Дорота Веллман. Начнем наш разговор с довольно неожиданного вопроса. Любят ли мужчины сравнивать себя друг с другом? Особенно в период полового созревания. Ведь это время, когда начинает формироваться характер человека. И когда каждый борется с различного рода проблемами.

Януш Леон Вишневский. Сравнение лежит в основе мужского поведения. Каждый мужчина полагает, что его пенис слишком мал. И это на самом деле то единственное, что объединяет все пенисы на свете, — убеждение в его малости. Но если говорить о периоде созревания у мальчиков, который в моем случае наступил намного позже, чем у моих товарищей, и который был таким важным для меня, то надо заметить: я ходил в типично мужскую школу, где атрибуты мужественности: сила, мускулы, тембр голоса — имели большое значение. Я поступил в морское училище в возрасте пятнадцати лет, а значит, был еще совсем незрелым мальчишкой. Учеба длилась пять лет. Я был самым невысоким среди товарищей и своими кудряшками напоминал девочку. Когда, приехав домой, в Торунь, на каникулы, я появился на улице в матроске, соседи и знакомые решили, что это меня так вырядила мать, чтобы я мог покрасоваться. Тогда это страшно огорчало меня, и я очень стыдился своей недостаточной мужественности. Ни растительности на лице, ни прыщей; они так никогда и не появились -видимо, из-за метаболизма. Все изменилось и я смог догнать своих однокурсников лишь на третьем году учебы, в ходе африканского рейса, в котором я участвовал. В течение четырех месяцев, с сентября по декабрь, проведенных на судне, я вырос на целых девять сантиметров. Я тогда сильно возмужал — на лице появился пушок.

Дорота. А голос?

Януш. К тому моменту у меня уже сформировался мужской голос, и мои товарищи стали наконец относиться ко мне иначе. Хотя и раньше никто не издевался надо мной, потому что у меня были неплохие мозги и мои товарищи извлекали из этого пользу. Я был тем, кто читал всю литературу по программе и потом по вечерам, перед сном, пересказывал прочитанное однокурсникам. Пожалуй, я был единственным, кто читал книги. Также я решал за всех контрольные, которые потом мои товарищи переписывали. Так что я пользовался известными привилегиями. Однако ко мне никогда не относились как к равному... как к настоящему парню, мужчине, своему в драке. Когда я вернулся из рейса, вытянувшийся и окрепший, то наконец почувствовал себя мужчиной. Появилась и первая растительность на лице, хотя должен признаться, что она слаба до сих пор. Таким образом, я возмужал, хоть и очень поздно.

Дорота. Ты сказал, что у тебя не было прыщей? Этот вопрос очень интересует меня, как раз сейчас у моего сына возникла эта проблема.

Януш. Нет, у меня всегда был очень красивый цвет лица, о чем я искренне сожалел. Раньше это казалось мне очень немужественным. Есть такой период в жизни мальчика или мужчины, когда он непременно хочет иметь на лице щетину, а на теле волосы, поскольку не желает, становясь под душ, стыдиться товарищей. Мужчины в душевой часто рассматривают друг друга. А у меня эти атрибуты мужественности появились страшно поздно.

Дорота. А другие тревоги периода созревания тебе пришлось испытать? Например, всеобъемлющую печаль, которую обычно ощущают тинейджеры?

Януш. Я всегда окружен печалью. Это видно и по моим книгам, и по журнальным публикациям. Я занимаюсь печалью. Может, это чувство и не доминирует, но я погружен в печаль. Когда я остаюсь с собой один на один, меня всегда охватывает меланхолия и я, глядя на окружающую действительность, погружаюсь в рефлексию. Печаль превалирует в моем настроении. Впрочем, ты сама знаешь, что я могу и улыбаться, и шутить. Но в одиночестве я обычно печален.

Дорота. Откуда берутся эти юношеские мысли о смерти и одиночестве?

Януш. Можно отметить всеобщий интерес к этой проблематике. Вероятно, тот факт, что в Соединенных Штатах зарегистрирована значительная волна самоубийств, связан с тем, что некоторым склонным к меланхолии молодым людям стали назначать лекарства нового поколения, которые должны были улучшить качество их жизни. Это лекарства-антидепрессанты, связанные с выработкой серотонина. Одним из наиболее популярных лекарств этой группы является прозак. Однако на основе проведенных наблюдений было сделано заключение, что вследствие приема этих лекарств число попыток самоубийств увеличилось. Начиная с прошлого года РОА, то есть Федеральное управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств, предписало всем фирмам помещать в инструкции предупреждение о том, что подростки моложе шестнадцати лет, принимающие подобные препараты, склонны к суициду. Однако трудно определить, как это происходит на самом деле. Согласно исследованиям, проведенным немецким психологическим журналом «Psychology Height », который я регулярно читаю и сведения из которого использую в своих книгах, около 73 % подростков по крайней мере несколько раз думали о смерти и о покушении на собственную жизнь.

Дорота. Но почему эти вопросы появляются именно в период созревания? Во время первых радостей, больших испытаний, первых Любовей?

Януш. Для подростков это, как ты верно подметила, время больших испытаний. Каждое большое испытание вызывает большую поляризацию чувств. После него возникает огромная пустота — происходит своего рода эмоциональное опустошение. Большая любовь в этом специфическом возрасте зачастую вызывает огромное разочарование. Особенно часто это происходит у девушек, их отношение к подобным вещам довольно эмоционально, физическая и сексуальная сторона их интересует меньше, с возрастом это отношение не меняется. Но мальчики иначе относятся к любви. Бурные эмоции -удел прежде всего девочек, они идеализируют любовь, после которой появляется огромное разочарование, отнимающее у них смысл жизни. Девочки-подростки не имеют опыта и не понимают, что каждая любовь в определенном смысле является первой и каждая следующая на самом деле является иной. Ложно утверждение об исключительности только первой любви — что она помнится больше всего, так как связана с сексуальной инициацией, с первым поцелуем, первым прикосновением, первым волнением, с которой носятся, как с прыщом на своем созревающем теле, — ведь ее можно сравнить с прыщом...

Дорота. На душе.

Януш. Да, с прыщом на душе. И отсюда это разочарование. А к тому же в это время мир дихотомичен, черно-бел. Между чернотой и белизной подростки не находят еще никаких оттенков серого, и потому все складывается так неудачно. В этом возрасте верится, что все хорошо и мир справедлив. И вдруг оказывается, что все не так уж и хорошо, а мир несправедлив — даже самые близкие люди, в которых мы вложили свои чувства, по отношению к нам несправедливы. Следствием этого восприятия является огромное разочарование, неудовлетворенность миром и невозможность представить себе собственное будущее в такой действительности. И мы страдаем, одновременно желая это страдание прекратить. Вот одна из причин появления суицидальных мыслей в период полового созревания. Кроме того, в это время наступает значительная гормональная раскачка. У мальчиков начинает усиленно вырабатываться тестостерон, вызывающий агрессию и негативное поведение, что в свою очередь становится причиной неприятных ситуаций и проблем. Им кажется, что их не понимают, ведь они не понимают сами себя. Они и сами недоумевают: почему я внезапно сделал это, почему кого-то побил, почему убежал из дому, почему оскорбил или ударил учителя? Подобное поведение носит временный характер, и после тестостеронового периода все меняется. Однако агрессия наказуема, что подросткам кажется непонятным и несправедливым. И в этом кроется еще одна причина суицидальных мыслей. И все же гораздо хуже, как мне кажется, когда человек не знает причин своей печали. Депрессия как раз и отличается тем, что во время нее у нас нет причин для печали, и в то же время мы печальны. Такое состояние можно назвать болезнью. Согласно данным Американского общества психиатров, чтобы полностью диагностировать, страдает ли кто-то от депрессии, необходимо установить наличие у пациента целого ряда симптомов. Одним из которых и является печаль. Но все же более важным при диагностировании депрессии является необоснованная печаль.

Дорота. У тебя бывали такие страшные мысли?

Януш. Нет, у меня никогда не было подобных мыслей, возможно, потому, что я проявлял меланхолическое отношение к себе самому и окружающей меня действительности. Несмотря на то что причины для депрессии существовали: в возрасте пятнадцати лет я уехал из дому и очень тосковал по родным.

Дорота. Ты мог звонить, писать.

Януш. Ты забыла, что тогда еще не существовало мобильных телефонов. Собственно, я не мог звонить родителям, поскольку у них в квартире не было телефона; во всем нашем доме имелся лишь один аппарат. Я очень тосковал, но хуже всего то, что приходилось делать вид, будто вовсе не тоскуешь. Тоска считалась тогда чем-то очень немужественным, ее скрывали, уткнувшись в подушку. И я знаю, что в нашей комнате каждый из нас восьмерых ночью тосковал, а утром вставал и изображал удовольствие жизнью. Надо было быть, как сейчас говорят, соо/1. Мне кажется, что у нас имелись причины для печали: все мы были детьми, которых оторвали от дома. А если для печали есть повод, то депрессивное состояние худо-бедно оправданно. Сегодня зачастую депрессии подвержены девушки и юноши, находящиеся в хорошей финансовой ситуации. Они живут с родителями и родственниками. Но несмотря на это, постоянно ощущают себя непонятыми, непринятыми и впадают в известного рода юношескую депрессию, что, несомненно, связано с гормональной бурей. Уже давно доказано, что снижение уровня тестостерона связано с колебаниями настроения. А ведь чтобы избавить юношей от депрессии, достаточно просто использовать пластырь, поставляющий организму соответствующую порцию тестостерона.

Дорота. То есть искусственно выравнивать уровень гормонов?

Януш. Да, но мало кто принимает этот факт во внимание. Скорее подчеркивается, что подростки переживают период протеста, возражений, отчужденности. Будучи погруженными в состояние печали и не в силах справиться с собой, некоторые из них обращаются к веселящим средствам, то есть, к сожалению, к алкоголю или довольно крепкой химии, которая становится все более изощренной и делает людей все более зависимыми. Это уже не обычная конопля или листья коки. Хотя лично я — решительный противник любых наркотиков. Есть наркотики натуральные и наркотики искусственные, синтезированные, такие как, например, крэк. И те и другие — очень опасные и приводящие к сильной зависимости дурманящие средства, к которым молодые люди обращаются все чаще, чтобы позабыть о печали, чтобы на краткий миг получить возможность ощутить себя другими людьми, живущими в другом мире. И тем самым становятся зависимыми от следующих доз. Когда я был подростком, такого рода средства были недоступны. Оглядываясь назад, могу сказать, что моя печаль была вызвана тоской по дому и, значит, чем-то вполне реальным. Хотя, пожалуй, период моего созревания прошел довольно мягко. Кроме того, для одиночества, сетований и жалости к себе нужно иметь очень много времени. Люди же, не желающие чувствовать себя одинокими и болезненно переживать это состояние, спасаются, заполняя свой день до отказа, так что у них не остается ни одной свободной минуты. Подобным принципом руководствовались и в нашем училище. Каждый наш день здесь был запрограммирован — муштра, подъем на рею на паруснике, практика на катерах или же выход в рейс. Таким образом, ни на что другое времени просто не оставалось: боцман заботился о том, чтобы мы постоянно были заняты. Конечно, невольно задумываешься о своем одиночестве, например, во время четырехчасовой вахты на мостике, когда, глядя на море, ощущаешь пронзительную пустоту и рядом нет никого, с кем можно было бы поговорить. Именно в такой момент я принял самое важное в своей жизни решение. На третьем году обучения, во время африканского рейса, моего самого большого приключения, когда реализовался план покинуть родителей и увидеть мир. Я был счастлив, мой план воплотился в реальность. Именно тогда я решил, что это не то, чем я хочу заниматься в жизни. Что я не хочу быть один, не хочу покидать близких и не хочу вести столь монотонную жизнь, какую только и может предложить плавание. Это невероятное приключение, но длится оно очень недолго. И там, на капитанском мостике, во время собачьей вахты, а известно, что хуже собачьей вахты...

Дорота. ...ничего нет.

Януш. Да, она длится с двенадцати ночи до четырех утра, так вот именно в одну из таких вахт я принял решение, осознав, что совсем не хочу быть рыбаком на судах дальнего плавания. Парадоксально: я был абсолютно уверен в своем решении, хотя совершенно не знал, чем именно буду заниматься в будущем.

Дорота. Тебе надо было отправиться в это плавание, чтобы во всем разобраться.

Януш. Я попробовал и убедился, что это занятие мне не подходит. Впрочем, я знал, что наверняка буду работать, буду заниматься чем-то на суше, что это будет замечательный период в моей жизни,— так я, во всяком случае, думал о своем будущем. И я полюбил учиться. Я понял, что это единственный шанс, чтобы извлечь пользу из той довольно забавной, с точки зрения моего более позднего образования, школы, какой для меня стало училище морского рыболовства. По замыслу своего создателя это заведение не предназначалось для подготовки к учебе в высших учебных заведениях. Оно должно было готовить выпускников к выполнению конкретных заданий. Нам предстояло получить профессиональное образование, а потом вылавливать рыбу из моря и привозить ее к родным берегам. После окончания обучения у нас было мало шансов поступить в университет или какой-нибудь другой вуз, чтобы изучать, например, право или историю изящных искусств.

Дорота. В училище давали конкретную профессию.

Януш. Но, пожалуй, никто об этом тогда не думал. И решение, которое я принял ночью на мостике, было чуть ли не экономическим саботажем. Из всех выпускников, а было нас много, на море осталось только 40% и те, кто еще жив, по-прежнему плавают. Среди остальных есть и юристы, и экономисты, и врачи, а также представители других профессий. Например, я — специалист по информатике в области химии. И я до сих пор помню ту ночь, когда принял столь важное для себя решение.

Дорота. Но ты учился на рыбака. Получил диплом. Почему?

Януш. Ну, рыбаком меня можно назвать только теоретически. То есть у меня есть диплом моряка дальнего плавания, как и у всех моих товарищей по учебе (пяти годам необыкновенного приключения). Я никогда не зарабатывал на жизнь рыбной ловлей. Я хотел увидеть мир, а тогда, в начале 1970-х годов, это удавалось немногим. По причине разделения мира железным занавесом. Лишь моряки или рыбаки могли обойти его. В возрасте четырнадцати лет мне пришла в голову идея стать одним из них. Став рыбаком, я получал возможность путешествовать. Сегодня вместо морского училища идут в бюро путешествий. И это нормально. Но тогда были совсем другие времена...

Дорота. Но почему все же выбор пал именно на морское училище? Видел ли ты когда-нибудь прежде море? Ходил ли на рыбалку? Любишь ли рыбу?

Януш. Другого выбора и быть не могло. Единственным мореходным училищем, дающим среднее образование, то есть гарантирующим получение аттестата зрелости (в систему морских школ в Польше входили и два высших учебных заведения — в Гдыне и в Щецине), было училище морского рыболовства в Колобжеге. Тогда это казалось мне очень романтичным. Когда у кого-то исполняются мечты, даже токарный станок кажется ему романтичным. Море? Разумеется, я его видел. Дважды. Впервые во время школьной экскурсии в Гдыню, в течение нескольких часов. Потом во время сдачи экзаменов, собственно, при поступлении в морское училище. Конечно, никакая рыбалка меня не увлекала. Я считал, что все>эти пижоны с удочками, сидящие над Вислой, либо имеют злых жен, от которых удирают под предлогом половить рыбу, либо психически больны. Теперь-то я знаю, что по крайней мере второй довод не обязательно является правдой. Откровенно говоря, я даже не любил есть рыбу. Я ел только карпа в сочельник, и то лишь потому, что таков был обычай. Мне не хотелось разочаровывать родителей (смеется). Сегодня я обожаю рыбу. Любую.

Дорота. Почему в возрасте четырнадцати лет ты решился уехать из дому? Тебе было там так плохо, что ты вынужден был бежать? Что тебя гнало в мир?

Януш. Дома было уютно, тепло, безопасно и до всего рукой подать. Но мне хотелось увидеть дальние страны. И потому я решил уехать. Это было неотразимое любопытство по отношению к миру. Чтобы хорошо чувствовать себя дома, я жаждал увидеть, что находилось за его стенами.

Дорота. Боялся ли ты новой жизни?

Януш. Не могу припомнить, когда именно я принял решение уехать из дому. Во всяком случае, оно возникло не после прочтения «В пустыне и в пуще»1 (смеется). Эта книга, честно говоря, утомила меня. Книги Альфреда Шклярского из серии Томск там-то и Томек где-то еще были намного более интересными. Пожалуй, эта тоска по далекому миру родилась во мне постепенно. Главным образом на уроках географии. И в беседах с отцом. Он никогда не покидал Польшу, но знал Касабланку или Каракас так хорошо, будто жил там. Я обожал карты и атласы (эта любовь осталась у меня до сих пор). Помню, что когда-то я знал на память названия столиц всех стран мира (правда, тогда было чуть меньше столиц) и количество людей, проживавших в этих городах. Такая вот странная географическая извращенность. Потом я обнаружил открытки, приходящие из далекого мира. От моего дяди, брата моей мамы. Он, польский летчик, будучи настоящим патриотом, сражался за Англию в 306-м Торуньском дивизионе. После войны он остался в Англии, служил в Британском королевском воздушном флоте. Жил в Адене, на Мальте, на Гибралтаре (частично я описал его жизнь в «Повторении судьбы»). Кроме того, у него было достаточно денег, чтобы путешествовать. Из мест, где ему довелось побывать, он присылал в Торунь сказочно красивые открытки, пробуждавшие во мне мечты.

Но я не отдавал себе отчета в том, чем является так называемая самостоятельность. Помню, в возрасте шестнадцати лет я устроился на работу — почтальоном на время каникул. Пожалуй, эта работа была не вполне легальной, потому что брать на работу столь молодых ребят было нельзя. А ведь я разносил в кожаной сумке пенсии, огромные деньги. Но как-то никто тогда об этом не спрашивал. Я никогда не боялся перемен и новых ролей. Если присмотреться к моей биографии, то я неоднократно начинал новую жизнь. И думаю, что еще не раз начну.

Дорота. Что дало тебе это училище? Знание, возможность путешествовать и формировать характер? Что ты вынес из этого этапа жизни?

Януш. Прежде всего учеба в нем стала для меня невероятным приключением. Кроме того, она научила меня настоящей самостоятельности и в известном смысле ответственности за других и за себя. От того, правильно ли я остановлю траловый подъемник, зависело, не лишится ли ног мой товарищ. Кроме того, она научила меня ценить отношения. Жизнь на море — это замкнутый цикл тоски, и я бы не смог верно оценить, что значат для меня близкие мне люди, если бы не приобрел опыт разлуки с ними. Хотя надо сказать, что я не сделал из этого выводов для своей дальнейшей жизни и постоянно покидал самых близких людей. Порой мне кажется, что я все еще нахожусь в каком-то рейсе. Если бы мне предстояло выбрать и расставить по какому-то ранжиру самое существенное, что я усвоил во время учебы, то в начале списка оказались бы ответственность и дружба. Я никогда ни с кем не дружил так сильно, как с теми, кто вместе со мной учился в училище.

Дорота. Тогда поговорим еще немного о периоде созревания и твоем училище. Там у тебя, видимо, не было никакой частной жизни. А ведь в этом возрасте любой молодой человек старается защитить собственную жизнь от вмешательства в нее других, хочет иметь свою комнату и стол, в который никто не может заглянуть, хочет иметь свои секреты, личные дневники.

Януш. В нашем училище вообще не было частной жизни. Тамошние условия я бы скорее сравнил с казармой. Причем с казармой очень плохо организованной. Разница только в том, что здесь нам предстояло провести больший, чем в армии, срок — пять лет. И это в столь важный для молодого человека период, когда он еще формируется. И ты права, мне тоже хотелось этой приватности. Но мое спальное место было на нижнем этаже одной из многоярусных кроватей, а в каждой комнате проживало человек по двенадцать. Дело в том, что наше училище было своего рода кукушкиным яйцом, оно подчинялось Министерству морского транспорта, а не Министерству просвещения, как любая другая школа. В те времена в Польше организовывались подобные учебные заведения. Вот и наше училище было создано по принципу «авось как-нибудь». Организовать организовали, да позабыли про общежитие для курсантов. А когда вспомнили, оно возникло именно в виде двенадцатиместных клетушек, в которых не было места даже для стола. Уроки все

готовили на комоде, стоя на коленях на моей кровати, располагавшейся рядом с ним. И еще в комнате было два рукомойника.

Дорота. Очень по-армейски.

Януш. Да, именно по-армейски. Тогда нам внушали, а мы в это поверили, что суровые условия и отсутствие комфорта присущи нашей профессии. Воспитатели регулярно повторяли нам это, чтобы подготовить к суровой жизни на море, где на любом судне есть такие же многоместные каюты или подвесные койки. Но, например, на паруснике «Дар Поморья», где все спали в гамаках, нас было человек двадцать-тридцать, и тем не менее там были вполне комфортные условия. В училище моя частная жизнь ограничивалась письмами, которые я писал матери, книгами, которые я читал, моими мечтами, собственными тайными историями, которые я придумывал, и планами, которые я строил. У нас не было места для хранения писем, разве что у каждого имелся свой шкафчик, правда, все они были без замков, а значит, любой мог залезть в них. Однако между нами существовал неписаный мужской уговор о соблюдении и уважении чужой приватности. И не могу припомнить, чтобы кто-то рылся в моих вещах. Каждый из нас знал, что если мы, ученики, сами себе не обеспечим этой приватности, то вообще ничего не будем иметь. Хорошо известно, хотя бы из книг Оруэлла, что происходит с людьми, за которыми непрерывно наблюдают. А в училище было именно так, впрочем, тогда я относился к этому иначе. Теперь же я не могу себе представить, чтобы у моих дочерей не было собственного мира, в котором они могли бы уединиться, когда у них плохое настроение. А тогда без разрешения или пропуска я не мог даже выйти из общежития. Чтобы куда-нибудь поехать, я был обязан написать заявление для получения пропуска, а если по каким-то причинам начальство было настроено против меня, например из-за плохого поведения, то я мог получить и отказ. Многим парням по разным причинам в течение долгого времени, как в армии, в виде наказания запрещали ездить домой. Это был трудный, суровый период, но сегодня, как это ни парадоксально, я высоко ценю, что пережил нечто подобное. Так что частной жизни, о которой ты меня спрашивала, как таковой в училище не существовало. И все же я вношу этот факт в список тех вещей, которые лично мне было необходимо пережить, и ставлю галочку. Вот так.

Дорота. Хорошо, а интимность? Эта еще более глубокая форма приватности. Раздевание, умывание.

Януш. С ней было так же, как с приватностью. У нас был общий душ, о котором я уже упоминал. Было подглядывание и сравнение своего тела с телами других мальчиков. В таком учебном заведении, как и на любом судне, ничего похожего на интимность не существует. Мне довелось жить в трех разных общежитиях, так как нас, собственно говоря, все время переводили с места на место, и, конечно, нас не покидала надежда на обретение большего комфорта. Комфорт... Сейчас, вспоминая условия нашего проживания, кажется, что это слово звучит нелепо. Комфортом считалось, когда в комнате вместо шести двухъярусных кроватей стояло четыре. Это принципиальная разница В общежитии имелся один душ и несколько умывальников, которые выглядели как корытца для кормежки свиней, только с кранами. Кто-то из ребят чистил зубы, кто-то стирал носки, вода же стекала в один слив, находившийся в конце корытца. А за корытцем — при всех, занавеска отсутствовала — кто-то принимал холодный душ: теплая вода была редкостью. Помывка в душе тоже носила организованный характер. Воспитатель восклицал: «Душ!» — и каждый по очереди заходил в душ, с полотенцем, полностью обнаженным.

Дорота. По приказу.

Януш. По приказу. И этот приказной порядок был универсальным методом на все случаи жизни. Все мы относились к нему как к чему-то нормальному, само собой разумеющемуся — было и было. Однако из-за этого усиливалась тоска по дому. Но на втором или третьем году обучения мы тосковали уже не так сильно, как

в самом начале, — человек ко всему приспосабливается. В училище оказались ребята из самых разных социальных слоев, воспитанные в разных материальных условиях: здесь был и ухоженный отпрыск одного из так называемых благородных варшавских домов, единственный сын в семье, и сын какого-то профессора, и я, сын рабочих. У каждого прежде была собственная комната, кровать, ванная и другие удобства. И вдруг все мы оказались в месте, лишенном всех этих вещей, — шок! Каждый тосковал по элементарным удобствам. А вместо этого со всех сторон получал удары. Это как во время поездки в отпуск, когда путешествуешь один — красиво, но тоскуешь. А тут мало того, что учеба была нелегкой, так еще существовала угроза со стороны старших ребят. Можно сказать, что у нас имела место типично армейская дедовщина, реализованная с гораздо большей скрупулезностью и изощренностью. И полное отсутствие интимности, к которому со временем приспосабливался каждый из нас.

Дорота. Ты ощутил на себе дедовщину?

Януш. Да, конечно.

Дорота. Это было вначале, когда ты только пришел?

Януш. Да, на первом году обучения. Сегодня повсюду говорят о дедовщине, на эту тему даже пишутся докторские диссертации. Вновь и вновь твердят о ее трагических результатах, об эмоциональном опустошении молодых людей, возвращающихся из армии, тех, кто оказался наименее устойчивым. В наше время дедовщина была своего рода церемониалом и наверняка не была столь жестокой, как в современной армии. Коты, или ученики первого года обучения, прекрасно знали, что должны будут отработать свое. Часто старшекурсники врывались в нашу комнату, кидали в умывальники, находившиеся здесь же, в комнате, свои носки и заставляли нас стирать их. Поскольку я хорошо учился, то с самого начала числился по части так называемых умственных работ. Моим обычным заданием было в течение одной ночи расчертить поля в ста тетрадках. Ведь тогда поля в тетрадках еще не печатали, их приходилось чертить самим. И я всю ночь корпел над полями для старшекурсников. Но я никому не стирал носков. Другая драматическая история: курсанта-первогодка приглашали в восьмиместную комнату курсанты третьего года обучения, и этот бедный парнишка должен был рассказывать им на ночь сказки, каждому свою. Ситуация скорее смешная, но именно такие тогда были отношения. Вскоре заметили, что душ — один на двести человек — часто ломается, и поэтому, например, первогодкам дозволялось пользоваться им лишь условно. «Старики» назначали дежурного, заданием которого было разбирать душ. Он должен был бежать и складывать все эти трубки. А когда кто-то из «стариков» выкрикивал: «Душ!» -тот же дежурный должен был душ собрать, а потом еще и держать его. Такой вот идиотизм! Но каждый из нас знал, нужно потерпеть лишь десять месяцев, и тогда ты перестанешь быть котом, придут новички, и ты сможешь в свою очередь отыграться на них за все свои обиды. У меня лично не было потребности мстить. Я лишь хотел, чтобы время, когда я был котом, закончилось как можно быстрее. Вероятно, потому, что я всего лишь чертил поля, не так и много кстати. Надо мной посмеивались, обзывали умником и зубрилой, но на самом деле никто не обижал. Я тоже не считал это чем-то унизительным для себя.

Дорота. Влюблялся ли ты и в кого? Ведь вокруг были одни мужчины.

Януш. Да, в училище было только три преподавательницы-женщины и ни одной девушки.

Дорота. Среди курсантов?

Януш. Да, среди курсантов не было девушек. Подозреваю, что сегодня уполномоченный по правам человека сварганил бы из этого важное дело, которое раздули бы на страницах польских газет. Но тогда это было в порядке вещей. Существовало даже положение о том, что девочек в наше училище не принимают. В то же время преподаватели, вероятно, отдавали себе отчет в том, что мы, молодые парни, не сможем самостоятельно справиться с гормонами и что рано или поздно это приведет к какому-то агрессивному, а возможно, даже к не вполне адекватному поведению. Эта проблема касается и армии, и флота, и семинарий. Если мужчины все время находятся в обществе других мужчин, не встречая представительниц противоположного пола, это чревато. Поэтому время от времени для нас организовывались так называемые школьные вечера, которые не могли проходить в нашем общежитии из-за нехватки места. Нас приглашали в женские школы, такие как медицинский или экономический лицей. И никогда в общеобразовательные школы, главным образом из-за того, что нас считали «дурной» молодежью. Полагаю, что мы не были так уж дурны. Скорее мы были специфическими. Наше училище не подчинялось, как я уже упоминал, Министерству просвещения, и нас не касались его приказы. Мы находились в ведомстве Министерства морского транспорта, которое и организовало училище. И вот кому-то наверху в голову пришла идиотская мысль — разрешить в нашем училище курсантам третьего года обучения курить. Однако мало кто ориентировался, кто из нас третьекурсник, а кто нет, так что на самом деле курили все, и преподаватели, в общем, к этому относились терпимо. Специфическим был и наш язык. После училища мне казалось, что слово «курва» — самое что ни на есть обычное и не пользуются им исключительно иностранцы. Таким образом, специфические инструкции, которые касались только нас, наш специфический язык и, наверное, что-то еще — явно не нравилось в других школах. Так, девочкам из общеобразовательной школы в Колобжеге (ведь дело происходило именно в Колобжеге) было запрещено дружить с ребятами из нашего училища. Однако мы тем не менее поддерживали контакты с девушками, которые всегда казались мне совершенно сказочными, хрупкими существами. Они приходили, говорили сверхъестественными, тихими голосами, хлопали ресницами и улыбались. Были существами с другой планеты. И я видел, как их присутствие воздействовало на моих товарищей. Видел метаморфозу в их поведении. Внезапно эти суровые и сухие типы начинали иначе выражаться. То были времена, когда даже в таком заведении, как наше, мужчины старались при женщинах не материться. Сегодня дело обстоит иначе, чего, впрочем, я не понимаю. В течение семи лет я учил студентов в Слупске и порой, бывая у них в кампусе, прислушивался к разговорам девушек-студенток. Немыслимо! Хотя к мату я отношусь довольно спокойно, но тот факт, что матерные слова произносит женщина, притом в ситуациях, этого не требующих, для меня неприемлем. Понимаю, иногда можно употребить крепкое словцо, представляющее собой яркое выражение эмоций, потому что это позволяет разрядить агрессию, подчеркнуть что-то важное и, следовательно, порой бывает просто необходимо. Если же женщина использует мат как способ общения...

Дорога. ...как вставку, междометие...

Януш. Лично я не могу с этим смириться. Я был чрезвычайно робким парнем до третьего курса. Мне казалось, что у меня девичий облик и ни одна девушка не обратит внимания на невысокого невзрачного мальчика с кудряшками. Я никогда не верил, что рядом с моими высокими и хорошо сложенными товарищами, обладателями усов и щетины на лице, у меня есть какие-либо шансы оказаться замеченным. Я очень сильно переживал неудачи, что, впрочем, осталось актуальным и поныне. Я не хотел проигрывать. Не хотел испытывать разочарование и потому даже не пытался завязывать отношения с девушками.

Весь вечер я мог простоять у стены или просидеть на стуле, глядя на девушку, очаровавшую меня. Иногда она глядела на меня в ответ с удивлением и, может быть, даже хотела подойти, но в то время было не принято, чтобы девочки подходили к мальчикам первыми. Мне снова не хватало смелости, и вечер заканчивался тем, что я уходил, унося с собой лишь мечты. Тогда-то я и начал читать поэзию и заучивать стихи. В поэзии я находил утешение, давал выход своим эмоциям. Это привело к тому, что я впал в поэтическое состояние, предался мечтам и в итоге стал объектом для шуток моих товарищей. Сегодня, наверное, трудно себе это представить, но в нашем училище увлекаться поэзией было чудачеством. В учебном заведении со столь очевидным мужским профилем все, что не было связано с физической силой, с веселыми розыгрышами или с интересом к типично морским занятиям, таким как наука сигнализации, азбука Морзе, было чудачеством. А я в этих занятиях, типичных для нашего училища, бил рекорды. Несмотря на это, я занимался еще и совершенно странными вещами, которые моими товарищами рассматривались как проявление психического заболевания. Поэзия стала моим собственным рецептом для преодоления переживаний и огорчений. А ведь я мог подойти к той девушке и познакомиться с ней. Но тогда я совершенно не верил в себя и в то, что могу привлечь чье-то внимание. Я был убежден, что девочек привлекает только физическая сила. И потому до третьего курса, до африканского рейса, из которого я вернулся выросшим, окрепшим и более мужественным, девушки были для меня табу. Они существовали только в моих мечтах, и только в мечтах я разговаривал с ними. Сегодня я знаю, что если бы какая-нибудь из девушек уделила мне минуту и захотела бы меня выслушать, то все было бы иначе. Возможно, имелся даже шанс для настоящих отношений, так как я сильно отличался от своих товарищей по училищу, которых не всегда понимал. Для старшекурсников, встречающихся с девушками, физическая сторона отношений была важнее всего. Довольно часто мне приходилось уходить в кино. Наверное, тогда дело доходило и до первых сексуальных контактов. Я же никак не мог понять, как можно пережить нечто подобное с одной девушкой, а уже на следующем вечере заигрывать с другой. Такое поведение казалось мне очень жестоким, ведь та предыдущая девушка могла быть на этом же вечере; мне было стыдно за ребят. Не раз видел я в глазах девушек печаль и страдание. Вот он, жестокий мир жестоких молодых мужчин! Было и несколько робких ребят вроде меня. Из-за отсутствия интереса со стороны девушек некоторые из нас замыкались в себе. Я же отличался от остальных тем, что хотел разговаривать. Однако впервые решился познакомиться с девушкой только на четвертом году обучения. В возрасте семнадцати лет я влюбился в девушку из Торуни, откуда сам родом.

Дорота. Как ты познакомился с ней? Когда был дома?

Януш. Да, мы познакомились благодаря моему кузену, который учился в торуньской школе. Форма и профессия моряка-рыболова придавали мне известную привлекательность.

Дорота. Ну конечно же, это ведь так романтично.

Януш. Да. Она была брюнеткой с короткими волосами, но выглядела по-девичьи мило. Когда она смеялась, мне казалось, будто колокольчик звонит. Она была нежной и улыбчивой. Ее звали Мария, и я влюбился в нее. Она тоже что-то чувствовала ко мне, и мы дали слово, что будем «ходить» друг с другом. Так это тогда называлось, когда девушка с парнем начинали встречаться.

Дорота. Что — встречаться на расстоянии?

Януш. Вот именно, в этом-то вся проблема. Влюбленные склонны верить, что будут ждать друг друга. Мне казалось, что если я могу любить на расстоянии свою мать, то смогу любить и другую женщину. И не видел в этом никакой проблемы.

Дорота. А она тоже так думала?

Януш. Так мне казалось тогда, после наивных обещаний, которые мы давали, убеждая друг друга, что до сочельника осталось всего лишь три месяца. Такие интервалы назначались между встречами. У нас не было денег на частые приезды, и мы могли встречаться лишь по праздникам. Однако я изо всех сил стремился, чтобы наши встречи были чаще. Дорога домой по маршруту Варшава—Колобжег в вагоне, полном пьяных солдат, занимала десять часов. Но я проделал ее не раз, чтобы провести с Марией хотя бы несколько часов, а уже к понедельнику вернуться на занятия в училище. К сожалению, оказалось, что к этой любви на расстоянии я отнесся более серьезно, чем она. Для меня это был удобный союз: я очень много занимался, а наши отношения отнимали у меня совсем немного времени, мне даже не надо было ходить на свидания (смеется). И по сей день мои связи с женщинами на расстоянии намного.крепче. Это, наверное, очень эгоистично, но для меня это важно, что они не крадут у меня времени, которое я предназначаю для реализации собственных планов. А тогда у меня была девушка, которую я любил, по крайней мере, мне казалось, что я был влюблен. Я знал, что где-то кто-то ждет меня, но в то же время у меня оставалось время и для достижения наилучших результатов в учебе, и для того, чтобы делать все, что мне захочется. Уже тогда я увлекался физикой. Но Мария не была готова к отношениям на расстоянии и, бросив меня, познакомилась с другим парнем. Я переживал это расставание очень болезненно. Время влюбленности было необыкновенным, до сих пор я помню, как однажды губами коснулся ее груди через толстый синий свитер, пахнущий стиральным порошком «Ы». Этот поцелуй был очень робким. Но таким чудесным.

Дорота. А письма вы писали друг другу?

Януш. Она писала мне прекраснейшие письма, которые сами по себе были настоящей поэзией. Переписывала для меня томики стихов. Это были не только стихи Посвятовской или Павликовской1, что могло бы показаться слишком тривиальным. Оставляла отпечаток помады на письмах, каждое из которых насчитывало страниц по одиннадцать. Она была необыкновенно впечатлительной. И в то же время исключительно красивой, а значит, представляла собой объект воздыханий других парней, живших по соседству. Я же был далеко, а если ты не рядом, то зачастую ты не прав... даже когда ты прав. Так уж повелось. Думаю, что нашу влюбленность погубило расстояние. Приехав однажды домой, я узнал, что она проводит время с другим, я страшно переживал из-за этого. Моя мама тоже полюбила ее, как и я. Моя мама любила все, что любил я, из принципа. Она так сильно любила меня, что, когда я начал встречаться с Марией, очень обрадовалась моей влюбленности. Но может, это было просто проявление эгоизма с ее стороны, ведь она знала, что я буду чаще приезжать (смеется). Мария, даже после разрыва со мной, навещала мою маму, так сильно они подружились. Они долго поддерживали общение, что позднее причиняло мне боль, поскольку я чувствовал себя обманутым, раненым, измученным. Это Мария так меня измучила. Я был верен и предан ей, а она оставила меня ради другого. Впервые со мной произошло нечто подобное, впервые я почувствовал себя брошенным. Я стремился к тому, чтобы во всем быть самым лучшим, а тут неожиданно со мной происходит такое. Как она могла променять меня на другого?

Дорота. Это катастрофа.

Януш. Да, катастрофа. Она не просто бросила меня, но еще и предала. Одновременно со мной у нее был какой-то

парень, мне это стало известно в один из моих очередных приездов. Дело дошло до очной ставки, в ходе которой она призналась, что все обстоит именно так и что практически мы расстались, хотя она и не сказала мне об этом. Случилось это перед Рождеством, так как я приезжал домой только по случаю праздников, таких как Рождество или Пасха. Для меня было ужасно гнетущим и удручающим сознавать, что вот я уеду и уже никто не будет меня ждать. Мне кажется, что эти несчастные любови помнятся лучше, чем счастливые. Быть может, это объясняет человеческую склонность бросаться с головой в самые трудные и болезненные связи с известной долей мазохизма Если бы мы не страдали, то, вероятно, не чувствовали бы, что любим. Возвращаясь же к рассказу о Марии, полага-гаю, связь с ней была классическим тому примером. Благодаря полученному опыту я стал читать еще больше поэзии и очень часто плакал. Разумеется, я не мог показать своих чувств и открыться товарищам, потому что если бы они узнали, что меня «бросила баба», то сочли бы это крайне странным. Совсем недавно в Торуни, когда я уже обрел популярность, произошла наша встреча. Обо мне были опубликованы какие-то статьи, я стал известным и однажды подписывал книгу на встрече с читателями, организованной в Торуни. И на эту встречу в книжном магазине «Матрас» пришла она...

Дорота. Ты узнал ее?

Януш. Нет, в первый момент не узнал. Передо мной стояла очередь, я непрерывно что-то подписывал, поэтому вначале и не узнал ее. Лишь когда она заговорила, я вспомнил ее голос. Он не изменился. Это была необычная встреча, в такой ситуации вообще трудно что-либо сказать. Она не хотела вспоминать о том, что сделала мне что-то плохое, я же не хотел будоражить былые чувства. Мы стали на тридцать с лишним лет старше... А потом не было времени. Мы обменялись электронными адресами, но я ей не написал. Мне говорили, что она несчастлива в личной жизни. Торунь — небольшой город, я узнал об этом от кого-то из знакомых. Но этоможет быть неправдой. Счастье — самая относительная вещь во Вселенной. Что-то подобное непременно должно было случиться: вдруг оказалось, что ее первый парень, то есть я, для нее по-прежнему важен. И если каждый раз, когда она прогуливается по торуньской аллее, к ней возвращаются воспоминания обо мне. Меня же эти переживания надолго отвратили от мыслей о девушках. Я был целиком поглощен учебой. С середины четвертого и весь пятый год обучения девушки вообще меня не интересовали. Я боялся, что они снова принесут мне страдание. Я замкнулся, и совершенно напрасно.

Дорота. Ты занимался с этой девушкой любовью?

Януш. Нет-нет. До этого у нас не дошло. Но мне тогда все казалось исключительно эротичным, все было прямо-таки пропитано эротизмом. Касание рук, вдыхание запаха ее волос, целование шеи, прикосновение губами к свитеру, под которым угадывалась грудь... для меня это было необыкновенное эротическое переживание. Потом я вернулся в Торунь, на первом и втором курсах университета я тоже не интересовался женщинами. К тому же их было совсем мало, — в конце концов, я изучал физику (смеется).

Дорота. Да, это очень мужская наука.

Януш. Среди ста сорока студентов (столько нас было на первом курсе; впрочем, далеко не все окончили университет) было только семь девушек. Чтобы попасть в группу с какой-нибудь девушкой, надо было иметь изрядную долю везения. Кроме того, я сосредоточился на учебе, ведь я окончил училище морского рыболовства, где, как уже говорил, не готовили для поступления в высшие учебные заведения, тем более на такой трудный факультет, как физический. К тому же мое стремление быть самым лучшим переросло в маниакальное желание учиться и наверстать упущенное.

Дорота. Ты приложил титанические усилия.

Януш. Именно. Ведь там учились победители олимпиад и лауреаты всяческих конкурсов из Софии, так называемые СНД (для тех, кто не помнит: аббревиатура СНД означала представителей стран народной демократии; это название насквозь лживо, потому что не было в этих странах никакой демократии). Это были гении, выезжавшие на обучение в другие страны, — очки семь диоптрий, первые эксперименты, проведенные уже в четвертом классе школы, и представление о себе как о состоявшемся физике априори. А тут неожиданно приходит тип, окончивший училище морского рыболовства, каждое второе слово у него «курва», так как ему кажется, что это и есть язык всех настоящих мужчин. И я решил для себя, что если хочу задержаться на физфаке, а там был страшный отсев, то обязан учиться... и я начал учиться. Позднее эта долбежка и в самом деле уже доставляла мне удовольствие. А еще позже появился элемент конкуренции и мое «рыбацкое» образование перестало мешать этим гениям. Кроме того, физика была так называемым дефицитным направлением, на нем был постоянный недобор студентов и сюда поступали даже без экзаменов. Мало кто хотел изучать физику, как и математику или астрономию. Это и в самом деле была трудная учеба. Без экзаменов принимали еще на педагогическое отделение, поскольку никто не хотел быть учителем. Факт: из принятых ста сорока человек физфак окончили только семнадцать. И среди этих семнадцати выпускников было пять девушек. Как видно, отсев среди последних был намного меньше — уже тогда я восхищался женщинами за их стойкость и мудрость.

Дорота. Объясни мне, почему именно физика? Откуда эта идея?

Януш. Меня всегда интересовало, почему я вообще существую, откуда взялся наш мир и каким было его начало. Сегодня меня еще интересует, каким будет его конец. Кроме того, я следил за развитием техники. Ты, возможно, не помнишь ту ночь, когда первый человек ступил на Луну, так как была молода, зато я помню. Польша была единственной социалистической страной, которая транслировала передачу об этом. Другие соцстраны не освещали это событие, дабы не допустить пропаганды американского империализма. Помню, как я сидел у отца на коленях и, раскрыв рот, смотрел на это сверхъестественное событие. Мне казалось, что человек может достигнуть всего благодаря знаниям, а настоящее знание о мире я мог получить только на физфаке. Математика представлялась мне слишком абстрактной и герметичной из-за своих теоретических моделей. В то же время я верил, что именно физика позволяет понять мир.

Дорота. А была какая-то личность, которая тебе эту страсть привила? Может, хороший учитель в школе?

Януш. Как раз нет. Мой учитель был ничего, но его всецело поглощала забота о содержании семьи, потому что у него родились близнецы (смеется). Кроме того, физика не была сильной стороной в нашем училище. И учебных часов у нас было меньше. Мой учебный год длился восемь, а не десять месяцев. Два месяца были отведены для практики или учебного рейса. Наша программа обучения была сильно урезана, поскольку мы не подчинялись Министерству просвещения. Так что идея родилась сама по себе — я сам начал интересоваться проблемами физики. Я читал какие-то научно-популярные издания...

Дорота. «Познай мир», «Знание и жизнь»?

Януш. Да, и «Юный техник», и другие. Я очень хотел знать ответы на множество вопросов. Не для того, чтобы понравиться другим, но для себя самого. Я просто хотел понять некоторые вещи. И мне казалось, что будет отлично, если я найду время для учебы. Никакая это не обязанность или принуждение — я желал постигать суть вещей, изучать те или иные проблемы, а не только читать о них. Я знал, что выбрал трудный факультет, но на первых порах был немного разочарован. Два года мы занимались исключительно математикой, и только с третьего курса начали изучать собственно физику. А причина вот в чем: чтобы понять физику, необходимо в совершенстве освоить математический аппарат. После первого курса студенты отсеивались не из-за физики, а как раз из-за математического анализа или алгебры. Однако вложить усилия в освоение математики стоило, так как благодаря ей четвертый и пятый курсы были, как правило, легкими. Тот, кто не овладел этим математическим аппаратом, должен был много заниматься. Со мной на курсе была, вероятно, известная тебе Янина Охойска1. Она училась со мной первые три года, а потом перевелась на отделение астрономии -- так была составлена программа Для тех, кто выбирал астрономию. Моим преподавателем астрономии (для физиков предмета дополнительного) был Александр Волыцан, открывший первые планеты за пределами Солнечной системы. Для меня это была очень значимая встреча. Мне посчастливилось встретить людей, которые сегодня известны и которые действительно вкладывали всю свою страсть в исследования этих проблем. Я был очень увлечен тогда астрономией.

Дорота. Когда тебе в голову пришла мысль, что ты хочешь изучать именно физику?

Януш. Нет, не во время того рейса, не той памятной ночью. Мне кажется, это случилось под конец четвертого курса училища, когда я начал чаще просматривать научно-популярные издания. Я сосредоточивался на фрагментах, описывающих эксперименты, и в то же время меня все больше увлекала космология. Я покупал такие книги, как «Последние три минуты»1, и просто проглатывал их. Я считал, что другие читают какие-то бессмысленные романы, криминальное чтиво, я же читал книги из научно-популярной серии «Библиотека всеобщих знаний „Омега"». В ней печатались также книги из других областей, таких как философия, археология, география, история, но я поглощал все, что касалось точных наук. Мое решение сдавать физику явилось в своем роде сенсацией и было неожиданным, потому что я был самым лучшим учеником в училище. А в те времена из каждой средней школы трое самых лучших учеников могли попасть в высшее учебное заведение без экзаменов. Это решение было принято министерством просвещения и поддержано министерством морского транспорта. Так награждали лучших, что должно было стимулировать и других к занятиям наукой. Первый из этих лучших выбирал любой факультет, на который хотел поступить. Второй шел на один из дефицитных факультетов, а стало быть, на физику или математику, а третий — на педагогический факультет. Так, в частности, осуществлялся набор в вузы будущих учителей, которых стало не хватать в 1970-е годы, когда страна пришла в упадок, вызванный политикой Терека2. Я был первым из трех лучших выпускников, а значит, мог выбрать любое из желаемых направлений, то есть медицину, архитектуру или право, на которое был бы принят без экзаменов. Несмотря на это, я предпочел выбрать дефицитный факультет. И это свое первое место, как сейчас помню, я перепродал товарищу за пол-литра водки (смеется). Его звали Анджей, и родом он был из Мазур, а стало быть, в нем текла немецкая кровь. Теперь

он живет в немецкой части Узнама, и успешно занимается бизнесом. Сегодня к нему обращаются «доктор Андреас». С ним-то я и совершил эту сделку. Все, что от меня требовалось, — сделать на педагогическом совете заявление, что я отказываюсь от первого места в пользу товарища. И это было очень здорово, потому что давало повод для проведения очередного «мероприятия» в общежитии (смеется). Он тоже был очень хорошим учеником, но ему не подходила ни физика, ни педагогика, так что мы поменялись друг с другом. И так я оказался на физфаке. Это было одно из сильнейших переживаний в моей жизни. До сих пор помню, как я позвонил маме — то есть соседке, у которой был телефон и которую я был вынужден просить сходить за мамой. Я знал, что соседка очень не любила это делать и всякий раз демонстративно давала это понять. Я сказал, что звоню по важному делу, и она пригласила маму к телефону. Когда я сообщил маме о своем решении поступить в университет в Торуни, она от радости вскрикнула, ведь это означало, что наконец-то после пяти лет отсутствия я возвращаюсь домой. Хотя я понятия не имею, какие невероятные чувства охватили ее в тот момент. Помню, как она провожала меня на поезд перед экзаменом на аттестат зрелости, не безусого юнца-первогодка, а «старика», которого могли «забрить» в армию. На вокзале она плакала так же сильно, как и тогда, когда впервые провожала меня, пятнадцатилетнего мальчика. Она плакала, потому что знала, что провожает меня в последний раз и что после получения аттестата зрелости я вернусь и буду жить вместе с ней в Торуни. Так началась моя учеба в университете.

Дорота. Ты говорил, что в училище читал книги, любил поэзию. У тебя не было трудностей с гуманитарными предметами? По ним ты тоже был лучшим в школе?

