердце, когда хлопнула дверь подъезда и в свете уличного фонаря увидел ее в том самом розовом платье. Она постояла секунду-другую как бы в раздумье, поправила на плече ремешок дамской сумочки и зацокала каблучками. Неужели она вышла на работу, одев знакомую мне униформу смерти?

Я следовал за ней в отдалении и одновременно размышлял, как поступать дальше в случае, если мое предположение подтвердится. Хотелось все сделать самому, хотя отдавал себе отчет, насколько это рискованно и как может плачевно закончиться для меня. И все же решил действовать самостоятельно. Да и времени не было, дабы запросить помощь, долго пришлось бы объяснять, к тому же я давал слово женщине, все еще считавшейся моей женой, восстановить справедливость и как мужчина должен сдержать его. Ко всему, могу еще доказать вышестоящим, что в сыскном деле кое-чего стою, по крайней мере побольше того, во что они оценили мои способности.

Но пока я взвешивал свои шансы на успех и изгонял из себя последние сомнения, дама сбавила шаг и остановилась перед ночным клубом, на котором яркая реклама возвещала, что здесь есть все: от казино и ресторана до сауны с бассейном. Ей, видимо, было несвойственно задумываться надолго. Через мгновение она уже поднималась по ступенькам, твердо ставя ноги, и скрылась за дверью.

Я заметался, зашарил по карманам, вынул всю наличность, пересчитал. Если особенно не шиковать и не играть в азартные игры, то можно будет продержаться в этих стенах несколько часов. Заплатив за вход, я оказался в вестибюле, как витязь на распутье: куда податься? Вычислил возможное место ее пребывания методом исключения. Едва ли она объявилась здесь в обворожительном наряде, чтобы понежиться в сауне или покатать шары по зеленому сукну бильярдного стола. Конечно, при наличии определенной суммы и исходя из того, что дама в розовом человек рисковый, она не пройдет мимо казино, но в целях небольшого расслабления для начала непременно посетит ресторан. Туда я и отправился.

Зал был полупустым и полуосвещенным, и розовое платье я обнаружил сразу. Она сидела вполоборота ко входу. Скользнула по мне мимолетным равнодушным взглядом и плавным, даже изящным движением вложила в напомаженные губки сигарету. Воочию она выглядела более симпатично, нежели на экране компьютера, и тут явно не последнюю роль сыграл искусный макияж.

Передо мной вырос метрдотель с лакейской улыбкой услужливости на лице.

— Добрый вечер, — проговорил он голоском счастливейшего человека и осведомился: — Вы заказывали у нас столик?

— Нет, — и я помотал головой.

— Тогда могу предложить возле окна или посередине зала, — проявлял он положенную ему на работе любезность.

Однако такой выбор меня не устраивал. Я не хотел разглядывать только спину интересующей меня особы, были необходимы ее глаза, ибо авантюрное нарастало с каждым мигом в моих планах.

— Простите, а вон тот столик возле колонны заказан? — поинтересовался я, так как более идеальной позиции нельзя было отыскать.

— Пожалуйста, — последовал в ответ разрешающий жест рукой.

Мы оказались хоть и на расстоянии, но лицом к лицу. Пока официант выполнял заказ, я принялся рассматривать зал, пройдясь несколько раз ненавязчивым взглядом по даме в розовом. Она ответила взаимностью, и то, что на ее лице не появилось никакого беспокойства и дама продолжала так же размеренно покуривать, а в перерыве между затяжками потягивать небольшими глоточками красное вино из бокала, успокоило меня. Значит, мое лицо незнакомо ей даже по фотографиям, а тот выстрел через дверь, скорее всего, результат чьего-то скоропалительного решения, когда неугодного необходимо срочно убрать и тут уж не до изучения внешности жертвы и ее привычек. Пославший убить дал ей адрес, и там уж весь вопрос в удаче. Повезло мне, хотя она рассчитала верно: если бы не споткнулся, то наверняка прильнул бы к дверному глазку и получил бы через него смертельную порцию свинца. Оставалось лишь неясным, кому я стал так ненавистен. Больших врагов по жизни не имел, а значит, заполучил их в последнее время.

Оркестр негромко играл джаз. Зал постепенно заполнялся. Она по-прежнему отдавала предпочтение вину, я же наслаждался коньячком, отпивая его из маленькой рюмочки. Несколько раз наши взгляды встречались, и она не выдерживала и отводила глаза первой. И тут мне пришла мысль о знакомстве. Вернее, она пребывала во мне с самого начала, но не находилось веского повода для ее воплощения. И вот теперь меня осенило, но я пока сдерживал себя и досконально продумывал свое поведение в той или иной ситуации. Конечно, проще было бы пригласить ее на танец, но в случае отказа все рушилось. А дальнейшая моя навязчивость могла бы показаться подозрительной. Но хватит размышлять и прикидывать, пора действовать, пока она не привлекла внимание другого кавалера.

— Простите, что нарушаю ваше уединение, — я учтиво слегка склонил голову.

Дама в розовом изучающе посмотрела на меня. Глаза у нее темные, взгляд холоден. Не нашел в нем ни любопытства, ни игривости, столь присущей охочим до знакомства женщинам. Потому-то ожидал в ответ чего-то отталкивающего, вплоть до высказанной вслух скабрезности. Лексикон молодой особы был в этом смысле свободным, в чем я уже однажды убедился.

— Как бывшего модельера меня сразу привлекло великолепие гармонии: ваше платье подходит вам идеально, — поспешил я с комплиментом.

Ого, оказывается, и эти ледяные глаза могут менять выражение: они потеплели, в них появилась заинтересованность.

— Если не ошибаюсь, платье от Юдашкина, — сделал свой козырный ход.

— Угадали, от него, — услышал я наконец знакомый голос, только более мягкий, и любопытства в ее глазах прибавилось.

