К кому из американских писателей XX века относится такое свидетельство современника автора: к Хемингуэю, Фолкнеру, Стейнбеку? Едва ли широкий читатель может дать ответ на такой вопрос — ведь Эдгар Райс Берроуз (а речь пойдет именно о нем), один из популярнейших прозаиков США первой половины нашего столетия, на русский язык переводился мало — лишь несколько книг вышли до революции и в середине 20-х годов.

Однако нельзя сказать, что это имя совершенно неизвестно у нас — в середине 50-х годов в СССР с большим успехом прошли фильмы о Тарзане, снятые по романам Берроуза. Фильмы были трофейные, вывезенные из Германии, с немецкими субтитрами, к тому же копии весьма низкого качества. Но мы, мальчишки военных лет рождения, смотрели, затаив дыхание, на отважного мускулистого парня, побеждающего всех!.. И сколько потом было порвано рубашек и брюк, насажено синяков во время упоенной игры в Тарзана — повелителя джунглей…

Эдгар Райс Берроуз родился в 1875 году. Особым прилежанием будущий писатель в школе не отличался, но был крепким подростком, отлично ездил верхом, а потому, быть может, стал курсантом военного училища. Однако армейская лямка мало привлекала Берроуза — окончив училище и прослужив два года в кавалерии, он добивается увольнения. В течение последующих почти пятнадцати лет Берроуз перепробовал множество профессий — был ковбоем, золотоискателем, полицейским, бакалейщиком, клерком, даже пробовал продавать точилки для карандашей, пока усложнившееся материальное положение семьи не побудило его попытаться поискать удачи на ниве сочинительства.

В 1912 году в журнале «All Story» была напечатана под псевдонимом первая повесть Берроуза «Под лунами Марса» (в книжном варианте — «Принцесса Марса»). Успех был мгновенным, за короткое время Берроуз приобрел широкую известность. Вторая мировая война застала писателя на Гавайях. Наотрез отказавшись вернуться домой, в Штаты, Берроуз почти всю войну проработал корреспондентом Юнайтед Пресс на Тихом океане. Умер Берроуз в 1950 году, немного не дожив до 75-летия.

При жизни у Берроуза вышло около семидесяти книг. В жанровом отношении они весьма разнообразны: детективы, фантастика, фэнтези, вестерны, триллеры. Наиболее художественно значимы его фантастические книги, основное количество которых составляют четыре цикла повестей и романов — объединены они образом главного героя и единым местом действия: Марс, Венера, полая Земля и Африка.

Создание фантастических миров — одна из самых сильных сторон Берроуза-художника. Создания фантазии писателя не потеряли своей притягательности и сегодня, когда мы уже совершили путешествие по мирам Херберта, Ле Гуин, Толкина. Таков мир Пеллюсидара — полой Земли, география которого зеркальна земной: под земными континентами располагаются моря, а под морями — континенты. Мир, освещенный никогда не заходящим своим солнцем, где царит вечный день и нет ни «вчера», ни «завтра»…

Но Берроуз был, по сути дела, спринтером в литературе: он быстро выдыхался, и во всех сериях продолжения ощутимо слабее начал. Вообще, все, кто когда-либо писал о Берроузе, отмечали, что лучшие его книги — две первых: «Принцесса Марса» и «Тарзан — приёмыш обезьяны».

Бесспорно, популярнейший герой Берроуза — Тарзан, главное действующее лицо самого длинного цикла, «длиной» в двадцать пять книг (журнальный вариант первого романа вышел в 1912 году, а последний — при жизни писателя — в 1947-м).

Тарзан — сын английского лорда и его жены, погибших в Африке, где они очутились после бунта на корабле. Младенец был выкраден из колыбели обезьяной Калой, положившей на место наследника лорда своего детеныша, недавно умершего. Тарзан вырос среди обезьян, которым обязан именем: «Тарзан» на языке человекообразных приматов значит «белая кожа».

Берроуз полностью использовал сюжетные возможности, которые предоставила эта драматическая история (по словам писателя, он не читал Киплинга, когда задумал книгу о Тарзане, — источником вдохновения послужила легенда о Ромуле и Реме, вскормленных волчицей). Неисчислимы подвиги Тарзана: он побеждает — в неизменно честном открытом бою! — не только зверей, наводящих страх на все живое в джунглях, но и тех людей, кто прибывает в Африку за сокровищами древних царей, слоновьими бивнями, драгоценными перьями. Тарзан добр, бескорыстен и отважен, неизменно берет сторону слабых и обиженных, борется за справедливость.

Влияние Тарзана на читателей принимало самые удивительные формы— например, один из сыновей писателя долгое время отказывается есть вареное мясо, требуя только сырое, которым питался его любимый герой. Во многом популярностью Тарзан обязан кинематографу. Первый фильм о Тарзане вышел в 1917 году, и вплоть до 80-х годов режиссеры обращались к этому образу. Наибольшей известностью пользуются — до сих пор — ленты 30-х годов, в которых роль Тарзана исполнял олимпийский чемпион по плаванию Джонни Вайсмюллер. Однако, как правило, в фильмах образ Тарзана искажен — огрублен, примитивизирован, ему приданы несвойственные первоисточнику агрессивность и жестокость.

Если в 20-е и 30-е годы Берроуз пользовался исключительной популярностью (к тому времени относится и характеристика писателя, вынесенная в заголовок статьи), то в 40—50-е его почти забыли. 60-е принесли подъем интереса к Берроузу — именно в это время образуется общество поклонников его творчества (что-то типа КЛФ Берроуза), начинает выходить посвященный ему журнал.

Велико влияние Берроуза на мировую и американскую НФ. Виднейшие мастера жанра испытали это влияние. Исследователи считают, что Берроуз стал основоположником целого направления в современной фантастике — «литературы шпаги и колдовства». Особую роль сыграл Берроуз в творческой судьбе Р. Брэдбери, который пронес через всю жизнь любовь к создателю Джона Картера и Тарзана, ставя своего кумира выше Жюля Верна и Киплинга.

Публикуемая в журнале повесть Берроуза — первое произведение писателя за шестьдесят с лишним лет на русском языке. Впереди, хочется надеяться, полное знакомство нашего читателя с этим автором. И когда советские любители фантастики получат возможность прочесть лучшие книги Берроуза (и оценят сами его достоинства и недостатки), то смогут понять, почему почти восемьдесят лет этого писателя читают и перечитывают десятки тысяч людей всех возрастов в разных странах. И почему один из членов экипажа американского космического корабля «Аполлон» накануне первого в истории человечества старта к Луне читал книгу именно Эдгара Райса Берроуза.

Рисунки Елены Пьянковой и Николая Мооса

Я был в гостях у одного приятеля и услышал от него эту историю. Начал он ее под влиянием винных паров, а потом, когда я сказал, что не верю ни одному его слову, он, уязвленный и подстрекаемый моим недоверием, рассказал все до конца.

Человек он радушный, но гордый и обидчивый до нелепости. Задетый моим скептицизмом, он для подкрепления своих слов представил мне какую-то засаленную рукопись и кипу старых сухих отчетов Британского Министерства Колоний.

Однако я и теперь не решусь утверждать, что все в этом рассказе достоверно. Ведь событий, изображаемых здесь, я не видел своими глазами. А может быть, это и правда, кто знает! Я, по крайней мере, счел благоразумным дать главным героям рассказа вымышленные имена и фамилии.

Засаленная рукопись, с заплесневелыми и пожелтевшими страницами, оказалась дневником человека, которого давно уже нет в живых. Когда я прочитал этот дневник и познакомился с отчетами Министерства Колоний, то увидел, что эти документы вполне подтверждают рассказ моего гостеприимного хозяина.

Таким образом, все, что вы прочтете сейчас, тщательно проверено мною в разных источниках.

Если же этот рассказ не внушит вам большого доверия, вы все же согласитесь со мною, что он — изумительный, интересный, диковинный.

Из записок человека, которого давно нет в живых, а также из отчетов Министерства Колоний мы узнаем, что один молодой английский офицер (назовем его Джоном Клейтоном, лордом Грэйстоком) был послан в Западную Африку, в одну из британских прибрежных колоний, произвести там расследование весьма деликатного свойства.

Дело в том, что жители этой колонии — народ простодушный. Поэтому одна из европейских держав, пользуясь такой наивностью, стала вербовать их в солдаты для своей колониальной армии, причем эта армия только и делала, что отнимала каучук-сырец и слоновую кость у дикарей, живущих по берегам Арувими и Конго.

Несчастные жители британской колонии жаловались, что вербовщики, соблазняя тамошнюю молодежь идти в солдаты, сулили ей золотые горы, а между тем немногие из этих доверчивых рекрутов вернулись домой.

Англичане, жившие в этой колонии, подтвердили жалобы туземцев и прибавили со своей стороны, что чернокожие солдаты, навербованные иностранной державой, в действительности стали рабами: пользуясь невежеством местных жителей, белые офицеры не отпускают их на родину по истечении срока службы, принуждая служить еще несколько лет.

Министерство Колоний послало Джона Клейтона в Африку, предоставив ему новый пост, причем конфиденциально ему было поручено сосредоточить особое внимание на жестоком обращении офицеров дружественной европейской державы с чернокожими британскими подданными.

Клейтон был из тех англичан, которые издревле прославили Англию своими геройскими подвигами в морских боях и на поле сражения, — мужественный человек, сильный и душою, и телом.

Роста он был выше среднего. Глаза серые. Лицо правильное, резко очерченное. В каждом движении чувствовался властный характер, закаленный многолетней военной службой.

Он был честолюбив. Ему хотелось иметь влияние в политике. Оттого он и перевелся из офицеров в чиновники Министерства Колоний, и взялся исполнить это нелегкое поручение.

Джону Клейтону было приятно, что его многолетняя служба в армии оценена по заслугам и за свои труды он получает такую большую награду. Перед ним открывалось широкое поприще для дальнейшей карьеры; но ехать теперь в Африку ему мешало одно немаловажное обстоятельство: ведь не прошло и трех месяцев с тех пор, как он женился на красавице Элис Рутерфорд, и ему казалось безумием везти свою молодую жену в тропическую глушь, где неведомые опасности подстерегают человека на каждом шагу.

Ради любимой женщины он мог бы отказаться от возложенной на него миссии, но леди Элис и слышать об этом не хотела. Напротив, она требовала, чтобы он отправился в Африку и взял ее с собою.

Конечно, у юной четы были матери, братья, сестры, тетки, кузены, кузины, и все они выражали свои мнения по этому поводу; но каковы были эти мнения, история умалчивает. Да это и не существенно.

Нам известно лишь одно: что в одно прекрасное майское утро 18** года лорд Грэйсток и его супруга, леди Элис, выехали из Дувра в Африку.

Через месяц они прибыли в Фритаун, где зафрахтовали небольшое суденышко «Фувальду», которое должно было доставить их к месту назначения.

Ничего больше неизвестно о лорде Джоне Грэйстоке и его супруге, леди Элис. Они сгинули, исчезли, пропали!

Через два месяца после того, как «Фувальда» подняла якорь и покинула гавань Фритауна, около полдюжины британских военных судов появились в водах Южного Атлантического океана, тщетно пытаясь отыскать хоть какой-нибудь след погибших именитых путешественников. Не прошло и нескольких дней, как у берегов острова св. Елены этой эскадре удалось найти обломки какого-то судна, и все тотчас уверовали, что это — остатки «Фувальды», утонувшей со всем своим экипажем. Поэтому дальнейшие поиски прекратили.

«Фувальда», парусное трехмачтовое судно, водоизмещением около ста тонн, было самым заурядным кораблем в тех местах: тысячи таких суденышек обслуживают местную торговлю и шныряют вдоль всего побережья. Их команды обычно состоят из отчаянных головорезов и беглых каторжников — всех народов и всех племен.

«Фувальда» не была исключением из общего правила: на судне процветало насилие. Матросы ненавидели начальство, а начальство ненавидело матросов. Капитан был опытным моряком, но со своими подданными обращался как зверь. Разговаривая с ними, он признавал только два аргумента: плеть и револьвер. Да и то сказать, этот разноплеменный сброд вряд ли смог уразуметь какие-либо другие аргументы.

На следующий же день после отъезда из Фритауна лорд Грэйсток и леди Элис стали свидетелями отвратительных сцен, разыгравшихся на борту их судна, которые они издавна привыкли считать выдумкой досужих беллетристов.

То, что произошло рано утром на палубе «Фувальды», стало первым звеном в той цепи удивительных событий, которые завершились самым неожиданным образом.

Началось это так.

Два матроса мыли палубу «Фувальды»; капитан стоял тут же на палубе и разговаривал о чем-то с лордом Клейтоном и его юной супругой.

Уборщики палубы постепенно приближались к ним. Наконец один из матросов очутился за спиной у капитана. В этот момент капитан, окончив разговор с лордом и леди, сделал шаг назад, чтобы уйти. Но, наткнувшись на матроса, он упал и растянулся на мокрой палубе, причем зацепил ногой за ведро: ведро опрокинулось и окатило капитана грязной водой.

На минуту вся сцена показалась забавной, но только на минуту.

Капитан рассвирепел. Он чувствовал себя опозоренным. Весь красный от унижения и ярости, с градом бешеных ругательств, накинулся он на несчастного матроса и нанес ему страшный удар кулаком. Тот так и рухнул на палубу.

Матрос был худой, маленького роста, уже немолодой; тем постыднее казалась расправа, которую учинил капитан. Но другой матрос был широкоплечий детина, здоровенный медведь, усы черные, шея воловья.

Увидев, что его товарищ упал, он пригнулся, зарычал, как собака, и одним ударом свалил капитана.

Мгновенно лицо капитана из пунцового сделалось белым. Бунт! Это был бунт! Усмирять бунты зверю-капитану приходилось не раз. Ни секунды не медля, он выхватил из кармана револьвер и выстрелил в упор в своего могучего врага. Но Джон Клейтон оказался проворнее: увидев, что оружие сверкнуло на солнце, он ударил капитана по руке, вследствие чего пуля угодила матросу не в сердце, а в колено.

В очень резких выражениях Клейтон тотчас же высказал капитану, что он не допустит такого зверского обращения с командой и считает его возмутительным.

Капитан уже открыл было рот, чтобы ответить ругательством на замечание Клейтона, но вдруг круто повернулся и, бормоча невнятные проклятья, ушел на корму.

Он понимал, что не слишком выгодно раздражать британского чиновника, ибо могучая рука королевы может направить на него грозное и страшное орудие кары — вездесущий британский флот.

Пожилой матрос помог своему раненому товарищу встать. Широкоплечий великан, который среди моряков был известен под кличкой Черный Майкл, попытался двинуть простреленной ногой; когда оказалось, что это возможно, он повернулся к Клейтону и довольно неуклюже выразил ему свою благодарность. Слова его были грубы, но в них звучало искреннее чувство.

После этого ни Клейтон, ни его жена не видели его несколько дней. Капитан старался не разговаривать с ними, а когда ему приходилось по службе сказать несколько слов, он сердито и отрывисто буркал.

Они завтракали и обедали в капитанской каюте, как повелось еще до этого несчастного случая, но теперь капитан не появлялся к столу, всякий раз ссылаясь на какое-нибудь неотложное дело.

Помощники капитана, все как на подбор неграмотные, бесшабашные, были едва ли почище своих подчиненных, над которыми они так злодейски тиранствовали. Эти люди, по весьма понятным причинам, при встречах с прекрасно воспитанным лордом чувствовали себя не в своей тарелке и поэтому избегали общения с ним.

Таким образом, Клейтоны — муж и жена — очутились в полном одиночестве.

В сущности, это одиночество им было только приятно, но, к сожалению, они оказались как бы отстраненными от экипажа корабля и оказались неподготовленными к страшной кровавой трагедии, разыгравшейся через несколько дней.

А между тем уже тогда можно было предвидеть, что близка катастрофа. Внешне жизнь на корабле шла по-прежнему, но внутри что-то разладилось и грозило великой бедой. Это инстинктивно ощущали и лорд Клейтон, и его жена, избегали об этом говорить, оберегая друг друга.

Однажды Клейтон, выйдя на палубу, увидел, что четыре матроса с угрюмыми лицами несут чье-то бездыханное тело, а сзади шествует старший помощник, держа в руке тяжелую плеть.

Клейтон предпочел пока не вникать в это грязное дело, но на следующий день, увидев на горизонте очертания британского военного судна, потребовал, чтобы капитан немедленно шел на сближение. Лорду Клейтону было ясно, что при мрачных порядках, установившихся на «Фувальде», вся его экспедиция может окончиться только несчастьем.

Около полудня они так близко подошли к военному судну, что могли бы вступить в переговоры с ним, но как раз в ту минуту, когда Клейтон, намереваясь покинуть «Фувальду», хотел обратиться к капитану, ему пришло в голову, что все его страхи вздор и что капитан только посмеется над ним.

В самом деле, какие были у него основания просить офицера, командующего военным кораблем британского флота, изменить свой рейс и вернуться в Фритаун?

Конечно, Клейтон может сказать, что он не пожелал остаться на борту своего корабля, так как его капитан сурово наказал двух нарушивших дисциплину матросов. Но такое объяснение покажется офицерам военного судна смешным, и они втихомолку позабавятся над чувствительным лордом и, пожалуй, сочтут его трусом.

Только поэтому Джон Клейтон не стал требовать, чтобы его доставили на военный корабль; но позже, когда трубы броненосца скрылись за горизонтом, он стал раскаиваться в своей боязни показаться смешным, так как на «Фувальде» разыгрались драматические события.

Около двух часов пополудни пожилой матрос, которого несколько дней тому назад капитан ударил по лицу кулаком, драил на палубе медные части. Приблизившись к Клейтону, он пробормотал еле слышно:

— Будет ему нахлобучка… Помяните мое слово: будет… Это ему даром не пройдет…

— Кого вы имеете в виду? — спросил Клейтон.

— А разве вы сами не видите, какая тут у нас заварилась каша? Этот сатана-капитан и его мерзавцы-подручные чуть не всю команду искалечили до смерти… Вчера двоих, да сегодня троих. Но Черный Майкл опять на ногах; погодите, он покажет им, как измываться над нами. Уж он отомстит, помяните мое слово.

— Вы хотите сказать, — спросил Клейтон, — что команда корабля затевает мятеж?

— Мятеж! — воскликнул старый матрос. — Какой там мятеж! Мы его просто укокошим!

— Когда?

— Скоро! А когда, не скажу, я и так наболтал слишком много. Но вы хороший господин, вы вступились за меня и за Черного Майкла, и потому я сказал вам словечко. Только держите язык за зубами, и когда услышите выстрелы, бегите в трюм и оставайтесь там, а не то и вы попадете в переплет.

И старик, закончив работу, ушел.

Леди Элис стояла рядом и слышала каждое слово матроса.

— Недурные развлечения у нас впереди! — усмехнулся Клейтон, скрывая перед женой свою тревогу.

— Нужно сейчас же предупредить капитана, — воскликнула леди Клейтон. — Может быть, ему удастся предотвратить бунт.

— Пожалуй, это будет самое лучшее, — отозвался лорд, — хотя, чтобы сохранить свою шкуру, я должен бы держать язык за зубами. Тогда, что бы ни случилось на судне, матросы не тронут ни тебя, ни меня, потому что они видели, как я заступился за этого старика и за Черного Майкла. Но если они узнают, что я предатель и разболтал обо всем капитану, нам обоим несдобровать.

— Но, милый Джон, — возразила жена, — если ты не предупредишь капитана о готовящемся на него покушении, ты тем самым окажешься виновным в убййстве, ты будешь соучастником этих злодеев.

— Ты не понимаешь, что говоришь, моя милая, — ответил Клейтон. — Ведь я забочусь только о тебе. Капитан сам виноват, он заслужил эту кару; зачем же я стану подвергать опасности свою жену ради спасения такого мерзавца?

— Долг есть долг, — заявила жена, — никакие соображения не помогут тебе уклониться от его выполнения. Я была бы недостойна супруга, который из любви и жалости ко мне изменяет своему долгу. Конечно, я знаю, что последствия могут быть ужасны, но я достойно встречу их рядом с тобой. Лучше смерть, чем позор. И ты подумай, как нас будет мучить совесть, если с капитаном действительно случится несчастье!

— Ну, будь по-твоему, Элис! — ответил, улыбаясь, Джон Клейтон. — Может быть, мы напрасно тревожимся… Конечно, дела на корабле идут неважно, но мы, кажется, сгущаем краски.

Весьма возможно, что этот старый матрос сообщил нам не реальные факты о положении вещей, а только свои мечты и желания! Ему хочется отомстить обидчику, вот он и сочиняет, будто эта месть неизбежна… Вообще мятежи на кораблях сейчас редки. Лет сто тому назад они были заурядным явлением, а теперь о них что-то не слыхать… Но вот капитан идет в свою каюту. Я пойду к нему сейчас и объяснюсь, так как хочу кончить это гнусное дело скорее. Не очень-то мне приятно разговаривать с этим животным.

Сказав это, он с беззаботным видом направился к каюте капитана и постучал к нему в дверь.

— Войдите! — раздался недовольный голос.

Когда Клейтон вошел в каюту и закрыл за собой дверь, капитан рявкнул отрывисто:

— Ну?

— Я пришел сообщить вам, что сегодня случайно подслушал один разговор, из которого мне стало ясно, что ваши люди затевают мятеж и замышляют убийство.

— Ложь! — Лицо капитана побагровело. — Если еще раз у вас хватит нахальства лезть не в свое дело и подрывать дисциплину на моем корабле, я не поручусь за последствия! Черт вас возьми! Вы думаете, я очень боюсь, если вы лорд? Наплевать мне на лорда! Я — капитан корабля и никому не позволю совать нос в мои распоряжения.

К концу этой яростной речи взбешенный капитан потерял всякий контроль над собою, и последние слова он выкрикнул громким фальцетом, стуча одним кулаком по столу, а другим потрясая перед самым носом Клейтона.

КуЛаки у него были огромные.

Клейтон не шелохнулся. Он спокойно стоял и смотрел разъяренному капитану в глаза, как будто ничего не случилось.

— Капитан Биллинг, — сказал он наконец, — простите, пожалуйста, мою откровенность, но позвольте вам сказать: вы — осел!

И медленно повернувшись, он вышел спокойно из каюты. Это хладнокровие несомненно должно было вызвать в таком вспыльчивом человеке, каким был капитан, новые приступы ярости…

Если бы Клейтон не оскорбил капитана, весьма возможно, что тот через минуту раскаялся бы в своей излишней горячности, но своим поведением Клейтон раз и навсегда уничтожил всякую возможность примирения.

Теперь уже нельзя было надеяться, что в случае каких-нибудь несчастий капитан окажется союзником Клейтона и вместе с ним примет меры для самозащиты от взбунтовавшихся матросов.

— Ну, Элис, — сказал Клейтон, вернувшись к жене, — ничего хорошего не вышло. Этот молодец оказался неблагодарной свиньей. Накинулся на меня, как бешеный пес… И пускай матросы делают с ним, что хотят, мы должны позаботиться о себе сами. Идем в каюту, дорогая. Я приготовлю револьверы. Жаль, что наши ружья и заряды к ним находятся в трюме, в багаже.

Вернувшись в каюту, они застали там страшный беспорядок. Кто-то рылся в чемоданах и разбросал по каюте их платье. Даже койки и те были сломаны, а постельное белье валялось на полу.

Клейтон перебрал все вещи. Все оказалось в целости. Ничего не пропало. Исчезли только два револьвера да пули.

— Жаль, — сказал Клейтон. — Они взяли наиболее нужное. Теперь уже нельзя сомневаться, что нам угрожает бунт.

— Что же теперь делать, Джон? — воскликнула жена. — Теперь я не стану настаивать, чтобы ты пошел к капитану, потому что не хочу, чтобы ты снова подвергся оскорблению. Может быть, лучше всего держать нейтралитет? Предположим, что победит капитан. Тогда все пойдет по-прежнему, и бояться нам нечего. А если победят матросы, будем надеяться (хотя, кажется, надежда плоха), что они не тронут нас, так как увидят, что мы не мешали им действовать.

— Хорошо, Элис! Будем держаться середины!

Они стали приводить свою каюту в порядок и только тогда заметили, что из-под двери торчит клочок какой-то бумажки. Клейтон нагнулся и поднял ее.

Малограмотные каракули, выведенные рукой, явно непривычной к перу, предупреждали Клейтона, чтобы он не смел сообщать капитану о пропаже револьвера и не говорил никому о своем разговоре с матросом. Иначе и ему, и его жене — смерть.

— Ну что ж, будем паиньки, — сказал Клейтон с горькой усмешкой. — Нам ничего другого не осталось, как сидеть смирно и ждать своей участи.

Ждать пришлось недолго. На следующее утро Клейтон вышел из каюты, чтобы прогуляться по палубе перед завтраком. Вдруг раздался выстрел. За ним еще несколько.

У капитанского мостика сгрудились все командиры. Матросы обступили их пестрой толпой; Черный Майкл впереди всех.

Стреляли офицеры. После первого же выстрела матросы разбежались и попрятались кто за мачту, кто за надстройки. Из-под прикрытий они стали отстреливаться.

Капитан уже убил двоих матросов из револьвера.

Старший помощник капитана зашатался и упал ничком. Черный Майкл скомандовал: «Вперед!» — и бунтовщики кинулись на оставшихся вчетвером офицеров. Ружей и револьверов у них было мало, поэтому в ход пошли багры, топоры и кирки.

Капитан снова выстрелил и промахнулся. Ружье второго помощника дало осечку.

С той и другой стороны сыпались страшные проклятья. Ругательства, треск выстрелов, стоны и вопли раненых превратили палубу «Фувальды» в подобие сумасшедшего дома.

Едва офицеры успели отступить на несколько шагов, как матросы бросились на них. Дюжий негр одним взмахом топора раскроил капитану голову от лба до подбородка; минуту спустя и остальные офицеры пали мертвые или раненые под градом ударов и пуль.

Мятежники действовали быстро и решительно. Во время свалки Джон Клейтон стоял, небрежно облокотясь у прохода, и задумчиво курил трубку, как будто присутствуя на состязании в крикет.

Когда упал последний офицер, Клейтон решил, что ему пора спуститься вниз, к жене, он боялся, что мятежники ворвутся в каюту и застанут ее там одну.

Хотя внешне Клейтон казался совершенно спокойным и безразличным, в душе он сильно тревожился. Он повернулся, чтобы спуститься в каюту, и, к своему изумлению, увидел свою жену.

— Ты здесь давно, Элис?

— С самого начала, — ответила она. — Как страшно, Джон! О, как страшно! Что с нами будет в руках таких людей, и на что мы можем рассчитывать?

— Мы можем, надеюсь, рассчитывать получить от них завтрак, — сказал он шутливо, чтобы ободрить ее, и добавил: — Во всяком случае, я сейчас все выясню. Пойдем со мной, Элис. Мы должны им показать, что не боимся и что заранее уверены в их корректном обращении с нами.

Матросы столпились вокруг мертвых и раненых офицеров. Безо всякой жалости выкидывали они трупы и даже еще живых своих начальников за борт. Впрочем, они обошлись так же бессердечно и со своими ранеными и убитыми.

Один из бунтовщиков, заметив приближавшихся Клейтонов, закричал:

— К рыбам и этих тоже! — и бросился на них, подняв топор.

Но Черный Майкл не зевал. Его пуля уложила матроса на месте. Затем, указывая на лорда и леди Грэйсток, он громко крикнул, привлекая внимание остальных матросов:

— Эй, вы! Эти оба — мои друзья. Их не трогать! Поняли? Я теперь здесь капитан, и мое слово — закон. — И, обращаясь к Клейтону, добавил — Держитесь в стороне, и никто вас не тронет. — С этими словами он сердито взглянул на своих товарищей.

Клейтоны постарались в точности исполнить совет Черного Майкла, поэтому ничего не знали о дальнейших планах бунтовщиков.

По временам к ним доносились слабые отзвуки ссор и споров, а два раза слышали злобное щелканье взведенных курков. Но Черный Майкл был подходящим вождем для этого разношерстного сброда головорезов, он умел держать их в строгом повиновении.

Шел пятый день после убийства офицеров, когда вахтенный крикнул: «Земля»! Остров это или материк — Черный Майкл не знал. Но он объявил Клейтону, что если эта местность окажется обитаемой, лорд и леди Грэйсток будут высажены на берег со всем своим имуществом.

— Вы тут недурно проживете несколько месяцев, — объяснил он. — А за это время мы сумеем отыскать где-нибудь пустынный берег и разбредемся в разные стороны. Я обещаю осведомить правительство о том, где вы находитесь, и оно тотчас вышлет за вами военный корабль. Думаю, что вы нас не выдадите. Но высадить вас в цивилизованную местность для нас совсем неподходящее дело. К нам сразу же привяжутся с кучей вопросов, ответить на которые нам будет не слишком удобно.

Клейтон, понятно, протестовал против бесчеловечной высадки их на пустынный берег, где они либо станут добычей диких зверей, либо, может быть, еще более диких людей. Но протест его не имел успеха и только рассердил Черного Майкла. Волей-неволей Клейтон был вынужден покориться и постарался примириться со своим горестным положением.

В три часа пополудни они бросили якорь у красивого лесистого берега против входа в закрытую бухту. Черный Майкл приказал спустить небольшую шлюпку с матросами, чтобы исследовать глубину.

Час спустя люди вернулись и доложили, что глубина позволяет «Фувальде» войти в бухту.

Берег утопал в прекрасной полутропической зелени. Вдали рисовались холмы и плоскогорья, почти сплошь покрытые первобытным лесом. Не было и признака жилья. Но человеческое существование, наверное, было здесь возможным. Обилие птиц и животных, которые были видны даже с палубы «Фувальды», могло обеспечить пропитание, а сверкающая маленькая речка, впадавшая в бухту, обещала в изобилии пресную воду.

Спустилась темная ночь. Клейтон и леди Элис все еще стояли у борта в молчаливом созерцании местности, где им суждено было жить. Из мрака девственного леса доносился страшный вой диких зверей: глухое рыканье льва и по временам пронзительный визг пантеры.

Женщина боязливо прижалась к мужчине. Она предвидела те ужасы, которые стерегли их во мгле грядущих ночей, когда они окажутся одни на этом диком и пустынном побережье.

Черный Майкл подошел к ним и заявил, чтобы они готовились сойти утром на берег. Они пытались упросить его, чтобы он высадил их ближе к цивилизованной местности, откуда со временем можно было надеяться попасть на родину. Но ни мольбы, ни угрозы, ни обещания вознаграждения не смогли поколебать Черного Майкла. Он ответил им:

— Кроме меня, на судне нет ни одного человека, который не предпочел бы видеть вас обоих мертвыми ради своей безопасности. Хоть я и сам знаю, что это единственный разумный способ застраховать наши шеи, не такой человек Черный Майкл, чтобы забыть одолжение. Вы спасли мне жизнь, я отплачу тем же. Я выгружу ваш багаж и дам в придачу кухонные принадлежности и несколько старых парусов на палатки. Кроме того, я снабжу вас провизией на первое время, пока вы не найдете себе дичи и плодов. Вы, значит, сможете здесь недурно устроиться, пока не придет помощь. Когда я буду в безопасности, то извещу британское правительство о том, где вы находитесь. Хотя — клянусь жизнью — я и сам не знаю в точности, что это за место! Но они сумеют вас отыскать.

Он ушел, и Клейтоны молча спустились в свою каюту, оба погруженные в мрачные предчувствия.

Клейтон не верил, что Черный Майкл имеет хотя бы малейшее намерение известить британское правительство об их местопребывании. Он не был даже особенно уверен и в том, не злоумышляют ли мятежники какого-нибудь предательства по отношению к ним на следующее утро, когда они должны были очутиться одни с матросами на берегу.

Без присмотра Черного Майкла любой матрос мог их убить. Совесть же Черного Майкла этим не отягощалась.

Но, положим, они избегнут этой опасности. Разве им не придется тогда стоять лицом к лицу с опасностями еще более страшными? Если бы еще Клейтон был один, он мог бы надеяться прожить долгие годы, потому что он сильный, атлетического сложения человек. Но что будет с Элис и тем другим крохотным существом, которому предстояло уже скоро появиться на свет среди лишений и страшных опасностей первобытного мира?

Клейтон вздрогнул, представляя себе несказанные трудности и полную безысходность своего положения.

Рано поутру на следующий день их многочисленные сундуки и ящики были подняты на палубу в ожидании шлюпок для перевозки их на берег.

У них было очень много багажа и притом самого разнообразного. Клейтоны рассчитывали пробыть на новом месте службы семь-восемь лет, и, кроме всяких необходимых вещей, они везли много предметов роскоши.

Черный Майкл твердо решил, что ни одна вещь, принадлежащая Клейтонам, не должна оставаться на борту. Делал ли он это из сострадания к ним, или просто из собственных интересов — трудно решить. Но несомненно, что присутствие на борту вещей, принадлежащих пропавшему британскому чиновнику, вызвало бы нежелательные толки в любом цивилизованном портовом городе.

Черный Майкл с таким рвением приводил в исполнение свое решение, что даже заставил матросов вернуть Клейтону похищенные у него револьверы.

В шлюпки были погружены солонина и сухари. Кроме того, их снабдили небольшим запасом картофеля, бобов, спичек, кухонными принадлежностями, ящиками, инструментами и обещанными Черным Майклом старыми парусами.

По-видимому, глава мятежников опасался того же самого, чего боялся и Клейтон. Поэтому он сам проводил их на берег и сел в последнюю шлюпку только после того, как остальные, набрав в бочонки свежей воды, отчалили к «Фувальде».

Клейтон и его жена молча стояли на берегу и смотрели вслед. В груди обоих теснилось предчувствие неминуемого несчастья и ощущение горькой безнадежности.

А в это время из-за небольшого пригорка следили за ними другие близко посаженные глаза, злобно сверкавшие под густыми бровями.

Когда «Фувальда» прошла узкий пролив и скрылась из вида за мысом, леди Элис обвила руками шею мужа и разразилась неудержимыми рыданиями.

Она храбро вынесла опасность бунта, с героической твердостью смотрела на грозное будущее, но сейчас, когда они очутились в полном одиночестве, ее измученные нервы не выдержали страшного напряжения.

Он не пытался остановить ее слезы. Слезы могли облегчить и успокоить ее. Прошло много времени, прежде чем молодая женщина снова стала владеть собой.

— О, Джон, — простонала она, — какой ужас! Что нам делать? Что нам делать?

— Нам остается одно, Элис, — он говорил так же спокойно, как если бы они сидели в своей уютной гостиной, — нам остается только одно: работать. Работа станет нашим спасением. Не надо давать себе времени думать, потому что это приведет к безумию! Мы будем трудиться и ждать. Даже если Черный Майкл не сдержит своего обещания, я уверен, что помощь придет и придет скоро, как только станет известным, что «Фувальда» пропала.

— Милый мой Джон, если б дело шло только о тебе и обо мне, — зарыдала она, — мы бы вынесли все, я знаю, но…

— Да, дорогая, — ответил он нежно, — я тоже думал о будущем. Но мы должны и его встретить мужественно, веря в наше умение справиться со всеми трудностями. Подумай! Сотни тысяч лет тому назад наши предки стояли перед теми же задачами, может быть, даже в этих самых первобытных лесах. Неужели мы — их потомки — не сделаем того, что сделали они, и даже лучше их? Ведь мы вооружены высшим знанием! У нас есть способы защиты, которые дала нам наука и о которых они не имели понятия. Элис, мы можем добиться того, чего добились они, вооруженные жалкими орудиями из костей и камня!

— Ах, Джон, как я хотела бы быть мужчиной! Но я женщина, и мною движет скорее чувство, чем разум. А все, что я чувствую, слишком ужасно, слишком немыслимо, чтобы выразить словами. Хочу надеяться, что ты прав, Джон. Я сделаю все, чтобы быть храброй первобытной женщиной, достойной подругой первобытного мужчины!

Первым делом Клейтон решил соорудить временное убежище для защиты от зверей во время сна, которые, вероятно, уже высматривали легкую добычу.

Он открыл ящик, в котором лежали его ружья и патроны, взял одно из них на случай неожиданного нападения, и они отправились на поиски места для первого ночлега.

В ста ярдах от берега они нашли маленькую ровную поляну, почти свободную от деревьев. Именно здесь и решили они выстроить свое будущее постоянное жилье. Но пока оно не готово, лучше сначала соорудить небольшую площадку на деревьях — повыше, так, чтобы до них не могли добраться крупные хищные звери, в царстве которых они находились.

Клейтон выбрал для этой цели четыре дерева, составлявшие приблизительно четырехугольник в восемь квадратных футов, и, срубив несколько тонких деревьев, устроил в десяти футах над землею раму из жердей. Он крепко привязал их концы к деревьям веревками, которыми в числе других запасов снабдил их Черный Майкл. Поперек этого остова Клейтон уложил более мелкие ветки. Затем он устлал образовавшуюся платформу исполинскими листьями лопуха, в изобилии росшего вокруг, а поверх листьев положил большой парус, сложенный в несколько раз.

Семью футами выше Клейтон построил такую же, хотя и более легкую платформу, которая должна была служить им крышей, а по сторонам вместо стен повесил остатки парусов.

В конце концов у них оказалось довольно уютное маленькое гнездышко. Он перенес туда одеяла и часть ручного багажа.

День клонился уже к вечеру, но пока еще было светло; Клейтон соорудил грубую лестницу, по которой леди Элис могла взобраться в свое новое жилище.

Весь день вокруг них летали и щебетали птицы в ярком оперении и прыгали болтливые мартышки, с изумлением и сильнейшим интересом следившие за появившимися среди них новыми существами и за постройкой их странного гнезда.

Несмотря на то, что оба они, и Клейтон и его жена, все время держались настороже, они не видели крупных животных. Но два раза маленькие соседки их — мартышки — с криком и визгом убегали с близлежащего холмика, бросая назад испуганные взгляды. Было ясно, — как если бы они говорили это словами, — что они спасаются от чего-то ужасного, притаившегося за деревьями.

Наступили сумерки, и, наполнив большую чашу водой из кристального ручья, оба, муж и жена, поднялись в свою, сравнительно безопасную, подвесную комнату.

Было очень тепло, и Клейтон откинул полог; они уселись по-турецки на своих одеялах, и леди Элис стала пристально всматриваться в сгущающиеся тени леса. Вдруг она вздрогнула и схватила Клейтона за руку.

— Джон, — шепнула она, — смотри, что это такое? Человек?

Клейтон взглянул в указанном ею направлении и увидел смутно обрисовывающийся силуэт… Какая-то темная фигура переминалась на холме.

На мгновение она замерла, как бы прислушиваясь, а затем медленно повернулась и исчезла во мраке джунглей.

— Что это, Джон?

— Не знаю, Элис, — ответил он серьезно. — Слишком темно, чтобы разглядеть. Быть может, просто тень, брошенная луной.

— Нет, Джон! Если это не человек, то какая-то огромная и отвратительная пародия на человека. Мне страшно!

Он крепко обнял Элис и стал шептать ей слова любви и мужества. Для Клейтона самым большим горем в их несчастье была душевная тревога молодой жены. Сам он был храбр и бесстрашен, но прекрасно понимал, какие ужасные мучения может причинить страх более слабой натуре. Это редкое свойство было одним из многих прекрасных сторон характера, которые завоевывали молодому лорду Грэйстоку любовь и уважение всех, знавших его.

Вскоре Клейтон опустил полог, крепко привязав его к деревьям, оставив маленькое смотровое отверстие. Они улеглись на одеяла и постарались найти во сне хоть короткий отдых и забвение. Клейтон лег головой к отверстию с ружьем и парой револьверов наготове.

Не успели они закрыть глаза, как из джунглей донесся ужасающий рык пантеры. Он повторялся все ближе, наконец они услышали его как раз под собой. В продолжение часа, а то и больше, пантера обнюхивала и царапала деревья, поддерживавшие их жилье, потом удалилась вдоль берега, и Клейтон ясно разглядел ее под яркой луной; это было огромное красивое животное, самое большое из виденных им до сих пор.

В долгие часы темноты они только урывками засыпали. Непривычные ночные звуки держали их истерзанные нервы все время настороже. Не раз вскакивали они от пронзительных визгов или крадущихся движений каких-то таинственных ночных существ.

Всю ночь они не смыкали глаз и с большим облегчением встретили рассвет.

После скудного Завтрака, состоявшего из солонины, кофе и сухарей, Клейтон начал сооружать постоянное жилище: он ясно понимал, что они не могут надеяться на безопасность и спокойствие, пока не огородят себя от джунглей четырьмя крепкими стенами.

Работа оказалась нелегкой. На постройку маленькой хижины в одну небольшую комнату ушел почти целый месяц. Клейтон строил ее из бревен около шести дюймов в диаметре, а промежутки замазывал глиной, которую нашел на глубине нескольких футов возле ручья. В комнате он сложил печь из небольших валунов, собранных на взморье. Когда дом был готов, он обмазал его со всех сторон четырехдюймовым слоем глины.

Оконный переплет Клейтон устроил из веток около дюйма в диаметре, тесно переплетенных крест-на-крест в виде крепкой решетки, способной противостоять натиску могучих зверей. Такая решетка не препятствовала доступу свежего воздуха в хижину и в то же время являлась надежной защитой.

Двускатная крыша была крыта мелкими ветками, плотно пригнанными друг к другу, а сверху была устлана толстым слоем длинных трав и пальмовых листьев. Затем крыша была также густо обмазана глиной.

Дверь Клейтон сколотил из досок тех ящиков, в которых были упакованы их вещи. Он укреплял дверь до тех пор, пока не получилось такое массивное сооружение, что, взглянув на него, они оба расхохотались.

Но тут Клейтон встретил большое затруднение: у него не было петель, чтобы навесить массивную дверь у входа. Однако после двухдневного упорного труда ему удалось соорудить две огромные и неуклюжие деревянные петли, на которые он и навесил дверь так, что она свободно закрывалась и открывалась.

Штукатурные и другие работы были завершены уже после того, как Клейтоны перебрались в хижину. А это они сделали тотчас же, как только была закончена крыша. Дверь они заставляли на ночь сундуками и ящиками, и, таким образом, получилось сравнительно безопасное и довольно уютное жилище.