Януш. Да, именно так. Мне часто задают этот вопрос в контексте моей литературной деятельности. Меня спрашивают о том, как это случилось, что в возрасте сорока четырех лет человек, никогда не писавший, решил написать книгу и она пользуется популярностью. Популярностью специфической, ведь кто-то может сказать, что это измена жене-науке с любовницей-литературой. Меня эта литературная деятельность очень устраивала -нечто совершенно новое, иное, увлекательное. Но у мужчин есть особенность, что уж если раз что-нибудь случится, то случаться будет и впредь. И поэтому я написал следующие книги и, наверное, напишу еще. А в училище я писал хорошие сочинения. Преподавательница польского, возможно просто по обязанности, зная, что мало кто с таким старанием пишет сочинения, чтобы слегка успокоить собственную совесть, всегда просила меня читать мои работы вслух. Однажды я довел ее до слез. Это была работа по рассказам Боровского. Муж учительницы погиб в концлагере. А рассказы Боровского касались именно этой темы. Я написал сочинение, так взволновавшее всех, что плакала не только она (у нее был повод — личная драма, к тому же она была женщиной), но слезы стояли в глазах и у нескольких парней. И им приходилось делать вид, что ничего не происходит. Удивительно, как быстро разнеслась весть о том, что из-за моего сочинения пани Борович (так звали учительницу) рыдала на уроке. А ведь я к этому сочинению не прилагал особых усилий, хотя рассказы Боровского действительно взволновали меня. Я происхожу из семьи, которую годы войны затронули непосредственно. Мой отец был в лагере, и этот факт долгое время довлел над нашей семьей. Мы были еще тем поколением, которое воспитывалось в атмосфере мартирологии.

Дорота. Чтение и прочее?

Януш. Да. И это меня волновало. Но все же подобное случалось не часто, потому что я неизменно был сосредоточен на точных науках. Тем не менее с польским и польской литературой я просто отлично справлялся. В своей жизни я написал целых три выпускных сочинения: одно свое и два для других лиц. В те времена родители частенько нанимали в помощь своим детям человека, прятали его, пока шел экзамен, в школь-

ном туалете, а позже вместе с булочками передавали детям написанные им шпаргалки. За эту роль умника я получил много денег, чуть ли не пятьсот злотых. Это были огромные деньги, на которые я купил себе первые джинсы или что-то вроде того. Но я не чувствовал, что моим призванием была поэзия или написание книг.

Дорота. Ты писал когда-либо стихи?

Януш. Нет, стихов я никогда не писал. Не умею и очень завидую людям, которые могут так емко выразить свои эмоции, в нескольких предложениях, в нескольких ассоциациях или парафразах. Я этим умением не владею — мне необходимы более длинные истории, чтобы нечто подобное описать. Я предпочитаю очень точные и подробные описания. Стихов я никогда не писал, даже для Марии, в которую был очень сильно влюблен.

Дорота. Твоя мама писала прекрасные письма. Может, это от мамы ты унаследовал литературный талант?

Януш. Да, но, если честно, я не слишком хорошо знал свою маму, в чем она была талантлива. Я осознал это на второй день после ее смерти. В тот день до меня дошло, как мало вопросов я ей задал. Человек полагает, что близкие люди, и прежде всего родители, всегда будут рядом, и потому беседы из разряда серьезных вечно откладываются. Конечно, у нас бывали такие беседы, с воспоминаниями, относящимися к периоду войны, хотя мама их старательно избегала, но я не спросил маму, какие предметы в школе она любила, какие у нее были увлечения. Сначала мама работала в магазине, потом руководила им, а отец был водителем, — и так было всегда. Я никогда не спрашивал отца о его интересах и увлечениях. Знаю, что он отлично рисовал, а я рисую из рук вон плохо, поэтому он всегда выполнял за меня школьные задания по рисованию. Но я не спросил его, почему он не развил своих умений. О том, что я унаследовал от бабушки и дедушки, мне также трудно что-либо сказать. У каждого была настоящая, конкретная профессия. Дед был железнодорожником, бабушка не работала, потому что жили они во времена, когда женщина занималась домом. Бабушка воспитала четверых детей, так что, возможно, трудно было от нее ожидать чего-то большего. Они жили на исконно немецких землях и, стало быть, жили в соответствии с принципом трех «К»: КйсЬе, К1г-сЬе, Кт^ег1, то есть согласно модели, которая сохранилась в некоторых районах Баварии и поныне.

Дорога. Какими были твои родители? Какие ценности культивировались в вашем доме?

Януш. В отличие от домов некоторых моих товарищей, где отец был адвокатом или врачом и где позже дети формировались именно в данном конкретном направлении, дублируя конкретный образец, и никто их не спрашивал о том, хотят они этого или нет, в нашей семье все было не так. В нашем доме царил культ ума как абсолютного и единственного пути к успеху. Мама хотела, чтобы мы — я и брат — жили лучше, чем наши родители. Но выбор собственной тропинки предоставила нам самим. В то же время мои родители были весьма практичны, даже чрезмерно, они советовали нам не поступать в лицей, так как по окончании лицея получают лишь аттестат зрелости, а после училища — еще и конкретную специальность. Когда я родился, маме было сорок лет и она опасалась, что если мы останемся с братом одни, то не сумеем справиться с трудностями. И поэтому я и мой брат поступили в училища. Но на самом деле никто нас к этому не принуждал. В нашем доме не было культа знаний, в смысле — направленности на конкретную специальность. Родители повторяли нам только одно: самое важное — это ум. Тогда в Польше верили, что ум — это шанс. И что бы о ПНР ни говорили, она давала многим людям, таким как я в частности, возможность социального продвижения, выхода из мира рабочих. И нет ничего плохого в том, что так и происходило и способные люди использовали свой шанс. До войны это было невозможно по разным прозаическим причинам, например не было средств на оплату обучения. В ПНР же детей из рабочих семей даже выделяли, облегчая им поступление в вузы. Благодаря этому многие смогли получить высшее образование. Конечно, я отдаю себе отчет в том, что льготный подход был не проявлением доброй воли, а лишь элементом идеологии. Речь шла о так называемой ведущей роли рабочего класса и т. д. и т. п. И все же предоставление людям возможности получить образование я считаю единственным достижением этого периода. Во всяком случае, я сам им воспользовался. Мой отец рассказывал мне о довоенных временах, когда зачастую родители думали совсем не о том, чтобы отправить детей в школу.

Дорота. А о хлебе насущном.

Януш. Да, о хлебе и о том, чтобы послать этих детей на работу. В нашей же семье никогда не прекращались попытки убедить нас в том, что единственный верный путь, чтобы в жизни до чего-то дойти, — это знание и учеба. Как я уже говорил, у меня часто бывало впечатление, что я учусь также для матери — чтобы ее не разочаровать. Я хотел, чтобы она мною гордилась. Это единственная вещь, которой она могла похвастаться, ведь не автомобилем же хвастаться, которого у нас не было, не поездками на отдых, которые могли совершать только чиновники, ездившие в Болгарию. Я ни разу не ездил с родителями на отдых, потому что у них просто не было на это средств. Так что моя мама могла похвастаться лишь одним -- умными сыновьями. Мой брат тоже был хорошим учеником.

Дорота. Физика тебя никогда не разочаровывала?

Януш. Как наука — нет. В то же время разочаровало меня то, чем после окончания физфака можно было заниматься. На пятом курсе оказалось, что, несмотря на развитие тяжелой промышленности, несмотря на существование большого числа огромных предприятий, -после физфака мне нечего делать. Окончивший физический факультет мог либо остаться в вузе, либо преподавать в школе. В те времена лаборатории в Польше находились в руках Военно-технической академии. Таким образом, учитывая наличие идеологии и военной тайны, необходимо было окончить ВТА. Именно там работал и даже был комендантом ВТА родившийся в Торуни профессор Сильвестр Калиский, проводивший первые польские эксперименты с лазерами. Все самые лучшие исследовательские центры концентрировались вокруг армии.

Дорота. Итак, оказалось...

Януш. Итак, оказалось, что у меня на выбор всего лишь две возможности — либо школа, что меня не прельщало, либо вуз. Я был очень хорошим студентом и, закончив учебу, был без экзаменов принят в докторантуру. Кроме того, меня удостоили привилегии, которой народное государство одаряло самых лучших выпускников, то есть тех, кто получал так называемый голубой диплом. Эта привилегия предполагала предоставление нам...

Дорота. Квартир!

Януш. Да, причем в течение двух лет!

Дорота. Было за что бороться.

Януш. Да. Это было нечто невероятное, потому что квартиры приходилось ждать по пятнадцать-двадцать лет, ютясь с родителями. Глава города был обязан выделить такую квартиру вне очереди, что возбуждало огромную зависть окружающих. Получить квартиру в течение двух лет, которые, однако, проносились как одна секунда, будучи еще совсем молодым человеком. Этот факт меня чрезвычайно сильно мотивировал. А если еще достать справку о наличии туберкулеза или о том, что ты учитель, то тебе полагалась дополнительная комната. И вместо М-3 ты мог получить М-41. А имея даже хотя бы М-3, уже можно было заводить семью. И я этой возможности не упустил. Каждую неделю я настойчиво ходил к городскому главе и показывал ему свой диплом. Конечно, зачастую, учитывая жилищные проблемы, в те времена подобные обещания не выполнялись. У этого бедного чиновника просто не было квартир для распределения. Но я получил обещанную квартиру. И через два года после окончания учебы смог вселиться в нее. Итак, я решил остаться в вузе. Но должностей в вузе было не так уж много, ведь сколько может быть работающих преподавателей-физиков — ограничения касались и нашего факультета. Позднегерековский кризис уже давал о себе знать, денег не было, а инфляция — огромная. Должности преподавателя физики я не получил, несмотря на то что учебу закончил как самый лучший студент. В те времена при оценке человека во внимание принимались не только успехи в учебе, но и его общественная активность. Дорота. Или принадлежность к каким-либо общественным организациям. Ты, как я понимаю, ни в какой общественной организации не состоял.

Януш. Нет. То есть я входил в студенческую организацию, в «Альматур». Я работал сопровождающим зарубежных туристов. Мне хотелось ездить, а поскольку денег почти никогда не было, «Альматур» стал единственной возможностью путешествовать. Кроме того, сопровождение заграничных экскурсантов давало великолепную и бесплатную возможность шлифовать иностранные языки. Если проводишь два месяца по двадцать четыре часа в сутки с американцами в автобусах, в отеле, в ресторанах, зачастую сопровождая их как гид по Кракову, Варшаве или Освенциму, то начинаешь даже сны видеть по-английски. Ни одни языковые курсы этого не обеспечат. Потом в награду тебе доставалось сопровождение групп в Болгарии, Италии или на Мальте. И это было гениально и прекрасно.

Дорота. Но эта деятельность наверняка не рассматривалась как общественная.

Януш. Я и не получил должности на физическом факультете, но тогдашний декан факультета математики, физики и химии профессор Анджей Бончиньский знал, что из меня мог бы выйти неплохой ученый и что со мной обошлись весьма несправедливо, поскольку именно я должен был получить эту должность. И профессор пообещал мне ее через год, а тем временем — как он сам выразился — собирался передать меня куда-нибудь «на хранение». Он предложил мне переждать этот год. И во время разговора со мной позвонил своему товарищу, доктору Брониславу Журавскому, директору Объединенного вычислительного центра, и попросил его подыскать для меня место. Как раз в это время был организован вычислительный центр, куда требовались специалисты по информатике или программисты. Так, благодаря дружбе профессора Бончиньского с доктором Журавским я вместе с еще одной сокурсницей был принят на работу. В марте я завершил учебу, а в июне уже работал ассистентом в Объединенном вычислительном центре, который должен был стать для меня «камерой хранения». И вдруг я осознал, что здесь происходит гораздо больше интересных вещей, чем в кабинете, для которого меня «сохраняли».

Дорота. Подожди минуту. Ты не был ни членом партии, ни членом ССМ (Союз социалистической молодежи)?

Януш. Нет. Я был вынужден войти в ССПС (Социалистический союз польских студентов), чтобы работать в качестве гида-сопровождающего. Экскурсионное бюро «Альматур» было организовано при ССПС, и каждый экскурсовод обязан был в него входить, так как другой студенческой организации просто не существовало. Сначала был ССПС, а позднее появилась «свобода», то есть Независимое общество студентов. Но эти дела меня не касались, поскольку учебу я уже закончил.

Дорота. А в партии ты состоял?

Януш. Нет, никогда. Были, конечно, попытки — что не новость для вузов — записать или уговорить записаться в партию. В моем случае безрезультатные. Многие из моих товарищей воспользовались этими предложениями, а некоторые действительно верили, что могут таким образом изменить Польшу к лучшему. Они думали, что в рядах «руководящей силы нации» могут послужить своему народу. Теперь, оглядываясь назад на то, что произошло после 1989 года, такой подход может показаться очень наивным, но тогда для многих это было не так. Меня политика никогда не интересовала. Я просто хотел посмотреть мир, и, кроме того, я чувствовал себя в той Польше — по крайней мере, до некоторого момента — словно в театре. Каждый интеллигентный человек в определенный момент своей жизни начинал понимать, что все и во всем здесь только делают вид. Что в стране все хорошо, что у нас лучший государственный строй, хотя мы и сознавали, что это неправда. Даже мои партийные товарищи. Государственная система функционировала как театр. Каждый играл какую-то роль, но все списывалось на счет режиссера, который существовал где-то там, на Востоке, и оттуда дирижировал. А остальные действовали так, чтобы не настроить его против себя. Но, с другой стороны, мы могли путешествовать. Несмотря на проблемы с паспортами, за которыми приходилось стоять в очередях и которые можно было по какой-то очень важной причине не получить. Польский барак был самым веселым в этом лагере, по крайней мере, мне тогда так казалось. Я был руководителем групп в Болгарии и кое-что видел. Еще я работал в трудовом отряде на уборке хмеля в ГДР. И всегда мне казалось, что в Польше дела обстоят несколько иначе, что это как с теми двумя собаками, которые встречаются на границе Польши и Германии. Гэдээровский пес бежит в Польшу, а польский — в Германию. Гэдээровский пес спрашивает польского: «Зачем ты туда бежишь?» А тот ему отвечает: «Колбасы хочется наесться. А ты зачем в Польшу?» -«Да хочется полаять». Вот в том-то и соль. Мне казалось тогда, что колбасу можно заменить сыром. Может, у поляков была страна наихудшая в экономическом отношении, но наверняка самая свободная, самая веселая, самая проветриваемая.

Дорота. Такой непокорный маленький барак.

Януш. Да,и мы постоянно эту непокорность демонстрировали, у нас все время что-то происходило. Должен признаться, что я, хоть это и прозвучит пафосно, был горд

за свою страну. Когда я сравнивал ее с тем, что происходит в ГДР, и видел покорность немцев и их согласие на все, то приходил к выводу, что им ничего не разрешалось. А я отправился в Западный Берлин и в течение четырнадцати дней боролся за визу в ФРГ в посольстве. Я мог поехать в Западный Берлин, а простой гэдээровец не мог. Что, в свою очередь, было чревато для нас, поляков, нелюбовью со стороны гэдээровцев. Правда, тогда мне не казалось, что все так уж плохо. Лишь позже я понял, что мы жили в тотальном абсурде, в организованном властью фарсе. Любой человек прекрасно знал, что, несмотря ни на какие указы и инструкции сверху, он должен продолжать делать свое дело. У меня никогда не было революционных порывов, я никогда не жаждал что-нибудь изменить, не желал ввязываться в оппозицию. Мои товарищи состояли в каких-то организациях. Но я хотел просто делать свое дело, так как полагал, что именно таким образом смогу что-нибудь изменить. Как мой отец, который вообще не интересовался политикой, никакой. Он не верил ни Церкви, ни красным, ни кому другому. Он часто повторял мне: «Если не будешь учиться, станешь политиком». Это было предостережение, чтобы я никогда не брался за политику. Он также повторял, что настоящему мужчине не пристало быть политиком, потому что настоящие мужчины занимаются чем-то другим, чем-то действительно важным.

Дорота. Нужно процитировать эту мудрость твоего отца нашим политикам.

Януш. Он уже тогда не мог смириться с судьбой Польши и едва ли представлял себе то, что происходило с Польшей позже, в наиболее драматические моменты современной истории. Если бы он дожил до нынешних времен, то, без сомнения, был бы очень счастлив, потому что в его бытность ему бы и в голову не пришло, что в Польше могут состояться когда-нибудь нормальные демократические выборы. Все эти идиотские вещи, которые происходят сегодня, это...

Дорота. Ничто по сравнению со свободой.

Януш. Да.

Дорога. Вернемся к твоей учебе. Жил ли ты обычной студенческой жизнью? С ее удовольствиями, весельем и беззаботностью.

Януш. Нет.

Дорога. С развлечениями, девушками, поездками?

Януш. Нет, всего этого у меня не было, хотя теперь я об этом безмерно жалею. Настоящий студент по определению должен жить в общежитии. Я же вернулся домой и жил у родителей.

Дорота. Ты прав, общежитие — неотъемлемая часть студенческой жизни.

Януш. И очень значимая. Если ты не живешь в общежитии, студенческая жизнь проходит мимо тебя. О том, что там происходило, я узнавал разве что в студенческих клубах. Я жил с родителями и наблюдал за всем со стороны. Иногда я бывал у ребят в общежитии, но и только. К тому же первые два года я отрабатывал задолженности. А на третьем курсе мне пришло в голову, что занятий на одном факультете для меня слишком мало. В 1970-е годы учиться на нескольких факультетах одновременно было не принято. Однако я уже тогда чувствовал, что хочу быть конкурентоспособным... на неконкурентном рынке. Я надеялся предложить своему будущему работодателю нечто большее, чем только диплом физика. Я не верил, что по окончании вуза останусь в нем работать, что там найдется для меня место. А дополнительный диплом по экономике, например, сделал бы для меня возможной работу на предприятии по производству корабельных лифтов. Я бы разбирался как в проектировании, так и в экономике. Разумеется, в этой социалистической, лживой и бессмысленной экономике. Это были абсурдные и бессмысленные занятия, на которых рассказывалось о работе биржи, тогда как в действительности цены устанавливал не рынок, а указ сверху.

Дорота. Ты начал изучать экономику?

Януш. Да, я считал, что изучение экономики -- это инвестиция в будущее. Скучная, непривлекательная. Но я начал ее изучать, наряду с физикой, на третьем курсе, на заочном отделении.

Дорота. Тогда получается, свободного времени у тебя совсем не оставалось.

Януш. О свободном времени речь просто не шла. На третьем курсе физфака во время одной сессии у меня было семь экзаменов и одновременно четыре экзамена на экономическом факультете. Одиннадцать экзаменов! У меня даже не было столько рубашек, чтобы я мог на каждый экзамен надевать чистую, а ведь это считалось обязательным. Было и вправду страшно. После столь интенсивной учебы я почувствовал отвращение к книгам. И тогда я отправился от «Альматур» как сопровождающий группы с американскими туристами в поездку по Польше. Это была своеобразная форма бегства в столь трудный для меня момент. Я не мог уехать за границу, и в этом был минус работы сопровождающим туристических групп, — «Альматур» не платил никаких денег. В Освенциме я был сорок пять раз, а сколько раз посетил Краков, уж и не припомню. Я перевел на польский, пожалуй, все доступные тогда путеводители, поскольку в мои обязанности входил также и их перевод.

Дорота. А откуда ты знал язык?

Януш. Был вынужден выучить английский на физфаке. Я понимал, что если хочу стать настоящим физиком и быть в курсе новейших достижений, то обязан читать все последние публикации, большинство которых было на английском. А начав изучать экономику, убедился в том, что знание английского языка является необходимым, и взялся за дело. Изучение языка и стало одной из причин моего сотрудничества с «Альматур». Тогда никто даже мечтать не мог о языковых курсах в самой Англии. В КМПиКе (тогда еще не было МПиКов1) в Тору-ни доступным был только один экземпляр «Ньюсуика», подцензурный, с вырезанными из него самыми важными статьями. И чтобы получить этот экземпляр для чтения, надо было оставить удостоверение личности. Так проверяли, кто читал «Ньюсуик», данные из удостоверения записывали. Соответственно сопровождение заграничных групп было единственным шансом выучить английский язык, поскольку предоставляло возможность двадцать четыре часа в сутки говорить по-английски, не выезжая из Польши. Таким образом я выучил английский настолько хорошо, что занял пятое место на общепольской олимпиаде по английскому языку. А принял в ней участие, потому что в качестве приза вручали большой словарь Хорнби (смеется).

Дорота. То есть ты был обыкновенным зубрилой?

Януш. Можно и так сказать.

Дорота. И потому у тебя не было времени на обычную развеселую студенческую жизнь?

Януш. Ну да. Моя жизнь и в самом деле была довольно ограниченной. Но все менялось, когда приезжали туристы, к которым меня прикрепляли. В это время я как раз вел очень активную светскую жизнь. В Польшу приезжали американские группы в рамках организации «Френд-шип Амбассадорс». Целью этой организации являлись контакты с миром за железным занавесом. Поэтому из Америки приезжали студенты, например студенческие хоры, которым в Польше предстояло участвовать в различных выступлениях и встречах. Это была настоящая паранойя, потому что я приводил такой хор в ССПС (Социалистический союз польских студентов), после выступления к нам присоединялся польский студенческий хор, и все вместе мы отправлялись на концерт в костел. А потом я рассчитывался с ними за их выступления как в социалистической организации, так и в этом костеле, например покупая им чай или кофе по выданным мне специальным купонам.

1 МПиК — в современной Польше сеть по продаже книг, аудио- и видеодисков, компьютерных программ, игр и аксессуаров, а также прессы. Название исторически связано с КМПиКом (Клубом международной прессы и книги). В период ПНР там можно было бесплатно почитать польские, а при оставлении в залог удостоверения личности — иностранные книги и газеты.

Дорота. Действительно, классическая паранойя.

Януш. Помню, как в 1978 году мы со студенческим хором из Луизианы были в Мариацком костеле. Они там пели прекраснейший госпел. Вот это было переживание. И по сей день, когда я слышу госпел, то вспоминаю Мариацкий костел и негров, поющих перед алтарем Вита Ствоша. Так вот, мы были приглашены в приходской дом на угощение. Такое типично польское гостеприимство — украшенные столы, стаканы в подстаканниках, общий сахар, булочки, испеченные монахинями в серых рясах. В какой-то момент появился ксендз, присел и стал с нами разговаривать. Он был весел, говорил по-английски, что мне очень понравилось, потому что я мог отдохнуть от непрерывного перевода. И оказалось, что это был не обычный ксендз, а епископ. А когда он позже представился, то оказалось, что это Кароль Войтыла. Эта встреча состоялась в 1978 году. И в том же самом году, 16 декабря, Кароль Войтыла был избран папой римским. Помню, как я слушал радио. Стоял в кухне и слушал радио. И услышал, что Кароля Войтылу избрали папой. А потом я получил восемь телеграмм из США, напоминавших мне, что мы пили чай и ели булочки с папой римским. Это был первый папа-поляк, первый за шестьсот лет папа, который не был итальянцем. И вдобавок человек родом из социалистической страны. Я не забыл этого до сих пор, хотя тогда не отдавал себе отчета в том, с кем познакомился. Я — верующий в Бога физик, правда не слишком религиозный, и потому иерархия епископов, викариев и прочих священнослужителей всегда была мне совершенно чужда. А тогда, во время чаепития, к нам просто присоединился блистательный ксендз — веселый, свободно, хотя и с акцентом говоривший по-английски, остроумный. Я был необычайно горд, что мы встретили такого ксендза. Но никто не обратил на него особого внимания. Только позднее, в октябре, стало понятно, с кем мы пили чай в приходском доме.

Дорота. Ты веришь в Бога?

Януш. Я — верующий в Бога физик. Потому что не все оказалось выяснено. Кроме того, не существует никакого противоречия между современным знанием и религией, если, конечно, мы не рассматриваем религию слишком буквально, магически, только как эволюционный процесс. Нет никакой причины, чтобы не считать Большой взрыв актом творения — ведь это метафорический подход. Я вообще удивляюсь, что в Польше кто-то дискутирует о креационизме и эволюционизме. Достаточно объяснить людям, что неделя Сотворения мира есть не что иное, как метафорическое описание всего, что происходит вокруг нас. Войтыла тоже сознавал это, поскольку эти важнейшие проблемы обсуждались в его эн-цикликах. К дискуссии он приглашал самых лучших генетиков.

Дорота. Вернемся к тебе, ко времени, которое ты провел в вычислительном центре. Как изменилась твоя жизнь? Что ты там делал?

Януш. Этот вопрос затрагивает историю науки, потому что в нашем центре размещалось одно из достижений советской технической мысли. Это была Единая система электронных вычислительных машин (ЕС'ЭВМ) под названием «Ряд К-32», представлявшая собой точную копию американской 1ВМ .

Дорота. Такие огромные шкафы? Компьютеры, как слоны?

Януш. Да. Это было оборудование советского производства, сделанное очень плохо, к нему прилагались инструкции на английском, что и давало возможность соотнести этот агрегат с прототипом. Это был гигантский шкаф, где помещался большой процессор, который нельзя сравнить ни с каким другим процессором по скорости и числу операций, выполняемых в секунду, — даже с тем, что установлен сегодня у меня в мобильном телефоне. Но мы ведь говорим о начале 1980-х годов, и значит, нужно учесть двадцать семь лет прогресса в информатике. В те времена это были самые быстрые и единственные в Польше машины такого типа. Конечно, в социалистическом лагере стремились к тому, чтобы все страны использовали одинаковые машины, и эти были именно из их числа. А рядом с ними стояли польские «Одры», произведенные во Вроцлаве. Они были намного лучше, но как польские не имели никаких шансов. В то время жесткие диски напоминали огромные тарелки. Один такой диск, состоявший из четырех пластин, имел 8 мегабайт памяти — не гигабайт! Программы пробивались на перфокартах с помощью перфораторов -устройств, специально для этого предназначенных. Дырки на перфокартах можно было также прорезать лезвием, что было делом трудоемким, однако любая программа выглядела как стопка перфокарт. Потом в дело шел считыватель перфокарт, и если хотя бы в одной из карт была допущена ошибка или считыватель был неправильно отъюстирован, то программа не работала и приходилось ждать следующего дня, чтобы после внесения изменений вновь привести считыватель в действие. Программы в виде стопки перфокарт оставлялись на соответствующих полках, откуда их забирал оператор и делал огромные бумажные распечатки. Не было речи о какой-либо интерактивности, о каких-либо мониторах -- результаты распечатывались, их можно было увидеть лишь на бумаге.

Дорота. Чем конкретно вы занимались?

Януш. Мы обслуживали университет, то есть это был вычислительный центр университета в Торуни, который до сегодняшнего дня лидирует в таких направлениях, как астрономия или лазерная физика. Его сотрудниками в мое время были такие выдающиеся и знаменитые ученые, как профессор Яблонский, профессор Антонович, профессор Ингарден, профессор Вольневич. Это великолепный центр точных наук, в котором, прежде всего, проводились исследования в области квантовой физики. Рассчитывались орбитали, излучение, люминесценция. Узкоспециализированные программы писались на языке Фортран, до сих пор используемом в «персоналках». Тогда это был единственный язык для подобных расчетов. Позднее появились программы, нашедшие применение в экономике, которые работали на другом языке, — их тоже приходилось «пробивать» на перфокартах. В основном мы проводили математические расчеты, хотя не существовало никаких баз данных.

Дорота. Что в этом такого захватывающего, что заразило тебя на целые годы?

Януш. То, что, имея конкретную программу, можно производить расчеты, которые прежде заняли бы двести лет работы даже с использованием калькулятора. Однако я чувствовал, что это только определенный этап. За время моей работы в вычислительном центре в области физики ничего существенного не произошло. И все же я верил, что еще вернусь к физике. Тем не менее в вычислительном центре работа была очень интересной. Машина, с которой мы работали, в течение нескольких часов работы своего медленного процессора могла, например, вычертить волны радиации, вычисляя чрезвычайно сложные интегралы. Я был убежден, что это методика будущего, которая благодаря прогрессу будет принципиально революционизирована. К тому же благодаря оперативности нашего шефа, доктора Бронислава Журавского, мы первыми в Польше получили доступ к нескольким мини-компьютерам. На их мониторах мы могли видеть результаты, и не надо было делать никаких распечаток. В то время мы считали эти устройства очень современными, хотя ни о какой операционной системе, такой, например, как ^Утс1о\У5, речи еще не шло. Кроме того, привлекательной была элитарность должности, ведь наш коллектив был крайне малочисленным. Мы чувствовали себя шаманами, которым ведомы самые важные тайны.

Дорота. Ты раньше имел дело с такими машинами?

Януш. Да, во время учебы мы тестировали, например, польские «Одры», на которых проводили расчеты. На экономическом факультете на занятиях по вычислительным методам я тестировал функционирование польской экономики и, применяя эконометрические методы, смог предсказать экономический кризис 1980-х годов (именно этот кризис был темой дипломной работы, которую я написал под руководством профессора Ежи В. Вишневского). Меня это увлекало и казалось областью с огромными перспективами развития. Я полагал, что алгоритмы, над которыми работал, могли быть пригодны в будущем. Более того, я собирался использовать эти методы в физике. Однако сначала я хотел почувствовать себя более уверенно в информатике. А проработав год в вычислительном центре, я обнаружил, что информатика действительно увлекает меня и что я хорошо справляюсь с написанием программ и с проектированием алгоритмов. У меня появилось желание развиваться в этой области. Итак, я рискнул и написал письмо в Костюшковский фонд в Нью-Йорке с просьбой о выделении мне стипендии. Конкуренция была огромной -шестьсот кандидатов. У меня были очень хорошие результаты — я закончил учебу с отличием и знал английский (сдал то есть). И на мое счастье или же на беду, мне эту стипендию выделили, однако я ею не воспользовался.

Дорота. Хорошо, поговорим об этом позже. Почему у тебя не было друзей во время учебы в университете?

Януш. Знаешь, чтобы с кем-нибудь дружить, нужно посвящать ему свое время, а моей же основной проблемой было отсутствие свободного времени. Я не хотел чувствовать себя эгоистом, который только черпает из дружбы, не отдавая ни кусочка собственной жизни взамен. Такая ситуация казалась мне несправедливой и оскорбительной. Я прекрасно понимал, что никому не могу подарить свое время, столь ценное для меня самого, -я был полностью поглощен собственным развитием, собственными планами написать диссертацию.

Дорота. Значит, ты был ужасно одинок?

Януш. Да. Но я сам выбрал свое одиночество. Оно было сходно с тем состоянием, в котором находился главный герой в самом начале романа «Одиночество в Сети». Герой оказался на вокзале Лихтенберга по ошибке, так как не уточнил время пересадки с самолета на самолет. И неожиданно у него появляется несколько часов для обдумывания некоторых вопросов. Он сидит на вокзале ночью, один, к тому же у него день рождения, а это событие и так подталкивает к рефлексии и подведению итогов. В этот момент он осознает, насколько одинок. А все дело в ошибке. Но одиноким можно почувствовать себя и в течение пяти минут сразу после пробуждения и за эти минуты изведать огромную печаль. Но затем ты встаешь, начинается программа дня, и об этих чувствах забываешь.

Я сумел организовать свою жизнь так, чтобы у меня не было ни одной минуты задуматься о собственном одиночестве. В первую очередь я хотел достичь определенной позиции в профессиональной жизни, откладывая на потом личную жизнь и дружбу, сознательно отказываясь от радости совместного бытия с другими. Хотя на самом деле самое важное — это именно встречи, беседы с людьми.

Дорота. А из училища у тебя остались друзья?

Януш. Да, и это такая дружба, которая никогда не кончается. Если бы мы встретились с кем-то из них на улице в Куала-Лумпуре, подозреваю, что я бросил бы все, поменял билет на самолет в Австралию, куда планировал лететь на конференцию, и остался, только чтобы пообщаться с этим приятелем. Это дружба на расстоянии. В училище мы поступили из разных городов и расстались сразу после окончания, разбежавшись по всему свету. Кто-то из нас плавает, кто-то перебрался жить в другое место, кто-то вернулся в родной город. Но эта дружба все еще продолжается. Я точно знаю, что если предложу своему приятелю по училищу встретиться, то, как только он вернется из плавания, наверняка найдет для меня время.

Дорота. Кто из них тебе ближе всего?

Януш. Анджей с острова Узнам в Германии, тот самый, которому я уступил первое место в тройке лучших выпускников. И благодарность тут ни при чем, поскольку он все равно попал бы на факультет, о котором мечтал, ибо был таким же, как я, энтузиастом науки. Мне казалось, что мы с ним существуем на одной волне. Он был таким же честолюбивым — он закончил два факультета и защитил в России кандидатскую диссертацию. Другие мои друзья живут в Польше. Недавно мне написал Адам (по прозвищу Валя), до сих пор проживающий в Колобжеге. Этот парень проспал выпускной экзамен (смеется) — мама не разбудила его вовремя. У меня есть отличный товарищ Яцек, живущий в Жешове, который является владельцем крупной строительной фирмы, он

юрист, депутат. Есть несколько адресов других моих приятелей, где мне всегда будут сердечно рады. Друзей же по университету у меня нет. Как я уже говорил, я был так занят собой и своим будущим, что просто не имел времени на других людей. А ведь я еще и работал, так как должен был содержать себя. Моя мама умерла очень рано, и я был вынужден сам обеспечивать себя, зарабатывать на книги, на джинсы — в общем, зарабатывать на жизнь.

Дорота. И у тебя не было девушки?

Януш. Нет. Она появилась только после окончания университета. Тогда-то я и познакомился со своей женой.

Дорота. Почему ты не поехал учиться по Костюшковской стипендии?

Януш. Это было не совсем так. В 1979 году я начал работать в вычислительном центре и год спустя предал физику. Профессор, обещавший мне должность на физическом факультете, свое обещание сдержал и позвонил. Но я был вынужден ему отказать, чем очень разочаровал его, поскольку за это время он узнал меня с хорошей стороны — я пересчитывал его программы на наших компьютерах. Это было трудное решение, потому что я резко менял свою жизнь, следствием чего была необходимость освоить, начиная с самых основ, новую область знаний. Принимая решение остаться в вычислительном центре, я сознавал, что таким образом отодвигается защита моей диссертации. Стремясь получить стипендию, я знал, что буду изучать сеть АК.РАКЕТ. Обычному человеку это название ни о чем не говорит, на самом же деле АКРАЫЕТ является прообразом Интернета. Эта компьютерная сеть была создана в военных целях по заказу Пентагона. После ознакомления с этой технологией ее передали для гражданских целей. Название АКРАКЕТ происходит от Атепсап КезеагсЬ Рпуесг.. Все исследования финансировались и проводились Пентагоном, а когда проект получил распространение, его назвали Интернетом. Меня он очень увлекал, потому что я знал, что за ним будущее. Одного компьютера слишком мало для исследований, но уже два соединенных и сообщающихся друг с другом компьютера, параллельно использующих свои процессоры, позволяют производить гораздо больше вычислений. Итак, мне дали эту стипендию. Разве мог я тогда предвидеть, что в Польше будет введено военное положение?1 Но именно так и случилось. Военное положение было объявлено в декабре 1981 года, мне же предстояло лететь в Америку в феврале 1982 года. Однако в рамках санкций за введение военного положения в Польше американцы приостановили все исследовательские программы, ликвидировали доступ стран Восточной Европы, и прежде всего Польши, к любым технологиям и аннулировали все стипендии. Для меня это был удар и огромное разочарование. Я был взбешен. Будучи членом движения «Солидарность», я отдавал себе отчет в том, что в стране происходит что-то очень нехорошее. Но никто тогда даже представить не мог, что в Польше может быть введено военное положение. Оно стало поражением для всех поляков, я же пережил его очень лично, поскольку стал непосредственной жертвой этой ситуации. Виза получена, экзамены сданы, стипендия назначена, жена...

Дорота. Ага. Ты уже был женат?

Януш. Нет, еще нет. Но женщина, на которой мне предстояло жениться, уже смирилась с необходимостью этой поездки.

Дорота. Ты должен был уехать на год?

Януш. Да. Планировались обычные исследования в рамках докторантуры, в ходе которых я и собирался изучать АК.РАКЕТ. Но тема моей работы в тех обстоятельствах оказалась неудачной, поскольку касалась новейших технологий, имеющих, кроме прочего, военное применение. И хотя к этому времени АКРАКЕТ не имел к военным прямого отношения, моя стипендия была отклонена в первую очередь.

Дорота. Ты помнишь ночь, когда объявили о введении военного положения?

Януш. Помню утро. Было воскресенье, накануне я очень поздно вернулся из университета, по субботам я тоже работал, меня разбудил отец со слезами на глазах и сказал, что пора вставать. В этот день у меня была назначена встреча на одиннадцать часов: я подрабатывал репетитором. Я занимался в другом районе. Отец попросил отменить этот урок, но телефоны не работали, и никого нельзя было предупредить. Отец плакал, когда мы слушали выступление Вороны, то есть Ярузельского. Он ничего не комментировал, только дважды повторил: «Сукины сыны». Никуда я в тот день не поехал. И я знал, что все пошло прахом. Уже тогда я почувствовал, что не получу стипендию, так как ситуация в стране изменилась. Кроме того, я опасался, что буду мобилизован, ведь в армию в тот момент призывали людей разных возрастов. Я был молодым мужчиной и не мог не беспокоиться из-за этого — каждый звонок в дверь вызывал страх. И конечно, я помню давящее чувство полного разочарования. Кроме того, никто не понимал, что будет происходить в понедельник. Я отправился в костел, хотя обычно не ходил в костел по воскресеньям и по-прежнему не хожу. Но тогда только на церковных службах можно было увидеть большое стечение народа. В стране было запрещено собираться группами, насчитывающими более пяти человек, однако Ярузельский не осмелился отменить службы в костелах. И стояли мы так в костеле, держась за руки. Это был очень трогательный момент протеста, который нельзя было выразить иначе. На следующий день студенты в университет не пришли. С 13 декабря для студентов были отменены все занятия, но это не касалось преподавательского состава, поэтому мы пришли на работу, где вели долгие разговоры друг с другом. В связи с запретом собираться в одном месте группами более пяти человек мы расположились в вестибюле физического факультета, так чтобы нас ни в чем нельзя было упрекнуть, переходя от одной группы к другой, обсуждали обстановку в стране.

Дорота. И ты продолжал работать?

Януш. Все продолжали, поскольку, чтобы оставаться в университете, мы были обязаны это делать. Но никто из нас не знал, что будет дальше. Нормальной работы не было. Ксерографы были опломбированы, библиотеки закрыты. Чтобы сделать копию какой-нибудь статьи, необходимо было написать заявление на имя декана. Компьютеры не работали из-за перебоев с электричеством, что было следствием бедности, а не военного положения. Складывалось впечатление, что мы находимся в тюрьме. Однако все надеялись, что это положение в стране временное, что противники правящего режима дадут о себе знать. Но так не случилось. Потом были праздники, сочельник, Рождество. Во время рождественской мессы мы пели гимн «Боже, что Польшу...». Потом ожидали перемен после каникул, когда в университет наконец вернулись студенты. Жизнь вошла в свое русло. Кого-то интернировали, кого-то освободили. Никто не протестовал. Я не включился ни в какую подпольную деятельность, хотя мои друзья в ней участвовали и печатали какие-то листовки. Я же решил, что это не имеет смысла. Для меня это было время тотальной апатии -прежде всего по причине личной жизненной трагедии. Ведь я целый год жил, подчинив все свое существование единственной цели. Строил свое будущее на фундаменте диссертации, которую должен был подготовить во время стажировки в Америке.

Дорота. И вот ты уже почти достиг желаемого...

Януш. И внезапно узнал, что ничего не получится. А потом возобновились контакты с Костюшковским фондом, потому что для них сложившаяся ситуация стала не меньшим разочарованием. И началось. Мне предложили изменить тему в надежде, что американцы передумают насчет моей стипендии. Итак, по договоренности с фондом я выбрал тему, связанную с алгоритмами сжатия данных. Лишь три года спустя, в 1983 году, санкции против Польши были частично отменены. Я нашел другой университет в Нью-Йорке и профессора Рутен-берга, который занимался той же темой и согласился принять меня у себя на кафедре. А в фонде уже были предназначенные для меня средства. После трех лет ожидания я поехал в Америку. В 1982 году я женился на своей студентке, с которой познакомился на одном из своих первых занятий в качестве преподавателя. Я уже почти перестал верить, что эта поездка состоится, — иначе не позволил бы себе рождения ребенка, который появился на свет в июне 1983 года, а в марте я получил извещение, что могу ехать, срок пребывания в Америке — один год, в течение которого я не мог приезжать в Польшу.

Дорота. Ты не видел своего ребенка целый год? Мимо тебя прошло появление зубов, первая сознательная улыбка?

Януш. Да. И таким образом, военное положение, объявленное Ярузельским, второй раз изменило мою жизнь. В течение трех лет я пытался вернуть то, что у меня было отнято. Я уже было потерял на это надежду и начал строить планы, связанные с Польшей, расчитывая в будущем попытаться получить стипендию Гумбольдта в Германии. В то время, чтобы достичь чего-то серьезного в информатике, нужно было уехать из Польши, из-за санкций. В Польше ты мог стать хорошим историком, но не программистом. Об этом даже думать было смешно, ведь польская информатика находилась тогда на очень низком уровне. Не из-за отсутствия мозгов. Главным образом из-за отсутствия доступа к технологиям. Среди знаменитых ученых были польские юристы, историки, филологи, но только не специалисты в области информатики. Все в то время искали доступ к оборудованию, потому что без него нет самой информатики, а этого оборудования в Польше не было. Для специалистов по информатике основным барьером являлись санкции, выдвинутые против Польши, но также отставание в уровне развития техники и факт принадлежности к соцлагерю. Когда в мире обычным делом уже стали 16-битные процессоры, мы все еще пользовались 8-битными, а в программировании применялся только язык Лого. В такой ситуации в 1983 году я получил известие о том, что могу ехать в Америку. Мне пришлось повторно сдать ТО ЕРЬ, так как результаты экзамена действительны лишь в течение какого-то времени. Я его сдал, а затем у меня состоялся тяжелый разговор с женой. Но на самом деле у меня не было выбора — это был огромный шанс для нас обоих. В университете как ассистент я зарабатывал гроши, а моя жена только закончила учебу, к тому же на свет появился ребенок. Однако нам еще повезло, потому что я добился квартиры. Отъезд был единственной возможностью иметь в будущем и кафель в доме, и диссертацию, и когда-нибудь автомобиль.

Сегодня это, возможно, звучит смешно, но тогда так действительно думали. Итак, мы решили, что я поеду. Одолжили у родственников сто двадцать пять тысяч злотых, чтобы заплатить за билет авиакомпании «БОТ» до Нью-Йорка. И я полетел — самолетом той же конструкции, что и разбившийся тремя годами ранее, с Анной Янтар1 на борту. Моя дочь Иоася (Ася) родилась в июне, ей было три месяца, когда я уезжал. Когда я возвратился, она меня не узнала. В Америке от набора номера 00-48-56 я нажил нервный тик, я упрямо продолжал набирать его, веря, что рано или поздно удастся соединиться с родными. Но телефоны в Польше не работали, и следовательно, единственное, что оставалось, — отправлять письма и посылки через знакомых, чтобы на почте ничего не украли, не испортили, не проверили. С мизерной стипендии я покупал детские ботиночки и ужасно тосковал по жене и дочке. А я не должен был тосковать, так как не имел на это времени. Мне был дан год, который был как пять минут, и за это время я должен был добиться очень многого. Я хотел заработать на автомобиль, на кафель, ковер, обои в «Певексе»2 и в то же время подготовить диссертацию. Дополнительно я подрабатывал — разносил рекламные листовки, копал ямы на стройках, учил американских студентов. Так что мне приходилось тщательно мыть руки после работы на стройке, чтобы не было видно грязи под ногтями. А во второй половине дня, вечерами, я писал свою диссертацию. Я похудел на тринадцать килограммов. Жил я у стюардессы из авиакомпании «Пан Американ». Фонд нашел мне квартиру, но я не хотел жить с поляками. Не потому, что был индивидуалистом, а лишь из-за намерения подучить язык, я знал, что если буду жить с поляками, то говорить буду только по-польски. Работал я и у своей хозяйки, так как мы заключили с ней договор, что чем больше я буду работать у нее по дому, тем меньше буду платить за квартиру.

Через два месяца уже она должна была мне доплачивать, потому что я делал все — ухаживал за садом, покупал продукты, убирал весь дом, даже как репетитор давал уроки испанского ее одиннадцатилетнему сыну (смеется). Там я познакомился с Джимом, наркоманом, прототипом одного из персонажей «Одиночества в Сети». На работу я ходил пешком, так как жил в Кью-Гарденс (район Квинс), а Квинс-Колледж расположен во Флашинге, там, где находятся знаменитые теннисные корты. Это примерно в семи километрах от дома, таким образом я экономил два доллара в день, что было для меня значительной суммой. Я пообещал себе, что если все получится, то эту ежедневную дорогу когда-нибудь проеду на такси. Много позже, когда я приехал с докладом на конференцию в Нью-Йорк, я отправился к дому своей хозяйки-стюардессы и оттуда поехал на такси до Квинс-Колледжа. Но вовсе не испытал тех эмоций, на которые рассчитывал.

Дорота. Это уже было неактуально?

Януш. Да, наверное. Во время своего пребывания в Америке я сделал очень много. И после этого долгого года вернулся с материалом для диссертации. В США у меня был доступ к отличной информационной базе «Нью-Йорк тайме», и на этой основе я разрабатывал алгоритм сжатия данных для хранения информации. Тогда это было очень важное, новаторское достижение -после сжатия данные занимали на диске минимально возможное место. Сейчас же это делает бесплатная и общедоступная программа 21р. Но несмотря на научные успехи, это был очень грустный период в моей жизни, помню, например, сочельник...

Дорота. В одиночестве?

Януш. Нет, мы встретились с друзьями. Нас было там трое — двое жили в квартире фонда. Один из них учился тому, как лечить наркоманов, и я многое узнал от него. Многие персонажи «Одиночества в Сети» взяты из его рассказов.

Дорота. Но это уже совершенно другая история.

Януш. Да. Итак, я провел с ними сочельник. У нас была елка без елочных украшений, каждый вспоминал, что умеет готовить, помнится, я сварил борщ. Кто-то купил карпа и жарил рыбу. Этот сочельник прошел для нас под знаком беспрестанного поглядывания на телефон. В нас теплилась надежда, что что-то изменится и нам смогут позвонить. После нескольких бутылок вина каждый подходил к телефону и пытался набрать код своего города, будь то 58 — код Гданьска, или 56 — Торуни.

Дорога. А письма из дома ты получал?

Януш. Да, получал.

Дорота. Они доходили?

Януш. Да, но с огромным опозданием — до трех недель. Мои письма тоже доходили, зачастую открытыми. Не потому, что я мог написать что-то запрещенное цензурой, но проверяли, не посылаю ли я случайно семье доллары. Если я хотел что-нибудь передать жене и ребенку, то ехал в аэропорт Джона Фицджеральда Кеннеди и просил поляков, улетавших в Польшу, взять с собой посылку для них. Это была необыкновенная солидарность — ты отдавал ценные вещи совершенно чужому человеку и верил, что передача дойдет. После этого одинокого и грустного сочельника я целиком отдался работе и учебе. Квинс-Колледж был еврейским учебным заведением, а я впервые оказался в еврейской среде. И был там единственным не евреем, гоем. Все остальные были ортодоксальными евреями, культивировавшими свою религию и обряды. Совершенно замечательные люди. Я абсолютно не мог понять, чем были вызваны антисемитские настроения в Польше, о которых я и раньше немного слышал, но не слишком серьезно об этом задумывался. После возвращения из Штатов это стало сильно огорчать меня. В Квинс-Колледже я подружился с исключительными людьми. Профессор Рутенберг, пригласивший меня, делал все, чтобы помочь мне, главным образом в финансовом отношении, потому что фонд выделял не слишком большие суммы для проживания в США. Например, я получал семьсот семьдесят долларов в месяц и на эти

деньги должен был обеспечить себе пропитание, квартиру, книги и еще содержать семью в Польше. Но я выдержал. Я провел исследования, подготовил данные, написал фрагменты диссертации и год спустя с такими достижениями вернулся в Польшу, чем удивил, пожалуй, всех американцев. В Польше ситуация после отмены военного положения по-прежнему была малоинтересной в профессиональном плане, а ведь у меня была возможность остаться в Америке и получить работу. Но я не мог себе этого даже представить. Я знал, что в таком случае еще очень долго не увижу своего ребенка, так как по закону жена смогла бы выехать из страны лишь через три года. Я не хотел столько ждать. Я был влюблен в свою жену и очень тосковал по ней и по дочке, которую видел всего лишь три месяца. Правда, я получал от них фотографии в течение всего года. Часть сбережений я потратил на подарки для дочери, надеясь компенсировать свое отсутствие. А когда я приехал, она убежала от меня. Помню, как я пытался взять ее на руки, но она сопротивлялась и плакала. Моей жене тоже было нелегко: она писала дипломную работу и воспитывала ребенка. Правда, ей помогали ее родители, но этот период был для нее довольно трудным.

Дорота. Ты успел познакомиться с Нью-Йорком?

Януш. Конечно. Я отлично знаю Нью-Йорк, потому что разносил всякого рода листовки и рекламные материалы. Причем во всех районах. Меня доставляли на машине в какой-нибудь район города, я доставал большую сумку с материалами и ходил с ней от дома к дому — в Квинсе, в Бруклине, в окрестностях башен Всемирного торгового центра, Эмпайр-стейт-билдинг, Таймс-сквер, я добирался до Бронкса и даже вечерами до Гарлема. Я хотел почувствовать жизнь города. Нью-Йорк очень близок мне. Когда мне бывало скверно, я шел на Манхэттен и просто гулял там. С течением времени я освоился в Нью-Йорке, и по сей день этот город остается третьим важнейшим городом в моей жизни, поскольку я очень изменился за время пребывания в нем. Там я вновь столкнулся с одиночеством и понял, что наука и карьера — не самое существенное в жизни. Понял, но...

Дорота: Как я погляжу, одиночество сопровождает тебя всю жизнь.