— Прелестный фасон, хотя… — я слегка прищурился, — он уже несколько устарел. Но вы не расстраивайтесь, для столичных модниц он, возможно, и в прошлом, а у нас, в провинции, вы сможете еще удивлять этим нарядом пару, а может быть, и более лет.

— Спасибо, успокоили, — проговорила она с располагающей улыбкой, свидетельствующей о готовности начать знакомство.

— Видел нечто подобное год назад в Москве во время дней высокой моды, — плел я кружева лжи. — И где-то год назад вы, видимо, и приобрели свое платье?

Она затруднилась с ответом, возможно, колебалась, говорить или не говорить правду, но все же призналась:

— Мне его подарили.

Я не стал уточнять, кто, слишком выглядело бы бестактно и подозрительно, к тому же предполагал: на ней одето то самое четвертое платье, а значит, имя благодетеля мне известно.

— Вы не возражаете, если приглашу вас за свой столик, — действовал я, соблюдая этикет и в то же время не без нахрапа.

Возражений с ее стороны не последовало.

Во время совместного времяпрепровождения меня не раз подмывало перевести разговор на темы природы, окружающей среды, экологии, а далее на ведающий этим делом комитет, на его сотрудников и бывшего председателя, но всякий раз осторожность брала верх. Мне и так сегодня крупно подфартило, а то, не дай Бог, капризная дама удачи от моей неугомонности возьмет и отвернет свой лик. И все же интересно: неужели Окунев не знал прошлого этой особы в розовом, выбирая ее себе в любовницы?

Мы уже общались час с лишним, обращаясь друг к другу по именам. Правда, я назвался вымышленным, первым пришедшим на ум, Михаилом, она же представилась настоящим.

— А почему вы стали бывшим модельером? — поинтересовалась Светлана.

Вопрос не озадачил меня:

— Конкуренция и всякого рода интриги. Короче, не выдержал.

— И чем же занимаетесь сейчас?

— Пока ничем, живу на сбережения.

— И я тоже на сбережения, — пооткровенничала она.

— А прежде где работали?

И мой вопрос не застал ее врасплох:

— Занималась коммерцией.

Уточнять я не стал, дабы не вводить ее в еще большую ложь и не казаться слишком надоедливым, и потому сменил тему:

— Вам нравится одиночество?

— А почему вы решили, что я одинока?

— Такая обаятельная дама — и без кавалера и даже без подружки, — поделился я своими наблюдениями.

Она несколько призадумалась, но отрицать не решилась:

— Вы правы, одиночество уже стало моим спутником, — и поведала о причинах: — Четыре года меня не было здесь, и за это время многое изменилось: подруги обзавелись семьями и, естественно, поменяли интересы, а, как вы выразились, кавалеры с головой ушли в бизнес.

Я сочувственно кивал.

— Так что в жизни оказалась, — продолжала она, — этаким одиноким корабликом, отбившимся от флотилии. Правда, у меня осталась подружка-одноклассница, но она больна, неизлечимо.

— Печально, — соболезновал я.

— У нее саркома.

— Печально, — повторился я.

— Да, печально, — поддакнула Светлана. — И жизни полной чаши не испила, а то, что удалось пригубить, сладким не назовешь, — удивляла она своей рассудительностью и тут же полюбопытствовала: — А вы, такой видный, тоже одиноки?

— Одинок, — не стал я размышлять над ответом, но все же следом спохватился: не хватало еще того, чтобы она напросилась ко мне в гости, и счел нужным признаться: — У меня сейчас мама живет, приехала погостить.

— Я не собираюсь к вам на чашечку кофе, — догадливо проговорила она и улыбнулась.

Сидевшая напротив меня дама в розовом, конечно, умела вести себя в обществе, в ней не проглядывали та жестокость и наглость, что видел и слышал в квартире Тамары. Смотрелась она весьма элегантно, и никакой развязности, словно отбывала срок не в колонии, а в школе благородных девиц. Вне всяких сомнений, натура она артистичная, может сыграть экспромтом и без фальши, так что флирт флиртом, а бдительность бдительностью, иначе можно оказаться в качестве оболваненного.

Вечер продолжался, наши отношения становились более доверительными, но вот говорили ли мы друг другу всю правду? По крайней мере, я лукавил, перемежал ее с ложью. Не думаю, что и она восседала передо мной полностью открытой, ее «коммерческая» деятельность не позволяла делать подобное.

Мы наверняка неплохо смотрелись вдвоем. Происходи наша прогулка днем, на нас обращали бы внимание. Оба высокие, стройные, да и не обремененные годами. А так приходилось вышагивать по опустевшим улицам, не встречая даже припозднившихся прохожих. Лишь иногда проносились мимо машины. Оно и понятно — часы уже предутренние, скоро рассвет.

Цокот ее каблучков раздавался окрест, и под этот ритмичный перестук, держа свою новую знакомую за руку, я, как бы возвышенно, молчал, на самом деле размышляя над сложившейся ситуацией. Очевидно одно: мне ни к чему чрезмерно настаивать на продолжении знакомства, и в то же время нельзя упускать эту особу из виду. Она — пока единственная, кто знает наверняка тайну двух убийств. Она — кратчайший путь к познанию истины, но пользоваться этим путем надо крайне осторожно, он сродни узкой горной тропке: один неверный шаг и — пропасть.

— А вот и мой дом, — проговорила она с нескрываемым сожалением.

Мы остановились напротив знакомого мне подъезда.

— Мне было очень приятно провести с вами этот вечер, — начал я прелюдию расставания.

— Мне тоже, — согласилась она.

— Буду с болью вспоминать его, — лукавил я.

— Почему с болью? — удивилась она.

— Боль об упущенном, невысказанном, о потерянном, — перечислял я с налетом грусти, и получалось все складно, как у человека очарованного и покинутого.