Изготовление кровати, стульев, стола и полок было делом сравнительно легким, и в конце второго месяца лорд и леди Грэйсток были довольно недурно обставлены. Если бы не постоянная боязнь нападения диких зверей и все растущая тоска одиночества, они примирились бы со своим положением.

Ночью большие звери рычали, ревели и визжали вокруг их маленькой хижины, но к часто повторяющимся звукам и шуму можно до такой степени привыкнуть, что вскоре перестаешь обращать на них внимание. В конце концов Клейтоны привыкли к ночным крикам и крепко спали всю ночь.

Трижды случалось им видеть большие человекоподобные фигуры, похожие на ту, которую они видели в первую ночь, но никогда они не подходили к ним настолько близко, чтобы они могли сказать наверное: люди ли это или звери?

Блестящие птицы и маленькие обезьяны привыкли к своим новым знакомым. Они, по-видимому, до тех пор никогда не встречали людей и теперь, когда первый их страх рассеялся, стали подходить к ним все ближе и ближе. Их влекло к человеку то странное любопытство, которое управляет дикими существами лесов, джунглей и степей. Спустя месяц многие из птиц прониклись таким доверием, что брали пищу из рук Клейтона.

Однажды к вечеру, когда Клейтон работал над рубкой деревьев (он собирался прибавить еще несколько комнат к своей хижине), его маленькие друзья-мартышки с визгом бросились прочь от холма и попрятались в джунглях. Они кидали назад испуганные взгляды и, пробегая мимо Клейтона, возбужденно тараторили, как бы предупреждая его о приближающейся опасности.

И он увидел то, чего так боялись маленькие обезьяны: человека-зверя, загадочное существо, чья фигура уже не раз мелькала перед ними в мимолетных полуфантастических образах. Зверь шел через джунгли полувыпрямившись, время от времени касаясь земли своими сжатыми кулаками. Это была большая обезьяна-антропоид, приближаясь, она яростно рычала и иногда глухо лаяла.

Клейтон находился довольно далеко от хижины и ревностно рубил выбранное им для постройки дерево. Месяцы, в продолжение которых ни одно страшное животное при дневном свете не осмеливалось приблизиться к хижине, приучили его к беззаботности. Он оставил все свои ружья и револьверы в хижине. И теперь, когда он увидел большую обезьяну, направлявшуюся прямо к нему через кустарник, он понял, что путь к отступлению отрезан, и почувствовал, как по его спине пробежала легкая дрожь. Он был вооружен одним топором и прекрасно сознавал, что его шансы на успех в борьбе с этим жестоким чудовищем были совершенно ничтожны. «А Элис, о боже! — подумал он. — Что будет с Элис?»

Мелькнуло в сознании, что, может быть, еще удастся добежать до хижины. На бегу он крикнул жене, чтобы она вошла в дом и закрыла за собою дверь.

Леди Грэйсток сидела неподалеку от хижины. Услыхав крик мужа, она подняла голову и увидела, что обезьяна с поразительной для такого большого и неуклюжего животного скоростью прыгнула наперерез Клейтону.

Элис с криком побежала к хижине. Вбежав в нее, она оглянулась, и у нее захолонуло сердце от ужаса: страшный зверь уже пересек путь ее мужу. Теперь Клейтон стоял перед обезьяной, схватив обеими руками топор, и готовый ударить нм разъяренного зверя, когда тот на него накинется.

— Запри дверь на засов, Элис! — закричал Клейтон. — Я могу топором справиться с этой обезьяной.

Но он знал, что его ждет верная смерть, и она тоже это знала.

Напавшая на него обезьяна была большим самцом, она весила, вероятно, не менее трехсот фунтов. Из-под косматых бровей злобно сверкали маленькие, близко посаженные глаза, а острые волчьи клыки свирепо оскалились, когда зверь на мгновение остановился перед своей жертвой. За спиной обезьяны в двадцати шагах зияла открытая дверь хижины, и волна ужаса нахлынула на Клейтона, когда он увидел, что Элис снова выбежала из нее, вооруженная винтовкой.

Она, которая всегда так боялась огнестрельного оружия, что не решалась даже дотронуться до него, бросилась теперь к обезьяне с бесстрашием львицы, защищающей своих детенышей.

— Элис! Назад! — крикнул Клейтон. — Бога ради, назад!

Но она не слушала, и в ту же минуту обезьяна накинулась на Клейтона, и ему уже было не до разговоров.

Человек взмахнул топором изо всей своей силы, но могучее животное ловко увернулось, своими страшными лапами вырвало топор из рук Клейтона и отшвырнуло далеко в сторону. С свирепым рычанием кинулся зверь на беззащитную жертву, но прежде, чем его клыки коснулись горла человека, раздался громкий выстрел, и пуля попала обезьяне в спину между лопатками.

Отшвырнув Клейтона, зверь обратился против нового врага. Теперь перед ним стояла до смерти перепуганная молодая женщина и тщетно пыталась выстрелить еще раз. Она не знала механизма ружья, и ударник беспомощно бил по пустой гильзе. С ревом бешенства и боли обезьяна бросилась на хрупкую фигуру — и Элис упала в обморок.

Почти одновременно Клейтон вскочил на ноги и, ни минуты не думая о том, что его помощь совершенно бесполезна, бросился вперед, чтобы отвлечь обезьяну от неподвижного тела жены. Но этого не потребовалось. Громадная обезьяна безжизненно рухнула на траву перед нпм — она была мертва. Пуля сделала свое дело.

Быстро осмотрев жену, Клейтон убедился — она жива и невредима, и решил, что огромный зверь умер во время прыжка.

Осторожно поднял он все еще бесчувственное тело жены и снес его в хижину, но прошло добрых два часа, пока, наконец, Элис пришла в себя.

Первые же слова ее наполнили смутной тревогой душу Клейтона. Она говорила:

— О, Джон, как уютно нам дома! Мне снился страшный сон! Мне казалось, мой милый, будто мы вовсе не в Лондоне, а в какой-то ужасной, дикой местности и что на нас нападают страшные звери.

— Да, да, хорошо, Элис, — сказал он, гладя ее лоб. — А все-таки попробуй-ка снова заснуть и не думать ни о чем плохом!

Этой ночью в крошечной комнате на опушке первобытного леса под завывания леопарда у дверей и далекий глухой рев льва у четы Клейтон родился маленький сын.

Леди Грэйсток так и не оправилась от потрясения, вызванного нападением большой обезьяны. Она жила еще год после того, как родился ребенок, но уже ни разу не выходила из хижины и не сознавала, что она не в Англии.

Клейтон хорошо понимал, что если бы она владела вполне своими умственными способностями, то этот период стал бы для нее непрестанным мучительным чередованием тревог и волнений. Поэтому, хотя он и горько страдал, видя жену в таком состоянии, временами был почти рад тому, что она не может сознавать настоящего положения вещей.

Он давно уже отказался от всякой надежды на спасение. Спасти их могла лишь какая-нибудь случайность. Все с тем же рвением трудился он над усовершенствованием внутренности хижины. Шкуры львов и пантер устилали пол, стены были украшены полками и шкафчиками. Прекрасные цветы тропиков распускались в причудливых вазах, сделанных его руками из глины. Занавеси из трав и бамбука закрывали окна, и — что было труднее всего при том скудном подборе инструментов, которыми он располагал, — ему удалось гладко обстругать доски для обшивки стен, потолка и пола.

То, что он оказался способен своими руками выполнять такую непривычную работу для него, служило ему постоянным источником радостного удивления. Он любил свою работу, ибо исполнял ее для жены и для крошки, который был отрадой им обоим, хотя и увеличивал в сотни раз ответственность и ужас его положения.

В этом году на Клейтона несколько раз нападали большие обезьяны. Эти страшные человекоподобные бродили теперь, по-видимому, в большом числе по окрестностям. Но так как Клейтон никогда уже не выходил без ружья и револьверов, он не очень боялся этих огромных зверей.

Он укрепил решетки окон и приделал к двери деревянный замок и, уходя на охоту за дичью или сбора плодов для пополнения съестных запасов, уже не боялся вторжения зверей в маленькую хижину.

Первое время Клейтон убивал дичь прямо из окон хижины, не выходя из дома, но вскоре животные стали бояться и избегать странное логовище, из которого вылетал ужасающий гром его ружья.

В свободное время Клейтон часто читал вслух жене книги, взятые им с собой из Англии. В их числе было много детских книг с картинками и азбуки. Они рассчитывали при отъезде, что, прежде чем они смогут вернуться в Англию, их ребенок успеет достаточно подрасти для такого чтения.

В такие часы Клейтон иногда писал свой дневник— по своей привычке — всегда по-французски. Он заносил в дневник все подробности их странной жизни, эту тетрадь держал он запертой в маленькой металлической шкатулке.

Ровно через год после рождения сына Элис тихо скончалась. Ее смерть была до того спокойной, что прошло несколько часов, прежде чем Клейтон понял, что жена его действительно умерла.

Весь ужас положения не сразу дошел до сознания Клейтона. Но вскоре он в полной мере оценил значение этой утраты и страшную ответственность, связанную с заботами о маленьком грудном ребенке, выпавшую на его долю.

Последняя запись в его дневнике была сделана утром сразу после смерти жены, в ней он сообщает печальные подробности случившегося… Сообщает деловым тоном, в нем сквозит страшная усталость, апатия и безнадежность, которые еще усиливают трагический смысл написанного.

«Мой маленький сын плачет, требуя пищи. О, Элис, Элис, что мне делать?»

Когда Джон Клейтон написал эти слова — последние, которые ему было суждено написать, — он устало опустил голову на руки и склонился над столом. Элис — неподвижная и холодная — лежала в постели около него.

Мертвую тишину джунглей прорезал жалобный плач ребенка.

Нежно вскармливала Кала своего найденыша, про себя удивляясь лишь тому, что он не делается сильным и ловким, как остальные маленькие обезьянки. Прошел год с того дня, как ребенок попал к ней, а только сейчас начинал ходить. Лазать же по деревьям он и не пытался.

Иногда Кала говорила со старшими самками о своем милом ребенке. Ни одна из них не могла понять, почему он такой отсталый и непонятливый, хотя бы, например, в таком простом деле, как добывание себе пищи. Он не умел находить себе еду, а ведь уже больше двадцати лун детеныш находился в стае. Знай Кала, что ребенок уже прожил на свете целых тринадцать лун до того, как попал к ней, она сочла бы его совершенно безнадежным. Ведь маленькие обезьяны ее племени были более развиты после двух или трех лун, чем этот маленький чужак после двадцати пяти.

Муж Калы, Тублат, испытывал величайшую ненависть к этому детенышу, и если бы самка не охраняла его самым ревностным и заботливым образом, он давно бы нашел случай убрать малютку со своей дороги.

— Он никогда не будет большой обезьяной, — рассуждал Тублат. — И тебе, Кала, вечно придется таскать его на себе и заботиться о нем. Какая польза от него для нас и для нашего племени?

Лучше всего бросить его, когда он уснет, в траве, а ты выносишь сильных обезьян, которые сумеют оберегать нашу старость.

— Нет, Сломанный Нос, ни за что, — возражала Кала, — пусть даже мне придется всю жизнь носить его!

Выведенный из себя, Тублат обратился к самому Керчаку и потребовал, чтобы царь своею властью заставил Калу отказаться от Тарзана. Так назван был маленький лорд Грэйсток. Имя это означало «белая кожа». Но когда Керчак заговорил с Калой о ребенке, она заявила, что убежит из племени, если ее с детенышем не оставят в покое. А так как каждый из обитателей джунглей имеет право уйти из племени, если оно ему не по душе, то Керчак ее больше не беспокоил, боясь потерять Калу — красивую, хорошо сложенную молодую самку.

И все же Тарзан подрастал. Он все быстрее и быстрее развивался и успешно догонял своих сверстников-обезьян. В десять лет он уже превосходно лазил по деревьям, а на земле мог проделывать такие фокусы, которые были не по силам его братьям и сестрам.

Он во многом отличался от них. Часто они дивились его изумительной хитрости. Но Тарзан был ниже их ростом и слабее. В десять лет человекообразные обезьяны уже совсем взрослые звери, и некоторые из них достигали шести футов. Тарзан же все еще был подростком-мальчиком. Но зато каким мальчиком! Подрастая, он ежедневно целыми часами гонялся по верхушкам деревьев за своими братьями и сестрами.

Он выучился делать прыжки в двадцать футов на головокружительной высоте и мог с безошибочной точностью и без видимого напряжения ухватиться за ветку, бешено раскачивающуюся от ветра. Он мог на высоте двадцати футов перебрасываться с ветки на ветку, молниеносно спускаясь на землю, и был в состоянии с легкостью и быстротой белки взбираться на самую вершину тропического гиганта. Ему было всего десять лет, а он уже был силен, как здоровый тридцатилетний мужчина, и обладал несравненно большей подвижностью, чем тренированный атлет. И день ото дня силы его прибывали.

Жизнь Тарзана среди этих свирепых обезьян текла счастливо, потому что он не помнил иной жизни и не знал, что во вселенной есть что-нибудь, кроме необозримых джунглей и зверей в них.

Он начал понимать, что между ним и его товарищами существует большое различие. Маленькое его тело, коричневое от загара, стало вдруг вызывать в нем острое чувство стыда, потому что он заметил, что оно совершенно безволосое и голое, как тело презренной змеи или другого пресмыкающегося.

Он пытался поправить дело, обмазав себя с ног до головы грязью. Но грязь высохла и облупилась. Вдобавок это причинило ему такое неприятное ощущение, что он решил лучше переносить стыд, чем подобное неудобство.

На равнине, которую часто посещало его племя, было маленькое озеро, и в нем впервые увидел Тарзан свое лицо, отраженное в зеркале светлых прозрачных вод. Однажды в знойный день, в период засухи, он и один из его сверстников отправились к озеру, чтобы утолить жажду. Когда они нагнулись, в тихой воде отразились оба лица: свирепые и страшные черты обезьяны рядом с тонкими чертами аристократического отпрыска старинного английского рода. Тарзан был ошеломлен. Мало того, что он безволосый! У него, оказывается, такое безобразное лицо! Он удивился, как другие обезьяны могут терпеть его в стае.

Какой противный маленький рот и крохотные белые зубы! На что они похожи рядом с могучими губами и клыками его счастливых братьев? А этот тонкий нос — такой жалкий и убогий, словно он исхудал от голода! Тарзан покраснел, когда сравнил свой нос с великолепными широкими ноздрями своего спутника. Вот у того действительно красивый нос! Он занимает почти половину лица! «Хорошо быть таким красавцем!» — с горечью подумал бедный маленький Тарзан.

Но когда он рассмотрел свои глаза, то окончательно пал духом. Темное пятно, серый зрачок, а кругом одна белизна! Отвратительно! Даже у змеи нет таких гадких глаз, как у него!

Он был так углублен осмотром своей внешности, что не услышал шороха высоких трав, раздвинутых за ним огромным зверем, который пробирался сквозь джунгли. Не слышал ничего и его товарищ-обезьяна: он в это время жадно пил, и чмоканье сосущих губ заглушало шум шагов тихо подкрадывающегося врага.

Шагах в тридцати от них притаилась Сабор, свирепая львица. Нервно подергивая хвостом, она осторожно выставила вперед мягкую лапу и бесшумно опустила ее на землю. Почти касаясь брюхом земли, ползла эта хищная огромная кошка, готовясь прыгнуть на свою добычу.

Уже всего около десяти футов отделяло ее от ничего не подозревавших подростков. Львица медленно подобрала под себя задние ноги, и рельефные мускулы красиво напряглись под золотистой шкурой.

Львица так плотно прижалась к земле, что казалось, будто вся растеклась, только изгиб спины возвышался над травой. Хвост, напряженный и прямой, как палка, замер.

Одно мгновение она выжидала, словно окаменев. А затем с ужасающим ревом прыгнула. Львица Сабор была мудрым охотником. Свирепый рев ее, сопровождавший прыжок, мог бы показаться совсем лишним. Разве не вернее напасть на жертву безмолвно? Но Сабор знала быструю реакцию обитателей джунглей и почти невероятную остроту их слуха. Для них внезапный шорох травяного стебля был таким же ясным предостережением, как самый громкий рев. Сабор понимала, что ей все равно не удастся бесшумно прыгнуть из-за кустов. Не предостережением был ее дикий рык. Она испустила его, чтобы бедные жертвы оцепенели от ужаса на тот краткий миг, пока она не запустит своих когтей в их мягкое тело.

Поскольку дело касалось обезьяны, Сабор рассудила правильно. Звереныш оцепенел на мгновение, но этого мгновения оказалось достаточно для его гибели.

Не то Тарзан, дитя человека. Жизнь в джунглях, среди постоянных опасностей приучила его отважно встречать всякие случайности, а более высокий ум действовал с быстротой, недоступной обезьянам. Вой львицы Сабор наэлектризовал мозг и мускулы маленького Тарзана, и он приготовился к моментальному отпору.

Перед ним были глубокие воды озера, за спиной неизбежная жестокая смерть от когтей и клыков. Тарзан всегда ненавидел воду и признавал ее только как средство для утоления жажды. Он ненавидел ее, потому что связывал с ней представление о холоде, о проливных дождях, сопровождаемых молнией и громом, которых он боялся. Его дикая мать научила избегать глубоких вод озера. Разве он не видел сам несколько недель до того, как маленькая Нита погрузилась под спокойную поверхность воды и больше не вернулась к племени? Но из двух зол быстрый его ум избрал меньшее. Не успел замереть крик Сабор, нарушивший тишину джунглей, как Тарзан почувствовал, что холодная вода сомкнулась над его головой.

Тарзан не умел плавать, а озеро было глубокое, но он не потерял своей обычной самоуверенности и находчивости. Он стал энергично работать руками и ногами, пытаясь выбраться наверх, инстинктивно делая движения, присущие плывущим собакам. Через несколько секунд нос его оказался над поверхностью воды, и он понял, что, продолжая такого рода движения, он сможет держаться на воде и даже двигаться в ней.

Тарзан был изумлен и обрадован этим новым умением, так неожиданно приобретенным, но у него не было времени долго об этом думать. Он плыл теперь параллельно берегу и видел жестокого зверя, который, притаившись над безжизненным телом его маленького приятеля, схватил бы, конечно, и его. Львица напряженно следила за Тарзаном, очевидно предполагая, что он вернется на берег, но мальчик и не думал это делать. Вместо того он испустил громкий предостерегающий крик своего племени. Почти немедленно издали донесся ответ, и тотчас же сорок или пятьдесят обезьян помчались по деревьям к месту трагедии.

Впереди всех неслась Кала, потому что она узнала голос своего любимца, а с нею была и мать той маленькой обезьянки, которая уже лежала мертвой у ног Сабор. Огромная львица, вооруженная для сражения лучше, чем человекоподобные, все же не желала встретить их бешеных взрослых самцов. Яростно рыча, она быстро прыгнула в кусты и скрылась.

Тарзан подплыл к берегу и поспешно вылез на сушу. Чувство свежести и удовольствия, доставленное ему невольным купанием, наполнило его маленькое существо радостным изумлением. Впоследствии он никогда не упускал случая окунуться в озеро, реку или океан, как только представлялась возможность. Долгое время Кала не могла привыкнуть к таким проказам.

Приключение с львицей стало одним из острых воспоминаний Тарзана: такого рода происшествия нарушали однообразие повседневной жизни. Без подобных случаев его жизнь была бы лишь скучной чередою поисков пищи, еды и сна.

Племя Тарзана кочевало по территории, занимающей двадцать пять миль морского берега и приблизительно пятьдесят миль материковых джунглей. Изо дня в день бродили здесь обезьяны.

Длительность переходов и стоянок зависела от обилия или недостатка пищи, от природных условий местности и от наличия опасных зверей. Однако Керчак зачастую заставлял обезьян делать длинные переходы только по той причине, что ему было скучно долго оставаться на одном и том же месте.

Ночью они спали там, где их застигала темнота, укладываясь на землю и прикрывая головы, а изредка и все тело листьями гигантского лопуха. Чаще, если ночи были холодные, чтобы согреться, они лежали, прижавшись друг к другу, по двое или по трое. Таким образом и Тарзан все эти годы по ночам спал в объятиях Калы.

Не было никаких сомнений, что огромное свирепое животное горячо любило своего белого детеныша. Он, со своей стороны, отдавал большому волосатому зверю всю ту нежность, которая была бы обращена к его прекрасной, безвременно умершей молодой матери. Правда, когда Тарзан не слушался Калы, она слегка его шлепала, но гораздо чаще ласкала, чем наказывала.

Однако Тублат, ее муж, продолжал ненавидеть Тарзана и искал случая покончить с белой обезьяной. Тарзан, в свою очередь, пользовался любой удобной возможностью чтобы показать, что и он отвечает полной взаимностью на чувства своего приемного отца. Если он мог безопасно досадить ему, состроить рожу или послать бранное слово, находясь в надежных объятиях матери, он это делал непременно. Изобретательный ум и хитрость помогали Тарзану измышлять сотни дьявольских проделок, чтобы насолить Тублату и отравить его и без того тяжелое обезьянье существование.

Еще в раннем детстве Тарзан научился вить веревки, скручивая и связывая длинные травы. Этими веревками он при всяком удобном случае стегал Тублата или пытался схватить его под мышки и подвесить на низких ветвях дерева.

Играя постоянно с веревками, Тарзан научился вязать грубые узлы и делать затяжные петли, чем забавлялись вместе с ним и маленькие обезьяны. Они пытались подражать Тарзану, но он один изобретал и доводил выдумки до совершенства.

Однажды Тарзан накинул петлю на одного из бежавших с ним товарищей, придерживая другой конец веревки в своей руке. Петля случайно обвилась вокруг шеи обезьяны, принудив ее самым неожиданным образом резко остановиться.

«Ага, вот новая игра, и хорошая игра!» — подумал Тарзан и тотчас же попытался повторить эту шутку. Постоянной практикой и старательными упражнениями он отлично научился искусству закидывать на шею жертвы петли аркана.

И вот тогда жизнь Тублата превратилась в постоянный кошмар. Спал ли он, шел ли — ночью и днем, он никогда не мог быть уверен, что невидимая беззвучная петля не схватит его шеи и не задушит его.

Кала наказывала Тарзана, Тублат клялся жестоко отомстить ему, даже старый Керчак обратил внимание на его шалости, предостерегал его, грозил, но все было напрасно. Тарзан никого не слушался, и тоненькая крепкая петля охватывала шею Тублата, когда тот меньше всего ожидал нападения.

Другим обезьянам эти вечные проделки Тарзана с Тублатом казались забавными, так как Сломанный Нос был вредным стариком, которого никто не любил.

Беспокойный молодой ум Тарзана постоянно будоражили новые замыслы. Если он мог ловить своих соплеменников-обезьян длинным арканом из трав, почему бы не попытаться ему поймать им и львицу Сабор? Это был лишь зародыш мысли, и ей суждено было медленно созревать и таиться в его подсознании, пока, наконец, эта идея не осуществилась самым блистательным образом.

Постоянные скитания часто приводили обезьян на берег маленькой бухты, к запертой и безмолвной хижине. Ее таинственность была для Тарзана постоянным источником интереса. Он заглядывал в занавешенные окна или взбирался на крышу и смотрел в черное отверстие трубы, тщетно ломая голову над неведомыми чудесами, заключенными среди этих крепких стен. Его детское воображение создавало фантастические образы удивительных существ, находящихся внутри хижины. Он часами исследовал крышу и окна, пытаясь найти вход, но почти не обращал внимания на дверь, потому что она мало отличалась от массивных и неприступных стен.

Вскоре после своего приключения со старой Сабор, Тарзан снова посетил хижину и, подходя к ней, заметил, что дверь выделяется на общем фоне стены. Впервые он подумал, что, быть может, здесь-то и кроется так долго ускользавший от него способ вторжения в хижину.

Он был один, что случалось часто, когда он бродил около хижины, потому что обезьяны ее избегали. История о палке, извергающей громы, еще жила в их памяти, и пустынное обиталище неведомого белого человека оставалось окутанным атмосферой ужаса и тайны. О том, что он сам был найден здесь, Тарзан не знал. А рассказать ему об этом никто не смог. В обезьяньем языке так мало слов, что их хватало самое большее на то, чтобы поведать о палке с громом. Но для описания неведомых странных существ, их обстановки и вещей язык обезьян был бессилен. И поэтому задолго перед тем, как Тарзан вырос настолько, чтобы понять эту историю, она была попросту забыта племенем. Кала туманно и смутно объяснила Тарзану, что отец его был странной белой обезьяной, но мальчик не знал, что Кала не была ему родной матерью.

Итак, в тот день он направился прямо к двери и провел много часов, исследуя ее. Он долго возился с петлями, с ручкой, с засовом. Наконец он нечаянно нажал на запор, и дверь к его удивлению с треском раскрылась. Несколько минут он не решался войти, но когда его глаза свыклись с тусклым светом комнаты, медленно и осторожно пробрался туда.

Посреди комнаты лежал скелет без малейших следов плоти; кости едва прикрывали истлевшие, покрытые плесенью остатки того, что когда-то было одеждой. На постели Тарзан заметил другой такой же страшный предмет, но уже меньшего размера, а в крошечной колыбели около кровати лежал третий крохотный скелет. Мальчик только мимоходом обратил внимание на эти свидетельства давней трагедии. Джунгли приучили его к зрелищу мертвых и умирающих животных.

Внимание его привлекли находившиеся в комнате предметы. Он стал подробно и внимательно рассматривать все подряд: странные инструменты, оружие, книги, бумаги, одежду — то немногое, что уцелело от разрушительного действия времени в сырой атмосфере прибрежных джунглей. Затем он открыл те ящики и шкафы, с которыми смог справиться благодаря только что приобретенному опыту. Вещи здесь сохранились гораздо лучше. Среди них был охотничий нож, об острое лезвие которого Тарзан немедленно порезал палец. Нимало не смущаясь, он продолжал свои опыты и убедился, что этой штукой можно откалывать щепки от столов и стульев.

Некоторое время это занятие забавляло его, но, наконец, наскучило, и он продолжил свои поиски. В одном из наполненных книгами шкафов ему попалась книга с ярко раскрашенными картинками. Это была детская иллюстрированная азбука.

Картинки его увлекли необычайно. Он увидел много белых обезьян, похожих на него. В книге он нашел изображения маленьких мартышек, которых он видел в родных джунглях. Но нигде он не встретил обезьян своего племени, во всей книге не было ни Керчака, ни Тублата, ни Калы.

Сначала Тарзан пытался снять пальцем знакомые маленькие фигуры со страниц, но быстро понял, что они не настоящие. А вот пароходы, поезда, коровы и лошади не имели для него никакого смысла, они скользили мимо внимания и не беспокоили его. Почему-то особенно заинтересовали Тарзана и даже сбили с толку многочисленные черные фигурки внизу и между раскрашенными картинками — что-то вроде букашек, подумалось ему, — потому что у многих из них были ноги, но ни у одной не было ни рук, ни глаз. Это было его первое знакомство с буквами алфавита. Он, десятилетний мальчишка, никогда не видавший ничего печатного, никогда не говоривший с кем-либо, кто имел хотя бы отдаленное представление о существовании письменности, никак не мог угадать значение этих странных фигурок.

В середине книги он нашел своего старого врага — львицу Сабор, а затем и змею Хисту, свернувшуюся клубком. О, как это было замечательно! Никогда он не испытал такого огромного удовольствия. Он так увлекся, что даже не обратил внимания на приближающиеся сумерки, пока они не надвинулись и не смешали все рисунки.

Тарзан положил книгу в шкаф и притворил дверь, потому что не хотел, чтобы кто-нибудь другой нашел и уничтожил его сокровище. Уходя, он заметил охотничий нож, лежавший на полу, поднял его и взял с собой, чтобы показать своим товарищам. Уже стемнело, когда он закрыл за собой большую дверь хижины так, как она была закрыта прежде.

Едва Тарзан углубился в джунгли, как из-за низкого куста выступил перед ним огромный силуэт. Сначала он принял его за обезьяну своего племени, но через мгновение сообразил, что это Болгани, громадная горилла. Мальчик стоял так близко к ней, что бежать уже было невозможно. Тарзан понял, что единственный выход — остаться на месте и биться, биться насмерть, потому что эти свирепые звери были смертельными врагами его соплеменников и, встретившись с ними, никогда не просили и не давали пощады. Если б Тарзан был взрослым самцом обезьяньего племени Керчака, он был бы серьезным противником для гориллы, но он был лишь маленьким мальчиком, правда, необычайно крепким и мускулистым для своего возраста, и, конечно, не мог сравняться со своим страшным противником. Но в его жилах текла кровь англичан, среди которых много могучих бойцов и знаменитых спортсменов, у него было ловкое и тренированное тело и опыт, приобретенный в повседневной борьбе за выживание в джунглях.

Тарзану было чуждо понятие страха в нашем понимании, его маленькое сердце билось учащенно, но только от нервного возбуждения. Если бы представилась возможность бежать, он, конечно, воспользовался бы этой возможностью, но лишь потому, что рассудок подсказывал, что он неровня громадному зверю. Но бегство было немыслимо, и Тарзан храбро встретил гориллу. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он схватился со зверем, едва тот прыгнул на него, и бил его громадное тело своими кулаками, разумеется, столь же безрезультатно, как если бы муха ударяла слона. Но в одной руке Тарзан все еще держал нож, подобранный им в хижине отца, и когда зверь, кусаясь, опять бросился на него, мальчик случайно ударил острием ножа волосатую грудь гориллы. Нож глубоко вонзился в тело, и зверь завыл от боли и бешенства.

В один миг мальчик познал назначение своей острой блестящей игрушки. Он немедленно воспользовался новым знанием, и когда терзающий, кусающий зверь повалил его на землю, он несколько раз погрузил ему нож в грудь по самую рукоять.

Горилла наносила мальчику ужасающие удары и терзала его тело своими могучими клыками. Некоторое время они катались по земле в диком бешенстве сражения. Истерзанный и залитый кровью ребенок все слабее и слабее наносил удары длинным лезвием ножа, наконец маленькая фигурка судорожно вытянулась, и Тарзан, молодой лорд Грэйсток, упал без признаков жизни на траву…

Племя Керчака услышало издалека свирепый вызов гориллы. И, как всегда, в случаях опасности, Керчак сейчас же собрал свое племя для защиты от общего врага, так как горилла могла быть не одна. Вскоре выяснилось, что нет Тарзана. Тублат, страшно обрадовавшись случаю, изо всех сил противился посылке помощи. Сам Керчак, тоже недолюбливавший странного маленького найденыша, охотно послушал Тублата и, пожав плечами, вернулся к груде листьев, на которых приготовил себе постель.

Иначе думала Кала. Едва она узнала, что Тарзан исчез, как уже мчалась по спутанным ветвям к месту, откуда еще доносились крики гориллы.

Взошедшая луна струила свой неверный свет, порождая уродливые тени от сплетенных ветвей. Редкие матовые лучи ее проникали до земли, но этот свет только сгущал кромешную тьму джунглей.

Неслышно, подобно огромному призраку, перебрасывалась Кала с ветки на ветвь. Она то быстро скользила по большим сучьям, то перелетала пространство между деревьями и быстро приближалась к месту происшествия. Ее опыт и знание джунглей подсказывали, что место боя близко. Крики гориллы означали, что страшный зверь находится в смертельном бою с каким-то другим обитателем дикого леса. Внезапно они смолкли, и воцарилась гробовая тишина.

Кала ничего не могла понять: крик гориллы был несомненно криком страданий и предсмертной агонии, но она не могла определить, кто был ее противником. Совершенно невероятно, чтобы ее маленький Тарзан смог уничтожить большую обезьяну-самца. И потому, когда Кала приблизилась к месту поединка, она стала продвигаться осторожнее, а под конец совсем медленно и опасливо пробиралась по нижним ветвям, тревожно вглядываясь в обрызганную лунным светом темноту и отыскивая хоть какой-нибудь признак бойцов. Вдруг на открытой полянке она видела маленькое истерзанное тело Тарзана и рядом с ним большого самца-гориллу, уже мертвого и окоченевшего.

С глухим криком бросилась Кала к Тарзану, прижала белое окровавленное тело к своей груди, прислушиваясь, не бьется ли в нем еще жизнь, и с трудом расслышала слабое биение маленького сердца. Осторожно и любовно понесла его Кала через чернильную тьму джунглей к своему племени.

Долгие дни и ночи пришлось ей выхаживать Тарзана. Бедняжка не имела понятия о медицине, она могла только вылизывать раны и таким способом держала их в относительной чистоте, пока целительные силы природы делали свое дело.

Первое время Тарзан ничего не ел, метался в бреду и лихорадке. Но он поминутно просил пить, и она носила ему воду тем единственным способом, который был в ее распоряжении — в собственном рту. Ни одна женщина не сумела бы проявить большей самоотверженной преданности к маленькому найденышу, чем это дикое животное.

Наконец лихорадка прошла, и мальчик начал поправляться. Ни одной жалобы не вырвалось из его крепко сжатых губ, хотя его раны мучительно болели. Часть его груди оказалась разодранной до костей, и три ребра были переломлены могучими ударами гориллы. Одна рука была почти перегрызена огромными клыками, на шее вырван клок кожи, и обнажена главная артерия, которую свирепые челюсти не перекусили лишь чудом. Со стоицизмом, перенятым от воспитавших его зверей, Тарзан молча переносил боль, предпочитая уползти в заросли высоких трав и безмолвно лежать там, свернувшись в клубок, чем выставлять напоказ свои страдания. Одну лишь Калу Тарзан был всегда рад видеть рядом. Но теперь, когда дело пошло на поправку, она уходила на более продолжительное время для поисков пищи. Пока Тарзану было плохо, преданное животное питалось кое-как, чтобы только поддержать свое существование. И теперь Кала от худобы стала тенью самой себя.

Прошло много времени, и оно показалось целой вечностью маленькому страдальцу, пока, наконец, он встал на ноги и мог снова ходить. Но с этих пор выздоровление его пошло уже так быстро, что через месяц Тарзан был таким же сильным и подвижным, как прежде.

Во время своей болезни он много раз восстанавливал в памяти бой с гориллой. Тарзан мечтал снова отыскать то чудесное оружие, которое превратило его из безнадежно слабого и хилого существа в победителя могучего зверя, наводившего страх на джунгли. Кроме того, его тянуло снова побывать в хижине и продолжить осмотр диковинных вещей.

И пришло то время, когда он отправился на розыски. Тарзан быстро нашел начисто обглоданные кости своего противника. Тут же, прикрытый опавшими листьями, валялся нож, весь заржавевший от запекшейся крови гориллы и от долгого лежания на влажной почве. Ему не понравилось, что прежняя блестящая поверхность ножа так изменилась, но все-таки в его руках это было достаточно грозное оружие, которым он решил воспользоваться при первой опасности. У него мелькнула даже мысль, что отныне он уже не должен спасаться бегством от наглых нападений старого Тублата.

Через несколько минут Тарзан был около хижины, открыл дверь и вошел. Его первой заботой было изучить механизм замка, и он внимательно осмотрел его устройство. Ему хотелось точно узнать, что собственно держит дверь и каким образом она открывается, как только прикоснешься к запору. Тарзан увидел, что изнутри тоже можно закрыть дверь на замок. Он так и сделал, чтобы никто не беспокоил его во время занятий.

Лишь тогда Тарзан приступил к систематическому осмотру хижины. Его внимание было опять главным образом приковано к книгам. Казалось, от них исходила какая-то колдовская сила. Он не мог сейчас заняться ничем иным — до такой степени захватила его увлекательная, изумительная тайна книг.

Здесь был букварь, несколько детских книжек, какие-то многочисленные книги с картинками и большой словарь. Тарзан рассмотрел их все. Больше всего ему понравились картинки, но и маленькие странные букашки, покрывавшие страницы, где не было рисунков, вызывали в нем удивление и будили его мысль.

Сидя с поджатыми ногами на столе в хижине, построенной его отцом, склонившись своим стройным и нагим телом над книгой, этот маленький первобытный человек с густой гривой волос и блестящими умными глазами являл собой трогательную и прекрасную живую аллегорию первобытного стремления к знанию сквозь черную ночь умственного небытия. Лицо его поражало выражением напряженной работы мысли. Каким-то не поддающимся анализу путем он уже нащупал ключ к столь смущавшей его загадке о таинственных маленьких букашках.

Перед ним лежал букварь, а в букваре был рисунок, изображавший маленькую обезьяну. Эта обезьяна походила на него самого, но, за исключением рук и лица, была покрыта каким-то забавным цветным мехом. Тарзан принимал за мех костюм человека! Над картинкой виднелись семь маленьких букашек:

На следующее утро после Дум-Дум обезьяны медленно двинулись через лес к побережью. Мертвый Тублат остался на месте, потому что племя Керчака не ест сородичей. Кочуя, антропоиды занимались поисками пищи. Капустные пальмы, серые сливы, пизанг и сентамин встречались в изобилии; попадались также дикие ананасы, иногда обезьянам удавалось найти мелких млекопитающих, птенцов, яйца, гадов и насекомых. Орехи обезьяны раскалывали своими могучими челюстями, и только когда те оказывались слишком твердыми, разбивали их камнями.

Однажды они увидели старую Сабор. Встреча с львицей заставила обезьян поспешно искать убежища на высоких ветвях. Правда, Сабор относилась с уважением к их численности и острым клыкам, но и обезьяны со своей стороны проявляли почтительность к ее силе и свирепости.

Тарзан сидел на низко склонившейся ветке. Львица, пробираясь через густые заросли, оказалась под ним. Он швырнул в исконного врага бывший у него под рукою ананас. Величественное животное остановилось и, обернувшись, окинуло взглядом дразнившего ее человека. Сердито вильнув хвостом, Сабор обнажила свои желтые клыки и сморщила, огрызаясь, щетинистую морду. Злобные глаза ее превратились в две узкие щелки, в которых горели бешенство и ненависть. Прижав уши, львица посмотрела прямо в глаза Тарзану и грозно зарычала. Человек-обезьяна ответил ей страшным криком своего племени. Несколько мгновений они смотрели друг на друга. А затем, не выдержав взгляда человека, громадная кошка прыгнула в сторону, и лесная чаща скрыла ее, как океан поглощает брошенный камень.

У Тарзана зародился серьезный план… Он убил свирепого Тублата, значит, он стал могучим бойцом? Теперь он выследит хитрую Сабор и убьет ее тоже. Тогда он станет великим охотником.

С некоторых пор в нем таилось сильное желание прикрыть свою наготу. Из книжек с картинками он узнал, что все люди носят одежду, тогда как мартышки и человекообразные обезьяны ходят голые. Одежда — знак силы, отличительный признак превосходства человека над всеми созданиями. Не могло, конечно, быть другой причины для того, чтобы носить такие отвратительные вещи.

Много лун тому назад, будучи гораздо моложе, Тарзан очень хотел добыть шкуру львицы Сабор, льва Нумы или пантеры Шиты для прикрытия своего безволосого тела. Тогда, по крайней мере, он перестал бы походить на отвратительную змею Хисту. Но нынче Тарзан гордился своею гладкой кожей, ибо она была признаком его происхождения от могучего племени. В нем боролись два противоположных желания — ходить, не стесняя себя, голым по примеру племени Керчака или же, сообразуясь с обычаями своей породы, носить неудобную одежду. И оба эти желания попеременно одерживали в нем верх.

После бегства Сабор племя продолжало свой медленный переход через джунгли. Голова Тарзана была полна широкими планами выслеживания и убийства львицы. Много дней прошло, а он только об этом и думал. От этих постоянных мыслей его отвлекло страшное событие. Внезапно среди белого дня темнота спустилась на джунгли, все звуки стихли. Деревья стояли неподвижно, словно парализованные ожиданием надвигающейся катастрофы. Но вот издалека донеслось какое-то тихое, печальное стенание. Ближе и ближе звучало оно, перерастая в оглушительный рев. Большие деревья разом погнулись, словно их прижала к земле чья-то могучая рука. Они склонялись все ниже и ниже, готовые сломаться от напора. И вдруг великаны джунглей выпрямились и закачали могучими вершинами, как бы выражая этим свой гневный протест. Из несущихся вихрем черных туч сверкнул яркий, ослепительный огонь. Раскаты грома потрясли воздух, как канонада. Тотчас хлынул поток, и джунгли превратились в настоящий ад.

Обезьяны, дрожа от холодного ливня, сбились в кучу и жались к стволам деревьев. При свете молний, пронизывающих тьму, видны были дико качавшиеся ветви в сплошной завесе льющихся потоков воды.

Время от времени один из древних лесных патриархов, пораженный ударом молнии, с треском ломался на тысячи кусков и рушился, повергая за собой бесчисленные ветки окружавших его деревьев и множество мелких тварей. Большие и малые сучья, оторванные свирепым вихрем, кружились и летели в неистовой пляске на землю, неся гибель несчастным тварям подлесья.

Долго бесновался ураган, и обезьяны в смятении жались друг к другу, подвергаясь постоянной опасности от падающих стволов и ветвей, парализованные яркими вспышками молний и раскатами грома.

Ураган кончился так же внезапно, как и начался. Ветер утих мгновенно, выглянуло солнце, и природа снова улыбнулась. Мокрые листья и влажные лепестки чудесных цветов засияли в лучах солнца. Стихия смилостивилась, и все живое простило ей причиненное зло и занялось своими обычными делами. Хлопотливая жизнь опять потекла своей чередой.

Но для Тарзана забрезжил свет неожиданного откровения: он постиг тайну одежды. Как ему было бы тепло и уютно во время дождя под тяжелой шкурой Сабор! И эта мысль была еще одной убедительной причиной выполнить затеянное.

В продолжении нескольких месяцев племя бродило близ отлогого берега, где находилась хижина Тарзана, и он посвящал большую часть времени учению. Но когда он скитался по джунглям, то постоянно держал наготове веревку, и немало мелких животных попалось ему в петлю.