Януш: Да, это так. Если в моей жизни что-то и случалось, то случалось либо потому, что я сам себе это навязывал, либо потому, что я делал что-то вопреки. Если бы я остался в Польше, рядом с семьей, то еще неизвестно, когда бы защитил диссертацию. В Польше время подготовки диссертации в среднем составляет четыре-пять лет, а я свою написал за год. В 1984 году я приехал с готовым материалом и защитился в 1985 году. И это лишь потому, что я уже не мог заниматься только собой. Кроме Джима, жившего по соседству в доме у стюардессы, в США друзей у меня не прибавилось, у меня просто не было времени на них. Я встречался только с двумя друзьями-поляками. Все мое время поглощала диссертация и работа. И я сэкономил столько, что по возвращении купил автомобиль -- «шкоду» -- в «Певексе» (смеется). Это был успех. Людям казалось, что я ухватил удачу за хвост, и они завидовали нам с женой. А это был очень тяжелый, хотя и исключительно важный, период для нас обоих. Самым существенным, однако, было и продолжает оставаться сегодня осознание того, что я ничем не хуже американцев, что у нас одинаковые мозги. У поляков есть комплекс, что по сравнению с американцами они находятся во второй и даже третьей лиге. Я ехал в США с убеждением, что должен всему учиться у американцев, но вскоре оказалось, что это я пишу лучшие, более эффективные и быстродействующие программы. И я размышлял почему. А ответ был прост — когда в польском университете на всех был один компьютер, то наши программы должны были быть написаны оптимально, чтобы занимать как можно меньше времени и памяти. В Америке же самые быстрые и самые мощные компьютеры были общедоступны, в то время как я был вынужден продолжать писать наиболее оптимальные программы. Профессор Рутенберг даже предложил мне ведение занятий с американскими

студентами по курсу С5 401, то есть по основам информатики. Для поляка ведение занятий на втором и третьем курсах было огромным знаком отличия. Я получил за это гонорар и 5ос1а1 Зесигйу Саго1 (карту социального обеспечения), которую храню как память и поныне. В Польшу из США я вернулся с убеждением, что родился вовсе не во второсортной стране, где ничего нельзя изменить, что отсталость информатики здесь явление временное и что когда-нибудь это наверняка изменится. Просто надо подождать. Лучше всего — за пределами Польши. Благодаря этому убеждению и излечению от комплексов я стал делать первые шаги в направлении к следующей ученой степени, и год спустя я попал в Германию.

Дорота. Поговорим еще о твоей жене, ради которой ты вернулся из Штатов. Расскажи, как ты с ней познакомился. Ты упоминал, что она была твоей студенткой?

Януш. Да, я закончил учебу и приступил к работе в вычислительном центре, но ассистент в Польше не только проводит исследования, он также обязан вести занятия со студентами. Информатика в вузах появилась совсем недавно, и было решено, что этот предмет необходимо ввести на всех факультетах. Местом сосредоточения специалистов и преподавателей по информатике был Общевузовский вычислительный центр, так я получил задание вести занятия на факультете географии и экономики. Как свежеиспеченный магистр, я получил свою первую группу и был сильно напуган этим фактом.

В этой группе оказалась прелестная брюнетка, красота которой приковала мое внимание. Мы обменялись несколькими словами, и я начал занятие. Я обращал на нее внимание чаще, чем на других студенток. Потом мы регулярно встречались именно на этих занятиях. Я начал замечать, что наша симпатия взаимна. А затем студенты решили отметить наступление весны и вытащили меня на чашечку кофе. Это был 1981 год, и найти в городе приличный кофе было проблематично, так что мы пошли пить чай. Я уселся рядом с ней, и между нами заискрило. Я заметил, что разговариваю с этой девушкой с большей охотой, чем с другими. Она мне нравилась как женщина, потому что была очень привлекательна. И я предложил ей сходить выпить кофе, только вдвоем. Так и начался наш роман. Разумеется, мы от всех скрывали нашу связь, поскольку в вузах отношения между преподавателем и студенткой не одобрялись. Впрочем, они не одобряются и сегодня.

Дорога. Да, на такие отношения всегда косо смотрели.

Януш. После нескольких встреч мы, как бы это сказать, стали звучать на одной эмоциональной волне. На пятом занятии я случайно коснулся ее руки, хотя обычно держался от нее на расстоянии, чтобы никто не заметил нашей близости. С того момента, как я понял, что она отвечает мне взаимностью, я старался не выделять ее. Подозреваю, что подруги должны были что-то знать, может даже от нее самой, ведь девушки делятся друг с другом подробностями своих романов. Но никто и виду не подавал. Занятия закончились в июне (а все началось в феврале), и я почувствовал себя свободным, потому что больше меня не связывали с этой группой профессиональные отношения.

Дорога. Сколько длился этот курс?

Януш. Один семестр, это было введение в информатику. Она сдала зачет лучше всех из группы. Подозреваю, что не хотела чувствовать себя неловко передо мной. Мы стали регулярно встречаться, это длилось почти год. Она жила у родителей, а я со своим отцом, потом... я сделал ей предложение. Я верил, что она и есть та женщина, с которой я хотел бы прожить всю жизнь. В 1982 году мы поженились. Она сразу переехала ко мне в только что полученную квартиру, хотя в квартире и не было мебели.

Дорота. Это была твоя первая женщина?

Януш. В физическом смысле она не была моей первой женщиной.

Дорота. А ты был ее первым мужчиной?

Януш. Да, я был ее первым мужчиной, но, признаюсь, лично для меня это не имеет большого значения.

Дорота. Для женщин зачастую имеет.

Януш. Для меня это не было существенно, не несло в себе никакого символического значения и не тешило мою мужскую гордость. Конечно, мужчине очень приятно, когда он является первым. Но у меня к этому вопросу всегда было либеральное отношение. Я полагаю, что, когда люди влюбляются, они не могут рассчитывать, что проживут со своим избранником/избранницей до конца жизни. И если что-то кончается, то это не означает, что следующая любовь будет иметь меньшее значение.

Дорота. Ты спрашивал своих партнерш о прошлом? Никогда не ревновал к этому прошлому? Не интересовался, кто был до тебя?

Януш. Конечно спрашивал. Люди, будь то мужчины или женщины, любят говорить о прошлом. У нее тоже были парни, ведь трудно представить, чтобы их не было в жизни столь привлекательной женщины. Но она была очень скромной, несмотря на свою красоту, которую никогда не выставляла напоказ. Она даже одевалась так, чтобы не выделяться, на что я тоже обратил внимание. Она была не слишком общительна, ей требовалось время, чтобы привыкнуть к человеку или компании и начать разговор. Но, освоившись, она проявляла себя отличным собеседником. Воспитана она была в традиционной, довольно патриархальной семье. Мама работала, но всегда заботилась о муже и о доме. Отец был гуралем, горцем, а значит, и у нее были некоторые гураль-ские черты — собственная система ценностей и невероятное упрямство, но в то же время необыкновенная мягкость и спокойствие. Ее интересовали интеллигентные мужчины, и я произвел на нее впечатление умением вести беседу, хотя физический аспект был не менее существен и притягателен. Между нами никогда не было неловкого молчания, и к согласию мы всегда приходили, обсуждая друг с другом возникшую проблему. Сегодня я вижу пары, которые молчат, когда они вместе. И я задаю себе вопрос почему: потому ли, что уже все слова между ними были сказаны и они договариваются вообще без слов, или, может, после нескольких месяцев знакомства им нечего сказать друг другу? Это страшно! Меня это поражает, потому что самым существенным в браке для меня является общение с партнером. Лишь в 10 % случаев, если речь идет о качестве брака, решающим является секс, в остальных же 90 % — разговор.

Дорота. Мой отец всегда повторял, что и до и после должно быть о чем поговорить.

Януш. Я обожал с ней разговаривать. Она не застала в живых мою маму, но знала моего отца и была им очень любима. У нас все произошло по классической схеме. Я работал в университете, она училась, и в какой-то момент я подумал, что мы должны быть вместе. Тогда мы получили талоны от городского главы на покупку колец (смеется). Мы выбрали два самых толстых колечка из всех возможных и потом у ювелира переделали их более тонкие, а из остатков заказали что-то еще. Также мы получили талоны на алкогольные напитки, на которые приобрели водку для свадьбы. В нашей пустой квартире мы поставили одолженные в общежитии столы, накрыли их простынями и сыграли свадьбу.

Дорота. Вы вступили в гражданский брак?

Януш. Да, мы не венчались. Хорошо помню, что мы поженились 26 июня 1982 года, а 28 июня 1983 года родилась Ася, моя первая дочь. Когда она родилась, я уже знал, что через три месяца уеду в Штаты. Просто так сложились обстоятельства, мы с женой старались не давать волю чувствам. Был разговор, было принято решение, что это шанс для нашей семьи и для меня лично. Она знала, что я хочу работать в университете, тогда я еще пытался произвести на нее впечатление — она гордилась моими планами. И я уехал. Мы не могли звонить друг другу, но писали письма и ждали встречи. Я даже мысли не допускал, что мог бы не вернуться к ней, а остаться в Америке и ждать ее три года, пока она получит разрешение на выезд из страны. Кроме того, я поляк и не могу себе представить другого отечества. Когда я вижу индонезийский флаг, то мне кажется, что его повесили вверх ногами. К каждому встречному коту или собаке я обращаюсь исключительно по-польски. На улице я распознаю соотечественников, подобно тому как азиаты, будучи в Европе, распознают себе подобных (смеется). Я живу в Германии двадцать лет, но у меня такое впечатление, что я так и не распаковал последний, самый маленький, символичный чемодан. И все время сижу на нем. В Германии я лишь проживаю, живу же я в Польше. Это для меня временное пристанище, ведь сюда я приехал именно с таким намерением, и я еще вернусь в Польшу, когда мои дети станут самостоятельными.

Дорота. Если бы ты вернулся, то был бы вынужден отказаться от своей работы?

Януш. Да.

Дорота. Может, вернешься, когда будешь пенсионером? Мы ждем.

Януш. Теоретически я мог бы вернуться в университет. Такая идея у меня тоже была, и какое-то время я даже пытался ее реализовать. Я даже написал докторскую диссертацию, чтобы получить звание профессора. В течение семи лет я преподавал в Польше в Приморской педагогической академии, ездил из Франкфурта-на-Майне в Слупск. Это должно было помочь мне получить нормальную профессуру, не экстраординарную, а ординарную, бельведерскую, президентскую профессуру1. В последнее время я частично отказался от написания научных статей из-за моей литературной деятельности. Но поддержка в виде семи лет преподавательской деятельности у меня уже есть, и я планирую подать заявление на присвоение мне звания профессора в вуз, в котором защищал докторскую диссертацию, то есть на химический факультет Политехнического института в Лодзи. Я хотел бы этим заняться в ближайшее время.

Дорога. Вернемся к твоей жене. Что в ней произвело на тебя наибольшее впечатление?

Януш. Ее красота делала ее похожей на испанку или итальянку. Длинные, цвета воронова крыла волосы, очень темные брови, черные ресницы. У нее были очень женственные формы — худощавая, с большой грудью, она вызывала у меня ассоциации с итальянкой, с южным типом красоты. Это несколько странно, потому что ее мама -типичная полька, а отец — гураль, горец. Когда она, загорелая, стояла с мокрыми волосами под душем, то действительно выглядела как итальянка. Я мог бесконечно любоваться этой «мокрой итальянкой». Меня с первого взгляда очаровали ее внешность и скромность. Когда мы познакомились, я все еще оставался парнем, которыйтокончил мужскую школу и не чувствовал себя с женщинами раскованно, которого все еще очаровывала и одуряла женская инаковость. Кстати, с точки зрения нейробиологии именно женщина выбирает мужчину. Хотя большинству мужчин кажется, что все как раз наоборот. Вероятно, она обнаружила во мне наиболее отличающийся от собственного набор генов, называемый комплексом гистосовместимости (МНС).

Дорота. Звучит ужасно.

Януш. Но таковы результаты исследований. Эксперименты подтвердили, что мужчины и женщины соединяются в пары на основе генетических принципов. Это означает, что чем менее у партнеров сходны наборы генов, тем больше шансов у их детей выжить.

Дорота. И мы делаем выбор неосознанно?

Януш. Да. Мы «вынюхиваем» друг друга, точнее, женщины «вынюхивают» нас. У мужчин нет такой способности. У женщин все чувства более совершенны. Они лучше слышат, лучше видят, лучше ощущают, у них больше вкусовых рецепторов и т. д. В последнее время часто проводятся исследования с целью понять, как ведет себя человеческий мозг с точки зрения нейробиологии при выборе партнера. До недавнего времени никто не мог сказать, почему именно эти мужчина и женщина живут вместе, что их соединило, что стало причиной того, что они выбрали друг друга на столь огромном рынке предложений партнеров. Сегодня ученые пытаются найти ответ на вопрос, в какой момент женщина совершает свой выбор. А его всегда совершает именно женщина, даже если мужчине кажется, что инициатором отношений был он.

Дорота. Звучит все это крайне неромантично.

Януш. И тем не менее ученые хотят обнаружить эти зависимости. Лично у меня к теме любви подход романтический, о чем ты знаешь по моим книгам. Некоторые утверждают, что они даже слишком мелодраматичны. Однако как ученый я всегда стараюсь понять причину каждого явления. Хорошо известно, что происходит в мозгу влюбленного человека, поскольку его уже просканировали, и с помощью томографа ученые получили возможность исследовать структурные жидкости и физиологические реакции организма. Все это разложено на мельчайшие частицы. Я могу нарисовать тебе все эти частицы, находящиеся в голове влюбленного человека.

Дорота. Можешь нарисовать состояние влюбленности?

Януш. Конечно. В то же время никто до сих пор не объяснил сущности этого явления. У животных все просто. Самка спаривается с самцом, но, если на горизонте появляется другой самец, она прерывает сношение и идет к этому другому с целью проверить его качества, -может, он окажется более сильным и гарантирует ей и ее потомству более надежную защиту. У людей же, помимо инстинкта воспроизведения и сексуального влечения, существует что-то еще. Вот ученые и пытаются ответить на вопрос, почему осуществляется тот или иной выбор. В последнее время превалирует теория, относящаяся к генетической дифференциации, в основе которой лежит идея о том, что...

Дорота. Противоположности сходятся, так?

Януш. Да. И этот выбор происходит на подсознательном уровне. Женщина каким-то образом знает, что именно с этим партнером у нее будет наиболее здоровое потомство. Разумеется, влияние оказывают и другие факторы, такие как физическая сила например, которая воспринимается женщиной как сигнал о том, что дети будут защищены. Но это только теория, ведь зачастую пары состоят из людей с очень похожими генетическими характеристиками. Большинство наук имеет статистический характер, например медицина или нейробиология; благодаря последней известно, что статистически у определенного количества особей проявляются те же самые черты, что у их партнеров. И так же обстоит дело с любовью.

Дорота. Ужасно.

Януш. Хочу вернуться к женскому «вынюхиванию» генов, по поводу которого был проведен очень интересный эксперимент. Девятнадцати женщинам было предложено понюхать футболки, пропитанные только естественными запахами неизвестных им мужчин. Женщины выбрали футболки с привлекательным для них запахом, и в 79% случаев оказалось, что они выбрали мужчин с наиболее отличающимся от их собственного комплекса генов МНС. Разве это не романтично?

Дорота. Нет, и надеюсь, что в реальных отношениях ты в состоянии отключиться от мысли, что тебя кто-то «вынюхал».

Януш. Это напоминает того астронома, который сидит на пляже в Устке. В прекрасный и теплый вечер он наблюдает закат солнца. И красота такая, что создается впечатление, будто через мгновение солнце упадет в море. А он знает, что это средней величины звезда, которая когда-нибудь превратится в красного карлика, а потом провалится в черную дыру. И что внутри этой звезды температура шестьдесят тысяч градусов по Кельвину и шесть тысяч на поверхности. И что энергия Солнца возникает в термоядерных реакциях слияния четырех протонов в ядро гелия, в результате чего и становится видимым этот прекрасный разноцветный закат. Вот и я отдаю себе отчет в том, что все это очень неромантично, но такова природа любви. К тому же есть еще и эстетические впечатления.

Дорота. Режиссеры в кино видят ошибки своих коллег вместо того, чтобы сосредоточиться непосредственно на переживании. Это болезнь.

Януш. И все же это скорее исключение. Неумение посмотреть на то или иное явление со стороны вызвано большими знаниями по данной теме. Я никогда не считал, что знаю о любви слишком много. Когда речь идет об эмоциях, у нас обычно словно бы включается какой-то ген забывчивости, мы занимаемся сексом и не думаем о том, что это всего лишь мгновение, вызванное вожделением. Не помним об увеличении на 200% концентрации эндорфинов, о том, что внезапно мы генерируем новый нейротрансмиттер, на котором была записана двухатомная окись азота N0, вместе с кровью переносимая к члену мужчины и к клитору женщины, вызывающая выработку циклического СМР, или циклического гуаномонофосфа-та, который, в свою очередь, сначала расслабляет, а затем напрягает кровеносные сосуды, чтобы кровь задержалась в них. Я прекрасно знаю, что является причиной моей эрекции.

Дорота. Но ты не думаешь об этом во время секса?

Януш. Не думаю. Но это знание могло бы пригодиться многим парам. Это субстанции, вызывающие состояние абсолютного опьянения на начальном этапе супружества, подобно наркотическим реакциям. А известно, что морфий в определенной дозе лишь некоторое время действует как обезболивающее, а потом, чтобы он приносил облегчение, дозу необходимо увеличивать. Это следствие привыкания организма.

Дорота. А зачем это знание парам?

Януш. Речь идет о понимании того факта, что если муж занимается с женой любовью реже, чем в первый год супружества, то это вовсе не значит, что он перестал ее любить или что у него есть кто-то на стороне. Это просто естественный процесс наступления сексуальной индифферентности, потому что секс действует как морфий, к которому организм уже привык.

Дорота. Я уже вижу, как мужчины используют твое обоснование для объяснения своих походов налево.

Януш. Не все мужчины такие. Просто у многих снижение страстного желания по отношению к собственной женщине наступает как следствие эффекта Вестермарка, о котором мы еще будем говорить. Иными словами, происходит привыкание друг к другу. Это напоминает мне одно племя на Тайване, где дети, которые должны стать супружеской парой, уже с самого начала живут друг с другом как брат с сестрой. А потом женятся, потому что так решили их родители. В племенах с подобным укладом жизни наблюдается самый высокий процент алкоголиков, рождается меньше всего детей и происходит больше всего разводов.

Дорота. Полагаешь, дело в привыкании?

Януш. На другом конце мира живут пары, которые встречаются только в момент заключения брака. Там рождается больше детей, и такие браки более прочны. Это типичный эффект Вестермарка. Его описал финский социолог и этнолог, изучавший развитие семьи и брака, проводивший исследования в области социологии морали, приверженец концепции этической относительности. Проблему привыкания, отсутствия тайны, он объяснил на примере действия эндогенных эндорфинов -эндогенных, а не экзогенных (не впрыскиваемых, глотаемых, вкладываемых в прямую кишку и вагину), то есть тех эндорфинов, которые вырабатываем мы сами и к которым мы тоже привыкаем. Вполне вероятно, что Дон Жуан или Казакова были просто наркоманами любви, организмы которых очень быстро привыкали к одной женщине и, чтобы получить удовлетворение, были вынуждены добиваться других женщин.

Дорота. Пожалуй, это связано с сексоголизмом.

Януш. Да, точно. И я говорю об этом именно в таком контексте. И потому считаю, что оба партнера должны осознавать, что происходит в их паре. У женщин тоже снижается уровень вожделения к тому же самому мужчине, но не в такой степени. Это вызвано тем, что женщины в сексе ищут чего-то большего, чем мужчины, что им нужна не только разрядка, но также близость, тепло, чуткость. Но было бы хорошо, если бы женщины понимали, что мужчина, который не срывает с них в диком возбуждении каждый вечер белье, вовсе не думает о ком-то другом.

Дорота. И нет лекарства, которое могло бы улучшить наши естественные возможности?

Януш. Никакой чай не остается все время горячим, но тепловатый чай порой тоже приходится по вкусу. Разумеется, этот костер не может превратиться в пожар. А возможностей улучшить качество отношений есть великое множество. В определенный момент физическое вожделение уступает место нашей психологической привязанности к партнеру. Именно это и отличает нас от животных. Как это происходит, участвует ли в этом процессе душа, подсознание или, по определению Фрейда, -сверх-Я? Как бы то ни было, что-то связывает нас с другим человеком и на долгое время делает его для нас привлекательным. Неожиданно у меня возникла ассоциация с незрячими людьми, ведь они переживают любовь так же, как все другие. Незрячие мужчины испытывают желание не меньшее, чем обычные мужчины, которые, как известно, любят глазами. Следовательно, их чувства должны подпитываться чем-то иным — тембром голоса, прикосновением, запахом избранницы. К тому же незрячие занимаются любовью едва ли не с большей, чем люди зрячие, страстью, потому что их осязание более чуткое, более тонкое. Ведь когда утрачивается одно чувство, сильнее развиваются другие чувственные сферы. Может, это прозвучит патетически, но в любых отношениях существенно уважение и желание быть с другим, которое приводит к тому, что к избраннику или избраннице хочется прикоснуться, заняться с ним любовью. По прошествии нескольких лет привязанность является уже не столько физической, сколько психологической. После первого года супружества количество сексуальных актов в среднем, по статистике, падает на 50%, что вовсе не свидетельствует о распаде брака. Некоторые пары доживают до золотой свадьбы, потому что хотят существовать в этом союзе. Мне вспомнился анекдот по этому поводу. Внук спрашивает деда в шестидесятую годовщину их с бабушкой свадьбы: «Дедушка, а ты бабушку любишь?» На что дедушка отвечает вопросом: «Что-что?»...

Дорота. У тебя был какой-то идеал женщины, прежде чем ты познакомился со своей женой?

Януш. Если речь идет о красоте, то я хотел, хоть и не знаю почему, чтобы моя жена была брюнеткой.

Дорота. И это тебе удалось.

Януш. Не столько удалось, сколько я именно высматривал брюнеток. Почему? Не могу объяснить. Меня интересовали брюнетки, и это был основополагающий и решающий момент. У меня не было никаких пожеланий относительно других черт, я не ожидал, что моя будущая жена будет, например, отличной кухаркой, матерью или любовницей. Я хотел быть с женщиной, с которой буду разговаривать. Я хотел, чтобы она подчинялась моим планам, наверное, давал о себе знать мой эгоизм. Также я не мог себе представить, что она будет умнее меня и будет иметь больше научных степеней и званий, чем я (смеется). Я принадлежал к поколению мужчин, убежденных в том, что их партнерши должны ими гордиться.

Дорота. То есть женщина должна отказаться от всех своих мечтаний, стремлений, амбиций?

Януш. Нет, нет. Но я уверен в одном: если бы моя жена вслед за мной стала магистром, то я был бы обязан написать докторскую диссертацию. Это ужасно, но именно такой был у меня подход. В те времена успех проецировался исключительно на общественное положение, потому что нельзя было повысить свою значимость за счет обладания материальными благами. Все ездили на малолитражных «фиатах», правда, милиционеры быстрее получали талоны на топливо (смеется). Таким образом, занять лучшее положение в обществе можно было исключительно за счет более качественного образования и более амбициозных планов. Но я не ограничивал свою жену и никогда не мог бы жить с женщиной, целиком подчиняющейся мне и не имеющей собственного мнения. Но в то же время я не хотел, чтобы моя жена переросла меня в профессиональных достижениях. Мне самому интересно, как бы я чувствовал себя в таком союзе. Наверняка это мобилизовало бы меня на достижение еще больших успехов, разве что ее область крайне отличалась бы от моей, например, она была бы художницей. Я создал свою модель женщины, с которой хотел связать судьбу, и одной из черт ее характера была известная покорность по отношению ко мне. Не знаю, решился бы я на брак с доминирующей привлекательной пани-профессором или нет. Кроме того, я искал в женщине мягкость и утонченность, по которым тосковал, как подросток. Вероятно, мне хотелось иметь большую гарантию ее преданности. Я желал быть лучшим во всем, чтобы моей партнерше даже в голову прийти не могло, что на свете есть кто-то лучше меня. Я не допускал мысли, что можно быть, например, железнодорожником и в то же время впечатлительным человеком, любящим поэзию, внимательным и нежным мужем. Я не понимал, что такой союз может быть вполне состоятельным. Думать так было абсолютной глупостью с моей стороны, тем более что я знаю нескольких очень умных и душевно тонких железнодорожников. Один из них имеет степень доктора в области химии.

Дорота. Ты не предполагал, что жена может быть неверна. А что у тебя могут быть другие любови?

Януш. Нет. Во-первых, я был слишком занят. Конечно, у меня были контакты со студентками, ведь после знакомства с женой я не перестал преподавать. Мне было тридцать лет, а время между тридцатью и тридцатью пятью годами — это худший период для мужчины. Мужчина в этом возрасте ужасен. Он хочет быть обожествляемым каждой женщиной -- и той, в банке, и этой, в киоске, и даже тещей. Он хочет иметь самый лучший автомобиль и как можно больше денег. И максимально сосредоточивается на собственном эго. Это время, когда мужчины укрепляют свое положение и начинают крысиные гонки. И вдобавок внушают своим партнершам, что все это они делают для общего блага. А это очень опасно. Я был таким же, внушая жене абсолютный вздор, будто она, сама того не понимая, подсознательно хочет жить с кем-то, кто лучше меня настоящего, с кем-то, кто обеспечит ее будущее, и именно таким человеком я должен стать. А она, как любая женщина, хотела нашего общего настоящего и моего присутствия. Я же свое присутствие дозировал, как гомеопатическое лекарство, потому что сначала уехал в Штаты, а когда вернулся, то через год уже снова планировал уехать, ведь я был обязан дописать диссертацию. Я вернулся в вуз, но мне казалось, что я смотрю на компьютер как на экспонат в музее, который и так никто не украдет, ибо он уже слишком старый. И потому я стал осматриваться и искать возможности для развития. И через два года оказался в Германии, но на этот раз я взял с собой жену.

Дорота. Почему вы расстались? Из-за тебя?

Януш. Даже в качестве супружеской терапии такой ответ никогда не бывает однозначным. В экстремальных ситуациях, когда женщина выходит замуж за алкоголика, который ее бьет, или когда она живет с сексоголи-ком, который ей изменяет, да, виноват муж. В случае же большинства пар вина — обоюдная. Естественным образом как у женщин, так и у мужчин снижается уровень взаимного влечения. В повседневной жизни у женщин быстро проходит восхищение их мужьями. А ведь мужчины обожают, когда их жены восхищаются ими, причем постоянно. Если женщина хочет сохранить мужа, то достаточно, чтобы она без устали демонстрировала свое восхищение его личностью, даже если это неправда. Мужчины очень кичливы — всегда и везде они должны быть первыми, быть в чем-то самыми лучшими. Они хотят видеть восхищение. Но к сожалению, коэффициент восхищения мужчинами у женщин быстро снижается.

Дорота. Не теоретизируй, просто ответь на мой вопрос.

Януш. Вина была, вероятно, обоюдная. Я посвящал своей жене слишком мало времени, она же тем не менее проявляла ангельское терпение. Я увез ее из Польши беременную. Языка она не знала. Сам же целыми днями и вечерами просиживал в своем бюро на восьмом этаже, ведь я хотел упрочить свое положение. А она оставалась дома одна. Я все время опаздывал и, поскольку ходил на работу пешком, был лишен отговорки, будто задержался из-за пробок. Слишком мало времени я ей подарил. В какой-то момент ей расхотелось ждать меня. Когда у меня уже появилась эта работа и немного свободного времени, мне пришла в голову идея взяться за докторскую диссертацию, хотя это было лишнее -- в Германии она ничего мне не давала, а я уже решил, что свяжу свою жизнь с Германией и останусь здесь. Я продолжал работать и писать диссертацию и, стало быть, совершенно отсутствовал в семейной жизни. В Польше ученые отводят на диссертацию по десять часов в день в рамках своей работы, а я одновременно занимался и проектами, и докторской. Моя жена больше не могла с этим мириться, так как не понимала причины, по которой я возвращался домой за полночь, и при этом ни она, ни дети никакой пользы от этого не имели.

Дорога. У меня есть друзья, которые очень долго остаются на работе, например телевизионные операторы, и они делают это вовсе не по причине амбиций, а лишь потому, что не торопятся домой. Не любят туда возвращаться.

Януш. Но я очень торопился. Закончив программу, я немедленно запускал ее тестирование и домой бежал бегом, полагая, что таким образом сэкономлю хотя бы пару минут. Но опасался реакции супруги на мою очередную отговорку типа «я должен был запустить программу тестирования». В субботу я проверял результаты теста, а в воскресенье еще раз повторял его... И по моему мнению, это была, конечно, основная причина распада нашей семьи.

Дорота. Может, правду говорила Мария Склодовская1, что ученый не должен иметь семьи. Он должен выбрать -либо науку, либо семью.

Януш. Я согласен с этим утверждением. Я писал докторскую втайне от жены. Я даже не хотел говорить, докучать ей тем, что работаю над диссертацией. Все списывал на работу и лгал. Ты знаешь кого-нибудь, кто подготовил докторскую к защите втайне от жены?

Дорота. Нет. Это повод для гордости. Матери, жены я любовницы обычно участвуют в докторских.

Януш. А я испытывал огромное чувство вины: из-за своей диссертации я отнимал себя у нее и детей. Оглядываясь назад, я понимаю, что мой выбор был идиотским. Когда в конце концов все стало явным, именно ей я посвятил диссертацию. Потом я был вынужден поехать в Лодзь на заседание докторского совета защищаться. То, что я держал в тайне свои планы, не могло не задеть ее. Я поступил как незрелый сопляк.

Дорота. Этот сюрприз не был приятным.

Януш. Тогда мне казалось, что она должна мною гордиться. Первым в мире я написал программу такого типа и стал доктором наук. Я защитил эту свою диссертацию в Лодзи, и через пять минут мне стало скучно, я уже сошел с этой вершины. Но когда я поднимался на нее, то по пути видел другие. И начал размышлять о достижении этих других вершин. Мне пришла в голову мысль, что теперь пора стать профессором, но без ведения занятий в Польше это было невозможно, и поэтому я начал ездить на машине из Франкфурта в Слупск; дорога занимала одиннадцать часов. Ради занятий я решил сократить отпуск с шести недель, которые в Германии положены научному работнику, до трех или двух. И моя жена в течение долгого времени это тоже одобряла. А когда мне стало скучно и в Слупске, я решил написать книгу.

Дорота. Через сколько лет вы расстались?

Януш. Через двадцать.

Дорота. Огромный срок.

Януш. Да, с января 2002 года мы не живем вместе.

Дорота. Вы разведены?

Януш. Нет.

Дорота. Вы в сепарации?

Януш. Можно и так сказать. Наш развод нигде официально не записан. Мы разведены как налогоплательщики, так что можно сказать, что у нас налоговая сепарация. Но живем мы очень недалеко друг от друга — я во Франкфурте, в пятистах метрах от своего бюро, а моя жена с, дочерьми — примерно в одиннадцати километрах от города. Обе мои дочери учатся во Франкфурте, я не отдалился, не исчез, как некоторые отцы. Я все время поблизости, для моих дочерей я всегда доступен, о чем они обе прекрасно знают. Они тяжело пережили наше расставание, несмотря на то что были уже довольно взрослыми и понимали, что иногда такие вещи случаются.

Дорота. А сколько им было лет?

Януш. В 2002 году Иоасе было девятнадцать лет, а Аде — пятнадцать, поэтому для младшей это было более трудное время.

Дорота. Ты остался с женой в дружеских отношениях?

Януш. Я желаю ей добра и хочу, чтобы у нее была спокойная жизнь, в достатке, ведь она подарила мне двадцать лет жизни.

Дорота. Поговаривали, что причиной вашего расставания стала твоя измена.

Януш. Подобные сплетни появились после публикации «Одиночества в Сети». Книга была каплей, переполнившей чашу терпения. Многие утверждали, что такой роман нельзя написать, не пережив чего-то подобного лично. Я с ними не согласен. Теперь меня осуждают, независимо от того, был у меня роман или нет. Но все дело в том, как ты определяешь измену. Об измене можно говорить не только тогда, когда занимаешься любовью с кем-то другим. Для меня изменой является также то, что ты хочешь что-то существенное первой сказать не жене или мужу, а кому-то другому. Сплетни о своей измене абсолютно опровергаю! Хотя признаю, что моя жена имела право, особенно после этой книги, подозревать, что нечто такое имело место. Но кажется, моя жена, во что лично я не верю, до сегодняшнего дня еще не прочитала моей книги. Я не в состоянии себе этого представить. Допускаю, что она знает ее по фильму, по рассказам приятельниц и людей, которые щедро делятся с ней подробностями, когда узнают, что она моя жена. На работе ее тоже об этом спрашивают. Несомненно, никогда в моей жизни не было другой женщины настолько важной, чтобы из-за нее я хотя бы в мыслях мог сформулировать вопрос, по-прежнему ли я хочу быть со своей женой. Просто я преступил известные границы присутствия, точнее, наоборот, неприсутствия в доме, что привело к серьезным конфликтам. Я думал тогда, что делаю что-то действительно важное для семьи. Каждый проект был последним. Типичный пример переизбытка амбиций у мужика. А позднее я застрял в каком-то схематизме. Написал книгу и вынужден был заниматься ее продвижением, отказаться я не мог — это были авторские встречи в МПиКе. Я часто-ездил в Польшу, и вновь меня не было дома. А потом я получил предложение написать вторую книгу. И писательство стало доставлять мне прежде всего удовольствие. Я просто убегал в него из мира науки и был действительно счастливым человеком. Вероятно, я стал зависимым от радости, которую доставляет мне возможность писать о собственных чувствах. Мне казалось, что благодаря писательству я существую одновременно в двух мирах. Это было необыкновенное чувство, будто я могу переноситься из одного мира в другой. Внезапно появились читатели, которые требовали от меня присутствия, я получал тысячи электронных писем. И эти новые для меня обстоятельства возникли в то самое время перемен, когда я расставался со своей женой из-за нехватки времени на что бы то ни было. В течение долгого времени после нашего расставания в моей новой квартире находился только матрас, на котором я спал. Я не чувствовал необходимости обладания чем-либо. Там я лишь принимал душ и спал. Как известно, нет ничего более постоянного, чем временное, лишь через два года я приобрел кровать, хотя у меня по-прежнему нет шкафа, а только металлическая вешалка. А потом я привык к этой абсолютной свободе, ибо не должен был уже никого просить о разрешении поехать в Варшаву. Я не ощущаю этого ужасного страха из-за того, что поздно вернусь домой и у кого-то будут ко мне претензии, а я опять придумаю какие-то невероятные отговорки и снова солгу, что на следующий день вернусь раньше. Сегодня я соединил три жизни в одну — долгое время я вел занятия в академии в Слупске, работал над проектами на службе и писал книги. Тогда у меня действительно ни на что не было времени, но теперь дело обстоит иначе.

Дорота. Сожалеешь, что так случилось?

Януш. Есть моменты, когда я очень сожалею об этом. Но сейчас, в возрасте пятидесяти трех лет, я знаю, что должен научиться жить с осознанием того, что мне не удалось найти ту золотую середину, чтобы иметь все. У меня есть друзья, которые достигли успеха, но также им удалось удержать женщин в своей жизни, и теперь они с ними счастливы. Может, это были женщины, делавшие упор на качество проводимого вместе времени?..

Дорота. Может, у этих женщин была собственная жизнь, амбиции, профессии?

Януш. Я все время говорю о себе — и в браке, и после распада нашего брака. Но мне было очень жалко мою жену, она не сумела понять некоторых вещей и, несмотря на мои уговоры, не занялась собой. Я хотел, чтобы она работала и получила опыт другой жизни, в которой обязательны сроки, существенны проекты, амбиции и идеи. И где порой работают долгими часами в уик-энды, потому что не все идет по плану, который тем не менее надо выполнить в срок. Именно так было в моей работе. Оценивая прошлое, я понимаю, что действительно редко участвовал в семейной жизни. Для занимающихся информатикой законодательно должен быть введен запрет начинать новые проекты в пятницу, потому что это абсолютно антисемейный подход. А уик-энд по определению должен быть семейным (смеется). Сегодня я отчетливо вижу совершенные мной ошибки, но тогда мне казалось, что все так и должно быть.

Дорота. Ты классический трудоголик.

Януш. Да, но я долго не отдавал себе в этом отчета. И вдобавок ко всему я свою работу обожаю. Факт, что я не дошел до пределов выносливости и у меня никогда не было ощущения, будто я выгорел дотла. Как только я угасал в одной области, тут же открывал новое окно с текстовым редактором ХУЪго1 и писал книгу. Так и курсировал между этими двумя мирами. А в промежутках читал поэзию, чтобы найти 'вдохновение для новой книги. Так это и продолжалось.

Дорота. И из этого сидения над очередной работой складывалась жизнь?

Януш. Да. В какой-то момент жена больше не захотела меня ждать. Наступило пресыщение. И она поставила ультиматум, даже не имея намерения расстаться со мной. Просто в своей решимости она дошла до угроз.

Дорота. Ты слышал угрозы от своей жены?

Януш. Разумеется, угрозами она защищала себя, детей и свое будущее. Семейная жизнь — это для нее важнейшая ценность. Стало очевидно, что я должен что-то изменить, поскольку наша совместная жизнь больше не имела смысла. Однажды я просто взял чемодан и переехал.

Дорога. Потому что твою жену зовут наука.

Януш. А потом к этому добавилась еще и любовница — литература. В гневе все реагируют эмоционально и иррационально. Иногда людям необходимо расставание, чтобы они могли снова заскучать друг по другу.

Дорота. И суметь потом сблизиться. Но так происходит не всегда.

Януш. Да. Было бы странно, если бы нечто подобное случилось с чиновником, который в 15.00 возвращается с ненавидимой им работы и не знает, чем ему заняться дома, от скуки он лишь переключает телевизионные каналы или напивается. Я знал, что у меня не будет времени ни на телевизор, ни на размышления. Наверное, я не хотел размышлять, потому что разрыв произошел в очередной трудный период моей жизни. Из печати должна была выйти «Любовница», я уже планировал «Повторение судьбы» и параллельно вел занятия в Слупске. Мое время было расписано по минутам. Меня преследовал всегда присутствующий в моей жизни синдром замещения одиночества событиями. Активная жизнь — это ведь не только работа, это все события и переживания, с нею связанные. А тогда у меня было много переживаний, позитивных и совершенно для меня новых, которые были вызваны моей нежданной популярностью в Польше. Эта так называемая популярность очень импонировала и изумляла меня, поскольку я был поляком, проживающим в Германии, который не бывал ни на каких светских тусовках и раутах в Варшаве, который никому ничего не должен был доказывать, потому что появился исключительно благодаря собственной книге, а не связям. Я был дебютантом, в которого неожиданно были сделаны инвестиции, вначале в виде небольшого гонорара — полторы тысячи злотых за бестселлер. Но для меня исключительно важной была реакция читателей, которые приходили на встречи в МПиКах, писали мне в письмах об изменениях в своей жизни. Я вдруг почувствовал,

что люди ждут мои книги, а, пожалуй, нет большей награды для писателя, чем ощущение, что его книги хотят читать. Несущественны расчеты с издателем и поступления от продаж, даже рецензии не так важны, как непосредственное общение с людьми, которые посвящают мне свое драгоценное время, читая мои книги. Это общение стало невероятной радостью в тот грустный период. Я знал, что поступаю нехорошо в личной жизни, но, несмотря на это, ничего не менял. В конце концов меня ожидало свершение, я это чувствовал, хоть и не знал, какое именно. Но иначе не возникло бы «Одиночество в Сети».

Дорота. Когда ты расставался с женой, ты думал о своих дочерях? О том, что причиняешь своим детям боль, независимо от того, сколько им лет?

Януш. Разумеется, я думал об этом. Потому-то кризис в наших отношениях и длился так долго, а я оттягивал наше расставание. Этот кошмар длился действительно долго — тихие дни, бессмысленное причинение боли друг другу. После расставания старшая дочь сказала, что так будет лучше, потому что в последнее время мы с мамой препирались по любому поводу.

Дорота. Она почувствовала напряжение между вами, взрослыми?

Януш. Да, это только так кажется, что дети ничего не слышат и ничего не понимают. Даже в огромном доме дети все слышат, даже когда ты не отзываешься и молчишь, и чувствуют, что что-то не в порядке. Нередко молчание гораздо хуже, чем крик.

Дорога. Они лучше, чем нам кажется, улавливают изменения в тембре голоса, замечают печаль и раздражение родителей.

Януш. Совершенно очевидно, что дети участвовали в том, что происходило между нами с женой. Но были моменты, когда никто из нас не обращал на это внимания. Теперь они свыклись со сложившейся ситуацией.

Дорога. Да? Прошли периоды бунта?

Януш. У Ады был такой период, хотя она не показывала этого. Никогда не давала своим эмоциям выход, а ведь она была подростком, ей и без того было непросто. А тут еще наш разрыв. Сегодня у меня с девочками очень хорошие отношения — видимо, благодаря тому, что мы живем недалеко друг от друга, что я всегда доступен для них и провожу с ними много времени, хотя порой нам нелегко встретиться всем вместе (смеется). Дочери — уже взрослые девушки, у них есть собственная жизнь. Обе учатся (Иоася пишет сейчас магистерскую работу по биоинформатике), и, кроме того, обе ведут активную жизнь «после работы». Одна все время проводит на конюшне, где заботится о своей лошади, вторая играет в гандбол. Они, как и я, тоже очень заняты. Наверняка в их душах остался отпечаток пережитого. Эмоционально они еще не вполне определились, как трактовать некоторые вещи. Видимо, их застала врасплох моя популярность в Польше — они понятия не имели, что там моя книга стала бестселлером. Они убедились в этом, лишь когда какое-то время спустя я взял их с собой в Польшу и они увидели толпы в МПи-Ках и стюардесс, просивших у меня автограф. А позже появился фильм. Может, я ошибаюсь, но мне кажется, им трудно радоваться за меня и гордиться моими успехами, так как они вполне могут считать, что эта книга послужила причиной нашего расставания с их мамой. И потому они не совсем понимают, как им воспринимать мою популярность. Они по-своему проявляют свои чувства ко мне, и, несомненно, я для них отец, а не автор или профессор, я просто Папе. Для меня это наиболее существенно. Дочери — самые важные женщины в моей жизни.

Дорога. А значит, ты чему-то научился благодаря вашему расставанию. Дочерям, во всяком случае, ты посвящаешь время. Находишь его.

Януш. Да, ибо нужно расстаться, чтобы понять некоторые вещи. Не знаю, откуда что берется. Возможно, для меня существует принципиальная разница между дочерью и женой. Полагаю, что жена может найти себе какое-то занятие, которое заполнит ее время. По отношению же к дочерям я чувствую свои отцовские обязанности. И прежде всего, я хочу быть с ними, хочу баловать их. Понятное дело, я должен обеспечить им хороший материальный статус, и поэтому временами они получают больше, чем другие дети. Так мужчина, если может себе это позволить, зачастую искупает свою вину. У меня очень скромные потребности, мне не много надо, чтобы быть счастливым. Я простой парень с Подгорной улицы в Торуни, у которого была одна пара кед на весь год. Так что все свои дополнительные доходы трачу на дочерей.

Дорота. Например, покупая лошадь.

Януш. Например, покупая лошадь. Это как раз было хорошее приобретение, потому что Ада многому — в жизненном отношении — учится, ухаживая за этой лошадью. Но я хочу также возить их с собой в разные интересные места, покупать им машины или иметь возможность оплатить их учебу за границей. Я считаю, что родители прежде всего должны обеспечить детям хорошее образование, которое является лучшим капиталовложением, какое только родители могут сделать для своих детей. Конечно, не считая проведенного с ними времени и бесед. Знаю, что вместо того, чтобы читать девчонкам по вечерам сказки, я был погружен в свои книги об алгоритмах и оптимизации переноса химических структур. Но понимаю это только сейчас, когда они уже взрослые. Сегодня, к сожалению, уже поздно читать им сказки. Сегодня они хотят слушать сказки, рассказываемые совсем другими мужчинами. И это нормально.

Дорота. Но ты можешь наверстать упущенное, когда у тебя будут внуки.

Януш. Подозреваю, что так и произойдет. Жаль только, что я не обладал этим знанием раньше. Это сожаление я выражаю в своих книгах и статьях, когда пишу о безвозвратно утраченном времени. И хотя современные женщины все чаще забывают о том, что стоит ценить в жизни, но все же чаще всего именно мужчины хоронят свои браки, не замечая, что в знаменитой теории об отце семейства они обращают внимание лишь на одну ее составляющую — отец-добытчик. Но ведь можно иметь небольшую квартиру и много тепла в ней.

Дорота. Хорошо, тогда закончим пока разговор о жене и семье. Может, вернемся к персонажам, с которыми ты познакомился в Соединенных Штатах во время твоей поездки? Они появились в твоих книгах. Кто существовал на самом деле? Кого ты придумал, а у кого есть прототип?

Януш. Все американские персонажи, которые появились в моих книгах, подлинны, а большинство эпизодов в Новом Орлеане — это на самом деле события, имевшие место в Нью-Йорке. Может, неумело, но вся действительность была перенесена в другой город. Все события взяты из моего личного опыта пребывания в Америке, я, соответственно, ученый, работающий над проектом, -это я. Это очевидно, и читатели об этом знают. Абсолютно реальная личность — наркоман Джим, один из квартирантов стюардессы, в доме которой я жил и работал. Он занимал соседнюю с моей комнату (наша хозяйка сдавала комнаты только мужчинам). Там я с ним и познакомился, и мы даже работали вместе на стройках. Это именно он не окончил факультет архитектуры из-за наркотической зависимости.

Дорота. Это был первый наркоман, которого ты встретил в своей жизни?

Януш. Да, но в течение долгого времени я понятия не имел, что он наркоман. Мы подружились с ним, и я любил с ним беседовать. Однако я не мог понять, как можно ездить на старой машине, двери которой закрывались с помощью веревок, закрученных таким образом, чтобы не открываться внутрь. Пожалуй, только в Штатах возможно подобное. Это он устроил меня на работу на стройку. Я вставал в четыре утра, мы садились в его драндулет, он курил марихуану, я — сигарету, и мы ехали грузить щебень, таская мешки на собственных плечах. Ничто так не сближает, как совместный перенос щебня (смеется). Восемь-десять часов — немало времени для бесед. Оказалось, что этот холодный с виду человек исключительно впечатлителен. Потом я узнал, что он наркоман. Впрочем, я подробно описал наше знакомство в «Одиночестве в Сети». У Джима была девушка из так называемых высших сфер. Если янки ходит с Ким, дочерью ректора Медицинской академии, то это «высокие пороги». Но Джим чем-то притягивал ее к себе, он был очень чутким и заботливым по отношению к ней. Он не мог ей почти ничего предложить, если речь шла о материальных благах, но давал ей много больше — то, о чем мы говорили в контексте моего супружества. Он посвящал ей много времени, дарил внимание и тепло.

Дорота. Она знала, что он наркоман?

Януш. Да, конечно знала. Но ей и своих проблем хватало. Это был первый случай булимии, с которым я столкнулся. Тогда мне еще казалось, что булимия — это название какого-то экзотического цветка, а не болезнь. Мы вместе ходили в ресторан — Джим часто приглашал меня, несмотря на то что у него было мало денег; чаще всего за нас платила она. После каждого приема пищи она исчезала на какое-то время. Я полагал, что ей просто надо воспользоваться дамской комнатой, но потом оказалось, что это не так, потому что возвращалась она совершенно изменившейся. Как-то я спросил о ней Джима, который объяснил мне, что после еды Ким вызывает у себя рвоту. Иногда ей приходилось ехать домой, чтобы ее никто не мог увидеть или побеспокоить. Страдающий булимией не позволяет себе опорожнять желудок где попало. Для этого ему необходимы две вещи: интимность и безопасность. Я наблюдал их союз, и он казался мне странным. Джим сам рассказывал мне о том, что нюхает кокаин. Химия, кокаин, ЛСД были для него лекарством, переносившим его в совершенно другой мир. Он знал, что занимается дурными вещами, он торговал кокаином, рискуя собственной жизнью. Итак, стало быть, существовала Ким, существовал Джим, а также женщина, сдававшая квартиру, — в книге это женщина с фиксирующей повязкой на шее, которую мы видим во время инцидента с бутылкой виски в кармане ее халата. Это была стюардесса компании «Пан Американ». Она сдавала свою квартиру только курящим мужчинам, потому что курила сама. Подлинной фигурой является также ее сын, которого я учил. Все эти персонажи из предместий Квинса в Нью-Йорке.

Дорота. Тебе известно, что с ними произошло потом?

Януш. Джим умер. Конечно, не в столь драматичных обстоятельствах, как я это представил в книге. Вымышленный мной сюжет должен был показать, как кончают жизнь наркоманы. Я сознательно сделал его смерть более трагичной, потому что настроен крайне решительно против наркотиков. То, что я попробовал с Джимом кокаин, вовсе не означало, что, вернувшись в Польшу, я продолжал его принимать. Просто я хотел знать, что это такое.

Дорота. И?..

Януш. Необычно для человека, живущего столь интенсивной жизнью, как я, работающего по четырнадцать часов на стройке, а потом еще проводящего исследования в университете до двух ночи. После полоски я мог работать до утра и не спать всю ночь. Самым опасным было открытие, что кокаин может продлить мою активность, вернуть свежесть и, соответственно, я могу намного больше заработать. Он давал ощущение силы и самообладания, и это было вполне реально.

Дорота. После его употребления ты ощущал ясность ума?

Януш. Да, но самым важным фактором для меня было отсутствие усталости. После отдыха у меня всегда ясный ум. Существует немало других средств, позволяющих затушевать усталость, но их регулярное употребление опасно для сердца, так как оно не замечает своего переутомления и просто работает дальше. Кокаин я использовал спорадически, и никогда во время вечеринок, чтобы перенестись в другой мир. Многие употребляют кокаин, потому что он снимает зажим, чувство стыда и волнения. По этой причине он пользуется популярностью у менеджеров, которые таким образом помогают себе во время важных встреч, касающихся, например, бюджета, когда они должны предстать перед своими коллегами во всем великолепии. Кокаин — это укрепляющий наркотик НщН с/055. Он стимулирует потенцию, и многие мужчины с помощью кокаина борются с преждевременной эякуляцией. Они испытывают меньше возбуждающих импульсов и, следовательно, отодвигают во времени момент эякуляции. В этом смысле привлекает то, что процесс возникновения кокаиновой зависимости довольно долгий, а прием наркотика дает чрезвычайно высокие результаты. Однако проблема в том, что при употреблении кокаина не наступает состояния пресыщения.