— Чтобы ваша боль не оказалась острой, давайте продолжим наш вечер общения, — вдруг предложила она, и мне оставалось лишь теряться в догадках по поводу ее намерений. Было непонятно: то ли она преследовала какой-то свой узкий интерес, то ли не хотела оказаться вновь в одиночестве, а может быть, в ней заполыхало то чувство, что волнует с первого взгляда? Не исключено, в ее ожесточившемся сердце таилась в уголке любовь и сейчас напоминала о себе.

— Вы приглашаете меня в гости? — играл я сцену счастливого удивления.

— Да. Как говорят в таких случаях, на рюмку чая.

— Просто не ожидал, даже и в мыслях не держал, — старался я выглядеть и галантным, и растерянным.

— Бросьте менжеваться, — все же вылезло из нее жаргонное словечко.

Квартира впечатляла. Обставлена дорогой мебелью и напичкана всевозможной бытовой техникой, но сразу рождалось ощущение какого-то неуюта, возможно, от того, что не был продуман интерьер и все сделано с холодным расчетом, но без души.

Со словом «присаживайтесь» она показала мне на кресло, сама же прикатила небольшой раскладывающийся столик. Пара бокалов, бутылка дорогого вина и фрукты в вазе на ножке — вся его сервировка. Было обещано еще кофе, сваренное по какому-то особому методу. Зазвучала легкая музыка, она исходила как бы от стен. Все располагало к пикантному продолжению.

В полумраке комнаты горел лишь настенный светильник, соприкоснулись и звякнули наши бокалы. Но не успели мы даже вдохнуть аромат вина, как дал о себе знать сотовый телефон. Прежде чем подняться на его призывные сигналы, она посмотрела на настенные часы и недоуменно пожала плечами по поводу столь позднего звонка. Вынула аппарат из сумочки, нажала кнопку, посмотрела, с какого номера ее беспокоили, и проговорила:

— Алло! Ты чего не спишь?

Затем внимательно слушала неведомого мне ночного абонента и принялась успокаивать:

— Какого известия ты ждешь? В газетах могут и не напечатать, а узнавать самой не рекомендую, могут засечь. Все нормально, уверена на сто процентов. Ну, не хватились пока, возможно, не велика шишка, — Светлана покосилась в мою сторону и тут же сменила тему: — Была в ночном клубе. Познакомилась с очень интересным молодым человеком. Зовут Михаилом. Он у меня в гостях. Жалко, что поздно, а то мы пришли бы к тебе. Развеялась бы от тяжких дум. А хочешь сейчас с ним поговорить? Познакомишься. Ну, развейся немного, развейся.

Светлана протянула мне трубку.

— Поговорите с ней, пожалуйста, — попросила она и пояснила: — Это та самая подруга, о которой я рассказывала, у нее упадочное настроение.

Я не ведал, о чем вести речь с пребывающей в депрессии женщиной, но трубку взял, решив для начала представиться:

— Алло. Доброй ночи вам. Это Михаил с вами разговаривает.

В ответ не было произнесено ни звука.

Я еще трижды бросал в трубку короткие, как сигнал бедствия, «алло», но со мной не желали общаться. В некоторой растерянности отнял аппарат от уха и только тут посмотрел на дисплей. Обозначенные на нем цифры номера телефона звонившей женщины привели меня в состояние, близкое к шоковому. Я пытался разговаривать с Верочкой. И по тому, что она не проронила ни слова в ответ, можно было сделать вывод, что она была ошарашена не меньше, чем я сейчас. Конечно, голоса бывают схожими, но от этого потрясение, что она испытала, едва ли меньше, и ей наверняка хотелось в эти мгновения, будь крылья, прилететь сюда и либо подтвердить, либо развеять свои подозрения.

— Тишина, возможно, отключился, — я возвратил трубку Светлане.

— Алло! Чего молчишь? — попыталась уже она вытянуть у подруги хоть слово.

Судя по тому, как посерьезнело лицо, ей это удалось. Выражение лица менялось, как узоры в калейдоскопе: то удивление, то недоверие, то растерянность.

— Шутишь, — произнесла она, и было не ясно: то ли выговаривала, то ли спрашивала. — Хорошо, — как-то сразу покладисто согласилась Светлана и пожелала спокойной ночи.

— Вы извините ее, — обратилась она уже ко мне после того, как закончила разговор. — Перед ликом смерти ей не до радостей и развлечений.

Я сочувственно вздохнул.

Мы вновь взяли в руки бокалы, но в наши отношения уже незримо вкралась натянутость. Я не ведал, что сказала напоследок хозяйке квартиры Верочка. Открыла ей глаза на возможный обман? Предупредила, кем я был на самом деле? Сообщила непреднамеренно, не зная, что я уже несколько суток как занесен ее подругой в список несуществующих на этом белом свете. А почему непреднамеренно? А если они сообщницы? О чем Верочка беспокоится, не смыкая ночью глаз? Ждет какого-то известия, и ждет его из газет. А его все нет, потому что пока кто-то не спохватился.

Весь мысленно воспроизведенный мною телефонный разговор ошпарил изнутри догадкой: так это же о моей гибели должно быть напечатано сообщение в газете, а не появилось оно потому, что пока не обнаружили мой труп. Вот начну разлагаться, соседи почувствуют запашок, и тогда все узнают о моей смерти. Несомненно: они сообщницы, и странно, что такая мысль не посетила меня раньше. А теперь ситуация щекотливая. Я для них опасен, так как иду по их следу, дышу им в затылок, и ответа с их стороны следовало ожидать самого решительного и жестокого. Как же это я так «лопухнулся», имея неосторожность делиться всеми фактами и домыслами с Верочкой?! Вот уж не ожидал, что такая скромная, кроткая женщина заложила душу сатане во имя пока неизвестных мне устремлений. Да, ситуация щекотливая, основное сейчас для меня — покинуть квартиру, и как можно быстрее.