Однажды аркан обвил короткую шею кабана Хорта. Вепрь бешено прыгнул в попытке сбросить его и стащил Тарзана с ветки, с которой тот охотился. Зверь услышал шум, обернулся и, увидев легкую добычу — молодую обезьяну, нагнул голову и кинулся на захваченного врасплох юношу. Но Тарзан, к счастью, не пострадал, он по-кошачьи упал на четвереньки, широко расставив ноги. Он мгновенно вскочил и прыгнул с обезьяньей ловкостью на дерево. И вовремя, ибо разъяренный Хорт тяжело промчался под ним.

Так Тарзан приобретал необходимый опыт. Он лишился своей длинной веревки, но зато понял, что если бы с ветки стащила его Сабор, то он несомненно был бы убит.

Ему потребовалось довольно много времени, чтобы сплести новый аркан. Когда он был, наконец, готов, Тарзан отправился на задуманную охоту и залег среди густой листвы над звериной тропой к водопою. Много мелких зверей прошло под ним, но такая добыча не интересовала Тарзана.

И вот появилась та, которую он ждал. Переливая мышцы под бархатно-блестящей шкурой, шла львица Сабор. Ее большие лапы неслышно ступали по узкой тропе. Она шла с высоко поднятой головой, чутко следя за каждым движением и шорохом, медлительными и красивыми движениями извивался ее длинный хвост. Ближе и ближе подходила львица к месту, где Тарзан подстерегал ее, уже держа наготове сложенный кольцами длинный аркан. Тарзан был неподвижен, как бронзовый идол, и непреклонен, как смерть. Сабор прошла под ним. Она сделала шаг, другой, третий и длинная веревка взвилась над ней. Широкая петля со свистом охватила ее голову. И когда Сабор, встревоженная шумом, подняла голову, петля уже обвилась вокруг ее горла! Тарзан крепко затянул аркан на глянцевитой шее, захлестнул веревку за крепкий сук и отпустил ее. Сабор была поймана.

Испуганный зверь бешено метнулся в джунгли. Но тут же почувствовал, что веревка затягивает ему шею. Сабор перевернулась в воздухе и тяжело рухнула на землю. Но когда Тарзан схватился за веревку, упираясь в разветвление двух могучих суков, то понял, как трудно будет подтащить к дереву и подвесить тело мощного зверя, оказывающего яростное сопротивление. Пожалуй, только слон Тантор мог бы стащить Сабор с места.

Львица, пытаясь избавиться от аркана, все же разглядела виновника нанесенной ей обиды. Воя от бешенства, она внезапно высоко подпрыгнула, надеясь достать Тарзана. Но ее обидчик не зевал. Он успел перебраться на более тонкую ветку, футов на двадцать выше, и разъяренная пленница опять оказалась ни с чем. Одно мгновение Сабор висела, вцепившись когтями в дерево, а Тарзан издевался над ней и бросал сучья и ветки в ее ничем не защищенную морду.

Затем животное снова соскочило на землю, и Тарзан быстро натянул веревку, но Сабор догадалась уже, что ее держало, и перегрызла аркан, прежде чем он успел снова затянуть петлю. Тарзан был очень огорчен: так хорошо задуманный план пропал. Он сидел на ветке, бранился и визжал на рычавшее животное и, издеваясь над львицей, строил ей гримасы. Сабор целых три часа расхаживала взад и вперед под деревом. Четыре раза приседала она и прыгала на кривлявшегося оскорбителя. Но это было столь же бесцельно, как гоняться за ветром, который шелестел в верхушках деревьев.

Наконец мальчику приелась эта забава. Он ловко запустил в львицу спелым плодом, который густо и клейко размазался на ее огрызающейся морде. Затем Тарзан быстро помчался по деревьям на высоте ста футов и вскоре оказался среди своих соплеменников. Он рассказал им о своем приключении. Грудь его вздымалась от гордости, и он так фанфаронил и хвастался, что произвел впечатление даже на своих самых заядлых врагов, а Кала простодушно плясала от гордости за сына.

Жизнь Тарзана в джунглях, как ему казалось, еще несколько лет текла почти без перемен. Но он становился сильнее и умнее и многое узнал из своих книг о диковинных краях, находящихся где-то за пределами его страны. Жизнь ему никогда не казалась ни однообразной, ни бесцветной. У него всегда находилось занятие. Можно было вволю охотиться, искать плоды, ловить в многочисленных ручейках и озерах рыбу Низу. Кроме того, приходилось постоянно остерегаться Сабор и ее свирепых сородичей. Постоянная опасность придавала остроту и вкус каждой прожитой минуте.

Часто звери охотились за ним, а еще чаще он охотился за зверями. И хотя их острые когти еще ни разу не коснулись его, однако бывали жуткие мгновения, когда расстояние было так мало, что вряд ли лист картона прошел между их когтями и его гладкой кожей.

Быстра была львица Сабор, быстры Нума и Шита, но Тарзан был настоящей молнией.

Он сдружился со слоном Тантором. Как? Об этом никто не знал. Но обитатели джунглей видели, что в лунные ночи Тарзан и слон Тантор подолгу гуляли вместе. И там, где позволяли заросли, Тарзан ехал, сидя высоко на могучей спине Тантора.

За эти годы Тарзан много дней провел в хижине своего отца, где все еще лежали кости его родителей и маленький скелет детеныша Калы. Восемнадцатилетний Тарзан уже свободно читал и понимал почти все в разнообразных книгах, хранившихся на полках в хижине. Он научился писать, и писал отчетливо и быстро, но печатными буквами. Рукописных букв он почти не усвоил, потому что, хотя среди его сокровищ и было много тетрадей, он считал лишним затруднять себя этой формой письма. Позже, впрочем, он с большим трудом научился разбирать рукописный текст.

Итак, восемнадцатилетний молодой английский лорд не мог говорить по-английски, но, тем не менее, умел читать и писать на родном языке. Никогда не видел он другого человеческого существа, потому что на сравнительно небольшой территории, по которой кочевало его племя, не протекало ни одной глубокой реки и сюда не могли спуститься даже дикие туземцы из глубины страны. Высокие горы защищали ее с трех сторон, и океан — с четвертой. Она была населена лишь львами, леопардами, ядовитыми змеями. Девственные леса джунглей еще не видели ни одного существа из породы тех зверей, которые зовутся людьми.

Но однажды, когда Тарзан-обезьяна сидел в хижине отца, погруженный в тайны книг, произошло событие, навсегда нарушившее прежнее безлюдие джунглей.

Случайно глянув в окно, он увидел вдали странное шествие. Оно двигалось гуськом по гребню невысокого холма. Впереди шли пятьдесят черных воинов, вооруженных длинными копьями с железными остриями. Каждый нес большой лук с отравленными стрелами. На спинах висели овальные щиты, в носах были продеты большие кольца, а на сбитых, как шерсть, волосах красовались пучки ярких перьев. Лбы их были татуированы тремя параллельными цветными полосами, а грудь — тремя концентрическими кругами. Их желтые зубы были отточены, как клыки хищников, а большие и отвислые губы придавали им еще более зверский вид.

Следом плелось несколько сотен детей и женщин. Женщины несли на головах всевозможный груз: кухонную посуду, домашнюю утварь и связки слоновой кости. В арьергарде шла сотня воинов, вооруженных лак и передовой отряд. Они, по-видимому, больше опасались погони, чем встречных врагов. Об этом свидетельствовало построение колонны. Так оно и было. Чернокожие спасались бегством от солдат белого человека, который так грабил и притеснял их, отнимая слоновую кость и каучук, что в один прекрасный день они восстали против насильников, перебили белого офицера и весь его маленький отряд чернокожих. После победы они несколько дней поедали их трупы, но однажды в сумерках другой, более сильный, отряд солдат напал на их поселок, чтобы отомстить за смерть своих товарищей.

В ту зловещую ночь черные солдаты белого человека в свой черед устроили пир, а жалкий остаток когда-то могущественного племени скрылся в мрачных джунглях.

Три дня отряд медленно продирался сквозь непроходимые дебри. На четвертый — рано утром — туземцы добрались до небольшого участка близ речки, который оказался менее густо заросшим и подходил для стойбища.

Чернокожие пришельцы занялись постройкой жилищ. Через месяц они расчистили большую площадку, выстроили хижины, вокруг поселка вырос крепкий частокол; было посеяно просо, ямс и маис, и дикари зажили прежней жизнью на новом месте. Здесь не было ни белых людей, ни черных войск; никто не отнимал слоновую кость, каучук для жестоких и корыстных хозяев.

Прошло много месяцев, прежде чем черные отважились заходить подальше в леса, окружавшие их новый поселок. Многие из них уже пали жертвами старой Сабор. Джунгли были полны свирепыми и кровожадными кошками, львами и леопардами, и черные воины опасались уходить далеко от своих надежных палисадов.

Но однажды Кулонга, сын старого вождя Мбонги, зашел далеко к западу. Он осторожно крался в густых зарослях, держа копье наготове и крепко прижимая левой рукой к стройному черному телу длинный овальный щит. За спиной у него висел лук, а колчан был наполнен прямыми стрелами, старательно смазанными темным смолистым веществом, благодаря которому даже легкий укол становится смертельным.

Ночь застала Кулонгу далеко от поселка. Он влез на развилину большого дерева и устроил площадку, на которой и улегся спать.

В трех милях к западу от него кочевало племя Керчака.

На заре обезьяны проснулись и разбрелись по джунглям в поисках пищи. Тарзан по своему обыкновению пошел к хижине. Он хотел по дороге найти какую-нибудь дичь и насытиться раньше, чем доберется до берега.

Обезьяны разошлись в одиночку, по двое и по трое по всем направлениям, но старались держаться поближе друг к другу, чтобы в случае опасности можно было крикнуть и быть услышанным.

Кала медленно брела по слоновой тропе и была поглощена переворачиванием гнилых веток в поисках грибов и съедобных насекомых. Вдруг какой-то странный шум привлек ее внимание. Впереди в лиственном туннеле она увидела подкрадывающуюся фигуру страшного, невиданного существа.

Это был Кулонга.

Кала не стала терять времени на его разглядывание, она повернулась и помчалась назад по тропе. С ее стороны это вовсе не было бегством. По обыкновению своих соплеменников, которые благоразумно уклоняются от нежелательных столкновений, пока в них не заговорит страсть, она стремилась не убежать от опасности, а избежать ее.

Но Кулонга не отставал… Он почуял добычу… Он мог убить ее и отлично поесть в этот день. И он бежал за Калой с копьем, уже занесенным для удара.

На повороте тропы Кале удалось было скрыться, но Кулонга опять заметил ее на прямом участке. Рука, державшая копье, откинулась далеко назад, и мускулы в одно мгновение напряглись под гладкой кожей. Затем рука выпрямилась, и копье полетело в Калу. Но бросок был плохо рассчитан. Копье только оцарапало ей бок.

С криком ярости и боли бросилась обезьяна на своего врага. И в то же время деревья затрещали под тяжестью ее товарищей. Племя уже спешило, прыгая с ветки на ветку, на помощь Кале.

Кулонга с невероятной быстротой выхватил лук из-за плеч и вложил в него стрелу. Далеко оттянув тетиву, он послал отравленный снаряд прямо в сердце огромного человекоподобного зверя. И Кала с ужасающим воплем упала ничком на глазах всех изумленных членов своего племени.

С ревом и воем кинулись обезьяны на Кулонгу, но осторожный дикарь помчался вниз по тропе, словно испуганная антилопа. Он хорошо знал свирепость этих диких волосатых людей, и его единственным желанием было как можно дальше убежать. Обезьяны преследовали его довольно долго, стремительно прыгая по деревьям, но вскоре одна за другой бросили погоню и вернулись к месту трагедии. Никто до сих пор из них не видел чернокожего человека, и поэтому все смутно удивлялись, что это за странное существо появилось в их джунглях.

Издалека Тарзан услышал слабые отзвуки стычки. И догадавшись, что случилось нечто серьезное, поспешил туда. Когда он добежал до места происшествия, то застал здесь все племя. Обезьяны в большом волнении кричали и суетились вокруг тела его убитой матери.

Горе и злоба Тарзана были безграничны. Он несколько раз проревел свой страшный боевой клич и стал бить себя в грудь сжатыми кулаками, а потом бросился на труп Калы и горько рыдал над ней, изливая скорбь своего одинокого сердца.

Утрата единственного близкого существа, питавшего к нему дружбу и нежность, была действительно великим несчастьем для него. Что из того, что Кала была свирепым и страшным зверем! Для Тарзана она была матерью — нежной, близкой, а потому и прекрасной. Не сознавая того сам, он отдавал ей все уважение и любовь, которые человек питает к своей родной матери. Тарзан никогда не знал иной и безмолвно отдал Кале все, что принадлежало бы прекрасной леди Элис, будь она жива.

После первого взрыва отчаяния Тарзан опомнился и взял себя в руки. Расспросив соплеменников, ставших свидетелями убийства Калы, он узнал все, что их бедный лексикон позволял передать ему. Однако и этого было вполне достаточно. Он узнал, что странная безволосая черная обезьяна с перьями, растущими из головы, бросила в Калу смерть из гибкой палки и затем бежала с быстротой оленя Бары по направлению к восходу.

Тарзан вскочил и, забравшись на ветви, быстро понесся по джунглям. Он хорошо знал изгибы слоновой тропы, по которой бежал убийца, и шел напрямик, чтобы пересечь дорогу черному воину, который мог идти только по тропе. На бедре Тарзана висел нож, унаследованный им от отца, а на плече — длинная веревка, свитая в круги. Через час человек-обезьяна снова спустился на тропу и стал внимательно осматривать землю.

В тонкой грязи на берегу крошечного ручейка он нашел следы ног, похожие на собственные, но они были гораздо крупнее его следов. Сердце Тарзана сильно забилось. Неужели он преследует человека, представителя своей породы?

Две одинаковых дорожки следов шли в противоположных направлениях. Жертва, которую он преследовал, прошла здесь и вернулась той же тропой. Вглядевшись в более свежий след, Тарзан заметил, что песчинки еще осыпаются с края в оставленный отпечаток. Это означало, что след был совсем свежий и что таинственное существо, за которым гнался Тарзан, прошло здесь только что.

Тарзан снова забрался на дерево и быстро, но почти бесшумно продолжал преследование. Вскоре он действительно увидел черного воина. Тот стоял на открытой поляне. В руках у него был его гибкий лук с натянутой тетивой. Против воина стоял готовый к нападению вепрь Хорта, с опущенной головой и с покрытыми пеной клыками.

Тарзан с удивлением смотрел на странное чернокожее существо. Оно так было похоже на него и все же отличалось чертами лица и цветом кожи. Правда, в книжках своих он встречал рисунки, изображавшие негра, дикаря, но как сильно отличались те мертвенные отпечатки от этого лоснящегося, черного, ужасного существа, дышавшего жизнью! К тому же этот человек с туго натянутым луком напомнил Тарзану не столько «негра», сколько «стрелка» из его иллюстрированного букваря.

Как все это было удивительно! Тарзан пришел в такое возбуждение, что чуть было не выдал своего присутствия. Но на поляне перед его глазами происходило нечто совсем новое и невиданное.

Вепрь бросился вперед, и тогда черный человек спустил маленькую отравленную стрелу. И Тарзан увидел, как она полетела с быстротой молнии и вонзилась в щетинистую шею вепря. Едва стрела была спущена с тетивы, как Кулонга положил на нее вторую, но выстрелить не успел, ибо вепрь стремительно бросился на него. Тогда чернокожий перескочил через зверя одним прыжком, с неимоверной быстротой всадил в спину Хорте вторую стрелу и почти мгновенно забрался на дерево.

Хорта повернулся, чтобы вновь обрушиться на врага, сделал несколько неуверенных шагов, словно удивившись чему-то, покачнулся и упал на бок. Несколько мгновений мышцы его еще судорожно сокращались, но вскоре он затих.

Кулонга слез с дерева. Ножом, висевшим у него на боку, он вырезал из тела вепря несколько больших кусков. Он ловко и быстро развел огонь посреди тропы и стал жарить и есть это мясо. Остальную часть вепря он оставил там, где она лежала.

Тарзан очень заинтересовался всем виденным. Желание убить яростно пылало в его груди, но желание научиться кое-чему новому было еще сильнее. Он решил выследить это дикое существо и узнать, откуда оно явилось. Убить же его он решил когда-нибудь потом, когда лук и смертоносные стрелы будут отложены в сторону.

Закончив свою еду, Кулонга исчез за ближайшим поворотом тропы, а Тарзан спокойно спустился на землю. Своим ножом он тоже отрезал несколько кусков мяса от туши Хорта, но не стал их жарить. Тарзан видал огонь и прежде, когда Ара, т. е. молния, сжигала какое-нибудь большое дерево. И все же для него было непостижимо, чтобы житель джунглей мог сам добывать красно-желтые острые клыки, пожирающие деревья и ничего не оставляющие после себя, кроме тонкой пыли. А для чего черный воин испортил свое восхитительное кушанье, отдав его в зубы огню, — было уже совершенно непонятно Тарзану. Быть может, Ара была союзницей стрелка, и он делил с нею пищу? Уж конечно он, Тарзан, никогда не испортит так глупо хорошее мясо. Поэтому он поел попросту и без затей сырого кабана. Оставшуюся же часть туши зарыл близ тропы так, чтобы можно было ее найти после своего возвращения.

Вдоволь наевшись, лорд Грэйсток вытер жирные пальцы о бедра и снова отправился по следам Кулонги, сына вождя Мбонги. В это же самое время в далеком Лондоне другой лорд Грэйсток, младший брат Тарзана, отослал обратно клубному повару поданные ему котлеты, заявив, что они недожарены. А потом, окончив обед, окунул пальцы в серебряный сосуд, наполненный душистой водой, и вытер их куском белоснежного камчатного полотна.

Весь день выслеживал Тарзан Кулонгу, летая над ним по веткам, словно злой дух лесов. Еще два раза видел он, как Кулонга метал стрелы: один раз в Данго, гиену, а другой раз в мартышку Ману. В обоих случаях животное умирало почти мгновенно. Яд Кулонги, очевидно, был свеж и очень силен. Тарзан много думал об этом изумительном способе убийства и был очень осторожен, следуя за чернокожим воином в безопасном расстоянии. Он понимал, что маленький укол стрелы не мог сам по себе так быстро убивать. Лесные звери выходили из сражений со своими врагами истерзанными, изгрызенными в кровь самым страшным образом — и, тем не менее, часто выживали. Нет, в этих маленьких деревянных щепочках крылось что-то таинственное. Недаром же одной царапиной они могли причинить смерть. Тарзан должен узнать, в чем тут дело.

В ту ночь Кулонга опять спал в разветвлении большого дерева. А высоко над ним притаился Тарзан.

Когда Кулонга проснулся, то увидел, что его лук и стрелы исчезли. Черный воин был взбешен и испуган. Пожалуй, все-таки больше испуган. Он обыскал землю под деревом, осмотрел все ветки, но нигде не нашел и следа ни лука, ни стрел, ни таинственного ночного грабителя.

Панический страх охватил Кулонгу. Он был безоружен! Ведь он оставил свое копье в теле Калы. А теперь, когда лук и стрелы пропали, он был совсем беззащитен. У него оставался лишь нож. Его единственная надежда на спасение — как можно скорее добраться до селения Мбонги. Он был уверен, что поселок недалеко, и побежал по дороге.

Из густой непроницаемой листвы на расстоянии нескольких ярдов от него показался Тарзан и спокойно понесся по ветвям следом.

Лук и стрелы Кулонги были надежно привязаны им к вершине гигантского дерева. У его подножия Тарзан срезал острым ножом полосу коры, а повыше надломил ветку. Это были отметки, которыми он обозначал те места, где у него хранились какие-либо запасы.

Кулонга продолжал свое путешествие, а Тарзан все ближе и ближе подбирался к нему, пока не оказался почти над головой чернокожего. Он держал наготове в правой руке сложенную кольцом веревку. Тарзан только потому откладывал этот момент, что ему очень хотелось выследить, куда направляется черный воин, и вскоре он был вознагражден за терпение: перед ним внезапно открылась большая поляна, на которой виднелось множество странных логовищ. Лес кончился, и между джунглями и поселком тянулись около двухсот ярдов обработанного поля. Теперь пришла пора действовать быстро, иначе добыча могла ускользнуть.

И когда Кулонга вышел на простор из лесной чаши к самой кромке полей Мбонги, тонкие извилистые круги веревки полетели на него с нижней ветки могучего дерева. И прежде, чем сын вождя успел сделать несколько шагов, петля стянула ему шею. Тарзан так сильно дернул аркан, что крики испуга были мгновенно задушены в горле Кулонги. Быстро перебирая руками веревку, Тарзан подтащил отчаянно упиравшегося чернокожего и подвесил на сук. Затем он взобрался повыше и втащил все еще бившуюся жертву в густой шатер листвы. Он крепко привязал веревку, спустился и всадил свой охотничий нож в сердце Кулонги. Кала была отомщена.

Тарзан тщательно осмотрел чернокожего. Никогда еще не видел он человеческого существа. Нож с ножнами и поясом немедленно привлекли его внимание, и Тарзан забрал их себе. Медный обруч тоже понравился ему, и он надел его себе на ногу. Затем он пришел в восхищение от татуировки на груди и на лбу дикаря, полюбовался на остро отточенные зубы, осмотрел и присвоил себе головной убор из перьев. Затем Тарзан решил пообедать, так как он был голоден, а здесь имелось мясо — мясо убитой им жертвы. Этика джунглей позволила ему есть это мясо.

Можем ли мы судить его? И какое мерило могли бы мы приложить к этому человеку-обезьяне с наружностью и мозгом английского джентльмена и с воспитанием дикого зверя?

У него даже не мелькнула мысль — съесть Тублата, которого он ненавидел и убил в честном бою. Это было для него так же возмутительно, как людоедство для нас. Но кто был ему Кулонга? Почему его нельзя было съесть так же спокойно, как вепря Хорту или оленя Бару? В глазах Тарзана он был просто одним из тех бесчисленных диких существ, которые нападали друг на друга для удовлетворения голода.

Но какое-то странное сомнение внезапно остановило Тарзана. Может быть, благодаря своим книгам он понял, что перед ним человек? Может быть, он догадался, что «стрелок» тоже человек? Едят ли люди людей? Этого он не знал. Чем же объяснялось его колебание? Он сделал усилие над собой, желая отрезать мясо Кулонги, но им овладел внезапный приступ тошноты. Тарзан не понимал, что с ним. Он знал только, что он не в состоянии попробовать мяса черного человека. Наследственный инстинкт, воспитанный веками, овладел его нетронутым умом и уберег Тарзана от нарушения того всемирного закона, о самом существовании которого он не знал ничего.

Он быстро спустил тело Кулонги на землю, снял с него петлю и вновь взобрался на дерево.

Усевшись на высокой ветке, Тарзан рассматривал селение, состоявшее из тростниковых хижин. За ними тянулись возделанные поля. В одном месте джунгли подступали к самому поселку. Заметив это, Тарзан направился туда, захваченный каким-то лихорадочным любопытством. Ему так хотелось посмотреть животных своей породы, узнать, как они живут, и взглянуть поближе на странные логовища, в которых они обитают. Жизнь среди свирепых тварей леса невольно заставляла его видеть врагов в этих чернокожих существах. Хотя они и походили на него своим внешним видом, Тарзан нисколько не заблуждался относительно того, как встретят его эти первые виденные им люди, если откроют его.

Приемыш обезьяны отнюдь не страдал сентиментальностью. Он ничего не знал о братстве людей. Все, не принадлежащие к его племени, были его исконными врагами за исключением, быть может, слона Тантора. Он сознавал все это без злобы и ненависти. Умерщвление закон дикого мира, в котором он жил. Удовольствий в его первобытной жизни было мало, и самыми большими из них были охота и убийство. Но Тарзан и за другими признавал право иметь такие же удовольствия и желания, даже в том случае, если сам становился предметом их посягательств.

Странная жизнь не сделала его ни угрюмым, ни кровожадным. То обстоятельство, что он убивал с радостным смехом, вовсе не доказывало его прирожденной жестокости. Чаще всего он убивал, чтобы добыть пищу. Правда, будучи человеком, он убивал иногда и для своего удовольствия, чего не делает никакое другое животное. Ведь из всех созданий в мире одному лишь человеку дано убивать бессмысленно, с наслаждением, только ради удовольствия причинять страдания и смерть. Когда Тарзану приходилось убивать из мести или для самозащиты, он это делал спокойно, без угрызений совести. Это был простой деловой акт, отнюдь не допускавший легкомыслия.

И потому теперь, когда он осторожно приближался к поселку Мбонги, он просто и естественно приготовился к тому, чтобы убивать или быть убитым, если его заметят. Он крался очень осторожно, так как Кулонга внушил ему глубокое уважение к маленьким острым деревянным палочкам, так верно и быстро приносившим смерть. Тарзан добрался до большого, необычайно густолиственного дерева, с ветвей которого свисали тяжелые гирлянды гигантских ползущих растений. Он притаился в этом непроницаемом убежище, подходившем почти к самой деревне, и стал созерцать все происходившее внизу, изумляясь каждой подробности этой новой для него и диковинной жизни.

Голые ребятишки резвились на деревенской улице. Женщины толкли сушеное просо в грубых каменных ступах или пекли из муки лепешки. Вдали на полях другие женщины копали землю мотыгами, пололи и жали. Какие-то странные, торчащие подушки из сушеной травы закрывали их бедра, и у многих были медные и латунные браслеты на запястьях. На черных шеях висели забавно свитые круги проволоки. Вдобавок у многих в носы были вдеты громадные кольца.

Приемыш обезьяны смотрел с возрастающим изумлением на эти странные создания. Он увидел также и мужчин, которые дремали в тени. А на самом краю открытой поляны Тарзан заметил вооруженных воинов. Они, очевидно, охраняли поселок от неожиданного нападения врага. Ему бросилось в глаза, что трудились одни женщины. Никто из мужчин не работал ни в поселке, ни на полях.

Наконец глаза Тарзана остановились на старухе, сидевшей внизу под ним. Перед нею на маленьком костре был прилажен небольшой котелок, и в нем кипела густая, красноватая смолистая масса. Рядом лежала груда отточенных деревянных стрел. Женщина брала их одну за другой, обмакивала в дымящуюся массу их острия и складывала на узкие козлы из веток, стоявшие по другую сторону костра.

Тарзан пришел в большое волнение. Перед ним раскрывалась тайна разрушительной силы маленьких метательных снарядов Стрелка. Он заметил, что женщина очень старается не коснуться руками кипящего в котле вещества, и один раз, когда крошечная капля брызнула ей на палец, она немедленно окунула его в сосуд с водой и быстро стерла маленькое пятнышко пучком листьев. Тарзан не имел никакого понятия о ядах, но его острое соображение подсказало ему, что убивает именно это смертельное вещество, а не маленькая стрела, которая только несет страшный состав в тело жертвы.

Ему страстно захотелось получить побольше этих маленьких смертоносных лучинок. Если бы женщина хоть на минуту оставила свою работу, он бы сейчас же спустился на землю и сумел захватить пучок стрел и снова вернуться на дерево прежде, чем она успела бы вздохнуть. Он уже обдумывал, как отвлечь ее внимание, как вдруг дикий крик донесся с конца открытой поляны. Тарзан взглянул туда. Под деревом, на том самом месте, где час тому назад был умерщвлен убийца Калы, стоял черный воин. Он кричал и размахивал над головой копьем, по временам указывая на что-то, лежащее у его ног.

Поднялся переполох. Вооруженные люди выбегали из хижин и мчались сломя голову через поля к возбужденному воину. За ними побрели старики, побежали женщины и дети, и в мгновение селение опустело.

Тарзан понял, что найден труп его жертвы, но это не интересовало его сейчас. В деревне не осталось никого, кто мог бы помешать ему забрать запас стрел. Быстро и бесшумно спустился он к котлу с ядом. С минуту он стоял неподвижно, с интересом рассматривая селение живыми, блестящими глазами. Не было видно никого. Взгляд его остановился на открытой двери ближайшей хижины. Тарзану захотелось заглянуть в нее, и он осторожно подошел к строению с низкой крышей.

Сперва он постоял у входа, чутко прислушиваясь. Ни звука! Тогда он скользнул в полумрак хижины. По стенам висело оружие — длинные копья, странного вида ножи и два узких щита. В середине хижины стоял котел, а у дальней стены — подстилка из сухих трав, покрытая плетеными циновками, очевидно, служившая владельцам постелью и одеялом. На полу лежало несколько человеческих черепов.

Тарзан не только ощупал каждый предмет, но и перенюхал их, потому что он «видел» главным образом своими высокоразвитыми ноздрями. Он решил было взять одно из длинных острых копий, но не мог захватить его из-за стрел, которые непременно хотел унести. Он снимал со стены одну вещь за другой н складывал в груду посредине комнаты. Поверх всего он поставил перевернутый котелок, а на котелке водрузил один из ухмыляющихся черепов и надел на него головной убор убитого им Кулонги. Затем он отошел в сторону, чтобы полюбоваться на свое произведение, и усмехнулся. Приемыш обезьян любил шутить.

В это мгновение он услышал снаружи множество голосов, раздавался долгий жалобный вой и громкие причитания. Тарзан встревожился. Но слишком ли долго пробыл он здесь? Быстро выскочив из дверей, он взглянул вдоль улицы по направлению к воротам. Туземцев еще не было видно, хотя он ясно слышал, что они приближаются. Голоса раздавались совсем близко.

Как молния, прыгнул он к груде стрел. Ухватив все, что можно было унести одной рукой, он опрокинул ногой кипящий котел и исчез в листве дерева как раз в тот момент, когда первый дикарь уже входил в ворота на другом конце поселка. Качаясь на ветке, как дикая птица, готовая слететь при первой опасности, Тарзан стал наблюдать за тем, что теперь происходит в деревне.

Улица была запружена народом. Четверо туземцев несло тело Кулонги. За ними шли женщины, испускавшие страшные вопли и громко рыдавшие. Шествие остановилось у дверей хижины Кулонги — той самой, на которую Тарзан произвел набег. Носильщики вошли в хижину, но почти тотчас же в диком смятении выскочили наружу, возбужденно тараторя. Все яростно жестикулировали и голосили, указывая на хижину, пока несколько воинов не подошли и не заглянули туда. Один из них вошел в хижину. Это был старик, обвешанный металлическими украшениями, с ожерельем из сухих человеческих рук, ниспадавшим на грудь — сам Мбонга, король, отец убитого Кулонги. В течение нескольких минут все молчали, Вскоре Мбонга вышел из хижины с выражением гнева и суеверного страха, сквозившим на его страшном лице. Он что-то сказал воинам, и те в одно мгновение бросились обыскивать каждую хижину и каждый уголок поселка.

Сразу же был замечен опрокинутый котелок, а заодно и обнаружена пропажа отравленных стрел.

Мбонга никак не мог объяснить этот ряд страшных и таинственных происшествий. Находка на самой границе их полей еще теплого трупа его сына, зарезанного и обобранного чуть ли не на пороге отцовского дома, была сама по себе достаточно загадочна, но страшные открытия в самом поселке и в хижине мертвого Кулонги наполняли сердца дикарей невыразимым смятением и поставили их в тупик. Столпившись кучками, они говорили вполголоса, испуганно вращали по сторонам белками своих вытаращенных глаз.

Тарзан все время наблюдал за ними со своего убежища. Многое в их поведении было для него непонятно, так как он не знал суеверий, а о страхе имел лишь очень смутное представление.

Солнце высоко стояло в небе. Тарзан сильно проголодался, а до того места, где была им зарыта початая поутру туша вепря, было еще много миль. И потому он прекратил наблюдение и углубился в густолиственную чащу джунглей.

Тарзан еще засветло добрался до своего племени, хотя и останавливался по дороге, чтобы съесть остатки закопанного дикого вепря и снять лук и стрелы Кулонги с вершины, на которой он их запрятал. Тяжело нагруженный, спрыгнул он с дерева посреди племени Керчака. Гордо выпятив грудь, принялся он за рассказ о славных своих приключениях и долго хвастался своею добычей.

Керчак, ворча, отвернулся: он завидовал этому странному члену племени. Его маленький злой мозг давно искал какой-нибудь предлог, чтобы излить на Тарзане свою ненависть.

На следующее утро при первых лучах зари Тарзан принялся упражняться в стрельбе из лука. Сначала он давал почти сплошные промахи, но постепенно научился направлять маленькие стрелы как следует. Не прошло и месяца, как он уже метко стрелял. Но успехи обошлись ему дорого: он извел почти весь запас стрел.

Племя Керчака продолжало кочевать вдоль берега моря, так как охота здесь была хороша, и Тарзан чередовал свои упражнения в стрельбе с чтением имевшихся в отцовской хижине книг.

Однажды молодой английский лорд нашел в хижине запрятанную в глубине одного из ящиков металлическую шкатулку. Ключ был в замке, и после недолгого обследования Тарзану удалось успешно раскрыть это хранилище. В нем он нашел поблекшую фотографию гладко выбритого молодого человека, осыпанный бриллиантами золотой медальон на короткой золотой цепочке, несколько писем и маленькую книжку. Тарзан рассмотрел все это очень внимательно.

Ему больше всего понравилась фотография, потому что глаза молодого человека улыбались, а лицо было открытое и приятное. Ему, конечно, и в голову не приходило, что это его отец.

Медальон тоже понравился ему. Тарзан немедленно повесил его себе на шею, в подражание украшениям, которые он видел у черных людей. Сверкающие камни странно блестели на его гладкой смуглой коже.

Содержания писем он так и не смог разобрать, потому что почти не знал рукописных букв. Он положил их назад в шкатулку вместе с фотографией и обратил свое внимание на книжку.

Она была сплошь исписана тонким почерком, и хотя маленькие букашки были ему знакомы, их сочетания казались ему странными и совершенно непонятными. Тарзан давно уже научился пользоваться словарем и хотел применить его, но, к его огорчению, словарь оказался тут бесполезным. Во всей книге он не нашел ни одного понятного ему слова и спрятал ее обратно в металлический ларец, отложив разгадку тайны.

Бедный обезьяний приемыш! Если бы только он знал, что маленькая книжечка заключала в своем крепком переплете из тюленьей кожи ключ к его происхождению и ответ на всю загадку его странной жизни! Это был дневник Джона Клейтона, лорда Грэйстока, написанный по-французски.

Тарзан поставил шкатулку в шкаф, но с той поры уже не забывал милого и мужественного лица своего отца и затаил в памяти твердое решение разгадать тайну странных слов, начертанных в маленькой черной книжке.

Сейчас же перед ним стояла важная и неотложная задача. Весь запас стрел кончился, и предстояло возобновить его, сделав набег на поселок черных людей.

На следующий день рано утром он отправился в путь и еще до полудня очутился у деревни чернокожих. Как в прошлый раз, он влез на то же большое дерево и увидел женщин, работавших ка полях и перед хижинами; и опять, как тогда, прямо под ним на костре бурлил котелок с ядом.

Несколько часов пролежал на ветке Тарзан, выжидая удобный момент, чтобы захватить стрелы. Улица была все время полна народу. День уже угасал, а Тарзан все еще лежал, притаившись над головою ничего не подозревавшей женщины, которая хлопотала у котла.

С полей вернулись работницы. Охотники потянулись из леса, и, когда все вошли в палисад, ворота были накрепко заперты. По всей деревне зажглись костры и забурлили котелки. Перед каждой хижиной женщины варили похлебку, и у всех в руках были видны лепешки из маниоки и проса.

Неожиданно с лесной опушки послышался окрик, Тарзан вгляделся. Возвращался отряд запоздавших охотников. Они тащили за собой какое-то сопротивлявшееся животное. Ворота распахнулись, чтобы впустить их. Рассмотрев жертву охоты, чернокожий народ Мбонги испустил неистовый крик радости: это был человек.

Когда пленника, все еще сопротивляющегося, потащили по улице, женщины и дети набросились на него с палками и камнями. И Тарзан, молодой дикий зверь джунглей, удивился жестокости животных своей породы. Из всех обитателей джунглей один только леопард Шита мучил свою добычу. Этика всех других тварей предписывала быструю и милосердную смерть.

Тарзан из своих книг извлек лишь отрывочные и скудные сведения об образе жизни человеческих существ. Когда он гнался в лесу за Кулонгой, то думал, что его след приведет или к городу странных домов на колесах — домов, пускавших клубы черного дыма из большого дерева, воткнутого в крышу одного из них, или к морю, покрытому большими плавучими зданиями, которые, как он знал, назывались различно: судами, парусниками, пароходами и барками. Поэтому он был очень разочарован жалким тростниковым поселком, ютящимся в его родных джунглях, в котором не видно было ни одного дома даже такой величины, как его собственная хижина на далеком берегу. Тарзан убедился, что народ этот еще более злой, чем его обезьяны, и жестокий, как сама Сабор, и он перестал относиться с прежним уважением к своей породе.

Между тем чернокожие привязали пойманную жертву к большому столбу, напротив хижины Мбонги, и воины, потрясая копьями и ножами, образовали вокруг пляшущий и поющий хоровод. Вокруг танцующих воинов уселись женщины, они били в барабаны и выли. Это сразу напомнило Тарзану Дум-Дум, и теперь он уже знал, что последует дальше. Но все же сомнение закралось в него: не кинутся ли чернокожие на мясо еще живой жертвы? Обезьяны никогда не делали этого.

Кольцо вокруг пленника все сужалось и сужалось, умопомрачительный грохот барабанов становился все громче. Вдруг мелькнуло копье и укололо жертву. Это послужило сигналом для пятидесяти других копий. Глаза, уши, ноги и руки пленника были проколоты, каждый дюйм его трепещущего тела стал мишенью жестоких ударов. Дети и женщины визжали от восторга. Воины облизывали толстые губы в предвкушении ожидавшего их угощения и соперничали друг перед другом в гнусности омерзительных жестокостей, которые они изобретали, пытая несчастного, все еще не потерявшего сознания.

Тогда Тарзан решил, что удобное время настало. Внимание всех было поглощено жутким зрелищем у столба. Дневной свет сменился тьмою безлунной ночи, и только горящие костры бросали тревожные блики на дикую сцену.

Человек-обезьяна пружинно спрыгнул на мягкую землю. Он быстро собрал стрелы— на этот раз все, так как принес с собой длинные тонкие лианы, чтобы связать их в пучок. Тарзан связал их накрепко, не спеша, и уже собирался уйти, как вдруг словно какой-то озорной бесенок заставил его остановиться. Ему захотелось сыграть какую-нибудь ловкую шутку над этими уродливыми созданиями, чтобы они снова почувствовали его присутствие в деревне.

Положив связку стрел у подножья дерева, Нарзан стал пробираться по затененной стороне улицы, пока не дошел до самой хижины, в которой он уже побывал однажды. Внутри была полная тьма, но, пошарив, он нашел предмет, который искал, и немедля повернулся к дверям. Но выйти он не успел. Его чуткие уши уловили где-то совсем близко звук приближающихся шагов. Еще минута — и фигура женщины заслонила вход в хижину.

Тарзан бесшумно прокрался к дальней стене, и рука его нащупала длинный острый охотничий нож. Женщина быстро прошла на середину хижины и на мгновение остановилась, нащупывая вещь, за которой пришла. Очевидно, ее не было на обычном месте, и женщина в поисках все ближе и ближе подвигалась к стене, у которой притаился Тарзан. Она подошла теперь так близко, что обезьяна-человек чувствовал животную теплоту ее голого тела. Он замахнулся охотничьим ножом, но женщина в это мгновение отодвинулась в сторону, и ее спокойное гортанное восклицание показало, что поиски, наконец, увенчались успехом. Когда женщина выходила, Тарзан разглядел, что она несет горшок для варки пищи.

Выглянув в дверь, увидел, что многие женщины торопливо наполняли горшки водой и ставили на костры близ столба, где висел неподвижный, окровавленный, истерзанный труп.

Выбрав минуту, когда никого поблизости не оказалось, Тарзан поспешил в конец улицы к своей связке стрел под деревом. Как и в прошлый раз, он опрокинул котел, а затем гибким кошачьим прыжком взобрался на нижние ветви лесного гиганта. Тарзан поднимался выше, пока не нашел места, откуда сквозь просвет в листве мог свободно видеть все, что происходило внизу. Женщины рубили истерзанное тело пленника на куски и раскладывали их по горшкам. Мужчины стояли кругом, отдыхая от воинственного танца. В деревне воцарилось спокойствие.

Тогда Тарзан высоко поднял находку, взятую из хижины, и с меткостью, достигнутой годами упражнений в швырянии плодов и кокосовых орехов, бросил его в группу дикарей. Предмет, ударив одного из воинов по голове и сбив его с ног, упал среди них. Покатившись, он остановился у полу-истерзанного тела, приготовленного для пиршества. Оцепенев, в ужасе смотрели на него чернокожие.

Это был человеческий череп, который скалил на них зубы. Падение его с ясного неба казалось чудом. Чернокожих охватил суеверный страх. Они разбежались по своим хижинам. Своею хорошо рассчитанной проказой Тарзан внушил дикарям вечный ужас пред какой-то невидимой и неземной силой, подстерегающей их в лесу вокруг поселка.

Позже, когда они нашли перевернутый котел и увидели, что стрелы снова украдены, в бедном мозгу людоедов зародилась мысль, что они оскорбили какого-то могущественного бога, правящего этой частью джунглей. Он мстит им за то, что, выстроив здесь поселок, они не подумали умилостивить его предварительно богатыми дарами. С той поры народ Мбонги стал ежедневно оставлять пищу под большим деревом, откуда исчезли стрелы. Это была попытка задобрить таинственного Могучего.

Семя страха было глубоко посеяно в дикарях, и Тарзан, сам не ведая того, заложил основу многих будущих несчастий для себя и для своего племени.

В ту ночь он спал в лесу, неподалеку от поселка, и следующим утром на заре медленно двинулся в обратный путь. Он был страшно голоден, а ему как назло попадались только ягоды и лиственничные гусеницы… Увлеченный поисками еды, он случайно поднял голову над пнем, под которым он рылся, и вдруг на тропе, менее чем в двадцати шагах от себя, увидел львицу Сабор. Большие желтые глаза ее горели злобой, красный язык жадно облизывал губы. Сабор тихо кралась, почти касаясь земли животом.