Проводился эксперимент с обезьяной, которая, сидя на столике, могла вводить себе, нажимая специальную кнопку, любые наркотики. И эта бедная обезьяна не смогла остановиться и вводила себе кокаин, пока не умерла, доведя пульс до четырехсот ударов в минуту. Ведь, попадая в кровь, кокаин в первую очередь резко повышает частоту пульса, именно поэтому он так опасен. Это также очень дорогой и, следовательно, криминогенный наркотик, поскольку люди, находящиеся от него в зависимости, готовы пойти на все, чтобы его добыть.

Дорота. Либо они должны хорошо зарабатывать.

Януш. Ну да. Отношение к наркотикам в Америке в то время было для меня совершенно неприемлемым. Это ужасно лицемерная страна, в которой яростно борются с наркотиками, но на любой вечеринке наркотики доступны и охотно потребляются. Меня приглашали в очень разные компании — от рабочих до интеллектуалов, — и не было случая, чтобы мне не предложили наркотиков.

Дорота. А самокрутки ты тоже курил? С марихуаной?

Януш. Конечно, но тоже только чтобы попробовать. Курение может оказаться фатальным, особенно если достигаешь §1§§Нп§ рНазе, то есть состояния, когда по любому поводу смеешься. Если кто-то звонит — смеешься, если кто-то включит свет — тоже смеешься. Чувствуешь, что абсолютно ничего не должен, и даже забываешь о дыхании и физиологических процессах. Вдруг замечаешь, что ты не дышишь и тебе так легко. Только побывав в таком состоянии, начинаешь отдавать себе отчет в том, каким огромным трудом является дыхание. Я наблюдал и запоминал, что со мной творилось «под дурью», но никогда не хотел пережить ничего подобного снова. Я был поражен потерей контроля над самим собой. А для меня очень важно сохранять контроль. Я всегда знал, что в будущем не стану экспериментировать с возбуждающими средствами, употребление которых в течение длительного времени опасно. Но особенно ясно я это

понимал, глядя на Джима, чувствительного и порядочного человека, мечтавшего лишь об одном — раздобыть следующую дозу. Джим покончил с собой в Нью-Йорке. С Ким я не поддерживал отношений и не знаю, что с ней стало. Хозяйка, сдававшая мне квартиру, умерла, и этот дом принадлежит теперь кому-то другому. Так в жизни и бывает — все рассеялось, и в воздухе остались лишь воспоминания.

Дорота. А Дженнифер?

Януш. Дженнифер — это персонаж не из Нью-Йорка.

Дорота. А откуда?

Януш. С ней я познакомился во время своего пребывания по стипендии ООН в Англии.

Дорота. То есть она существовала в действительности?

Януш. Да, существовала. Разумеется, в книге она изображена в сгущенных красках, но была такая женщина, которая все время носила наушники, все время слушала серьезную музыку, всегда была одета во все черное и изумляла мир красотой своей груди, которую демонстративно выставляла напоказ. С виду она была очень замкнутой и недоступной, однако уже после короткого общения с ней мне открылась ее огромная впечатлительность. Такой она была благодаря музыке. Она обожала Шопена. Я познакомился с ней на вечеринке у поляка, как и я, пребывавшего в Кентербери по гранту. Во время этого вечера она начала рассказывать мне о Шопене, так мы познакомились. История о том, что она занималась любовью, слушая оперу, подлинна, но случилась не со мной, а с кем-то, кто мне об этом рассказал. Прекрасный персонаж, героиня, которая всегда о чем-то интенсивно тоскует. Вокруг нее крутилось множество мужчин, потому что для англичанки она была исключительно красивой. А также, видимо, по причине ее независимости, ведь независимые женщины вертят мужчинами как хотят. Она производила впечатление особы неприступной. И эта женщина обнаружила в нас — во мне и в пригласившем меня поляке — родственные души. По правде говоря, вначале я хотел написать книгу о Дженнифер. Только о ней. Но позднее я изменил решение. Это должна была быть история Дженнифер и ее отца. Дженнифер на самом деле родилась на острове Уайт. Это был самый грустный сюжет в романе, и он нравился мне больше всего — письмо Дженнифер к Якубу в поезде, а потом история их встреч. Для меня Дженнифер оставалась самой загадочной фигурой.

Дорота. И очаровала тебя как женщина?

Януш. Да, но, отталкиваясь от реальности, я создал историю, в которой красивый, добрый и благородный Якуб оказывается просто трусом. Он придумывает себе, что не может быть с ней, и попросту сбегает. В реальности все было не так. У меня сложилось впечатление, что я стал исключительно важен для Дженнифер, но я знал, что буду в Англии всего лишь три месяца, а затем вернусь обратно, чтобы разрываться между работой и семьей. Она мне нравилась, очень, но тогда я любил другую женщину — свою жену.

Дорота. Ты знаешь, что с Дженнифер происходило после твоего отъезда?

Януш. Знаю только, что она по-прежнему живет на острове Уайт. Вернулась туда. Знаю об этом от того поляка, который познакомил меня с ней. Он работал в Варшавском политехническом институте, занимался транзисторами большой мощности. Очень способный мужик. Помню, что мы, поляки, держались тогда вместе. Видимо, сказывалось отсутствие сообщения с Польшей: Интернета не было, а электронная почта предназначалась исключительно для посвященных.

Дорота. А другие личности, вдохновлявшие тебя, оставили в твоих произведениях какой-то след?

Януш. Как тебе известно, в моих книгах много науки. Это тот мир, который я знаю, и писать о нем в каком-то смысле означало идти по легкому пути. Зачем описывать незнакомые миры, если можно описать тот, который существует?

Дорота. Все, что ты написал о науке и ученых в своей книге, правда?

Януш. Все правда. Интересно, что поляки, прочитав «Одиночество в Сети», заинтересовались мозгом Эйнштейна и тем, что с ним произошло. Я первым обратил их внимание на эту историю, первым добрался до этой информации. Блестящая история!

Дорота. В Польше все тогда были увлечены мозгом Ленина.

Януш. Да? (Смеется.) Мир науки — это мир интриг и скандалов, в котором есть место для самых невероятных историй. Им управляет тщеславие и зависть, но с той существенной разницей, что завидуют здесь мозгам и замыслам. Чему-то действительно великому. Глупо завидовать тому, что у кого-то есть автомобиль, ведь есть шанс, что когда-нибудь ты и сам будешь его иметь. С умом дело обстоит не так уж просто. Мир науки — это мир похищенных замыслов и результатов исследований, а его структура больше всего напоминает французский двор.

Дорота. Нобелевские премии, когда оказывается, что отцов какой-нибудь идеи много, — яркий тому пример.

Януш. Да. Я в этом мире существовал, и отношения такого рода меня вполне устраивали. Работа велась при большом дворе профессора. Только придворные титулы и звания были заменены научными — вместо маркграфов или графов появились профессора, доктора и доценты. Такова структура абсолютного подчинения. Я не выносил этой неестественности и надувания щек. В Германии все это доходит до крайности — здесь тебя величают доктором, даже когда ставишь машину на техосмотр, потому что у каждого звание вписано в удостоверение личности — в моем стоит «доктор Вишневский». В Германии звание становится частью фамилии, следовательно, я — доктор Януш Леон Вишневский, а не просто Януш Леон Вишневский. Таковы неписаные правила, которые, вероятно, следуют из того, что если кто-то когда-то не мог иметь перед фамилией приставку «фон», то становился «доктором». История кражи мозга Эйнштейна и разделения его на части, разумеется, подлинна. Я приправил ее лишь любовной историей Эндрю и санитарки. Все это можно выгуглить из Сети и найти снимки типа, держащего баночки с кусочками мозга Эйнштейна. Я отлично знал, что подлинность событий, описанных в книге, будет проверяться, как и вопросы, связанные с расшифровкой генома. Я всегда несу ответственность за то, что пишу, чему научился в ходе публикаций научных статей, и придерживаюсь того же принципа и в беллетристике. Но это мне не всегда удается. Так, например, мне указали на разные недочеты во фрагменте, посвященном Кинзи. Я написал о том, что он занимался изучением «одной из подгрупп ос семейства СушрШае», а какой-то польский биолог прислал мне письмо о том, что, очевидно, речь в тексте шла не о подгруппе, а о виде и что, цитирую, «Я обманываю всю Польшу и должен стыдиться».

Дорота. Ну конечно, ведь это его жизнь.

Януш. Я знаю, у каждого своя грядка. Кто-то другой упрекает меня, что у «Сааба 900 5» нет кузова кабриолет, зато он есть у «Сааба 9000 5». А может, наоборот — я и теперь не помню, как правильно: забыл я один ноль или дописал лишний. Редакция этого тоже не проверила.

Дорота. Но смотри, как внимательны читатели.

Януш. Да, это научило меня относиться к ним с уважением, помнить, что то, о чем я упоминаю в своей книге, может быть предметом, которому кто-то из читателей посвящает свою жизнь. Среди ошибок, допущенных второпях, есть одна существенная. Я написал, что Кейт Ричарде — ударник, тогда как он гитарист в группе «Роллинг Стоунз». Ошибку исправили уже в следующем издании. Но я получил штук сто пятьдесят писем, в которых меня справедливо ругали за нее. Я не считал также, сколько улиц ведет к музею в Новом Сонче (смеется). А насколько помню, я привожу такую информацию в «Повторении судьбы».

Дорота. Хорошо, но это же, в конце концов, может быть вымыслом и не соответствовать действительности.

Януш. Но тогда люди перестают верить в то, что ты пишешь.

Дорота. Оставим пока в стороне тему книги. Я хотела, чтобы рассказ о ней появился немного позже. Пока же Давай вспомним тот момент, когда ты вернулся в Польшу после годичного пребывания в Соединенных Штатах. Что происходило в твоей жизни тогда?

Януш. Прежде всего, я планировал защитить диссертацию. Я защитил ее в Варшавском политехническом институте, поскольку в моем родном университете не было специалистов в этой области. Тогда в Торуни не было специалистов по информатике, облеченных соответствующими званиями и настолько компетентных, чтобы стать моим научным руководителем, а значит, я снова должен был уезжать из дому. Я знал на память дорогу Варшава— Торунь. В то время я купил себе автомобиль и благодаря отоваренным из-под полы карточкам на бензин мог позволить себе ездить в Варшавский политехнический институт, куда приняли мою диссертацию и где профессор Марек Стабровский, преподававший на электротехническом факультете, согласился стать моим руководителем. В 1985 году, менее чем через год после моего возвращения из Америки, я ее защитил. Тогда возник вопрос: «Что дальше?» Знания в области информатики, которые я приобрел в Штатах, в Польше не были востребованы.

Дорота. Из-за разницы в уровне развития техники?

Януш. Да. В Америке я узнал о существовании других возможностей, другой сетевой техники, работал на других компьютерах, на «персоналках». В 1984 году появились первые персональные компьютеры Гейтса, стоявшие на столах сотрудников, о чем в Польше в это время еще даже не начали мечтать. Но я-то жил с сознанием того, что в Америке все это есть. В голове не укладывалось, что в Польше программисты по-прежнему работают с перфокартами, что без оператора они не в состоянии распечатать результаты собственной работы. Я хотел иметь компьютер на столе и констатировал тот факт, что такой техники в Польше еще долго не будет. Главным образом из-за нашей безалаберности.

Дорота. Просто мы были отрезаны тогда от технологий. Возьми, к примеру, сотовый телефон.

Януш. Да. Я хорошо это сознавал и стал искать организацию, в которой мог бы начать работать.

Дорота. И тебе не пришло в голову, что это могла быть польская Военно-техническая академия, которая в смысле технологий всегда была впереди всех?

Януш. Это как-то не пришло мне в голову. Кроме того, после училища я испытывал отвращение ко всем службам типа армии, милиции. Мне казалось, что это аппарат насилия. Не знаю почему, но именно так мне казалось. Я не хотел быть частью этой системы. Никогда не мог понять, как кто-то может осознанно выбрать офицерскую школу, ну разве что кроме лётной. Как можно допустить, чтобы какой-то тип позволял себе орать на тебя, указывая, что делать. А ты был бы обязан, несмотря ни на что, щелкать каблуками, прикладывая два пальца к виску и умирая от уважения к своему командиру. Меня это никогда не заводило. Несмотря на то что я был моряком, я удачно увильнул от армии. И не я один, каждый, кто мог или имел какие-то знакомства, так делал. В Германию же я поехал потому, что деньги, заработанные в США, стали заканчиваться. Я купил автомобиль, надо было обустроить квартиру, а кафель и обои можно было приобрести только в «Певексе». Можно было, конечно, обратиться на какой-нибудь завод, выпускающий кафельную плитку, или решить вопрос по знакомству, но легче всего было купить в магазине, только на что? Как раз тогда мой товарищ, работавший в Германии, и сказал мне, что у них в институте каждый четверг проходят лекции, на которые приглашаются ученые, и что в последнее время появилась необходимость прочитать лекцию на тему архивирования данных. Это была тема моей диссертации, и она меня интересовала, а у них в институте была большая база данных. Товарищ обещал поговорить с шефом, чтобы меня пригласили сделать доклад. Самым важным, однако, было обещанное вознаграждение — триста марок. По тем временам огромная сумма, поскольку в Польше я тогда зарабатывал (в пересчете на цены на черном рынке) пятьдесят марок в месяц. Я получил приглашение. Тогда у меня уже появился другой автомобиль — дизельный: для покупки дизеля карточки были не нужны. Я погрузил в свой «Дайхатцу-Шарада» две канистры с топливом, спрятал сигареты, чтобы не покупать в Германии, и отправился во Франкфурт-на-Майне. От меня несло дизельным топливом, которое я заливал по дороге, я специально ехал через ГДР, хоть эта дорога и была длиннее, чтобы иметь возможность докупить топливо, если оно закончится, за восточные, а не за западные марки. В 6.00 я был во Франкфурте, вконец измученный поездкой, припарковался в центре и в 8.00 проснулся. Пробки в центре Франкфурта сопоставимы только с нью-йоркскими. Я приехал на съемную квартиру, переоделся, побрызгался туалетной водой, чтобы заглушить запах дизеля, и отправился на лекцию. Эта лекция очень заинтересовала немцев. И вот наступил самый важный момент — я пошел в бухгалтерию. Когда я получил свои триста марок, бухгалтер спросила меня, как я добрался до Франкфурта. Я ответил, что приехал на машине, а она мне на это: «Как на машине? Ведь мы оплатили бы вам билет на самолет». Мне бы и в голову не пришло, что такое в принципе возможно. Она заплатила мне еще за потраченное на дорогу топливо. Потом я был приглашен на ланч каким-то директором и шефом исследовательского отдела. Оказывается, так они принимали всех зарубежных гостей. Во время ланча меня стали расспрашивать, кто я, где работаю. В конце трапезы профессор Лоусон, англичанин, спросил меня, не хочу ли я поработать у них, ведь они как раз комплектуют команду, которой предстоит заняться электронным преобразованием данных — переходят с книг на базы данных, не хочу ли я к ним присоединиться. Это была невероятная неожиданность и огромная радость. Я постарался сохранить хладнокровие и сказал, что подумаю, а сам не мог дождаться момента, чтобы позвонить жене и передать ей эту новость. Потом они пообещали разобраться с вопросом о разрешении на работу и выслать мне приглашение. Фактически через неделю после моего возвращения домой пришло приглашение. В университете я был вынужден сказать, что получил от англичан грант, поскольку тогда, разумеется, нельзя было ездить за границу работать. Разве что только строить нефтеперегонный завод в Ливии. Впрочем, мое приглашение и в самом деле можно было рассматривать как поездку по гранту, так как я ехал туда, чтобы проводить научные исследования, необходимые для моей будущей докторской диссертации. Потом очень долго длилось улаживание формальностей — надо было получить разрешение на работу, визы для жены и дочери, поскольку я хотел ехать вместе с ними. Мне обещали помочь найти квартиру.

Дорота.Ты чувствовал, что уезжаешь надолго?

Януш. Нет. Мы решили с женой, что едем все вместе, потому что она была беременна вторым ребенком. Вначале мы планировали уехать только на год, поскольку именно на этот срок я получил разрешение на работу и подписал контракт. Целая куча денег! Да еще современное оборудование! Его мне показывали и раньше — эти компьютеры, доступ ко всем технологиям, собственное бюро, международная команда, шеф-британец. Мешал только немецкий язык.

Дорога. Ты не знал немецкого?

Януш. Нет, когда я, приехав в Германию, включал телевизор, впечатление у меня было такое, что по нему все время крутят военные фильмы (смеется). Я учил немецкий по программам для слабослышащих, потому что в них говорили очень медленно и внизу экрана давались субтитры. В то время это были мои самые любимые программы.

Дорота. Ты быстро выучил этот язык?

Януш. Нет, учеба длилась очень долго, в частности, потому, что в моей фирме говорили по-английски, а мой шеф был британцем и, стало быть, меня не заставляли говорить по-немецки, никакой мотивации у меня не было. Однако нельзя жить в чужой стране и вести себя на улице, словно немой. Я знал английский, но обычные немцы не говорили по-английски.

Дорота. Ты сам выучил язык?

Януш. Конечно. Вообще-то я посещал шестинедельные курсы в Институте Гёте, ходил на занятия к восьми часам вечера, после целого дня работы, и только и ждал, когда они закончатся.

Дорота. Да, но как можно самостоятельно выучить такой язык, как немецкий?

Януш. Можно. Я не пишу по-немецки, потому что все время работаю в американской фирме и всю мою работу выполняю на английском языке. Зато говорю я по-немецки свободно и даже читаю книги. Я применял такую методику со времен «Альматура». В любой очереди читал немецкие сказки, а в основном смотрел, точнее, слушал телепередачи. Когда живешь за границей, то можешь учить язык повсюду. А я очень хотел выучить немецкий. Кроме того, когда дочки пошли в немецкую школу, я должен был ходить на родительские собрания, а мне хотелось знать, о чем на них говорили (смеется).

Дорота. А как дети чувствовали себя в той действительности? Сколько Иоасе было лет?

Януш. Дочь чувствовала себя великолепно. В 1987 году ей исполнилось четыре годика. Жена не могла работать. Не потому, что не хотела, просто не имела разрешения на работу. Несмотря на это, мы решили, что отдадим дочку в детский сад, поскольку таким образом она сможет выучить язык. Переселенцы из Гданьска, с которыми мы познакомились во Франкфурте, направили нас к заведующей детским садом, располагавшимся в том же районе, самом бедном в городе, где мы поселились из-за низких цен на жилье. Объяснив, что нам предстоит пробыть в Германии только год, мы упросили ее принять нашу дочь на полдня, с восьми до тринадцати. Когда я приводил Иоасю в садик, то чуть не плакал вместе с ней. А она сквозь слезы все повторяла: «Папа, меня тут никто не понимает, и я не понимаю этих детей. Не хочу туда идти».

Это ужасно, ведь я делал вид, что все хорошо, что ей нечего боятся и силой тащил ее в сад. Через три месяца у нее появился первый друг. Я подглядел, как моя дочка при помощи мимики находит с этим мальчиком общий язык: жестами, обрывками слов, — как-то они договаривались. В результате она выучила немецкий так хорошо, что лучше всех сдала выпускной экзамен по языку. Она говорила быстрее всех в классе, вообще, она очень говорлива. О другой дочери, которая родилась в Германии, и говорить не приходится. Когда она пошла в детский сад, жена ввела в доме запрет разговаривать по-немецки, соблюдения которого мы требовали, так как стали бояться, что девочки утратят способность общаться на польском. Я не мог себе представить, что мой ребенок будет калечить свой родной язык. Я привозил на кассетах польские сказки и польские фильмы, например «Четыре танкиста и собака», и даже единственный в районе установил на крыше спутниковую антенну, чтобы принимать телевизионные программы из Польши. Я делал все, чтобы в нашей жизни присутствовала Польша, чтобы дети не забывали польского языка.

Дорота. Как у них теперь с польским? Немецким они, наверное, владеют в совершенстве.

Януш. Они знают польский, английский и немецкий, а также говорят на французском и испанском. Они учат много языков, но, может, я несколько необъективен по отношению к ним. В Польше считают, что обе они говорят с акцентом и используют неправильные конструкции и обороты. Но все меняется после первых трех дней общения с бабушкой и дедушкой. Они общаются на разные темы, ведут ежедневные беседы, и я знаю, что это всего лишь вопрос более длительного пребывания в Польше, чтобы они заговорили на польском свободно. Они не очень хорошо пишут по-польски, так как не ходили в польскую школу, и поэтому, например, слово «згипа-<1а» напишут через «зсЬ». Открытки, которые они подписывают по-польски и отправляют бабушке с дедушкой из поездок, невероятно смешные. Но говорят они очень

хорошо. Они позитивно относятся к своему польскому происхождению, особенно младшая дочь. Я наблюдал это во время чемпионата мира по футболу. Она носила гольфы с расцветкой польского флага, такой же шарфик и вывешивала польский флаг на автомобиле. К сожалению, у нее было не слишком много поводов для гордости, но она болела за польскую команду. Ада всегда подчеркивала свое происхождение. В классе она рассказывала ребятам анекдоты о поляках, чтобы опередить шутки одноклассников, на уроках истории — о своем дедушке, который прошел через концлагерь, и о том, что творили немцы на территории Польши во время Второй мировой войны. В этом вопросе она была чрезвычайно чувствительна. Она задавала в школе неудобные вопросы, касающиеся Второй мировой войны, хотя, по моему мнению, война представлена в немецкой школе весьма объективно. Я читал немецкие учебники по истории, потому что меня очень интересовало, как немцы передают память о прошлом младшим поколениям. И должен признать, что ничего не скрывается, но нет и ожесточения, когда они говорят или пишут о том периоде. Мои дочери — польки и знают, откуда они родом, но когда их спрашивают об этом, то они отвечают, что из Германии, и тут же добавляют, что родились в Польше или что они из Польши. У них весьма космополитические взгляды. В школе под Франкфуртом, в которую они обе ходили, было много иностранцев. Когда они приводили своих одноклассниц и одноклассников с другим цветом кожи, я спрашивал, как это принято у поляков: откуда они? На что дочки отвечали с негодованием: «Почему тебя это волнует?! Они отсюда! Так же как и мы — отсюда!»

Дорота. Для них эта разница уже не была существенной.

Януш. Да. И моя классификация только раздражала их. Для них эти ребята и девчонки, турки, арабы, американцы или индусы, говорившие по-немецки, ничем не отличались от них самих. У дочерей много друзей как среди иностранцев, так и среди немцев; например, у старшей дочери всегда были парни-немцы, у младшей же сейчас парень из... страны, что рядом с Кенией?..

Дорота. Из Сомали?

Януш. Да, именно из Сомали.

Дорота. То есть чернокожий?

Януш. Да, он чернокожий и необыкновенно красивый. Она была с ним в Торуни на вручении мне памятного пряника. У нас есть отличные фотографии, он понравился всем девушкам. У обеих дочек решительно антирасистский настрой. Молодое немецкое поколение очень чувствительно в этом отношении. Возможно, так проявляется покаяние немцев.

Дорота. Вернемся, однако, к началу вашей жизни в Германии.

Януш. Да. Как-то так незаметно начался наш второй год в Германии. Проект в моей фирме был бесконечным. Первый в мире такого типа, он касался программы автоматического присваивания химическим соединениям названий в соответствии с номенклатурой. На третьем году моей работы над проектом, тогда уже находившимся на стадии завершения, старшей дочери предстояло пойти в школу. Нам надо было решить, где она пойдет в школу: здесь, в Германии, или в Польше. Тогда я направился к своему шефу и спросил, какие у него на меня виды, — и получил постоянную должность. Таким образом, наше пребывание в Германии продлилось на двадцать лет, в Польшу я ездил только читать лекции в Слупске. Я плачу пенсионные взносы в Германии, в Польше я их тоже плачу (смеется). Так и живу, распятый между Польшей и Германией. Но я — поляк, живущий в Германии, я не чувствую себя немцем, хотя мне здесь хорошо. Франкфурт — моя малая родина. В немецком языке есть два прекрасных слова для определения родины. Первое — «Уа1ег1апа>, оно в полной мере выражает то, что мы чувствуем, наблюдая смену караула у Могилы Неизвестного Солдата. Это слово немцы избегают употреблять. Видимо, после Второй мировой войны в Германии плохо воспринимаются любые проявления патриотизма. Лишь после чемпионата мира по

109футболу немцы наконец позволили себе немного национальной гордости. Помню, как однажды американский журналист спросил канцлера Шмидта, любит ли тот Германию. Шмидт взглянул на него и резко ответил: «Я люблю только свою жену» (смеется). Но пожалуй, я отклонился от темы беседы.

Дорота. Ты чувствуешь себя поляком, живущим в...

Януш. В Германии. А второе слово — это «Не1таг,». Оно обозначает нечто малое, будь то твой квартал, киоск с газетами, пекарня на твоей улице, лавка турка, у которого ты покупаешь маслины...

Дорота. Наши малые родины.

Януш. Малые родины и то, что по своему кварталу, по своему итальянскому соседу, парку ты тоскуешь больше, чем по целой стране. С этим малым ты и отождествляешь себя. Когда я, будучи в отпуске, встречаю незнакомых мне прежде людей и спрашиваю: «Откуда вы?» — то люди из Австрии, Франции, Дании, Норвегии отвечают: «Из Норвегии, Дании и т.д.» Немец же обязательно скажет: «Я из Грисхайма», а это район Франкфурта. Немцы никогда не говорят: из Германии, только: из Грисхайма или из Штутгарта. И очень редко называют собственно страну.

Дорота. То есть в первую очередь говорят о своей малой родине. В таком случае расскажи, как выглядит твоя Нешат..

Януш. Во Франкфурте я осел в 1987 году. Поляки попадают в этот город разными способами, я, как уже упоминал, приехал туда по приглашению и, следовательно, оказался в довольно комфортной ситуации. Я был обеспечен в финансовом отношении, поскольку всегда получал достойное вознаграждение за знания и работу. Жил я во Франкфурте, а затем в Швальбахе, это местечко примерно в пятнадцати километрах от города. Какое-то время мы ютились в самом бедном районе Франкфурта, но чуть позже я получил квартиру. Моя фирма построила несколько домов в зеленой местности и сдавала их своим работникам, гарантируя таким образом людям, которые хотели в ней работать и были ценными для нее, крышу над головой

в прекрасном месте. Это и был Швальбах, ставший моей Нешаг.. Долгое время Франкфурт был для меня исключительно местом работы. Но постепенно я стал рассматривать его как город, в котором проходит моя жизнь. Это международный город с огромным аэропортом. Аэропорт настолько сильно влияет на жизнь города, что некоторые называют Франкфурт «деревней рядом с аэропортом».

Дорота. Франкфурт — очень старый город. Дома -памятники старины, рынок...

Януш. Он имел долгую историю, которую, однако, грубо оборвали, практически полностью разрушив город во время налетов союзников в 1944 году. 95 % домов подверглись бомбардировке. Разрушили все, кроме Франкфуртского собора, датой основания которого считается XI век. Какой-то благоразумный английский пилот уберег его от бомбардировки. Старый город воссоздан, как и варшавская Старувка — центр Старого города, — которую тоже сровняли с землей. В архитектурном отношении Франкфурт очень разнороден. Есть в нем дома, построенные в 1940-х, 1950-х, 1960-х годах, — грязные, некрасивые, отражавшие тогдашний стиль. Но прежде всего Франкфурт знаменит своими небоскребами. Это единственный город, напоминающий Манхэттен, его даже по созвучию называют Майнхэттен. Многие немцы приезжают сюда, чтобы почувствовать эту международную атмосферу Майнхэтте-на. Другие называют Франкфурт Банккоком, по аналогии с Бангкоком, потому что в нем банков намного больше, чем церквей (смеется).

Дорота. А в каком районе ты живешь теперь?

Януш. В Вест-Энде. Сегодня это один из лучших и дорогих районов, а находится он неподалеку от зданий, в которых проходят книжные ярмарки, в непосредственной близости от ярмарочной башни, самого высокого небоскреба в Европе.

Дорота. Как далеко тебе добираться до работы?

Януш. Собственно, если бы у меня был хороший стационарный радиотелефон, то я мог бы забирать его с собой на работу. До бюро от моего дома около пятисот метров. Свой автомобиль я паркую практически рядом с бюро, а домой и на работу хожу пешком. У меня маленькая квартира — тридцать четыре квадратных метра. Я поселился в своем блоке одним из первых. Это недавно построенное здание предназначено исключительно для одиночек, и мне бы в голову не пришло жить здесь с семьей, потому что это место не из тех, где хотелось бы иметь семейное гнездышко. Тут просто снимают временное жилье, что легко проследить по частоте, с которой сменяются наклейки на почтовых ящиках. Здесь живут одиночки, обычно года два, они работают, знакомятся с женщинами или мужчинами, находят более просторные квартиры и переезжают. Я живу в этом доме, пожалуй, дольше всех.

Дорота. Кто живет рядом с тобой? Ты знаешь?

Януш. Да.

Дорота. Жила когда-то пара гомосексуалистов.

Януш. И по-прежнему живет. Я написал о них статью для журнала «Пани», о паре влюбленных друг в друга людей, которые являют собой очень красивый пример того, как можно быть счастливыми в однополом браке. Их зовут Стефан и Вольфганг, порой я вижу их на соседнем балконе, иногда бываю у них, пью вино, время от времени они приглашают меня поужинать вместе. Стефана я часто встречаю по утрам в лифте, по дороге в бюро, и часто ловлю себя на мысли, что он нервирует меня этим своим счастьем в семь утра. Например, как-то в понедельник на вопрос: «Стефан, отчего ты такой довольный с утра?» -он ответил: «Оттого что влюблен». Это очень трогательно. Их любовь постоянно полна заботы друг о друге. Мне захотелось написать о них, хотя меня и терзали сомнения, стоит ли в гомофобной Польше печатать такого рода статью. У меня не было намерения никого учить, я только хотел описать их чувства, ведь они любят друг друга точно так же, как мы, гетеросексуалы, или даже сильнее. На втором этаже живет кореянка. Каждое утро она начинает с того, что гладит рубашки для своего мужа, потому что он любит надевать их еще теплыми. Это очень патриархальный союз — она целиком предана своему мужу. За исключением этих двух пар, люди по соседству очень быстро сменяют друг друга. Вообще, Франкфурт — город, в котором не задерживаются надолго. Среднее количество лет пребывания здесь — пятнадцать. Сюда приезжают работать, делать карьеру и отсюда непременно уезжают, ведь Франкфурт некрасив и не слишком интересен. Из-за того что в годы войны он был разрушен и позже отстроен заново, у него нет собственного лица. В то же время он является идеальным примером многонационального города. Это очень открытый город, где каждый третий не имеет немецкого паспорта, впрочем, никто не удосужился подсчитать, сколько человек из их числа, как и я, не чувствуют себя немцами. Согласно статистике, например, я являюсь немцем. И все же во Франкфурте имеется множество приятных мест, различных кафе, ресторанов... К тому же здесь, на мой взгляд, лучший в Германии Музей современного искусства, представляющий аналог нью-йорского Метрополитен-музея. Прекрасное в архитектурном отношении здание, в котором представлены блестящие экспонаты. Франкфурт — это небольшая деревня, расположенная вблизи аэропорта, который определяет жизнь города и его международный характер. Согласно циникам, все эти индийцы, пакистанцы или люди другой национальности приземлились во Франкфурте-на-Майне и у них просто не было денег на билет, чтобы лететь дальше, так они и остались тут. Но это моя Не1ша1:. У меня есть, например, любимый магазинчик, которым владеет иранец.

Дорота. И что ты там покупаешь?

Януш. Рядом нет никаких продовольственных магазинов, и если мне не хочется идти далеко, то я покупаю там вино, газеты, сласти, напитки. Хозяин также содержит пекарню, и я иногда захожу туда, чтобы купить выпечку. Неподалеку находятся несколько ресторанов, например монгольско-японский, где меня хорошо знают, так как я часто там появляюсь.

Дорота. А дома ты готовишь или ешь вне дома?

Януш. Нет, не готовлю. Если готовлю, то яйца (смеется). В основном я покупаю салаты и ем в бюро, сер-фингуя в это время по Сети, просматривая самые последние известия на сайтах «Виртуальная Польша» или «Опе{;.р1».

Дорота. А если идешь на обед, то куда? В эту монгольско-японскую забегаловку?

Януш. Есть пара адресов, куда я иду на какой-нибудь важный для меня обед, ведь обед либо едят, либо на него идут. Есть хорошее немецкое слово «Сешеззеп», которое означает торжественное получение удовольствия. Места, в которых я питаюсь, в большинстве случаев выбирают мои дочери. Если мы встречаемся, то именно они решают, идем ли мы к Мексиканцу или куда-нибудь в другое место. Очень часто они выбирают этот монгольско-японский ресторанчик, где я ем прежде всего суши. Обожаю их, а там подают отменные суши.

Дорота. Может, завтра пойдем есть суши, ведь там подают отменные суши.

Януш (смеется). Хорошо.

Дорота. Сделаем так: закончим завтра беседу и пойдем ужинать, не очень поздно, ведь тебе рано вставать. Но теперь возвращаемся к беседе. Не1та<; — это также те ресторанчики и кафе, в которые вы ходите вместе?

Януш. Да. Дочери тоже обожают суши, они влюблены в этот ресторанчик, так что мы частенько туда захаживаем. Помимо того, в нем отличный буфет: платишь тринадцать евро — и можешь есть сколько захочешь. Этот ресторан находится неподалеку от моего бюро, так что я могу спокойно выпить вина, потому что не должен никуда ехать. Иногда они ведут меня в какой-нибудь итальянский ресторан, правда не в моем районе: у них есть пара любимых мест в одном из торговых районов Франкфурта. Порой мы идем в очень крутой итальянский ресторан недалеко от моего дома, который держит Мексиканец. В любом случае дочки решают, а я соглашаюсь. Во время этих совместных вылазок я больше, чем еде, рад тому, что смогу пообщаться с ними, потому что для меня важна встреча с ними, которая благодаря трапезе может стать чуть более торжественной. Еще во Франкфурте есть итальянский ресторанчик, о существовании которого я, живя там в течение двадцати лет, вообще не знал. Как оказалось, это известное и очень популярное место. Там нет карт меню — приходит официант и рассказывает тебе о том, что из еды можно выбрать. Но для начала он непременно задаст тебе один из труднейших вопросов: «Что бы вы хотели съесть?» Затем он переходит к своего рода флирту, кулинарному флирту: «Могу посоветовать вам это, могу посоветовать вам то». Он еще описывает блюдо, а у тебя уже слюнки текут. Когда заказ принесен, оказывается, что у каждого за столом, даже если все выбрали одно и то же блюдо, оно выглядит или приправлено иначе. Туда ужасно трудно попасть, потому что это очень модный ресторан. Там довольно тесно, люди сидят, зажатые у шкафчиков, из ящиков которых кельнеры то и дело достают вино, и поэтому посетителям часто приходится отодвигаться, давая им дорогу. Но несмотря на это, там всегда толпы.

Дорота. Прямо как в испанском винном ресторане в Варшаве, который называется «Бодега», как знаменитый винный завод в Испании. Бертельсман устроил там прием, организатором которого была я. Мне выделили некую сумму, которой я могла располагать, а также пригласили определенное количество гостей. В ресторане мне сказали, что они возьмут деньги и все сделают сами и что меня больше ничто не должно волновать. И это был самый лучший прием на свете. Множество разнообразных закусок типа испанского тбпаса1, так что столы от еды просто ломились. Ты даже не представляешь, сколько может быть чудесных легких закусок, и все это сервировано между бокалами с вином, подходящим именно к этому кушанью. Каждый получил карту вин, своего рода путеводитель, в котором было написано, где и какое вино стоит, а также какие к нему рекомендуются закуски.

Януш. И что, вы так и передвигались от вина к вину?

Дорога. Да. Рядом с вином стояли сомелье и все время подливали его в бокалы.

Януш. А где находится этот ресторан?

Дорота. На улице Новый Свет, в самом ее начале. Зал был небольшой, рядом с гардеробом. Но настроение божественное! Когда мы закончили, я спросила, надо ли что-то доплатить. Мне сказали, что нет и что осталась еще одна коробка с вином. Из любопытства я спросила, сколько бутылок вина мы выпили, ведь нас там было человек двадцать пять. Оказалось, шестьдесят бутылок.

Януш. Неплохо!

Дорота. Я слегка удивилась.

Януш. Вышло по две с половиной бутылки на человека.

Дорота. Видимо, все дело в настроении.

Януш. Ну, знаешь, если долго сидишь, разговариваешь. Вино в этом отношении...

Дорота. Да, кровь земли. Но оставим вино в покое. Ходишь ли ты в кино?

Януш. Хожу только на важные премьеры или если демонстрируют фильмы, которые я обязательно хочу посмотреть в Германии, например «Список Шиндле-ра». Для меня, поляка, имели очень большое значение переживания во время просмотра фильма, а затем эта характерная тишина, когда появляются заключительные титры и никто, взволнованный тем, что увидел, не выходит из кинотеатра. Я люблю небольшие кинотеатры. Смотрю все, что становится важным событием, но также хожу и на разрекламированные в средствах массовой информации премьеры. Я не говорю о «Гарри Поттере», потому что такое кино меня не интересует. Стараюсь посетить большие премьеры, так как хочу быть ир {о (1а(е\ хочу знать, что пишут об этом газеты, хочу участвовать в некоторых событиях, иметь доступ к тому, что актуально и важно. Хотя фильмы в последнее время быстрее попадают в Польшу, чем в Германию, порой поляки оказываются очень оперативными. Но на самом деле я редко бываю в кино. Иногда бываю в «Еп§Н8Ь 5реакт§ ТЬеа1ег», то есть в англоязычном театре. Очень часто посещаю другие культурные мероприятия, например хожу на концерты, когда Ванесса Мэй играет на скрипке в Старой опере во Франкфурте, когда приезжает «Наг1ет Созре! 5т§егз»2 или когда Нигель Кеннеди3 играет с польским оркестром невероятные отрывки и зал переполнен, несмотря на то что билет стоит сто тридцать пять евро. Я стараюсь принимать участие в этих важных событиях, которые подвергаю селекции в соответствии со своим возрастом, но всегда с удовольствием послушаю мюзикл, Джо Коккера или, может,

что-нибудь более экзотическое, хотя и не знаю, можно ли считать таковым творчество Цезарии Эворы. Не хожу ни на какие рок-концерты, потому что там все довольно агрессивны, чего я просто не люблю. Франкфурт предлагает очень много культурных событий. Бываю также в «|а2гке!1ег», джазовом клубе, где пьют вино и слушают джаз, может, здесь и не бывает великих звезд, но джаз очень добротный — от диксиленда до различных импровизаций. Но в общем-то у меня не особенно много времени. Я должен читать большое количество книг, так как не хочу отстать в области информатики.

Дорота. Я хотела узнать, сидишь ли ты, как мышка, в своей норе?

Януш. Нет-нет. Если меня интересует какое-то событие, то я отмечаю его и стараюсь заранее заказать билеты. Если обнаруживаю какую-то информацию, например на плакате, то тут же звоню, и билет уже у меня. И не соглашаюсь ни на какие поездки в это время.

Дорота. А магазины и шопинг? Любишь блошиные рынки?

Януш. Я очень часто бываю в магазинах, главным образом как обладатель кредитной карты (смеется).

Дорота. Как спонсор дочерей.

Януш. Строго говоря, да (смеется). Иногда они и меня одевают. Они испытывают угрызения совести из-за того, что я без конца им что-нибудь покупаю, и потому предлагают: «Папа, купи себе что-нибудь», тогда я прошу их, чтобы они мне что-то выбрали, и они выбирают. Но в основном, если я что-нибудь покупаю, то делаю это во время зарубежных поездок, потому что тогда оставляю себе больше времени. Кроме того, для меня существенно не только то, что я покупаю, но также то, где покупаю. Когда я надеваю какую-нибудь рубаху, то знаю, что купил ее, например, на Маврикии, и тогда мне вспоминается нечто вроде короткометражного фильма о том, когда я это купил, как себя чувствовал тогда, с каким местом связана эта вещь. У такого подхода есть и свои минусы, например, я понимаю, что уже пора выбросить эту рубаху, так как она старая, но...

Дорота. Но чувства не позволяют.

Януш. И все равно большинство моих вещей куплены за границей. Этой «заграницей» для меня является и Польша, потому что сегодня это не моя Не1та1. Я люблю приезжать в Польшу, люблю бывать в Польше, отправиться, например, в торговый центр «Аркадия» и купить что-то польское.

Дорота. А мужские гаджеты, близкие ученым, такие как хороший автомобиль, хорошие часы, хороший мобильник?

Янош. Я ужасный любитель гаджетов. У меня самый плоский мобильник в мире, у меня очень мужской автомобиль, ведь я езжу на кабриолете « Мерседес -Бенц СЛК». Ужасно снобистский и эгоистический автомобиль, так как рассчитан он всего на двоих. Некоторые завистники утверждают, что есть автомобили, которые мужчины покупают ради подтверждения собственной мужественности. «Мерседес-Бенц СЛК» тоже оказался в их числе. Лично я с данным утверждением не согласен (смеется). Это машина, которую я всегда хотел иметь, и я горд, что у меня один из самых навороченных «мерседесов», и к тому же я его не украл, что не устаю подчеркивать моим немецким коллегам. Я обожаю также электронные гаджеты, например КПК, — люблю всегда

быть в контакте. Если покупаю лэптоп, то наверняка это будет «МасВоок» «Арр1е», и не потому, что это предмет культовый и его показывают по телевизору, но потому, что я специалист в этой области и знаю, что это лучшее, что есть на сегодняшний день. Если уж я покупаю себе что-то, то хочу, чтобы это было исключительным. Я покупаю этот лэптоп, потому что хочу прикасаться к похожему на слоновую кость пластику, такой не используется ни в одной другой модели. В нем все другое. Я люблю окружать себя такого типа мелочами, но покупки в магазинах делаю спорадически. У меня нет пунктика на обуви или одежде, я могу ходить в одних и тех же джинсах в течение долгого времени. Но если я покупаю велосипед, то такой, что люди останавливают меня и спрашивают, где я его купил, потому что это голландская традиционная модель с пружинами под седлом. Я делаю себе такие подарки. Например, у меня есть особый ритуал: после каждой изданной книги я что-нибудь покупаю себе и хочу, чтобы этот подарок позднее ассоциировался у меня с конкретным событием. Вначале я полагал, что буду покупать часы, но я издал уже восемь книг и подумал, что восьми часов было бы многовато. Кроме того, когда это случается, я иду еще дальше, например гравирую различные надписи на часах, чтобы помнить, где они были приобретены и по какому поводу. Люблю, когда вещи напоминают мне о моих переживаниях. Я говорю себе: «Ага, это было после выхода в свет „Любовницы". Ага, это было на Маврикии, а это по случаю аттестата зрелости моей дочери». Люблю, когда вещи вызывают какие-то воспоминания.

Дорота. Самая дорогая вещь, которую ты себе купил?

Януш. Самая дорогая — это «мерседес». Он просто дорогой.

Дорота. А есть что-нибудь, о чем ты мечтаешь?

Януш. Мечтаю... Я мечтаю непрерывно. Последний раз мечтать буду, наверное, за минуту до смерти, и наверняка буду верить, что и эта мечта исполнится...

Дорота. О доме не мечтаешь?

Януш. Нет, и это странно. Я ужасно не люблю работ по дому, не люблю забивать гвозди, чинить краны. Делаю это только по принуждению, и результат всегда плачевный. Сантехники, например, допытывались у меня после какой-то моей очередной починки, как кто-то мог нечто подобное сотворить. Невозможно себе представить более беспомощного в практических делах человека. Убирать люблю, но заниматься более серьезными вещами, например протекающей крышей, — нет. Во время такого ремонта, с моим счастьем и везением, все может случиться. Поэтому я никогда даже не мечтал о том, чтобы иметь собственный дом. Кроме того, я — кочевник по натуре, а квартира стала бы для меня своего рода якорем. Разумеется, твердят мне все, квартиру можно продать, но я предпочитаю переплачивать, снимая жилье, но сознавая, что в любой момент могу съехать с этого места. Меня никогда не прельщало владеть домом или квартирой и всегда удивляло, зачем себя доводят до ручки мои друзья в Польше, взявшие кредиты, которых не смогут выплатить до конца жизни, лишь бы только обязательно иметь собственный дом или квартиру. Я этого никогда не желал, хотя был в состоянии взять кредит и это не было бы для меня непосильной ношей. Я не считаю необходимым обладать какой-нибудь недвижимостью, поскольку это означает привязанность. В первые годы моего пребывания в Германии я опасался покупать дорогие вещи, так как знал, что рано или поздно мне предстоит возвращение в Польшу и лучше было бы экономить деньги. Потом это прошло, впрочем, я никогда не придавал вещам большого значения.

Дорота. Ты минималист, правда?

Януш. Свои книги я заведомо пишу не ради денег. Это относится и к «Одиночеству в Сети», которая, между прочим, по числу проданных экземпляров стала моим самым большим финансовым успехом. Я считаю, что если у меня хватает на багет и вино, то и достаточно, а все остальное — излишество.

Дорота. Мы были во Франкфурте, на твоей малой родине. Хочешь ли ты еще что-то сказать о местах, которые важны для тебя? Полагаю, аэропорт должен быть особым для тебя местом, так как ты постоянно откуда-нибудь прилетаешь, куда-нибудь улетаешь.

Януш. Аэропорт важен, но как раз во Франкфурте аэропорт важен для всех, потому что его нельзя не услышать.

Дорота. Ты слышишь самолеты?

Януш. Я слышу их как раз чаще всего в бюро, хотя моя квартира и находится неподалеку. Некоторые самолеты пролетают прямо над зданием бюро. Жители Франкфурта привыкли к самолетам и любят свой аэропорт, потому что он приносит городу славу и популярность, он ведь огромен, каждую минуту здесь стартует или приземляется самолет. Ну и конечно же, он является крупнейшим работодателем в городе. В стране с очень высоким, восьмипроцентным, уровнем безработицы такой работодатель играет важную роль. У немцев по сравнению с другими членами Европейского Союза самая высокая безработица, отсюда следует, что о таких работодателях помнит все немецкое общество. А франкфуртский аэропорт со всеми фирмами, которые сотрудничают с этим аэропортом, дает работу сорока тысячам человек. Это настоящий гигант. Пристроенный к нему второй терминал чуть ли не в восемь раз больше, чем два польских терминала, вместе взятых. Аэропорт во Франкфурте по экономическим соображениям важен и для меня. Я рад, что мне до него совсем недалеко -- пятнадцать минут езды от бюро, если нет пробок. Поэтому я могу часто бывать в Польше и жить размашисто — поехать после работы в пятницу в аэропорт во Франкфурте, прилететь в Варшаву по делам, связанным с моими книгами, а вылететь в понедельник в 6.35 обратно в Германию, чтобы до 9.00 вложить карточку-пропуск в считыватель в вестибюле своей фирмы и продолжить работу. Это очень удобно, ведь, например, если бы я жил в двухстах километрах от Франкфурта, то было бы намного сложнее.

Дорота. У тебя есть ощущение, что ты разрываешься между Польшей и Германией? Особенно теперь, когда ты больше времени проводишь здесь?

Януш. Именно теперь я ощущаю это в гораздо меньшей степени. Я рассматривал этот разрыв как рану, потому что для меня отъезд из Польши был решением негативным. Даже в те времена, в 1987 году.

Дорота. Но необходимым?

Януш. Да, необходимым, хотя я не был убежден в правильности решения уехать из Польши. Это было не так, будто я хотел выбраться отсюда, словно из какого-то затруднительного положения. Я привык к польской ментальное™, в Польше есть люди, которых я люблю, чье отношение к жизни понимаю и над чьими шутками смеюсь. Здесь могилы моих родителей.

Дорота. Здесь, то есть там...

Януш. Под «здесь» я имею в виду Польшу двадцать лет назад. Тогда там было мое жилище — гнездо, которое я вил для своей семьи. И вдруг, по причинам личного свойства, из желания сделать что-то важное в науке, я был вынужден уехать и искренне считал, что отъезд будет временным. Вначале этот разрыв мучил меня. Я не чувствовал себя равноценным гражданином Германии. Немцы, что бы о них ни говорили, несмотря на то что они необычайно терпимы, так называемых аусландеров, то есть иностранцев, не считают равными себе. Это чисто немецкая тенденция к классификации людей по группам, известная еще до Второй мировой войны. Такая установка в какой-то степени у них осталась. К иностранцам здесь относятся по-разному — в Германии намного лучше быть выходцем из Японии, чем из Хорватии или Турции, и еще хуже из Албании. Поляков немцы воспринимают специфически, в силу общих корней, общей истории. С одной стороны, у немцев есть чувство вины, желание возместить полякам причиненный ущерб, но такое отношение влечет за собой курьезную и полную лицемерия политику. Помимо этого, при каждом удобном случае акцентируется внимание на происхождении поляков, чье государство образовалось на немецких землях, таких как Западная Пруссия, или Поморье, либо даже Восточная Пруссия, то есть Вармия и Мазуры. Немцам кажется, что эти земли принадлежали им, и потому взаимоотношения с поляками часто строят на предположении, что они принимают к себе своих же. Я лично это специфическое немецкое лицемерие почувствовал на себе в начале своего пребывания, когда должен был подтвердить свой диплом и научную степень в Германии. В принципе мой работодатель считал эту степень равноценной немецкой, но я хотел выполнить официальные формальности, потому что не связывал свою профессиональную жизнь только с одной фирмой. У меня не возникло никаких проблем с подтверждением научной степени, потому что я защищал диссертации в Варшаве и Лодзи. Таких проблем не было также у выпускников Оиольского университета. Зато они были у моих польских коллег, которые окончили знаменитый Ягеллонский университет в Кракове. Такие отношения господствовали в те времена, сегодня, правда, ситуация несколько изменилась в связи с предписаниями Европейского Союза. Кроме того, я терпеть не могу, когда, например, в кабинете чиновника ведомства по делам иностранцев мне настойчиво дают почувствовать, что я нахожусь где-то на рубеже первой и второй лиги, и всячески демонстрирует свое превосходство. Болезненным элементом моего разлада было незнание немецкого языка. Настоящим кошмаром стало для меня выполнение всяческих формальностей, например проставление отметки о прибытии, поскольку немецкие чиновники не хотели пользоваться английским. Поэтому чаще всего, приходя в какое-нибудь учреждение, я спрашивал: «Вы говорите по-польски?» — чиновник отрицательно мотал головой. «А по-русски вы говорите?» -снова отказ. «А по-английски?» Так и не получив ответа, я задавал последний вопрос: «Значит, вы говорите ТОЛЬКО по-немецки?» — чтобы дать ему понять, что теперь уж он просто обязан принять мой ломаный немецкий или, точнее, ломаный немецкий, вдоволь приправленный жестами. И это приводило к тому, что моя позиция в подобных разговорах становилась чуть более комфортной. Этот начальный период был очень трудным.