— Трагично, очень трагично, когда человек, еще не познавший всех прелестей жизни, видит близость своей кончины и ничего не может поделать, чтобы отодвинуть смерть, — нарушив молчание, с глубоким сожалением произнес я, и мне подумалось: этот монолог больше походил на короткую эпитафию самому себе, ибо не исключено, что и я нахожусь сейчас в западне и противоположная сторона только и ждет удобного момента.

— Это вы о моей подруге? — откликнулась Светлана на мое высказывание.

— Да, о ней, — кивнул я и признался: — Знаете, все веселье разом улетучилось из души.

Помолчал немного, тупо уставившись на бокал с вином, и предложил:

— Давайте встретимся сегодня вечером и навестим вашу подружку.

Ни согласия, ни возражения не последовало.

— Спасибо за гостеприимство.

И на сей раз она не пыталась воспротивиться ни словом, ни жестом.

Вожделенная свобода рядом, всего несколько шагов по прихожей — и быстро за дверь. Но надо еще обуть туфли. Вот уж эта исконно русская привычка — снимать обувь — дорого может обойтись мне. Делал все, не выказывая торопливости. Наклонившись, завязывал шнурки и косил глазами, не обнаруживая присутствия хозяйки в прихожей. Выпрямился и услышал:

— Убегаете, даже не назначив ни времени, ни места свидания.

Развернулся. Она стояла, прислонившись к стене, губы сложены в надменной улыбке.

— Назначайте сами, — проговорил я, нутром чувствуя, как росла напряженность момента.

— Сначала назовите свое настоящее имя.

— Михаил, — произнес я. Сказать, что в эти секунды сохранял самообладание и не паниковал, было бы полуправдой. Ожидал самого драматического поворота событий, и не ошибся. Доселе заведенная за спину рука вдруг резко поднялась на уровень груди, а сама дама выпрямилась. Длинные пальчики стискивали пистолет с глушителем.

— Выворачивай карманы, мент! — приказала она.

— Если не подчинюсь, неужели будешь марать стены квартиры? — изобразил я присутствие духа.

— Сомневаешься? — и дуло угрожающе уставилось мне в лицо.

Дабы не нервировать даму, следовало подчиниться. Я вывернул один карман, на пол шлепнулись ключи от квартиры. Из второго извлек остаток денег и милицейское удостоверение.

— Брось-ка его сюда, — потребовала она документ.

Пришлось еще раз подчиниться. В этот критический момент лучше выглядеть послушным и растерянным. Показное геройство заставит ее постоянно находиться настороже.

— Шустов Сергей Владимирович, — прочитала она с какой-то досадой уставилась на меня.

— Сожалеешь, что промахнулась, — не утерпел и съязвил я. Роль кроткого человека, которую надобно было бы играть, мне явно претила. Откуда-то появилась уверенность, что в своей квартире она не нажмет на спусковой крючок, это почти то же самое, что в открытую заявить о своих неблаговидных деяниях.

— Исправимся, — зловеще пообещала она и приказала поднять ключи и отдать ей.

Я проделал требуемое медленно, прикидывая расстояние между нами и с сожалением констатируя, что мне его не преодолеть — выстрел прозвучит быстрее.

— Сейчас мы выйдем, и смотри у меня, не дури, — предупредила она.

— Мы никуда не пойдем, стреляй здесь, — с обескураживающим ее спокойствием бравировал я, и хотя сердце бешено стучало от прокравшегося в него страха, продолжал испытывать терпение дамы в розовом. — Мне нет никакой разницы, где получить пулю, а вам, милейшая, напакостить в собственной квартире равнозначно провалу. Сим выстрелом вы покажете свое истинное лицо, и поверьте: вас найдут на краю света, да вы туда не успеете и добраться. Ваше фото в банке данных уголовного розыска, и оно сразу окажется в руках каждого опера и постового нашей необъятной страны.

Я рисовался — и для того, чтобы заболтать свою визави в кровавом противостоянии, и для того, чтобы поддержать в себе дух, ибо щупальца страха проникали все глубже, лишая меня хладнокровия и сея панику.

— Предлагаете, так понимаю, сдаться, — Светлана хохотнула.

— Идея неплохая, если учесть, что я не собираюсь вести тебя к себе домой, чтоб ты исправила свой промах.

— Догадливый, — зловеще похвалила она и уже в какой-то ярости проговорила: — Хватит показывать свою храбрость.

И тут же прозвучал выстрел, негромкий, как будто в прихожей два друга открыли на прощание бутылку шампанского. Пуля вонзилась в находившийся за моей спиной одежный шкаф.

— Следующая в твою голову, — предупредила она и приказала: — А ну поворачивайся и открывай дверь!

Я повиновался лишь наполовину: развернулся к ней спиной, но к замку не прикоснулся.

— Быстро! — дуло пистолета уперлось в левую лопатку. Дама явно занервничала и потеряла всякую осторожность.

Я сознавал: на улице у меня никаких шансов на спасение. Все должно произойти здесь. Момент благоприятствовал. Она совершила ошибку, приблизившись ко мне вплотную, по-видимому, посчитав, что приставленное к моему телу оружие призовет к послушанию, подавит волю. Теперь наши шансы пятьдесят на пятьдесят, и все зависело от реакции: чья окажется быстрее.

Я, выполняя приказ, вытянул руки и прикоснулся к замку. Но послушание здесь ни при чем, это отвлекающий ее внимание маневр. И в следующий миг — резкий полуоборот влево, и дуло, скользнув по спине, уже смотрело мимо. Локтем отбросил ее руку с зажатым в ней оружием в сторону, а своей коронной правой нанес прямой удар в лицо. В жизни ни разу не бил женщин, даже на легкую пощечину рука не поднималась, а тут вложил в удар все отчаяние, и он получился сильным, после которого на ринге соперник несомненно оказался бы в нокауте.