Тарзан и не думал бежать. Он был рад случаю, которого ждал давно. Ведь теперь он был вооружен не одной лишь травяной веревкой. Быстро снял он лук со спины и вложил в него стрелу, тщательно смазанную ядом. Когда Сабор прыгнула, маленькая острая палочка встретила ее на полпути, а Тарзан мгновенно отскочил в сторону. Громадная кошка промахнулась, и другая ядовитая стрела глубоко вонзилась ей в бедро.

С ревом зверь извернулся и прыгнул еще раз — и опять неудачно, третья меткая стрела попала ей прямо в глаз. Но на этот раз львица оказалась слишком близко к обезьяне-человеку, чтоб тот мог увильнуть. Тарзан рухнул под тяжестью огромной туши врага, успев нанести львице несколько ножевых ран. Тело Сабор отяжелело и замерло. Тарзан понял, что львица, упавшая на него, никогда больше не сможет вредить ни человеку, ни обезьяне.

Сабор была не лучшей едой даже для неприхотливого Тарзана, но голод — хорошая приправа для жесткого и горького мяса, и вскоре обезьяна-человек исправно набил себе желудок. Прежде чем заснуть, он решил снять шкуру с львицы: это была ведь одна из причин, ради которых он добивался смерти Сабор. Тарзан проворно снял большую шкуру, потому что хорошо уже набил руку на маленьких животных, и повесил трофей на разветвление высокого дерева. Затем, свернувшись поудобнее, погрузился в глубокий сон без сновидений.

Недосыпавший в прежние дни, утомленный и плотно поевший, Тарзан проспал полный солнечный круг и проснулся лишь около полудня следующего дня. Он тотчас же спустился вниз к освежеванной туше Сабор, но к досаде своей нашел одни кости, чисто обглоданные другими голодными обитателями джунглей.

Через полчаса неторопливого шествия по лесу он увидел молодого оленя, и, прежде чем тот почувствовал врага, острая стрела вонзилась ему в шею. Яд подействовал так быстро, что, сделав несколько прыжков, олень пал мертвым в кустарнике. Тарзан опять хорошо поел, но на этот раз не лег спать. Он спешил туда, где кочевало его племя, и, встретив обезьян, с гордостью показал им шкуру Сабор.

— Обезьяны Керчака, — кричал он, — смотрите! Смотрите, что совершил Тарзан, могучий боец! Кто из вас когда-либо убил зверя из племени Нумы? Тарзан сильнее вас всех, так как Тарзан не обезьяна… — но тут он был принужден прервать свою речь, потому что на языке антропоидов не существовало слова для обозначения человека, и сам Тарзан мог только писать это слово, да и то по-английски, а произнести его не умел.

Все племя собралось вокруг. Обезьяны слушали его речь, созерцая доказательство его удивительного подвига. Только Керчак остался в стороне, кипя от ненависти и бешенства. Внезапно что-то сорвалось в тупом мозгу антропоида. С бешеным ревом бросился он на толпу. Кусаясь и колотя своими огромными руками, он убил и искалечил с дюжину обезьян, прежде чем остальные успели убежать на верхние ветки деревьев. В безумии Керчак с визгом осматривался кругом, ища глазами Тарзана, и вдруг заметил его сидящим поблизости на ветке.

— Спустись-ка теперь, великий убийца, — вопил Керчак, — спустись и почувствуй клыки более великого! Разве могучие бойцы забираются на деревья и трясутся при виде опасности? — И Керчак вызывающе испустил боевой клич племени.

Тарзан спокойно сошел на землю. Еле дыша, смотрело племя со своих высоких насестов, как Керчак, продолжая реветь, бросился на легкую фигуру противника. Несмотря на свои короткие ноги, Керчак достигал почти семи футов в вышину. Его огромные плечи были оплетены громадными мускулами.

Выжидая его, стоял Тарзан — тоже крупное и мускулистое животное. Но его рост и стальные мышцы казались жалкими рядом с исполинской фигурой Керчака. Лук и стрелы лежали в стороне— там, где он их оставил, показывая шкуру Сабор соплеменникам. Он стоял лицом к лицу с Керчаком, вооруженный одним охотничьим ножом и человеческим разумом.

Когда его противник с яростным ревом бросился на него, лорд Грэйсток вынул из ножен длинный нож и с таким же неистовым вызовом быстро бросился вперед навстречу противнику. Он был достаточно ловок, чтобы не позволить длинным волосатым рукам охватить себя. В то мгновение, когда тела их должны были столкнуться, Тарзан сжал кисть одной из рук противника и, легко отскочив в сторону, вонзил по самую рукоятку нож в тело обезьяны, пониже сердца. Но прежде, чем он успел выдернуть нож, быстрое движение Керчака, пытавшегося схватить его в свои ужасные объятия, вырвало оружие из рук Тарзана.

Так боролись они: один — стараясь перекусить шею своего соперника страшными зубами, другой силясь сжать горло своей рукой, в то же время отстраняя от себя оскаленную пасть зверя. Более мощная обезьяна начинала, казалось, медленно брать верх, и зубы зверя были уже в дюйме от горла Тарзана. Но вдруг Керчак содрогнулся всем своим грузным телом — на одно мгновение как бы замер, а затем безжизненно свалился на землю.

Он был мертв.

Таким образом молодой лорд Грэйсток сделался царем обезьян.

Среди подданных Тарзана лишь один самец дерзал оспаривать его власть. Это был сын Тублата, Теркоз. Но он так боялся острого ножа и смертоносных стрел нового властелина, что осмеливался проявлять свое недовольство только в мелочном непослушании и в постоянных коварных проделках. Тарзан знал, однако, что Теркоз только выжидает подходящего случая, чтобы внезапной уловкой вырвать власть из его рук, и потому всегда держался настороже.

Снова жизнь обезьяньего племени потекла по-прежнему. В новинку было только то, что, благодаря выдающемуся уму Тарзана и его охотничьей ловкости, снабжение продовольствием шло теперь гораздо успешнее, и еды было больше, чем когда-либо прежде. И потому большинство обезьян было очень довольно сменой правителя.

Тарзан по ночам водил племя на поля черных людей. Здесь по указаниям своего мудрого вождя обезьяны досыта ели, но никогда не уничтожали того, что не могли съесть, как это делает мартышка Ману и большинство других обезьян. Поэтому, хотя чернокожие и досадовали на постоянный грабеж их полей, по набеги обезьян не отбивали у них охоты обрабатывать землю, что несомненно случилось бы, позволь Тарзан своему народу разорять плантации.

Тарзан много раз пробирался по ночам в поселок. Время от времени он возобновлял там запас стрел. Скоро заметил он и пищу, которую негры теперь постоянно ставили под деревом, и стал съедать все, что чернокожие оставляли для неведомого божества.

Когда дикари убедились, что пища исчезает за ночь, они пришли в еще больший ужас, так как ставить ее для снискания благосклонности бога или черта — это одно, но уже совершенно другое, когда дух действительно является в поселок и поедает жертвоприношение! Это было неслыханно и наполняло их суеверные умы всякого рода смутными страхами. Периодическое исчезновение стрел и странные проделки, творимые невидимым существом, довели чернокожих до такого состояния, что жизнь их в новом поселке сделалась невыносимой. Мбонга и его старейшины стали усиленно поговаривать о том, чтобы навсегда оставить деревню и искать новую, более спокойную, местность поглубже в джунглях.

Черные воины в поисках места забирались все дальше и дальше на юг, в самую глубь лесов. Появление этих разведчиков стало серьезно беспокоить племя Тарзана. Тихое уединение первобытного леса было нарушено новыми странными криками. Не было больше покоя ни для зверей, ни для птиц. Пришел человек…

Другие животные приходили и ночью и днем, скитаясь по джунглям — свирепые, жестокие звери, но более слабые их соседи только на время убегали от них, чтобы тотчас же вернуться, когда минует опасность.

Не то — человек! Когда он приходит, многие более крупные животные инстинктивно покидают местность и чаще всего уже никогда не возвращаются. Так поступали и большие антропоиды. Они бежали от человека, как человек бежит от чумы.

Некоторое время племя Тарзана еще держалось вблизи бухты, потому что их новый царь и думать не хотел о том, чтобы навсегда бросить сокровища маленькой хижины.

Однажды несколько человекоподобных встретили многочисленных чернокожих на берегу ручья, в течение многих поколений служившего привычным местом водопоя, и увидели, что черные люди расчищают джунгли и сооружают множество хижин. После этого обезьяны не захотели больше оставаться у бухты, и Тарзан увел их в глубь страны, на много переходов дальше, в место, еще не оскверненное ногой человека.

Но раз в месяц Тарзан, быстро перепрыгивая с ветки на ветку, мчался в свою хижину, чтобы провести там день с книгами, а также, чтобы пополнить запас стрел. Последняя задача становилась все более трудной, так как чернокожие стали прятать на ночь свои стрелы в житницы и жилые хижины.

Тарзан днем должен был усиленно наблюдать, куда будут спрятаны стрелы. Дважды входил он в хижины, пока их обитатели спали на своих циновках, и похищал стрелы из-под самого носа воинов. Но этот способ показался Тарзану слишком опасным, и потому он предпочитал ловить одиноких охотников своими длинными смертоносными петлями. Обобрав с них оружие и украшения, он бросал ночью трупы с высокого дерева на середину улицы поселка. Эти случаи опять до того напугали чернокожих, что если бы не месячная передышка между посещениями Тарзана, внушавшая им каждый раз надежду, что больше набегов не будет, они вскоре опять покинули бы свой новый поселок.

Чернокожие пока не заметили хижины Тарзана на далеком берегу, но обезьяна-человек жил в постоянном страхе, что во время его отсутствия они найдут ее и разграбят его сокровища. Поэтому он стал проводить все больше времени близ жилища своего отца и реже бывал среди обезьян. Наступил момент, когда члены его общины стали страдать от его частого отсутствия; то и дело возникали ссоры и распри, которые только верховный вождь мог мирно уладить. Некоторые из старейших обезьян завели разговор с Тарзаном по этому поводу, и он после того целый месяц не отлучался из племени.

Обязанности верховного вождя у антропоидов не трудны и не многочисленны. После полудня придет, например, Така и пожалуется на то, что старый Мунго увел у него его новую жену. Тогда дело Тарзана созвать всех обезьян, и если окажется, что жена предпочитает своего нового супруга прежнему мужу, он приказывает, чтобы так и было, или же велит Мунго дать Таке в обмен одну из своих дочерей. Обезьяны считают окончательным всякое решение вождя, каково бы оно ни было, и удовлетворенные возвращаются к своим занятиям.

А то прибежит с криком Тана, прижав руку к боку, из которого хлещет кровь. Она жалуется, что Гунто, муж ее, зверски ее укусил. А вызванный Гунто говорит, что Тана ленива, не хочет носить ему жуков и орехов или отказывается чесать ему спину. И Тарзан бранит их обоих, грозя Гунто смертоносными стрелами, если он будет продолжать истязать Тану, а Тана со своей стороны должна дать обещание исправиться и лучше исполнять свои женские обязанности.

Так все и идет. По большей части это маленькие семейные распри, которые, если их не уладить, могут, однако, привести к значительным ссорам и даже иногда к расчленению племени.

В конце концов Тарзану это стало надоедать. Он понял, что верховная власть значительно ограничивает его свободу. Его страстно тянуло к морю, озаренному ласковым солнцем, к прохладной комнате уютно построенного дома и к нескончаемым чудесам многочисленных книг.

Когда Тарзан возмужал, он понял, что становится чужим в своем племени. Их интересы все больше расходились с его интересами. Обезьянам были чужды странные и чудные грезы, которые мелькали в деятельном мозгу их человека-вождя. Их язык был так беден, что Тарзан даже не мог говорить с ними с многих новых истинах., которые раскрыло перед его жадными взорами чтение. Он не мог сообщить им и о честолюбии, тревожившем его душу.

У него уже не было друзей и товарищей. Ребенок может водить знакомство со многими странными и простыми существами, но для взрослого человека необходимо некоторое, хотя бы внешнее, равенство ума, как основа для дружбы. Будь жива Кала, Тарзан всем бы пожертвовал, чтобы остаться с ней. Но теперь, когда ее не было, а резвые друзья детства превратились в свирепых и грубых животных, он чувствовал, что ему гораздо более по душе спокойное одиночество хижины, чем докучливые обязанности вождя стаи диких зверей.

Однако желание Тарзана отказаться от верховенства над племенем сильно задерживалось ненавистью и завистью Теркоза, сына Тублата. Тарзан не мог заставить себя отступить перед лицом злорадствующего врага. Он понимал, что на его место будет избран вождем Теркоз, так как свирепое животное уже давно установило право своего физического превосходства над немногими самцами-обезьянами, которые осмелились восстать против его жестоких задираний.

Тарзану хотелось сломить волю этого злобного зверя, не прибегая к ножу или стрелам. Его сила и ловкость настолько возросли вместе с его возмужалостью, что он стал подумывать: не сможет ли он победить грозного Теркоза в рукопашной схватке? Если бы только не огромные боевые клыки, дававшие такое превосходство антропоиду перед плохо вооруженным в этом отношении Тарзаном!..

Но однажды обстоятельства сложились так, что Тарзан смог спокойно сделать выбор: либо остаться в племени, либо уйти из него, не запятнав своего авторитета.

Случилось это так.

Племя разбрелось в поисках пищи. Пронзительный крик раздался в то время, когда Тарзан, лежа около прозрачного ручья, пытался поймать руками увертывающуюся рыбу.

Обезьяны быстро помчались в сторону сигнала тревоги и застали Теркоза, державшего за волосы старую самку. Он с остервенением избивал ее. Тарзан подошел к нему и поднял руку, требуя прекратить драку. Самка принадлежала не Теркозу, а старому самцу, лучшие дни которого уже давно миновали, и он не мог защищать свои права. Теркоз знал, что поступает против закона своего племени, избивая чужую жену. Но, обуянный жадностью, он воспользовался слабостью мужа самки, чтобы отобрать нежного молодого грызуна, пойманного ею.

Когда Теркоз увидел Тарзана, приближающегося к нему без лука в руках, он принялся еще сильнее колотить бедную самку, надеясь этим вызвать раздражение ненавистного властителя. Тарзан не повторил своего предупреждения, он просто кинулся на Теркоза.

С тех пор, когда Болгани, вождь горилл, так страшно истерзал его, не приходилось Тарзану выдерживать такого боя. На этот раз нож Тарзана едва ли мог противостоять сверкающим клыкам Теркоза, зато небольшое силовое превосходство обезьяны-было почти уравновешено изумительной ловкостью и быстротой человека.

Но в конечном счете, антропоид имел на своей стороне некоторое преимущество, и если бы не оказалось другой силы, которая повлияла на исход битвы, Тарзан, приемыш племени обезьян, молодой лорд Грэйсток, так и умер бы неведомым диким зверем в экваториальной Африке. Но было то, что возвышало Тарзана над всеми его товарищами в джунглях — человеческий разум. Он уберег Тарзана от железных мускулов и жадных клыков Теркоза.

Их схватка продолжалась всего несколько секунд, а они уже катались по земле, колотя, терзая и разрывая друг друга — два больших свирепых зверя, бьющихся насмерть. Теркоз имел дюжину ножевых ран на голове и груди, а Тарзан обливался кровью. Его скальп был в одном месте сорван с головы и висел над глазом, заслоняя ему обзор. Но молодому человеку удавалось пока удержать ужасные клыки противника вдали от своего горла. Во время борьбы у Тарзана созрел хитрый план: он обойдет Теркоза и, вцепившись ему в спину зубами и ногтями, будет до тех пор наносить ему раны ножом, пока враг не умрет.

Маневр был удачно осуществлен, потому что глупое животное не поняло его намерения и не пыталось предупредить его. Но когда Теркоз понял, что противник схватил его так, что ни зубами, ни кулаками его не достать, он стремительно опрокинулся на спину. Тарзану оставалось только отчаянно цепляться за скачущее, вертящееся, изгибающееся тело. Нож был выбит у него из рук тяжелым толчком о землю, и Тарзан остался беззащитным. Совершенно случайно рука его оказалась пропущенной под руку Теркоза, а предплечье и кисть легли вокруг шеи. Это был полу-нельсон, современный прием борьбы, на который случайно натолкнулся несведущий обезьяна-человек. Но разум мгновенно подсказал, насколько ценно сделанное им открытие. От этого приема зависели жизнь или смерть.

Он постарался добиться подобного же положения для левой руки, и через несколько минут бычья шея Теркоза затрещала под двойным нельсоном, Теркоз замер. Круглая голова обезьяны была вынуждена медленно пригибаться к груди все ниже и ниже. Тарзан понимал, чем все это кончится. Еще минута — и сломается шея. И вот тогда на счастье Теркоза в Тарзане заговорила та самая способность, которая помогла ему одолеть обезьяну — способность рассуждения.

«Если я его убью, — подумал Тарзан, — какая мне будет от этого польза? Лишу племя могучего бойца, вот и все. Если Теркоз будет мертв, он ничего не будет знать о моем превосходстве, а живой — он всегда будет примером для других обезьян».

— Ка-го-да? — зашипел Тарзан в ухо Теркозу, что означало: «сдаешься?» Не получив ответа, Тарзан усилил давление, вызвав ужасающий крик боли у зверя.

— Ка-го-да? — повторил Тарзан.

— Ка-го-да! — закричал Теркоз.

— Слушай, — сказал Тарзан, слегка ослабив хватку. — Я, Тарзан, верховный вождь обезьян, могучий охотник, могучий боец. Ты сказал мне: «Ка-го-да». Это слышали все. Не ссорься больше ни со своим вождем, ни со своими соплеменниками, или в следующий раз я убью тебя. Понял?

— Ху, — подтвердил Теркоз.

— Ну, теперь довольно с тебя?

— Ху, — сказала обезьяна.

Тарзан выпустил его, и через несколько минут все снова занялись своими делами, будто не случилось ничего, нарушившего спокойствие в их первобытном лесном пристанище. Но в сознании обезьян глубоко укоренилось убеждение, что Тарзан — могучий боец и странное создание. Странное потому, что в его руках была жизнь врага, и вместо того, чтобы его убить, он сохранил ему жизнь.

На закате, когда все племя собралось вместе, Тарзан сказал старым самцам.

— Вы опять убедились сегодня, что Тарзан, вождь обезьян — самый великий среди вас, — сказал он.

— Ху, — ответили они в один голос. — Тарзан великий.

— Тарзан, — продолжал он, — не обезьяна. Он не похож на вас. Его пути — не ваши пути, и потому Тарзан уходит в логовище своего рода близ вод большого озера. Вы должны избрать себе нового вождя. Тарзан больше не вернется.

Утром Тарзан, сильно страдавший от нанесенных Теркозом ран, направился на запад к морскому берегу. Он двигался очень медленно, провел ночь в джунглях и добрался до своей хижины лишь через сутки.

Несколько дней он набирался сил, выходя наружу только для того, чтобы утолить голод плодами и орехами.

Вскоре Тарзан совершенно выздоровел. Только на лице остался ужасный полузаживший шрам. Начинаясь под левым глазом, он шел поперек всей головы и кончался над правым ухом. Это был след, оставленный Теркозом, сорвавшим с него скальп.

Времени было много, и Тарзан попытался смастерить плащ из шкуры Сабор, пролежавшей все время в хижине. Но кожа затвердела как дерево. А так как он ничего не знал о дублении, ему пришлось отказаться от давней мечты.

Тогда он решил отобрать одежду у кого-нибудь из чернокожих в поселке Мбонги, потому что решил всеми возможными способами отличаться от существ низшего порядка. По его мнению, не было более верного признака принадлежности к человеческой породе, чем украшения и одежда. С этой целью он собрал различные побрякушки, снятые им когда-то с убитых черных воинов. Кроме них, он повесил золотую цепочку с осыпанным бриллиантами медальоном его матери, леди Элис, а за спиной, на ремне, приладил колчан со стрелами, снятый им с какого-то из побежденных им чернокожих. Талию Тарзан украсил поясом из небольших полосок необделанной кожи. Он сам смастерил его, так же, как и самодельные ножны, в которые вкладывал отцовский нож. Длинный лук, принадлежавший Кулонге, висел за его левым плечом.

Теперь молодой лорд Грэйсток выглядел весьма оригинально и воинственно. Его густые черные волосы падали сзади на плечи, спереди они были неровно подрезаны охотничьим ножом, чтобы не лезли в глаза. Его прямая и прекрасная фигура, мускулистая, как у отборных римских гладиаторов, гармонично сочетаясь с мягкими и нежными очертаниями эллинского бога, говорила с первого же взгляда об удивительном соединении огромной силы с гибкостью и ловкостью.

Тарзан, приемыш обезьян, являлся олицетворением первобытного человека, охотника, воина. С благородной посадкой красивой головы на широких плечах, с огнем ума в прекрасных и ясных глазах, цивилизованному человеку он легко мог показаться полубогом древнего первобытного леса.

Но Тарзан и не думал об этом. Он досадовал, что у него не было одежды и что он не может показать всем обитателям джунглей, что он человек, а не обезьяна. Часто в его ум закрадывалось серьезное сомнение, не превращается ли он в обезьяну?

Разве волосы не начали пробиваться у него на лице? У всех обезьян волосатые лица, а единственные люди, которых он видел — чернокожие — совершенно безбородые, за немногими исключениями.

Правда, в книжках ему приходилось видеть рисунки людей с зарослями волос вокруг губ, на щеках и подбородке, но тем не менее Тарзан боялся. Почти ежедневно точил он свой острый нож, соскабливая и выскребая свою молодую бороду, чтобы с корнем уничтожить этот унизительный признак обезьяны. Таким образом он научился бриться, правда грубо и мучительно, но, тем не менее, удачно.

Почувствовав, что совершенно поправился после кровавого боя с Теркозом, Тарзан ранним утром направился к поселку Мбонги. Он небрежно шел по извилистой тропе в джунглях, вместо того, чтобы передвигаться по деревьям, и неожиданно столкнулся лицом к лицу с черным воином. Взгляд выпученных от изумления глаз дикаря был почти комичен. Прежде чем Тарзан успел снять свой лук, воин повернулся и с криком тревоги побежал по тропе. Тарзан бросился в погоню по деревьям и через несколько минут увидел впереди отчаянно бегущих людей.

Тарзан их легко обогнал, и они не заметили ни того, как он бесшумно несся над их головами, ни того, как он притаился на низкой ветке, под которой пролегала тропа. Тарзан дал пройти двум первым воинам, но когда третий приблизился, тихая петля охватила черное горло и была затянута ловким движением.

Негр испустил душераздирающий крик, и его товарищи, обернувшись, увидели, что содрогающееся тело точно по волшебству медленно поднимается в густую листву над ними. С криками ужаса они бросились бежать еще быстрее, надеясь спастись.

Тарзан молчаливо и быстро покончил со своим пленником, снял с него оружие, украшения и — о, счастье! — прекрасную повязку с бедер. Он тотчас же надел ее на себя.

Вот теперь он, наконец, одет так, как подобает человеку. Никто не сможет больше сомневаться в его высоком происхождении. Как приятно было бы вернуться сейчас к своему племени, выставив напоказ перед их завистливыми глазами этот удивительный наряд!

Взвалив тело чернокожего на плечо, он неторопливо двинулся по деревьям к маленькому, обнесенному частоколом поселку, потому что опять нуждался в стрелах.

Подобравшись к палисаду, Тарзан увидел возбужденную толпу, окружавшую обоих беглецов, которые, дрожа от страха и усталости, рассказывали неслыханные подробности своего приключения.

— Мирандо, — говорили они, — шел вперед неподалеку от них, внезапно он побежал, крича, что страшный человек, белый и голый, преследует его. Они тоже побежали.

Затем снова раздался пронзительный крик ужаса Мирандо, и когда они обернулись, то увидели потрясающее зрелище — тело их товарища летело вверх, в деревья, руки и ноги его судорожно бились в воздухе, а язык высовывался из открытого рта. Ни одного звука не произнес он больше, и около него не было видно решительно никого.

В поселке началась паника. Но мудрый старый Мбонга сделал вид, что не верит их рассказу.

— Вы поведали нам длинную сказку потому, что не посмели сказать правды. Вам стыдно признаться, что когда лев прыгнул на Мирандо, вы удрали, бросив его. Вы трусы!

Едва Мбонга кончил говорить, как над ним в ветвях дерева раздался громкий треск. Все со страхом взглянули вверх. Зрелище, представившееся их глазам, заставило содрогнуться даже мудрого старого Мбонгу: переворачиваясь и извиваясь, с вершин пролетело тело Мирандо и с глухим стуком распласталось у их ног. Туземцы, как один, бросились врассыпную и исчезли в окружающих зарослях.

Тарзан смело вошел в поселок, возобновил запас стрел и съел пищу, заготовленную дикарями для усмирения гнева таинственного злого духа.

Прежде чем уйти, он перенес тело Мирандо к воротам поселка и поставил его у изгороди так, что казалось, будто его мертвые глаза смотрят из-за ограды на тропу, ведущую в джунгли.

Много раз пытались безумно испуганные аборигены войти в поселок мимо страшного, скалившего зубы мертвого их товарища, пока все же осмелились. Когда они увидели, что пища и стрелы исчезли, то поняли, что Мирандо погиб потому, что видел страшного духа джунглей. Это объяснение показалось им самым разумным. Все, кто встречал этого ужасного бога лесов, умирали.

Они решили также, что пока они будут снабжать божество стрелами и пищей, оно не причинит им вреда, нужно только не встречаться с ним. И потому Мбонга постановил, чтобы рядом с пищей клали и приношение стрелами этому Мунанго Ксевати. С тех пор так и повелось.

Если вам когда-либо случится побывать в этом поселке, затерянном в африканских джунглях, то и вы, несомненно, увидите перед крошечной тростниковой хижиной, построенной у ограды поселка, небольшой горшок с пищей, а рядом колчан с хорошо смазанными отравой стрелами.

Тем временем Тарзан неторопливо шел домой. Подходя к отлогому берегу, где стояла его хижина, он увидел необычайное зрелище.

В зеркальной воде бухты стояло большое судно, а на берег была вытащена небольшая шлюпка. Но самым удивительным было то, что между берегом и его хижиной сновало несколько похожих на него белых людей. Тарзан подкрался к ним по деревьям почти вплотную.

Их было десять человек. Смуглые, загорелые от солнца их лица были грубы и неприятны. Они столпились вокруг лодки, громко и сердито споря и сильно жестикулируя. Один из них, низкорослый чернобородый человек со скверным, подлым лицом, напоминал Тарзану крысу-Памба. Он положил руку на плечо гиганту, стоявшему рядом, которому все остальные горячо возражали, и отвлек его внимание, тыча пальцем в глубину джунглей. Гигант повернулся, чтобы взглянуть в указанном направлении, и в этот же миг чернобородый с подлым лицом выхватил из-за пояса револьвер и выстрелил ему в спину.

Великан всплеснул руками над головой, колени его подогнулись, и без единого звука он замертво свалился на землю.

Выстрел, первый, когда-либо слышанный Тарзаном, вызвал в нем удивление, но и этот непривычный звук не мог заставить его вздрогнуть.

Поведение белых чужеземцев — вот что более всего смутило его. Он сдвинул брови и нахмурился, глубоко задумавшись. «Хорошо сделал я, — подумал Тарзан, — что сдержал свой первый порыв броситься навстречу и приветствовать этих белых людей, как братьев!»

Очевидно, они ничем не отличались от черных людей и были не более цивилизованы, чем обезьяны, и не менее жестоки, чем Сабор.

Одно мгновение все стояли и молча смотрели на маленького человека с отталкивающим лицом и мертвого великана. Затем один из них засмеялся и хлопнул чернобородого по спине. Опять пошли длинные разговоры и жестикуляции, но ссоры прекратились.

Что-то решив, они столкнули лодку, прыгнули в нее и стали грести к большому кораблю, на палубе которого Тарзан разглядел множество других фигур.

Когда люди с лодки поднялись на борт, Тарзан спрыгнул на землю и пополз к хижине.

Проскользнув в дверь, он увидел полный погром. Книги и карандаши валялись на полу, оружие и другие вещи тоже были повсюду раскиданы. От захлестнувшего его гнева свежий шрам на лбу Тарзана внезапно выступил ярко-малиновой полосой на смуглой коже.

Быстро подбежал Тарзан к шкафу и стал там шарить в углублении на нижней полке. «А!..» — облегченно вздохнул он, когда вынул оттуда металлический ларчик, и, открыв его, нашел нетронутыми свои величайшие сокровища — фотографию улыбающегося молодого человека с энергичным лицом и загадочную черную книжечку.

Вдруг его четкое ухо уловило слабый, но незнакомый звук.

Подбежав к окну, Тарзан увидел, что с большого корабля спущена на воду рядом с первой еще одна шлюпка. Много людей, перелезая через борт большого судна, садились в лодки. Несколько минут Тарзан наблюдал, как в шлюпки спускали разные ящики и тюки. Когда они отчалили от корабля и направились к берегу, обезьяна-человек схватил кусок бумаги и написал на нем карандашом несколько строк прекрасно выведенными печатными буквами. Эту записку он прикрепил к двери острым сучком, затем, взяв драгоценный жестяной ларчик, стрелы и столько копий и луков, сколько смог унести, поспешил к двери и исчез в лесу.

Лодки врезались в серебристый песок, и на берег высадилась разношерстная публика. Их было около двадцати, и по правде говоря, большинство состояло из позорного сброда отъявленных негодяев. Но некоторые резко отличались от них. Например, пожилой человек с седыми волосами и с большими очками в широкой оправе. Его слегка сутулые плечи были облачены в дурно сидящее на нем, но безукоризненно чистое пальто. Блестящий шелковый цилиндр на голове еще больше подчеркивал нелепость его одеяния в глуши африканских джунглей. Вторым высадился высокий молодой человек в парусиновом костюме, а после него — пожилой человек с очень высоким лбом и суетливыми манерами. Затем на берег вышла громадного роста негритянка, необычайно пестро и крикливо одетая. Она испуганно таращила глаза на джунгли и на толпу ссорившихся матросов, выгружавших из лодок тюки и ящики. Последней на берегу оказалась девушка лет двадцати. Молодой человек, стоявший у носа лодки, высоко поднял ее над волной и перенес на сушу. Она молча поблагодарила его славной улыбкой.

Вся группа безмолвно направилась прямо к хижине. Было очевидно, что участь этих людей была решена прежде, чем они оставили корабль. Впереди шли матросы с ящиками и тюками. Они опустили свои ноши на землю, и один из них заметил записку, приколотую Тарзаном к двери.

— Стой, товарищи! — крикнул он. — Что это такое? Этой бумаги здесь не было час тому назад.

Остальные матросы столпились вокруг, вытягивая шеи над плечами передних. Но так как почти все они были неграмотны, один из матросов обратился к низенькому старику в пальто и цилиндре.

— Эй вы, профессор! — подозвал он его насмешливо, — шагните вперед и разберите-ка эту дурацкую записку.

Старик медленно подошел к матросам в сопровождении своих спутников. Поправив очки, он взглянул на прибитое к дверям объявление и затем пробормотал себе под нос, уходя; «Весьма замечательно, весьма замечательно».

— Стойте, старое ископаемое! — крикнул матрос, обратившийся к нему за помощью, — разве мы вас позвали, чтобы вы про себя читали, что ли? Вернитесь назад, дохлая развалина, и прочтите нам записку громко!

Пожилой господин остановился и, повернувшись, сказал:

— Ах, и то правда! Милостивый государь, тысячу раз прошу извинения. Это была рассеянность с моей стороны, да, сильная рассеянность.

Записка в высшей степени замечательна, в высшей степени замечательна!

Он опять взглянул на записку, перечел ее про себя и, по всей вероятности, повернулся бы и снова пошел, размышляя над ее содержанием, если бы матрос не схватил его грубо за ворот и не проревел ему в самое ухо:

— Читайте громко, старый идиот! Громко!

— Ах да, в самом деле, в самом деле! — вежливо ответил профессор и, еще раз поправив очки, прочел вслух:

«Это дом Тарзана, убийцы зверей и многих черных людей. Не портите вещи, принадлежащие Тарзану. Тарзан следит.

Тарзан из племени обезьян.»

— Что за черт, какой Тарзан? — крикнул матрос.

— Он, очевидно, знает по-английски, — ответил молодой человек.

— Но что значит: «Тарзан из племени обезьян?»— воскликнула молодая девушка.

— Не знаю, мисс Портер, — сказал он. — Может быть, мы открыли обезьяну, сбежавшую из лондонского зоологического сада, которая привезла в свои родные джунгли европейское образование. Каково ваше мнение об этом, профессор Портер? — добавил он, обращаясь к старику.

Профессор Портер поправил очки:

— Да, в самом деле, это в высшей степени замечательно, в высшей степени замечательно! — сказал он. — И мне нечего добавить. — С этими словами профессор медленно направился к джунглям.

— Но, папа, — воскликнула девушка, — вы еще ничего не объяснили нам!

— Тише, тише, дитя, — ответил профессор Портер ласковым и снисходительным тоном. — Не затрудняйте вашу хорошенькую головку такими тяжеловесными и отвлеченными проблемами. — И он опять медленно стал прохаживаться взад-вперед, устремив глаза под ноги и заложив руки под развевающиеся фалды пальто.

— Думаю, что выживший из ума старый чудак столько же знает, сколько и мы, — проворчал матрос с крысиным лицом.

— Извольте быть вежливым, — воскликнул молодой человек, побледнев от гнева. — Вы убили своих офицеров и ограбили нас. Мы в вашей власти, но я заставлю вас относиться с должным почтением к профессору Портеру и к мисс Портер или голыми руками сверну вашу подлую шею.

И он так решительно подошел к матросу, что тот, хотя у него было два револьвера и достаточно внушительного вида нож за поясом, отступил в смущении.

— Проклятый трус! — полетело ему вдогонку. — Вы никогда не посмеете убить человека, пока он не повернется к вам спиной. Да и тогда даже вы не осмелитесь в меня выстрелить. — И, сказав эти слова, молодой человек демонстративно повернулся спиной к матросу и беспечно пошел, как бы испытывая его.

Рука матроса медленно потянулась к рукоятке одного из его револьверов, и глаза зло блеснули. Его товарищи смотрели на него, но он все колебался. В душе он был еще большим трусом, чем предполагал Уильям Сесиль Клейтон.

Из густой листвы находящегося вблизи дерева два зорких глаза внимательно следили за каждым движением пришельцев.

Тарзан видел, какое изумление вызвала его записка, и хотя он и не мог понять ни одного слова из разговора этих странных людей, но жесты и выражение лиц сказали ему многое.

Поступок чернобородого с крысиным лицом, убившего одного из своих товарищей, уже тогда вызвал в Тарзане сильное отвращение. А теперь, когда он увидел, что матрос ссорится с красивым молодым человеком, враждебность его к нему усилилась. Тарзан никогда до того дня не видел действия огнестрельного оружия, хотя знал об этом кое-что из книг. Но когда он заметил, что «крысья морда» хватается за рукоять револьвера, он вспомнил ссору у лодки и, конечно, счел, что молодой человек будет тоже убит.

И Тарзан положил отравленную стрелу на лук, нацелился в негодяя. Но зелень была так густа, что он тотчас же понял, что стрела непременно будет отклонена листьями. И тогда вместо стрелы он пустил со своего воздушного насеста тяжелое копье.

Клейтон отошел на какие-нибудь десять шагов. Матрос с крысиным лицом уже вытащил наполовину револьвер, остальные матросы с напряженным вниманием следили за происходившим.

Профессор Портер скрылся в зарослях, за ним последовал и суетливый Самюэль Т. Филандер, его секретарь и ассистент.

Негритянка Эсмеральда выбирала багаж своей госпожи из груды тюков и ящиков у дверей хижины, а мисс Портер, повернувшись, пошла за Клейтоном, но вдруг что-то заставило ее обернуться к матросу.

В это мгновение почти одновременно произошло три события: матрос выхватил револьвер и прицелился в спину Клейтона, мисс Портер вскрикнула, а длинное, с металлическим острием, копье сверкнуло сверху, как молния, и пронзило насквозь правое плечо человека с крысиным лицом. Револьвер бесцельно разрядился в воздух, а матрос съежился и вскрикнул от боли и ужаса.

Клейтон обернулся и побежал к месту происшествия. Перепуганные матросы с револьверами в руках вглядывались в джунгли. Раненый стонал и корчился на земле.

Клейтон незаметно поднял упавший револьвер и спрятал его у себя на груди, затем подошел к группе матросов.

— Кто это мог быть? — шепнула Джен Портер, и молодой человек, обернувшись, увидел, что она стоит почти рядом, с широко раскрытыми от изумления глазами.

— Думаю, что этот Тарзан, из племени обезьян, хорошо следит за нами, — ответил он неуверенным тоном. — Не знаю, для кого было предназначено это копье. Если для Снайпса, то в этом случае ваш обезьяний друг — друг на самом деле. Но, клянусь Юпитером, где ваш отец и мистер Филандер? Здесь есть кто-то или что-то в этих джунглях, и это что-то, кем бы оно ни было, вооружено. Мистер Филандер! Профессор! Мистер Филандер! Сюда! — крикнул юный Клейтон.

Ответа не было.

— Что же нам делать, мисс Портер? — лицо молодого человека выражало недоумение и нерешительность. — Я не могу оставить вас здесь одну с этими разбойниками, и вы, конечно, не можете рисковать и идти со мной в джунгли. Но кто-то же должен отправиться на поиски вашего отца. Он способен бесцельно бродить, не обращая внимания на опасность и на выбор дороги. А мистер Филандер лишь чуточку менее непрактичен, чем он. Вы простите меня за откровенность, но жизнь всех нас в такой опасности, что, когда мы разыщем вашего отца, ему надо будет внушить, что он подвергает риску и вас и самого себя своею рассеянностью.

— Вполне согласна с вами, — ответила девушка, — и нимало не обижаюсь. Бедный милый папа отдал бы жизнь за меня, не колеблясь ни минуты, если б только ему удалось на мгновение задержать свое внимание на таком легкомысленном предмете. Но удержать его от опасности можно только приковав на цепь к дереву. Бедный, милый папа, он такой непрактичный!

— Эврика! — вдруг воскликнул Клейтон. — Умеете ли вы обращаться с револьвером?

— Умею. Почему вы спрашиваете?

— У меня есть револьвер. С ним вы и Эсмеральда будете в сравнительной безопасности в хижине, а я же пойду разыскивать вашего отца и мистера Филандера. Итак, зовите Эсмеральду, а я поспешу на розыски. Они еще не могли уйти далеко.

Джен Портер последовала совету, и когда Клейтон увидел, что дверь плотно закрылась за женщинами, он направился в джунгли.

Матросы пытались вытащить копье из раны товарища. И наконец справились с этой задачей. Клейтон подошел и попросил одолжить ему на время револьвер, Пока он будет разыскивать в джунглях профессора.

Матрос с крысиным лицом убедился, что он еще жив и к нему вернулось все его былое нахальство. Сквернословя через каждое слово, он отказал Клейтону в каком бы то ни было огнестрельном оружии. Со времени убийства прежнего предводителя Снайпс взял на себя роль вождя, и никто из товарищей не оспаривал его авторитет.

Клейтон только пожал плечами, подобрал копье, пронзившее Снайпса, и, вооруженный этим первобытным оружием, углубился в джунгли. Каждые несколько минут он громко звал профессора и его ассистента. Из хижины женщины слышали, как звук его голоса становился все слабее и слабее, пока его совсем не поглотил шум леса…

Когда профессор Портер и его ассистент Самюэль Филандер, после долгих настойчивых уговоров последнего, решили вернуться к лагерю, они уже, хотя этого и не сознавали, безнадежно заблудились в диком и запутанном лабиринте джунглей. Еще чудо, что они направились к побережью Африки, а не к Занзибару — в глубь Черного континента.

Когда они добрались до берега и не нашли лагеря, Филандер стал уверять, что они находятся севернее места своей высадки, в го время как на самом деле они были в двухстах ярдах южнее нее. В голову этих непрактичных теоретиков ни разу не пришло громко крикнуть, чтобы привлечь внимание друзей. Вместо того, с непоколебимой уверенностью, созданной дедуктивными рассуждениями, основанными на ложной предпосылке, мистер Самюэль Т. Филандер крепко ухватил за руку профессора Архимеда Кв. Портера и, несмотря на слабый протест старого джентльмена, повлек его по направлению Кейптауна, находящегося в тысяче пятистах милях к югу.

Едва Джен Портер и Эсмеральда почувствовали себя в безопасности за дверью хижины, первой мыслью негритянки было забаррикадировать ее изнутри. Она обернулась, чтобы поискать что-нибудь для этой цели. Но взгляд, брошенный на окружающую обстановку, вызвал у нее крик ужаса, и, подобно испуганному ребенку, черная великанша подбежала к своей госпоже, чтобы спрятать лицо на ее плече.

Джен Портер, обернувшись на этот крик, увидела причину его — лежащий на полу скелет мужчины. Другой взгляд — и она увидела второй скелет на постели.

— В каком мы страшном месте! — прошептала пораженная девушка. Но в голосе ее не было паники.

Освободившись от цепких объятий все еще орущей Эсмеральды, Джен Портер перешла через всю комнату, чтобы заглянуть в маленькую колыбель, предполагая наперед, что она увидит, прежде, чем крошечный скелетик открылся перед нею во всей своей жалостной и трогательной хрупкости. О какой страшной трагедии говорили эти бедные кости? Девушка вздохнула при мысли о том, какие случайности могут ожидать ее и друзей в этом роковом месте, какие призраки таинственных и, быть может, враждебных существ реют над нею. Но она пересилила себя и, нетерпеливо топнув маленькой ножкой, постаралась отогнать мрачные предчувствия. Затем, обратясь к Эсмеральде, велела ей прекратить вопли.

— Замолчите, Эсмеральда, замолчите сию же минуту! — крикнула она. — От вашего крика только хуже. Господи, я никогда не видела такого большого младенца!