Дорота. А на собственной шкуре ты когда-нибудь ощущал, помимо этих встреч в учреждениях, что к тебе относятся немного хуже, например на работе?

Януш. Нет, в Институте Байльштайна, куда я приехал на работу изначально, никогда ничего подобного не случалось. Ко всем относились одинаково, у нас были одинаковые условия работы. Нам платили одинаковые зарплаты, которые зависели только от стажа, — у меня была ставка не хуже, чем у коллеги-немца, принятого на работу в одно время со мной. Я навязал себе страшный режим работы, но это был мой индивидуальный выбор, ведь я хотел показать, что решение принять меня в бюро было правильным. И прежде всего я хотел заслужить продление контракта.

Дорота. А в личной жизни? Случалось ли с тобой когда-нибудь, что кто-то плохо отнесся к тебе на улице, в ресторане, выказал тебе презрение?

Януш. Никогда. У меня было одно превосходство над многими иностранцами: я был не просто аусландером, я был доктором-аусландером. В этом состояла принципиальная разница.

Дорота. Знание окупает все.

Януш. Да, именно в тот момент это было важно. Кроме того, после определенного периода, проведенного в беднейшем районе, я получил квартиру в построенном нашей фирмой доме, где также жили мои коллеги по работе. Это были люди образованные. Они никого не оценивали по паспорту. Конечно, я не знаю, кто и что из них говорил, когда закрывалась дверь, но ни я, ни моя семья никогда не чувствовали, что у нас меньше привилегий или что к нам хуже относятся из-за нашего польского происхождения.

Дорота. А ты сблизился с коллегами, познакомился, подружился?

Януш. Нет, это слишком сильно сказано — подружился. Конечно, с некоторыми у меня сложились очень хорошие отношения, например с соседями напротив, благодаря детям, которые были одного возраста с нашими, так что мы ходили в гости друг к другу. Мы даже научили их проводить сочельник по-польски, и они это полюбили. Потом они ждали уже нашего, а не своего праздника — они были евангелистскими христианами и могли в этот день есть даже жирное мясо, но им не хватало этого характерного настроения красоты и тепла, которое связано с сочельником. Это тепло они открыли только у нас — научились петь польские коляды, готовить польские блюда, такие как пироги или борщ. Если я и могу говорить о какой-то близости, то наибольшая связывала нас именно с этими соседями. Однако я не мог бы назвать их своими друзьями — они были очень хорошими знакомыми.

Дорота. Так есть у тебя немецкие друзья?

Януш. У меня есть приятель. Он работает в другом месте, с людьми из моей фирмы я не провожу время вне работы. В Германии нет обычая заводить знакомства или дружеские отношения на работе. В первый момент меня это неприятно поразило и очень огорчило. В Польше я всегда знал, когда у моей сотрудницы трудные дни, когда она будет рожать, каковы ее политические взгляды и за кого бы она голосовала, какого она вероисповедания, есть ли у нее родственники в Германии и изменил ли своей жене ее сосед с первого этажа. Это мне очень нравилось, потому что на работе этим жили. В Германии же все по-другому. Здесь приходят на работу, чтобы работать, а разговоры, если это не обсуждение рабочих вопросов, чаще всего носят официальный характер и обходят личные дела, например дни рождения сотрудников, юбилеи. Они касаются только общих вопросов, таких как вырубка джунглей в Южной Америке. В то же время здесь почти не говорят и даже избегают рассказов о себе. Я, например, не знаю, женат ли мой шеф на своей подруге или только сожительствует с ней, знаю только, что он с кем-то живет. Я также не знаю, есть ли у него дети, какую религию он исповедует, какую партию поддерживает.

Дорота. И он о тебе этого тоже не знает?

Януш. Со мной он, во всяком случае, ни о чем таком не говорил. А я никогда не осмелюсь его об этом спросить.

Дорота. А он знает, что ты литератор?

Януш. Нет, то, что я пишу, и вообще мою личную жизнь я держу в тайне. Случаются ситуации, когда кто-то пытается о чем-то разузнать. Примером может быть последний рождественский прием, который обычно в Германии для своих сотрудников организуют фирмы. В Польше это тоже уже практикуется. Мы встречаемся в кофейне, в более свободной атмосфере. Помню, устроили конкурс, в котором надо было угадать, кто есть кто, и меня никто не угадал, хотя других угадывали. Надо было рассказать о человеке что-нибудь не связанное с работой, какой-нибудь факт из его личной жизни, на основе чего все остальные, голосуя, должны были назвать, кто из нашего коллектива

был загадан. Я загадал себя и рассказал, что этот некто был, помимо прочего, таксистом в Нью-Йорке и моряком на судне. Никто ничего подобного не знал обо мне, и это вызвало огромное удивление. Потом все подходили и спрашивали, правда ли это, как это случилось.

Дорота. С кем ты дружишь? Ты говорил, что есть такой человек.

Януш. Да, его зовут Михаэль. Это немец, с которым я познакомился в связи с профессиональными делами, поскольку он работал в магазине, где продают компьютеры «Арр1е». Мне предстояло подобрать программу для своего «МасВоок», и я отправился к нему расспросить о существующих возможностях, он мне очень помог. Познакомившись, мы с полгода встречались в его магазине, и наконец подружились. Это необыкновенный человек, он, например, совершил нечто, что даже в Германии редко встречается, — в возрасте тридцати семи лет он женился на шестидесятидвухлетней женщине. Это, может, даже модно в каких-то кругах и не вызывает удивления. Для меня, однако, его поступок был чем-то из ряда вон выходящим, невероятным, ведь ради нее он бросил двадцатипятилетнюю девушку.

Дорота. Вероятно, в женщине должно быть что-то привлекательное?

Януш. Позже я познакомился с ней, и, кстати, мы были с женой на их свадьбе. Лично я не заметил в ней ничего настолько интересного или привлекательного, что могло бы вызвать такой поворот дела. Но магия любви или ее химия не исследованы, и, к счастью, эти реакции у разных людей протекают по-разному, иначе мы все любили бы одних и тех же особ. И уже добрых десять лет они вместе, и похоже на то, что их семейная жизнь очень теплая и дружеская. С Михаэлем нас связала прежде всего информатика, любовь к продукции фирмы «Арр1е». Я являюсь поклонником «Арр1е». Позднее мы стали проводить время, беседуя и на другие темы. У него польские корни -его дедушка был евреем из Лодзи, — но он не говорит по-польски. К сожалению, я эту дружбу подзапустил и порой испытываю угрызения совести, что это он, как правило, звонит мне, тратит на меня свое время, вспоминает обо мне. Может, потому, что у Михаэля нет необходимости работать столько, сколько работаю я, потому что его жена, будучи домовладелицей, и так хорошо зарабатывает. Но если бы мне нужно было назвать кого-то из немцев другом, то именно его я указал бы на первом месте. У меня много очень хороших знакомых среди поляков, живущих в окрестностях Франкфурта. Вообще же я крайне мало времени провожу с людьми. Не столько, сколько хотел бы.

Дорота. А сколько времени ты проводишь за компьютером?

Януш. За компьютером я провожу много времени не только по работе, но также, например, когда пишу книгу; это время я рассматриваю не как работу, а как удовольствие. Я не трачу время на компьютерные игры, на бессмысленный серфинг по Сети. Если и серфингую, то исключительно в поисках конкретной информации, которую хочу проверить, например просматриваю Википедию, а зачастую и платные базы данных. У меня в компьютере ни одной игры, никогда ни в одну из них не играл, потому что считаю это потерей времени. Предпочитаю почитать книгу, если вообще выпадает свободная минута.

Дорота. Я спрашивала тебя о дружбе. Ты говорил о знакомых в Германии. А кого-нибудь, кто живет в Польше, ты назвал бы своим другом, который тебе близок, несмотря на разделяющее вас расстояние?

Януш. Теперь не особенно. Связи с коллегами из вычислительного центра, в котором я работал, пообрыва-лись, потому что прошло двадцать лет и, несмотря на существование Интернета, мы оказались не в состоянии их удержать, так как для этого не было времени. Нет, в Польше у меня такого друга тоже нет. Единственным был Анджей из училища морского рыболовства, который, так же как и я, уехал в Германию. Я дружу — может, это неподходящее слово, — точнее, очень люблю встречаться с братом и его семьей. У нас очень теплые отношения, но я не знаю, рассказал бы я ему о некоторых вещах или нет. Просто у нас не было времени, чтобы стать друзьями. Когда мне исполнилось пятнадцать, я уехал учиться в училище, и в этот очень важный период, когда два молодых парня — брат на два года старше Т^еня — могли сблизиться, я исчез из его жизни. А когда я вернулся в То-рунь, он женился и в свою очередь покинул дом.

Дорота. А что ты делал, чтобы не носить свитеры своего брата?

Януш. Тогда, когда я их носил, я бы, наверное, не понял вопроса. Просто таков был порядок вещей и цикл жизни свитеров. Кроме того, он образцово заботился обо всем, что ему принадлежало, — а значит, и о свитерах. Я ничего не делал. Сперва свитеры были слишком велики. Потом я до них дорастал, и они становились моими. А у моего брата были классные свитеры.

Дорота. Как вы общались с братом?

Януш. Я стараюсь найти подходящее слово — нас всегда связывало тепло на расстоянии. Пожалуй, так. Мы не слишком много говорили о личных делах, но могли полагаться друг на друга. Я пугал им во дворе всех, кто собирался меня обидеть, а у тех, кто меня тем не менее обижал, настигала его тяжелая рука. Иногда при случае выбивал зубы.

Дорота. Как у вас складывались отношения в детстве?

Януш. Чтобы сложить какую-то картинку, нужно подогнать отдельные фрагменты пазла. У нас не было никакого пазла. Он был моим старшим братом и всегда стоял на своем. То, что он тогда не всегда был прав, я понял много лет спустя, будучи уже взрослым.

Дорота. Ты завидовал брату?

Януш. Если я задумываюсь над этим только сейчас, после твоего вопроса, это значит, что, пожалуй, я не завидовал ему. Можно завидовать, только если тебе чего-то не хватает. У меня же было все то, что и у него, то есть такая же любовь родителей и такое же отношение.

Дорота. А кто был у родителей любимцем?

Януш. Глядя сквозь призму своего отцовства, думаю, что все-таки я. Я все время был «маленьким Янушеком». Не в смысле «маленьким», но «меньшим, более слабым». А в нашей семье слабых всегда брали под опеку. Мама наверняка больше думала обо мне и уделяла мне больше внимания, чем брату. Но это, пожалуй, нормально. Я тоже внимательнее слушаю свою младшую дочь.

Дорота. Как родители делили любовь между вами? Выделяли ли кого-то из вас? Дрались ли вы в детстве? Часто ли ссорились? Вы оба в детском возрасте прошли через серьезные болезни. Ты помнишь, как это было?

Януш. Я не могу назвать ни одного явного отличия в отношении родителей к нам. Брат, думаю, тоже. Недавно мы говорили об этом и пришли к выводу, что родители одаряли нас одинаковым вниманием и одинаковой любовью. Впрочем, как это измерить? И он, и я были детьми, которые могли и умереть. Мой брат после прививки от туберкулеза, обязательной в то время, заболел воспалением мозговых оболочек. У него была какая-то аллергическая реакция на сыворотку. Но он выжил, хотя врачи предупредили родителей, что он может остаться недоразвитым. Я, в свою очередь, не был привит против туберкулеза из-за опасений родителей, но зато в возрасте шести месяцев выпал из кроватки и сильно ударился

головой об пол. Врачи считали, что у меня сотрясение мозга. И в моем случае тоже предупредили родителей, что я могу быть недоразвитым. Может, они были правы в обоих случаях. Может, мы с братом недоразвитые. Несмотря на наши степени и звания. Недоразвитость — емкое понятие, и трудно определить, что оно означает. Конечно, мы ссорились в детстве. Преимущественно из-за того, кто должен принести ведро угля из подвала или кто должен вынести золу из кафельной печки на помойку. Я предпочитал выносить золу. Мы ссорились по пустяковым причинам. Из-за золы или угля. Но не в контексте философских противоположностей. Зола ъег-5Ы5 Уголь. Ни в коем случае. В основном речь шла о ведре золы или ведре угля, а они малофилософичны.

Дорота. Брат помогал тебе в учебе?

Януш. Не помогал, потому что этого не требовалось. Учиться тогда было очень просто. По крайней мере, так мне казалось. Достаточно было не забывать чертить поля в тетради по физике, чтобы быть в порядке. Я все время забывал о них, но и без того был в порядке, так как все задачи всегда решал самый первый. Кроме того, я, пожалуй, и не хотел, чтобы мне кто-нибудь помогал. Это актуально и по сей день. Иногда я помогал ему, но только по физике. У него были проблемы с задачами. Мне же они очень нравились. Эти два поезда, отправляющиеся в путь в одно и то же время. Ты помнишь эти задачи? Представь себе, что я всегда умел рассчитать, когда поезда встретятся и в какой точке пути. Сегодня они так опаздывают, что, наверное, я ошибся бы (смеется).

Дорота. Что ты ценил в брате?

Януш. Вначале его силу. Он был самым сильным во дворе и даже во всей округе. В подростковом возрасте это, несомненно, повод для восхищения. Потом я понял, что физическая сила — вполне тривиальный атрибут. Брат это понял намного раньше, чем я. Позже он импонировал мне умом и тем, что достигает в жизни того, чего и я хочу достичь. И раньше меня. Правда, я всегда

упускал из виду тот факт, что он просто старше. Но это чувство восхищения братом было важным и мотивирующим для меня.

Дорота. Почему вы так редко видитесь теперь? Пишете ли друг другу? Вы откровенны друг с другом? Или мир и жизнь разделили вас?

Януш. Мы встречаемся не так уж часто, частоту этих встреч определяют наши занятия. У него нет повода прилетать во Франкфурт, а я приезжаю в Торунь только тогда, когда мне это позволяет время. Поэтому мы пишем и звоним друг другу. Думаю, что большинство братьев, живущих в разных городах Польши, не более близки друг с другом, чем мы. Я отлично знаю, что является сутью его жизни, а он — что является сутью моей. Ничто нас на самом деле не разделило, и уж никак не географическая отдаленность. Границы — не более чем условность, они — вопрос соглашения, притом не нашего. Однако сегодня, в эпоху Интернета и сотовой связи, это почти ничего не значит. Достаточно того, чтобы у него в Торуни и у меня во Франкфурте-на-Майне не отключили ток, а в последние годы это случается крайне редко.

Дорота. Кто был более яркой индивидуальностью? Когда ты понял, что являешься самостоятельной личностью?

Януш. Мы не сравнивали себя в этом отношении. Так я думаю, во всяком случае. Для нас индивидуальностями были наши родители. Собственную же личность я открыл, когда мой брат слишком долго занимал туалет, а мне необходимо было туда попасть. Банальная ситуация, но именно так и было. Потом я узнал, что он в этом туалете курил.

Дорота. Что делает сегодня твой брат?

Януш. Преподает химию в торуньском лицее. Он знает химию лучше, чем некоторые знают дорогу домой. Я уверен, что он заражает красотой химии многих молодых людей. Если это так, то он делает это также и от моего имени.

Дорота. Тем не менее я все более утверждаюсь в мысли, что ты одинок. Будто заперт в какой-то башне.

Януш. Порой я подвожу итоги, по разным поводам. Есть в жизни такие моменты, которые напоминают, что часики тикают, и тогда, по случаю дня рождения или Нового года например, задумываешься: а что дальше? В такие минуты я размышляю о том, что, может, действительно одиночества в моей жизни слишком много. Не случайно в моих книгах появляется мотив одиночества, мотив борьбы с одиночеством и выхода из него. Очень часто я одинок по собственному выбору и не чувствую себя покинутым — в этом принципиальная разница. Ведь многое необходимо делать именно в одиночестве, и, собственно говоря, самые важные вещи в жизни, если взглянуть на философию, на научные теории, люди придумали, будучи одинокими. Но тогда это одиночество, которое выбрано сознательно. Это всего лишь разновидность отшельничества, хотя в Соединенных Штатах отшельничество рассматривают как болезнь личности. Ей даже определили место в классификации психических заболеваний. Американцы любят классифицировать все случаи отклонения от нормы, поэтому и отшельничество оказалось в их списках. Но если у тебя нет ощущения покинутости, если одиночество носит кратковременный характер либо выбрано осознанно, то это и не одиночество вовсе. Я сам выбираю свое одиночество и заполняю его различными действиями. Это мой выбор, хотя порой мне и хотелось бы, чтобы кто-то был рядом и, пока я работаю за компьютером, мог помассировать мне плечи или при-

нести стакан чая. И чтобы я мог с кем-то поделиться своими сомнениями. Однако мой компьютер находится в бюро, так что все это маловероятно (смеется). В моей жизни нет этого кого-то. В то же время я не чувствую себя одиноким в обычном смысле слова. Одиночество -хроническая простуда души. Одинокие люди, что доказано, на самом деле часто мерзнут. Многие из них, вместо того чтобы идти к психиатру, идут к терапевту, они промерзли изнутри, и не согреть их ни одеялом, ни алкоголем. Это своего рода вирус, потому что, стоит им только найти родную душу, все болезни у них проходят в одночасье. Нынче это называется психосоматизмом. Нельзя лечить тело, позабыв о душе, и наоборот. У большинства польских врачей, к сожалению, совершенно иной подход к своим пациентам, на самом деле они их просто не интересуют. Причина — в отсутствии времени на эмпатию, и такое отношение не удивляет, если взглянуть на то, как они зарабатывают и как интенсивно вынуждены работать. Они обязаны принять определенное количество пациентов за как можно более короткое время.

Дорота. Тогда они не должны быть врачами.

Януш. На мой взгляд, твоя оценка в этом случае чересчур сурова. К сожалению, такова действительность. Не знаю точно, но, кажется, не проводилось социологических исследований, чтобы определить, сколько людей становятся врачами по призванию.

Дорота. Точно так же, как ксендзами, — немного.

Януш. И эти люди просто вынуждены заботиться о своем существовании. Зачастую они работают в нескольких местах: в поликлинике, больнице, в службе скорой помощи. Подозреваю, что им не хватает времени на проявление эмпатии, даже если она есть внутри.

Дорота. Как ты думаешь, что чем человек старше, тем он хуже переносит одиночество?

Януш. До определенного момента одиночество просто пропорционально числу прожитых лет, но внезапно наступает своего рода пик, или энергетический кризис, когда, например, кто-то уходит на пенсию и попадает в абсолютную яму. Лишь немногие способны найти себе в этот период занятие, чтобы быть полезными. Возможно, мое писательство и есть тот запасной путь, на который я въезжаю своим локомотивом после перевода стрелок, это форма спасения от подобного состояния, когда вдруг исчезнут давление и стресс, которые дает работа. Но я смогу не поддаться одиночеству, поскольку буду понимать, куда двигаться дальше.

Дорога. Но литература не помассирует тебе затылок, не укроет одеялом, не подаст тебе чаю, не поедет с тобой в отпуск.

Януш. Да, это может сделать только близкий человек. Порой я с ужасом замечаю, как мало времени я в состоянии уделить своим родным. Тогда я чувствую дискомфорт и меня терзают угрызения совести, это приводит к тому, что я принимаю решение внести изменения в свою жизнь. В моем случае это решение принимается под Новый год или в день рождения — более существенный рубеж моей жизни. Но сколько раз я давал себе обещание, что не буду писать книг в течение года или же что буду работать над книгой медленнее, и сколько раз не исполнял их! Сегодня совсем другие времена. Все мы функционируем в системе связей. Если я не напишу книгу, издательство не захочет со мной сотрудничать, я подведу кого-то. Раньше на то, чтобы справиться со взаимными обязательствами, по крайней мере, отводилось гораздо больше времени. Помню, как я когда-то писал научные статьи в журнал и от написания такой статьи до ее издания проходил год. Нужно было этот материал отправить почтой в Штаты, затем возвращалась уже статья, предназначенная для авторской корректуры, которую я тоже отсылал почтой, потом мне присылали гранки. И не было места убийственной современной спешке. А теперь все посылается через Интернет, можно одновременно править и отдавать в печать пять статей. Мы живем в страшной спешке и потому люди не так мучительно ощущают одиночество, ведь они работают на самых высоких оборотах. Одиночество — серьезная болезнь, а большинство людей этого не сознают. Я сталкиваюсь с разнородными аспектами одиночества повседневно — когда писал «Одиночество в Сети», я прекрасно изучил эту тему. Кроме того, я написал также введение к книге Вой-цеха Кручиньского «Вирус одиночества» — невероятной, прекрасной психологической работе, описывающей явление «хорошего» и «плохого» одиночества и знакомящей читателя с многочисленными его видами. Одиночество, пожалуй, самый большой современный кошмар. Франкфурт — город абсолютных одиночек, это единственный город в Германии, в котором так много магазинов для

одиночек.

Дорота. В смысле, где продается готовая еда?

Януш. И висит множество плакатов, предлагающих войти на тот или иной портал с целью найти партнера. Может, это прозвучит высокопарно, но порой у меня впечатление, что Бог создал мир лишь потому, что чувствовал себя одиноким. И одиночество становится все более глубоким, вопреки сегодняшней действительности, которой, благодаря сотовым телефонам, средствам массовой информации и т.д., правит видимость всеобщей доступности и открытости. Но это лишь видимость, мы же сидим по своим домам и офисам одиноко, стуча по клавиатуре. Доказано, что люди неодинокие намного реже пользуются достижениями современной техники, прибегая к сотовому телефону или компьютеру лишь для работы или по необходимости.

Дорота. Сегодня даже сексом можно заниматься с помощью компьютера. Похоже, теперь все больше людей именно так удовлетворяют свои сексуальные потребности.

Януш. Согласен. Я интересовался этим вопросом, читал многие социологические исследования, изучал такого рода сайты. Существуют общедоступные результаты портала УаЬоо.сош, проводившего исследование этой проблемы: они подтверждают, что все больше людей удовлетворяют свои сексуальные потребности, мастурбируя перед компьютером, или достигают сексуального возбуждения, просматривая порносайты. Я знаю много пар,расставшихся по этой причине: он должен был уехать в Англию, она — остаться здесь с детьми. Они регулярно встречаются на виртуальных ужинах, пользуясь скайпом. Заказывают одно и то же вино, едят те же самые блюда и в определенный момент просто раздеваются перед миниатюрной камерой и занимаются друг с другом любовью дистанционно. Но они не вместе. Другие, в свою очередь, удовлетворяют себя таким образом, потому что боятся СПИДа, опасаются обмена структурных жидкостей, который происходит во время нормального сексуального сношения. А они не хотят ни обмениваться жидкостями, ни прикасаться друг к другу и в то же время жаждут получить сексуальное удовольствие. С точки зрения биохимии мозга оргазм, вызванный таким способом, имеет точно такую же химию, как если бы был достигут в реале. Качество переживаний для многих людей является сопоставимым. Кроме того, многие мужчины — заядлые сторонники промискуитета, их интересуют исключительно случайные сексуальные контакты с разными, постоянно меняющимися партнершами, которых они хотят иметь как можно больше. Интернет предоставляет им такую возможность, — две, четыре, шесть и даже десять партнерш, есть и такие мужчины. Женщины ничего не знают друг о друге, он общается с ними порознь, тем самым реализуя свои промискуитетные желания, эту эволюционную полигамность, встроенную в личность мужчин.

Дорота. Хотя бы виртуально.

Януш. Да, виртуально. Но проблема состоит в том, что постепенно они утрачивают способность к обычным сексуальным отношениям, потому что привыкают к чему-то совершенно иному и возбуждаются исключительно благодаря собственным фантазиям. Во время занятий любовью с нормальной женщиной или нормальным мужчиной, ибо эта проблема касается и женщин, секс кажется им слишком банальным или недостаточно изысканным. Некоторые, третья группа, обращаются к Интернету в связи с отсутствием времени. Они могут иметь секс, оставаясь в спортивном костюме, с полотенцем на голове, еще до ужина, сразу после того, как, вернувшись с работы, примут ванну.

Дорота. Ты занимался когда-нибудь сексом перед компьютером?

Януш. Нет, никогда. Хотя был свидетелем подобных ситуаций. Ведь есть любители, которые занимаются сексом публично, на специальных каналах.

Дорота. Заводятся от того, что на них смотрят.

Януш. Другие платят за подглядывание, существует даже специальный термин — виртуальный вуайеризм.

Дорота. Значит, ты подглядывал.

Януш. Да.

Дорота. Давай пока оставим тему взаимоотношений полов и вернемся к ней позже. У меня к тебе просьба. Я бы хотела, чтобы ты объяснил для всех читателей максимально просто и доступно, в чем состоит твоя работа. Но говори так, будто обращаешься к человеку, не знающему научных определений.

Януш. Хорошо, не буду начинать с определения массы. Я - химик-информатик, в последнее время даже появилось новое слово: химиоинформатик. Я защитил докторскую по химии, потому что в Польше оставалось окостенелое деление наук и не знали, как назвать область, к которой относится моя диссертация. Я должен был получить степень доктора химиоинформатики, или

информатики, которая служит решению химических проблем. Но такой области не существует. Было это на химическом факультете в Лодзи. Я не являюсь классическим, мокрым химиком. Я - - так называемый сухой химик. Я никогда не имел отношения к мензуркам, никогда не получал химических ожогов, потому что никогда не был в лаборатории. Для меня и для большинства моих коллег химия является записью молекул химических соединений, таких как бензол или этанол С2Н5ОН, в виде структур, которые можно представить на экране компьютера как графы. Наиболее популярно шестиатомное кольцо бензола. Ты помнишь три двойные связи? Для некоторых это так называемые улья. Каждая структура имеет свою формулу, каждая молекула, существующая на свете, включает нуклеиновые кислоты, которые входят в нашу ДНК и которых насчитывается три с половиной миллиарда.

Дорога. И ты их записываешь?

Януш. Эти структуры существуют, и люди знают, какие есть атомы, и какие связи, и как их можно нарисовать. Только не всегда рисунок является единственным решением. Зачастую не расскажешь о рисунке по телефону, поэтому ты должен присвоить этому рисунку некоторое название, но такое, чтобы, если это название услышал по телефону химик, он смог его нарисовать. Существуют определенные принципы создания названий этих структур, так называемая химическая номенклатура. Если ты кому-нибудь из химиков скажешь «ви-агра», тебя вряд ли поймут, потому что это название тривиальное (в данном случае маркетинговое), а не химическое. Точно так же, как никто не нарисует Дороту Веллман, услышав ее фамилию.

Дорога. Отчего же, два кружочка — и готово.

Януш (смеется). Может быть, ты действительно так думаешь, но ты очень ошибаешься. Любой химик, как и любой мужчина, видит тебя несколько иначе. Ты уникальна, и каждый, кто услышит твою фамилию, должен тебя нарисовать одинаково — в России, в Соединенных Штатах, в Германии или в Польше.

Дорота. И вы, господа, создали такую номенклатуру?

Януш. Эта номенклатура уже существовала, к сожалению, издавна. Если бы ее создали мы, то все было бы намного проще. А перевод этой структуры, заключенной в названии, является сложным процессом. Его устанавливают более шестисот различных правил, из которых имеется шестьдесят тысяч различных исключений. А эти названия необходимы, потому что никто не зарегистрирует нового лекарства или новой химической субстанции, если не пошлет название этой субстанции в РОА, то есть в Федеральное управление по контролю качества пищевых продуктов и лекарственных средств. И это должно быть правильное, систематическое химическое название. Его присваивают химики. Они сидят по восемь часов и называют эти структуры в соответствии с правилами номенклатуры. Смотрит такой химик на экран компьютера или на страничку, на которой нарисована структура, и говорит, что это, например, двуметилоаминофосфорин чего-то там. Посмотрел на структуру и записал название. Если у него хороший день, то он в состоянии отсмотреть примерно сто таких структур и присвоить им названия, а ведь некоторые из них занимают по три строчки, поскольку в них появляются разные заменители. Вероятность того, что он допустит ошибку в этих весьма сложных структурах, довольно велика. А кроме того, химики — обычные люди: то заболтаются, то на ланч отвлекутся, то жена или товарищ позвонят. А это все стоит денег. В моей фирме было семь химиков, и каждый зарабатывал сто тысяч марок в год, и, следовательно, моя фирма платила семьсот тысяч марок ежегодно этим семерым сотрудникам. Какое-то время спустя в фирме родилась мысль: а нельзя ли написать специальную программу, которая сама проанализирует эти структуры и присвоит им названия.

Дорота. И ты ее придумал?

Януш. Я ее написал.

Дорота. И лишил работы семерых химиков.

Януш. К сожалению. И поэтому меня не особенно любили в этой фирме. До меня никто подобной программы

не разрабатывал. Планировалось, что если мне не удастся написать в течение года такую программу, если не будет результатов, то со мной не продлят договора и тогда мне придется вернуться в Торунь, а мое начальство таким образом убедится, что написание данной программы невозможно или экономически невыгодно. Правил более шестисот, но самое трудное — это исключения, потому что тут появляются специфические названия и специфический язык. И как в любом языке, в нем имеются диалекты. Американцы говорят на чуточку ином химическом диалекте, чем европейцы. Я не могу изменить мир и заставить всех говорить на одном диалекте, а значит, это именно я должен приспособиться к их диалектам при создании разных названий для одной и той же структуры, которые в результате станут понятными и американцу, и европейцу. Это было непросто, но я такую программу написал.

Дорота. Первый в мире.

Януш. Первый в мире. На это у меня ушло четыре года.

Дорота. И она у тебя запатентована?

Януш. Я не мог ее запатентовать, это могла сделать только фирма, на которую я работал. Никто не может, не заплатив фирме, использовать данную программу. Если кто-то другой напишет, взяв за основу твою, программу лучшего качества, то не сможет запатентовать ее, так как нельзя запатентовать мысль. Но если кто-то создаст подобную программу, не зная о существовании твоей, то он имеет на нее право. И тогда дело будет обстоять так, как это происходит с операционными системами Арр1е и \Ушс1очуз. Это две параллельные операционные системы — одна лучше, а другая хуже. Но тогда никто такой программы еще не создал — я был первым. Это позволило сэкономить огромные деньги. Тех семерых человек не уволили, их лишь перевели в другие отделы. Но двое из них должны были остаться, потому что программа неидеальна, у нее лишь определенный зиссезз гаЬе, то есть уровень успешности, так что человек пока еще должен контролировать предоставляемые программой результаты. В 80% случаев моя программа дает правильные названия; в течение одного дня химик обрабатывает сто структур, тогда как программа — четыреста тысяч.

Дорота. Хорошо. Ты уже создал эту программу, над чем работаешь сейчас?

Януш. Позже появилась новая проблема. Очень часто у нас есть название соединения, например прозак, виагра или ацетилсалициловая кислота, являющаяся активным компонентом в аспирине. И кто-то вписывает в интернетовском поисковике ацетилсалициловую кислоту, желая, чтобы на экране выскочила структура кислоты. Таким образом, он хочет чего-то обратного. Людям кажется, что это очень просто — заставить мою программу работать в обратном направлении. То есть если раньше в основе программы лежал переход от структуры к языку, то теперь это переход от языка к структуре. Вход в мою первую программу (от структур к названиям) вполне однозначен, поскольку во всем мире используется одна и та же структура, хотя названий может быть несколько. Стало быть, вход вполне определенный, но выход может быть разным в рамках этих разных химических диалектов. Во второй же программе вход неоднозначен, поскольку у одного и того же вещества может быть несколько названий или несколько вариантов написаний одного названия. Я же должен предусмотреть все это разнообразие вариантов и вывести для них одну-единственную структуру. Например, кто-то может писать «ацетило-салициловая кислота» через дефис, а кто-то другой без дефиса. И это проблема. И все же я такую программу написал. Для чего она нам нужна? Например, моя фирма ищет информацию о химических соединениях в профессиональной литературе, в которой информация содержится главным образом в патентах. В последнее время все меньше публикуют информацию о новых соединениях, а сразу их патентуют, ведь никогда не известно, не появится ли вслед за этим какая-нибудь новая программа, не скрываются ли за этим новые деньги. Так что лучше на всякий случай сразу запатентовать свое ноу-хау. Когда-то человек, сделавший какое-нибудь открытие, немедленно знакомил с ним

общественность, и каждый мог им воспользоваться. Но теперь это не так. Теперь большинство соединений сначала патентуется, и на эту тему появляются не научные статьи, а лишь информация о запатентованных соединениях. И хуже всего то, что химики не рисуют эти структуры в патентах, а лишь приводят их название. Мы же должны в базу данных ввести не только название, но и структуру. Даже если бы мы приняли на работу русского или поляка, труд которых ценится дешево, которым за одну структуру платят семь евро, то и тогда вложенные деньги не окупились бы. И потому родился замысел написать программу, которая сэкономит миллионы евро и приведет к тому, что большинство структур будет автоматически переведено. Этим я и занимался последующую часть жизни. Эти структуры записываются и рисуются в системах разных стандартов, подобно тому как, например, в телевидении существуют системы РАЬ либо КТ5С. К сожалению, не везде существуют стандарты и необходимо переносить их из одной формы в другую, из одного способа записи структур в другой. И такую конверсию этих структур я произвожу. Мы обладаем базой данных, и теперь я буду заниматься авторизацией ее пользователей. А за информацию в моей фирме платят. Вот такими различными мелкими, трехмесячными проектами я занимаюсь в последнее время. Первый вариант моей первой программы создавался четыре года — столько времени я потратил, чтобы ее написать. А первый вариант, как всем известно, наихудший, следовательно, его 1гужно улучшить. В этом и состоит сейчас моя задача.

Дорота. Твоя работа предполагает, что ты трудишься за компьютером один или в команде?

Януш. Зачастую проекты, которые я делаю, представляют собой фрагмент какого-то большого целого, но фрагмент выделенный и обособленный. Это работа командная не в том смысле, что один элемент лего пишут два человека. Каждый из нас пишет свой элемент лего, а целое складывается в одно большое лего. Разумеется, мы должны сотрудничать друг с другом, потому что то, что яв-

ляется выходными данными моей программы, является также входными данными для другой программы. Стало быть, я должен определить и подчинить свою программу определенному интерфейсу, чтобы эти два элемента соответствовали друг другу. Часто одна программа создается в Японии, вторая — в Англии, а третья — в Сан-Рамоне, в отделении нашей фирмы в Калифорнии. Это международная фирма, глобализованная, и, следовательно, каждый делает свой фрагмент, а потом мы складываем их в одну программу. И она должна работать, ведь это не университетские исследования, проводимые по принципу «может получится, может нет». В науке отрицательный результат — тоже результат. Когда я беседовал с создателем виагры, он сказал мне, что в его фирме работают двести химиков и биологов, но именно он синтезировал виагру, однако это вовсе не значит, что это его открытие. Да и вообще, виагра является европейским, а не американским открытием. Правда, «Пфайзер» — фирма американская, но исследования, открытие и патентование для нее проводились в Сэндвиче в Великобритании. Создатель виагры получил информацию от своих ста девяноста девяти коллег о том, что выбранные и исследованные ими пути были неверными. Но благодаря тому, что человек, открывший виагру, работал в концерне, ученые, не добившиеся результата по виагре, тем не менее имеют на нее такое же право, поскольку тоже принимали участие в ее открытии. Прошли времена Эдисонов. Теперь информации так много, что надо работать в команде.

Дорота. Поэтому ты сотрудничаешь с американскими и немецкими-специалистами по информатике?

Януш. Да, хотя моя фирма — это на самом деле голландское издательство. Называется оно «Эльсевиер» и в Польше известно главным образом тем, что издает научные журналы в области медицины и точных наук. С некоторого времени я занимаюсь также покупкой и пополнением баз данных — прежде всего Медлайн, медицинской базы данных, но и других тоже. Несколько лет назад одна известная фирма купила нас и американскую компанию «МОЬ», которая в Соединенных Штатах занималась подобными вещами и когда-то была нашим конкурентом. Фирма купила обе компании и заставила нас сотрудничать. И теперь мы представляем собой большую корпорацию, головное объединение которой находится в Амстердаме, откуда каждый месяц на мой счет поступает зарплата. Директор же живет в Сан-Рамоне в Соединенных Штатах — я никогда его не видел в живую, только во время видеоконференций. Помимо того, у нас есть филиалы в Кемберли в Англии, в Японии, в Париже и в Швейцарии. Я работаю в этой глобализованной фирме и зачастую даже не знаю, откуда получаю электронные письма. Иногда в бюро появляется специалист из филиала, расположенного на краю света, его визит несет интересный и позитивный опыт. Все это лишний раз доказывает, что люди разных культур, разной ментальное™ могут сотрудничать друг с другом и что такая система исправно функционирует. В основе нашей фирмы немецко-американо-французско-японский капитал. А я работаю во Франкфурте-на-Майне, на работе говорю по-английски, на улице — по-немецки, а дома — по-польски.

Дорота. Хорошо. Ты приходишь утром в бюро, включаешь компьютер, и что дальше?

Януш. Как правило, он уже наготове. Когда я ухожу домой, то оставляю его включенным, потому что ночью провожу тестирование химических структур. И утром получаю уже готовые результаты. Иногда я оставляю несколько миллионов структур для тестирования, а сам уезжаю в отпуск и по возвращении рассчитываю иметь все эти структуры с уже присвоенными им названиями. Мой компьютер порой не выключается неделями. Если я не работаю над структурами, то иду выпить чашечку кофе, возвращаюсь и просматриваю свежие новости на «Опе1.р1». Свой день я начинаю с чтения информации о событиях в Польше. Не просматриваю немецких порталов. Иногда захожу на сайт «Виртуальная Польша», читаю на «Са2е1а.р1», что нового натворил Леппер1, в какой новой афере он замешан. Лишь потом заглядываю в свой почтовый ящик и стараюсь прочесть хотя бы часть писем от читателей, ответить на них или же связаться с моими издателями, у которых есть различные вопросы. С издателями не только польскими, но и зарубежными, поскольку мои книги выходят и за границей. Во время получаса на завтрак, когда другие пьют кофе и сплетничают, я тоже сплетничаю, только по Интернету. Затем начинаю программировать, а потом, вечером, около пяти-семи часов, в зависимости от того, что мне предстоит сделать, возвращаюсь к моей литературной жизни. Пишу, читаю.

Дорота. Возвращаешься домой или остаешься на работе?

Януш. Остаюсь в бюро. Я не выхожу из здания, просто в автомате при выходе делаю отметку в пропуске, что больше не работаю, возвращаюсь к своему теплому креслу и меняю окно на экране компьютера. Во время работы у меня было открыто окно программирования, а теперь — окно, и я пишу книги, письма или статьи для журнала «Пани» либо делаю что-нибудь другое.

Дорота. А во сколько ты уходишь домой?

Януш. Некоторые считают, что совсем не ухожу, но это, конечно, ерунда. Так думают мои дочери, и когда немогут поймать меня по телефону в бюро, то очень удивляются, что вынуждены звонить на сотовый (смеется). А мне во Франкфурте вообще сотовый не нужен, потому что я все время доступен по какому-то из стационарных номеров. Уходить домой я обычно стараюсь около девяти часов. Но нередко, например, после ужина я возвращаюсь, ведь, как я уже говорил, чтобы оказаться в бюро, мне надо пройти всего пятьсот метров. Возвращаюсь, если в голову приходит какая-то мысль, касающаяся книги. И тогда уже я прихожу домой около полуночи.

Дорота. Но ты ведь можешь работать на компьютере и дома?

Януш. Могу, но не хочу. Дома у меня нет даже телефона. Я все же стараюсь контролировать себя. У меня нет дома ни телефона, ни компьютера. Если бы я имел дома и то и другое, то вообще не отрывался бы от работы. А так у меня есть немного свободы.

Дорота. Надоедала ли тебе когда-либо твоя работа? Испытывал ли ты когда-нибудь отвращение к тому, что делаешь, хотел перемен?

Януш. Бывают такие моменты, особенно когда я работаю над проектом, который поглощает много времени и долго длится. Не важно, кто ты, кузнец или специалист по информатике, все мы хотим как можно быстрее увидеть результаты собственных трудов. А в работе специалиста по информатике во время выполнения крупных проектов бывают такие долгие, грустные фазы. Время дорого, ведь за него платят деньги. Я же должен определить, сколько времени займет конкретное задание, кто будет тестировать программу, кто будет ее потребителем, каковы возможности проекта. Это составление так называемых гедшгетеп& в случае больших проектов длится месяца два и является страшно скучным занятием. У тебя уже есть определенные задумки, и ты хочешь поскорее приступить к их осуществлению, а вынужден писать какие-то идиотские директивные указания, то есть заниматься обычной документацией. Потом приступаешь к написанию программы. В этот момент мне тоже плохо. Ты спрашивала, когда я бывал сыт по горло работой, так вот именно на этом этапе. В документации приходится немного лукавить, поскольку на самом деле заранее трудно все предугадать, но ты тем не менее должен написать этот предварительный план, чтобы его оценили и приняли решение наверху. Такая процедура обязательна во всех фирмах, занимающихся написанием программ, -моя не исключение. Руководство знает, что программистов тянет к компьютеру, но в первую очередь требует от нас соблюдения всех формальностей. Потом сидишь программируешь, и это самый интересный период. Но прежде чем получишь первые результаты, пройдет немало времени. Ожидание тоже порой бывает довольно нудным. Жаркая пора наступает, когда появляются первые результаты, чаще всего куцые, ограниченные какими-то условиями. Потом эти условия расширяешь снова и снова... И наступает конечный этап подготовки и составления документации с подробным отчетом обо всех моих действиях в процессе работы. Ведь может случиться, что Вишневский полетит самолетом, а самолет упадет, и кто-то другой будет вынужден продолжить начатую работу. Этот кто-то должен знать, что ему надо делать, и поэтому я обязан подготовить техническую документацию с объяснениями, как я решил те или иные проблемы, потому что из самой программы он этого не увидит, составить руководство и написать программы по обслуживанию. И это еще примерно два месяца, которые зачастую приходится тратить во время выполнения крупных проектов. И снова наступает момент, когда ты чувствуешь, что готов все бросить.

Дорота. Я спрашивала о тотальном кризисе. О дне, когда ты подумал, что оставишь эту свою информатику и химию и полностью изменишь свою жизнь. Например, перейдешь на сторону литературы.

Януш. Нет. Я никогда так не думал. Читатели часто спрашивают меня об этом в письмах, а я получаю их множество, в некоторых они даже с возмущением пишут: «Господи, что Вы делаете хорошего в этой химии для человечества? Пишите книги! Я волнуюсь, я плачу над Вашими книгами, Вам нет смысла тратить время на химию». Либо: «Вы должны оставить химию и заняться литературным творчеством, писать, потому что это больше дает людям». Что ж, моя программа является первой подобного рода на свете, и лишь человек сто на свете знают ее истинную ценность и сколько труда надо было вложить в то, чтобы она появилась. Понимают это специалисты в данной области, а для остальных суть такова: есть структура, есть кнопка, тут кликнешь, тут появится название. Или наоборот: есть название, есть кнопка, кликнешь — и появится структура. Просто. Легко. Но сколько труда! Действительно верно оценить проделанную работу могут лишь сто человек, которые занимаются этой темой во всех фирмах, использующих компьютерные системы в химии. Но нет ощущения успеха. Однако я написал книгу, и меня знают сотни тысяч читателей. И это нечто нереальное. Порой я должен ущипнуть себя, чтобы во все это поверить. Но несмотря ни на что, наука влечет меня. Открытия дарят тебе чувство, подобное тому, когда слушаешь «Ка§е А§ат§1 ТЬе МасЫпе»1. Когда компьютер делает то, что должен делать, то, что ты ему приказываешь. И тебя уносит. Это состояние сродни наркотической эйфории, и в науке переживается почти каждый день. Моя работа очень креативна, поскольку мы все время создаем нечто новое. И хотя, когда пишу книгу, я тоже создаю нечто новое, я никогда не думал о том, чтобы бросить науку ради литературы. Временами у меня появляется желание устроить себе каникулы. Снять, например, на год где-нибудь на Майорке (хотя, правду говоря, предпочел бы на Сейшелах или на Мальдивах) прекрасную комнату с балконом и видом на море, с винным магазином внизу, и чтобы под рукой был скоростной Интернет, и только и делать, что писать книги. Но пока я не могу себе этого позволить. По разным соображениям, не только финансовым. Мне не хватает смелости решиться на это. Кроме того, мне бы пришлось взять неоплачиваемый отпуск в моей фирме, что здесь не принято. Женщины имеют право на оплачиваемый отпуск по уходу за детьми. В то же время среди мужчин длительные отпуска в нашей компании не практикуются. Я еще не спрашивал, но мне кажется, что вряд ли мне его дадут. Пока мне как-то удается склеивать эти две жизни.

Дорота. А из физики, которую ты изучал в вузе, тебе что-то пригодилось?

Януш. Аналитическое мышление, умение делать выводы, математический аппарат. Очень часто в своей работе при интерпретации химических структур, которые иногда являются графами, я использую знание математики — в математике есть теория ориентированных графов. Так что математика мне очень пригодилась. Моя магистерская работа на физическом факультете, написанная на тему перенастройки цветных лазеров, не имеет абсолютно ничего общего с тем, чем я занимаюсь сегодня. Но физика учит умению учиться. Очень часто по жизни тебе приходится заниматься совсем не тем, чему ты учился. Самое важное во время учебы в вузе — научиться учиться, знать, как и где найти информацию, если тебе ее не хватает. Это, пожалуй, самая большая польза от учебы в вузе. В моей фирме работает блестящий системщик, по образованию он - - историк, а информатику изучил самостоятельно. Я тоже сам выучил информатику. Я окончил физический факультет, затем работал в вычислительном центре, а потом изучал химию — одиннадцать лет без преподавателя осваивал весьма специфическую науку. Теперь все труднее быть образованным в одной области. Популярны пограничные области, такие как химиоинформатика или биоинформатика — это направление, которым интересуется моя дочь. В настоящее время у специалистов по информатике в Германии не большие шансы найти хорошую

Дорота. А что будет делать твоя дочь, когда окончит свой факультет?

Януш. Вероятнее всего, она станет менеджером, руководителем проектов. Такова цель. Знаю, что так будет, и не потому, что я самоуверенный и наглый. Она изучает биоинформатику, то, о чем мы говорили. Она будет понимать и биолога, и информатика. В мире пока еще работу. Что с того, что кто-то является хорошим программистом, если он не знает химии? Мы решаем конкретные химические проблемы, и этот кто-то должен был бы в качестве помощника постоянно иметь при себе химика. Не слишком плодотворно, ведь химик ожидает от программиста, что тот сотворит чудо, а программист, не зная химии, хотел бы, чтобы химик объяснил ему, о чем идет речь. Поэтому такие науки, как биоинформатика или химиоинформатика, так интересны. От специалистов такого рода не ожидают больших знаний в области программирования. Надо сказать, что само по себе обучение программированию является довольно несложным. Не утверждаю, что этому можно научить обезьяну, но после двухмесячного курса вполне реально овладеть одним из языков программирования настолько успешно, чтобы писать собственные программы. Но что с того? Какие именно программы? Если программируется биржа, то надо знать ее механизмы, а если программируется химия, то надо знать механизмы химии.

Мало биологов, которые умеют программировать. В связи с этим в фирмах постоянно работают и биологи, и информатики. Она должна разбираться и в биологии, и в информатике, ее задачей, в частности, будет составление требований, или ^е^т^етпеп^5, к программам, с которыми я так мучусь. Она будет своего рода коммуникатором, переводчиком между двумя областями.

Дорота. Ей это интересно?

Януш. Да, биоинформатика — это очень интересная область. Где сейчас применяются компьютеры в биологии? Главным образом в генетике. Люди расшифровали геном. Об этом в восхищении трубил весь мир. А что это такое, этот расшифрованный геном? Пользуясь метафорой, можно сказать, что просто открыли, какие ноты есть на нотном стане, — полунота, целая нота... Каково их расположение, никто не знает. Симфония ли это Баха или пиликанье какого-то пьяного уличного музыканта, который только учится играть? Видишь перед собой по отдельности нотный стан и ноты, но это еще не музыка. Мир сегодня сосредоточился на генетике. В геноме содержится примерно 3,5 миллиарда оснований («генетических букв»), составляющих многие десятки тысяч различных генов. Каждый ген кодирует структуру и свойства всего организма. 3,5 миллиарда нуклеотидов, последовательно расположенных друг за другом. Чтобы открыть это, потребовался огромный труд, огромные денежные средства, инвестированные в исследования, и еще большая гордость, потому что в случае удачи можно было попасть во все энциклопедии. 3,5 миллиарда нуклеотидов! Только представь! Если бы каждый из этих нуклеотидов был всего лишь один миллиметр шириной, то, уложенные тесно, один к другому, они составили бы протяженность Голубого Дуная. Эта река вовсе не грлубая, но очень длинная. Отличное сравнение, чтобы пИйять, как много в геноме этих нуклеотидов. Но без компьютеров расшифровать геном было бы невозможно. Кроме того, в последнее время очень актуальной стала эпигенетика. Оказалось, что шум между генами столь же важен, как и так называемая информация, или единичные гены; что все большее число однояйцевых близнецов существенно отличаются друг от друга, хотя имеют идентичные гены. Они имеют одну и ту же последовательность в гене во всех сорока шести хромосомах и все же отличаются друг от друга. Иногда очень существенно. Один является, например, судьей, а другой ждет в камере экзекуции, осужденный за жестокое убийство. Таким образом, существует обоснованная вероятность того, что не только зависимости между генами, но и зависимости внегенетические, которые мы игнорировали, имеют огромное значение. Этим и. занимается эпигенетика.