Она пролетела, раскинув руки, через всю прихожую и ударилась спиной об острый выступ арочного проема, ведущего в зал. Пистолет выпал из рук, а сама она не подавала признаков жизни. Глаза открыты и неподвижны. Из уголков рта и из ушей стекала на шею алыми струйками кровь. Отбросив ногой оружие подальше, я склонился над ней. Взялся за запястье, но пульса не ощутил. Ее грудь спокойна, никаких признаков дыхания. Видимо, смерть, подручной которой она числилась, по-свойски сжалилась над ней и мгновенно прекратила всякие мучения.

Такого исхода я, конечно, не предполагал, но и вымерять силу удара не представлялось возможным, когда все решали доли секунды. Распаленный борьбой за жизнь, я постепенно приходил в себя, с досадой сознавая, что оказался в еще более сложных условиях. Предстояло проявить характер и изворотливость, чтобы доказать: убийство произошло непреднамеренно, в пределах допустимой самообороны. Но самое трагичное заключалось в другом: я лишился важной фигуры на пути познания истины. Правда, оставалась еще Верочка. Но вот хватит ли у меня аргументов разговорить ее? Не окажусь ли я в качестве обвиняемого? Но иного выбора, как незамедлительно отправиться к ней, у меня не оставалось. Затаиться и ждать — удел трусливых.

На улице рассвет уже потихоньку разгонял сумрак, суля безоблачный день. Гасли на небе блеклые звезды. Но город еще спал, и даже дворники не решались нарушить это сонное спокойствие ширканьем метел. Подъезд закрыт, и вся надежда на домофон. Припомнил номер Верочкиной квартиры и набрал нужные цифры. Она словно ждала, голос встревоженный и совсем не заспанный.

— Это Сергей, — представился я и затих в ожидании ее реакции.

— А где Света? — последовало в ответ.

— Я один.

Она, видимо, многое решала в эти секунды, летевшие для нее неимоверно быстро, для меня же тянувшиеся, как густой сироп. Но и у нее выбор не ахти как богат.

— Заходи, — разрешающе проговорила она.

Дверь в квартиру открыта. И мне с опаской подумалось: затаилась где-нибудь Верочка с каким-то бытовым предметом, чтобы совершить акт мщения. Потому настороженно озирался, а оказавшись в прихожей, не закрыл дверь. Не хотелось во второй раз подряд искушать судьбу.

— Проходите сюда, — раздался из зала ее голос, если и не миролюбивый, то и не особенно непримиримый, скорее он звучал с обреченностью.

Она сидела на том же самом диване, на котором предлагала мне стать «последним мужчиной», и на ней был тот же самый халатик.

— Что со Светой? — сразу же спросила она, ибо, ясное дело, этот вопрос волновал ее сейчас сильнее всего.

Мы глядели друг другу в глаза, в полумраке комнаты это было не так сложно.

— Непреднамеренно убита при самообороне, — произнес я обезличенную фразу, словно происшедшее совсем не касалось меня и я лишь констатировал факт.

— Этого не могло быть, — испуганно произнесла Верочка.

— Когда не оставляют выбора и очень хочется жить — подобное случается.

— Боже! — она схватилась за голову, провела ладонями по лицу и опустила руки на колени.

— Зачем ты пришел? — уже непримиримо прозвучал Верочкин голос.

— Чтобы узнать всю правду, и я не уйду отсюда, пока не узнаю ее.

Мое требование добавило ей агрессивности.

— В таком случае вызываю милицию, — пригрозила она. — Ты убийца.

— Меня вынудили стать им, — поправил я. — И вынудили вы своими поступками, так что можете вызывать милицию.

Она хотела что-то возразить, но смогла лишь беззвучно пошевелить губами, и я увидел на ее лице гримасу боли. Дрожащая Верочкина рука вытянулась по направлению спальни.

— Лекарство там, — скорее догадался я, нежели понял сказанное женщиной, настолько, видимо, сильно сдавил спазм горло.

После принятия какой-то микстуры она долго сидела с закрытыми глазами. Я пристроился поодаль, на самом краешке дивана. Ее веки дрогнули, раздался прерывистый вздох. Она с тоской посмотрела на меня, горько усмехнулась и проговорила:

— Мой последний мужчина.

Я пребывал в некоторой растерянности, не ведая, как вести себя дальше. Разумнее, конечно, было уйти, чтобы не нервировать больную, но объявился я тут не по пустякам. Пока размышлял о своем дальнейшем поведении, Верочка первой попыталась завязать разговор.

— Вы очень любите свою жену? — спросила она.

Я пребывал в затруднении и ответил уклончиво:

— Мы прожили почти десять лет.

— Вы хотите, чтобы с нее сняли обвинение? — последовал новый вопрос, для меня неожиданный.

— Да, потому что оно надуманное.

Отвечая на ее вопросы, я не ведал, куда клонила Верочка. То ли она хотела сделать мне больно напоминанием о поведении Татьяны и получить удовольствие от того, что не одна страдала, то ли намеревалась в чем-то открыться или предложить помощь.

— Ее отпустят, — заявила она и следом сообщила: — Я пойду к следователю и все возьму на себя. Мне не страшен никакой приговор суда, вплоть до смертного. Он уже подписан мне врачами.

В замысел Верочки не верилось, казалось, она, зло играла со мной или, может, тронулась умом, потеряв ощущение действительности.

— Иди домой, мой последний мужчина, я все сделаю, — произнесла она осекшимся голосом, и в уголках глаз заблестели слезы. — Даю последнюю клятву в своей жизни: все сделаю, чтобы твоя жена оказалась на свободе.