Она докончила эти слова с грехом пополам с дрожью в голосе, вспомнив о трех мужчинах, пропавших в глубине мрачных джунглей, на покровительство которых она так рассчитывала.

Вскоре девушка увидела, что дверь была оборудована внутри тяжелой деревянной перекладиной, и после нескольких попыток соединенные силы обеих женщин помогли наконец вдвинуть ее на место в первый раз за последние двадцать лет.

Крепко обнявшись, они сели на скамейку и стали ждать.

Клейтон исчез в зарослях, а бунтовщики принялись спорить о своих дальнейших намерениях. В одном они были согласны, что им следует быстрее вернуться на стоящий в бухте «Арроу», чтобы обезопасить себя, по крайней мере, от копий незримого врага. Когда Джен Портер с Эсмеральдой баррикадировались в хижине, трусливая шайка уже поспешно гребла к своему кораблю в двух лодках, доставивших их на берег.

В этот день Тарзан увидел столько всего, что его голова шла кругом. Но самым удивительным зрелищем было для него — лицо прекрасной белой девушки. Она из его собственной породы — в этом он не сомневался! Да и молодой человек, и оба старика были именно такими, какими рисовало его воображение. Наверно, и они так свирепы и жестоки, подобно другим людям, которых он встретил. Тот факт, что они было безоружны, служил, вероятно, объяснением, почему они еще никого не убили. Быть может, они повели бы себя точно так же, будь у них в руках оружие.

Тарзан видел, как молодой человек поднял упавший револьвер раненого Снайпса и спрятал его, он подсмотрел также, как он осторожно передал его девушке, когда та входила в хижину.

Тарзан не понимал мотивов их поступков, но, так или иначе, молодой человек и оба старика ему интуитивно понравились, а к молодой девушке он почувствовал странное непонятное влечение. Что же касается черной толстухи, то она, очевидно, каким-то образом имела отношение к молодой девушке, и потому тоже ему нравилась.

К матросам, в особенности к Снайпсу, Тарзан определенно чувствовал ненависть. Он понял по их угрожающим жестам и по выражению скверных лиц, что они были врагами симпатичных ему людей, и потому решил тайно за ними присматривать.

Тарзан дивился, почему мужчины пошли в джунгли, но ему и в голову не могло прийти, что можно заблудиться в спутанной чаще низколесья, которая для него была так же ясна, как для нас главная улица в родном городе. Тарзан быстро помчался по направлению, избранному Клейтоном, чтобы узнать, какое у того могло быть дело в джунглях. Вскоре он настиг белого человека, доведенного почти до изнеможения. Тот прислонился к дереву, вытирая со лба пот. Обезьяна-человек, надежно скрытый за ширмой листвы, сидел и внимательно изучал этот новый экземпляр своего собственного рода. По временам Клейтон громко кричал, и Тарзан понял, что он ищет стариков.

Тарзан собрался было сам идти на поиски пропавших, как вдруг заметил желтый блеск гладкой лоснящейся шкуры леопарда Шиты, осторожно пробиравшегося сквозь заросли к Клейтону. Тарзан отчетливо слышал шуршание трав и удивлялся, почему белый человек не насторожился. Могло ли быть, чтобы он не слышал громких шорохов? Никогда раньше Тарзан не видел Шиту таким неуклюжим. Но белый человек по-прежнему ничего не чуял. Шита приготовился к прыжку, и вдруг с высоты раздался пронзительный и леденящий кровь боевой крик человека-обезьяны. Шита повернулся и, с треском ломая ветви, исчез в кустах.

Клейтон вскочил, содрогаясь. Кровь застыла у него в жилах. Никогда еще такой ужасающий крик не раздирал ему уши. Будучи далеко не трусом, Уильям Сесиль Клейтон, старший сын лорда Грэйстока из Англии, почувствовал в этот миг в душной жаре африканских лесов ледяные пальцы страха на своем сердце. Треск кустов под прыжком громадного тела, кравшегося так близко от, «его, и звук ужасного крика сверху испытали до последних пределов мужество Клейтона. Он не мог знать, что этому крику он был обязан жизнью и что издавший его — двоюродный брат, настоящий лорд Грэйсток.

День склонялся к закату, а Клейтон, растерянный и упавший духом, был в страшном затруднении. Он не знал, как ему лучше поступить: продолжать ли поиски профессора Портера, подвергая себя почти верной гибели в джунглях ночью, или же вернуться в хижину, где, по крайней мере, он мог быть полезен, защищая Джен Портер от опасностей, угрожавших ей со всех сторон. Ему не хотелось возвращаться в лагерь без ее отца, а еще более не хотелось оставлять ее одну беззащитной среди бунтовщиков с «Арроу» и сотни других неведомых опасностей джунглей. «Возможно, — думал он, — профессор и Филандер уже вернулись. Да, это более чем вероятно». Он решил в любом случае идти к лагерю и убедиться в этом прежде, чем продолжать дальнейшие поиски. И, спотыкаясь в густом колючем стланнике, он двинулся по направлению, где, как ему казалось, находилась хижина.

К своему удивлению, Тарзан увидел, что молодой человек идет все дальше — прямо к поселку Мбонги, и понял, что пришелец заблудился. Это казалось почти невероятным, но разум подсказывал ему, что ни один человек не отважится сознательно идти в поселок жестоких чернокожих, вооружившись одним лишь копьем, которое, по-видимому, было непривычным оружием для белого человека. Он отходил к тому же и от следа стариков. Этот след он почему-то не заметил, хотя он был ясный и свежий.

Тарзан недоумевал. В свирепых джунглях незащищенный чужеземец явится легкой добычей, если быстро не вернется к побережью. Вот уже и лев Нума выслеживает белого человека, крадясь в двенадцати шагах справа от него.

Клейтон слышал, что какое-то большое животное идет параллельно с ним. Внезапно в вечернем воздухе раздался громовой рев зверя. Человек остановился, подняв копье и вглядываясь в заросли, из которых раздался ужасный звук. Тени сгущались, темнота опускалась на землю. Боже! Умереть здесь одному, под клыками диких зверей, быть истерзанным и израненным, чувствовать горячее дыхание зверя на своем лице и когти, раздирающие грудь!

Одно мгновение все было тихо. Клейтон стоял, напряженно пригнувшись. Слабый шорох в кусте известил его, что кто-то крадется к нему. Он увидел его всего в двадцати шагах от себя — извилистое, длинное, мускулистое тело и бурую голову громадного льва с черной гривой. Животное ползло на брюхе, двигаясь вперед очень медленно. Когда глаза его встретились с глазами Клейтона, лев остановился и осторожно подобрал под себя задние лапы. В порыве мучительного отчаяния человек ждал, боясь бросить копье, не имея сил бежать. В ветвях над его головой раздался шум. «Новая опасность», — мелькнуло у него в голове, но он не решился отвести глаз от горевших перед ним желто-зеленых зрачков. Раздался резкий звук, словно порвалась струна мандолины, и стрела вонзилась в желтую шкуру льва.

С ревом боли и гнева животное прыгнуло, но Клейтон успел отскочить в сторону, и когда снова обернулся к обезумевшему царю зверей, то был ошеломлен представившемуся его взорам зрелищем. В тот момент, когда зверь повернулся, чтобы возобновить нападение, голый гигант спрыгнул с дерева прямо ему на спину. Как молния, рука, свитая из железных мускулов, окружила громадную шею, и большое животное, рычащее и рвущее когтями воздух, было поднято так легко, как Клейтон поднял бы комнатную собачку.

Зрелище, свидетелем которого он стал в сумеречной глуши африканских джунглей, навсегда врезалось в память англичанина. Стоящий перед ним человек являлся олицетворением физическо го совершенства и титанической силы. Он схватил правой рукой шею льва, в то время как левая рука несколько раз кряду всаживала нож в незащищенный бок зверя. Разъяренное животное, поднятое на дыбы, беспомощно барахталось в этом неестественном положении. Все произошло так быстро, что прежде чем лев оправился от столь неожиданного нападения, он свалился мертвым на землю.

Тогда странная фигура победителя выпрямилась во весь рост над трупом льва и, откинув назад дикую и прекрасную голову, издала тот самый страшный крик, который несколько минут назад так испугал Клейтона.

Он видел передо собой молодого человека, совершенно голого, за исключением повязки на бедрах и нескольких варварских украшений на руках и ногах; На груди, ярко выделяясь на глад кой коричневой коже, сверкал драгоценный бриллиантовый медальон. Охотничий нож был уже вложен в самодельные ножны, и человек поднимал с земли свой лук и стрелу, брошенные перед прыжком на льва.

Клейтон заговорил с незнакомцем по-английски, благодаря его за смелое спасение и приветствуя изумительную силу и ловкость, выказанные им. Но единственным ответом был уверенный взгляд и легкое пожимание могучими плечами, которое могло означать либо пренебрежение оказанной услуги, либо незнание языка Клейтона.

Закинув за плечи лук и колчан, дикий человек — таким Клейтон считал его теперь — снова вытащил нож и ловко вырезал дюжину широких полосок из туши льва, усевшись на корточках, он принялся поедать мясо, сделав знак Клейтону, чтобы он присоединился к нему.

Крепкие белые зубы с явным удовольствием вонзились в сырое мясо, с которого еще капала кровь. Но Клейтон не мог заставить себя разделить это пиршество со своим странным хозяином. Он наблюдал за ним и все более убеждался, что это и есть Тарзан, записку которого утром он видел прибитой к двери хижины.

Если это так, то он должен говорить по-английски.

Снова Клейтон пытался завести разговор с обезьяной-человеком, но в ответ услышал странные слова, похожие на бормотание мартышки, смешанное с рычанием хищного зверя.

Нет, это не мог быть Тарзан: было очевидно, что он английского языка совершенно не знает. Когда Тарзан кончил есть, он встал и, указывая на совершенно другое направление, чем то, по которому шел Клейтон, пошел вперед сквозь джунгли.

Ошеломленный, Клейтон колебался, следовать ли за ним, потому что он боялся, не ведет ли его дикарь еще глубже в чащу лесов. Но обезьяна-человек, видя, что он не двигается с места, вернулся и, схватив за платье, тащил за собой до тех пор, пока Клейтон понял, что от него требуется. Тогда ему позволили идти добровольно.

Придя к заключению, что он в плену, англичанин, не видя иного исхода, последовал за Тарзаном. Пока они медленно пробирались по джунглям, мягкая мантия непроницаемой лесной ночи легла окрест. Кругом раздавались крадущиеся шаги мягких лап, смешанные с хрустением ломающихся веток и с дикими зовами лесных тварей, которые, как казалось Клейтону, окружали его со всех сторон.

Внезапно Клейтон услышал слабый звук огнестрельного оружия. Последовал только один выстрел, а затем наступила тишина…

В хижине на берегу две смертельно испуганные женщины прижимались друг к другу на низенькой скамейке в сгущающейся темноте.

Негритянка истерично рыдала, оплакивая несчастный день своего отъезда из дорогого родного Мэриленда, а белая девушка, с сухими глазами и внешне спокойная, мучилась внутренними страхами и предчувствиями. Она боялась и за себя, и за своих друзей, скитающихся в бездонной глубине диких джунглей, из которых теперь доносились почти непрерывно крики и рев, лай и рычание страшных обитателей, искавших добычу.

И вдруг послышался шум тяжелого тела, которое терлось о стены хижины. Девушка различала крадущиеся, мягкие шаги. На мгновение наступила тишина. Даже дикие крики в лесу стихли до слабого шепота. А затем она ясно услышала фырканье животного у двери, не дальше двух футов от того места, где она притаилась.

Инстинктивно девушка содрогнулась и прижалась ближе к черной женщине.

— Тс… тише! — шепнула она, — тише, Эсмеральда, — так как стоны и рыдания женщины, казалось, привлекали зверя за тонкой стеной.

В дверь стали царапаться. Зверь пытался насильно ворваться в хижину, но безуспешно, и опять девушка услышала, как огромные лапы мягко крадутся вокруг хижины. Снова шаги остановились— на этот раз под окном, и туда теперь устремился испуганный взгляд девушки.

— Боже! — шепнула она в ужасе. В маленьком квадратном окне, силуэтом на освещенном луной небе, вырисовывалась голова громадной львицы. Горящие глаза ее были с сосредоточенной яростью устремлены на девушку.

— Эсмеральда, смотрите, — шепнула она. — Боже мой! Что нам делать? Смотрите! Скорей! Окно!

Эсмеральда, еще теснее прижимаясь к своей госпоже, бросила испуганный взгляд на маленький квадрат лунного света. Львица издала глухое свирепое рычание. Зрелище, представившееся глазам бедной негритянки, было чересчур потрясающим для ее натянутых нервов.

— О, Габерелле, — простонала она и соскользнула на пол.

Долго, бесконечно долго стояла львица у окна, положив на решетку лапы, и смотрела во все глаза в комнату. Наконец она решила испытать своими большими когтями крепость решетки.

Девушка почти перестала дышать, но, к ее облегчению, голова зверя исчезла, и она услышала его удаляющиеся шаги. Но львица снова приблизилась к двери, снова началось царапанье, на этот раз с нарастающей силой, пока наконец зверь не стал рвать массивные доски в полном бешенстве от желания схватить беззащитную жертву.

Если бы Джен Портер знала о неимоверной крепости двери, сколоченной часть за частью, она бы меньше опасалась за нападение львицы с этой стороны.

Могло ли прийти в голову Джону Клейтону, когда он сколачивал эту грубую, но могучую дверь, что двадцать лет спустя она защитит от клыков и когтей львицы прекрасную американскую девушку, тогда еще не родившуюся?

Целые двадцать минут зверь фыркал и бился около двери, по временам издавая дикий, свирепый рев, полный бешенства. Джен Портер услышала, что львица возвращается к окну. Остановившись на мгновенье, она обрушилась всей своей огромной тяжестью на ослабевшую от времени решетку.

Словно в исступлении девушка встала, держа руку на груди, с широко раскрытыми от ужаса глазами, устремленными на оскаленную морду зверя, находившегося не дальше десяти футов от нее. У ног Джен лежала в обмороке негритянка.

Девушка стояла бледная и неподвижная у глухой стены и искала какую-либо лазейку для спасения. Внезапно рука ее, крепко прижатая к груди, нащупала твердые очертания револьвера, который Клейтон, уходя, оставил ей. Быстро выхватив его из-за корсажа, она, целясь прямо в морду львицы, спустила курок.

Блеснуло пламя, послышался грохот выстрела и рев боли и гнева зверя.

Джен Портер увидела, что большая туша исчезла из окна, и потеряла сознание, уронив револьвер.

Но Сабор не была убита. Пуля лишь нанесла ей болезненную рану в плечо. Только неожиданность ослепительной вспышки огня и оглушающий грохот были причиной ее поспешного, но временного отступления. Еще мгновение, и она с удвоенной яростью вернулась к решетке и принялась рвать ее когтями, но с меньшим успехом, чем прежде, так как раненая лапа почти бездействовала.

Она видела перед собой свою добычу — двух женщин, распростертых на полу, и чувствовала, что сопротивление не встретит. Мясо лежало перед ней, и Сабор оставалось только пробраться через решетку, чтобы схватить его.

Дюйм за дюймом, с трудом протискивала она через отверстие свое большое туловище. Вот прошла голова, вот пролезло здоровое предплечье, затем она осторожно подняла раненую лапу, чтобы втиснуть ее между узкими брусьями. Еще минута — и длинное гибкое тело проскользнет в хижину.

Когда Клейтон услышал выстрел, им овладело мучительное предчувствие. Какие мысли мелькнули у странного похитителя или спутника его, Клейтон мог только предполагать, но то, что он слышал выстрел и почему-то сильно встревожен, было вполне очевидно: он так ускорил шаг, что Клейтон, спотыкаясь в темноте, ежеминутно падал в тщетном усилии не отстать и вскоре остался безнадежно позади.

Боясь снова заблудиться, он громко крикнул дикому человеку и через минуту с радостью убедился, что тот вернулся.

С минуту Тарзан пристально глядел на него, точно не зная, как лучше поступить. Затем, согнувшись перед Клейтоном, он показал ему жестом, чтобы тот обхватил его шею, и с белым человеком на спине Тарзан понесся по деревьям.

Эту бешеную гонку молодой англичанин не мог забыть никогда. Высоко среди гнущихся и раскачивающихся веток он несся с быстротой, казавшейся ему неимоверной, в то время как Тарзан был недоволен медленностью своего передвижения.

Таинственное существо, неся его на спине, легко перебрасывалось по головокружительной дуге с одной высокой ветки на другую, затем на протяжении, быть может, ста ярдов шло верными шагами через лабиринт переплетенных деревьев, балансируя, как канатоходец, высоко над черными глубинами зарослей внизу.

От первого ощущения холодящего страха Клейтон перешел к чувству пылкого восхищения и зависти к гигантским мускулам и изумительному инстинкту, или знанию, которое вело лесного бога сквозь чернильную темноту ночи так легко и верно, как сам Клейтон мог прогуливаться по Лондонским улицам в яркий полдень.

Наконец они добрались до поляны у берега. Чуткий слух Тарзана уловил звуки, производимые усилиями Сабор, протискивающейся через решетку, и Клейтону показалось, что они мигом слетели с высоты ста футов, — так быстро спускался Тарзан. Однако, когда они коснулись земли, Клейтон едва почувствовал толчок. Спрыгнув со спины обезьяны-человека, он заметил, как тот с быстротою белки метнулся к противоположной стене хижины. Англичанин кинулся за ним как раз вовремя, чтобы увидеть задние лапы какого-то громадного зверя, готовящиеся исчезнуть в окне хижины.

Когда Джен Портер открыла глаза и снова увидела угрожавшую ей гибель, ее смелое молодое сердце отказалось от последнего призрака надежды, и она наклонилась, чтобы подобрать упавший револьвер, решив прибегнуть к милосердной смерти от пули, прежде чем жестокие клыки разорвут ее тело. Одно мгновение девушка колебалась. В эту минуту взгляд ее остановился на бедной Эсмеральде, которая лежала неподвижно.

Может ли Джен оставить бедное, преданное ей существо на растерзание беспощадным желтым клыкам? Нет, она должна сперва выпустить одну пулю в лежавшую в обмороке женщину, а уже потом обратить дуло револьвера на себя. Какая ужасная обязанность! Но было бы в тысячу раз менее простительней жестокостью дать негритянке, воспитавшей ее с детских лет со всей заботливостью и нежностью матери, прийти в сознание под терзающими когтями большой кошки.

Джен Портер решительно встала и подбежала к Эсмеральде. Она плотно прижала дуло револьвера к преданному ей сердцу, закрыла глаза и…

Девушка, ошеломленная, спустила курок и, обернувшись к зверю, тем же движением подняла револьвер и приложила его к своему виску.

Она не выстрелила второй раз потому, что с изумлением увидела, что кто-то медленно вытаскивает огромное животное обратно через окно, за которым в лунном свете она рассмотрела головы и плечи двух мужчин.

Когда, обежав вокруг хижины, Клейтон увидел исчезающее в окне животное, он увидел также, что обезьяна-человек, ухватив обеими руками длинный хвост и упираясь ногами в стену хижины, напряг всю свою богатырскую силу в попытке вытащить зверя из комнаты.

Клейтон быстро подбежал на помощь. Соединенными усилиями огромное тело стало все больше и больше выходить из окна, и тогда Клейтон понял, насколько смел его спутник.

Поступок голого человека, тащущего за хвост упирающееся и ревущее чудовище для спасения чужой ему белой девушки, был действительно последним словом героизма.

Что же касалось Клейтона, тут дело обстояло иначе. Ведь девушка не только принадлежала к его расе, но была единственной женщиной во всем мире, которую он любил. И хотя он знал, что львица быстро покончит с ними обоими, он тащил ее за хвост, желая спасти Джен Портер. Затем он вспомнил бой между этим человеком и огромным львом с черной гривой и стал чувствовать большую уверенность.

Тарзан пытался растолковать глупому человеку, чтобы тот вонзил его смертоносные стрелы в спину и бока Сабор и всадил в сердце длинный острый нож, висевший у его бедра. Но человек не понимал, а Тарзан не смел отпустить могучую Сабор, чтобы сделать это самому, потому что он видел: тщедушному белому человеку ни за что не удержать львицу.

И тогда Клейтон увидел нечто, чего вечные небеса никогда не видели до сих пор. Тарзан мгновенно оседлал спину Сабор. Он вспомнил прием, которому был обязан победой над свирепым Теркозом, и руки его протянулись под мышками зверя, охватив шею.

Терзая землю лапами, Сабор каталась и бросалась туда и сюда в попытке сбросить с себя странного противника. Но все крепче и крепче напрягались стальные мышцы и все больше и больше пригибали вниз голову зверя.

Наконец Клейтон увидел под серебристым светом луны, как огромные мускулы Тарзана вздулись узлами на предплечьях. Еще одно долгое нечеловеческое усилие — и позвонки шеи Сабор переломились с резким хрустом.

Тарзан мгновенно вскочил на ноги, и Клейтон опять услышал дикий победный рев самца-обезьяны. Затем раздался мучительный стон Джен Портер:

— Сесиль, мцстер Клейтон! О, что это такое, что это такое?

Клейтон подбежал к двери хижины, крикнул, что все хорошо. Джен торопливо подняла тяжелый брус и почти втащила Клейтона в комнату.

— Что это был за страшный крик? — шепнула она, близко прижимаясь к нему.

— Победный крик человека, который только что спас нам жизнь, мисс Портер. Подождите, я позову его, чтобы вы могли его поблагодарить.

Испуганная девушка не хотела оставаться одна и пошла вместе с Клейтоном к стене хижины, где лежала мертвая львица.

Тарзан скрылся.

Клейтон позвал его несколько раз, но ответа не было, и они оба вернулись в хижину.

— Что за крик! — сказала Джен Портер. — Я содрогаюсь при одной мысли о нем. Не говорите мне, что этот отвратительный крик был издан человеческим горлом.

— Но это так, мисс Портер, — ответил Клейтон, — или во всяком случае, если не человеческим горлом, то горлом лесного бога.

И затем он рассказал ей о своих приключениях с этим странным существом: как дикий человек дважды спас ему жизнь, о его изумительной силе, быстроте и храбрости, о его смуглой коже и прекрасном лице.

— Я ничего не могу понять во всем этом, — объявил он в заключение. — Сначала я думал, что это, быть может, Тарзан из обезьяньего племени. Но он не говорит и не понимает по-английски, так что это предположение не подходит.

— Что ж, кто бы он ни был, — воскликнула девушка, — мы обязаны ему спасением, да благословит его бог и хранит в безопасности в диких и свирепых джунглях!

— Аминь! — горячо сказал Клейтон.

— Господи боже, жива ли я еще? — раздался подле них голос.

Оба обернулись и увидели, что Эсмеральда сидит на полу, вращая своими большими глазами.

Рев львицы спас жизнь негритянке, потому что, вздрогнув, девушка отвернула дуло револьвера в сторону, и пуля попала в пол.

У Джен Портер наступила реакция на потрясение, и она упала на скамейку с истерическим хохотом.

В нескольких милях к югу от хижины, на песчаной косе пустынного берега, стояли два старых джентльмена и рассуждали.

Перед ними расстилался безбрежный Атлантический океан, за их спиной — Черный Континент, от которого надвигалась непроницаемая мгла джунглей.

Дикие звери ревели и рычали, шумы отвратительные и жуткие осаждали их слух. Они прошли уже несколько миль в поисках лагеря, но в ложном направлении. Они заблудились безнадежно, будто их внезапно перенесли на другую планету.

Самюэль Филандер меж тем ораторствовал:

— Но, дорогой мой профессор, я продолжаю отстаивать свою точку зрения. Если бы не победа Фердинанда и Изабеллы над маврами пятнадцатого века в Испании, то мир в настоящий момент стоял бы на неизмеримо более высокой ступени культуры. Мавры по существу были терпимыми и либеральнейшими земледельцами, ремесленниками и торговцами, то есть тем типом народа, который создал цивилизацию, подобную той, что мы видим теперь в Европе и Америке, в то время, как испанцы…

— Ой, ой, дорогой мистер Филандер, — прервал его профессор Портер, — сама религия их уже безусловно исключала ту возможность, на которую вы намекаете. Ислам был, есть и всегда будет могилой научного прогресса, который, как я отметил…

— Господи боже, профессор, — прервал мистер Филандер, обративший случайно свои взоры на джунгли, — к нам точно кто-то подкрадывается.

Профессор Портер рассеянно обернулся в направлении, указанном близоруким мистером Филандером.

— Ну что вы, мистер Филандер! — пожурил он. — Как часто должен я побуждать вас добиваться той полной сосредоточенности ваших умственных способностей, которая позволяет направлять всю силу нашего интеллекта на многозначительные проблемы, выпадающие на долю высоких умов! Я снова ловлю вас на прямом нарушении вежливости. Вы прерываете мою ученую речь и только для того, чтобы обратить мое внимание на простое четвероногое genus Felis. Как я уже говорил…

— Господи боже, профессор, да ведь это — лев! — крикнул мистер Филандер, близоруко прищурившись и пытаясь разглядеть смутные очертания зверя на фоне темных тропических кустарников.

— Ну да, мистер Филандер, лев, если вы настаиваете на употреблении просторечия в вашем разговоре. Но, как я говорил…

— Ради бога, профессор! — снова прервал его спутник. — Позвольте мне вам заметить, что мавры, разбитые в пятнадцатом веке, вряд ли потерпят особый ущерб, если мы отложим вопрос о них до того времени, пока этот великолепный экземпляр уйдет от нас подальше.

В это время лев с величавым спокойствием остановился в десяти шагах от людей, с любопытством следя за ними.

Лунный свет обливал берег, и странная группа рельефно выделялась на желтом песке.

— Крайне предосудительно, крайне предосудительно! — воскликнул профессор Портер с легкой нотой раздражения в голосе. — Никогда, мистер Филандер, никогда в жизни не случалось мне видеть, чтобы этим зверям позволяли выходить из клетки и бродить на свободе. Обязательно доложу о возмутительной небрежности директорам ближайшего зоологического сада.

— Вполне справедливо, — согласился его оппонент, — и чем скорее вы это сделаете, тем лучше. Пойдемте сейчас же!

Схватив профессора за руку, он потащил его от зверя.

Они прошли несколько шагов, но оглянувшись, мистер Филандер открыл, что лев следует за ними. Он крепче прижал к себе руку протестующего профессора и ускорил шаг.

— Как я уже говорил… — снова начал профессор Портер.

Филандер бросил назад еще один быстрый взгляд. Лев также припустил и упрямо поддерживал то же расстояние.

— Он идет за нами! — крикнул мистер Филандер, бросаясь бежать.

— Ах, дорогой мой, — увещевал профессор. — Эта неприличная поспешность совсем не к лицу ученым. Что будут думать о нас друзья, если случайно встретят здесь и станут свидетелями наших легкомысленных прыжков? Прошу вас, давайте идти с большим достоинством.

Мистер Филандер бросил тайком еще один тревожный взгляд назад.

Ужас! Лев мчался легкими прыжками в пяти шагах от них.

Тогда, бросив профессора, мистер Филандер понесся вперед с такой лихорадочной быстротой, которая бы сделала ему честь на состязании в беге.

— Как я говорил, дорогой Филандер… — повторил профессор Портер, и вдруг тоже пустился со всех ног, ибо увидел в угрожающей близости к своей особе сверкание желтых глаз и огромную разинутую пасть.

С развевающимися фалдами пальто и освещенный лукою, мчался профессор Архимед Кв. Портер в своем блестящем цилиндре по следам улепетывающего мистера Самюэля Т. Филандера.

Впереди выдавался узкий мысок, заросший деревьями. К этому-то убежищу и неслись во всю мочь отчаянные спорщики, в то время как оттуда два зорких глаза с интересом наблюдали за паническим бегом стариков.

Тарзан, улыбаясь, забавлялся этой странной игрой в перебежку. Он знал, что оба джентльмена были вне опасности. Тот факт, что Нума воздержался от такой легкой добычи, говорил лесной мудрости Тарзана, что брюхо льва уже полно. Лев может выслеживать их, пока не проголодается вновь, но была надежда на то, что, если его не рассердят, он скоро утомится забавой и скроется в джунглях.

Единственной действительной опасностью являлось то, что один из стариков мог споткнуться и упасть, тогда для желтого дьявола радость убийства окажется слишком большим искушением, чтобы от нее воздержаться.

Тарзан быстро спустился на более низкую ветку. И когда мистер Самюэль Филандер, запыхавшись и отдуваясь, очутился под ним уже слишком усталый, чтобы сделать еще одно усилие и искать безопасности на ветвях дерева, Тарзан перегнулся, схватил его за ворот и посадил рядом с собой.

Еще минута — и профессор в свою очередь тоже был подтянут вверх, как раз в тот момент, когда Нума, обманутый в своих ожиданиях, с ревом прыгнул, чтобы вернуть себе исчезающую добычу.

Несколько минут двое беглецов, порывисто дыша, цеплялись за большую ветку, в то время как Тарзан, усевшись спиной к стволу дерева, наблюдал их со смесью любопытства и веселости.

Первым прервал молчание профессор:

— Я глубоко огорчен, мистер Филандер, что вы проявили такое отсутствие мужества и смелости в присутствии одного из низших существ и заставили меня догонять вас, чтобы принять такое несоответствующее моему достоинству положение. Но возвращаюсь к нашей теме… Как я говорил, мистер Филандер, когда вы прервали меня, мавры…

— Профессор! — перебил мистер Филандер ледяным тоном. — Наступает момент, когда терпение уже становится преступлением, а желание оскорбить облекается в мантию добродетели. Вы обвиняете меня в трусости. Вы намекаете, будто вы бежали только для того, чтобы догнать меня, а не для того, чтобы спастись от когтей льва. Берегитесь, профессор! Я человек, впавший в отчаяние. Даже червяк и тот, раздраженный долгим терпеливым страданием, поднимает свою голову.

— Тише, тише, мистер Филандер, — успокаивал его профессор, — вы забываетесь.

Они молчали в продолжении нескольких минут.

Лев под ними нервно шагал взад и вперед. Третье существо на дереве было скрыто густой тенью, ствола. Оно тоже молчало, неподвижное, как изваяние.

— Вы подняли меня на дерево как раз вовремя, — сказал наконец профессор. — Мне надо поблагодарить вас. Вы спасли мне жизнь.

— Но я не поднимал вас на дерево, профессор! — возразил мистер Филандер. — О, господи! Возбуждение той минуты почти заставило меня забыть, что и меня самого подняла сюда какая-то посторонняя сила. Кто-нибудь или что-нибудь находится с нами вместе здесь, на этом дереве!

— Э… — протянул профессор. — Вполне ли достоверно ваше утверждение?

— Как нельзя более достоверно, профессор, — ответил мистер Филандер. — И,— добавил он, — я думаю, нам следует поблагодарить это третье лицо. Оно, быть может, сидит сейчас рядом с вами, профессор.

— Э! Что это такое? Боже мой, дорогой Филандер, ой, ой! — воскликнул профессор Портер, осторожно подвигаясь ближе к своему другу, ибо обезьяний приемыш решил, что Нума достаточно долго рыскает под деревом, и потому поднял голову к небу, и в ушах перепуганных стариков раздался страшный предупреждающий крик антропоидов.

Оба приятеля, дрожа, прижимались друг к другу на своем ненадежном месте. Они увидели, что лев в беспокойстве замер, когда крик, замораживающий кровь, поразил его слух, затем быстро скользнул в джунгли и мгновенно пропал из виду.

— Даже лев и тот дрожит, — шепнул мистер Филандер.

— В высшей степени замечательно, в высшей степени замечательно! — пробормотал профессор, отчаянно хватаясь за соседа, чтобы восстановить равновесие, которое потерял от страха. К несчастью для обоих, центр равновесия был нарушен, так что понадобился лишь незначительный толчок профессора Портера, чтобы столкнуть с ветки преданного секретаря.

Одно мгновение они еще пытались удержаться, и вдруг с общим жалобным криком полетели головами вниз, крепко сцепившись в отчаянном объятии.

Прошло несколько минут. Они боялись пошевелиться, так как оба были уверены, что любая попытка обнаружит у них множество переломов и вывихов и всякое передвижение окажется невозможным.

Наконец профессор Портер попытался двинуть одной ногой. К его удивлению, нога повиновалась, как и прежде. Тогда он согнул другую ногу и снова вытянул ее.

— В высшей степени замечательно, в высшей степени замечательно! — пробормотал он.

— Слава богу, профессор, — горячо шепнул его секретарь, — вы, значит, живы?

— Тише, мистер Филандер, тише, — предостерег его профессор, — я еще доподлинно этого не знаю.

С бесконечными предосторожностями профессор Портер рискнул согнуть правую руку: о счастье, — она была невредима! Еле дыша, он махнул левой рукой над своим распростертым телом — и рука махала!

— В высшей степени замечательно, в высшей степени замечательно! — повторил он.

— Кому вы сигнализируете, профессор? — спросил мистер Филандер возбужденным тоном.

Профессор Портер не снизошел до ответа на такой ребяческий вопрос. Он осторожно приподнял с земли голову и закачал ею взад и вперед.

— В высшей степени замечательно, — чуть слышно шепнул он. — И она осталась цела!

Мистер Филандер лежал неподвижно, он не осмеливался сделать такую попытку. Как можно, в самом деле, двигаться, когда руки и ноги и спина— все сломано?

Один глаз у него был залеплен мягкой глиной, другой, скосившись, устремился на странные вращательные движения профессора Портера.

— Какая жалость, — промолвил вполголоса мистер Филандер, — сотрясение мозга вызвало в нем полную умственную аберрацию! Действительно, очень, очень грустно! Особенно для такого еще молодого человека!

Профессор Портер лёг на живот и осторожно выгнул спину, пока не стал похож на огромного кота, стоящего, перед лающей собакой. Затем он сел и начал сёбя со всех сторон ощупывать.

— Все на месте! — воскликнул он. — В высшей степени замечательно!

Он встал и, бросив неодобрительный взгляд на все еще распростертую фигуру мистера Самюэля Т. Филандера, сказал: — Я думаю, мой друг, сейчас совсем не время валяться! Нужно вставать и действовать.

Мистер Филандер стер глину с глаза и уставился на профессора Портера с безмолвным бешенством. Затем он попытался встать, и вряд ли человек мог быть более изумлен, чем он, потому что его усилия немедленно увенчались полнейшим успехом.

Он все еще был преисполнен бешенства, вызванного жестоким и несправедливым замечанием профессора Портера, и готовился едко возразить ему, но взгляд его упал на странную фигуру, стоявшую в нескольких шагах и внимательно их рассматривавшую. Профессор Портер поднял свой блестящий шелковистый цилиндр, заботливо почистил его рукавом пальто и надел на голову, и вдруг заметил, что мистер Филандер указывает на что-то позади него. Он обернулся и увидел неподвижно стоявшего перед ним гиганта, почти нагого, не будь на нем набедренной повязки и нескольких металлических украшений на руках и ногах.

— Добрый вечер, милостивый государь! — сказал профессор и поднял шляпу.

В ответ гигант сделал приглашающий жест и направился в сторону берега, откуда они только что пришли.

— Думаю, что было бы разумно следовать за ним, — сказал мистер Филандер.

— Постойте! — возразил профессор, — вы же сами недавно представили мне весьма логические аргументы для подтверждения вашей теории о том, что лагерь лежит к югу от нас. Я сперва относился скептически, но, в конце концов, вы меня убедили, и потому теперь я положительно утверждаю, что мы должны идти на юг, чтобы добраться до наших друзей. И потому я буду продолжать идти на юг.

— Но, профессор Портер, возможно, что этот человек знает местность лучше, чем вы илр я. Он, видимо, туземец, уроженец этого края. Попробуем, по крайней мере, последовать за ним.

— Нет, мистер Филандер, — повторил профессор, — я человек, которого трудно убедить, но если я уже убедился в чем-либо, то мое решение остается неизменным. Я пойду в прежнем направлении, хотя бы мне пришлось обойти кругом весь Черный Континент, чтобы достигнуть цели.

Но дальнейшая аргументация ученого была прервана Тарзаном, который, увидев, что эти странные люди стоят на месте, вернулся к ним.

Он снова знаками пригласил их идти за собою, но они продолжали стоять и препираться.

Глупость поведения этих упрямцев взорвала Тарзана. Он схватил испуганного ассистента за плечо и прежде, чем этот достойный джентльмен мог понять, убит ли он или только искалечен на всю жизнь, Тарзан крепко привязал один конец веревки к его шее.

— Мистер Филандер, — внушал ему профессор Портер, — с вашей стороны крайне неприлично подчиняться такому унижению.

Но едва эти слова вылетели из его уст, как он тоже был схвачен и та же веревка крепко обмоталась вокруг его шеи. И Тарзан пошел на север, ведя за собой совершенно перепуганного профессора и его секретаря.

Усталым старикам казалось, что они идут уже много часов. Они молчали, полные отчаяния. Но поднявшись на небольшой холм, они увидели не дальше чем в ста ярдах хижину, покинутую ими утром, и сердца их забились от радости.

Здесь Тарзан освободил их и, указав на маленькое строение, исчез в ближайших кустах.

— В высшей степени замечательно, в высшей степени замечательно! — с трудом произнес профессор. — Но вы видите теперь, мистер Филандер, что, как всегда, я был совершенно прав. Если бы не ваше упорное своеволие, мы избежали бы целого ряда крайне унизительных, чтобы не сказать — опасных, приключений. Прошу вас в следующий раз, когда вы будете нуждаться в мудром совете, подчиняться руководству более зрелого и практического ума.

Мистер Самюэль Т. Филандер был слишком обрадован счастливым исходом их приключений, чтобы чувствовать себя задетым язвительной шуткой профессора. Вместо этого он схватил за руку своего приятеля и быстро повел его к хижине.

Трудно выразить счастье этих растерявших друг друга людей, когда, наконец, они оказались вместе. Заря застала их за пересказом различных приключений и за рассуждениями о странном защитнике и покровителе, встреченном ими на этом диком берегу.

Эсмеральда не сомневалась, что это был никто иной, как ангел господень, посланный со специальной миссией оберегать их.

— Если бы вы видели, Эсмеральда, как он пожирал сырое львиное мясо, — смеялся Клейтон, — вы бы убедились, что этот небесный дух достаточно материален.

— Я ничего об этом не знаю, масса Клейтон! — возразила служанка. — Но я предполагаю, что господь мог просто забыть дать ему с собой спички. Ведь его послали на землю так наспех, чтобы оберегать нас! И он, наверно, не мог ничего зажарить, не имея спичек, просто не мог.

— В его голосе тоже ничего небесного не было, — сказала Джен Портер, слегка вздрогнув при напоминании об ужасающем реве, раздавшемся вслед за убийством львицы.

— Моим незыблемым понятиям о достоинстве небесных посланцев, — заметил профессор Портер, — совершенно не соответствует его манера действовать. Этот джентльмен связал двух почтенных просвещенных ученых за шеи и погнал их сквозь джунгли, как коров!

Между тем уже совсем рассвело, и после бессонной ночи проголодавшиеся люди, которые ничего не ели с предыдущего утра, принялись за приготовление завтрака.

Бунтовщики с «Арроу» выгрузили небольшой запас сушеного мяса, консервированных супов и овощей, галет, муки, чая и кофе для пяти человек, высаженных на необитаемый берег.

После трапезы было решено привести хижину в жилой вид, и прежде всего убрать мрачные остатки трагедии, разыгравшейся здесь в давно минувшие дни.

Профессор Портер и мистер Филандер занялись осмотром скелетов. Оба больших скелета, по их мнению, принадлежали мужчине и женщине одного из высокоразвитых племен белой расы. Маленький скелет был исследован весьма поверхностно, так как само присутствие его в колыбели не оставляло сомнений в том, что это младенец, рожденный от несчастной четы.

Возле большого скелета Клейтон нашел массивное золотое кольцо. Он поднял его, чтобы рассмотреть, и вскрикнул от изумления, на перстне был вырезан герб Клейтонов!

В это время Джен Портер обнаружила в шкафу книги и, открыв заглавный лист одной из них, увидела надпись: «Джон Клейтон. Лондон». Во второй книге, которую она поспешно осмотрела, было одно только имя «Грэйсток».

— Слушайте, мистер Клейтон, — крикнула она, — что это значит? На этих книгах имена ваших родственников!

— А у меня в руках, — ответил он с серьезным видом, — большой родовой перстень Грэйстоков, который был утерян с тех пор, как дядя мой Джон Клейтон, лорд Грэйсток, исчез, погибнув, как предполагали, в море.

— Но как вы объясняете себе нахождение этих вещей здесь, в африканских джунглях?

— Только одним можно объяснить это, мисс Портер, — сказал Клейтон. — Покойный лорд Грэйсток не утонул. Он умер здесь, в этой хижине, и эти кости на полу — все, что осталось от него.

— В таком случае, это должно быть останки леди Грэйсток, — сказала Джен Портер, с благоговением указывая на белую груду костей на кровати.

— Прекрасной леди Элис, — ответил Клейтон, — о качествах и об изумительном личном обаянии которой я не раз слышал от родителей. Несчастная, — грустно добавил он.

С большой торжественностью останки покойных лорда и леди Грейсток были погребены у стен маленькой хижины, а между ними был уложен скелетик детеныша Калы.

Когда мистер Филандер завертывал хрупкие кости младенца в кусок парусины, он внимательно осмотрел его череп. Затем подозвал профессора Портера, и они вполголоса говорили вдвоем несколько минут.

— В высшей степени замечательно, в высшей степени замечательно! — сказал профессор Портер.

— Господи боже мой! — воскликнул мистер Филандер, — мы должны сообщить Клейтону о нашем открытии.

— Потише, мистер Филандер, потише, — остановил его профессор. — Пусть мертвое прошлое хоронит своих мертвецов!

И седовласый старик прочел над этой странной могилой заупокойную молитву.