Дорота. Но если мы узнаем, что это — симфония или кантата, и сможем сыграть ее, что тогда?

Януш. Тогда мы поймем, какую роль играют гены в том, что можно назвать «святой троицей». Я сознательно употребляю религиозную аналогию. Так как есть свидетельства, что в Библии Бог, или Создатель, под Святой Троицей имел в виду нечто иное. Святая Троица — великолепная аналогия. От гена берутся три буквы из четырехбуквенного алфавита ДНК (А-Т-С-С)', которые кодируют одну букву в двадцатибуквенном алфавите белков (существует только двадцать аминокислот, из которых состоят все белки). Вот святая троица: ген, аминокислота и белок. Последние решают все: потеешь ли ты, испытываешь ли возбуждение, болен ты или здоров, какой у тебя цвет глаз, какая комплекция. Именно белки отвечают за данные характеристики. Сегодня все хотят знать, как использовать эту святую троицу, чтобы научиться воспроизводить определенные белки, на которые можно было бы влиять, например в процессе лечения. Вот почему сейчас так много внимания уделяется обучению биоинформатиков. Мы находимся лишь в самом начале пути — все взахлеб говорят, например, что «у того-то анорексия, потому что так влияет на организм его ген», а это абсолютная чепуха. Обычная журналистская утка. Нет такого гена, который сам по себе мог бы на что-нибудь влиять.

Дорота. Тебя не пугает, что мы копаемся в Божественных делах?

Януш. А кто должен в них копаться, если не человек? Во-первых, я не уверен в том, что мы понимаем под словом «Бог». Я рассматриваю Бога как первого программиста, хорошего программиста, который написал первую программу и запустил ее. Но в этой программе есть ошибки, приведенные в действие. А у меня есть опасения, которые подтверждает история, что, запустив свою программу, Бог перестал следить за ней. Порой мне кажется, что он просто занят написанием других программ и не замечает всех тех печальных и недобрых вещей, которые творятся теперь на его земле, таких как Освенцим например. Не могу смириться с недостатком времени или же с равнодушием Бога. Я часто пишу в своих произведениях об этом. В одной из глав моей книги «Интимная теория относительности» раввины проводят суд над Богом и тем самым дают ему второй шанс. Я часто плачу, когда пишу. Но в этот раз мне не хватило слез. Впрочем, здесь мы уже вторгаемся в вопросы этики, которая даже более относительна, чем обе теории относительности Эйнштейна, вместе взятые,— специальная и общая. Кроме того, я не готов отдать монополию природе. Мы живем в таком невероятном мире, в котором предполагаем, что если что-то возникло из природы, то оно обязательно идеально. Почему? Природа заливает бедный Бангладеш и разрушает его, она чудовищна и жестока, убивая миллионы людей. Даже природа, не искаженная нами. Я не считаю, что самым главным мусором во Вселенной является человек и что его надо подвергнуть ресайклингу, что если бы не было человека, то не было бы всех этих катаклизмов. Однако несомненно, именно мы являемся самым существенным нарушением природы.

Дорота. Но одно дело разогнать тучи, как это сделал мэр Москвы, когда хотел, чтобы парад прошел в прекрасную погоду, и совсем другое — копаться в генах и белках, программируя человека согласно собственным представлениям.

Януш. Это спорный вопрос. Кто-то рождается с одной видоизмененной парой аминокислот по причине того что был облучен, находясь еще в утробе матери, у кого-то из-за несовершенства ДНК развилась болезнь Дауна. Если бы эти неправильности, эту одну пару аминокислот изменили во время пренатальной фазы, то не было бы стольких несчастных. Тут природа допустила ошибку, и мы вынуждены вносить свои поправки.

Дорота. Но ведь любой верующий скажет: «Так хотел Бог». Должен быть и здоровый, и больной, и этот с синдромом Дауна...

Януш. Попробуй убедить в этом родителей ребенка-дауна. Я не решился бы. Впрочем, я тут же поплакал бы вместе с ними. Это академическая философско-этическая дискуссия. Я прекрасно знаю, что есть естественный отбор, и, хотя это исключительно жестокое явление, стараюсь его понять. Но Бог одарил нас также впечатлительностью, знанием и естественным желанием уменьшить до минимума страдание матери такого новорожденного, а потом и его самого, когда он уже родится. Я не согласен с тем, что «так хотел Бог». Я с этой аксиомой совершенно не согласен. Кроме того, я не сторонник евгеники, которую использовал фашизм для генетических манипуляций с целью создания чистой и идеальной расы «сверхчело-веков». Но если можно исправить природу, поскольку по какой-то причине в программе этого программиста допущена ошибка, то мы должны такую возможность использовать. Эта ошибка как «червяк» — ошибки программы я называю именно «червяками». В каждой программе есть ошибки, противные спящие «червяки», их можно обнаружить в любую минуту, стоит только вызвать определенную комбинацию. Ошибка возникает потому, что что-то не было предусмотрено, либо потому, что ее допустил при запуске программы первый программист. Что священного в том, что он был первым? Если мы эту ошибку обнаружили и в состоянии ее исправить, то почему бы этого не сделать? По моему мнению, отказ в данном случае является преступлением. Наш разговор вдруг стал

очень серьезным и философским. Продолжим его, но уже не на уровне Библии. У меня тоже есть вопросы, они касаются несколько иной, но ничуть не менее серьезной области. Например, отношения в Польше к пластическим операциям. Никто не имеет ничего против применения кремов за четыреста евро, которые через кожу вводят в организм самые разные химические субстанции, такие как липосомы, фруктовые кислоты или ретинолы. Но если сделать операцию и ввести себе под кожу ботокс, то есть яд (ведь ботокс — это токсин ботулина, или «колбасный яд»), то такая процедура будет рассматриваться как нечто совершенно ужасное. Ведь в данном случае речь идет о вмешательстве в природу. В то же время крема, которые также вводят в кожу химические субстанции, пусть и не столь глубоко, считаются чуть ли не натуральными средствами.

Дорота. Ты за то, чтобы делать операции?

Януш. Да. То есть нет. Не совсем так. Я за то, чтобы рассматривать вмешательство в природу равнозначно. Я за то, чтобы одинаково оценивать тех, кто делает себе подкожные инъекции, и тех, кто втирает себе химические субстанции в кожу с кремом. Я также не даю программисту монополии на написанную им программу. Не знаю ни одного специалиста по информатике, которому не казалось бы, что он может значительно улучшить программу коллеги (смеется). Просто у ее создателя программа не заработала так, как надо. Почему бы ее не исправить?

Дорота. А ты веришь в Бога?

Януш. Да. Как я уже говорил, я — верующий в Бога физик.

Дорота. Что это значит? Ведь в Бога либо верят, либо нет. А ты добавляешь, что ты физик.

Януш. Это значит, что я не верю в религиозные сказания, которые мне даются в катехизисах и других писаниях.

Дорота. Для тебя это просто сказочки?

Януш. Я верю в то, что существует какая-то главная движущая сила, которая ничуть не противоречит эволюционизму. Не могу себе представить, что кто-то в этой стране предпочитает креационизм. Просто я знаю, что Иоанн Павел II не хотел, чтобы учили креационизму, потому что эволюционизм является креационизмом, но научным. То, что мы аллегорически рассматриваем как Сотворение мира за шесть дней плюс седьмой день для отдыха, мы можем считать эволюционным процессом, который сведен для общества к этим семи дням. Но это не что иное, как эволюция, которая длилась во времени и в конце которой возник человек. А остальное — это комментарии в форме сказания о ребре Адама и о Еве. В то же время в современной науке нет ничего, что противоречило бы вмешательству извне при сотворении Вселенной. Никто не ответил еще на вопрос, что было в этой нулевой точке. Даже Стефен Хоукинг, являющийся мыслителем, астрофизиком из университета в Кембридже, не исключает интервенционизма в истории мира. Было начало, названное физиками «особой точкой», в которой масса была либо абсолютно нулевой, либо абсолютно бесконечной, энергия абсолютно нулевой либо абсолютно бесконечной. И с этого все началось. Если физик доходит до такого извращения, чтобы назвать что-то «особым», это означает, что он беспомощен, как младенец. Физики редко признаются в том, что на самом деле являются поэтами. Хотя Фейнман' им был (смеется). Но в этой точке мог находиться Бог, и это Он мог быть причиной того, что эта точка вообще существует. Не вижу здесь никакого противоречия, потому что верю в некую движущую силу, в некую необъяснимость. Кроме того, мне это необходимо для понимания всего происходящего и для ответа на вопросы: почему я здесь, как все началось и как закончится, и для чего, возможно, кто-то так хотел.

Дорота. А как ты представляешь себе Бога, это конкретная личность? Иисус?

Януш. Нет. Для меня Бог — это энергия. Точнее, наверное, даже эфир. Когда-то верили в то, что существует некий эфир, что любая информация может распространяться только в нем, как в воздухе распространяются звуковые волны. В вакууме мы не могли бы разговаривать, потому что там нет воздуха и волнам не в чем было бы распространяться. Стало быть, есть какой-то эфир, и для меня это эфир метафизический, в смысле не физическом, а духовном. Мы, как и наша Вселенная, являемся пузырьком в некоем эфирном супе. И таких пузырьков в нем полно, поскольку — по крайней мере, до сих пор — нет никаких научных доказательств того, что существует только одна Вселенная. Я был бы даже удивлен, если бы существовала только одна. Точно так же я был бы удивлен, если бы существовала только одна такая планета, как Земля. Я полностью согласен с профессором Анджеем Бяласом, физиком-теоретиком, президентом Польской академии наук, который в одном из интервью заявил, что исследование природы никогда не закончится.

Дорота. Ты молишься?

Януш. По большей части когда чего-то боюсь. Я -ужасно конъюнктурный католик и в костел хожу главным образом из страха. Например, когда я должен принять какое-то важное решение. То есть религия для меня -лекарство против страха. Что-то в этом есть. Мне приходят на ум закоренелые атеисты, сидящие на антидепрессантах, и монахи, погруженные в глубочайший восторг.

Дорота. А почему ты не ходишь по воскресеньям в костел? Не любишь толпу? Не любишь делиться Богом с другими?

Януш. Нет. Мне кажется, что многие люди приходят по воскресеньям в костел только из чувства долга, из чувства, что они должны там быть. И этого я не любил в Польше, не люблю и здесь, в Германии. Наверное, это эгоизм, но я не люблю делить Бога с другими, люблю, когда Он сосредоточивает свое внимание только на мне, и тогда мы можем спокойно поговорить и о женщинах, и о мире. Я могу признаться Ему, что боюсь и нуждаюсь в Его помощи. Верю, что Он мне это прощает. И мою конъюнктурность тоже. Я уверен, что Он знает, что я всего лишь человек.

Дорота. Ты исповедуешься?

Януш. Если исповедуюсь, то перед Ним, а не перед ксендзом в исповедальне. Исповедуюсь. Очень часто рассказываю Ему о своих грехах, о том, что я слаб, что опять слишком мало мыслей посвятил Ему, что опять не сделал так, как хотел, опять ранил кого-то своим пренебрежением или действием. Я, как любой человек, несовершенен и нуждаюсь в совершенствовании. И потому по понедельникам хожу к святой Эльжбете, то есть в костел в бедном районе Франкфурта. Это мой приход и прежде всего прекрасный костел, в котором чужестранок, никогда об этом не слышавших, учат надевать презерватив на банан, потому что здесь верят, что предохранение от беременности является меньшим злом, чем ее прерывание.

В приход приглашаются сексологи и гинекологи, которые говорят о противозачаточных средствах. Мне это нравится, потому что люди несовершенны и их следует защищать от зла. Как и меня. На эту тему я написал целую статью. Еще мне безумно нравится, что в этом костеле лежит книга, в которую люди записывают свои просьбы к Богу.

Дорота. Книга жалоб и предложений.

Януш. Да, именно так. Книга просьб, обращенных к Господу Богу. Она всегда раскрыта, и рядом лежит авторучка, которой можно делать записи. Трудно сосчитать, на скольких языках, некоторых я не распознаю, сделаны записи, может, даже на малайзийском или вьетнамском. Но я нашел также текст на польском языке от девушки, которая просила, чтобы Бог дал ей силу продержаться это страшное время, в котором она сейчас живет, потому что она любит другую женщину. Именно тогда я написал статью для журнала «Пани», эта история меня чрезвычайно взволновала. И это очаровательный небольшой костел.

Дорота. В книге есть твоя просьба?

Януш. Да.

Дорота. И что это за просьба?

Януш (минута тишины). В основном я просил о прощении -- чтобы меня простили те люди, которыми я пренебрег. Но это было давно. Ты можешь найти эту запись, потому что книга по-прежнему там. Никто ее не украл, никто ее не подделывал. Лежит себе там. Люди спонтанно делают записи. В этом небольшом костеле по понедельникам очень пусто, лишь иногда кто-то приходит, чтобы зажечь свечу. Я тоже зажигаю свечи, которые приношу с собой. Я покупаю их в Польше, они мне кажутся более важными. В костел я хожу не каждый понедельник. Делаю это очень нерегулярно, только когда чувствую потребность. Когда я оказываюсь поблизости и когда случается что-то важное либо когда я должен принять какое-то важное решение. Тогда мне просто необходимо с кем-то поделиться.

Дорота. Проконсультироваться? (Смеется.)

Януш. Да. Тогда я иду туда. Посижу, послушаю и помолюсь. Разумеется, по-польски. Я мог бы научиться молиться на немецком, но не хочу. Таковы мои отношения с Богом. Кроме того, я обожаю канун Рождества. Это невероятный день, который для меня всегда связан с религией, несмотря на современную коммерциализацию. Это восторг, очищение, единение. В этот день что-то очень хорошее происходит в человеческих душах. Тема сочельника часто появляется в моих книгах и в самых разных статьях.

Дорота. В каком духе ты воспитал своих дочерей?

Януш. Они католички. Я родом из семьи, которая тоже была католической и которая в связи с прошлым моих родителей перестала быть таковой, потому что у моей мамы было три мужа, а у отца — две жены. Согласно Церкви, мы были ужасными грешниками — к нам никогда не приходил ксендз после колядования, потому что наши двери были помечены (у ксендза они были отмечены в тетради, чтобы нас обойти). Хотя у мамы перед каждой колядой все было приготовлено и она ждала ксендза, но позже ей приходилось всякий раз прятать все это в шкаф. Эти крестики, эти пожертвования, которые когда-то давались на коляду... И она нас так воспитывала. У нас были крестики над кроватками, и по вечерам мы обязаны были молиться, что мне не всегда нравилось. Я был уставшим, хотел спать, а тут еще надо было встать на колени под крестиком, сложить ручки и повторять эти молитвы, которые потом забывались. И я своих детей тоже воспитывал в католическом духе. Впрочем, в свидетельстве о рождении Адриан-ны, моей младшей дочери, которая родилась в Германии, записано: «Ье1о1е Е11егп ро!ш§сп, кагоНвсЬ», то есть «оба родителя поляки и католики». Необходимо было сообщить вероисповедание. Обе крещены в Польше, обе допущены к «первому причастию». Мы потащили их, еще совсем малышек, в Польшу и крестили девочек в Торуни, так как я не представлял себе, что это могло бы произойти в Германии. Как они теперь распорядятся своей религиозной жизнью? Обычаев, во всяком случае, они не соблюдают.

Тема религии не относится к темам, которые мы обсуждаем. Вообще религия в Германии очень мало значит для людей. В Германии католики все чаще выходят из Церкви. Немцев обязали указывать вероисповедание при заполнении деклараций, и католики здесь вынуждены платить довольно существенный церковный налог. Однако доходы далеко не всех прихожан позволяют такие траты. И вот они обращаются к собственной тетради расходов и в первую очередь вычеркивают расходы на религию. Впрочем, это совсем не мешает им взять новый кредит на третий автомобиль в семье. Интересно, сколько людей в Польше объявили бы себя католиками, если бы были вынуждены платить какие-то деньги за свое вероисповедание?

Дорота. Я духовно вышла из Церкви с того момента, как появился ксендз Рыдзык1.

Януш. Видишь, до чего Торунь доводит людей.

Дорота. Торунь — родина многих замечательных людей, но, как оказывается, не только замечательных.

Януш. Да, при въезде в Торунь со стороны Быдгощи видишь надпись «Рыдзыковка», а со стороны Гданьска -«Мохерово»2. Мои тесть и теща живут в километре от «Радио Мария». Да и сам я родился на углу улиц Подгорной и Легионов (в 1954 году улицы Объединения), а значит, это мой район. И я то и дело вижу женщин, на коленях ползущих к воротам «Радио Мария» и целующих их. Вот такой вот феномен. В известном смысле меня восхищает отец Рыдзык. Я бы очень хотел с ним когда-нибудь поговорить.

Дорота. Феноменом в Польше стало то, что никто не занимался пожилыми людьми. Не подарил им любовь, заботу, стабильность. Рыдзык единственный пообещал им это, правда, и он врал, но это уже другой вопрос.

Януш. Я знаю, я это понимаю. Своих детей я воспитывал в духе католицизма, и они ходили в костел по воскресеньям. Теперь они уже сами решают, что им делать, и зачастую принимают те ли иные решения из соображений удобства. И если религия для них не тема разговоров, то, значит, в их жизни она не так уж важна. Не знаю, вернутся ли они когда-нибудь к соблюдению ритуалов, вступят в церковный брак или нет. Как отец я ни к чему не принуждал их, но всегда старался жить так, чтобы Бог существовал в нашем доме, чтобы Он был с нами.

Дорота. А ты задумывался над тем, что будет, когда ты умрешь? Что будет дальше? Ты отправишься в ад, в рай, в чистилище? И вообще отправишься ли куда-то? Приблизишься к своей энергии?

Януш. Мне кажется бессмысленным факт, что сейчас мы здесь, а потом после нас ничего не остается. Есть хорошая книга Билла Брайсона «Краткая история почти всего», в которой говорится, что мы никогда не умираем, потому что после нас в течение огромного времени остается небольшое количество атомов. Так что я буду существовать в космическом пространстве в атомной форме в течение нескольких тысяч лет, потому что у атомов очень велико время полураспада, если они не радиоактивны. Не могу поверить, что все это закончится, что

меня не будет и что утром в киосках появятся новые газеты, а я их не прочитаю. Боюсь, что когда-нибудь меня не станет, а жизнь будет продолжаться дальше и дальше, только я об этом уже ничего не узнаю, а я просто хочу знать, что будет происходить после моей смерти. Для меня информация — это пища. Я должен знать. И вдруг я буду ее лишен, поскольку не смогу ни прочесть газету, ни включить компьютер. Я рассматриваю факт смерти так: я просто не смогу ни на что влиять. Кроме того, для меня больше ничто не начнется, и это меня поражает. И я не успею сделать все то, что хотел успеть. Перед смертью я бы хотел еще раз послушать Моцарта, уладить дела, сказать всем, что я их любил. Я хотел бы иметь возможность это сказать. В то же время я боюсь того, что будет после смерти. Не какого-то наказания, а лишь того, что просто не будет ничего. Но если ничего не будет, то ведь нечего и бояться, у меня ничто не будет болеть — я просто перестану существовать. И такая вероятность есть. Символическое воскресение, о котором говорит религия, является той ее частью, в которую я не очень верю. Для меня было бы достаточно, и в этом я вижу этакое небольшое воскресение, если бы обо мне кто-нибудь когда-нибудь вспоминал. Такого рода воскресение мне подходит. Так, например, каждое 1 ноября1 я поминаю моих родителей. В этот день они для меня словно бы воскресают. Просыпаюсь утром, иду на работу и все думаю о матери. И для меня воскресение заключается в этом. Мама все время жива. А вот какое-то глобальное воскресение и Эдем, каким он изображен в китчевых комиксах «свидетелей Иеговы», в котором якобы из-за своих грехов я никогда не окажусь,— это абсурд.

Дорота. А о смерти ты иногда думаешь?

Януш. Чем старше я становлюсь, тем чаще думаю о смерти. Как о конце, с которым я уже смирился.

Дорота. Твои герои часто думают о смерти.

Януш. Я часто думаю о ней и потому часто об этом пишу. И полагаю, что этот вопрос волнует многих людей. Смерть причиняет боль тем, кто остался, и в моих книгах я больше говорю не о тех, кто умер, а о боли тех, кто остался. Вероятно, сейчас я думаю о смерти меньше, чем между сорока пятью и пятьюдесятью годами. Подобные размышления связаны с печалью, которая ложится на тебя, когда происходит что-то важное. Когда у меня были проблемы личного плана, я чаще думал о смерти. Но мне ни разу не приходили в голову мысли о самоубийстве, что часто случается с другими. Я вижу смысл только в существовании, собственно, у меня есть несколько причин, чтобы жить. И потому мои размышления о смерти не маниакальны, не полны ужаса. Я хотел бы сознавать, что наступил этот момент, потому что хотел бы иметь время для прощания. Не знаю, почему это прощание для меня так существенно. Может, мне бы не хотелось, чтобы моя жизнь была книгой без эпилога. Я так это формулирую.

Дорота. Как ты уже неоднократно повторял, ты — верующий в Бога физик. Ты — ученый, но в последнее время также пишешь книги, одна из которых является безоговорочным бестселлером. Может, разовьем эту тему?

Януш. У меня все время такое впечатление, что я профессионально подготовлен к тому, чтобы заниматься наукой. И я постоянно чувствую в себе неуверенность, стоит ли мне писать книги, гожусь ли я для этого.

Дорота. Все еще? После стольких книг и такого успеха?

Януш. Да, потому что я испытываю познавательный диссонанс. Мои книги необыкновенно хорошо принимают читатели и в то же время очень плохо оценивают критики, возможно, из-за того, что я довольно поздно и неожиданно присоединился к кругу людей пишущих и не вполне к писательству подготовлен, будучи...

Дорота. Выскочкой?

Януш. Да, выскочкой. Мне все кажется, что мне не хватает аргументов, чтобы достойно ответить на критику, потому что я не вполне владею терминологией.

Дорота. А ты думаешь, что это так важно? Можно знать все правила орфографии и никакого понятия не иметь о том, как пишутся книги.

Януш. Да, мне это хорошо известно по собственному профессиональному опыту: я могу привести несколько отличных примеров биологов, написавших самые лучшие компьютерные программы.

Дорота. Ну, видишь. Кто для тебя более важен, критик с его рецензией или твои читатели со всех концов света?

Януш. Вначале критики были страшно важны.

Дорота. А теперь?

Януш. Я ведь пришел из мира науки и по своему опыту в этой научной реальности знаю, что если долго борешься с рецензентом и убеждаешь его или же поддаешься рецензенту и долго исправляешь свою работу, пока он ее не одобрит, то тогда уже не принимается в расчет никакая другая критика. Кто-то другой обязательно одобрит твою работу, в которой не осталось никаких ошибок, а есть одни только проверенные факты. В случае же с литературой дело обстоит совершенно иначе. Я убедился в этом уже тогда, когда из печати вышел роман «Одиночество в Сети». В сентябре 2001 года в трех колонках эта книга была разнесена Петром Братковским в пух и прах. Из тринадцати новых книг, которые появились в тот год на книжной выставке-ярмарке в Кракове, он посвятил целую статью только моей. Меня страшно огорчило, что он так низко оценил мою работу, мое «дитя».

Дорота. Он работал тогда в «Газете Выборчей»?

Януш. Да, а потом перешел в «Ньюсуик». Когда я приехал в Варшаву, на свою первую выставку-ярмарку, я не знал, что мне там вообще делать. Мне казалось бессмысленным сидеть и подписывать свою книгу. Аккуратно, чтобы не слишком ранить, мне вручили «Газету Выборчей», в которой как раз и была эта жестокая, разгромная рецензия одной-единственной книги.

Дорота. Книга, должно быть, его нешуточно взволновала.

Януш. И он даже признал это. Петр Братковский на вопрос издательства «Прушинский и компания» ответил, что не мог понять, «как другие могли оставаться холодными, как рыба, по отношению к такой горячей книге», конец цитаты. Но это он заявил гораздо позднее, а тогда написал статью, полную исключительно упреков — что я не справился с темой, что пишу какой-то «роман-шкатулку»; что это такое, мне пришлось выяснять в энциклопедии, поскольку я не знал такого термина. Я также узнал, что «пишу для кухарок». Он раскритиковал все, что только было можно, и меня это страшно огорчило, потому что я не привык к подобного рода замечаниям. Вообще я плохо переношу критику. Я родом из науки. А в науке рецензия появляется до опубликования текста. В литературе, однако, все происходит иначе. Я был вынужден к этому привыкнуть. Критика же Петра Братковского научила меня смирению, за что сегодня я ему благодарен — я все еще храню вырезку с этой рецензией. Я залил свое разочарование вином и печалью. Мне казалось, что, когда я приеду в Польшу, где каждый первый прочитал рецензию Петра Братковского, все будут смотреть на меня как на автора книг для кухарок (смеется). От стыда я хотел провалиться сквозь землю, что, разумеется, было нелепостью, потому что люди интеллигентные читают рецензию, а потом обращаются к книге и сами делают выводы, прав рецензент или нет. И все же появление столь негативной статьи в газете с таким огромным тиражом, в которой кто-

то детально проанализировал меня и даже выяснил, что У меня усы на фотографии на сайте в Интернете и что я езжу отдыхать в Бялогуру, было шокирующим. Братковский отнесся к этой теме действительно профессионально, и если я кому-нибудь чем-нибудь и обязан в моей литературной карьере, то именно ему, так как он убедил меня в том, что писательство — это очень рискованное занятие и что прежде всего следует научиться смирению. Поэтому в день его рождения — 11 апреля, — о чем никто до сих пор не знал, я всегда поднимаю тост за его здоровье. В науке, к сожалению, это смирение появляется на более позднем этапе — его нет в момент исследования.

Дорота. Как возникло «Одиночество в Сети»? Как родился замысел романа? Ты помнишь этот момент?

Януш. Замысел книги родился 27 мая 1987 года.

Дорота. Ты помнишь точную дату?

Януш. Помню потому, что 27 мая в Лодзи я предстал перед комиссией, которая присвоила мне степень доктора наук. Защита докторской диссертации казалась мне тогда самой важной целью моей жизни, которой я посвятил много труда и ради которой отнял страшно много времени у своих близких. Я поднялся на пик мечты, но период интенсивной эйфории от этого успеха — прошло шесть месяцев, прежде чем мою научную степень утвердили в Польше, — был очень кратким. Теперь я мог писать докторскую степень на своей визитке и вдруг понял, что все это лишено смысла, что звание ничего не меняет и что жизнь моя пуста. Я чувствовал непреодолимую печаль и эмоциональную пустоту, которые стали причиной того, что я написал эту книгу. Я писал ее, собственно, погруженный в огромную печаль. Ведь я начал работать над ней после защиты докторской, в момент спуска с этой вершины. Мое тогдашнее состояние — это типичный пример ро$1$иссе5$ йергезыоп — депрессии после успеха. Спускаешься на самое дно, но в то же время хочешь всплыть на поверхность. И потому книга переполнена печалью.

Дорота. Опустошенность после успеха.

Януш. У меня вдруг оказалось страшно много времени. Реализация проектов, чем обычно занимаются мои коллеги в бюро, не являлась моей целью. Я писал программы хорошего качества, но мне вдруг стало серо и грустно.

Дорота. Ты написал книгу от скуки?

Януш. От грусти скорее, по причине депрессии, я ведь даже принимал прозак. Мне было очень плохо оттого, что цель достигнута и перестала существовать, что дальше ничего нет, что никаких особенных изменений эта победа в мою жизнь не внесла. И несмотря на то что я нашел новую цель — профессуру, -- все это не оправдывало моих ожиданий. Кроме того, люди в печали, когда они уже не справляются с собой, в большинстве своем хотят об этой печали кому-нибудь рассказать.

Дорота. А тебе некому было рассказать?

Януш. Не особенно. Жена не была врагом, но не была и союзником. Она с самого начала считала, что моя докторская не имеет смысла. Я подсознательно чувствовал: она хочет понять, что со мной творится, но, поняв, наверняка не сможет обсудить это со мной, и я впал в депрессию. Печаль усиливалась, и я подумал, что надо бы с кем-нибудь побеседовать, лучше всего с психологом или психиатром. Впрочем, я ходил тогда к психоаналитику, к женщине, которая делала то, что психоаналитик и должен делать, — усаживала меня в кресло и предлагала в ее присутствии найти новую цель в жизни.

Я усаживался, рассказывал о своей печали, но за этим ничего не следовало — она сидела, слушала, я платил сумму в марках, соответствующую ста евро, — и снова ничего не происходило. Какую-то часть расходов покрыла моя страховка, потому что для немецких страховщиков моя печаль была болезнью. Я подумал, что должен разговаривать сам с собой, но такие разговоры ничего мне не давали. Тогда мне пришла в голову мысль, что я буду писать что-нибудь о своей жизни и, может, когда-нибудь дойду до известного состояния, в котором нахожусь сейчас. Но я хотел начать с начала и потому решил, что прекращаю ходить к психотерапевту и буду сам с собой разговаривать и писать по вечерам книгу. Именно так родился замысел написать книгу — книгу печальную, книгу против печали. И я начал писать, а помимо того, это был великолепный вызов, и, хотя у меня не было планов публикации книги, сам факт писания был очень благотворным. Это был своего рода блог — тогда этого слова еще не существовало. Первый блог появился лишь в 1993 году. Я начал писать свой блог в форме книги и даже не помышлял ее когда-нибудь опубликовать или дать кому-нибудь почитать. Я хотел читать ее сам. И меня это писание стало затягивать, как при ходьбе по трясине, — эта история стала так интересовать меня, как будто я был читателем своей книги. Мне самому было интересно, что я прочту в конце.

Дорота. Помнишь первое предложение, которое ты написал? Оно было таким же, как и сейчас в книге? Ты исправлял его?

Януш. Нет. Не исправлял, потому что это предложение для меня является культовым. Эта книга писалась не последовательно. Многие люди, многие авторы не пишут последовательно. Начинают с некоей основополагающей мысли.

Дорота. С чего начал ты, помнишь?

Януш. Я начал с той главы, где герой книги Якуб пишет своему другу Яцеку. Тот должен взломать сервер в Познани, на который Якуб отправил письмо, отказавшись от своей любви, потому что ему кажется, что он ничего не может этой любви предложить. Так все началось. Тогда у меня еще не было продуманного замысла романа, я лишь хотел описать некоторые истории из моей жизни, начав с этого письма. В ту пору своей жизни я чувствовал себя нелюбимым, чудовищно печальным — никто меня не поддерживал, не похлопывал по плечу, не гладил по щеке, не отирал слез и не говорил, что все будет хорошо. И потому я хотел написать о такой любви, в которой мужчина чувствует себя очень любимым. Бесконечно любимым.

Дорота. Приходило ли тебе в голову в самых смелых мыслях, какая судьба ждет твою книгу в Польше, да и во всем мире?

Януш. Вовсе нет. Я был бы отвратительным наглецом, если бы думал об этом. Я приступил к работе в ноябре 1997 года, в одно из воскресений после семейного обеда, во время которого сказал родным, что хочу написать книгу.

Дорота. Как они отреагировали?

Януш. Мои дочери, ясное дело, смеялись, что у папы появилась очередная идиотская идея. Подозреваю, что жена тоже не восприняла мои слова всерьез — она не ощутила еще страха оттого, что я отношусь к этому серьезно. Я считал своим долгом сказать им, что хочу нечто такое сделать, и сказал. А сразу после обеда, после полудня, я сел за компьютер и написал свое первое

предложение, и хотя я вряд ли припомню сейчас, из какой оно главы, но могу его процитировать: «Я как раз уходил, когда зазвонил телефон».

Дорота. Когда ты писал это первое предложение, было ли у тебя предчувствие, что люди прочно соединят тебя, можно даже сказать, «склеят» с этой книгой? Ты осознавал, что для читателей это будет исключительно твоя история, что никто даже не подумает иначе?

Януш. «Склеят»? Удачное слово. Я так совершенно не думал. И понятия не имел, что читатели отождествят меня и мою жену с героями этой книги. Ведь у меня есть близкие знакомые, которые нас прекрасно знают, и они иначе смотрели на эту книгу. Для них в ней не было ничего из нашей действительности, потому что они в курсе наших истинных отношений, которые принципиально отличаются от описанных в книге. Если бы я знал, что так случится, то был бы более осторожным. Когда уже существовало более ста пятидесяти страниц книги, однажды вечером я выпил слишком много вина и захотел поделиться с кем-нибудь тем, что написал. Может, сработало обычное легкомыслие, ведь когда, например, напишешь статью, то хочется, чтобы ее опубликовали. И в ноябре 1999 года, выпив чересчур много кьянти, я отправил этот фрагмент Лешеку Бугайскому, который в то время был литературным критиком, пишущим в разные газеты, в частности помогал «Плейбою» в выборе текстов. Именно в «Плей-бое» начинали свою карьеру Стивен Кинг, Салман Рушди, Мануэла Гретковская, Анджей Стасюк и Ежи Пильх. Кроме того, я не был уверен в том, что какая-нибудь из газет может заинтересоваться и опубликовать фрагменты моей книги, познакомив с ней большой круг читателей. Итак, я отправил роман Бугайскому. На другой день, уже протрезвев, я очень сильно пожалел о сделанном, а потом и вовсе об этом забыл. Забывчивость, похоже, наилучший способ для вытеснения неприятных воспоминаний. Однако через три недели Бугайский мне ответил: он просил прислать фрагмент побольше и поинтересовался, не хочу ли я опубликовать кусочек в «Плейбое». Я чувствовал себя несколько растерянным, поскольку до сих пор мои публикации появлялись в серьезных химических журналах, а тут вдруг мне предлагают печататься в «Плейбое». Хорошо известно, с чем ассоциируется «Плейбой». В конце концов я решил, что это может быть великолепным приключением, и согласился. Фрагмент романа увидел свет в апрельском номере 2000 года. Сразу вслед за фотографиями раздетой певицы Шаззы1. Он назывался «Хэн». Разумеется, в «Плейбое» выбрали только эротические сюжетные линии, поскольку я им это неосознанно позволил. Текст отлично, как всегда, проиллюстрировал Понговски, а я, желая остаться в тени, изменил фамилию с Вишневского на Висневски, а имя с Януша Леона на Леона Джи. Я думал, что никто меня не узнает, что было все равно невозможно, поскольку в содержании были помещены моя фотография и биографическая справка. Так был опубликован «Хэн». Лешек Бугайский, которому я многим обязан, уговаривал меня послать всю вещь целиком в какое-нибудь издательство, хотя не обещал никакой помощи. По его мнению, это был интересный и очень современный текст. Он в течение долгого времени уговаривал меня в своих письмах и в конце концов убедил. Несколько недель подряд, по ночам, я сшивал страницы рукописи. Потом выбрал по справочнику пятнадцать польских издательств и отправил в них свою книгу. Среди выбранных оказалось издательство «Чарнэ», название которого ни о чем мне в то время не говорило. Если бы я знал, каков их профиль, то, возможно, не послал бы им распечатку своей книги. Ведь «Чарнэ» издавало и по-прежнему издает литературу совершенно иного рода.

Дорота. Но чутье на современную литературу у них превосходное.

Януш. У меня тогда были занятия в Слупске, и я просто из любопытства позвонил Монике Шнайдерман, которая руководит этим издательством.

Дорога. Жене...

Януш. Жене Анджея Стасюка. И спросил, дошла ли моя посылка. И она мне ответила, что да, дошла, и что она прочла рукопись, и что Анджей ее прочел, и что они ее издадут. Анджей рассказывал об этом шестью годами позже в «Плейбое», в интервью с Меллером. У меня есть этот номер «Плейбоя», поэтому я процитирую его слова: «Прибыло нечто такое в конверте, я взял пол-литра водки и пошел наверх в комнату, я читал и плакал. А разве слезы могут лгать? Утром, еще пьяный, я положил рукопись Монике на стол и сказал, что мы ее издаем». Сами они были не в состоянии ее издать и поэтому позвонили своим знакомым в издательстве «Прушинский и компания», где под кипой других рукописей лежала и моя. И чтобы уменьшить расходы, связанные с риском издания дебютанта, они решили сделать это сообща. И издали. Анджей Стасюк рассказал в «Плейбое», что именно благодаря моей книге, которая принесла им больше всего денег, они могут издавать, например, албанских писателей. Так что я тоже внес свою лепту в дело пропаганды албанской литературы в Польше (смеется). Так все началось. Мне позвонили и сообщили, что готов к подписанию издательский договор, который я даже не прочитал. Я лишь окропил его вином. Все, что для меня важно, я обрызгиваю вином. И вставил его в раму. Он и сегодня висит на стене у меня в бюро. И потом вышла книга. 5 сентября 2001 года она появилась в Польше. Я тогда находился в Германии, так что меня при этом не было. С курьером я послал цветы Монике Шнайдерман и Эльке Майхерчик, работавшей тогда с «Прушинским и компанией». Это была необыкновенная радость. Для меня, говоря откровенно, вся история тогда закончилась.

Дорота. А она тогда только начиналась.

Януш. Да. Но этого я еще не знал. Для меня огромным успехом было то, что специалист по информатике из Франкфурта издал книгу в Польше, не имея связей. А ведь издать книгу в Польше совсем не легко. Порой мне кажется, что в Польше людей, пишущих книги, больше, чем читающих их (смеется). Некоторые из этих пятнадцати издательств до сих пор мне не ответили. Даже не потрудились написать, что мой текст им не понравился или что он ужасен (смеется).

Дорота. И что потом происходило с твоей книгой? Откуда, на твой взгляд, столь бурная реакция на нее в разных концах мира? Из-за того ли, что мы очень одиноки?

Януш. Мне кажется, что люди в основном очень печальны и обожают читать истории других людей, еще более печальных. Это известный механизм, методика, применяемая психологами, психиатрами, психотерапевтами, заключающаяся в рассказывании клиенту (в кабинете психолага действует иная номенклатура: здесь мы клиенты), который считает, что его мир распался и кончился, еще более печальной и трагической истории, как правило услышанной в кабинете от другого клиента. В результате люди, которые не чувствуют этой уловки, очень сильно и позитивно реагируют на подобные истории и после беседы оказываются в состоянии более оптимистично взглянуть на собственную жизнь, которая уже не является самой печальной. Именно такую реакцию вызывает моя книга, которая представляет много печальных историй, — меня все время упрекают, что на этих трехстах с небольшим страницах я описываю как

минимум сто различных трагедий. Но даже если это и так, на самом деле я сделал это неосознанно и, несомненно, не для поднятия чьего-либо духа. Одним из основополагающих элементов моей книги является правдивость повествования, все истории в романе абсолютно правдивы. Это книга подлинная и честная, в ней узнают себя не только поляки, но и русские, хорваты, чехи, литовцы или даже вьетнамцы, пережившие нечто подобное. Некоторые из этих историй закончились менее трагично, другие — более. В настоящий момент книга очень популярна в России, ее успех в этой стране подобен успеху 2001—2003 годов в Польше, она попадает во все списки бестселлеров, ею интересуются режиссеры. Правда, россияне находятся в более удачном положении, потому что уже снят фильм, который они могут посмотреть. Принимая во внимание российскую мен-тальность, я ожидал не самый лучший прием книги. Но русские печальны по своей природе, и этот печальный народ нуждается в той печали, которая есть в моем романе. А ведь начиналось все со своего рода разговора с самим собой, который мне хотелось продолжать снова и снова. Я писал и откладывал написанное в электронную папку, и до поры до времени больше не открывал этот текст, потому что не хотел возвращаться к однажды прочитанной книге. Она должна была очистить меня, вызвать катарсис, чтобы я смог справиться с собственной жизнью. Написание книги открыло для меня своего рода калитку, благодаря которой я могу возвращаться к пережитой печали, — таким образом я справляюсь с этой печалью. Читатели «Одиночества в Сети», со своей стороны, обнаружили столь большое собственное сходство с персонажами романа и их историями, что даже писали письма на электронный адрес главного героя книги. В какой-то момент я создал адрес — и получил на него несколько десятков писем, точнее, это Якуб их получил. Женщины описывали ему свои любовные истории, зная, что его не существует. Феномен книги заключается в том, что благодаря ей люди вдруг смогли открыть для себя собственное одиночество или осознать, что существуют в не имеющих смысла союзах. И в этом отношении роман волнует, хотя с точки зрения ремесла это моя худшая книга, поскольку является дебютной. Кроме того, в ней есть супружеский треугольник, который всегда был притягательной, хотя и несколько банальной темой. Несмотря на то что измена в романе нетипична: здесь изменяет женщина, у которой есть на то причина, читательницы отождествляют себя с героиней, потому что также чувствуют себя покинутыми и брошенными. С ней могла бы отождествить себя и моя жена. Вот только я не был таким экстремальным эгоистом, как муж киношной Эвы (в книге у героини нет имени). Это была лишь моя проекция, таким меня могли видеть окружающие. В книге есть много правды обо мне, о моем характере, привычках, поскольку у меня к себе несколько иное отношение, чем у остальных писателей, таких, например, как Пильх1. В большинстве своем они умело создают литературную фикцию, я же оглядываюсь вокруг и черпаю сюжеты из окружающей меня действительности. Это подлинные истории с подлинными фигурами, истории, к которым я добавляю щепотку собственной впечатлительности. Ибо в жизни происходит гораздо больше того, что мы можем себе представить. Все истории в моих книгах достоверны, так как произошли на самом деле. И люди это чувствуют.

Дорота. Исполнилась мечта многих авторов — ты написал универсальную книгу, понятную людям в любой части света.

Януш. Может, потому, что она касается современности: все события относятся к периоду после 1997 года. Однако жизнь меняется так быстро, что, пожалуй, в некоторых моментах книга чуточку устарела. Сейчас я изменил бы некоторые фрагменты, и прежде всего те, которые относятся к самой важной сюжетной линии — любви. Она происходит в Сети, которая изменилась за эти десять лет. В книге я разъяснял принципы ее действия, а теперь мне не пришлось бы это делать, так как теперь даже дети, которые ходят в начальную школу, знают, как функционирует Интернет и как работает сервер. В то же время передача сведений о печали, одиночестве, выходе из этого одиночества не изменилась на протяжении веков — большинство книг об этом говорит — от «Илиады» до современной литературы. Людей интересуют их эмоции, ибо это самый важный аспект их жизни. С течением времени история, которую я описывал, так завладела моей жизнью, что я почувствовал себя лучше. Написав часть книги, я мог более спокойно, с меньшей печалью возвратиться к нормальной жизни. Мне кажется, моя семья чувствовала, что я становлюсь другим, менее грустным человеком, который с большей радостью проводит с ними время. Эта книга стала моим курсом самолечения, и я уже никогда больше не ходил к психологам.

Дорота. Идентифицировал ли ты себя, как другие авторы, со своими героями? Переживал их судьбы, возбуждался, отчаивался вместе с ними?

Януш. Нет. Своего героя я лишь частично построил на основе собственной личности, хотя большинство утверждает, что Якуб — это я. Я допустил несколько ошибок, использовал, например, свои инициалы , потому что у него тоже есть второе имя, начинающееся на букву . Я писал книгу для себя и, следовательно, хотел идентифицировать героя с собой, хотел, чтобы он частично гзас-сказывал обо мне, но ему предстояло также быть тем, кем я хотел бы быть и кем не являюсь. И та часть, в которой меня нет и в которой я хотел бы быть, для меня гораздо более важна. В то же время я не могу сказать, где находится граница между нами, я был подготовлен к переживанию мира так же, как он, но переживал его иначе. В некоторых ситуациях я далек от главного героя на целые световые годы. Просто я создал себя таким, каким хотел быть в мечтах,— идеалом мужчины. Описывая конкретный тип мужчины — доброго, чуткого, — я сохранял надежду, что, прочитав о нем, и сам смогу измениться. Проблема только в том, что я не прочитал своей книги. Таким образом, главный герой является Янушем Леоном Вишневским лишь отчасти, в основном же он таков, каким хотел бы быть Януш Леон Вишневский. И это ответ на вопрос, автобиографичен ли роман.

Дорота. Бывали у тебя такие минуты, когда ты нетерпеливо ждал момента, чтобы вернуться к написанию книг? Тебе предстояло заниматься очередным проектом, а ты мечтал лишь о том, чтобы вернуться к судьбам Якуба и других героев «Одиночества в Сети»?

Януш. Нет. Я сумел отделить одно от другого, так как у меня не было планов издать книгу. Это был своего рода дневник, а если у тебя нет времени писать дневник, то ты его не пишешь. Случалось, что я мог написать три главы за три дня, потому что у меня было желание, настроение, время, а случалось написать три предложения за два месяца. Я писал эту книгу два года. Более активно я работал над ней во время поездок, например семичасовых перелетов до Нью-Йорка, когда знал, что ничто не помешает мне писать, и, просмотрев основные газеты, брался за книгу. Таким образом, я писал ее в свободное время, когда возвращался в отель и описывал то, что заметил в течение дня, — какую-то ситуацию, взволновавшую меня, какую-то фигуру на улице Нового Орлеана, обратившую на себя мое внимание. Не было последовательного писания — я писал седьмую главу, а шестой или пятой главы еще не было и в помине. Просто я знал, что когда-нибудь появятся и они. Я писал модулями, как пишутся компьютерные программы. Плана книги просто не существовало: я наполнял интерфейс известными фактами, историями, чтобы впоследствии все объединить в целое.

Дорота. Ты полагаешь, что теперь пишешь иначе, чем во времена первой книги? Ты научился чему-нибудь?

Януш. Мне пишут студенты и выпускники факультетов полонистики, появились научные работы по моему роману, который анализируется со всех сторон, в различных контекстах и с разных точек зрения. И конечно, я читаю все работы и мнения по поводу моих книг. Но письма, в которых меня хвалят, лишь просматриваю, если же кто-то меня критикует, то я делаю выписки из таких писем. Моя первая книга и ее судьба научили меня некоторым вещам, например, я стараюсь удерживать мелодраматизм в определенных рамках, поскольку и сам сознаю, что в некоторых моментах «Одиночества в Сети» он чересчур преувеличен, но он являлся следствием мой печали, а люди в печали очень мелодраматичны.

Дорота. Да, плачут без причины.

Януш. Верно.

Дорота. Их может взволновать любая мелочь. Все причиняет им боль, касается их.

Януш. Первую книгу я писал для себя, а теперь начинаю писать книги и для других, начинаю замечать своего читателя, становлюсь более внимательным. Кроме того, теперь сам процесс работы у меня иной. Раньше я прятал книгу в «ящик», электронную папку, а потом отправлял ее в издательство, перечитывая только те фрагменты, из которых нужно было выбросить пару вульгаризмов, а в остальной текст даже не заглядывал, чтобы не изменить его ненароком. Теперь я пишу, например, главу книги, откладываю ее, и она ждет своего часа, затем возвращаюсь к этому фрагменту, читаю его утром на свежую голову, когда не взволнован, читаю вечером, когда я взволнован, под какую-нибудь музыку. Стараюсь подходить к этому тексту с разных точек зрения.

Дорота. Как «Одиночество в Сети» изменило жизнь твоих читателей? Их письма могли бы составить, что ты и сделал, следующую книгу1. Попробуй обобщить их реакции.

Януш. Если бы мне нужно было составить какой-нибудь рейтинг того, что имеет значение для читателей в этой книге, то на первое место — причем с большим отрывом от второго места — я поставил бы то, что могу назвать переоценкой женщинами своего брака. Мы уже говорили о том, что 71 % пишущих мне — женщины. Именно женщины главным образом читают мою книгу, задумываются над ней и решают мне написать. Прочитав роман, они начинают иначе смотреть на своего партнера, с которым формально находятся в счастливом браке. Это чаще всего появляющийся в письмах мотив. Сегодня в отеле я опять получил письмо, очень похожее на те, что мне присылали в 2001 году. Женщина пишет о своем как будто счастливом браке, о своих детях, о том, что все видят их как благополучную супружескую пару, но муж не прикасается к ней, в нем нет ничего романтического, он не дышит ей в ухо, как когда-то, и она не чувствует тепла. В нем нет этой чуткости — он только очень хороший партнер, но уже не любовник с богатым воображением. Между ними образовалась пустота, и, хотя оба пытаются поддерживать иллюзию, что все хорошо, она знает, что в их жизни все не так, как должно быть. Несомненно, в близких к распаду союзах вины женщины не меньше, чем вины мужчин.

Дорота. И что? Женщины пересмотрели свои союзы, провели их переоценку? Что из этого следует? Они находили другого мужчину?

Януш. По-разному. Благодаря двадцати восьми тысячам писем я знаю, какие бывают подходы. Некоторые женщины, прочитав роман, складывают чемоданы в четыре часа утра и уезжают. Мне об этом рассказал мужчина, который именно таким образом был брошен. Он специально пришел на книжную ярмарку в Варшаве, чтобы сказать мне это.

Дорота. Хорошо, что не дошло до рукоприкладства.

Януш. На самом деле он с таким намерением и пришел, но, увидев очередь, состоявшую исключительно из женщин, изменил свое мнение (смеется). Другие женщины пытаются начать разговаривать. В большинстве союзов, которые с виду счастливы, в которых, казалось бы, царит спокойствие, гармония, вообще отсутствует разговор. Супруги в таких браках не говорят о своих чувствах. Они говорят о новом автомобиле, об ипотеке, о лучшей школе для ребенка, но не о том, что происходит между ними. Они никогда не задают своим партнерам этого самого простого и самого важного вопроса: «Ты счастлив со мной? А если ты счастлив, то скажи мне, почему ты любишь меня?» Лишь занимаясь время от времени любовью, они получают подтверждение, что все еще небезразличны друг другу. В то же время они не всегда понимают, почему все еще вместе. После прочтения моей книги у них вдруг появляется потребность разобраться

в том, о чем в их семье уже давно не говорят. Такая реакция — одна из наиболее часто встречающихся в письмах. Женщины в основном задают себе вопрос: «Почему я с этим мужчиной?» — а некоторые мужчины спрашивают себя: «Тот ли я партнер, которого искала моя любимая?» Многие молодые мужчины пишут мне, что хотели бы стать похожими на Якуба, и будут работать в этом направлении. Они знают, что состоят в союзе с очень хорошими женщинами, что начинают их терять и что, прочитав мою книгу, хотят это исправить.