Надеяться на что-то проливающее свет на совершение преступления при таком странном поведении Верочки не приходилось. К тому же назойливые расспросы могли вызвать у нее очередной приступ боли, и я счел благоразумным подняться и, не попрощавшись (играли гордость и презрение), отправиться в прихожую. Но сделав всего несколько шагов, услышал за спиной умоляющее Верочкино:

— Прошу вас, не уходите.

Я развернулся. Призывным жестом она приглашала присесть рядом. Пришлось подчиниться.

— Вот умру и никто не узнает всей правды, — поведала, как казалось, она свою печаль и продолжила: — Все вам расскажу, а вы уж поступайте, как заблагорассудится.

— Хорошо, — пообещал я.

Начала она с неожиданного для меня признания:

— Стреляла в Окунева я. Готовилась к этому уже давно. А тут, сразу после вашего телефонного звонка, ненависть до того круто взыграла, что сорвалась и поехала к нему на дачу с единственной целью — убить. Почему он должен жить и развратничать, а я, потратившая столько нервов на него и наверняка этим спровоцировавшая болезнь, должна незаметно уйти в могилу?! Несправедливо. Человек, сломавший мне жизнь, не должен был больше ломать ее другим.

— Но розовое платье? — не совсем верилось в рассказ Верочки.

— Оно было у меня, я отдала его затем Светлане, — при упоминании имени подруги она всхлипнула. — Окунев мне первой подарил такое платье. Рисовал яркими красками нашу дальнейшую жизнь, но не торопился строить ее наяву. Все же он закружил мне голову, и я развелась с мужем. А когда от него появился ребенок, он отвернулся от меня, как от какой-то шлюхи, заявив, что это не его дитя.

— У вас от Окунева ребенок? — с недоверием вырвалось у меня.

— Да, он живет сейчас с моей мамочкой, — Верочка опять всхлипнула. — Он часто болеет. Испытанные мною нервотрепки сказались на его здоровье. О каком спокойном вынашивании ребенка можно говорить, если папаша завел себе новую пассию и подарил ей такое же платье. Правда, и Тамару ждала та же участь быть покинутой, но по этому поводу она сильно не расстраивалась, она своего добилась — места заместителя. Не надеясь усовестить Окунева, я, уже будучи беременной на последних месяцах, пыталась взывать к ней, просила проявить сострадание и благоразумие. Умоляла, плакала, но Тамара оказалась слишком бессердечной и высокомерной. Для достижения целей ей ничего не стоило переступить через человека. И вот однажды наши устремления совпали. Это произошло после того, как мне поставили страшный диагноз: рак. Она приперлась в больницу с соболезнованием. И вот тогда при ней я заявила в порыве ненависти — не только к своему бывшему любовнику, но и к пришедшей проведать меня, — что готова убить Окунева за все мои страдания. После больницы я ненадолго, до первого обострения болезни, вышла на работу. Тамара стала уделять мне повышенное внимание. Потчевала сплетнями, сообщала мерзкие подробности из жизни Окунева — в общем, старалась не дать погаснуть неприязни к этому человеку. Старалась-то Тамара, конечно, зря: ненависть к нему, казалось, прилипла ко мне навечно, и я мстительно радовалась даже его каким-то мелким неудачам. Но тут врачи дали мне первую группу инвалидности и несколько месяцев на медленную смерть и на то, чтобы привести свои земные дела в порядок.

Обреченный способен на все, и этим воспользовалась Тамара. Она объявилась у меня, и весь произошедший между нами разговор свелся к обсуждению одного вопроса: должен ли жить человек, доставивший столько боли и мучений другим. Я, конечно, не верила, что Тамара перенесла какие-то издевательства со стороны Окунева, просто ей хотелось занять его место, несомненно прибыльное. Как заместителю ей тоже что-то перепадало, но, скорее всего, крохи. И вот тут, в конце нашей встречи, как бы ненароком ей была названа огромная, по моим понятиям, сумма, которую Тамара готова заплатить наемному убийце. Сказано было как бы в качестве горькой шутки, но я-то понимала, что это предложение. Оставалось лишь неясным: то ли она моими руками хотела совершить акт мести, то ли предлагала совместно поучаствовать в реализации плана. Но он мог бы так и остаться планом, невоплощенной в реальность идеей, если бы моему ребенку не потребовалась дорогостоящая операция. Требующиеся деньги я за всю свою жизнь не заработала. Перед Окуневым унижаться не хотела, чувствовала: откажет. И вот тут… — Верочка примолкла, ее личико сморщилось. Она помотала головой и пожаловалась: — Память, совсем плохо. Хотела что-то сказать и…

— И тут появилась Света, — попытался продолжить я, и она ухватилась за мою подсказку, повела рассказ дальше.

— Наши взаимоотношения с ней могут показаться странными. Особой дружбы со школьной скамьи не было. Она — натура деятельная, хотела быть сначала спортсменкой, потом пыталась делать карьеру популярной певички, но в итоге связала свою жизнь с уголовным миром. Я же по натуре — начитанная рохля, знавшая все правила этикета, но мало приспособленная к меняющейся действительности. Но она как-то присохла ко мне, видимо, я была для нее маленьким окошечком во что-то светлое и чистое, ей уже недоступное. Ну, а мне тоже надо было с кем-то делиться своими «болячками». А она умела сочувствовать, возможно, и наигранно. Когда я попросила достать пистолет, конечно, за деньги, она удивленно уставилась на меня. «Ты что, хочешь кого-то убить? — и тут же заявила: — У тебя ничего не получится», — и предложила свои услуги. Но деньги-то были нужны мне, и Светлана отступила. Она достала оружие и преподала короткий урок обращения с ним. Затем я встретилась с Тамарой и сообщила, что нашла человека, готового убить Окунева за названную сумму. Она, конечно, настороженно встретила мои слова, видимо, боялась провокации, но мои горячие заверения убедили ее в серьезности намерений. Что произошло на даче — вы уже знаете. Я выехала туда сразу после вашего телефонного звонка. Он явился для меня сильным раздражителем к немедленному совершению возмездия.