Тарзан с дерева наблюдал торжественный и непонятный обряд, но дольше всего не отводил он глаз с милого лица и изящной фигуры Джен Портер. В его наивной душе просыпались новые чувства. Он удивлялся, почему его так интересуют эти люди, почему он взял на себя столько труда, чтобы спасти от гибели в джунглях мужчин? Но он не удивлялся, почему он схватился с Сабор из-за чужой девушки.

Несомненно, мужчины были и глупы, и смешны, и трусливы. Даже мартышка Ману сообразительней их. Если таковы все представители его породы, ему, пожалуй, нечего гордиться своим происхождением. Но девушка — ах, это совсем иное дело! Здесь он не рассуждал. Он знал, что она создана, чтобы быть под защитой, а он, чтобы защищать ее.

Его удивляло, что они вырыли в земле большую яму только для того, чтобы спрятать там кости. Это было бессмысленным: кому нужны сухие кости? Другое дело, если б на них было мясо, — Тарзан понял бы это, ведь только так можно уберечь мясо от гиены Данго и других воров джунглей.

Когда могила была засыпана землей, маленькое общество направилось к хижине. Эсмеральда, все еще горько плакавшая по покойным, о которых она ничего не слышала до сегодняшнего дня, случайно взглянула на бухту. Ее слезы вдруг прекратились.

— Взгляните-ка на этот белый сброд, — воскликнула она отчаянно, указывая по направлению к «Арроу». — Они уходят, оставив нас в этом ужасном месте!

И действительно, корабль медленно направлялся из бухты в открытое море.

— Они обещали оставить нам огнестрельное оружие и запасы патронов, — сказал Клейтон. — Безжалостные скоты!

— Все это — дело матроса, которого они зовут Снайпсом, я в этом уверена, — заявила Джен Портер. — Кинг был негодяем, но он обладал хоть крошечной долей человечности. Если бы они не убили его, я уверена, он позаботился бы о том, чтобы снабдить нас всем необходимым.

— Жаль, что они не посетили нас перед своим отплытием, — сказал профессор Портер, — Я намеревался просить их оставить наш клад, потому что, если он пропадет, я буду совершенно разорен.

Джен Портер с грустью посмотрела на отца.

— Не жалейте об этом, дорогой, — сказала она. — Это не привело бы ни к чему хорошему. Ведь только из-за этого клада убили они своих офицеров и высадили нас на этот ужасный берег.

— Потише, дитя, потише, — возразил профессор Портер. — Вы добрая дочь, но в практических делах неопытны. — И профессор Портер повернулся, медленно направился к джунглям, заложив руки за спину под длинные фалды пальто и опустив глаза к земле.

Дочь его следила за ним с трогательной улыбкой на устах и затем, обращаясь к Филандеру, шепнула:

— Пожалуйста, не пускайте его в джунгли опять. Вы знаете, мы рассчитываем, что вы его убережете от необдуманных поступков.

— Каждый день становится труднее смотреть за ним, — ответил мистер Филандер, со вздохом покачивая головой. — Думается мне, он теперь направляется к директорам зоологического сада с докладом, что один из львов был на свободе прошлой ночью. О, мисс Джен, вы не знаете, как мне тяжело с ним!

— Нет, я знаю, мистер Филандер, но, хотя мы все любим его, один вы умеете справиться с ним. Несмотря на все, что он может наговорить вам, он искренне уважает вас за вашу большую ученость и имеет безграничное доверие к вашему суждению. Бедный папа не делает различия между эрудицией и здравым смыслом.

Мистер Филандер, с несколько озадаченным выражением на лице, пошел вслед за профессором Портером, стараясь разрешить вопрос: чувствовать ли ему себя польщенным или обиженным двусмысленным комплиментом Джен Портер.

Тарзан заметил выражение отчаяния на лицах людей, следивших за «Арроу». И так как корабль сам по себе был для него интересной новинкой, он решил отправиться к выходу из бухты, осмотреть его вблизи и, если возможно, узнать, куда оно направляется. Переносясь по деревьям с величайшей быстротой, он добрался до узкого пролива. Корабль выходил из бухты, так что ему были прекрасно видны все подробности происходящего на палубе.

Около двадцати человек бегали взад и вперед и возились с канатами. Дул легкий береговой ветер, и судно шло по проливу почти без парусов. Но как только оно миновало мысок, были подняты все паруса, чтобы ускорить ход.

Тарзан следил за плавными движениями корабля с глубоким восхищением, и ему страшно хотелось побывать на его борту. Вдруг он заметил на далеком северном горизонте легкий намек на дым и очень удивился. Почти одновременно с ним, должно быть, и вахтенный на «Арроу» тоже заметил дымок. Судно повернуло, и Тарзан понял, что оно возвращается к берегу.

Человек на носу все время опускал в море веревку, к концу которой был привязан какой-то небольшой предмет. Таозан не понимал цели этого странного действия. Наконец судно встало против ветра, якорь был брошен, и паруса убраны. На палубе началась суматоха. Была спущена лодка, и в нее поставлен большой сундук. Дюжина матросов взмахнула веслами, и лодка быстро понеслась к тому месту, где Тарзан прятался в ветвях дерева.

У руля сидел человек с лицом крысы.

Лодка причалила к берегу. Матросы выскочили из нее и вытащили на песок большой сундук. Они сердито спорили между собой несколько минут. Затем человек с крысьим лицом в сопровождении товарищей поднялся на высокий пригорок, под дерево, где сидел, притаившись, Тарзан. Несколько минут матросы смотрели по сторонам.

— Здесь подходящее место, — сказал чернобородый.

— Такое же, как и всякое другое, — ответил один из его спутников. — Если они застанут нас с кладом на борту, его тотчас же конфискуют. Мы закопаем его здесь. Быть может, кто-нибудь из нас избежит виселицы и, вернувшись сюда, воспользуется кладом.

Человек с крысьим лицом позвал остальных, и они нехотя подошли, неся лопаты и кирки.

— Поторапливайтесь! — закричал Снайпс.

— Молчать! — возразил один из матросов сердитым тоном. — Каждая мразь корчит из себя командира.

— Я — капитан и заставлю вас признать это, швабра вы половая, — кричал Снайпс, извергая поток ужасных проклятий.

— Спокойней, товарищи, — вступился один из матросов, молчавший до тех пор. — Какой прок из того, если мы тут перегрыземся между собой?

— Правильно, — согласился матрос, рассердившийся на повелительный тон Снайпса. — Но по той же причине не годится, чтобы кто бы то ни было строил из себя начальство в нашей честной компании!

— Копайте здесь, — сказал Снайпс, указывая под дерево.-А пока вы будете копать, Питер набросает план местности, чтобы мы не ошиблись потом. Вы, Том и Билл, возьмите еще троих и тащите сюда сундук.

— А вы что будете делать? — спросил спорщик. — Хозяина разыгрывать?

— Делайте свое дело, — ворчал Снайпс.

Все сердито посмотрели на Снайпса. Никто не любил его, и его постоянное выпячивание напоказ своей власти с тех пор, как он убил Кинга, действительного главаря и предводителя бунтовщиков, только подлйвало масло в огонь.

— Значит, вы не желаете взять лопату в руки и помочь работе? Ваше плечо не так уж сильно болит.

— И не подумаю, — ответил Снайпс, нервно трогая рукоять револьвера.

— Тогда клянусь богом, — крикнул Тарант, — если вы не хотите взять лопату, то попробуйте кирку!

С этими словами он высоко поднял кирку и могучим ударом всадил ее в Снайпса.

На минуту все замерли, затем один из матросов сказал:

— Так ему, мерзавцу, и надо!

Другой спокойно принялся рыть землю киркой. Земля была мягкая, и он, отбросив кирку в сторону, взялся за лопату. Остальные последовали его примеру. Яма уже стала достаточной, чтобы зарыть в нее сундук, но Тарант посоветовал увеличить ее еще и положить поверх сундука тело Снайпса.

— Это может одурачить тех, кто вздумает рыть в этом месте, — объяснил он.

Остальные согласились, что это хитро выдумано, и яма была вырыта по длине тела, а в середине ее сделано углубление для сундука, предварительно обернутого брезентом. Когда его спустили в яму, крышка оказалась на один фут ниже дна могилы. Сундук засыпали и хорошо утрамбовали землю, дно стало ровным и гладким. Двое матросов весьма бесцеремонно скатили в яму труп, сняв с него оружие и обшарив карманы, после чего забросали могилу землей и старательно утоптали ее. Сделав свое дело, матросы уселись в шлюпке и стали быстро грести к кораблю.

Тарзан, страшно заинтересованный непонятной сценой, очевидцем которой он стал, сидел, раздумывая о странных поступках этих существ. Люди оказались действительно более глупыми и жестокими, чем звери. Как он счастлив, живя один в тишине и безопасности джунглей! Тарзан старался догадаться, что же лежит в сундуке, зарытом матросами? Ведь если сундук им не нужен, то почему они не бросили его в воду? Это было бы гораздо легче сделать. «Нет, — подумал он, — видно они дорожат сундуком. Они спрятали его потому, что хотят за ним вернуться».

Тарзан спустился с дерева и вытащил лопату, спрятанную в груде валежника, наваленного на могилу. Он попытался работать ею так, как работали матросы. С непривычки он сразу же повредил себе голую ногу, но не бросил копать, пока не отрыл труп. Он вытащил его, положил в сторону и продолжал рыть, пока не откопал сундук. И его он вытащил и поставил рядом с трупом. Затем он снова уложил тело в могилу, засыпал землей и, прикрыв ветками кустарника, занялся сундуком. Четверо матросов изнемогали под его тяжестью. Тарзан поднял его, как будто это был пустой упаковочный ящик, и, подвесив лопату за спину, понес его в самые непролазные заросли.

Зачем взял он на себя всю эту работу, не зная ценности содержимого сундука?

Обезьяний приемыш Тарзан был человеком по складу ума и тела и обезьяной по воспитанию. Его разум подсказывал, что в сундуке нечто ценное, иначе люди не стали бы его так старательно прятать. Воспитание научило его, не задумываясь, подражать всему новому и необычайному. Теперь естественное любопытство, присущее и людям, и обезьянам, побуждало его открыть сундук и рассмотреть содержимое. Но массивный замок и кованая железная обивка не поддавались ни хитрости, ни огромной физической силе, и он был вынужден зарыть сундук, так и не узнав его содержания.

Когда Тарзан, на ходу отыскивая пищу, вернулся к хижине, уже почти совсем стемнело.

В маленьком домике горел свет — Клейтон отыскал непочатую жестянку керосина, простоявшую нетронутой двадцать лет. То была часть припасов, оставленных Клейтону Черным Майклом. Лампы тоже сохранились, и потому изумленному Тарзану внутренность хижины казалась светлой, как днем!

Когда он подошел к ближайшему окну, то увидел, что хижина разделена надвое грубой перегородкой из жердей и парусов.

В переднем помещении находилось трое мужчин: двое старших были углублены в горячие споры, в то время как младший, сидевший на импровизированном стуле, был совершенно поглощен чтением одной из книг Тарзана.

Тарзан, однако, не особенно интересовался мужчинами и потому перешел ко второму окну. Тут была девушка. Какие у нее прекрасные черты! Как нежна белоснежная кожа. Она писала у окна за столом Тарзана. В дальнем конце комнаты на ворохе травы спала негритянка.

Целый час, пока писала девушка, Тарзан наслаждался ее видом. Ему так хотелось заговорить с нею, но он не стал и пытаться, так как был уверен, что и она, подобно молодому человеку, не поймет его. К тому же он опасался, что может ее испугать.

Наконец она поднялась, оставив рукопись на столе. Подойдя к постели, покрытой толстым слоем мягких трав, она поправила ложе. Затем распустила шелковистую копну золотистых волос, венчавших ее голову. Словно волны сверкающего водопада, превращенного в полированный металл лучами заходящего солнца, обрамляли они ее овальное лицо и скатывались волнистыми линиями ниже пояса.

Тарзан стоял, как зачарованный. Она потушила лампу, и комнату окутала первобытная тьма.

Тарзан все еще стоял у окна. Прижавшись к нему вплотную, он ждал, прислушиваясь, около получаса. Наконец он расслышал звуки ровного дыхания, означавшего сон. Осторожно просунув руку сквозь перекладины решетки до самого плеча, он дотянулся до стола. Нащупав рукопись Джен Портер, он так же осторожно вытащил руку, зажав в ней драгоценное сокровище.

Тарзан скрутил листы в маленький свиток, который засунул в колчан со стрелами. Затем он исчез в джунглях тихо и безмолвно, как тень.

Рано утром Тарзан проснулся с мыслью об удивительной рукописи, спрятанной в его колчане. Торопливо достал он ее, надеясь, что сможет прочесть то, что написала прекрасная белая девушка.

При первом взгляде, брошенном на рукопись, он испытал величайшее разочарование. Никогда раньше не желал он чего-нибудь так страстно, как желал теперь прочесть послание золотоволосой богини, которая так внезапно вторглась в его жизнь. Что из того, что это послание не предназначается ему? В любом случае, оно было выражением ее мыслей, и этого вполне достаточно для Тарзана. И вдруг быть обманутым странными неуклюжими знаками! Ведь они даже наклон имели противоположный тому, что он наблюдал в печатных книгах и в самых трудных рукописях! Самые маленькие букашки непонятной черной книжки были ему более дружественны, хотя сочетания их ничего не говорили ему; эти же были и новы, и неведомы.

Минут двадцать пристально изучал он их. И вдруг они стали принимать знакомые, хотя и искаженные образы. Ах, это были его старые друзья, но жестоко искалеченные! И вот он начал разбирать одно слово здесь, одно слово там. Сердце у него прыгало от радости. Он может читать! Он прочтет!

Еще полчаса — и он быстро подвинулся вперед, хотя то в одном, то в другом месте встречались совсем непонятные слова. Тарзан увидел, что сможет разобрать письмо.

Вот то, что он прочел:

Тарзан долго сидел, погруженный в мрачную задумчивость. В письме было столько новых и удивительных вещей, что голова шла кругом, когда он пытался во все вникнуть.

Итак, они не знают, что он-то и есть Тарзан, из племени обезьян! Он им скажет.

На своем дереве он соорудил для защиты от дождя грубый навес из листьев и сучьев, под которым спрятал немногие сокровища, унесенные им из хижины. Между ними было несколько карандашей. Тарзан взял один из них и под подписью Джен Портер написал:

Он подумал, что этого будет вполне достаточно. Немного погодя, он отнесет письмо в хижину.

«Что касается пищи, — подумал Тарзан, — им нечего беспокоиться, об этом я позабочусь». Так он и сделал.

На следующее утро Джен Портер нашла пропавшее письмо на том самом месте, откуда оно исчезло две ночи тому назад. Она была изумлена, но когда увидела печатные буквы под своей подписью, холодная влажная дрожь пробежала по ее спине. Джен показала письмо или, вернее, приписку к нему Клейтону.

— Подумать только, — сказала она, — что это странное существо, по-видимому, следило за мной, когда я писала. О! Я содрогаюсь при одной лишь мысли об этом!

— Но, должно быть, существо это дружественно относится к нам, — стал ее успокаивать Клейтон, — оно вернуло ваше письмо, не причиняет вам никакого вреда и, если я не ошибаюсь, оставило этой ночью у нашей двери весьма ощутимый знак своего благоволения: я только что нашел там тушу дикого кабана.

С тех пор редкий день проходил без того, чтобы они не получали приношения дичью или другой провизией. Иногда то был молодой олень или большое количество странной готовой пищи — лепешки из маниоки, похищенные из поселка Мбонги, иногда вепрь или леопард, а один раз лев.

Тарзану доставляло величайшее удовольствие охотиться за дичью для чужестранцев. Он чувствовал, что ни одна земная радость не может сравниться с заботой о благополучии и безопасности прекрасной белой девушки. Как-нибудь он отважится пойти в лагерь днем и поговорить с этими людьми с помощью маленьких букашек, знакомых и им, и ему. Но ему было страшно трудно преодолеть свою робость дикого лесного существа. День шел за днем, а Тарзан все не осуществлял своего намерения.

Обитатели лагеря, осмелевшие благодаря привычке, забирались все глубже в джунгли в поисках орехов и плодов. Не проходило дня без того, чтобы профессор Портер с озабоченно-безучастным видом не шел прямо в пасть смерти. А Самюэль Филандер, который никогда не был крепким, теперь превратился в тень от постоянного беспокойства и душевной тревоги, вызванных его сверхчеловеческими усилиями по охране профессора.

Прошел месяц. Тарзан, наконец, решился посетить лагерь днем.

Полдень уже миновал. Клейтон ушел на северный мыс бухты, чтобы сторожить проходящие суда. У него была собрана там огромная груда сухих веток, которые он мог зажечь, как сигнал, в то мгновение, когда на дальнем горизонте появится пароход или парусник.

Профессор Портер бродил вдоль берега к югу от лагеря с Филандером, который уговаривал его повернуть обратно, прежде чем они оба сделаются снова потехой какого-нибудь дикого зверя.

Джен Портер и Эсмеральда тоже отправились на поиски плодов, все дальше и дальше углубляясь в джунгли.

Тарзан ждал их возвращения у дверей хижины. Мысли его были устремлены к прекрасной белой девушке. Он теперь постоянно думал о ней. Тарзан ежился, не испугается ли она его, и это опасение чуть не заставило его оставить свое намерение. Им овладело нетерпение. Тарзану так хотелось насладиться ее присутствием, ее близостью! Быть может, ему удастся коснуться ее. Этот обезьяна-человек ничего не знал о боге, но он был так полон поклонения своему божеству, как едва ли кто-либо из смертных.

В ожидании он стал писать печатными буквами послание к ней. Намеревался ли он сам отдать его Джен — он не знал, но ему доставило бесконечное удовольствие видеть свои мысли выраженными на бумаге, а в этом деле, в конце концов, он совсем не был таким уж дикарем!

Он писал:

В это время его чуткие уши уловили знакомый шум. В лесу по нижним ветвям передвигались обезьяны. Одно мгновение он напряженно прислушивался. Внезапно из джунглей донесся леденящий душу крик женщины, и Тарзан, уронив на землю свое первое любовное послание, кинулся в чащу.

Клейтон, профессор Портер и Филандер тоже услышали крик. Через несколько минут они, запыхавшись, собрались у хижины, забрасывая друг друга на бегу градом вопросов. Взгляд, брошенный в хижину, подтвердил их худшие опасения. Джен Портер и Эсмеральды в ней не было.

Немедленно Клейтон бросился в джунгли в сопровождении обоих стариков, громко окликая девушку по имени. Около получаса носились они по лесу, пока Клейтон не наткнулся на распростертое тело служанки.

Он нагнулся к ней, нащупал пульс и прослушал биение сердца. Она была жива. Он стал трясти ее.

— Эсмеральда! — кричал он ей в ухо. — Эсмеральда! Бога ради, скажите, где мисс Портер? Что случилось? Эсмеральда!

Негритянка медленно открыла глаза. Она увидела Клейтона.

— О, Габерелле! — простонала она и снова упала в обморок.

К этому времени подошли профессор Портер и мистер Филандер.

— Что нам делать, мистер Клейтон? — спросил старый профессор. — Где нам искать ее? Бог не может быть настолько жестоким, чтобы отнять у меня мою дочь.

— Мы должны прежде всего привести в чувство Эсмеральду, — ответил Клейтон. — Она расскажет нам, что случилось. — Эсмеральда! — крикнул он снова, грубо тряся негритянку за плечи.

— О, Габрелле! Хоть бы умереть! — вопила бедная женщина, крепко зажмурив глаза. — Дай мне умереть, господи, но не дай мне видеть эту ужасную обезьяну. Зачем послал ты дьявола за бедной старой Эсмеральдой? Она никому не сделала зла, никому, господи, никому. Она совершенно неповинна ни в чем, господи, да, неповинна ни в чем!

— Ну, ну, Эсмеральда, — прикрикнул Клейтон, — перед вами не бог, а мистер Клейтон. Откройте глаза.

Эсмеральда, наконец, опомнилась.

— О, Габерелле! Слава господу богу! — проговорила она.

— Где мисс Портер? Что случилось? — спрашивал Клейтон.

— Разве мисс Джен нету здесь?.. — воскликнула Эсмеральда, поднимаясь с изумительной быстротой для своей комплекции. — О, господи, теперь я вспомнила. Должно быть, оно унесло ее. — И негритянка принялась рыдать и причитать.

— Кто унес? — крикнул профессор Портер.

— Большое толстое животное, покрытое волосами.

— Горилла, Эсмеральда? — спросил мистер Филандер, и трое мужчин затаили дыхание, когда он высказал ужасающую мысль.

— Я думала, это был дьявол, но, должно быть, это был один из тех, кого вы зовете горильмантами. О, моя бедная крошка, моя маленькая птичка, бедная… — И снова Эсмеральда разразилась несдерживаемыми рыданиями.

Клейтон немедленно стал искать следы, но не мог найти ничего, кроме помятой травы, ибо его знания были слишком ничтожны для истолкования того, что он видел.

Весь остаток дня трое мужчин искали Джен. Но когда стемнело, они волей-неволей вынуждены были с отчаянием в сердце прекратить эти поиски.

В полной темноте они добрались до хижины. Убитые горем люди долго сидели молча.

Профессор Портер прервал молчание.

— Я прилягу, — сказал старик, — и постараюсь заснуть. Завтра рано утром, как только рассветет, возьму с собой столько еды, сколько могу унести, и буду искать Джен, пока не найду ее. Без нее не вернусь!

Его спутники ответили не сразу. Каждый из них был поглощен в свои печальные мысли, и каждый знал, как знал это и старик профессор, что означали его последние, слова: профессор Портер никогда не вернется из джунглей.

Клейтон встал и, мягко положив руку на сгорбленное плечо старого профессора, сказал:

— Я, конечно, пойду с вами. И не говорите мне, что я не должен этого делать.

— Я знал, что вы это предложите, что вы захотите идти, мистер Клейтон, но право — не делайте этого. Джен теперь никто не поможет. Я иду просто потому, чтобы вместе с нею погибнуть, чтобы знать, что та, которая была так недавно моей дорогой маленькой дочуркой, на лежит одиноко, покинутая всеми в страшных джунглях. Одни и те же стебли и листья покроют нас, и одни и те же дожди будут поливать. Нет, я должен идти один, потому что она была моею дочерью, единственным, что оставалось у меня на свете и что я любил!

— Я пойду с вами, — просто сказал Клейтон.

Старик поднял голову и внимательно посмотрел на энергичное красивое лицо Уильяма Седиля Клейтона. Быть может, впервые он прочел на этом лице любовь, таившуюся в сердце молодого человека, — любовь к его дочери.

Обычно профессор Портер был слишком занят своими собственными учеными мыслями, чтобы замечать мелкие факты, случайные слова, которые бы давно подсказали всякому другому, что молодые люди тяготеют друг к другу. Теперь он припомнил все.

— Как хотите, — согласился он наконец.

— В,ы можете рассчитывать и на меня, — заявил мистер Филандер.

— Нет, мой дорогой старый друг, — возразил профессор Портер, — всем нам идти не следует. Было бы большой жестокостью оставить бедную Эсмеральду здесь одну, да и всем троим не достигнуть большего результата, чем одному. Без того уже мертвых достаточно. Ложитесь, господа, попытаемся немного заснуть.

С того времени, как Тарзан ушел из племени больших антропоидов, спокойствие и мир в нем были нарушены. Теркоз оказался жестоким и капризным царем. Многие из более старых и слабых обезьян, на которых он чаще всего привык обрушивать свой зверский нрав, ушли из общины вместе с семьями в поисках тишины и безопасности.

Но и оставшиеся были доведены до отчаяния постоянными придирками Теркоза. И тут кто-то вспомнил прощальный совет Тарзана.

— Если у вас будет жестокий повелитель, — сказал он, покидая их, — пусть никто не пытается восстать против него в одиночку. Вместо того, пусть двое, а лучше — четверо соберутся вместе и разом нападут на него. Тогда ни один властитель не осмелится нарушать законов, потому что четверо всегда справятся с любым вождем.

Вспомнив этот мудрый совет, обезьяна сговорилась со своими товарищами, когда Теркоз вернулся домой, его ждал «теплый» и дружный прием.

Особых формальностей не было. Как только Теркоз приблизился к сборищу, пять огромных волосатых зверей бросились на него.

В душе Теркоз был отъявленным трусом, какими обыкновенно бывают нахалы и среди обезьян, и среди людей. Поэтому Теркоз не принял боя, исход которого был для него ясен. Он просто убежал.

Теркоз сделал еще две попытки вернуться в племя, но всякий раз на него нападали и прогоняли его. Поняв, что его никогда не примут обратно, он ушел в джунгли, затаив ненависть и бешенство…

Несколько дней он: без цели бродяжничал. Гнев его все разрастался, и он искал какое-нибудь слабое существо, на которое он мог бы излить всю душившую его злобу.

В таком состоянии духа это человекоподобное чудовище неожиданно встретило в джунглях обеих женщин. Джен Портер услышала звук прыжка большого волосатого тела и увидела страшную образину, его оскалившийся отвратительный рот не дальше фута от себя.

Пронзительный крик вырвался у Джен, когда рука зверя схватила ее за плечо. Потом она увидела ужасные клыки, которые разверзлись над ее горлом. Но прежде чем они сомкнулись, антропоид передумал.

Его жены остались в племени. Он должен найти других. Эта белая безволосая обезьяна станет первой в его новой семье. Он грубо вскинул ее на волосатые плечи и вспрыгнул на ветку, готовя Джен Портер участь, которая в тысячу раз хуже смерти.

Крик ужаса негритянки раздался вместе с криком Джен, а потом, — как это всегда случалось у Эсмеральды в критические моменты, требовавшие полного присутствия духа, — она упала в обморок.

Но Джен ни разу не потеряла сознания. Правда, страшная образина прижалась так близко к ее лицу, что зловонное дыхание парализовало ее. Но сознание было ясно, и она помнила все, что происходило, пока зверь нес ее. Она не кричала и не боролась. Внезапное появление обезьяны до такой степени сбило ее с толку, что ей стало теперь казаться, что ее несут к берегу. Она решила сохранить энергию и силу голоса до той поры, пока не увидит лагеря, чтобы привлечь оттуда столь необходимую помощь.

Бедное дитя! Если бы она знала, что ее несут все дальше и дальше в непроходимую глушь джунглей!

Крик, который встревожил Клейтона и обоих стариков, привел Тарзана на место разыгравшихся событий. Но не на Эсмеральде сосредоточился его интерес, хотя он и удостоверился, что она невредима. Мгновенно Тарзан исследовал землю и ближайшие деревья. Инстинкт обезьяны, соединенный с разумом человека, рассказали ему, изумительно знавшему жизнь лесов, о происшествии так ясно, будто он видел его своими глазами.

Тотчас помчался он по свежему следу, который обычный человеческий глаз не мог бы заметить и, тем более, объяснить. Больше всего следов на концах ветвей, где антропоид перебрасывается с ветки на ветку, но по ним трудно установить направление, потому что под тяжестью тела ветвь склоняется вниз, и неизвестно, подымалась или спускалась по ней обезьяна, зато ближе к стволу, где следы слабее, направление ясно обозначено. Вот тут лапой беглеца была раздавлена гусеница, и Тарзан инстинктивно чувствует, куда ступит теперь та же большая лапа — и действительно он находит там микроскопическую частичку уничтоженного червя, иногда просто влажный след.

Дальше, маленький кусочек коры отодран когтем, а направление излома указывает на направление беглеца. Там и сям на какой-нибудь большой ветке или на стволе дерева, которых коснулось волосатое тело, оставался крошечный клочок волос. По тому, как он втиснут под корой, Тарзан определял направление.

Он не замедлял бега, чтобы подмечать все эти, на вид столь слабые, признаки зверя. Для Тарзана они ярко выделялись среди мириад других повреждений, шрамов и знаков на воздушном пути. Но больше всего помогал ему запах, потому что Тарзан преследовал против ветра, и его развитые ноздри чувствовали не хуже ноздрей собаки.

Есть мнение, что существа низшего порядка одарены природой лучшим обонянием, чем человек, но это только дело развития. Жизнь цивилизованных людей не так сильно зависит от совершенства их чувств. Способность к рассуждению освободила человека от многих обязанностей, чувства до известной степени атрофировались, так же как мышцы, двигающие уши, и волосяной покров тела.

Не то с обезьяньим приемышем. С первых дней детства его существование неизмеримо больше зависело от остроты зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса, чем от медленно развивающегося разума.

Менее всего у Тарзана было развиты вкусовые ощущения. Он мог с почти одинаковым удовольствием есть роскошные плоды и сырое мясо, долго пролежавшее в земле, в этом, впрочем, он мало чем отличался от наших утонченных гурманов.

Почти бесшумно мчался Тарзан по следу Теркоза и его добычи, но звуки преследования все же достигали до убегающего зверя и заставляли его бежать еще быстрее. Три мили остались позади, прежде чем обезьяна-человек настиг их. Тер коз, видя, что ему не уйти, соскочил на открытую небольшую поляну, чтобы сразиться здесь за свою добычу или же, бросив ее, спастись бегством.

Он все еще прижимал к себе огромной лапой Джен Портер, когда Тарзан, точно леопард, спрыгнул на арену, которую природа как бы специально создала для этого первобытного боя.

Едва Тер коз увидел, кто его преследовал, он сразу подумал, что похищенная им самка — жена Тарзана. Они, очевидно, были одной породы — оба белые и безволосые. И Теркоз был в восторге от возможности больно отомстить ненавистному врагу.

Внезапное появление таинственного богоподобного человека подействовало на измученные нервы Джен, как бодрящее вино. По описаниям Клейтона, своего отца и мистера Филандера она догадалась, что это и есть то изумительное существо, которое спасло их. Она угадала в нем друга и защитника. Теркоз грубо толкнул ее в сторону, чтобы броситься навстречу Тарзану. Джен Портер смогла оценить огромные размеры обезьяны, ее могучие мускулы и огромные клыки, и сердце ее упало. Разве мог человек, каков бы он ни был, победить такого мощного противника?

Они сшиблись, как два разъяренных быка, и, как два волка, старались добраться до горла друг друга. Длинным клыкам обезьяны человек противопоставил узкое лезвие ножа.

Джен Портер всем своим гибким молодым телом прильнула к стволу большого дерева, крепко прижав руки к нервно дышащей груди, и широко раскрытыми глазами, в которых отражалась смесь ужаса и восхищения, смотрела на бой первобытной обезьяны с первобытным человеком за обладание женщиной — за обладание ею.

Когда большие мускулы спины и плеч человека вздулись от напряжения и огромный бицепс и предплечье остановили страшные клыки, завеса веков цивилизации и культуры разверзлась перед отуманенным взором девушки из Балтиморы. А когда длинный нож раз десять упился горячей кровью Теркоза и громадная туша его безжизненно пала на землю, первобытная женщина с распростертыми объятиями бросилась к первобытному мужчине, который завоевал ее.

А Тарзан?

Он сделал то, что сделал бы на его месте всякий мужчина, у которого течет в жилах красная кровь. Он взял женщину в свои объятия и стал осыпать поцелуями ее трепещущие губы.

Одно мгновение Джен Портер лежала в его объятиях с полузакрытыми глазами. В одно мгновение— первое в ее молодой жизни — ока узнала, что такое любовь.

Но наваждение кончилось так же внезапно, как началось. Лицо Джен Портер ярко вспыхнуло румянцем. Женщина оттолкнула от себя Тарзана, человека-обезьяну, и закрыла лицо руками.

Тарзан был изумлен, когда девушка, которую он безотчетно любил какой-то отвлеченной любовью, вдруг очутилась добровольной пленницей в его объятиях. Теперь он был не менее изумлен тем, что она отталкивает его. Он приблизился к ней еще раз и взял за руку. Она бросилась на него, как тигрица, нанося своими крошечными руками удары в его большую грудь.

Тарзан не мог ничего понять.

Еще за минуту до того он был намерен как можно скорее вернуть Джен Портер ее родственникам, но эта минута уже канула в смутном и невозвратном прошлом, а вместе с нею кануло и его доброе намерение.

Тарзан, обезьяний приемыш, преобразился в тот миг, когда почувствовал теплое гибкое тело, крепко прижавшееся к нему. Прекрасные губы слились с его губами в жгучих поцелуях и выжгли глубокое клеймо в его душе — клеймо, отметившее нового Тарзана.

Он снова положил руку на ее плечо. Она оттолкнула его. И тогда Тарзан, обезьяний приемыш, поступил как раз так, как это сделал бы его отдаленный предок. Он поднял свою женщину и понес ее в джунгли.

Рано утром на следующий день четверо людей, оставшиеся в хижине у моря, были разбужены пушечным выстрелом. Клейтон выбежал первым и увидел, что за входом в маленькую бухту стоят на якоре два судна.

Одно из них — «Арроу», а другое — небольшой французский крейсер. На его борту толпилось много людей, смотревших на берег. Клейтон, как и остальные, ясно понимал, что пушечным выстрелом хотели привлечь внимание оставшихся в хижине.

Эсмеральда сняла свой красный передник и бешено размахивала им над головой, но Клейтон, опасаясь, что даже и это может остаться незамеченным, бегом бросился к северному мысу бухты, где был приготовлен сигнальный костер. Ему, также как и тем, кто, затаив дыхание, остались ждать у хижины, показалось, что прошла целая вечность, пока он добрался до огромного вороха сухих ветвей и кустарника.

Выйдя из густого леса на открытое место, с которого можно было различить суда, Клейтон был неприятно поражен, увидев, что на «Арроу» подымают паруса, а крейсер уже двинулся вперед. Быстро зажег он костер со всех сторон и помчался на самую крайнюю точку мыса, где, сняв с себя рубашку и привязав ее к сухой ветке, долго стоял, размахивая ею над головой.

Но суда все удалялись, и он уже потерял всякую надежду. Но огромный столб дыма, поднявшийся над лесом, привлек внимание дозорного на крейсере, и тотчас же дюжина биноклей была направлена на берег.

Оба судна повернули обратно: «Арроу» лег в дрейф, покачиваясь на волнах океана, а крейсер медленно направился к берегу. На некотором расстоянии он остановился, и шлюпка была послана к берегу. Когда она подошла, из нее выпрыгнул молодой офицер.

— Мосье Клейтон, я полагаю? — спросил он.

— Слава богу, вы пришли! — возбужденно воскликнул Клейтон, — может быть, и теперь еще не поздно!

— Что вы этим хотите сказать, мосье? — спросил офицер.

Клейтон торопливо рассказал о последних печальных событиях и попросил помощи.

— Боже мой! — печально воскликнул офицер. — Вчера — еще не было, наверное, поздно, а сегодня… Это ужасно. О! Это просто ужасно!

От крейсера отплыло еще несколько шлюпок. Вскоре все высадились у того места, где стояли профессор Портер, мистер Филандер и плачущая Эсмеральда.

Среди офицеров был и сам командир корабля. Когда он услышал историю о похищении Джен Портер, он великодушно вызвал добровольцев, согласных помочь профессору Портеру и Клейтону в их поисках. Не было ни одного офицера или матроса среди этих храбрых и симпатичных французов, кто бы отказался.

Командир выбрал двадцать матросов и двух офицеров — лейтенанта д’Арно и лейтенанта Шарпантье. Шлюпка пошла на крейсер за продовольствием, патронами и ружьями.

На вопросы Клейтона, как случилось, что они бросили якорь в открытом море и дали пушечный сигнал, командир, капитан Дюфрен, объяснил, что с месяц тому назад они впервые увидели «Арроу», быстро шедшего на юго-запад. Когда они дали сигнал остановиться, он поднял все паруса и ушел. Они гнались за ним до захода солнца, стреляли из пушек, но на следующее утро судно исчезло. Несколько недель кряду они крейсировали вдоль берега и уже забыли о беглецах, как вдруг два дня назад дозорный заметил судно, бросаемое из стороны в сторону среди сильной зыби, руль его бездействовал, и никто не управлял парусами.

Подойдя ближе к брошенному судну, они с удивлением узнали в нем «Арроу». Его фок-шток и контр-бизань были подняты, но шторм разодрал в клочья полотнища парусов. При сильном волнении высадка на судно, потерявшее управление, чрезвычайно опасна, и так как на палубе его не было видно никаких признаков жизни, капитан решил переждать, пока ветер уляжется. Но в это время заметил человеческую фигуру, цеплявшуюся за перила и слабо махавшую им в отчаянном призыве.

Тотчас же была снаряжена шлюпка, и первая же попытка причалить к «Арроу» удалась. Зрелище, встретившее французов, когда они вскарабкались через борт судна, было потрясающим.

Около дюжины людей катались при килевой качке по палубе, живые вперемешку с мертвыми. Среди них были два уже обглоданных трупа.

Призовая команда быстро поставила необходимые паруса, живые члены злосчастного экипажа были снесены вниз на койки.

Мертвых завернули в брезент и привязали на палубе, чтобы товарищи могли опознать их прежде, чем они будут похоронены в море.

Когда французы поднялись на палубу «Арроу», все живые были в беспамятстве. Даже бедняга, давший отчаянный сигнал о бедствии, потерял сознание, прежде чем узнал, помог ли его призыв.

Французскому офицеру не пришлось долго гадать о причинах ужасного положения на судне, потому что, когда стали искать воду или водку, чтобы восстановить силы матросов, оказалось, что ни того, ни другого не было, не было и крохи какой-либо пищи.

Офицер тотчас дал сигнал крейсеру прислать воду, медикаменты, провизию, и другая шлюпка совершила опасный переход к «Арроу».

Когда применили подкрепляющие средства, некоторые из матросов пришли в сознание, и вся история была рассказана. Так как на борту не было никого, кто бы мог управлять судном, то скоро начались споры о том, где они находятся и какой курс следует держать. Три дня плыли они на восток, но земли все не было видно, тогда они повернули на север, боясь, что дувшие все время сильнейшие северные ветры отнесли их от материка. Два дня держали они курс на северо-восток и попали в штиль, продолжавшийся почти неделю. Вода иссякла, а через день кончились и запасы пищи.

Положение быстро менялось к худшему. Один матрос сошел с ума и прыгнул за борт. Вскоре другой матрос вскрыл себе вены и стал пить собственную кровь. Начался шторм.

И вот появился крейсер.

Вся история бунта была рассказана французскому командиру, но оставшиеся в живых матросы «Арроу» оказались слишком невежественными, чтобы указать, в каком именно месте были высажены профессор и его спутники. Поэтому крейсер медленно плыл вдоль побережья, изредка давая пушечные сигналы и исследуя каждый дюйм берега в подзорные трубы…

Пока обе стороны рассказывали друг другу свои приключения, вернулась шлюпка с продовольствием и оружием для отряда. Через несколько минут группа матросов и два французских офицера вместе с профессором Портером и Клейтоном отправились на безнадежные и зловещие поиски.

Когда Джен Портер поняла, что странное лесное существо, спасшее ее от когтей обезьяны, несет ее куда-то, она сделала отчаянную попытку вырваться. Но сильные руки только немного крепче прижали ее к себе. Она отказалась от бесплодных попыток и замерла, разглядывая из-под полуопущенных век лицо человека, который, несмотря на ношу, так легко шагал через запутанные заросли кустарников.

Лицо его было необычайно красиво. Оно являлось идеалом мужественности и силы, не искаженным ни беспутной жизнью, ни зверскими и низменными страстями. Хотя Тарзан и убивал людей и животных, он делал это беззлобно, как профессиональный охотник, за исключением тех редких случаев, когда он убивал из ненависти.

В тот миг, когда Тарзан напал на Тер коза, девушку поразила ярко-красная полоса на его лбу, идущая от левого глаза до начала волос. Теперь, когда она внимательно рассматривала его черты, она увидела, что полоса исчезла, и только узкий белый шрам отмечал место, где она выступала.

Джен Портер не вырывалась, и Тарзан слегка ослабил железное кольцо своих рук. Он взглянул ей в глаза и улыбнулся — и девушке пришлось прикрыть веки, чтобы победить чары этого прекрасного лица.

Тарзан поднялся на деревья, и у Джен Портер, не чувствовавшей никакого страха от этого необычайного путешествия, мелькнула мысль, что она никогда до сих пор не была в такой безопасности, как теперь, в объятиях этого сильного дикого существа, которое несло ее неизвестно куда и неизвестно для чего через все более глухие заросли первобытного леса.

Иногда она закрывала глаза и со страхом думала о том, что ее ждет. Живое воображение подсказывало ей всевозможные ужасы, но стоило поднять веки и взглянуть на прекрасное лицо, низко склоненное над нею, и все опасения рассеивались. Нет, ей не следует его бояться! И в этом она все более и более убеждалась, пытливо разглядывая тонкие черты и честный взгляд, свидетельствовавшие о рыцарстве и благородстве натуры.

Они все глубже и глубже забирались в лес, смыкавшийся вокруг них неприступной, как ей казалось, стеной, но перед лесным богом, словно по волшебству, всякий раз открывался проход, который тотчас же смыкался за ними. Редкая ветка слегка касалась ее, а между тем и сверху, и снизу, и спереди, и сзади глазам представлялась одна сплошная масса тесно сплетенных ветвей и ползучих растений.

Во время этой дороги Тарзан, идя упрямо вперед, был переполнен новыми мыслями. Перед ним встала задача, какой он еще никогда не встречал, и он скорее чувствовал, чем понимал, что должен разрешить ее как человек, а не как обезьяна.

Теперь он стал размышлять об участи, которая выпала бы на долю девушки, если бы он не спас ее от Теркоза. Он знал, почему тот не убил ее, и стал сравнивать свои намерения с намерениями обезьяны. Правда, по обычаю джунглей, самец брал себе самку силой. Но может ли Тарзан в этом случае руководствоваться законом зверей? Разве Тарзан не человек? А как поступают в таких случаях люди? Он был в большом затруднении, потому что не знал. Очень хотелось ему спросить об этом девушку, потом ему пришло в голову, что она уже ответила, сопротивляясь и пытаясь оттолкнуть его…

Наконец Тарзан, бережно держа Джен в своих сильных объятиях, легко спрыгнул на дерн знакомой арены, где собирались большие обезьяны для совета и диких оргий Дум-Дум. Амфитеатр был облит полусветом, проникавшим сквозь чащу листвы. Зеленый дерн казался мягким, прохладным и звал отдохнуть. Мириады шумов джунглей доносились издали и казались далеким звуком прибоя.