Дорота. То есть книга действует терапевтически? Действовала так на тебя и продолжает действовать на других людей?

Януш. Да, и это соответствует моему замыслу, хотя я не был столь легкомыслен, чтобы полагать, что то, что поможет мне, может помочь другим людям. Я не думал, что эта книга может помочь другим. Но люди находят в ней то, что для них важно, — задумываются над своим браком.

Дорота. Эта книга оставит после себя след.

Януш. Да, оставит. Впрочем, и весьма негативный, деструктивный — тоже. Например, появилось довольно много женщин, которые поменяли своих партнеров, но не смогли реализоваться в новых отношениях и начали искать подходящего мужчину в Сети: они общаются в различных чатах, так как жаждут встретить там Якуба; некоторые не ограничиваются только виртуальными знакомствами.

Дорота. Но ведь это призрачная жизнь!

Януш. Да, но зато они получают компенсацию известного дефицита. Например, они могут поговорить с мужчиной о стихах, литературе, новом фильме или о чувствах, а последним стихотворением, которое прочитал их муж, было «Примкнуть штыки» Владислава Броневско-го, и то потому, что учительница велела выучить его наизусть. В виртуальном мире они заполняют пустоту, существующую в реальном союзе, ведь когда они пытаются на такие темы разговаривать с мужем, им это не удается. Они ведут в меру стабильную жизнь и, возможно, даже хотели бы ее изменить, но у них дети, ипотека...

Дорота. Так называемые обстоятельства.

Януш. Многих людей ипотечный кредит сближает сильнее, чем супружеская клятва. Я знаю об этом из писем. Однако есть и такие женщины, которым недостаточно виртуального знакомства. Они хотят, чтобы к ним прикасались, хотят вновь быть желанными и привлекательными. Они получают в письмах комплименты, о которых уже забыли. Комплименты с эротическим подтекстом появляются почти в каждой продолжительной беседе в виртуальном мире, и большей частью они исходят от мужчин. Некоторые женщины после виртуального знакомства решаются на встречу в реале, потому что хотят проверить, действительно ли они не утратили собственной привлекательности. Иногда я становлюсь невольным свидетелем (все это есть в письмах) того, как развиваются такие отношения, начиная с первого предложения «Меня зовут Агнешка» до момента, когда мужчина после встречи и близости с этой женщиной начинает искать новую партнершу. Дальше следует только горе и разочарование.

Дорота. А были ли письма с предложениями встретиться, завязать роман, адресованные именно тебе, потому что женщины считали, что ты и есть тот самый идеальный Якуб?

Януш. Такого рода завуалированные предложения появляются постоянно. Женщины пишут мне, что хотели бы лично поговорить со мной о книге. Встречаются даже экстремальные предложения — женщина готова прилететь во Франкфурт, чтобы вместе выпить кофе или вина и поговорить, потому что у нее очень много вопросов и она хотела бы задать их мне лично.

Дорота. А такие прямые предложения, как, например, «Я хотела бы с вами переспать»?

Януш. Нет, таких предложений мне не присылают. Мне кажется, что мой герой для таких предложений слишком деликатен. То, как он сконструирован в книге, говорит о его моногамном эротизме, приверженцем которого являюсь я сам.

Дорота. Но от беседы за чашкой кофе недалеко до...

Януш. Разумеется, если кто-то решается прилететь во Франкфурт и выпить со мной вина, то, очевидно, не ожидает, что сразу после встречи я отвезу ее в аэропорт и она улетит к себе обратно.

Дорога. Случалось ли тебе встречаться с такими дамами?

Януш. Да, мне доводилось встречаться с женщинами, которые приезжали во Франкфурт.

Дорота. Вы договаривались о встрече?

Януш. Это женщины, которые написали мне, используя предлог «У меня есть Ваша книга, было бы приятно иметь в ней Ваш автограф». И если эти женщины появляются, то я не вижу причины, по которой я должен им отказать. Если кто-то живет во Франкфурте, в трех улицах от меня, то довольно странно советовать такой женщине посетить книжную ярмарку в Варшаве, Кракове или Вроцлаве, чтобы я подписал книгу. Когда кто-то из этих женщин приходит, они дают мне знать, что находятся внизу, я спускаюсь из своего бюро, мы идем, например, в итальянский ресторан, и они действительно приносят книгу, чтобы получить автограф. Правда, три раза случалось, что они не приносили книги с собой, но и тогда это были исключительно беседы, исключительно о книге.

Дорота. А встречи ради установления близких отношений? Я не говорю о сексуальных отношениях, но о близких человеческих отношениях?

Януш. Многие задают мне личные вопросы. Очень часто кто-то комментирует книгу и в самом конце пишет, что, наверное, у меня не будет времени, чтобы ответить, поскольку я получаю множество таких же писем, и тем не менее задает какой-нибудь очень конкретный личный вопрос.

Дорота. Ты отвечаешь?

Януш. В большинстве случаев нет, так как опасаюсь того, что может наступить в дальнейшем. Если отвечу на один вопрос, то человек подумает, что контакт между нами установлен, а я не хочу этот контакт поддерживать, потому что у меня нет времени на ведение переписки

с сотней или двумя сотнями людей ежедневно. Я отвечаю только на 5% писем. К тому же мне вовсе не хочется выступать в роли психолога для моих читателей, выслушивать истории, печали, внутренние сомнения, которые всколыхнула в их душах эта книга. Я также избегаю разговоров о связях, причиной разрыва которых послужила моя книга. Прежде всего потому, что я не знаю готовых решений и не хочу занимать определенную позицию, ведь в браке всегда есть две стороны, и у каждой свои аргументы, а я выслушиваю только одну из них и, следовательно, не могу знать всей объективной правды.

Дорота. Случалось ли тебе обнаружить письмо, которое бы тебя восхитило, удивило и задержало твое внимание дольше, чем все другие?

Януш. У меня в компьютере, в почте, есть специальная папка, которая называется «Невероятные», там я и сохраняю такие письма. Я помещаю туда сообщения, которые взволновали или позабавили меня или же стали причиной того, что я задумался о себе или о какой-нибудь характерной особенности моей книги.

Дорота. Эта коллекция велика?

Януш. Не слишком — сегодня в ней от двухсот до трехсот писем. Я не проверял почту в последнее время.

Дорота. Ты помнишь письмо, больше всего тебя поразившее?

Януш. Больше всего меня поразило письмо, в котором рассказывалась история одной умирающей девушки, ей осталось жить три месяца. Я был очень горд оттого, что этой молодой женщине, студентке из Торуни, чтение моей книги подарило немного радости. Впрочем, я встречался с ней потом в Торуни, что лишь усилило мои чувства. Это письмо было, пожалуй, самым важным. Приходят также драматические истории метаний между любовниками, мужьями, письма, в которых у меня спрашивают совета, кого выбрать. Я избегаю ответов на эти письма, но сохраняю наиболее неординарные истории, потому что рассматриваю их как вероятный сюжет для моих будущих книг, статей или рассказов. Это подлинные истории, а нет ничего более возбуждающего, чем то, что произошло с кем-то на самом деле. Это и истории о влюбленных ксендзах, которые разрываются в выборе между любовью к Богу и любовью к женщине. Не в силах справиться с собой, они пишут мне, потому что прочитали в моей книге о любви ксендза и монахини. В какой-то мере я использую моих респондентов, помещая их биографии в свои книги. Большинство подобных писем анонимны -мне известен только электронный адрес, который перестает существовать через три дня. Нередко встречается также просьба не использовать эти материалы, как я это сделал в «Триптихе», просто люди не знают, что я никогда не публикую ни одного письма без согласия их автора. Роман «Одиночество в Сети» очень многому научил и меня, ибо вновь сделал актуальной мою трагедию — распад нашего с женой союза, и я смог сравнить нашу трагедию с трагедиями других семей. Благодаря историям читателей я осознал, что существовал в этом союзе почти виртуально, в то время как многие люди, особенно женщины, нуждаются в постоянном присутствии партнера и, несмотря ни на что, каждый день просыпаются с надеждой, что уж теперь их семейная жизнь непременно наладится.

Дорога. А ты сдался?

Януш. Я слишком быстро сдался. Если бы мне нужно было разместить собственную историю на фоне историй моих читателей, то моя закончилась бы раньше прочих.

Дорота. Это твоя первая книга. А последняя?

Януш. Последняя книга в известном смысле является ответом на письма, касающиеся первой книги. Во многих из них меня упрекали в том, что я стараюсь не писать о мужчинах, что основное внимание уделяю женской душе, что мои книги ужасно женские, что я лучше знаю женщину, чем мужчину. А ведь женщины мечтают о том, чтобы кто-то показал им душу мужчины. Они хотят знать, что мужчины чувствуют, когда изменяют, действительно ли для них все безразлично и они относятся к сексу как к своего рода спорту, так что могут в один день спать с тремя женщинами, а последней, жене, умудряться сказать еще, что любят ее. Упрекают меня в том, что я сосредоточился на женщинах, и убеждают, что, как мужчина с нормальной концентрацией тестостерона в крови я обязан написать книгу о мужчинах. И эта последняя книга...

Дорота. Ты принял вызов?

Януш. Книга озаглавлена однозначно: «Нужны ли мужчины миру?» Может, чересчур провокационно, но я не руководствовался желанием спровоцировать кого-либо. Я действительно задумываюсь над ответом на вынесенный в заглавие вопрос. Она написана и для женщин, но в первую очередь все же для мужчин. Это совершенно особая книга, и это не роман. Это разновидность шутливой научно-популярной беллетристики, похожей на «Краткую историю почти всего» Билла Брайсона. Я обращаюсь к научным фактам, но в то же время разбавляю эту информацию собственными мыслями, эмоциями, анекдотами. Она вышла в октябре 2007 года. Дорота. А откуда ты так хорошо знаешь женскую душу?

Януш. Тут я всегда вынужден оправдываться, ведь этот вопрос задается практически в каждом интервью и в большинстве писем. Первое, о чем меня постоянно спрашивают, являюсь ли я Якубом, и второе — откуда так хорошо знаю женщин. Не могу ответить на этот вопрос. Готовясь писать свои книги, я читал все, что было связано с психологией женщин. И прежде всего, об этом мы уже говорили, женская психика интересует меня потому, что она другая, она лучше, мир матриархата был бы более прекрасным. Однако мир все еще, к сожалению, остается во власти патриархата, даже в современной Европе, не говоря уже об исламе и других религиях. Даже в Германии, где делается такой сильный упор на женское участие в современной жизни, права женщин все еще реализованы не в полном объеме. Откуда я так хорошо знаю женщин? Я наблюдал за ними и, что важно, слушал женщин, я обожаю это делать. Люблю вслушиваться в них. Они рассказывают мне различные истории в темпе тридцать пять тысяч слов в день, внося очень много информационного шума, хотя в этом информационном шуме я нахожу больше информации, чем получаю от мужчин, которые излучают мало шума, но их темп в четыре тысячи слов не дает подобных результатов. Когда я, будучи программистом, отфильтровываю информационные биты, то, как правило, думаю о том, что сказали мои собеседники. И это, пожалуй, основа моего знания женщин, иначе я не могу это определить. Просто, может быть, у меня выше коэффициент эмпатии. Женщины кажутся мне более подлинными, чем мужчины, которые страшно неприхотливы в своих требованиях, мужчинам недостает рефлексии, либо ее нет у них вообще, либо они так глубоко закапывают ее в подсознание, что ее трудно извлечь оттуда. Женщины более предсказуемы, но в любом случае мое знание о них не опирается на общение с женщинами с...

Дорота. ...с богатым опытом.

Януш. То, что я знаю женщин, вовсе не означает, что я бабник. Многие люди могут так думать, но бабник является полной противоположностью знатока женщин. Женщины, кстати, терпеть не могут бабников. Если мужчина что-то и знает о женщинах, то он наверняка знает, что не должен быть бабником, если хочет, чтобы женщины его уважали.

Дорота. Верно. А может, в тебе и правда есть что-то от женщины? И ты совсем не стыдишься этого?

Януш. Я получаю письма, в которых читатели высказывают предположение, что меня зовут не Януш Леон Вишневский, что это лишь мой псевдоним и что за меня пишет книги какая-то женщина. Я даже не пытаюсь отвечать на эти обвинения, ибо трудно, как сказал Лех Валенса, защититься, если кто-то обвиняет тебя в том, что ты жираф.

Дорота. У тебя было ощущение, что ты изменяешь науке с литературой или литературе с наукой?

Януш. Нет, потому что я писал «Одиночество в Сети» в свободное от работы время. У большинства моих коллег было намного больше свободного времени. Я же писал, когда знал, что не могу больше заниматься наукой, так как пресыщен ею, устал или слишком остыл эмоционально, из-за чего не появляются новые замыслы. Науку тоже творят на эмоциях — это лишь на первый взгляд кажется,

что математик описывает теорию групп, холодную как лед, на самом же деле она вызывает в нем огромные эмоции. Сам факт решения той или иной научной проблемы является эмоцией. В случае написания книг дело обстоит несколько иначе. «Одиночество в Сети» писалось не под давлением времени, неумолимо приближающего дату сдачи рукописи, без издателей, без телефонных звонков с просьбой прислать первые фрагменты и т. д.

Дорота. А теперь у тебя есть ощущение, что ты изменил науке с литературой или что у тебя две любовницы?

Януш. С каждым разом это ощущение все очевиднее. Как каждому мужчине, мне казалось, что измена случится только раз, что я исправлюсь и никогда больше не допущу ничего подобного. Кроме того, во время работы над первой книгой я не рассматривал писательскую деятельность как измену — это был разговор с самим собой. Мне казалось, что это одноразовое приключение, что после того, как я закончу «Одиночество в Сети», все изменится и я займусь исключительно наукой, что наука будет постоянно приносить мне радость.

Дорота. А как получилось на самом деле?

Януш. На самом деле все случилось совсем по-другому. Эта книга изменила мою жизнь. И в конце концов я решился напечатать ее. Писательство — это своего рода эксгибиционизм. Опубликовав роман, я публично разделся. Разделся, как завзятый эксгибиционист. Пенисы у всех мужчин похожи, но человеческие мозги гораздо сложнее, чем пенисы, и выставление напоказ собственных мозгов, переживаний, души в конце концов является не чем иным, как актом эксгибиционизма, однако требует большей смелости, чем распахивание плаща в парке. Но я решился на это. Если честно, по двум причинам: я вдруг понял, что роман интересен, ну и кроме того, это было вызовом для меня — я уже был разносчиком листовок, был моряком дальнего плавания, так что решил, что могу попробовать себя и в роли автора. Ни тогда, ни сегодня не пользуюсь словом «писатель», просто подумал, что мой роман, возможно, будет интересен кому-то, помимо меня. Не только из-за любовной связи главных героев, не только из-за привлекательности личности Якуба, но будет интерес в целом. Этот роман является романом-шкатулкой, читая его, можно сосредоточиться на любой из шкатулок — либо на внешней, либо на одной из внутренних. Многих моих читателей побочные сюжетные линии интересуют гораздо сильнее, любовная связь главных героев для них предсказуема, потому что они сами пережили нечто подобное в Интернете и, по их мнению, я не открыл ничего особенного. В Интернете люди делятся друг с другом рассказами о собственных жизнях, интересах и т. д., затем берут телефон, чтобы услышать голос своего собеседника, потом обмениваются фотографиями, чтобы в конце прикоснуться друг к другу, вдохнуть запах друг друга, и, значит, я ничего не выдумал. Однако в романе есть много второстепенных, но оттого не менее интересных сюжетных линий, которые повествуют о смысле жизни, о верности, о границах этой верности, о поисках счастья и об одиночестве. О том, как переживается это одиночество. Я вкладывал шкатулку в шкатулку, как матрешку в матрешку. И мне кажется, что в этом кроется одна из причин успеха моей книги — кого-то интересует самая маленькая матрешка, кого-то — самая большая. Но каждый непременно найдет себе в романе матрешку по размеру.

Дорога. Ты слегка уклонился от ответа. Теперь ты предал науку ради литературы?

Януш. Нет.

Дорога. Ты перешел на чью-либо сторону, ты на стороне света или тьмы?

Януш. Я по-прежнему ученый и хочу им остаться. В то же время я краду время у науки, ведь когда-то я мог до полуночи сидеть и оптимизировать свой алгоритм, а теперь знаю, благодаря многолетнему опыту, что могу продолжить работу над алгоритмом завтра. А сегодня я предпочитаю написать об эмоциях, о растроганности. Поэтому я обращаюсь к Посвятовской или Лесьмяну1, читаю какое-нибудь стихотворение, заряжаюсь от них и пытаюсь написать что-нибудь столь же поэтичное. И в этом смысле я предаю науку, поскольку, вместо того чтобы оптимизировать алгоритм в свое свободное время, я делаю отметку в пропуске, что на сегодня закончил работу, а сам иду писать книгу. Можно сказать, что у меня появилась любовница. Я больше не посвящаю все свое время жене, то есть науке, и в любой удобный момент бегу к любовнице. Нам невероятно хорошо, потому что всякий раз она дает мне что-то новое. А ко всему еще добавилось это чувство после выхода книги и осознание того, что кто-то ее читает.

Дорота. Наука что-то потеряла для тебя в сравнении с литературой?

Януш. Прежде всего она потеряла свою привлекательность.

Дорота. Так обычно и бывает, когда у мужчины появляется любовница.

Януш. Вот именно. Теперь я знаю, что можно реализовать себя в жизни не только через создание все более удачных алгоритмов или наилучшей программы, но также делая что-то иное. Наука же при этом потеряла, потому что у меня больше нет былого энтузиазма. Если бы я должен был определить некоторый коэффициент энтузиазма в своей жизни, то когда-то этот коэффициент составлял единицу, теперь же у меня два коэффициента энтузиазма, которые дают единицу только после суммирования.

Дорота. А если бы я предложила тебе сделать выбор, что бы ты выбрал?

Януш. Я выбрал бы науку. Если бы ты мне сказала: с завтрашнего дня ты должен выбрать что-то одно, то я выбрал бы науку, и не из-за привязанности, такой, какой бывает привязанность к жене, или уважение к ней. Просто если бы я поделил свое рабочее время, то стало бы очевидно, что три четверти его я посвящаю науке и лишь одну четверть — литературе. И делаю я это не потому, что чувствую себя ответственным, а потому,что наука доставляет мне огромную радость при решении проблем, написании новых алгоритмов и новых программ. Я бы сказал, что и реализуюсь в ней на эти самые три четверти.

Дорота. Поэтому перейдем к несколько другой теме, которая, однако, связана с твоим творчеством. Расскажи подробнее о своей чувствительности, о том, как ты воспринимаешь мир. Тебя часто упрекают в том, что в твоем характере много женских черт.

Януш. Я переживаю мир очень по-женски, часто бываю растроганным. Даже когда читаю газеты, я вылавливаю те фрагменты, которые мои коллеги пропускают. В то же время я решительно не мог бы сказать, откуда это берется. Я знаю психику женщины лишь теоретически, поскольку очень много читал об этом — и Юнга, и Фрейда, и всех, кто писал и сосредоточенно размышлял о женской психике, но, возможно, у меня есть свойственная главным образом именно женщинам способность сочувствовать и сопереживать.

Дорота. Ты феминист?

Януш. Да, я мужчина-феминист. И не скрываю этого. Дискутируя с Малгожатой Домагалик, которая тоже признается в своих феминистских взглядах, я сказал, что разница между нами состоит только в том, что я не хожу к гинекологу, а она ходит. Хотя и это неправда,

потому что в связи с работой над книгой «Любовница» я побывал однажды у гинеколога, так что, может, лучше сказать — не хожу, но однажды был у гинеколога, чтобы побеседовать с ним. Как я уже говорил, мне бы хотелось, чтобы миром правили женщины. Считаю, что он был бы лучше, потому что женщины не рассматривают мир лишь в контексте борьбы интересов и могут подходить к своим решениям эмпатически. Я это вижу на бизнес-встречах в моей фирме — появляющаяся на них женщина вносит определенное спокойствие. Все присутствующие на встрече мужчины, если у них нет, конечно, каких-нибудь навязчивых идей на почве власти, хотят эту женщину очаровать. Покрасоваться перед ней, и ведут себя совершенно иначе, не обязательно хотят быть правыми. Если же на собрании присутствуют только мужчины, то оно превращается из Ьгтпз{:огтт§ в то, что я называю Ыате${огтт§, то есть поиски наилучших решений перерождаются в поиски виновных, а значит, в необузданное желание добиться своей правоты. Если что-то не складывается — а такова жизнь, таковы модели в науке, таковы проекты, что порой что-то не получается, — то они непременно хотят найти виновного. Женщины же во время подобных встреч ищут не виновного, а возможность решения проблемы. Я всегда привожу в этом случае пример, касающийся моей фирмы. У меня было много директоров, фирма переходила из рук в руки, и бюро, в котором я работаю во Франкфурте, попало в руки американцев и находилось в очень скверной финансовой ситуации. И тогда корпорация назначила директором женщину. Женщину очень зрелую, в возрасте шестидесяти трех лет, то есть перед самым выходом на пенсию. Эта женщина, не желая оставлять свою семью, решила летать из Сан-Франциско во Франкфурт каждые две недели, чтобы спасать нашу фирму.

Дорота. И спасла?

Януш. Прежде всего она добилась, чтобы мы перестали работать себе в убыток. Она очень сильно изменила наше бюро, но при этом никого не уволила. Единственная из всех директоров, на протяжении двадцати одного года работавших в этой фирме, она могла в пятницу вечером пройти по комнатам и, придя, например, ко мне, спросить: «Януш, а дома тебя никто не ждет?» Хотя мой ранний уход домой не был ни в ее интересах, ни в интересах фирмы. Ни один другой шеф никогда ни на что подобное не решался, хотя среди них были и те, которые тоже задерживались в офисе фирмы до 22.00. Меня это до сих пор трогает. Тогда я впервые задал себе вопрос, действительно ли кто-то меня ждет, и отдал себе отчет в том, что между домом и работой непременно должна существовать граница. Будучи феминистом, я понимаю, что существует явление так называемого стеклянного потолка. Оно заключается в том, что ты сидишь в бюро и видишь сквозь стеклянный потолок всех этих шефов, всю их некомпетентность в управлении компанией и отлично знаешь, что именно ты должна быть там, наверху, и что это не так только потому, что ты женщина.

Дорога. О чем ты подумал, услышав, что в Польше создается Партия женщин?

Януш. Во-первых, я подумал, что у этой партии здесь нет никаких шансов. Тогда мне не приходило в голову ничего из того, в чем, по-моему, несправедливо и чересчур беспощадно обвиняют пани Гретковскую, — что она создала эту партию как раз перед изданием своей новой книги, дабы привлечь к своей персоне внимание.

Дорота. Но что-то в этом есть, ведь партия очень быстро перестала существовать.

Януш. Я ничего об этом не слышал. Впрочем, не так это и важно. Долгое время Гретковская, автор интеллектуальных триллеров, была моим божеством. Обожаю интеллектуальность в ее историях. Она умеет создавать высокоинтеллектуальные истории, которые на самом деле также адресованы и малообразованной публике, поскольку легкопредсказуемы. Но ее тексты насыщены столь невероятными ассоциациями, которые, возможно, отчасти ей подсказывают карты Таро. Помню ее первые книги, превосходные благодаря этой интеллектуальности, например «Мы здесь эмигранты», «Страстный» и т.д. Моей мечтой была встреча с Мануэлей Гретковской за бутылкой вина, чтобы можно было посидеть и поговорить о литературе, о жизни. Обожаю все без исключения ее книги до «Польки», так как с нее начинается литература, которая меня вообще не интересует. Я перестал читать Гретковскую и, может, обязан прочитать ее последнюю книгу о женщинах и мужчинах («Женщина и мужчины») по соображениям чисто профессиональным, но как-то не могу себя заставить. Зато с удовольствием вспоминаю небольшие томики, красиво оформленные и выпущенные издательством «\У. А. В.», в которых были напечатаны самые невероятные истории, например история женщины с двумя клиторами; каждой из этих историй Гретковская сумела придать философскую глубину. В то же время я не верю в успех Партии женщин, потому что в Польше женщины подчинены мужчинам и соглашаются на это подчинение. Поэтому такая партия представляется мне чем-то совершенно нереальным, поскольку польки просто не хотят иметь прав. Я не говорю о варшавянках, а также о группе весьма активных в профессиональном отношении так называемых альфа-женщин, пробивных, с отличными идеями, непрерывно повышающих свое образование. Эта группа альфа-женщин совсем немногочисленна и составляет не больше 10% всего общества. В то же время остальные женщины желают, чтобы ответственность за них брал на себя партнер и он же принимал за нее решение. С этой точки зрения возникновение Партии женщин было позитивным. Даже если учесть ее роспуск и то, что она не будет участвовать ни в каких выборах, все же эти пару дней в средствах массовой информации, может быть, обратили внимание на проблемы женщин в Польше. В Германии никому даже в голову не пришла бы мысль создать подобную партию, так как это было бы довольно искусственное образование. И я не знаю ни одной другой страны, в которой такая партия существует.

Дорота. Жаль, что она так быстро перестала существовать. Это в какой-то степени является компрометирующим фактом.

Януш. Подозреваю, что после выхода моей новой книги «Нужны ли мужчины миру?», если бы эта партия еще существовала, я мог бы стать ее почетным членом (смеется).

Дорота. А твоя книга была бы объявлена манифестом этой партии?

Януш. В ней я со всей решительностью становлюсь на сторону женщин и пытаюсь обосновать с научной точки зрения свой подход к вопросу женственности в моих предыдущих книгах. Почему меня привлекают женщины? Почему я возвожу их на пьедестал? Здесь я мотивирую свои взгляды. Это научно-популярная книга, в которой я ссылаюсь на научные источники, во время ее написания я даже консультировался с учеными.

Дорота. Какие женщины тебя привлекают? Ведь, наверное, не все?

Януш. Нет, определенно не все. Прежде всего, меня интересуют женщины, с которыми я могу разговаривать. Это самое важное. Чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что молодых мужчин привлекает поверхностное, внешний вид. То есть нечто страшно быстротечное. Стоит ли упоминать банальное разложение клеток, гравитацию, которая также действует на тело женщины. Сегодня я знаю наверняка, что самым притягательным лично для меня в женщине является разговор с ней, из которого можно извлечь море эротизма. Даже когда в прошлое уходит эротизм прикосновения к телу женщины. А это уходит, и ничего с этим не поделаешь. Меньше интересуют меня женщины, которые хотят только слушать, ведь есть и такие, которые прекрасно говорят, но в то же время остаются замечательными слушательницами. Мне нравятся женщины, которые будут со мной ссориться, которые будут подвергать сомнению мои аргументы, находя лучшие, которые будут подсказывать мне новые идеи. Кроме того, я люблю женщин-предводительниц, однако, как это ни парадоксально, важно, чтобы они позволяли заботиться о себе. В этом для меня кроется суть женственности: возвращаясь домой и сбросив свои деловые костюмы, настоящие женщины хотят, чтобы к ним прикасались, заботились о них, принимали за них решение. Я бы хотел, чтобы они могли оставаться женщинами, несмотря на то что занимают видные места в профессиональной жизни. Многим из них это дается тяжело, потому что довольно трудно перейти от одной роли к другой. Кроме того, мне не нравятся женщины, приспособившиеся к мужскому миру в манере говорить, проявлять, а точнее, не проявлять нежность. Не знаю, как это назвать. Не нравятся женщины, считающие нежность проявлением слабости.

Дорота. Но таков мир.

Януш. Мир таков, что они движутся не в том направлении.

Дорота. Просто они пытаются защититься от жестокости мира.

Януш. С мужчинами то же самое. Они стали жесткими и замкнутыми в себе, потому что не могут быть добрыми, или мягкими, переводя на польский. Пожалуй, это слово подходит больше всего, хотя и не в точности соответствует тому, что я имею в виду. Проявляющий чувства, не находит одобрения в мире. В бизнесе нельзя быть злым. В то же время многие мужчины сумели, возвращаясь домой, проявлять это свойство своей натуры. Чего не могу сказать о женщинах. Они остаются жесткими в работе и жесткими в связях. Многие женщины просто диктуют своим партнерам определенные условия, считая, что все помещается в некоторой схеме интересов, инвестиций и прибыли. И если она инвестирует в мужчину, то непременно должна получить прибыль, например вернуться домой и иметь хороший секс, не задумываясь о том, что у ее партнера может не возникнуть сексуального желания.

Дорота. Он может быть уставшим, может быть не в духе.

Януш. Да. Такие женщины меня не привлекают. Пожалуй, мне легче определить, какие женщины мне не нравятся. Я не люблю именно этаких бухгалтеров, которые все время только и подсчитывают прибыль и убыль.

Дорота. Мужчины боятся таких женщин.

Януш. Знаю, ведь от мужчин ожидают выполнения определенных условий. Поэтому я возвращаюсь к вопросу «С какой женщиной ты не хотел бы быть?». Я не хотел бы быть с женщиной, которая посягала бы на место, занимаемое мной в жизни. Я предпочитаю быть в чем-то лучше ее либо иметь свой кусочек мира, в который она не могла бы проникнуть и где не могла навязать мне свое мнение. Но это не значит, что я готов жить в некой иерархии, например, она может зарабатывать больше меня (улыбается).

Дорота. И это бы тебя не смущало?

Януш. Нет, и вовсе не потому, что мне нужны были бы ее деньги. Я знаю мужчин, которые не пользуются деньгами, заработанными женой, но сам факт является для них болезненным. Меня бы это совсем не смущало. Я бы хотел, чтобы дома мы забывали о внешнем мире, чтобы здесь не было места крысиным гонкам. А ведь многие женщины в погоне за выгодой относятся к своим мужчинам как к соперникам. Если я живу с ним, отдаю ему свою молодость, время, годы, когда я привлекательна, то ожидаю от него, что буду иметь все — счастливую сексуальную жизнь, что он будет представлять меня и мои интересы и т.д.

Дорота. Он обязан раньше меня подумать о том, о чем я подумаю позже. Мои подруги говорят, что ожидают кого-то, кто сможет предупредить их мечты. Но это очень непросто, ведь они даже не стараются о них рассказать.

Януш. Все дело в том, что в обществе по-прежнему функционирует модель, согласно которой женщины должны быть завоеваны. Я обожаю завоевывать женщин. Однако ничего не имею и против тех женщин, которые считают, что сами могут предложить секс. Не вижу причины, по которой женщина не имела бы права после ужина предложить мужчине заняться сексом, ведь у нее есть свои сексуальные потребности, которые, и я пишу об этом в своей последней книге, гораздо выше, чем у мужчин. В то же время я бы не хотел, чтобы все сводилось к бухгалтерским подсчетам. Мы уже неделю/день/два не спали вместе, сегодня мы просто обязаны...

Дорота. Какая женщина заставит тебя оглянуться на улице? Представь: ты идешь по улице... и еще не знаешь, какая перед тобой собеседница или какая слушательница?

Януш. Признаюсь в своих слабостях. Я действительно обращаю внимание на внешность женщины, хотя женщины почти никогда не оценивают мужчин по внешнему виду. Этим меня и привлек Интернет. Здесь при знакомстве физическая сторона не играет никакой роли. Это просто прекрасно, что можно рассказать о себе все, будучи невидимым. На какую женщину я бы оглянулся на улице? Если она улыбается. Для меня очень важно выражение лица. Мне кажется, что в глазах женщины можно увидеть, уверена она в себе или напугана. Как мне кажется, я могу по лицу человека определить, умен ли он. Хотя, возможно, я и ошибаюсь в этом. Почти наверняка не оглянусь на женщину только из-за ее привлекательной внешности, хотя, как любой нормальный мужчина, я обращаю внимание на известные пропорции силуэта женщины, которые задерживают взгляд, но это больше похоже на рассматривание картины в музее. Увидел одну картину — и мгновение спустя уже смотришь на другую. В то же время внешний вид не является решающим моментом, хотя на улице, ты права, я вижу только, как она переходит улицу, как держит голову, поправляет волосы, но вообще-то на женщин на улице я не оглядываюсь. Нет, правда, не оглядываюсь.

Дорота. Я в это не верю. Надо будет тебя как-нибудь проверить.

Януш. Если бы шла женщина в белье...

Дорота. Ну хорошо, это экстремальная ситуация...

Януш. Я пытаюсь сейчас припомнить, оглядываюсь ли я в принципе. Может, не на улице, а когда стою в очереди в аэропорту и рядом есть параллельная очередь...

Дорота. В очереди, в ресторане. Женщина может стоять, сидеть, но в ней что-то притягивает.

Януш. Глаза, обращаю внимание на глаза. На улыбку. Меня интересуют женщины с поднятой головой, потому что есть в них какая-то сила, или мне это только кажется. И мне нравятся женщины, которые не обращают внимания на то, оглядывается кто-то на них или нет. Так что меня наверняка не привлекают женщины типа Доды1. Если бы мне надо было что-то посоветовать молодым мужчинам, то я бы им предложил обходить стороной женщин, подобных Доде. Потому что у нее очень краткий период полураспада. Дода — великолепно раскрученный продукт средств массовой информации. Меня восхищает ее интеллигентность, которая проявляется, даже когда она участвует в создании и раскручивании собственного имиджа. «Нарру ЕИлМау», спетое Дональду Туску2 по образцу Мэрилин Монро, и в самом деле отличная идея. Однако, по моему мнению, Дода — лишь пластиковая упаковка Доро-ты Рабчевской. Дорота Рабчевская, скрывающаяся за изображением Доды, вероятнее всего, является впечатлительной, умной женщиной, которая не интересуется футболом и футболистами-метросексуалами, читает поэзию и, быть может, мечтает защитить диссертацию. Дорота Рабчевская, как мне кажется, совсем не похожа на певицу Доду. Признаюсь, мне очень хотелось бы встретить ее и спросить, прав ли я. Я не имею ничего против силиконовой груди и накачанных креатином губ, но для меня важно то неуловимое нечто в улыбке женщины, в манере двигаться.

Дорота. Хорошо, спрошу иначе. С какой женщиной ты бы охотно поговорил? Кто восхищает тебя? Это, может быть, какая-то известная личность или неизвестная.

Януш. Мне очень хотелось бы поговорить с профессором Ядвигой Станишкис1. Читаю различные ее публикации, интервью с ней, смотрю программы с ее участием. Она мне кажется очень независимой.

Дорота. Бунтаркой.

Януш. Да, и при этом спокойной и в то же время преисполненной чувством собственной правоты. У нее обо всем есть свое справедливое и взвешенное мнение. Помню, как она сумела во время президентских дебатов поддеть Квасневского2, не щадит она и нынешних политиков, облеченных властью. Она мне кажется человеком, который действительно анализирует факты и обладает великолепной системой ценностей. Я бы хотел с ней поговорить. Я хотел бы также поговорить, если бы мог, может, это смешно и странно, но я хотел бы поговорить с Мэрилин Монро. Эта женщина издавна привлекала меня, и дело не в ее внешности. Прочитав ее биографию «Норма Джин», я осознал, что она была исключительно впечатлительной и интеллигентной женщиной, которая позволила поработить себя. Я хотел бы спросить ее почему. Может, это были такие времена, может, она не могла стать ученым, но наверняка она не заслуживала того, чтобы быть женой алкоголика-бейсболиста. Как случилось, что после Джо Ди Маджо ее мужем стал столь непохожий на него Артур Миллер3? Это просто невероятно, я бы хотел спросить и Артура Миллера, чем его очаровала Мэрилин, ведь у него могло быть много других женщин, столь же привлекательных. Миллер был единственным мужчиной, действительно

любившим ее и до конца остававшимся с ней. С кем еще из женщин я хотел бы поговорить? Я хотел бы поговорить с первой женой Эйнштейна, с этой сербкой...

Дорота. Выдающимся математиком, которая, вероятно...

Януш. Милевой Марин, которая наверняка работала на славу Эйнштейна. Я бы хотел, чтобы, оставшись с глазу на глаз, она мне сказала, действительно ли это она написала Эйнштейну докторскую диссертацию (о броуновском движении, за что он получил Нобелевскую премию) и нет ли случайно у теории относительности не только отца, но и матери — Милевы Марич.

Дорота. Это потрясло бы мироздание до основания.

Януш. Эйнштейн просто нагло использовал ее, будучи, разумеется, гением. Нередко мужья получают невероятно ценную информацию от своих жен и ничего с ней не делают, тогда как Эйнштейн прекрасно сумел использовать знания своей подруги жизни. С кем бы я хотел поговорить в современной Польше? Не знаю.

Дорота. Тогда другой вопрос. С какой женщиной ты бы хотел иметь близость? Можешь выбрать себе в целой Вселенной кого только пожелаешь.

Януш. Я бы хотел...

Дорота. Переспать, обычно об этом говорят именно так.

Януш. Нет, не переспать, как ты это называешь, нет! Я бы хотел узнать, какова на самом деле Николь Кидман. Для меня она загадочна и привлекательна — она божественна. И дело не только в ее красоте, которая меня очаровала. Вроде бы ее бросил этот...

Дорота. Том Круз.

Януш. Подозреваю, он не отвечал ожиданиям этой женщины. Я бы хотел услышать, что бы она сказала утром после проведенной со мной ночи.

Дорота. Но ведь она холодна как рыба.

Януш. И в этом похожа на Магдалену Целецку1, про которую тоже можно сказать, что она холодна как рыба, но на самом деле она чудесная и чувственная. Есть в них что-то восхитительное. Возможно, меня влечет к ней желание убедиться, что я был бы способен «разогреть» такую женщину, помочь ей сбросить маску, за которой скрывается невероятная фантазия и глубочайшая нежность.

Дорота. Да, но это настоящее безумие.

Януш. В каком-то смысле безумие. Меня всегда привлекали недоступные женщины, такие, которые кажутся вмороженными в кусок льда. Я хотел бы довести себя до температуры плавления льда и тогда...

Дорота. Хорошо, Николь Кидман... Этого слишком мало. Кто еще?

Януш. В последнее время меня интересовала, и в чувственном плане тоже, надо сказать...

Дорота. Пожалуйста, это нечто любопытное.

Януш. Сеголен Руайяль, кандидат в президенты Франции, которая кажется мне очень чувственной. Нечто сверхъестественное — съесть ужин в постели с кандидатом в президенты, особенно такого народа, потому что управлять французами страшно трудно. Они очень похожи на нас — каждый первый из них является врачом, политиком, любовником и знатоком вин, и все знают об этом. И то, что она достигла такого успеха, будучи женщиной, которую в этой стране принято рассматривать прежде всего как объект желания... Она очень интересна. Больше мне в голову никто не приходит.

Дорота. Но это хорошие примеры, в корне отличающиеся один от другого.

Януш. В ней тоже чувствуется некоторая отстраненность.

Дорога. Но в то же время в ней достаточно безумия.

Януш. Да.

Дорога. Она демонстрировала, что готова перейти границу.

Януш. Я верил, что она выиграет эти выборы. В то же время я, несомненно, не хотел бы лечь в постель с Ангелой Меркель, канцлером Германии.

Дорога. Я почему-то не удивлена.

Януш. Эта женщина кажется мне совершенно лишенной фантазии, страшно организованной немкой. Но, быть может, я ошибаюсь и Анге (так здесь зовут Меркель) де-монична за дверями спальни. Подозреваю, что у нее было бы отпущено определенное время на прелюдию и она бы четко выполняла положенные движения, а также составила бы перечень мест, которых я обязан коснуться.

Дорога. Ангела Меркель не производит впечатления женщины, занимающейся сексом, в противоположность Руайяль, которая является очень сексапильной и красивой женщиной.

Януш. Руайяль необыкновенно сексуальна.

Дорога. Что, по-твоему, в женщине является сексуальным?

Януш. Уж точно не пропорции тела. Представление о красоте менялось, но неизменной оставалась пропорция.

Если мы посмотрим на картины Рубенса и на современные фотографии моделей, то станет очевидным, хоть это и звучит парадоксально, что практически ничего не изменилось, коэффициент \УНК. (ТУдай 1о Игр КаЫо), то есть коэффициент соотношения объемов талии и бедер, практически не изменился и равен 70%.

Дорога. Как жаль, что я не жила во времена Рубенса!

Януш. Сексуальная привлекательность заключается главным образом в манере смеяться и манере говорить. Внешность женщины не является для меня возбуждающей в сексуальном плане. Более возбуждающими являются улыбка, тон голоса, волосы, глаза, брови, множество разных деталей. Но прежде всего то, что она говорит, как говорит, как реагирует на определенные ситуации, как смеется, — это очень зеху. Подчеркну еще раз — интеллигентность очень сексуальна. Мне кажется, что с умными женщинами можно иметь намного более качественный секс, поскольку умные женщины также знают много и о сексе.

Дорога. А если не знают, то хотя бы хотят научиться.

Януш. Нет, они знают. Я почти абсолютно уверен, что каждая женщина с определенного возраста, исключая подростковый, знает свои ожидания и может их каким-то образом реализовать либо подать сигнал, как можно их реализовать, и эти знаки вовсе не являются кокетством. Просто умные женщины знают, чего хотят, ведь, в сущности, секс является очень простым делом, так что само осознание, что ты занимаешься любовью с умной женщиной, является возбуждающим. Если вдуматься, то по сути секс — это несколько странных, недостойных философа, почти обезьяньих движений. Однако с самого начала все в нем восхитительно, но не менее интересно также и то, что будет происходить после него, о чем мы будем говорить. В это время меня больше интересует реакция женщины, чем моя собственная. Вероятно, я жду от партнерши определенной реакции, которая могла бы удовлетворить и меня, ведь мы говорим о моем сексе.

Дорога. Насколько важен был секс в твоей жизни?

Януш. Я знаю, что не мог бы жить с женщиной, которую не желаю, секс в известном смысле довольно важен. Конечно же, встречаются браки, в которых партнеры существуют в асексуальных отношениях, например когда женщина соглашается, чтобы муж реализовывал свои сексуальные фантазии совершенно в другом месте, но оставался хорошим мужем, отцом. Для себя я такого союза не представляю. Если бы моя страсть к любимой женщине и желание упали до нуля или до уровня, который я не приемлю, то я бы наверняка такой союз разорвал. Элемент сексуальности является очень существенным, что, впрочем, видно по моим книгам. Меня упрекали в том, что я преувеличиваю важность этого аспекта брака. Я же продолжаю считать, что успешный брак покоится на двух вещах: разговоре (90%) и сексе (10%).

Дорога. В таком соотношении?

Януш. В таком соотношении.

Дорога. Под разговором ты имеешь в виду любое общение между людьми, да?

Януш. Да, есть в этом что-то необыкновенное: вначале поговорить с женщиной, возбудиться интеллектуально, ведь интеллектуальное возбуждение является в то же время и возбуждением сексуальным. Когда женщина восхищает меня интеллектуально, то я возбужден и физически. Я даже пишу об этом. Например, такой мотив есть в «Одиночестве в Сети», в сцене, когда Якуб в момент достижения успеха испытывает сексуальное возбуждение и начинает искать «Плейбой» в своем бюро. Или когда его подключают к проекту и Якуб онанирует, потому что для него интеллектуальное свершение неразрывно связано со свершением сексуальным, они исключительно близки. Как бы странно это ни звучало, наверняка в американском психиатрическом сообществе уже придуман термин для подобного поведения. Я бы назвал разговор залогом того, что утро будет интересным и не закончится бегством ни одного из партнеров, спасающегося от нелепых сцен. В беседе какая-то одна фраза, утверждение могут привести меня в состояние возбуждения. Но не менее важно для меня, чтобы нам было о чем поговорить и после того, как мы займемся любовью. Многие мужчины спят со случайными женщинами, которые привлекают их лишь сексуально, и, удовлетворив свое желание, жаждут только одного: чтобы партнерша как можно скорее собрала свою одежду и ушла к себе домой, потому что все, чего ему хочется теперь, — это спать.

Дорота. А каким любовником ты себя считаешь?

Януш. Похоже, эта книга будет очень личной.

Дорота. Вот и хорошо.

Януш. Отношение к себе меняется, то есть теперь, в возрасте пятидесяти трех лет, я не такой любовник, каким был двадцать лет назад. Я намного больше знаю о повторяемости всех действий. О том, что сексуальное удовлетворение характеризуется определенным числом физиологических реакций, которые у большинства женщин с нормальным геномом почти идентичны: покраснение

. груди, увеличение половых органов, выделение определенных органических жидкостей. В то же время я знаю, что если речь идет об удовлетворении в психологическом смысле, то со временем восприятие секса как у женщин, так и у мужчин меняется. Я заметил, что чем я старше, тем более существенной для меня становится фиксация радости от того, что пережила женщина. У мужчин с их оргазмом дело обстоит довольно просто — либо он у них есть, либо его нет, это явление даже не исследуется учеными. Большинство мужчин просто эякулируют, в то время как у женщин оргазм представляет собой целый спектр ощущений. Говорю об этом как физик — это спектр, а не пик. У мужчин же это пик. Хотя мужчины по разным причинам тоже изображают оргазм (мы говорили об этом недавно с профессором Издебским), все же 99,9% из них достигают этого пика, эякулируя. У женщин же все не так, их оргазм можно сравнить с цветовым спектром. Должны ли мы об этом говорить? Для меня это слишком личная тема. Я бы хотел оказаться в правой крайней части, в глубоком ультрафиолете этого спектра. Если бы я оценивал себя как любовника, то сказал бы, что стараюсь стремиться к правому крайнему ультрафиолету в этом спектре. В то же время удается мне это или нет, зависит от многих различных факторов, в частности от отношений с этой женщиной, от установившейся близости. Может, мы остановимся на том, что я не знаю, какой я любовник. Единственное, что я знаю,— что я разнузданный и крайне разговорчивый любовник.

Дорота. Что с мужчинами случается редко.

Януш. Да?

Дорота. Да.

Януш. Я просто не могу полностью отключиться. У многих мужчин во время сексуального акта наступает абсолютный отток крови из мозга.

Дорота. Но также и сосредоточенность на себе.

Януш. Да, целиком на себе. Для меня это, к счастью, уже позади, потому что сосредоточенность на себе благодаря определенным движениям можно реализовать в среднем за четыре минуты. Это не для меня. Кроме того, мужской оргазм прост, как разрядка конденсатора, и не впечатляет.

Дорота. Меня интересует разнузданный любовник, экспериментатор, человек открытый.

Януш. Большинство мужчин страшно ограничивают свои чувства, сводя их главным образом к осязанию, запаху. Даже взгляд исключается в последний момент. Около 93 % мужчин закрывают глаза в тот момент, когда эякулируют и достигают оргазма, это подтвердил Институт Кинси. В то же время очень мало людей умеют слушать. А я, например, страшно люблю слушать, что происходит вокруг. И это для меня вещь огромной важности, потому что, имея за плечами пятьдесят три года...

Дорота. Зачем ты все время подчеркиваешь свой возраст, ведь это не имеет никакого значения.

Януш. Это имеет значение, так как у меня за плечами множество прожитых лет и некоторый накопившийся за это время опыт, и только потому я подчеркиваю свой возраст. Для меня магия близости заключается также в фиксации реакций. Я знаю мужчин моего возраста на высоких должностях, у которых, возможно, нет никакого опыта в этой области, а я страстно желаю фиксировать реакции женщины органами слуха. То, что испытываю я, меня интересует меньше. Так не было вначале, ведь когда-то я был абсолютным эгоистом, типичным молодым мужчиной, с бурлящими гормонами, тестостероном, адреналином...

Дорота. Ты повзрослел.

Януш. Вот именно.

Дорота. Вернемся к звукам. Что для тебя более важно: шепоты, крики? Реакции могут быть самыми разными.

Януш. В принципе крики для меня весьма подозрительны, Я очень люблю ссылаться на исследования Института Кинси, они проводят отличные исследования. Последнее время я постоянно ссылаюсь на них, потому что их выводы объективны, — они не анализируют и не оценивают, а лишь представляют данные в процентах, а статистика не лжет. Во всяком случае, не в Институте Кинси, ведь их исследования не финансируются правительством. Существование института поддерживают определенные дотации, но наверняка это не дотации от «Дю-рекса»': от их финансирования институт отказывается.

Дорога. Так что у них нет финансовой заинтересованности.

Януш. Их финансирует, в частности, Американская академия наук, и им незачем лгать.

Дорота. Так почему крик подозрителен?

Януш. Потому что оргазм так аккумулирует энергию женщины, что вызывает отток крови из гортани в зоны подбрюшья, и эта область должна быть почти неактивной.

Дорота. Так, может, крик — это обман?

Януш. С точки зрения сексологов и физиологов, вероятность этого велика. У женщины, переживающей оргазм, гортань в этот момент практически лишена крови. Происходит сильный приток крови к груди и к области подбрюшья, так что у женщины не должно быть сил, чтобы кричать.

Дорота. Ну, женщины сильны. Скажи мне: почему мы, женщины, лжем в сексе? И гораздо чаще, чем вы, мужчины?

Януш. Потому что мужчины страшно похожи на меня (смеется). Они, как и я, хотят быть именно в правом крайнем ультрафиолете спектра, и мне кажется, что они чувствуют себя мужчинами только тогда, когда доводят свою женщину до сексуального удовлетворения.

Дорота. А мы умеем притворяться.