Личико Верочки вновь наморщилось, у нее, по-видимому, и на самом деле возникали проблемы с памятью.

— Окунев увидел вас за спиной моей жены и удивился, — опять подсказал я.

— Да. Я тоже была одета в розовое платье.

— А затем, заметив оружие, испугался.

— Так и было, — согласилась Верочка. — Я хладнокровно выстрелила в это мерзкое лицо, а потом вложила пистолет в руки вашей супруги, оказавшейся в полной прострации, хотя заранее и не замышляла этого. Но она была для меня так же омерзительна, и, проделав фокус с оружием, как бы мстила ей за легкомысленность, за вас.

В ответ я не произнес слов признательности, даже скупо не поблагодарил, у меня свое видение трагедии и по-человечески жалко всех жертв ее, раскаявшихся и нераскаявшихся, ушедших в мир иной и продолжавших существовать. Всем им хотелось легкой жизни, но все они забыли, что за нее подчас приходится платить высокую цену. Но сейчас мне не до сожаления и не до сочувствия, мне важно узнать всю правду.

— Так понимаю, Тамара обманула вас, — подбросил я догадку, дабы не дать погаснуть нашему разговору и особенно Верочкиной откровенности, а то после признания она сделалась хмурой и какой-то отрешенной.

— Не то слово, она жестоко наказала меня, — подтвердила Верочка мое предположение. — Та сумма, что она соглашалась заплатить, оказалась на порядок ниже обещанной, да и ее не отдавала, тянула, несмотря на мои каждодневные телефонные звонки. Говорила, что обманула ее, стреляла, мол, сама, а не наемный убийца, а значит, и денег она даст за это меньше. На операцию сыну их явно не хватало, а сроки поджимали. Взывать к ее совести у меня уже не оставалось сил, да и, видимо, в таких грязных делах это понятие отсутствует. В ответ на мою настырность последовали угрозы. Она пообещала сдать меня правосудию, если буду и далее так настойчива. На мое заявление, что я тоже могу сделать подобное, она рассмеялась и спросила: «Кто стрелял в Окунева? — и добавила: — А то, что мы вели разговоры, не докажут, тебя примут за тронувшуюся умом на почве твоей неизлечимой болезни». Жизнь уже в который раз сурово наказала меня.

— И тогда в ваши отношения вмешалась Света, — торопил я Верочку с рассказом.

— Да, я поделилась с ней от отчаяния.

— И она еще раз предложила вам свои услуги?

— Она пообещала, что вытрясет все «с этой сучки», — Верочка замотала головой. — Но я не хотела, видит Бог, чтобы Тамару убивали. Светлана сказала: так получилось, она сопротивлялась вроде бы.

Я не стал ее разубеждать и раскрывать то, что на самом деле произошло в квартире. Зачем лишним камнем обременять душу женщины, у которой в этой жизни не осталось больше радости.

— А произошло все самым неожиданным образом, — продолжила Верочка. — Должна была идти к Тамаре я. Мы договорились встретиться у нее дома для выплаты части обещанных ею денег. Но тут вмешалась Света и настояла позвонить еще раз и потребовать выплатить все обещанное. Ну, как я и предполагала, получила в ответ резкий отказ. Правда, через несколько минут Тамара сама позвонила мне и уже спокойным голосом попросила поторопиться. Я понимала: ее ждали дела на работе. И вот тут Светлана заявила, что пойдет она и все вытряхнет «с этой сучки». Я не противилась ее решению, лишь сомневалась, что Тамара откроет ей дверь. И тогда Светлана, с моих слов бывшая в курсе всех любовных приключений Окунева, попросила мое розовое платье. «Обознается и откроет», — уверяла она. Я выполнила просьбу и, решив, что это платье мне уже не носить, подарила его. Она вернулась вскоре и принесла деньги. Отделила причитающуюся мне сумму, остальные забрала себе. И знаете, видимо, в последний раз я испытывала радость, и даже весть о гибели Тамары не могла погасить ее. Я держала в руках судьбу своего сына, его будущее и тем была счастлива.

Верочка импульсивно поднялась, качнулась и, проговорив «я сейчас», скрылась в спальне. Вернулась она оттуда с коробкой из-под обуви.

— Сережа, — обратилась она, усаживаясь на прежнее место, — я понимаю, эти деньги сделаны на крови, — она открыла коробку, в ней лежали пачки банкнот, — но пусть они хоть раз послужат добру. Сережа, я прошу вас, я доверяю вам жизнь своего сына. Вы честный и благородный человек, уверена, деньги пойдут по назначению. Тут, на крышке, написан адрес клиники и фамилия человека, к которому следует обратиться. Адрес своей мамы я дам. Сережа, обещайте помочь моему сыну.

— Обещаю, — проговорил я без раздумий, ведь на кону стояла не только судьба моей жены, но и жизнь несчастного человечка, косвенно причастного к разыгравшейся в городе трагедии.

— Я понимаю, вы таите на меня обиду, возможно, ненавидите, — с виноватостью в голосе говорила Верочка. — Переступите, ради Бога, через всю неприязнь ко мне.

— Уже переступил.

— Как хорошо, что Светлана промахнулась. Это судьба.

— Скорее всего, ангел-хранитель, — поправил я. — Он в очередной раз спас меня, а вот от вашей подружки отвернулся.