Чувство мечтательного спокойствия овладело Джен Портер. Она опустилась на дерн и взглянула на Тарзана. Джен испытывала непонятное ощущение полнейшей безопасности. Она следила из-под полуопущенных век, как Тарзан переходил через круглую полянку, направляясь к деревьям у дальнего края. Она отметила изящную величавость его походки, совершенную симметрию великолепной фигуры и гордую посадку прекрасной головы на широких плечах. Что за изумительное создание! Ни жестокость, ни низость не могут таиться под этой богоподобной внешностью. Никогда еще, думала она, подобное совершенство не попирало ногами землю.

Тарзан мгновенно взлетел на дерево и исчез. Джен Портер недоумевала: зачем он ушел? Неужели он оставил ее здесь, в диких джунглях? Она нервно оглянулась. Каждый стебель, каждый куст казались засадой неведомого огромного и ужасного зверя, подстерегающего ее и только ждущего мгновения, чтобы вонзить блестящие клыки в ее нежное, тело. Каждый звук превращала она в своем воображении в скрытое, незаметное приближение гибкого и злобного существа. Как изменилось все с тех пор, как он ее оставил!

Пять минут, показавшихся ей часами, она сидела напряженно, ожидая прыжка притаившегося животного, означавшего конец ее мукам. Она почти молила о жестоких клыках, которые принесли бы ей смерть и прекратили бы эту агонию страха.

Услыхав внезапный легкий шорох позади себя, она с криком вскочила и обернулась лицом к опасности. Перед ней стоял Тарзан, в руках у него была целая груда роскошных спелых плодов.

Джен Портер пошатнулась и упала бы, но Тарзан, бросив свою ношу, принял ее в свои объятия. Она не потеряла сознания и крепко прижалась к нему, дрожа, как испуганная лань. Тарзан тихо гладил шелковистые волосы и старался успокоить и утешить ее, как это делала Кала, когда еще маленький, он пугался змеи Хисты или львицы Сабор. Его щека прикоснулась к ее головке, и она не шелохнулась, только вздохнула и закрыла глаза.

Джен никак не могла понять, что с ней делается. Она чувствовала себя в безопасности в этих сильных объятиях, и ей этого было достаточно. О будущем не хотелось думать, и она покорилась судьбе. За несколько истекших часов она вдруг стала доверять этому загадочному властителю джунглей, как доверяла бы лишь очень немногим знакомым ей мужчинам. Ей подумалось, что все это очень странно, но в душе у нее зрела догадка, что это необыкновенное состояние можно назвать настоящей любовью… Ее первой любовью! Она вспыхнула и улыбнулась. Джен Портер слегка отстранилась от Тарзана и, глядя на него с полу-улыбающимся и полунасмешливым выражением, придававшим ее лицу полнейшую обворожительность, указала на оброненные плоды и села на край земляного барабана антропоидов, так как почувствовала сильный голод.?

Тарзан быстро собрал плоды и положил к ее ногам, затем уселся рядом и стал чистить их ножом, освобождая их от кожуры и семян.

Они ели молча, временами украдкой бросая друг на друга лукавые взгляды, пока, наконец, Джен не разразилась веселым смехом, к которому присоединился и Тарзан.

— Как жаль, что вы не говорите по-английски, — сказала девушка.

Тарзан покачал головой, и выражение трогательной и жадной пытливости омрачило его смеющиеся глаза.

Тогда Джен Портер попыталась заговорить с ним по-французски, а потом по-немецки, но сама рассмеялась над своими ошибками.

— Во всяком случае, — сказала она ему по-английски, — вы понимаете мой немецкий так же хорошо, как меня понимали в Берлине!

Тарзан давно уже пришел к решению, что делать дальше. Он имел время вспомнить все прочитанное им в книгах о взаимоотношениях мужчин и женщин. И он поступит так, как поступил бы любой мужчина, будь он на его месте.

Он снова встал и пошел к деревьям, попытавшись объяснить знаками, что скоро вернется, и, видимо, Джен Портер все поняла и не испугалась, когда он ушел. С нетерпением она ждала его возвращения. Как и прежде, она узнала о его присутствии по легкому шороху за спиной и, обернувшись, увидела его с огромной ношей веток в охапке.

Затем он принес много мягких трав и папоротников. Он разостлал папоротники и траву подобием мягкой ровной постели, а над нею соорудил шалаш из веток. На них он навалил толстый слой огромных листьев слонового уха.

Они снова уселись на край барабана и попытались разговаривать знаками. Великолепный бриллиантовый медальон, висевший на шее Тарзана, очень заинтересовал Джен Портер. Она указала на него, и Тарзан, сняв хорошенькую безделушку, передал ей.

Джен поняла по изысканной оправе и бриллиантам прекрасней игры, что работа старинная. Она заметила также, что медальон открывается, и нажала скрытую пружину. В каждой створке оказалось по миниатюре из слоновой кости. На одной было изображение молодой красавицы, на другой — почти точный портрет сидевшего рядом с ней Тарзана, если не считать едва уловимой разницы в выражении.

Она посмотрела на Тарзана и увидела, что, склонившись к ней, он с удивлением рассматривает миниатюры. Протянув руку за медальоном, он отнял его и принялся рассматривать миниатюры с очевидными признаками изумления и интереса. Было ясно, что он никогда до того не видел их и не предполагал, что медальон открывается.

Воображение стало рисовать Джен, как это прекрасное украшение попало в руки дикого и непросвещенного существа неисследованных джунглей Африки. Но еще более удивительным было то обстоятельство, что в медальоне оказалось изображение человека, который мог бы быть братом или, вернее, отцом этого лесного полубога.

Тарзан все еще пристально рассматривал оба изображения. Вдруг он снял с плеча колчан и, высыпав стрелы на землю, достал с его дна плоский предмет, завернутый в несколько слоев мягких листьев и перевязанный длинными травами. Осторожно развернул он листья слой за слоем, и в его руках очутилась фотография. Указывая на миниатюру мужчины в медальоне, он передал фотографию Джен Портер.

Фотография привела девушку в еще большее удивление, так как она, очевидно, была лишь другим изображением мужчины, миниатюра которого находилась в медальоне рядом с миниатюрой красивой молодой женщины.

Тарзан смотрел на нее с недоумением и растерянностью. Казалось, с губ его сейчас слетит какой-то вопрос. Девушка указала на фотографию, потом на миниатюру и потом на него, как бы желая сообщить, что это его изображение. Но он только покачал головой и, пожав могучими плечами, взял у нее фотографию и, заботливо завернув ее, опять спрятал на дно колчана.

Несколько минут он сидел молча, устремив глаза в землю, в то время как Джен Портер, держа маленький медальон в руке, рассматривала его со всех сторон, стараясь отыскать какое-нибудь указание, которое могло бы привести к установлению первоначального его собственника. Наконец ей в голову пришло простое объяснение.

Медальон принадлежал лорду Грэйстоку, и миниатюры были его самого и леди Элис. Это дикое существо просто нашло медальон в хижине на берегу. Как глупо было с ее стороны сразу не подумать об этом! Но объяснить странное сходство лорда Грэйстока с лесным богом — это было выше ее сил. Она не могла и представить себе, что этот голый дикарь в действительности — сын лорда.

Тарзан взглянул на девушку, рассматривавшую медальон. Он не мог проникнуть в значение миниатюр, но мог прочесть интерес и восхищение на лице Джен. Она, заметив его взгляд, подумала, что он хочет получить обратно свое украшение, и отдала его. Он взял медальон и надел ей на шею, радуясь ее изумлению от неожиданного подарка.

Джен Портер быстро замотала головой в знак отказа и попыталась снять золотую цепочку с шеи, но Тарзан не позволил. Он взял ее руки в свои и крепко держал их, пока она с легким смехом не согласилась, поднесла медальон к губам и, встав, сделала Тарзану шуточный реверанс. Тарзан не знал точно, что она хочет этим выразить, но догадался — это ее способ отблагодарить за подарок. Он тоже встал и, взяв медальон в руки, склонился с важностью старинного придворного и прижал свои губы к месту, которого коснулись ее губы. Величавый и любезный поклон его был исполнен с грацией и достоинством бессознательно. Это была печать его происхождения, естественное проявление утонченного воспитания многих поколений и наследственный инстинкт приветливости. Их так и не смогли искоренить грубое воспитание и дикая среда.

Становилось уже темно, и она снова принялась за плоды, которые стали для них одновременно и пищей, и питьем. Потом Тарзан встал и повел Джен Портер к маленькому убежищу, сооруженному им, попросив ее знаком войти в него. После нескольких часов беззаботности страх вновь охватил Джен, и Тарзан почувствовал, что она пятится назад, будто опасаясь его.

Часы, проведенные с этой девушкой, как будто преобразили Тарзана. Теперь его наследственность говорила громче, чем воспитание. Он, конечно, не переродился в одно мгновение из дикой обезьяны в утонченного джентльмена, но инстинкт последнего стал преобладать, он весь горел желанием понравиться женщине, которую он любил, и не уронить себя в ее глазах. И Тарзан сделал единственную вещь, которая могла уверить Джен Портер в ее безопасности. Он вынул из ножен нож и передал ей рукояткой вперед, снова указывая на убежище.

Девушка поняла и, взяв нож, вошла в шалаш, и улеглась на мягкие травы, а Тарзан растянулся на земле поперек входа…

Когда Джен проснулась, она не сразу припомнила удивительные происшествия минувшего дня и потому изумилась, увидев лиственные стены, мягкие травы постели и незнакомый вид из отверстия в шалаше. Медленно восстанавливала она все недавние события. И огромная радость родилась в ней, ее охватила теплая волна благодарности за то, что, хотя она и подвергалась ужасной опасности, но осталась невредимой. Она вышла из шалаша, чтобы узнать, где Тарзан. Его не было, но на этот раз страх не напал на девушку, она была уверена, что где-то рядом.

На траве, у входа в беседку, она увидела отпечаток тела, где Тарзан лежал всю ночь, охраняя ее. Она понимала, что только его присутствие здесь позволило ей спать мирно и безмятежно. Чего бояться, имея такого защитника? Даже львы и пантеры ей теперь не страшны.

Она посмотрела вверх и увидела, как гибкая фигура мягко спрыгнула с ближнего дерева. Когда Тарзан поймал ее взгляд, лицо его озарилось той открытой, сияющей улыбкой, которая накануне завоевала ее доверие. Он подошел — и сердце Джен Портер забилось сильнее, и глаза ее заблестели.

Тарзан опять насобирал плодов и сложил их у входа в шалаш, жестом приглашая ее к совместной трапезе.

Джен Портер пыталась разгадать, какие же у него планы? Доставит ли он ее на берег или будет держать здесь? И вдруг она осознала, что это обстоятельство, по-видимому, не очень ее тревожит. Неужели возможно, что ей это безразлично?

Она начала также понимать, что, сидя здесь рядом с улыбающимся гигантом и вкушая восхитительные плоды в раю, затерянном в глубинах африканских джунглей, она была и довольна, и очень счастлива. Но почему? Она натерпелась столько страха, что должна впасть в уныние от мрачных предчувствий, а вместо всего этого сердце в груди ее пело, и она улыбалась человеку, сидевшему рядом и отвечающему ей улыбкой.

Когда они покончили с завтраком, Тарзан вошел в шалаш и взял свой нож. Девушка совсем и забыла о нем. Сделав знак следовать за ним, Тарзан направился к деревьям на краю поляны и, охватив Джен сильной рукой, поднялся на верхние ветки. Девушка знала, что он несет ее к родным, и не могла понять внезапного чувства одиночества и печали, нахлынувшего на нее.

Несколько часов они медленно двигались вперед. Тарзан не спешил. Он пытался как можно дольше продлить сладостное удовольствие путешествия, в котором дорогие ему руки обвивали его шею, и потому уклонился далеко к югу от прямого пути к берегу.

Много раз они останавливались для короткого отдыха, в котором Тарзан совсем не нуждался, а в полдень они задержались на целый час у небольшого ручья, где поели и утолили жажду.

Солнце уже клонилось к закату, когда они подошли к поляне, и Тарзан, спрыгнув на землю у большого дерева, раздвинул высокую траву и указал ей на маленькую хижину.

Она взяла его за руку, чтобы отвести туда и рассказать отцу, что этот человек спас ее от смерти и ужаса худшего, чем смерть, и что он охранял ее нежно и бережно. Но на Тарзана опять нахлынула робость дикого существа. Он покачал головой и отступил.

Девушка подошла к нему вплотную и посмотрела ему в лицо просящими глазами. Ей почему-то была невыносима мысль, что Тарзан вернется один в ужасные джунгли. Но он продолжал качать головой, потом нежно привлек ее к себе и наклонился, чтобы поцеловать ее, и спрашивая взглядом, будет ли ей это угодно или она оттолкнет его. Одно лишь мгновение колебалась девушка, затем порывисто обвила его шею руками, привлекла его лицо к своему и смело поцеловала его.

— Я люблю вас, люблю вас, — шепнула она.

Издали донесся слабый звук ружейных выстрелов. Тарзан и Джен Портер подняли головы. Из хижины вышли мистер Филандер и Эсмеральда. С того места, где находились Тарзан и девушка, они не могли видеть кораблей, стоящих в бухте на якоре. Тарзан указал в сторону пальбы, коснулся рукой своей груди и снова указал в том же направлении. Она поняла. Он уходил, и почему-то ей стало ясно, что он это делает, думая, что ее спутники в опасности.

Он опять поцеловал ее.

— Возвращайтесь ко мне, — шепнула она. — Я буду ждать вас всегда.

Тарзан исчез, а Джен Портер пошла через поляну к хижине.

Мистер Филандер первым увидел нечто. Уже стемнело, а ученый был очень близорук.

— Скорей, Эсмеральда! — крикнул он. — Бегите в хижину. Это львица! Господи! Господи!

Эсмеральда не стала ломать себе голову над проверкой сказанного. Одного тона было достаточно. Она мигом очутилась в хижине и заперла за собою дверь раньше, чем он кончил произносить ее имя. Его «Господи! Господи!» было вызвано тем, что Эсмеральда в излишней торопливости заперлась, оставив снаружи как его, так и быстро приближающуюся львицу.

Он яростно забарабанил по тяжелой двери.

— Эсмеральда! — вопил он, — Эсмеральда! Впустите! Лев уже почти съел меня!

Эсмеральда думала, что шум в дверях производит львица, и по своему обыкновению упала в обморок.

Мистер Филандер бросил назад испуганный взгляд. Ужас! Зверь был совсем близко. Он попытался вскарабкаться по стене хижины, и ему удалось ухватиться за легкий выступ тростниковой крыши. С минуту он висел, раскачиваясь, как белье на веревке. Но вдруг кусок тростниковой крыши рухнул вместе с незадачливым ученым.

Падая, он мгновенно вспомнил замечательное сведение из естественной истории. Если верить изменчивой памяти мистера Филандера, львы и львицы никогда не тронут человека, притворившегося мертвым. И потому он продолжал лежать там, где упал, леденея от страха. Но так как его руки в момент падения были подняты к небу, эта поза смерти была не слишком убедительной.

Джен Портер следила за всеми его выходками с кротким удивлением. Она засмеялась легким, приглушенным смехом, но этого было достаточно. Мистер Филандер перевернулся на бок и осмотрелся. Наконец он разглядел ее.

— Джен! — крикнул он. — Джен Портер! Господи, помилуй!

Он вскочил на ноги и бросился к ней. Ему не верилось, что это она и что она жива.

— Помилуй, господи! Откуда вы? Где же вы были? Как?..

— Смилуйтесь, мистер Филандер, — прервала его девушка. — Мне не разобраться в такой куче вопросов!

— Хорошо, хорошо. Господи, помилуй! Я так исполнен удивления и безграничного восторга видеть вас невредимой и здравой, что, верите ли, едва сам понимаю, что говорю. Но идите скорее, расскажите все, что с вами случилось!

По мере того, как маленький отряд матросов с трудом пробирался сквозь густые заросли джунглей, бесполезность поисков становилась все яснее. Но горе старика и отчаянный взгляд молодого англичанина удерживали д’Арно от отказа продолжать поиски. Он думал, что все же есть некоторая возможность найти тело девушки или, вернее, его останки, так как не сомневался, что хищные звери ее растерзали. Он развернул своих людей длиной цепью с того места, где была найдена Эсмеральда, и в таком построении они, обливаясь потом и задыхаясь, продвигались вперед сквозь спутанные, вьющиеся лианы и крепкие ползучие растения. Это было тяжелой работой. Полдень застал их отошедшими всего лишь на несколько миль в глубь материка. Через несколько часов, после краткого отдыха, один из матросов открыл хорошо протоптанную тропу. Это была старая слоновая дорога, и д’Арно, посоветовавшись с профессором Портером и Клейтоном, решил пойти по ней. Тропа извивалась в северо-восточном направлении, и отряд двигался по ней гуськом.

Лейтенант д’Арно был впереди и шел быстро, потому что дорога была сравнительно легкой. Позади шел профессор, но д’Арно опередил его на сотню ярдов. Внезапно с полдюжины черных воинов окружили его. Д’Арно криком предостерег свой отряд, но, прежде чем он смог выхватить револьвер, его связали и поволокли в кустарник.

Крик встревожил матросов, и около двенадцати человек кинулись, обогнав профессора Портера, на помощь своему офицеру. Они не знали причины, но понимали, что это несомненно предостережение об опасности впереди.

Они уже пробежали то место, где д’Арно был схвачен, как вдруг брошенное из джунглей копье пронзило одного из них, а остальных осыпал град стрел.

Матросы подняли ружья и выстрелили в кустарник, откуда летели метательные снаряды. Подоспели остальные, и залп за залпом были пущены в невидимого врага. Эти-то выстрелы и слышали Тарзан и Джен Портер.

Лейтенант Шарпантье, находившийся в тылу, бросился к месту происшествия, и выяснив все подробности засады, приказал матросам следовать за ним в спутанные заросли. Стрелы и пули посыпались густо и часто, и через миг матросы бились врукопашную с полусотней черных воинов из поселка Мбонги. Причудливые африканские ножи и приклады французов смешались в яростной схватке, но вскоре туземцы бежали в джунгли, оставив французов считать свои потери.

Четверо из двадцати матросов были убиты, с дюжину ранены, а лейтенант д’Арно пропал. Ночь быстро спускалась, и их положение ухудшалось еще тем, что они не могли вновь отыскать слоновую тропу. Оставалось одно: разбить лагерь и ждать рассвета. Лейтенант Шарпантье приказал расчистить небольшую поляну и возвести вокруг лагеря ограду из срубленных деревьев.

Работа эта была окончена поздней ночью, матросы развели большой костер в середине поляны, чтобы работать при его свете. Когда они оказались, насколько возможно, защищенными от нападения негров и хищных зверей, лейтенант Шарпантье расставил часовых, и голодные, усталые люди бросились на землю, надеясь заснуть. Стоны раненых, вой и рычанье хищных зверей, привлеченных шумом и огнем костров, отгоняли сон. С чувством тоски и голода пролежали люди всю эту долгую ночь, молясь о рассвете и лишь моментами забываясь в тяжелом кошмаре.

Чернокожие, захватившие д’Арно, не участвовали в схватке, они волокли своего пленника некоторое время сквозь джунгли, а затем вышли на тропу далеко от места боя.

Они быстро подгоняли пленника, и звуки сражения становились все слабее и слабее по мере того, как они от него удалялись. Неожиданно перед глазами д’Арно открылась большая поляна и обнесенный частоколом тростниковый поселок. За палисадом раздался крик. Толпа женщин и детей выбежала навстречу идущим.

Для французского офицера наступил момент самого ужасающего испытания, которому может подвергнуться человек: прием белого пленника в поселке африканских каннибалов. Дьявольскую злобу вдобавок разжигало горькое воспоминание о варварских жестокостях, примененных к их племени белыми офицерами Леопольда II Бельгийского, этого низкого лицемера, из-за зверств которого они покинули свободное государство Конго, превратившись в жалкий остаток некогда сильного племени.

Пустив в ход зубы и ногти, женщины и дети накинулись на д’Арно, его били палками и камнями и терзали руками. Вся одежда была сорвана с него, беспощадные удары падали на его голое дрожащее тело. Но ни разу француз не крикнул от боли. Он воссылал лишь безмолвную молитву, чтобы скорей быть избавленным от этой пытки. Но смерть, о которой он молил, не могла ему достаться легко. Вскоре воины отогнали женщин от пленника. Его нужно было сохранить для более благородной забавы, чем эта. И когда первая вспышка их ненависти утихла, они ограничились тем, что выкрикивали насмешки и оскорбления и плевали на него.

В центре поселка д’Арно был крепко привязан к большому столбу, с которого еще ни один человек не сходил живым.

Женщины сходили за горшками и водой, зажгли ряд костров, чтобы сварить часть мяса для пира, остальное предполагалось высушить впрок длинными ломтями. Ожидали, что и другие воины вернутся и приведут много пленных. Пиршество было отложено до их возвращения. Уже совсем стемнело, когда все собрались и закружились в пляске смерти вокруг обреченного.

В полуобмороке от боли и потери крови д’Арно смотрел из-под полуопущенных век на то, что казалось ему причудливым бредом или же страшным ночным кошмаром, от которого он должен проснуться. Размалеванные скотские физиономии, громадные рты и вялые, обвисшие губы, остро отточенные желтые зубы, вытаращенные дьявольские глаза, лоснящиеся гладкие тела, жестокие копья — несомненно, такие создания не могут существовать на земле, все это должно быть сном!

Дикий вертящийся круг все более сужался. Вот сверкнуло копье и оцарапало ему руку. Острая боль и ощущение горячей капающей крови убедили д’Арно в ужасающей реальности его безнадежного положения.

Копья одно за другим вонзились в него. Он закрыл глаза и крепко стиснул зубы! Он не крикнет, нет! Он — солдат Франции и покажет этим скотам, как умирает офицер и дворянин…

Тарзан не нуждался в толкователе, который объяснил бы ему смысл далеких выстрелов. С поцелуями Джен Портер, еще горящими на устах, он мчался, как вихрь, по деревьям прямо к поселку Мбонги. Сама схватка его мало интересовала, он решил, что она скоро кончится. Тем, которые были убиты, он все равно не может помочь, а тем, которые успели спастись, тоже не нужна его помощь. Он торопился спасти пленников. И он знал, что найдет их у большого столба в середине поселка Мбонги.

Много раз Тарзан видел, как черные отряды возвращались с набега на север, ведя пленников, и каждый раз те же сцены разыгрывались у зловещего столба в ослепительном блеске зажженных костров. Он знал также, что каннибалы редко, теряют много времени в приготовлениях, и потому опасался, что на этот раз опоздает и сможет лишь отомстить.

Тарзан смотрел сквозь пальцы на их прежние оргии и только по временам вмешивался ради удовольствия дразнить чернокожих, жертвами их всегда были аборигены.

А этой ночью дело обстояло иначе: белые люди — люди одного рода с Тарзаном — быть может, терпят предсмертные муки пыток в этом страшном застенке джунглей.

Тарзан мчался по верхней террасе, роскошная тропическая луна освещала его головокружительный путь по волнистым веткам верхушек деревьев. Он видел отблески пламени справа от его пути. Тарзан был так уверен в своем знании джунглей, что не отклонился от своего пути, а промчался мимо яркого света на расстоянии полумили. Это был сторожевой огонь французов.

Через несколько минут Тарзан парил над самым поселком Мбонги. Ага! Значит, он не очень опоздал! Или все-таки?.. Он не мог решить: фигура у столба была совершенно безмолвна, а между тем черные воины еще только слегка покалывали ее. Тарзан хорошо знал их обычай. Смертельный удар пока не был нанесен, и он мог с точностью до минуты предсказать, как долго продолжается танец. Еще мгновение — и нож Мбонги отсечет ухо жертвы, и это отметит начало конца, так как вскоре от пленника останется лишь судорожно корчащаяся оболочка изувеченного тела. В нем еще будет тлеть искра жизни, но спасение уже бессмысленно — смерть являлась бы единственным желанным благодеянием.

Столб стоял на расстоянии сорока футов от ближайшего дерева. Тарзан приготовил свой аркан. И дьявольские крики пляшущих демонов вдруг заглушил боевой вызов обезьяны-человека.

Танцующие замерли, словно окаменев.

Веревка взвилась с певучим жужжанием высоко над головами чернокожих. Ее совсем не было видно при ослепительном огне костров.

Д’Арно открыл глаза. Огромный чернокожий, стоявший прямо перед ним, упал навзничь, словно сбитый с ног незримой рукой. Он барахтался и кричал, а его тело, перекатывающееся из стороны в сторону, быстро двигалось в тень под деревьями.

Каннибалы с глазами, выскакивающими из орбит от ужаса, казались околдованными.

Очутившись под деревом, тело взвилось ввысь, и когда оно исчезло в листве, негры с криками ужаса в панике понеслись к воротам.

Д’Арно остался один. Он был храбр, но почувствовал, как зашевелились волосы на его голове, когда зловещий клич раздался с небес.

В том месте, где скрылось тело, послышался шорох. Ветки закачались, и исчезнувший чернокожий грохнулся на землю и застыл, не подавая признаков жизни.

Следом из тени листвы вынырнул молодой гигант, озаренный багровым светом костров. Что это могло значить? Кто это мог быть? Нет сомнения, что это существо несет ему новые пытки и новую гибель!

Д’Арно ждал. Он ни на секунду не отводил глаз от приближавшегося человека. Он увидел открытые, ясные глаза, которые не дрогнули под его пристальным взглядом. Д’Арно успокоился: хотя он не имел никакой надежды, но смутно чувствовал, что такое лицо не таит никакой опасности.

Не говоря ни слова, Тарзан перерезал веревки. Француз, ослабев от страданий и потери крови, упал бы, но сильные руки поддержали его. Он почувствовал, что его поднимают с земли. Потом появилось ощущение полета, и он потерял сознание.

Рассвет застал маленький французский лагерь, затерянный в джунглях, в печали и унынии. Как только стало достаточно светло, чтобы различить окружающую местность, лейтенант Шарпантье разослал по три разведчика в разных направлениях, чтобы отыскать тропу. Через десять минут она была найдена, и вся экспедиция поспешила назад, к берегу. Они шли очень медленно, потому что несли тела шестерых погибших, — еще двое раненых умерли за ночь, а многие нуждались в поддержке. Шарпантье решил вернуться в лагерь за подкреплением и сделать попытку выследить туземцев и спасти д’Арно.

Когда изнеможденные люди добрались до поляны у берега, то первой, кого увидели профессор Портер и Сесиль Клейтон, была Джен, стоявшая у двери хижины. Она бросилась им навстречу с криком радости и облегчения, обвила руками шею отца и впервые с тех пор, как они были высажены на этот ужасный берег, залилась слезами.

Профессор Портер старался мужественно подавить свое волнение, но нервное напряжение и упадок сил были слишком велики. Он долго крепился, но наконец, уткнув свое старое лицо в плечо дочери, тихо заплакал, как усталый ребенок.

Клейтон, желая оставить наедине отца с дочерью, присоединился к морякам и разговаривал с ними, пока шлюпка не отплыла к крейсеру. Лейтенант Шарпантье должен был доложить о неудачном исходе предприятия.

Клейтон медленно пошел к хижине. Его сердце было преисполнено счастья. Женщина, которую он любил, была спасена! Он дивился, каким чудом удалось ей спастись. Видеть ее в живых казалось почти невероятным. Возле хижины он увидел Джен Портер. Она поспешила к нему навстречу.

— Джен! — крикнул он. — Бог был поистине милосерд к нам. Скажите, как спаслись вы? Какой облик приняло провидение, чтобы сохранить вас?

Никогда прежде не называл он ее по имени, и сорок восемь часов тому назад Джен Портер залилась бы нежным румянцем удовольствия, услыхав это обращение из уст Клейтона, теперь оно испугало ее.

— Мистер Клейтон! — сказала она, спокойно протягивая ему руку, — прежде всего позвольте мне поблагодарить вас за вашу рыцарскую преданность моему дорогому отцу. Он рассказал мне, какой вы были самоотверженный и смелый. Как сможем мы отплатить вам за это!

Клейтон заметил, что она не ответила на его дружеский привет, но не почувствовал никаких опасений. Она столько вынесла… Он сразу понял, что не время навязывать ей свою любовь.

— Я уже вознагражден, — ответил он, — тем, что вижу в безопасности и вас, и профессора Портера, и тем, что мы вместе. Я думаю, что не смог бы вынести дольше вида сдержанного и молчаливого горя вашего отца. Это было самое печальное испытание во всей моей жизни, мисс Портер. А к этому добавьте и мое личное горе — самое большое горе, которое я когда-либо знал. Скорбь отца вашего была так безнадежна, что я понял — никакая любовь, даже любовь мужа к жене, не может быть такой глубокой, полной и самоотверженной.

Девушка потупила взор. Ей хотелось задать один вопрос, но он казался почти святотатственным перед чувством этих двух людей и ужасных страданий, перенесенных ими в то время, как она счастливая сидела, смеясь, рядом с богоподобным лесным существом, ела дивные плоды и смотрела с любовью в отвечающие ей такой же взаимностью глаза. Но любовь странный властелин, а природа человека еще более странная вещь. И Джен все же спросила, хотя и не попыталась оправдать себя перед своей собственной совестью. Она себя ненавидела и презирала в тот момент, но тем не менее продолжала:

— Где же лесной человек, который пошел вас спасать? Почему он не здесь?

— Я не понимаю, — ответил Клейтон. — О ком вы говорите?

— О том, кто спас каждого из нас, кто спас и меня от гориллы.

— О! — изумился Клейтон. — Это он спас вас? Вы ничего не рассказали о вашем приключении.

— Но, — допытывалась она, — разве вы его не видели? Когда мы услышали выстрелы в джунглях, очень слабые, очень отдаленные, он оставил меня. Мы как раз добрались до открытой поляны, и он поспешил к вам на помощь.

Тон ее был почти молящий, выражение — напряженное от сдерживаемого волнения. Клейтон не мог не заметить этого и смутно удивлялся, почему она так сильно взволнована, так озабочена тем, где находится это странное существо. Он не догадывался об истине, и как мог он о ней догадаться? Однако его охватило предчувствие какого-то грозящего ему горя, и в его душу бессознательно проник зародыш ревности и подозрения к обезьяне-человеку, которому он был обязан своим спасением.

— Мы его не видели, — ответил он спокойно. — Он не присоединился к нам. — И после минуты задумчивого недоумения добавил: — Возможно, что он ушел к своему племени — к людям, которые напали на нас.

Клейтон сам не знал, почему он так сказал: ведь он не верил этому, но любовь — такой странный властелин!

Девушка посмотрела на него удивленно.

— Нет! — воскликнула она пылко, слишком уж пылко, подумалось ему. — Это невозможно. Они — негры, а он ведь белый и джентльмен!

Но Клейтон стоял на своем.

— Он — странное, полудикое существо джунглей, мисс Портер. Мы ничего не знаем о нем. Он не говорит и не понимает ни одного европейского языка, и его украшения и оружие — украшение и оружие дикарей западного побережья.

Клейтон говорил возбужденно.

— На сотни миль вокруг нас нет цивилизованных людей, мисс Портер, одни дикари! Он, наверное, принадлежит к племени, напавшему на нас, или к какому-нибудь другому, но столь же дикому. Он, может быть, даже каннибал.

Джен Портер побледнела.

— Я этому не верю, — прошептала она еле слышно. — Это неправда. Вы увидите, — сказала она, обращаясь к Клейтону, — что он вернется и докажет, что вы неправы. Вы его не знаете так, как знаю я. Говорю вам — он джентльмен.

Клейтон всегда был великодушен, но ее яростная защита лесного человека подстрекала его к безрассудной ревности. Он вдруг забыл все, чем они были обязаны этому дикому полубогу, и ответил Джен с легкой усмешкой:

— Возможно, вы правы, мисс Портер, но я не думаю, чтобы кому-нибудь из нас стоило особенно беспокоиться об этом молодце, поедающем падаль. Конечно, может быть, он полупомешанный, потерпевший когда-то крушение, но он забудет нас так же скоро, как и мы забудем его. В конце концов, это только зверь джунглей, мисс Портер!

Девушка не ответила, но почувствовала, как больно сжалось ее сердце. Гнев и злоба, направленные на того, кого мы любим, ожесточают наши сердца, но презрительная жалость заставляет нас пристыженно молчать.

Джен знала, что Клейтон говорил только то, что думает, и в первый раз попыталась подробно разобраться в своей новой любви и подвергнуть объект ее критике.

Она отвернулась от молодого человека и медленно пошла в хижину, напряженно раздумывая. Джен попыталась представить себе своего лесного бога рядом с собою в салоне океанского парохода. Она вспомнила, как он ест руками, разрывая пищу, словно хищный зверь, и вытирает затем свои пальцы о бедра, — и содрогнулась. Она пыталась вообразить, как представляет его своим светским друзьям — неуклюжего, неграмотного, грубого человека.

Джен задумчиво вошла в свою комнату, села на край постели из трав, прижав руку к тревожно дышащей груди, и вдруг почувствовала под блузкой твердые очертания медальона. Вынув медальон, она с минуту смотрела на него затуманенными от слез глазами, потом прижала к губам, зарыла лицо в папоротники и зарыдала.

— Зверь? — прошептала она. — Пусть тогда бог тоже обратит меня в зверя, потому что человек ли он или зверь — я его!

В тот день она больше не видела Клейтона. Эсмеральда принесла ужин, и она велела передать отцу, что ей нездоровится.

Следующим утром Клейтон рано ушел со спасательной экспедицией на поиски лейтенанта д’Арно. На этот раз отряд состоял из двухсот человек при десяти офицерах и двух врачах. Провианта было заготовлено на неделю. Были взяты с собой постельное белье и койки — для переноса больных и раненых.

Это был решительный и свирепый отряд — карательная, а вместе с тем и спасательная экспедиция. Они добрались до места схватки после полудня, потому что шли по знакомой уже дороге и не теряли времени на разведку. Оттуда слоновая тропа вела прямо в поселок Мбонги. Было йсего два часа, когда голова экспедиции остановилась на опушке.

Лейтенант Шарпантье, командовавший отрядом, тотчас же послал часть его через джунгли, к противоположной стороне поселка. Другой отряд занял позицию перед воротами, в то время как сам лейтенант со своей командой остался на южной стороне поляны. Было условлено, что начнет атаку отряд, занимающий северную, наиболее отдаленную позицию. Их первый залп должен послужить сигналом для одновременной атаки со всех сторон.

Около получаса отряд с лейтенантом Шарпантье ждал сигнала, притаившись в густой листве джунглей. Эти полчаса показались матросам долгими часами. Они наблюдали, как туземцы работают на полях и снуют у ворот поселка.

Наконец раздался сигнал — резкий ружейный выстрел, и ответные залпы дружно ударили из джунглей на западе и юге.

Туземцы в панике побросали орудия труда и кинулись к палисаду. Французские пули косили их, и матросы, перепрыгивая через распростертые тела, бросились прямо к воротам.

Нападение было так внезапно и неожиданно, что белые добежали до ворот прежде, чем испуганные туземцы успели забаррикадироваться, и мгновенно поселок заполнился вооруженными людьми, схватившимися врукопашную. Несколько минут черные стойко сражались, но револьверы, ружья и кортики французов смяли туземных копейщиков и перебили черных стрелков с их полу-натянутыми тетивами.

Скоро бой перешел в преследование и затем в страшную резню: французские матросы нашли обрывки мундира д’Арно на некоторых из черных противников.

Они щадили детей и тех женщин, которых они не были вынуждены убивать для самозащиты. И когда они, наконец, остановились, задыхаясь, покрытые кровью и потом, в поселке Мбонги не осталось ни одного воина, способного оказывать сопротивление.

Тщательно обыскали каждую хижину, каждый уголок, но не могли найти ни малейшего следа д’Арно. Знаками они допросили пленных. Один из матросов, служивший во французском Конго, заметил, что они понимают ломаное наречие, бывшее в ходу между белыми и наиболее низко стоящими племенами побережья. Но даже и тогда они не смогли узнать ничего положительного о судьбе д’Арно. На все вопросы о нем им отвечали возбужденной жестикуляцией или гримасами ужаса. Они решили, что все это лишь доказательство виновности этих демонов, которые две ночи тому назад умертвили и съели их товарища.

Потеряв всякую надежду, французы стали готовиться к ночевке в деревне. Пленных собрали в трех хижинах, где их сторожил усиленный караул. У запертых ворот были поставлены часовые, и весь поселок погрузился в сонную тишину, нарушаемую лишь плачем туземных женщин о своих погибших.

На следующее утро экспедиция двинулась в обратный путь. Моряки хотели сжечь поселок дотла, но потом отказались от этой мысли и не взяли с собой пленных. Имея крышу над головой и палисады для защиты от диких зверей, они получили шанс выжить.

Было очень поздно, когда отряд дошел до хижины на берегу. Его встретили печально-торжественно, мертвые и раненые, заботливо размещенные на шлюпках, были осторожно отвезены на крейсер.

Клейтон, изнуренный пятидневной трудной ходьбой по джунглям и двумя схватками с черными, вошел в хижину, чтобы поесть и отдохнуть на сравнительно удобной постели из трав.

У дверей стояла Джен Портер.

— Бедный лейтенант! — сказала она. — Нашли ли вы хоть след его?

— Мы опоздали, мисс Портер, — ответил он печально.

— Говорите мне все! Что с ним случилось?

— Не могу, мисс Портер! Это слишком ужасно.

— Неужели они пытали его? — прошептала она.

— Мы не знаем, что они делали с ним перед тем, как убили, — ответил Клейтон с выражением жалости на измученном лице, делая ударение на «перед тем».

— «Перед тем», как они убили его? Что вы хотите сказать? Они не?.. Они не?.. — Она подумала о том, что Клейтон сказал о вероятных отношениях лесного человека с этим племенем, и не могла произнести ужасного слова.

— Да, мисс Портер, они — каннибалы, — сказал он почти с горечью, потому что и ему пришла в голову мысль о лесном человеке, и странная беспричинная ревность, испытанная им два дня тому назад, снова охватила его. И с внезапной грубостью, столь же чуждой Клейтону, как вежливая предупредительность чужда обезьяне, он сгоряча сказал: — Когда ваш лесной бог ушел от вас, он, наверное, торопился на пир.

Об этих словах Клейтон пожалел еще раньше, чем договорил их, хотя и не знал, как жестоко они уязвили девушку. Его раскаяние относилось к тому безосновательному вероломству, которое он проявил по отношению к человеку, спасшему жизнь каждому из них и ни разу не причинившему никому из них вреда.

Девушка гордо вскинула голову.

— На ваше утверждение мог бы быть один подходящий ответ, мистер Клейтон, — сказала она ледяным тоном, — и я жалею, что я не мужчина, чтобы дать вам такой ответ. — Она быстро повернулась и ушла в хижину.

Клейтон был медлителен, как истый англичанин, так что девушка успела скрыться прежде, чем он успел сообразить, какой ответ дал бы мужчина.

— Честное слово, — сказал он грустно, — она назвала меня лгуном! И мне сдается, что я заслужил это, — добавил он задумчиво. — Клейтон, мой милый, я знаю, что вы утомлены и издерганы, но это не причина быть ослом. Идите-ка лучше спать!

Но прежде чем лечь, он тихонько окликнул Джен из-за парусиновой перегородки, желая извиниться. Однако с таким же успехом он мог бы обратиться к сфинксу! Тогда он написал записочку на клочке бумаги и просунул ее под перегородку.

Джен Портер, увидев бумажку, притворилась, что не заметила ее, потому что была очень рассержена, обижена и оскорблена, но она была женщиной и потому вскоре, как бы случайно, подняла ее и прочла:

«Дорогая мисс Портер, у меня не было никакого основания сказать то, что я сказал. Единственное мое извинение — что, должно быть, нервы мои расшатались окончательно, впрочем, это вовсе не извинение! Пожалуйста, постарайтесь думать, что я этого не говорил совсем. Мне очень стыдно. Я никак не хотел обидеть вас, вас менее, чем кого бы то ни было на свете! Скажите, что вы прощаете меня.

Ваш Сесиль Клейтон».

«Нет, он думал так, иначе никогда бы этого не сказал, — рассудила девушка. — Но это не может быть правдой, я, я знаю, что это неправда!»

Одно выражение в записке испугало ее: «Я никак не хотел обидеть вас, вас менее, чем кого бы то ни было на свете». Еще неделю назад это выражение наполнило бы ее радостью, теперь оно угнетало ее. Она жалела, что познакомилась с Клейтоном. Она не жалела, что встретилась с лесным богом, — нет, этому она была рада. А тут еще та, другая записка, которую она нашла в траве перед хижиной после своего возвращения из джунглей, любовная записка, подписанная Тарзаном из племени обезьян.

Кто бы мог быть этот новый поклонник? Что, если это еще один из диких обитателей страшного леса, который может сделать все, что угодно для обладания ею?

— Эсмеральда! Проснитесь! — крикнула она. — Как вы раздражаете меня тем, что можете спокойно спать, зная, какое кругом горе!

— Габарелле! — спросонок завопила Эсмеральда. — Что тут опять? Гипносорог? Где он, мисс Джен?

— Вздор, Эсмеральда, никого тут нет. Ложитесь опять! Вы достаточно противны, когда спите, но еще несносней, когда проснетесь!

— Деточка вы моя сладкая, да что с вами, мое сокровище? Вы сегодня будто не в себе, — заворковала служанка.

— Ах, Эсмеральда, я сегодня совсем гадкая. Не обращайте на меня внимания — это будет самое лучшее с вашей стороны.

— Хорошо, сахарная моя, ложитесь-ка вы лучше всего спать. Ваши нервы в лоск издерганы. Со всеми этими рассказами массы Филандера о рипотамах да каких-то людоедских гениях оно и не удивительно!

Джен Портер засмеялась, подошла к кровати Эсмеральды и, поцеловав в щеку преданную негритянку, пожелала ей спокойной ночи.