Януш. Многие женщины опасаются, что если мужчина не получит должного впечатления, то он обязательно попытается в ближайшем доме терпимости на Птичьей улице, семь, или в каком-нибудь другом месте проверить, способен ли он как любовник довести женщину до кри-

ка. Женщины обманывают нас, чтобы показать, что они удовлетворены. Ведь любой мужчина хочет иметь дома женщину, довольную тем, что он предлагает. Поэтому так и происходит. На эту тему мало что известно. Кроме того, многие женщины научились притворяться и по другим причинам, например, потому, что насмотрелись бессмысленных фильмов, в которых некая грудастая блондинка кричит в самый решающий момент. Согласно Кинси, крик зарегистрирован менее чем у 14 % женщин, которые действительно испытывают оргазм. В остальных случаях -это вздох, абсолютное молчание, замедленное дыхание.

Дорота. Ты пережил несколько этапов — двадцать лет, тридцать, сорок, пятьдесят. Каково это?

Януш. Люди со временем меняются, меняются и их желания. В сорок четыре года я вдруг открыл в себе желание писать. Причиной тому стала попытка самоизлечения. Но эта причина тоже не появилась из ниоткуда. Ведь в возрасте тридцати четырех лет я получил серьезную травму, связанную с достижением успеха, не привнесшего в мою жизнь желаемых перемен и смысла. Никогда прежде у меня не возникало необходимости писать, разговаривать с собой. Раньше, чтобы выбраться из печали, я просто бросался в водоворот научной работы.

Дорота. Женщины очень остро переживают переходные периоды, когда что-то одно заканчивается, а ему на смену приходит что-то новое, в такие периоды они перестают чувствовать себя привлекательными. А как эти периоды переживаете вы, мужчины.

Януш. В принципе первый кризис, связанный с возрастом, я пережил, когда мне было восемнадцать лет. Тогда мне казалось, что теперь я уже должен быть ответственным мужчиной, так как это всячески подчеркивалось в нашем доме. Мне еще не за кого было тогда быть ответственным, но мой папа считал, что я непременно обязан стать мужчиной, который обо всем заботится. У меня было короткое детство, ведь я очень рано поступил в училище. И несмотря на постоянное присутствие моей матери, которая мысленно была со мной благодаря письмам, я каждый день ощущал ответственность за собственную жизнь — чему во многом способствовало училище. В восемнадцать лет я уже почувствовал себя взрослым, хотя .сейчас это может показаться смешным. Именно тогда я начал задумываться о своем будущем. Я по-прежнему учился в училище морского рыболовства, однако уже понимал, что очень скоро меня ждет принятие решения о дальнейшем обучении, что училище является замечательным приключением, но что оно не даст мне профессии, которой я посвящу свою жизнь. Мои интересы выкристаллизовывались. Таким был мой первый кризис. Хуже всего я себя чувствовал, когда мне исполнилось тридцать. Я был научным работником, без докторской, которая все еще писалась, жил в Соединенных Штатах и был вынужден принять решение о возвращении в Польшу, решение, связанное с возвращением к миру талонов на обувь и заявлений с просьбой сделать копию статьи на ксерографе, к миру страшной нищеты, к миру, означавшему прощание с невероятным шансом, какой я получил бы, оставшись в Америке. Но я принял решение и вернулся на родину, к жене, ребенку, а также к Польше. В то время я не мог себе представить, что когда-нибудь буду жить в другой стране, Польша была моим домом. Суть в людях, в ментальное. Мне казалось, что я не могу быть счастлив, живя вне Польши. Я хорошо отдавал себе отчет, что у меня нет ничего: ни написанной докторской, ни обустроенной квартиры. Все было неоконченным. Складывалось впечатление, что я так и буду бегать по кругу маленькими шажками, я не понимал, что мне делать дальше. Я хотел защитить в Польше диссертацию, но не знал, для чего мне это нужно. В те времена докторская в Польше ничего не давала, ни денег, ни восхищения окружающих. Две недели я пребывал в страшной яме, хотя и не назвал бы это депрессией. Это была меланхолическая яма. Мое душевное состояние можно было сравнить разве что с состоянием какой-нибудь женщины, переживающей из-за своего возраста, хотя всем понятно, что это всего лишь вопрос некой условности. А тогда у меня была дочь, была жена, а значит, была семья, и все же мне казалось, что я ничего не могу предложить своей семье. Знакомые мне завидовали, я же был уверен, что в моей жизни не происходит ничего значительного, что в ней есть только страшная пустота. Это был очередной кризис. Свои сорок лет я пережил совершенно незаметно, я не ощущал старости, что за спиной осталось уже полжизни. У меня было очень много планов, ведь шел 1994 год. Моя программа была тогда первой подобного типа на рынке, и, следовательно, я достиг профессионального успеха, я делал то, что люблю, — в то время это были самые современные программы, связанные с химией, так что возрастного кризиса я попросту не заметил. Зато появились раздумья на тему, что сделать со своей жизнью, чтобы не причинять боль близким. Я стал замечать, что у меня находится все меньше времени для них, что в своем необузданном, маниакальном стремлении к перфекционизму во всем, что касалось работы, я отнимаю себя у семьи. 1994-й я назвал бы годом, когда наш брак стал трещать по швам. Явно это еще никак не выражалось, но я чувствовал огромный стресс оттого, что постоянно подвожу близких. Дочери были еще слишком малы, чтобы выражать свое неудовольствие из-за моего вечного отсутствия. Но я и сам чувствовал, что посвящаю им слишком мало времени, что вместо того, чтобы почитать им сказку, я работаю над оптимизацией алгоритмов, а время уходит. Я понимал, что пренебрегаю ими, и в то же время я был убежден, что делаю это по важной причине, так как обеспечиваю

детям и жене стабильность в этой по-прежнему чужой для меня стране. Мне казалось, что я все время должен доказывать, что я лучше других, а ведь на самом деле я вовсе не обязан был это делать. Я вдруг осознал себя эгоистом, ведь все, что я делал, я делал для себя, мою жену интересовала вовсе не моя карьера, а я сам. Это состояние длилось два дня и две ночи, во время которых было выпито четыре бутылки, а потом все стало только хуже: я не сдержался и решил написать очередную докторскую диссертацию. Я подумал, что это может сделать меня чуть счастливее, — совершенно идиотская мысль! Но я так зациклился на науке, был так ошеломлен своими научными успехами, что мне казалось, я не имею права упустить момент и должен выполнить обещание, данное мною когда-то маме, — стать профессором. Но для этого я должен был бы вернуться к преподаванию. Пока же меня можно было сравнить с кельнером, который заявляет, что хочет стать одним из лучших водителей, просто потому что обещал это маме.

Кроме того, я чувствовал себя обиженным, поскольку написал хорошую программу, которой пользовалась моя фирма, но за которую я формально ничего не получал. Я добросовестно выполнял свою работу и лояльно относился к фирме, она же в течение четырех лет внедряла мою программу, не получая от этого еще никакой прибыли, поэтому, на мой взгляд, было даже справедливо, что именно фирма стала получать с распространения программы прибыль. Но в то же время мне казалось, что меня обошли при раздаче слонов. Дело в том, что моя фамилия не могла даже упоминаться в связи с программой. Меня страшно огорчало, что имя ее разработчика, пусть даже программа действительно целиком принадлежала фирме, в которой она была создана, нигде не называлось. Я чувствовал себя обойденным и потому решил хотя бы защитить диссертацию на основе этой программы. Эта мысль овладела мною в возрасте сорока лет и через четыре года довела до защиты моей второй докторской диссертации.

Дорога. А пятидесятилетие?

Януш. Пятидесятилетие прошло в совершенно других декорациях и по другому сценарию. Порой мне казалось, что я принимаю участие в чужой пьесе. Это было время, когда я уже жил отдельно: после защиты докторской и того, что в это десятилетие происходило, мне был предъявлен счет, и в конце концов мы расстались с женой. Правда, окончательный разрыв произошел двумя годами позже. Тогда же я чувствовал себя потерянным и не знал, как собираюсь жить, что будет дальше, буду ли жить один, отдельно от семьи. Мое пятидесятилетие как раз совпало со всеми этими грустными раздумьями, но у меня не было ощущения, что я постарел и что действительно начинается какой-то новый период в моей жизни. Видимо, это было связано с моим литературным успехом. «Одиночество в Сети» становилось культовым романом, и уже тогда шла работа над фильмом. Меня оценили, и я испытывал удовлетворение оттого, что моя книга не осталась незамеченной. Но и это, однако, не приносило мне счастья, которое я себе представлял. Снова давала о себе знать погоня за новыми целями: я никогда не умел наслаждаться тем, что имею.

Дорота. И не умел это удержать.

Януш. Да. Нежиться в комфорте, подводя итоги жизни, уподобившись деду на картинке, окруженному внуками и получающему от этого удовольствие, — явно не моя история.

Дорота. А тебе этого мало?

Януш. Мне всегда этого было слишком мало. Кроме того, благодаря происшедшим в моей жизни переменам

я понемногу оказался втянут в ситуацию, над которой не был властен. Мне стали внушать, что я должен писать все новые и новые книги, что обязан больше писать, что от меня этого ожидают. Я все чаще задавался вопросом: кто я теперь, ученый или писатель? И не придется ли мне рано или поздно высказаться в пользу одной из сторон? Я знаю биографии людей, которые все бросили, полностью изменив свою жизнь, начали все с начала в возрасте, например, шестидесяти лет. Такие вопросы тогда возникали, но я отмахивался от них. И чувство вины примешивалось к чувству свершения. Правда, из этой смеси редко когда выкристаллизовывается что-то особенное, чаще мы бежим от всего, откладываем проблему, отодвигая тем самым принятие окончательного решения. В возрасте пятидесяти лет, в 2004 году, я тоже отложил это решение. Я встретился со всеми самыми важными в моей жизни людьми. Организовал празднование в прекрасном ресторане «Розы и Дзен» в Старом городе в Торуни. Ресторан расположен за старинными стенами, где раньше была мусорная свалка. Его хозяйки изменили свою жизнь, будучи известными адвокатами, эти две женщины бросили все, купили старый каменный дом, открыли ресторанчик и благодаря собственным стараниям сделали это заведение одним из лучших в городе. Именно там я и устроил свой день рождения. Пригласил свою семью — и франкфуртскую, и торуньскую. И там я подытожил жизнь в форме мультимедийного шоу, демонстрируя на экране фотографии из детства, из самых важных периодов, путешествий. Мне стало страшно грустно, и я вынужден был покинуть всех, чтобы поплакать в одиночестве. Это было своего рода очищение, эгоистическая жалость к себе. Я не ощутил быстротечности жизни, я по-прежнему чувствовал в себе силу и знал, что у меня появился шанс на реализацию новых идей. Наука стала повседневностью в моей жизни, зато появилась литература, увлекавшая меня неизвестностью. Конечно, я желал повторить успех «Одиночества в Сети». Я бы погрешил против истины, уверяя, что это не так. В 2002 году вышла моя вторая книга, но принята она была не с таким энтузиазмом, как мне хотелось бы. А вторая книга всегда более важна, чем первая. Отдавая себе в этом отчет, я работал над романом «Повторение судьбы». Неслучайным было его название, и также неслучайны в этой книге некоторые герои, не знающие, что делать со своей жизнью. Брат главного героя, являющийся ученым, — фигура, очень похожая на меня. Пятидесятилетие, которое я отмечал в Торуни в «Розах и Дзен», было очень рефлексивным, но не дало мне конкретного ответа, и я все еще не мог решить, что будет дальше, в какую сторону двигаться. В этом состоянии я пребываю и сегодня, три года спустя, меня продолжают мучить сомнения по поводу того, что я хочу делать. Не пренебрегаю ли я порой наукой ради литературы, не станет ли это когда-нибудь слишком очевидным? Пока же, чтобы так не было, я вынужден посвящать как одной, так и другой очень много времени, из чего следует, что у меня его нет вообще, ни для себя, ни для других.

Дорота. Ты чувствуешь, что стареешь?

Януш. Я прекрасно знаю, что происходит с человеком в физическом отношении в это время: в организме начинает преобладать процесс диссимиляции, распада клеток, что в конце концов и приводит к смерти. Это нормальный процесс, и наблюдение за своим телом, которое изменяется по этой причине, не вызывает у меня какого-то особого беспокойства. Генетически у меня с этим нет проблем — я не болен и старость не сулит мне тяжелых

недомоганий. Больше беспокоит меня тот факт, что у меня страшно много планов и страшно мало времени. Любой человек годам к сорока уже отдает себе отчет в том, что жизнь конечна, что когда-нибудь с этим светом придется проститься. У меня же постоянно огромное количество планов, и я, словно чувствуя дыхание в затылок в пелотоне, все время убегаю вперед, и все время меня настигает мысль, что когда-нибудь это может закончиться, и в этом смысле настигает ощущение старения. Я понимаю, что некоторых вещей уже не сделаю, и не потому, что их не следует делать, как не следует молодиться пятидесятилетней женщине, одеваясь как подросток. Некоторых вещей я теперь просто не хочу делать.

Дорота. Чего, например?

Януш. Например, не могу себе представить, что мог бы сейчас спонтанно, без предварительного планирования, поехать в какой-нибудь отпуск. Отправиться в аэропорт и купить билеты на первый же рейс, куда бы самолет ни летел. Когда-то, еще лет десять назад, я бы это сделал, но тогда я был так занят работой, что не хотел бы потерять и недели из своей жизни. А теперь я знаю, что ничего за эти семь дней не произойдет, но они должны быть запланированы. Не представляю себе, что мог бы протанцевать целую ночь на дискотеке. Может, некоторые вещи просто перестали мне доставлять удовольствие. Ты задала хороший вопрос.

Дорота. А влюбиться, держать любимую за руку, позволить себе увлечься, совершать безумные поступки?

Януш. У меня есть представление о том абсолютном опьянении, в состояние которого впадают пятидесятилетние мужчины, неожиданно влюбившиеся в двадцатитрехлетних девушек. Такая любовь подобна броску на амбразуру. Некоторые без устали бросаются на эту амбразуру и каждые два месяца держат за руку новую двадцатитрехлетнюю красавицу. У меня нет с этим проблем в плане того, что мне хотелось бы еще раз пережить этот дурман. Я переживаю нечто подобное, когда пишу книги, когда разрешаю проблемы информатики. Я вовсе не уверен, что хотел бы снова пережить состояние наркотической влюбленности. Невероятное состояние, но постепенно я начинаю понимать, что, пожалуй, со мной этого уже не случится.

Дорота. Думаешь об этом с беспокойством?

Януш. С беспокойством? Нет, потому что знаю об этом нейробиологическом состоянии и потому что влюбленности часто случаются с героями моих книг и кончается для них это чаще всего плохо.

Дорота. Зато как начинается!..

Януш. Это одна из причин, по которой я написал «Нужны ли миру мужчины?». На смену эйфории любви довольно часто приходит горечь разочарования. Об этом поется в песнях и беспрестанно пишется в стихах. Просто так должно быть, и я не верю в сохранение этого блаженного состояния в течение долгого времени. Когда-то я не отдавал себе в этом отчета, а теперь даже пишу, сколько именно месяцев может длиться состояние влюбленности. Возвращаясь к твоему вопросу, для этих чувств я бы не сделал много чего. У меня истощился запас того, что я назвал бы собранием непредвиденных безумств. Это собрание больше не интересует меня, я не мечтаю о подобных вещах, что не означает, что я утратил интерес к жизни, к тому, что будет завтра, я по-прежнему охотно встаю по утрам. Однако не хочу, чтобы жизнь приносила мне непредвиденные неожиданности, хотя когда-то я специально выискивал их. Наверное, они по-прежнему существуют, только после пятидесяти лет я перестал их искать.

Дорота. Когда ты почувствовал, что стал мужчиной?

Януш. Я точно знаю, когда это произошло, и это несправедливо по отношению к женщинам, которые были в моей жизни. Я почувствовал себя мужчиной, когда родилась моя дочь Иоася. Если жена будет читать эту книгу, то, конечно, не согласится со мной, но было именно так. До этого момента мне казалось, что я и так уже несу ответственность. Но все это показалось мне просто смешным после рождения дочери, потому что на свет появился человечек, за которого я действительно почувствовал себя ответственным, и я осознал, что с этой минуты моя жизнь принадлежит не только мне.

Дорота. Всегда вместе...

Януш. И вот я все меняю — разрываю наш союз. Вообще жизнь с кем-то — это известного рода договор, который можно расторгнуть или нарушить.

Дорота. Ты прав.

Януш. Рождение же ребенка правильнее было бы назвать договором с Богом или с природой, он обязателен к исполнению до конца жизни и нерасторжим. Мужчины, которые бросают своих детей и не общаются с ними, для меня являются нулем. Мужчина может ненавидеть женщину, от которой у него ребенок, но эта ненависть не может переноситься на ребенка и не может даже по отношению к этой женщине принимать экстремальную форму, поскольку она — мать их ребенка. 28 июня 1983 года я действительно почувствовал, что стал мужчиной. Может, именно по этой причине многие мужчины напиваются, так своеобразно празднуя рождение ребенка, важнейший день в их собственной жизни. Для меня таким днем стало 28 июня. Позже, при рождении второй дочери, Адуси, я находился в родильной палате, когда она впервые подала голос. Это переживание было не из тех, что перевернули мою жизнь, но, несомненно, оно было необычайным. Тогда я был уже состоявшимся мужчиной. Хотя, возможно, мужчина обязан становиться мужчиной уже в тот момент, когда дает женщине обещание быть рядом всю жизнь. Я же после рождения

первой дочери заключил договор на совершенно ином I уровне, договор с самим собой, с собственным характером, ибо наличие детей связано с огромной ответственностыо.

Дорота. С чем ассоциируется для тебя мужественность?

Януш. Мужественность для меня ассоциируется прежде всего с силой, речь идет не о физической силе, но о некой внутренней силе и умении принимать решения. Вероятно, во мне есть женские черты и я не совсем мужествен потому, что постоянно откладываю какие-то решения, не могу отсечь некоторые вещи и на что-то решиться. Мужественность — это также покровительство, умение обеспечить кому-то другому безопасность. По моему мнению, мужчина является мужественным, если женщина чувствует себя рядом с ним в безопасности. Мужественность — это также сексуальный аспект пола, хотя, по мне, аспект несущественный. Я уже рассказывал тебе, что стыдился мыться под душем, так как по внешним признакам был менее развит, чем мои товарищи. Я не связываю напрямую мужественность с ролью главы дома, добытчика, который должен обеспечивать семью, и не согласен с тезисом, что мужчины созданы для охоты и метания копья, считаю это выдумкой патриархальных сообществ. Доказано, что 79 % калорий, употребляемых первобытными людьми, содержались в плодах, которые собирали женщины, в то время как мужчины же бегали по лесам, играя в охотников. Так что нет никаких исторических обоснований приписывать мужчинам эти функции. Считаю, однако, что мужчина должен давать своим близким повод для гордости, и это не обязательно должны быть какие-то великие достижения, благодаря которым весь мир узнает о его существовании. Это могут быть самые простые вещи, вызывающие в детях гордость, например, то, что папа собрал больше всех грибов в лесу или лучше всех в семье готовит.

Дорота. Чем, по-твоему, вызван кризис мужественности?

Януш. Многие поколения, в течение тысяч лет, были приспособлены к жизни в патриархальном обществе, поддерживаемом и создаваемом всеми важными религиями этого мира. Патриархальная модель сформировалась во времена Ветхого Завета, через унижение женщин, сведение их роли к ничего не значащей функции домашней хозяйки, что уж говорить о женщинах в политике или философии. И Дарвин, и Фрейд, и Эйнштейн пренебрежительно высказывались о женщинах, рассматривая их как худшую часть человечества. Не принято говорить о том, что Дарвин, хотя и не имел для этого причин и не обосновывал этого в письмах к друзьям, утверждал, что женщина находится на более низком уровне эволюции. Наука и философия еще прочнее закрепили за мужчинами эту руководящую роль в обществе, которая была поставлена под сомнение лишь с воплощением в жизнь демократической системы ценностей. Мужчины сами утверждали, что все люди равны, но долго не замечали того, что эти права следует уважать и по отношению к женщинам. Вначале они пытались не давать женщинам избирательных прав, ведь, говоря «люди», имели в виду только мужчин. Но женщины отвоевали свои права. А кризис мужественности заключается в том, что мужчины просто не могут справиться с равноценной ролью женщин в современном мире. С одной стороны, мужчины должны быть жесткими и сильными, а с другой стороны, женщины хотят от них того, что определяется эмоциональной мягкостью, и, следовательно, желают, чтобы они выражали чувства, рассказывали о своих эмоциях, выказывали свои слабости. Так мужчины и существуют, разрываясь между этими полюсами. Как им быть чувствительными и эмоциональными, чего так ждут от них женщины, если с детства им внушалось, что они должны быть сильными и твердыми. И это противоречие между ожиданиями внешнего мира и эмоциями мужчин является одной из главных причин кризиса. Кроме того, многие мужчины, убежденные в правильности патриархальной модели, не в силах справиться с успехами женщин, которые вселяют в них своего рода страх. Мужчины подвержены глобальному неврозу — они боятся утратить свою позицию, а это также приводит к кризису. Испуганные люди ведут себя достаточно иррационально, этот невроз передается из поколения в поколение, закрепляется и уже не является больше экзогенным, то есть вызванным внешними факторами, но становится эндогенным, объясняемым внутренними причинами. Многое в этом вопросе зависит от родителей и воспитания, и, к сожалению, общество тут не помогает, поскольку, несмотря на высокопарные лозунги, равноправия по-прежнему не существует и к женщинам относятся хуже, чем к мужчинам. Это замечают мужчины, но видят это и женщины, которые больше не соглашаются на собственное подчиненное положение, в связи с которым испытывают проблемы. Еще и теперь многие мужчины меняют место работы, когда их шефом становится женщина, хотя мне совершенно непонятно их поведение.

Дорота. Хорошо, а какой ты мужчина? Как бы ты описал свой характер?

Януш. Нетерпеливый. Это ужасный недостаток, но я всегда был страшно нетерпеливым и сварливым и не умел дожидаться чего-либо, будь то решение о визе в посольстве или результаты исследования. Я хочу видеть результат сразу. Но обычно возникает некий проект, и для начала надо расписать, что и как хочется в нем сделать, и только потом можно наконец приступить к его осуществлению. Для меня это скучно и утомительно, я хочу браться за работу немедленно. По этой причине у меня периодически возникают проблемы с шефом, который не терпит подобного поведения, так как он хочет прежде всего понять, что и как я буду делать, результаты его интересуют в самую последнюю очередь. Я же предпочитаю начать работать, чтобы иметь возможность получить решение в первом приближении, а потом уточнить и улучшить его. Из этой нетерпеливости следуют другие недостатки, например, такие, как эгоизм. Движимый навязчивой идеей закончить проект как можно быстрее, я пренебрегаю многими другими вещами, например не прихожу вовремя домой, отказываюсь от встреч с друзьями, что приводит к их потере. Знаю, что это следствие именно нетерпеливости, ведь если бы я умел так, как мои коллеги, все себе запланировать, разделить на отдельные этапы, то мог бы несколько ослабить эту свою одержимость и жить размеренной и счастливой жизнью. А всякая навязчивая идея связана с миром неестественным, с некой химией, вырабатывающейся, когда мы зациклены на чем-то одном. Тогда я не испытываю никакой радости, не интересуют меня ни еда, ни сон, ни душ — я одержим. У человека, одержимого навязчивой идеей, нет времени для любви. Отшельники — это тоже люди, одержимо занятые собой. Им никто не нужен, потому что они хотят заниматься только собой и своей верой. Отшельничество -своего рода психическая болезнь, ведь к нему прибегают люди, способные ради одиночества полностью изолировать себя от мира. Мне тоже присущи черты отшельника, и я это считаю недостатком. Есть какое-то увлечение, и я устремляюсь вслед за этим увлечением в абсолютном забытьи, ничего не видя вокруг. Подозреваю, что многие мужчины сталкиваются с аналогичными проблемами. В свою очередь, я бы не хотел быть человеком, у которого нет никаких увлечений, потому что, не имея планов, человек становится амебой. В принципе каждый день у меня появляется какая-нибудь мечта. О чем я мечтал сегодня утром? Порой, еще только просыпаясь, я уже строю планы. Сегодня я мечтал о том, как достичь спокойствия, ведь я живу в постоянном раздрае, в непрерывной спешке. Я представлял себя живущим типичной жизнью чиновника, работающего на почте, которая закрывается в 15.00 или в 17.00, и не мучащегося никакими дилеммами. Я знаю людей, которые, даже работая в профессиональных сферах, аналогичных моей, умеют как-то структурировать свой мир. Чаще всего я мечтаю о том, что напишу новую книгу. И тут же начинаю эту мечту реализовывать -- так мечта становится проектом, что небезопасно. Многие люди мечтают, но они совершенно спокойно относятся к тому, что их желание не обязательно осуществится, я же немедленно перерабатываю мечты в проекты. Начинаю, например, искать издателя, которого могла бы заинтересовать моя книга. У меня появляется замысел новой книги, и я начинаю ее писать и тем самым открываю множество проектов, так что, когда заканчивается один, я просто приступаю к следующему. Вот почему у меня совсем нет времени. Было бы проще, если бы мечты оставались мечтами.

Дорота. Ну а более приземленные мечты? Не хочешь иметь дом в Мазурах1 или под Торунью?

Януш. Я уже говорил, что никогда не хотел иметь свой дом, потому что не люблю работ, связанных с ним. И тем не менее мечтаю о таком месте, которое было бы только моим, где-нибудь поближе к природе, вдали от цивилизации. Мечтаю о возвращении в Польшу. В последнее время меня все сильнее преследует эта мысль -вернуться сюда, в Польшу, и делать то, что я всегда хотел делать: преподавать в университете и писать книги. Знаю, что тогда у меня появилось бы намного больше времени. Я многого достиг в своей области и теперь мог бы воспользоваться этими достижениями. Почти представляю себе эту жизнь в небольшом городке, подальше от Варшавы, а преподавать я мог было бы в Слупске. Вот такая у меня мечта — вернуться сюда, в Польшу, совершенно иную, диковинную, временами комичную, но родную. Люди, которые жили бы вместе со мной в этом доме, непременно были бы очень счастливы, так же как и я был бы счастлив с ними. Я всегда хотел работать в вузе, потому что тем, что узнаю, я немедленно хочу поделиться с другими. Впрочем, ты и из моих книг знаешь, что научно-популярные сюжеты появляются у меня всюду — мне не терпится рассказать о том, что интересно, и я не могу себе представить, что кто-то может жить и быть счастлив, не зная об этом (смеется). Он просто обязан знать, ведь вокруг нас столько поистине невероятных историй. Вот я и делюсь информацией. Я хотел бы начать преподавать в Польше, учить тому, что люблю, — информатике, ее применению в химии, в генетике, в молекулярной биологии. Но пока это лишь мечта, которая всегда со мной, она еще не воплотилась ни в какой проект. Ее осуществление зависит от принятия решения, которое повлияет на судьбу моих дочерей, а они сюда не поедут, во всяком случае пока. Еще одна мечта может показаться смешной, отчасти даже детской — я хотел бы совершить кругосветное путешествие.

Дорота. На самолете?

Януш. Нет. Я хотел бы отправиться в путешествие, как это делали когда-то, на пароходе. Путешествие могло бы состоять из нескольких отдельных этапов. Например, для начала можно было бы высадиться по одну сторону Америки и проехать «Грейхаундом»' на другую. Я уже тысячи раз летал в Америку, но проехать на автобусе за пять дней из Нью-Йорка до Сан-Франциско мне никогда не удавалось. А я всегда мечтал попутешествовать на автобусе по провинциальной Америке. Но для такого путешествия нужно иметь много времени, ему нужно посвятить весь отпуск, а я его скрупулезно, как аптекарь, делю на все, что можно, — поездка на презентацию книги в России, встреча в Польше, книжная выставка-ярмарка в Кракове, поездка с дочерьми. На все это мне должно хватить одного отпуска. На то же, чтобы объехать мир, требуется больше времени, а я не хочу быть японским туристом, который знакомится с тем, что видел, уже вернувшись домой, просматривая сделанные фотографии и видеозаписи. Я никогда не мечтал о каких-то материальных благах. Нет ничего, что привело бы меня в состояние повышенного волнения. Может, потому, что многие вещи я могу себе позволить, они доступны мне, ведь я так много работаю, что у меня даже не остается времени на то, чтобы тратить заработанные деньги. Я хочу иметь лишь те вещи, которые помогают мне общаться с миром, перемещаться по нему. Но я спокойно проживу без «феррари», яхты и совсем не уверен, хотел бы я провести два месяца на Маврикии, играя в гольф, или нет.

Дорота. А что тебе снится?

Януш. У меня проблемы со снами.

Дорота. С засыпанием?

Януш. Нет. С засыпанием никаких проблем, и я обожаю спать. Я могу заснуть в течение пяти секунд. Не знаю, следствие ли это того, что я стараюсь не тратить времени даром.

Дорота. Или того, что ты очень устаешь?

Януш. Даже если я не устал, мне достаточно просто лечь в постель и подумать, что сон мне необходим, чтобы утром чувствовать себя свежим и отдохнувшим, — и я уже сплю. Я могу заснуть мгновенно, хотя это похоже на какую-то патологию. Я вообще не помню своих снов. Наверное, у меня есть и КЕМ-фаза1, и альфа- и дельта-волны2, но я никогда не помню, что мне снилось. Это слегка тревожит, потому что в снах перерабатывается много проблем, которые, возможно, не пробиваются из моего подсознания, то есть они перерабатываются во сне, но по какой-то причине мое сознание утром отказывается об этом помнить. И это длится уже пять лет. Иногда появляются какие-то фрагменты, но я не в силах определить, был это сон или явь. Например, когда у меня есть какая-нибудь научная проблема, требующая решения, я неотступно думаю о ней. И порой, едва очнувшись от сна, но еще не пробудившись окончательно, я обнаруживаю себя программирующим алгоритмы, но во сне я это делаю или наяву, не понимаю. Я вижу монитор, строки программы или схемы, но в то же время монитор находится не в каком-нибудь нереальном мире, я не лечу с крыльями над этой программой, и не происходит никаких других фантастических вещей. Может, мне надо об этом поговорить с каким-нибудь психиатром, хотя меня это не особенно беспокоит.

Дорота. Ты счастлив?

Януш. Должен признаться тебе в одной вещи как на духу. Я неестественно часто бываю счастлив тогда, когда вроде бы, и не должен быть счастлив. Например, когда вернувшись из отпуска с Мальдивов, я прихожу в бюро, запускаю компьютер, включаю голос Коэна1, откупориваю бутылку вина и оказываюсь рядом со своими мыслями, которые хранятся в моем компьютере и к которым я очень хочу вернуться. В этот момент я чувствую себя счастливым человеком. У меня есть свои миры в виде проектов новых книг, я работаю над ними и с ними счастлив. Всю полноту этого совершенно особого счастья я чаще всего испытываю вечером, когда в бюро уже никого нет, становится тихо, я закрываю дверь своего кабинета и сажусь за компьютер, а под рукой у меня целый мир, мои проекты, и я работаю, и я один. А на самом деле я не один. Именно поэтому я считаю, что женщина, которая терпит такого типа, как я, на самом деле — ангел. Ведь любая женщина (улыбается) хотела бы, чтобы мужчина был счастлив только в ее присутствии. В моем же случае так не происходит, я достигаю нирваны лишь наедине с самим собой и со своими планами, с тем, что я делаю, с работой, которую выполняю. Знаю, что это нехорошо. Я чувствовал себя счастливым и во время отпуска на Мальдивах, когда сидел на распрекраснейшем райском пляже, вокруг плавали разноцветные рыбы, а я ел вкуснейшую еду, смотрел на невероятное небо, вдыхал необыкновенно пахнущий воздух. Но если бы мне надо было оценить эти две разновидности счастья, эти два состояния, то я бы сказал, что мгновение тишины в бюро для меня не менее ценно, чем прекрасный отпуск. Пожалуй, это один из самых моих больших недостатков -- чтобы быть счастливым, испытать всю полноту существования, мне необходимо и то и другое. Что сложно и, вероятно, влияет на всю мою жизнь. Для меня очень важно то, что происходит в моей голове, и потому многое из того, что я делаю, я делаю для себя. На самом деле я и книги пишу для себя. Это может показаться странным, но я пишу, потому что это должно принести мне прежде всего...

Дорота. ...облегчение.

Януш. Облегчение и чувство свершения. Позже, когда книга оказывается на рынке, она меня вообще практически не интересует, поскольку наивысшую радость я уже испытал при ее написании, во время реализации, при виде осуществления этого проекта или мечты. Когда же она исполнилась, то меня уже не волнует, что с книгой происходит дальше. Конечно, меня интересует, как книга принята, но большей радости, чем радость от завершения проекта, я уже не испытаю. Эта проблема, видимо, является следствием моей нетерпеливости. Многие из тех, кто прочитает настоящую книгу, будут удивлены, узнав, что у меня есть собственный рейтинг счастья. Я сознательно употребил слово «рейтинг», означающее оценку на основе подсчета баллов. Каждому известно, что есть такой момент, когда счастье ощущаешь наиболее интенсивно, в то время как другие моменты не столь исполнены совершенства, что лишь в этот момент ты интенсивнее чувствуешь сочность обожаемого тобой красного цвета. Именно в такие минуты я предпочитаю возвращаться к создаваемому мной миру, который неразрывно связан с моими мыслями и с тем, что я делаю. Порой все это кажется несправедливым по отношению ко мне. Ведь я вынужден ловить эти минуты радости, а, значит, всегда «быть в форме».

Дорота. Перейдем теперь к совершенно другой теме, потому что меня интересует твой подход к этому вопросу. Как ты относишься к гомосексуализму?

Януш. Я считаю, что гетеросексуальные связи естественны. Природа так хотела, и тут нет никаких сомнений - в этом вопросе я согласен с паном Гертыхом1. Гетеросексуальная модель является естественной и доминирующей моделью. Без нее не было бы генетического разнообразия, человеческий род не выжил бы. С этим утверждением согласится каждый гомосексуалист, которого я знаю, ведь я с ними тоже беседую на эти темы. Но это не означает, что такая модель должна реализоваться в каждом случае, что только она имеет право на существование. В любом правиле есть исключения. Они могут проявиться и в отношении, например, физического здоровья. Однако эти исключения не рассматриваются как некий недостаток, это просто исключение, нечто существующее параллельно. Именно так я всегда относился к данному вопросу и всегда был далек от того, чтобы заниматься верификацией этих исключений. Гомосексуализм является проявлением чего-то, что было запрограммировано уже при рождении и что ответственна за характер наших сексуальных пристрастий. Я не вижу причин, по которым человек с иной генетической программой должен страдать, ведь это исключительно его личное дело. Если бы мы все были гомосексуалистами, то природа придумала бы какую-нибудь модель однополого размножения, но это не так. Я принимаю гомосексуализм как одно из возможных состояний, которое не подлежит оценке, и не вижу в нем ничего негативного.

Дорота. Ты слушаешь политиков, которые говорят о болезни, извращении, о необходимости изолировать гомосексуалистов, внести их имена в особые списки?

Януш. Я пишу об этой проблеме в книге «188 дней и ночей», созданной в соавторстве с Малгожатой Домагалик. Несколько лет тому назад группа познаньских политиков проявила абсолютную безграмотность, объединив в одну группу гомосексуализм, педофилию, некрофилию и зоофилию. Я вне себя от гнева, когда слышу такие вещи. Собирать информацию о вероисповедании допустимо исключительно в целях налогообложения, потому что религия — это тоже личное дело каждого. А значит, тем более никто не должен вмешиваться в вопросы, касающиеся сексуальной ориентации, — такие действия могут иметь целью лишь сегрегацию, которая является очень опасным явлением. Я не понимаю, в чем состоит негативное влияние гомосексуалистов. Гетеросексуальный эксгибиционист оказывает гораздо более вредное влияние, чем гомосексуалист, который своей интимной жизнью занимается точно так же, как и гетеросексуалисты,— в тишине своей спальни. Эти высказывания политиков однозначно должны быть осуждены общественностью. Я живу в Германии, где гомосексуализм — такая же естественная вещь, как то, что кто-то является евангелистом, баптистом или католиком. Многие политики не делают из своей сексуальной жизни секрета, но и не рассказывают о ней на каждом углу. На самом деле мало кого в Германии это интересует. Молодые люди не хотят больше участвовать в комедии «Как осчастливить другого» и появляться на официальных встречах в сопровождении женщин, лишь бы соблюсти приличия. Немецкое общество созрело для подобных отношений — даже в Баварии это принято. Это страна, в которой не нужны демонстрации равенства, а если их проводят, то только для забавы. Здесь никому не надо доказывать, что за это право следует бороться, поскольку все права соблюдаются и никого не преследуют. Если существует какой-то остракизм по отношению к лицам гомосексуальной ориентации, то это остракизм локальный какой-нибудь глубоко верующий, отсталый католик из небольшой баварской деревни может не одобрять того, что его кузен из Берлина гомосексуалист, и поэтому не пригласить на свою свадьбу. Но точно так же не пригласит он на свадьбу тетку, которая чересчур много разговаривает, так как ее болтовня воспринимается на том же уровне дружеского остракизма. Исключение же кого-то из общества только из-за того, что сексуальное удовлетворение он получает иначе, чем мы, является полным абсурдом.

Дорота. Хорошо. Раз уж мы говорим о мужчинах, то скажи мне, кто из мужчин повлиял на твою жизнь.

Януш. Разумеется, мой отец. Классический ответ, хотя некоторые сыновья отвечают иначе. Я знаю многих мужчин, которые не готовы подтвердить мои слова, так как либо не знают своего отца в должной мере, либо ненавидят его, либо были им брошены. Отец повлиял на мою жизнь, но не в смысле формирования моего будущего как ученого,— он в свое время был лишен возможности продолжить учебу. Началась война, ему в тот момент исполнилось двадцать пять лет, у него было много планов, которые он не смог реализовать. А потом Польша изменилась, пришли совершенно другие времена и снова было не до учебы. Отец повлиял на меня прежде всего своими словами о том, что в жизни важно. И в первую очередь это — знание, мудрость, честность и умение быть сумасшедшим. Также он повлиял на меня и тем, что прикасался ко мне, брал на колени, гладил. Мой отец давал мне очень много тепла, а на самом деле не многие отцы способны на такое. Лично я прикасался к своим дочерям намного реже. А ведь это исключительно важно для ребенка. И поэтому я всегда советую отцам, чтобы с самого раннего возраста их детей они хоть иногда брали младенцев младенцев на руки, играли с ними, прикасались к ним, гладили. Мой отец был нежным и всегда присутствовал в моей жизни. Он был для меня образцом, благодаря которому я знал, что в любых обстоятельствах рассчитывать надо только на себя и что единственный способ достичьчего-либо в жизни — это учиться тому, как понимать мир, а не как обладать вещами. Это был самый важный мужчина в моей жизни. Старший брат не так повлиял на меня. Он был лишь образцом для подражания, который мне хотелось если не превзойти, то достичь. Мы развивались, непрерывно конкурируя друг с другом. Позже, когда я повзрослел, в моей жизни появились и другие мужчины, важные для моего формирования как личности и как ученого: преподаватели в университете; мне посчастливилось учиться у очень хороших профессоров. В то время, когда я поступил в университет, еще преподавал известный профессор Казимеж Антонович, который претендовал на Нобелевскую премию, поскольку открыл возможность существования сверхпроводимости при комнатной температуре, что, впрочем, впоследствии не было подтверждено.

Мне всегда импонировали мужчины-интеллектуалы и никогда — спортсмены, актеры, крупные политики, несмотря на то что я ими восхищался. Ганди, Мартин Лютер Кинг, Кеннеди не были для меня авторитетами, влияющими на мою жизнь, поскольку я самозабвенно ушел в науку. Образцы для подражания я искал среди ученых-современников. Конечно, я постоянно читаю труды великих мыслителей. Однако со временем у меня стало меньше авторитетов, и, хотя я всегда стараюсь ссылаться на них, контрвопросы, которые возникают у меня, позволяют мне не попасть под их очарование. Но когда я уже начал писать, я заинтересовался профессором Лешеком Колаковским. Он кажется мне невероятным, великим человеком. Я читал его прекрасную книгу «Если Бога нет», ставшую для меня необыкновенно важным чтением, я бы даже сказал, переломным моментом в моей жизни, потому что это высказывание, полное сомнений, касающееся религии, веры. Книга написана человеком глубоко верующим, но который может несколько отстраниться от собственной веры и задать себе вопрос не как католик, но как атеист, даже.

Дорота. Что бы ты сделал, если бы мог повернуть время вспять? Что бы ты изменил в своей жизни?

Януш. Такие мысленные эксперименты я произвожу очень часто, особенно в те моменты, когда подытоживаю жизнь или, например, когда выходит моя новая книга. Если бы время жизни человека можно было представить в виде таблицы Ехсе! и если была бы возможность этим временем управлять — ввести функции суммирования, деления, — то моя таблица выглядела бы совершенно иначе. Я посвятил бы больше времени своим близким, больше занимался бы собственными чувствами, чем интеллектуальным развитием. Во мне было бы меньше высокомерия. Я был легкомысленным, веря, что все, что делаю, я делаю не только для себя, но и для своих близких. Это ловкое оправдание, которое я себе придумал и в которое поверил сам, было абсолютно ложным.

Дорота. Ты бы поступил снова в морское училище?

Януш. Думаю, да. Правда, по иным причинам: сегодня есть возможность путешествовать, и увидеть мир можно другим способом. В мое же время такой возможности не было. Тогдашняя жизнь реализовалась во Вселенной с совершенно другим пограничным режимом.

Дорота. И ты снова выбрал бы ту же специальность?

Януш. Нет. Я пошел бы на информатику. Физику я бы изучал факультативно. Выбери я информатику, я был бы лучше подготовлен профессионально и сэкономил бы больше времени. Но и физику я бы, наверное, не бросил.

Дорота. Ты остался бы за границей, в Штатах?

Януш. Да, пожалуй. Обсудив все с женой, я бы довел дело до ее переезда ко мне. Но если бы и остался, то лишь на какое-то время. Хотя бывали случаи, когда люди оставались в Америке навсегда и позже к ним присоединялись их семьи.

Дорота. Обычно это растягивалось на годы, но такие случаи бывали.

Януш. Знаю, что возвращение на родину снова привело бы к тому, что я захотел бы уехать из Польши. Ведь в первый раз все именно так и случилось. Сегодня же мне это кажется бессмысленным. В Штатах я мог бы осесть. Однако в настоящем я в Штаты ни за что не переехал бы. Это в известном смысле все еще варварская страна, в которой я не хотел бы жить, но тогда была другая ситуация. Впрочем, Штаты я рассматривал как место, где имел возможность реализовать свои научные планы. Я мог бы проявить больше терпения, мог бы сдержать свою тоску по ребенку и по жене и начать приводить в движение механизм, позволяющий перевезти их туда. Я же приехал в США, вернулся в Польшу и снова уехал из страны.

Дорота. Ты хотел бы иметь сына?

Януш. Я никогда не думал об этом. Может, потому, что первой у меня родилась дочь, ожидая второго ребенка, я тоже верил и молился, чтобы это была девочка. Не знаю почему. Это достаточно иррационально, ведь большинство мужчин хотели бы передать свою фамилию следующим поколениям, видеть в сыне свою копию, клонировать себя благодаря сыну. Мне думалось, что дочери будут рядом со мной дольше, чем сын, — таков естественный ход вещей. Я был бы очень недоволен, если бы мой сын долго оставался со мной. Ибо в этом я вижу проявление немужественности, нежелание брать на себя ответственность. Дочери же, на мой взгляд, этой самой ответственности нести не должны, впрочем, возможно, феминистки со мной не согласились бы.

Дорота. Ты хотел бы иметь больше детей?

Януш. Если бы я мог повернуть время вспять, то хотел бы, чтобы мои дети появились на свет несколько позже — когда уже смог вырваться из крысиной гонки. Правда, эта гонка никогда не прекращается, ведь мы живем в мире, который руководствуется принципами конкурентоспособности.

Дорота. Да, но ведь вначале всегда труднее.

Януш. Да. Я бы хотел, чтобы мои дети родились, когда мне самому было бы около сорока лет. Тогда я уже занимал определенное положение и мог посвятить им время. Мне кажется, что теперь я был бы самым лучшим отцом. Если бы сейчас у меня родился ребенок, то я незамедлительно принял бы, при первой его улыбке, при первом прикосновении, решение упорядочить свою жизнь, найти время сделать важные вещи. Не вижу причины, отчего бы я не мог еще иметь детей. Мужчины в этом смысле находятся в более привилегированном положении: их природа такова, что они могут иметь детей до глубокой старости. Кстати, дети пожилых отцов и молодых матерей обычно очень умны.

Дорота. Да?

Януш. Отцу Леонардо да Винчи был восемьдесят один год, а матери шестнадцать, хотя, конечно же, это крайний случай, да и времена были другие (смеется).

Дорота. Ты бы начал писать раньше?

Януш. Если бы не было этой печали,, не было необходимости в самолечении, то, наверно, не было бы и желания писать. Ведь оно появилось совершенно случайно. Не было в расписании движения моей жизни плана стать автором. Если бы меня не настигло глубокое разочарование в себе и в мире, который, как мне казалось, меня не понимает, в то время как на самом деле это я его не понимал, наверное, не родилось бы желания рассказать и написать об этом. И не появилось бы ни одной книги.

Дорота. Что бы ты сейчас изменил в собственной жизни, если бы мог?

Януш. Я бы постарался двигаться только в одном направлении, быть на высоком уровне в одной области. Я же окончил физический факультет, защитил кандидатскую по информатике, а докторскую — по химии.

Дорота. Ты все время мечешься.

Януш. И так всю жизнь. Мой брат в этом смысле совсем другой. Он учился в химическом техникуме, затем окончил химический факультет университета, написал кандидатскую по химии. Я ему завидую: он не был вынужден всему учиться заново и мог все больше специализироваться в своей области. У меня же из-за этих метаний было много интересных приключений в жизни, но зато я и разрывался между разными специальностями. Вот что я, без сомнения, хотел бы изменить. Если бы мне представилась возможность повлиять на алгоритм своей жизни, то я бы откорректировал его так, чтобы он содержал меньше ветвлений и много инструкций, но чтобы они были в одном ключе. Сегодня меня мучит, что я плохо распланировал свое время, что слишком много его посвятил себе.

Дорота. Сделал ли ты что-нибудь хорошее в жизни?

Януш. Ты спрашиваешь сейчас о достижениях или о доброте?

Дорота. О доброте.

Януш. Если я встречаюсь с какой-то болью, страданием, то стараюсь делать все, чтобы помочь нуждающимся. Даю деньги нищим. Стараюсь помогать людям, которые приходят ко мне со своими проблемами. Трудно сказать, что хорошего я сделал в жизни. Благодаря своим книгам я дал возможность людям почувствовать себя растроганными. Принудил их к известной степени рефлексии, изменил их жизнь, и меня радует, что я нашел способ достучаться до такого большого числа людей. Я не участвую ни в каких крупных благотворительных акциях. Поддерживаю фонд «У меня есть мечта», покупаю игрушки и принимаю участие в их акциях. Это фонд, целью которого является исполнение последней мечты очень больных детей, но, по-моему, не такое уж это большое проявление доброты. Я не занимаюсь фондом регулярно, не уделяю соответствующего количества времени, денег, энергии, но, когда меня просят о помощи, всегда ее оказываю. А вот добром, которое, надеюсь, останется после меня, является факт, что кого-то я взволновал своими книгами. Я увлечен наукой, но о том, что я делаю в науке, знают сто человек, которые наверняка не испытывают при этом волнения. Должен признать, что без моей программы мир не много потерял бы, но в то же время считаю, что книги, которые я написал, и эмоции, которые я ими возбудил, для многих людей очень важны. Есть некая несправедливость в том, что моя любовница-литература более полезна миру и людям, чем моя жена-наука. Ты заставила меня сейчас задуматься, что хорошего я сделал. Знаешь, ужасно грустно понимать, что тебе нечего ответить на этот вопрос.

Дорота. Ты ответил, указав то, что для тебя наиболее важно. Трудно заставить кого-то проявить эмоции, взволновать. Тогда спрошу иначе: что плохого ты сделал в жизни?

Януш. У меня нормальный уровень тестостерона, я типичный мужик со всеми возможными недостатками, а значит, наверняка плохим поступком было то, что я образно называю «нечитанием детям сказок». Это всего лишь образ. Я не был готов к отцовству так, как готов сейчас. К плохим поступкам я отнес бы также тот факт, хуже вряд ли что-то можно придумать, что я игнорировал мнение близких мне людей и никогда не советовался с ними. В этом я — приверженец патриархального подхода, основанного на прекрасном предположении: «Я сам знаю, что для меня будет лучше». Я стараюсь быть добрым человеком. Стараюсь слушать людей и жить так, чтобы мои планы никому не мешали, никого не ранили, ни у кого не отнимали шансов. Стараюсь держать слово. Но я не готов предложить дружбу всем тем, кто хотел бы со мной дружить. Сейчас я считаю это проблемой. Я встречаюсь с людьми, мы начинаем общаться, и эти люди желают продолжить дружбу со мной, но я не поддерживаю эти отношения. У меня просто нет времени для этой дружбы. Впрочем, я прекрасно понимаю, что повод, чтобы не стремиться к дружбе, если она тебе не нужна, найдется всегда. Я не особо стараюсь или вовсе не умею организовать свое время так. чтобы заботиться о друзьях.

Дорота. Ты отчасти отшельник?

Януш. Мне не так уж необходимо присутствие людей.

Дорота. А я люблю свое одиночество, но люблю находиться и в обществе других людей.

Януш. А мне как раз не требуется их присутствия. Есть такие моменты, когда я испытываю нечто вроде наркотического голода, желая быть с кем-то, и тогда я мечусь, ищу, стараюсь вновь отстроить то, что уже невосстановимо. Ведь если я позвоню кому-то, кто накануне звонил мне четыре раза, а у меня так и не нашлось для него времени, то, полагаю, он может удивиться и вполне справедливо решить, что я отношусь к дружбе с ним весьма утилитарно, что она нужна мне, только

когда нужна мне, а не ему. Но это ведь и правда плохо. Я всегда очень мало времени уделял дружбе и любви.