— Светлана заигралась. Я отговаривала ее, но она решила, что вы представляете для нее опасность. Винюсь перед вами: рассказала ей все о нашей с вами последней встрече. А умолчи — может быть, все по-иному повернулось бы. Но, видимо, так Господь распорядился, убрав всех неугодных и оставив вас в живых для добрых дел.

В ответ на ее жалостливый монолог предпочел промолчать. Запоздалое раскаяние претило мне, хотя и понимал эту затравленную, с незадавшейся жизнью и короткой судьбой женщину. Возможно, со временем смогу и оправдать ее.

На улице уже совсем рассвело, и «взобравшееся» на крыши домов солнце, пока не жаркое и потому приветливое, разогнало сумрак в самых затемненных уголках квартиры. Наша затянувшаяся встреча меня уже тяготила. Основное выяснено, но Верочка в очередной раз начинала клятвенно уверять, что прямо сегодня, если позволят силы, отправится в прокуратуру и возьмет всю вину на себя. Ей терять нечего, а вот раскаяние, возможно, зачтется Всевышним.

— У меня в жизни осталось всего две дороги: к следователю и в церковь, к священнику, — как бы шутила она с печалью на лице.

Я делал попытку уйти, но она вновь останавливала меня и в очередной раз требовала обещания сделать все возможное для ее ребенка. И все возвращалось на круги своя и приходилось заставлять себя посидеть еще минут с десяток.

Наконец удалось вырваться из душной комнаты. Сильно устал, и уже было как-то безразлично, что произойдет сегодня. Очень хотелось спать.

Татьяну освободили через пару дней после утреннего разговора с Верочкой, которая сдержала слово и, явившись в прокуратуру, взяла убийство Окунева и Тамары на себя. Мотивы для совершения кровавых злодеяний выдумывать ей не пришлось, рассказала, видимо, про свою несложившуюся жизнь, и потому следователь не усмотрел в признаниях Верочки никакой фальши, да и следственный эксперимент наверняка прошел гладко и не вызвал никаких сомнений по поводу причастности больной женщины к обоим жестоким преступлениям.

Также Верочка благоразумно утаила свою дружбу со Светланой, и на смерть криминальной девицы завели отдельное дело, которому, насколько мне стало известно, уже уготована судьба «глухаря». Свалили все на уголовные разборки.

Однако расследование до конца по Верочкиным преступлениям так и не довели. Она вскоре оказалась в больнице, где через три недели после поступления умерла. Дело со вздохом облегчения закрыли. Процент раскрываемости от этого не пострадал.

Свое слово, данное Верочке, я сдержал. Мальчика прооперировали в частной клинике, и весьма удачно. Здоровье его пошло на поправку. Естественно, я навещал малыша каждодневно в больнице, и он прикипел ко мне своей крохотной душой, возможно, видя во мне отца. По крайней мере, встрече со мной он всегда был рад и в свои неполные три года удивлял сообразительностью и глубиной рассуждений для такого возраста. Как-то незаметно привязался к нему и я. Теперь приходилось быть частым гостем в Верочкиной квартире, в которой поселилась ее мама. Ждали там меня с нетерпением и радостью.

О моей привязанности Татьяна пока не знала, а рассказать не решался. Всякое, пусть косвенное, напоминание о прошлом могло добавить отчуждения между нами. Но время — лекарь, если и не забудется все, то хотя бы не так остро станет вспоминаться. Тогда-то и поведаю историю маленького мальчика, несчастного в своем сиротстве. Думаю, сердце Татьяны дрогнет, и мы будем уже вдвоем навещать его, а дальше решим. Но и сейчас уверен: второй ребенок — не помеха. Прибавится забот и приятных хлопот, и растают в наших отношениях последние льдинки неприязни.

Я по-прежнему продолжал работать в уголовном розыске, специализируясь по кражам. Особыми успехами не блистал, и начальство иногда, в порыве недовольства, грозилось уволить из рядов солдат правопорядка. В такие минуты разносов и упреков опускал, как школьник, голову и делал скорбную мину, а на душе спокойствие, ибо понимал, что все эти угрозы пусты, так как за дверью не было желающих занять мое место. Так что по-прежнему мотался по вызовам обиженных ворами граждан, с потрепанным удостоверением в одном кармане и увесистым кулаком в качестве устрашающего аргумента — в другом. И слава Богу, не приходилось его пускать в ход, кроме той пиковой ситуации, в которой однажды оказался. Про выпавшие мне приключения никто не знал. Свидетели мертвы, а я молчал. Может быть, поближе к пенсии поведаю кому-нибудь эту историю, хотя покажется она тогда наверняка небывальщиной.

Но это все в обозримом будущем, а сейчас главное — восстановить наш семейный климат до той теплоты, когда через порог нашей квартиры переступила Тамара. От меня для этого несомненно требовалось великодушие, со стороны супруги, наверное, — полное раскаяние.

А пока мы как бы мирно существовали, отдаляясь каждым днем от тех кошмарных событий. Правда, меня часто мучил один и тот же сон, в котором ко мне приходила женщина-киллер, и все происходящее в нем выглядело ужасно. Говорят, чтобы избавиться от часто преследующего ночного видения, нужно обязательно кому-то рассказать. Я поведал супруге, однако убитая мною женщина по-прежнему мучила во сне. Одна надежда на того лекаря, что зовется временем.

На улице конец зимы. За окном — легкий сумрак и метель. У Татьяны, как почти всегда в этот период, проблемы с одеванием. Я наблюдал за ней из кровати, как она утеплялась, сочувствуя: ведь когда много одежды, это лишняя трата времени и, естественно, нервов. Ей явно не нравилось, что ее фигура в куче натянутого на себя белья выглядела менее грациозно. Мой взгляд сделался насмешливым, как в прежние годы безоблачности наших отношений. Она, видимо, ощутила его и оглянулась:

— А ты как думаешь, милый. Я на железном заводе работаю…