Лейтенант д’Арно очнулся на постели из мягких лопухов и трав в тесном шалаше. Из его выхода открывался вид на луг, покрытый зеленым дерном, за лугом сразу же поднималась плотная стена кустарников и деревьев.

Он был весь разбит и очень слаб. Когда сознание полностью вернулось к нему, он почувствовал острую боль в многочисленных жестоких ранах и тупую — в каждой кости, в каждом мускуле тела — последствия ужасных побоев. Француз приподнял голову — и это вызывало такую безумную боль, что он долго пролежал неподвижно, закрыв глаза.

Он пытался по частям воссоздать подробности того, что с ним случилось, до той минуты, когда он потерял сознание, чтобы найти объяснение своего теперешнего положения, стараясь понять, среди друзей ли он или среди врагов. Наконец ему вспомнилась вся ужасающая сцена у столба и странная белая фигура, в объятиях которой он впал в забытье.

Д’Арно не знал, какая участь ожидает его. Беспрестанный гул джунглей — шорох листьев, жужжание насекомых, голоса птиц и обезьянок смешались в баюкающее ласковое мурлыканье. Казалось, будто он лежит отгороженный от мириад жизней, звуки которых долетают до него смутным отголоском. Он впал в спокойный сон и проснулся уже после полудня.

Опять испытал он странное чувство полнейшей растерянности, которое отметил и в первое пробуждение, но теперь быстро припомнил недавние события и, взглянув через отверстие шалаша, увидел человека, сидящего на корточках. Видна была только широкая мускулистая спина, и хотя она была сильно загорелой, д’Арно понял, что это спина белого человека, и возблагодарил судьбу.

Француз тихо окликнул Тарзана. Он обернулся и, встав, направился к шалашу. Его лицо было прекрасно — самое прекрасное из всех увиденных д’Арно в жизни. Нагнувшись, он вполз в шалаш к раненому офицеру и дотронулся холодной рукой до его лба. Д’Арно заговорил с ним по-французски, но человек только покачал головой с некоторой грустью, как показалось французу.

Тогда д’Арно попробовал говорить по-английски, но человек снова покачал головой. Итальянский, испанский и немецкий языки привели к тому же результату. Д’Арно знал несколько слов по-норвежски, по-русски и по-гречески и имел поверхностное представление о наречии одного из негритянских племен западного побережья — человек отверг их все.

Осмотрев раны д’Арно, незнакомец вышел из шалаша и исчез. Через полчаса он вернулся с каким-то плодом вроде тыквы, наполненным водой. Д’Арно жадно напился, но ел немного. Его удивляло, что у него не было лихорадки. Опять попытался он говорить со своей странной сиделкой, но и эта попытка оказалась безрезультатной.

Внезапно человек вылез из шалаша и через несколько минут вернулся с куском коры и — о чудо из чудес! — с графитным карандашом. Усевшись на корточки рядом с д’Арно, он несколько минут писал на гладкой внутренней поверхности коры, затем передал ее французу. Д’Арно был изумлен, увидев написанную четкими печатными буквами записку по-английски:

Д’Арно схватил карандаш и приостановился. Этот странный человек писал по-английски. Очевидно, он англичанин!

— Да, — сказал д’Арно, — я читаю по-английски. Я и говорю на этом языке. Значит, мы можем говорить с вами! Прежде всего позвольте мне поблагодарить вас за все, что вы для меня сделали.

Человек только покачал головой и снова указал на карандаш и кору.

— О! — воскликнул д’Арно. — Если вы англичанин, почему же вы не можете говорить по-английски?

И у него блеснула мысль: человек, вероятно, немой, возможно даже — глухонемой.

Д’Арно написал на коре по-английски:

Ответ Тарзана привел д’Арно в полное изумление:

Д’Арно был поражен. Казалось невероятным, чтобы на земле существовал взрослый человек, который никогда не говорил с другим человеком, и казалось еще более нелепым, чтобы такой человек мог писать и читать! Он снова взглянул на послание Тарзана: «за исключением одного раза с Джен Портер». Это была американская девушка, унесенная в джунгли гориллой. Внезапная догадка начала брезжить в голове д’Арно: — так вот она — «горилла!» Он схватил карандаш и написал:

И Тарзан подписал внизу:

Д’Арно написал:

И Тарзан ответил:

Много дней пролежал д’Арно на своей постели из мягких папоротников. На второй день началась лихорадка, и д’Арно думал, что это означает заражение, и был уверен, что он умрет.

Ему пришла одна мысль в голову. Он удивился, как раньше не подумал об этом? Он позвал Тарзана и знаками показал, что хочет писать. А когда Тарзан принес кору и карандаш, д’Арно написал следующее:

Д’Арно повернулся на бок и закрыл глаза. Он не хотел умереть, но чувствовал, что наступает конец, потому что жар все повышался и повышался. В ту ночь он потерял сознание.

Три дня он бредил, а Тарзан сидел около него, смачивал ему голову и руки и омывал раны.

На четвертый день лихорадка прошла так же внезапно, как и началась, но от д’Арно осталась одна тень. Он страшно исхудал и ослабел. Тарзан должен был поднимать его, чтобы напоить из тыквы.

Лихорадка не была вызвана заражением, как думал лейтенант, а была одной из тех разновидностей, которую обыкновенно схватывают европейцы в джунглях — она или убивает их, или же внезапно покидает, что и случилось с д’Арно.

Два дня спустя француз, шатаясь, бродил по амфитеатру, и сильная рука Тарзана поддерживала его, не давая упасть. Они уселись в тени большого дерева, и Тарзан добыл несколько кусков гладкой коры, чтобы они могли разговаривать.

Д’Арно написал первую записку:

Тарзан ответил:

Д’Арно начал тотчас же, показывая на обычные предметы и повторяя их названия по-французски, потому что он думал, что ему легче всего будет научить этого человека своему родному языку.

Для Тарзана это было, конечно, безразлично, потому что он не мог отличать один язык от другого. Тарзан был очень ревностным учеником и через два дня настолько освоился с французским языком, что мог произносить маленькие предложения, вроде «это дерево», «это трава», «я голоден» и тому подобное, но д’Арно нашел, что трудно учить французской речи на основе английского письма. Лейтенант писал маленькие уроки по-английски, а Тарзан должен был произносить их по-французски, но так как буквальный перевод оказывался из рук вон плох, то Тарзан часто становился в тупик. Д’Арно понял, что он сделал большую ошибку, но ему казалось уже слишком поздно начинать все сызнова и переучивать Тарзана, особенно потому, что они уже быстро подходили к возможности разговаривать друг с другом.

На третий день после прекращения лихорадки д’Арно Тарзан написал записку, спрашивая его, чувствует ли он себя достаточно окрепшим, чтобы его можно было отнести в хижину. Тарзан так же сильно стремился туда, как и д’Арно: ему так хотелось снова увидеть Джен Портер! Ему было нелегко оставаться с французом все эти дни, когда все его существо рвалось к маленькому домику у моря. Д’Арно, только и желавший этого, написал:

Тарзан засмеялся.

— Чепуха, — сказал он, и д’Арно тоже громко засмеялся, услыхав от Тарзана это слово, которое сам так часто употреблял.

Они отправились в путь, и д’Арно так же, как и Клейтон, и Джен Портер, изумился поразительной силе и ловкости обезьяны-человека.

Далеко за полдень добрались они до открытой поляны, и когда Тарзан спустился на землю с ветвей последнего дерева, сердце его громко стучало в груди в ожидании встречи с Джен Портер. Но возле хижины не было заметно никого, и д’Арно недоумевал, увидев, что ни крейсера, ни «Арроу» нет в бухте.

Вокруг не было ни души, и чувство одиночества передалось обоим мужчинам, направлявшимся к хижине. Оба молчали, но еще до того, как открыть дверь, знали уже, что они найдут за нею. Тарзан поднял щеколду, и тяжелая дверь повернулась на деревянных петлях. Хижина была пуста!

Мужчины посмотрели друг на друга. Д’Арно понял, что товарищи считают его мертвым, Тарзан же подумал только о женщине, которая с любовью целовала его, а потом бежала, пока он оказывал услугу одному из ее спутников!

Великая горечь затопила его сердце. Он скроется в джунгли и вернется к своему племени. Никогда не захочет он вновь увидеть кого-либо из своей породы и не зайдет больше в хижину. Он навсегда оставит ее вместе с безумной надеждой, которую он здесь вскормил, надеясь найти собственный род и сделаться человеком среди людей.

А француз? А д’Арно? Что ж! Пусть идет он своей дорогой, как и Тарзан. Видеть его Тарзан больше не желает. Он хочет одного — бежать, бежать от всего, что может напомнить ему Джен Портер!

Пока Тарзан стоял на пороге, погруженный в свои мысли, д’Арно вошел в хижину. Он увидел, что в ней значительно прибавилось вещей. Немало предметов оказалось тут с крейсера — походная кухня, посуда, ружье и значительное количество патронов, консервы, одеяло, два стула, койка, несколько книг и журналов, большей частью американских. «Они намерены вернуться», — подумал д’Арно.

Он подошел к столу, который столько лет тому назад смастерил Джон Клейтон в виде пюпитра, и увидел на нем две записки, адресованные Тарзану из племени обезьян. Одна была подписана твердым мужским почерком, другая, запечатанная, — женской рукой.

— Здесь есть два послания вам, Тарзан! — крикнул д’Арно, обернувшись к двери, но его спутник исчез.

Д’Арно подошел к двери и выглянул. Тарзана нигде не было видно. Д’Арно громко позвал его, но не получил ответа.

— Проклятье, — воскликнул д’Арно, — он бросил меня! Я это чувствую. Он вернулся в джунгли и оставил меня одного.

И вдруг он вспомнил взгляд Тарзана, вошедшего в пустую хижину, — такой взгляд бывает у раненого оленя. Тарзану был нанесен жестокий удар. Д’Арно это было совершенно ясно. Но почему? Он не мог понять.

Француз огляделся. Одиночество начинало действовать на его нервы, уже ослабленные страданиями и болезнью. Остаться один на один со страшными джунглями, никогда не слышать человеческого голоса, не видеть человеческого лица — в беспрерывном страхе перед дикими зверями и еще более страшными дикими людьми — и погибнуть от одиночества и безнадежности! Это было ужасно…

А Тарзан мчался по средним террасам ветвей к своему племени. Он никогда не путешествовал с такой безрассудной поспешностью. Тарзан чувствовал, что бежит от самого себя, что, несясь по лесу, как испуганная белка, он спасается от собственных мыслей. Но как быстро он ни мчался, мысли не отставали от него.

Тарзан пролетел над гибким телом львицы, шедшей в обратном направлении, — к хижине, покинутой им.

Что мог предпринять д’Арно против Сабор? Что сделает он, если горилла Болгани нападет на него? Или лев Нума, или жестокая Шита?

Тарзан остановился.

— Кто вы такой, Тарзан? — спросил он громко. — Обезьяна или человек? Если — обезьяна, то поступайте, как поступают обезьяны, бросая слабых умирать в джунглях. Если же вы человек, то вернитесь, чтобы защитить своего соплеменника. Вы не должны убегать от одного из своих, потому что другой сбежал от вас.

Д’Арно крепко запер дверь. Он очень нервничал. Даже храбрые люди, — а д’Арно был храбр, — иногда боятся одиночества. Он зарядил одно из ружей и положил его поблизости, затем вновь подошел к пюпитру и взял незапечатанное письмо, адресованное Тарзану. Быть может, в нем было сообщение, что корабли только временно покинули бухту. Он чувствовал, что не нарушит этики, если прочтет письмо, и потому вынул его из конверта и стал читать.

«Тарзану из племени обезьян. Благодарим вас за то, что мы пользовались вашей хижиной, и огорчены тем, что вы нас лишили удовольствия видеть вас и поблагодарить лично. Мы ничего не испортили у вас и оставили много вещей для удобства и безопасности вашей в вашем одиноком доме.

Если вы знаете странного белого человека, который столько раз спасал нам жизнь и приносил пищу, и если вы общаетесь с ним, поблагодарите и его от нашего имени за доброжелательность.

Мы отплываем через час, чтобы никогда больше не вернуться, но хотелось бы нам, чтобы вы и другой наш друг в джунглях знали, что мы всегда будем вам благодарны за все, что вы сделали для чужестранцев на вашем берегу, а также, что и мы сумели бы гораздо лучше отблагодарить вас обоих, если бы вы только доставили нам для этого благоприятный случай.

С уважением

Уильям Сесиль Клейтон».

— «Чтобы никогда больше не вернуться», — повторил д’Арно и бросился ничком на койку.

Час спустя он вскочил и прислушался. За дверью был кто-то, пытавшийся войти.

Д’Арно достал заряженное ружье и изготовился к стрельбе.

Уже смеркалось, и в хижине было очень темно, но он видел, что щеколда поднимается. Он почувствовал, как волосы стали подниматься дыбом у него на голове.

Дверь осторожно приотворилась, и сквозь тонкую щель можно было видеть что-то стоящее за дверью. Д’Арно навел в щель вороненое дуло и спустил курок.

Когда экспедиция вернулась после бесполезных попыток спасти д’Арно, капитан Дюфрен выразил желание отплыть как можно скорее, и все были с этим согласны, кроме Джен Портер.

— Нет, — решительно заявила она капитану Дюфрену, — я не поеду, и вам не следовало бы ехать. В джунглях осталось два наших друга, которые придут сюда, надеясь на то, что их будут ждать. Один из них ваш офицер, а другой — лесной человек, который спас жизнь каждому из членов экспедиции моего отца. Он простился со мной на краю джунглей два дня тому назад, чтобы поспешить, как он думал, на помощь моему отцу и мистеру Клейтону, и остался, чтобы спасти лейтенанта д’Арно, в этом вы можете быть уверены! Если бы его помощь лейтенанту оказалась запоздалой, он давно уже был бы здесь. Тот факт, что он этого не сделал, служит для меня вернейшим доказательством того, что или лейтенант д’Арно ранен и он задержался с ним, или же, что он должен был разыскивать его похитителей вне поселка, который атаковали ваши матросы.

— Но ведь мундир бедного д’Арно и все принадлежащее ему было найдено в этом поселке, мисс Портер, — возразил капитан, — и туземцы выказали большое возбуждение, когда их расспрашивали о судьбе белого человека.

— Да, капитан, но они не признали, что он убит! А что касается его одежды и вещей — что же? И более цивилизованные народы, чем эти бедные негры, отбирают у своих пленников все ценное, собираются ли они их убивать или нет. Даже солдаты моего родного Юга грабили не только живых, но и мертвых. Я готова согласиться с вами, что это очень важная улика, но ведь это еще не достоверное доказательство!

— Возможно, что и ваш лесной человек попал в плен к дикарям или был ими убит, — намекнул капитан.

Девушка засмеялась.

— Вы его не знаете! — возразила она, чувствуя, как легкая дрожь гордости пробегает по всем ее нервам при мысли, что она говорит о том, кто принадлежит ей.

Пожалуй, что этого вашего сверхчеловека и правда стоило бы подождать, — сказал капитан, смеясь, — я очень бы желал видеть его.

— В таком случае подождите его, дорогой мой капитан, — настаивала девушка. — Я во всяком случае останусь!

Француз был до крайности удивлен, если бы мог вникнуть в истинное значение слов девушки. Они подошли к хижине и присоединились к маленькой группе, расположившейся на походных стульях в тени развесистого дерева.

Тут собрались профессор Портер, мистер Филандер, Клейтон с лейтенантом Шарпантье и двумя его товарищами-офицерами. Эсмеральда крутилась рядом, вставляя время от времени свои замечания. Офицеры встали и отдали честь начальнику, а Клейтон уступил Джен Портер свой походный стул.

— Мы только что обсудили судьбу бедного Поля, — сказал капитан Дюфрен. — Мисс Портер настаивает на том, что у нас нет положительных доказательств его смерти, и действительно, их у нас нет. С другой стороны, мисс Портер уверяет, что продолжительное отсутствие вашего всемогущего друга в джунглях указывает на то, что д’Арно еще нуждается в его помощи или потому, что он ранен, или потому, что он все еще в плену в более отдаленном поселке туземцев.

— А тут предполагали, — заявил лейтенант Шарпантье, — что дикий человек, быть может, член племени чернокожих, напавших на наш отряд, и спешил помочь им.

Джен Портер бросила быстрый взгляд на Клейтона.

— Это кажется правдоподобным, — сказал профессор Портер.

— Я не согласен с вами, — возразил мистер Филандер. — Он имел полнейшую возможность навредить нам самостоятельно или же повести против нас свое племя. Вместо того в продолжении долгого нашего пребывания здесь он никогда не изменял своей роли нашего защитника и поставщика.

— Это правда, — вмешался Клейтон, — однако мы не должны пренебречь тем фактом, что за исключением его, на сотни миль кругом единственные человеческие существа — дикие каннибалы. Он вооружен совершенно так же, как они, а это предполагает постоянную связь с ними. Сам факт, что он — единственный белый среди, возможно, тысячи чернокожих, указывает на то, что связь эта могла быть только дружеской!

— Да, это вероятнее всего, — заметил капитан, — возможно даже, что он сам — член этого племени!

— Или, — добавил один из офицеров, — он достаточно времени прожил среди диких обитателей джунглей — зверей и людей, чтобы стать искусным в стрельбе и охоте и в употреблении африканского оружия.

— Не подходите к нему с собственной меркой, — сказала Джен Портер. — Обыкновенный белый человек вроде любого из вас, — простите, я неловко выразилась, — вернее, белый человек, стоящий выше заурядного в физическом и умственном отношении, никогда бы не смог, уверяю вас, прожить целый год один без одежды в этих тропических джунглях! Но этот человек не только превосходит обыкновенных людей в силе и ловкости, он настолько выше даже самых тренированных атлетов, насколько они превосходят новорожденного младенца, а его смелость и свирепость в бою равняют его с диким зверем.

— Он несомненно приобрел себе верного сторонника, мисс Портер, — промолвил, смеясь, капитан Дюфрен. — Я уверен, что каждый из нас охотно согласился бы сто раз идти навстречу смерти, чтобы заслужить хоть половину похвалы столь преданного и столь прекрасного защитника…

— Вы не удивились бы, что я его защищаю, — сказала девушка, — если бы видели его сражающимся за меня с огромным волосатым зверем. Он бросился на это чудовище без малейшего признака колебаний или страха. Если бы вы видели его могучие мускулы под коричневой кожей, если б вы видели, как он отражал страшные клыки, — , вы бы тоже сочли его сверхчеловеком. А будь вы свидетелями его рыцарского обращения со мною, незнакомой девушкой, вы бы чувствовали к нему то же безграничное доверие, которое к нему чувствую я.

— Вы выиграли ваше дело, прекрасный адвокат, — воскликнул капитан. — Суд признает подсудимого невиновным, и крейсер задержится еще на несколько дней, чтобы дать ему возможность вернуться и благодарить прекрасную Порцию.

— Ради господа бога! — запричитала Эсмеральда, — неужели вы, мое сокровище, хотите остаться в этой стране зверей-людоедов, когда у нас есть удобный случай вырваться отсюда! Не говорите вы мне этого, цветочек!

— Эсмеральда! — воскликнула Джен, — как вам не стыдно? Так-то вы высказываете благодарность этому человеку? Ведь он вам два раза спасал жизнь!

— Правда, мисс Джен, все, что вы говорите, — правда, но уж поверьте мне, что этот лесной джентльмен вовсе не спасал нас для того, чтобы мы здесь оставались! Он спас нас, чтобы мы могли уехать отсюда. Мне думается, он был бы страх как сердит, если б узнал, что мы до того одурели, что остались здесь после того, как он помог нам уехать. А я-то надеялась, что уже не придется больше ночевать в этом зоологическом саду и слушать все эти скверные звуки, которые подымаются в джунглях, когда становится темно.

— Я нисколько не осуждаю вас, Эсмеральда, — сказал Клейтон. — И вы действительно попали в точку, сказав «скверные». Я никогда не мог подобрать настоящего слова для них, а это, знаете ли, очень меткое определение: именно «скверные» звуки.

— Тогда вам с Эсмеральдой лучше всего перебраться на крейсер и жить там, — заявила Джен Портер насмешливо. — Что бы вы сказали, если бы пришлось прожить всю жизнь в джунглях, как жил наш лесной человек?

— Боюсь, что я оказался бы далеко не блестящим образчиком дикого человека, — с горечью рассмеялся Клейтон. — От этой ночной какофонии у меня волосы на голове поднимаются дыбом. Понимаю, что мне следовало бы стыдиться такого признания, но это правда.

— Не знаю, — сказал лейтенант Шарпантье. — Я никогда не думал о страхе и подобного рода вещах, никогда не пытался выяснить, трус я или храбрый человек. Но в ту ночь, когда бедный д’Арно был взят в плен и звуки джунглей окружили нас, я стал думать, что я в самом деле трус! Меня не столько пугал рев хищных зверей, сколько эти крадущиеся шорохи, которые вы неожиданно слышите рядом с собой и затем ждете повторения их, — необъяснимые звуки почти неслышно движущегося огромного тела, и сознание, что вы не знаете, как близко оно было и не подползло ли оно еще ближе за то время, когда вы перестали слышать его. Вот эти шумы и глаза… Я никогда не перестану видеть эти глаза в темноте, глаза, которые видишь, а если не видишь, то чувствуешь… Ах, это самое ужасное!

Все с минуту молчали, и вновь заговорила Джен Портер:

— И он там! — она сказала это сдавленным от ужаса голосом. — Эти сверкающие глаза будут ночью глядеть на него и на вашего товарища, лейтенанта д’Арно. Неужели вы можете бросить их, джентльмены, не оказав им, по крайней мере, пассивную помощь, задержавшись еще несколько дней?

— Погоди, дитя, погоди, — сказал профессор Портер. — Капитан Дюфрен согласен остаться, а я со своей стороны тоже согласен, вполне согласен, как всегда, когда дело идет о подчинении твоим детским причудам.

— Мы могли бы использовать завтрашний день для перевозки сундука с кладом, — сказал мистер Филандер.

— Совершенно верно, совершенно верно, дорогой Филандер, я почти забыл о кладе! — воскликнул профессор Портер. — Быть может, капитан Дюфрен даст нам в помощь несколько матросов и очевидца с «Арроу», который укажет, где зарыт сундук.

— Конечно, дорогой профессор, мы все к вашим услугам, — заверил капитан.

Было условлено, что на следующее утро лейтенант Шарпантье возьмет взвод из десяти человек и одного из бунтовщиков с «Арроу» в качестве проводника. Они откопают клад, а крейсер простоит еще целую неделю в маленькой бухте. По окончании этого срока можно будет считать, что д’Арно действительно мертв, а лесной человек не хочет вернуться, и тогда оба судна покинут бухту.

Профессор Портер не сопровождал кладоискателей на следующее утро, но, увидев, что они возвращаются около полудня с пустыми руками, поспешил навстречу. Его обычная рассеянная озабоченность сменилась нервностью и возбуждением.

— Где клад? — крикнул он Клейтону еще издалека.

Клейтон покачал головой.

— Пропал, — сказал он, подойдя ближе.

— Пропал? Этого быть не может. Кто мог взять его?

— Одному богу известно, профессор. Мы могли бы подумать, что проводник солгал, но его изумление и ужас, когда он увидел, что сундук исчез из-под тела убитого Снайпса, были слишком неподдельны, чтобы быть притворными. И кроме того, под телом действительно было что-то зарыто раньше, потому что под ним обнаружили яму, закиданную рыхлой землей.

— Но кто же мог взять клад? — повторил профессор.

— Подозрение могло бы, конечно, пасть на матросов с крейсера, — сказал лейтенант Шарпантье. — Но младший лейтенант Жавье уверяет, что никого из команды не отпускали на берег без сопровождения офицера. Я не думаю, что вы станете подозревать наших матросов, но очень рад, что фактически доказана полная несостоятельность такого подозрения.

— Мне никогда и в голову не приходила мысль подозревать людей, которым мы стольким обязаны, — любезно возразил профессор Портер. — Я скорее готов был бы подозревать дорогого моего Клейтона или мистера Филандера.

Французы улыбнулись — как офицеры, так и матросы. Было ясно, что эти слова облегчили им душу.

— Сокровище пропало некоторое время тому назад, — продолжал Клейтон. — Когда мы вынули покойника, то он развалился, следовательно, тот, кто взял клад, сделал это, когда труп был свежий, потому что мы нашли его не поврежденным.

— Похитителей должно быть несколько, — сказала подошедшая к ним Джен Портер. — Вы помните, что потребовалось четыре человека для переноски сундука.

— Клянусь Юпитером, — крикнул Клейтон, — это верно! Сделали это, должно быть, чернокожие. Вероятно, кто-нибудь из них видел, как матросы зарывали сундук, а потом быстро вернулся с помощниками, и они унесли сундук.

— Такие догадки ни к чему не ведут, — печально сказал профессор Портер. — Сундук пропал. Мы его никогда больше не увидим, как не увидим и клада, бывшего в нем.

Одна только Джен Портер понимала, что эта утрата означает для ее отца, но никто не знал, что она означала для нее.

Шесть дней спустя капитан Дюфрен объявил, что выход в море назначен на следующее утро.

Джен Портер стала бы просить о дальнейшей отсрочке, если бы сама не начала думать, что ее лесной возлюбленный не вернется. Вопреки самой себе, ее стали мучить сомнения и страхи. Разумность доводов беспристрастных французских офицеров помимо воли действовала на ее убеждение. Что он — каннибал, — этому она никак не могла поверить, но, в конце концов, ей стало казаться возможным, что он — приемный член какого-нибудь племени дикарей. Мысли, что он мог умереть, она не допускала, было невозможно представить себе, чтобы это совершенное тело, полное торжествующей жизни, могло перестать существовать.

Допустив такое в мыслях, Джен невольно стала предполагать и худшее. Если он принадлежит к племени дикарей, то, должно быть, имеет жену-дикарку, быть может, целую дюжину жен и диких полукровных детей. Девушка содрогнулась, и когда ей сообщили, что крейсер утром уходит, она была почти рада. Тем не менее именно она подала мысль, чтобы в хижине были оставлены оружие, патроны, припасы и много различных предметов, якобы для неуловимой личности, которая подписалась Тарзаном — из племени обезьян, и для д’Арно, если он еще жив и доберется до хижины. В действительности же она надеялась, что эти вещи достанутся ее лесному богу, даже если бы он оказался простым смертным.

И в последнюю минуту она оставила ему весточку, передать которую поручила Тарзану.

Джен последней побывала в хижине, вернувшись туда под каким-то пустым предлогом, когда все направились к шлюпке. Она стала на колени у постели, в которой провела столько ночей, вознесла к небу молитву за благополучие своего первобытного человека и, крепко прижав к губам его медальон, шепнула:

— Я люблю тебя, я верю в тебя! Но если бы даже и не верила, я все равно любила бы. Пусть бог сжалится над моей душой за это признание! Если бы ты вернулся ко мне, не было бы другого исхода, я ушла бы за тобой, навсегда ушла в джунгли.

Когда д’Арно выстрелил, дверь распахнулась настежь, и какая-то человеческая фигура грохнулась ничком, растянувшись во весь рост, у порога.

Француз, охваченный паникой, собрался еще раз нажать курок, но вдруг увидел, что это белый. Еще одно мгновение — и д’Арно понял: он застрелил своего друга, своего защитника Тарзана из племени обезьян!

С криком отчаяния бросился д’Арно к обезьяне-человеку. Став на колени, он поднял черноволосую голову и прижал ее к своей груди, громко называя Тарзана по имени. Ответа не было. Тогда д’Арно приложил ухо к его сердцу. С радостью услышал он, что сердце бьется размеренно и спокойно. Он с трудом поднял Тарзана и уложил его на койку, а затем, торопливо заперев дверь, зажег лампу и осмотрел рану. Пуля лишь слегка задела голову Тарзана. Рана была поверхностная, хотя и безобразная на вид, но без признаков перелома черепа. Д’Арно облегченно вздохнул и стал смывать кровь с лица своего друга. Вскоре холодная вода привела его в чувство, и, открыв глаза, он с изумлением взглянул на д’Арно.

Он перевязывал рану полосками полотна и, увидев, что Тарзан пришел в себя, написал записку и передал обезьяне-человеку. Д’Арно объяснил ужасную ошибку, которую он сделал, и сообщил, как он счастлив, что рана оказалась не столь серьезной.

Тарзан, прочитав написанное, сел на край койки и рассмеялся.

— Это ничего, — сказал он по-французски. Потом, так как запас его слов истощился, он написал:

Д’Арно передал Тарзану оба письма оставленные на его имя.

Тарзан прочел первое с выражением печали на лице. Второе он долго переворачивал, не зная, как его открыть. Тарзан никогда не видел до этого заклеенного письма.

Д’Арно наблюдал за ним и понял: его привел в замешательство конверт. Казалось странным, что для взрослого белого человека конверт был загадкой! Д’Арно вскрыл его и передал письмо Тарзану.

Усевшись на походный стул, обезьяна-человек разложил перед собой исписанные листы и прочел:

Тарзан почти целый час сидел, потупившись. Из писем ему стало понятно: они не знали, что он и Тарзан — один и тот же человек: «Я отдала мое сердце другому», — повторял он снова и снова про себя.

Значит, она не любит его! Как могла она притворяться, что любит, и вознести его на такую высоту надежды только для того, чтобы потом сбросить в бездну отчаяния? Быть может, ее поцелуи были только знаком дружбы? Что может знать он о человеческих обычаях?

Неожиданно Тарзан встал и, пожелав д’Арно доброй ночи, как тот научил его, бросился на постель из папоротников, на которой прежде спала Джен Портер.

Д’Арно потушил лампу и тоже лег.

Целую неделю они только и делали, что отдыхали, и д’Арно учил Тарзана французскому языку. К концу недели они уже могли кое-как объясняться.

Однажды поздно вечером, когда они сидели в хижине, собираясь ложиться спать, Тарзан обратился к д’Арно.

— Где Америка? — спросил он.

Д’Арно показал на северо-запад.

— На многие тысячи миль за океаном. Для чего вам это?

— Я собираюсь туда.

Д’Арно покачал головой.

— Это невозможно, друг мой, — сказал он.

Тарзан встал и, подойдя к одному из шкафов, вернулся с основательно зачитанной географией в руках. Раскрыв карту мира, он сказал:

— Я никогда не мог хорошенько понять всего этого, объясните, пожалуйста.

Д’Арно исполнил его просьбу, сказав, что синяя краска означает воду на земле, а пятна других цветов — континенты и острова. Тарзан попросил указать место, где они теперь находятся.

Д’Арно это сделал.

— Теперь укажите, где Америка, — сказал Тарзан.

И когда д’Арно дотронулся пальцем до Северной Америки, Тарзан улыбнулся и, положив на страницу ладонь, измерил ею Атлантический океан, лежащий между материками.

— Как видите, это недалеко, моя рука шире!

Д’Арно рассмеялся. Как же заставить понять этого человека?

Он взял карандаш и сделал крошечную точку на берегу Африки.

— Этот маленький знак на карте, — сказал он, — во много раз больше, чем ваша хижина на земле. Видите вы теперь, как это далеко?

Тарзан задумался.

— Живут ли белые люди в Африке? — спросил он.

— Живут.

— Где живут самые близкие?

Д’Арно указал на карте точку к северу от них.

— Так близко? — с удивлением спросил Тарзан.

— Да, — ответил д’Арно, — но это совсем не близко.

— А у них есть большие суда для переезда через океан?

— Есть.

— Мы пойдем туда завтра, — заявил Тарзан.

Д’Арно улыбнулся и покачал головой.

— Это слишком далеко! Мы умрем много раньше, чем доберемся туда.

— Вы хотите остаться здесь навсегда? — спросил Тарзан.

— О, нет, — ответил д’Арно.

— Ну, тогда мы завтра двинемся с места. Здесь мне больше не нравится. Я готов скорее умереть, чем оставаться здесь.

— Хорошо, — ответил д’Арно, пожав плечами. — Не знаю, друг мой, но и я тоже скажу, что предпочел бы умереть, чем жить здесь. Если вы уйдете, и я уйду с вами.

— Значит, решено, — сказал Тарзан. — Завтра я отправляюсь в Америку.

— Как же вы поедете в Америку без денег? — спросил д’Арно.

— Что такое деньги? — удивился Тарзан.

Потребовалось немало времени, чтобы он хоть смутно понял.

— Как люди добывают деньги? — спросил он.

— Они их зарабатывают.

— Отлично. Я заработаю.

— Нет, друг мой, — возразил д’Арно. — О деньгах вы не должны беспокоиться и вам не нужно будет зарабатывать. У меня их достаточно для двоих, даже для двадцати, — денег у меня гораздо больше, чем это нужно для одного человека. И вы будете иметь все, что пожелаете, если мы когда-нибудь доберемся до цивилизации.

Утром они двинулись в путь вдоль берега. Каждый нес ружье и патроны, а также постель и немного провизии и кухонных принадлежностей. Последние показались Тарзану совершенно бесполезными бременем, и он выбросил свои.

— Но вы должны научиться есть вареную пищу, мой друг, — усовещал его д’Арно. — Ни один цивилизованный человек не ест мясо сырым.

— Хватит у меня времени научиться, когда я доберусь до цивилизации. Мне эти вещи не нравятся, они только портят вкус хорошего мяса.

Целый месяц шли они к северу, иногда находя себе пищу в изобилии, а иногда голодая по нескольку дней.

Они не встречали и признаков туземцев, а дикие звери их не беспокоили. В общем, их путешествие было необыкновенно удачно.

Тарзан забрасывал товарища вопросами, и его познания быстро увеличивались. Д’Арно учил его тонкостям цивилизации, умению пользоваться ножом и вилкой. Но иногда Тарзан с отвращением бросал их и, схватив пищу сильными загорелыми руками, рвал ее крепкими зубами, как дикий зверь.

Тогда д’Арно сердился и говорил:

— Вы не должны есть, как скот, Тарзан. Я так стараюсь сделать из вас джентльмена. Джентльмены не делают так — это просто ужасно!

Тарзан улыбался смущенно и снова брался за вилку и нож, но в душе он их ненавидел.

По дороге он рассказал д’Арно историю о большом сундуке, о том, как матросы зарыли его, как он его отрыл, перенес на сборное место обезьян и там зарыл снова.

— Должно быть, это сундук с кладом профессора Портера, — сообразил д’Арно. — Это очень, очень нехорошо, но, конечно, вы не знали!

Тарзан тут только вспомнил и понял письмо, написанное Джен Портер ее приятельнице, украденное им у нее в первый же день устройства пришельцев в его хижине. Теперь он знал, что было в сундуке и что он значил для Джен Портер.

— Завтра же вернемся назад за сундуком, — объявил он, обращаясь к д’Арно.

— Назад?! — воскликнул д’Арно. — Но, дорогой мой, мы уже три недели в пути, нам придется употребить еще три недели для обратного путешествия за кладом. И затем, при огромном весе сундука, для переноски которого потребовались четыре матроса, пройдут месяцы, пока мы опять дойдем до этого места.

— Но это нужно, друг мой, — настаивал Тарзан. — Идите дальше к цивилизации, а я вернусь за кладом. Один я смогу идти куда скорее.

— У меня есть план получше, Тарзан! — воскликнул д’Арно. — Мы вместе дойдем до ближайшего поселения. Там мы найдем гребное судно и вернемся за сокровищем морем вдоль берега, таким образом доставка его будет гораздо легче. Это и быстрее, и безопаснее, и не заставит нас разлучаться. Что вы думаете о моем плане, Тарзан?

— Идет! — сказал Тарзан. — Сокровище окажется на месте, когда бы мы не явились за ним, и хотя я мог бы сходить туда теперь и нагнать вас через месяц или два, но буду спокоен за вас, пока мы вместе. Когда я вижу, до чего вы беспомощны, д’Арно, я просто удивляюсь, как человеческий род мог избежать уничтожения за долгие века, о которых вы мне говорили. Одна Сабор могла бы истребить тысячи таких, как вы.

Д’Арно засмеялся:

— Вы будете более высокого мнения о своем роде, когда увидите его армии и флоты, огромные города и могучие механические приспособления. Тогда вы поймете, что ум, а не мускулы, ставит человеческое существо выше могучих зверей ваших джунглей. Одинокий и безоружный человек, конечно, не равен по силе крупному зверю, но если десять человек соберутся, они соединят свой ум и свои мускулы против диких врагов, в то время как звери, не способные рассуждать, никогда не задумаются о союзе против людей. Если бы было иначе, Тарзан, сколько прожили бы вы в диком лесу?

— Вы правы, д’Арно, — ответил Тарзан. — Если бы Керчак пришел на помощь Тублату в ночь Дум-Дума, мне был бы конец. Но Керчак не сумел воспользоваться таким подходящим для него случаем. Даже Кала, моя мать, не могла строить планов вперед. Она просто ела, сколько ей было нужно и когда она хотела есть. Находя много пищи в такие времена, когда мы голодали, она и не думала запасать ее впрок. Помню, она считала большой глупостью с моей стороны обременять себя излишней ношей во время переходов, хотя была очень рада есть вместе со мной, когда мы ничего не находили.

— Значит, вы знали свою мать, Тарзан? — спросил с удивлением д’Арно.

— Знал. Это была красивая обезьяна, больше меня ростом и тяжелее меня в два раза.

— А ваш отец? — спросил д’Арно.

— Его я не знал. Кала говорила, что он был белой обезьяной и безволосым, как я. Теперь знаю, что, должно быть, он был белым человеком.

Д’Арно долго и пристально рассматривал своего спутника.

— Тарзан, — сказал он наконец, — невозможно, чтобы обезьяна Кала была вашей матерью. Если это так, вы унаследовали бы хоть какие-нибудь особенности обезьяны. А у вас их совсем нет. Вы — чистокровный человек и, вероятно, сын высококультурных родителей. Неужели у вас нет хотя бы слабых указаний на ваше прошлое?

— Нет никаких, — ответил Тарзан.

— Никаких записок в хижине, которые могли бы пролить какой-нибудь свет на жизнь ее прежних обитателей?

— Я прочел все, что было в хижине, за исключением одной книжки, которая, как я знаю теперь, была написана не по-английски, а на каком-то другом языке. Может быть, вы сумеете прочесть ее.

Тарзан вытащил со дна своего колчана маленькую черную книжку и подал ее своему спутнику.

Д’Арно взглянул на заглавный лист.

— Это дневник Джона Клейтона, лорда Грэйстока, английского дворянина, и он написан по-французски, — сказал он и тут же принялся читать написанный более двадцати лет назад дневник, в котором передавались подробности истории, уже нам известной, — истории приключений, лишений и горестей Джона Клейтона и его жены Элис со дня их отъезда из Англии. Оканчивался дневник за час до того, как Клейтон был сражен насмерть Керчаком.

Д’Арно читал громко. По временам его голос срывался, и он был вынужден останавливаться. Какая страшная безнадежность сквозила между строками!

По временам он оглядывался на Тарзана. Но обезьяна-человек сидел на корточках неподвижный, как каменный идол.

Только когда начались упоминания о малютке, тон в дневнике изменился, исчезла нота отчаяния, вкравшаяся в дневник после первых двух месяцев пребывания на берегу. Теперь он был окрашен каким-то тихим счастьем, производившем еще более грустное впечатление, чем все остальное.

Одна из записей звучала почти бодро:

«Сегодня моему мальчику исполнилось шесть месяцев. Он сидит на коленях Элис у стола, за которым пишу я, это счастливый, здоровый, прекрасный ребенок.

Так или иначе, даже против здравого смысла, мне представляется, что я вижу его взрослым, занявшим в свете положение отца, и этот второй Джон Клейтон покрывает новою славой род Грэй-стоков.

И вот, как будто для того, чтобы придать моему пророчеству вес своей подписью, он схватил мое перо в пухленький кулачок и поставил на странице печать своих крошечных пальчиков, перепачканных в чернилах».

И тут же на полях страницы были видны слабые и наполовину замазанные оттиски четырех крошечных пальчиков и внешняя часть большого пальца.

Когда д’Арно кончил читать, оба человека просидели некоторое время молча.

— Скажите, Тарзан, о чем вы думаете? — спросил д’Арно. — Разве эта маленькая книжечка не раскрыла перед вами тайну вашего происхождения? Да ведь вы же лорд Грэйсток!

Голова Тарзана поникла.

— В книжке все время говорят только об одном ребенке, — ответил он. — Маленький скелетик его лежал в колыбели, где он умер от голода. Он лежал там с первого дня, как я вошел в хижину, и до того дня, когда экспедиция профессора Портера похоронила его рядом с отцом и матерью у стены хижины. Это и был ребенок, упоминаемый в дневнике, и тайна моего происхождения стала еще темнее, чем прежде, потому что последнее время я сам много думал о возможности, что эта хижина была местом моего рождения. Я думаю, Кала говорила правду, — грустно заключил Тарзан.

Д’Арно покачал головой. Он не был убежден, и в уме его зародилось решение доказать правильность своей теории, потому что он нашел ключ, который мог открыть тайну.

Неделю спустя путники неожиданно вышли из джунглей на поляну.

В глубине высилось несколько зданий, обнесенных крепким частоколом. Между ними и оградой расстилалось возделанное поле, на котором работало множество негров.

Оба остановились на опушке джунглей. Тарзан уже готов был спустить отравленную стрелу со своего лука, но д’Арно ухватил его за руку.

— Что вы делаете, Тарзан? — крикнул он.

— Они будут пытаться убить нас, если увидят, — ответил Тарзан. — Я предпочитаю сам быть убийцей.

— Но, может быть, они наши друзья, — возразил д’Арно.

— Это черные люди, — было единственным ответом Тарзана. И он снова натянул тетиву.

— Вы не должны этого делать, Тарзан! — крикнул д’Арно. — Белые люди не убивают зря. Господи, сколько вам еще нужно учиться! Я жалею того буяна, который рассердит вас, мой дикий друг, когда я привезу вас в Париж. У меня будет хлопот полон рот, чтобы уберечь вас от гильотины.

Тарзан улыбнулся и опустил лук.

— Я не понимаю, почему я должен, убивать чернокожих в джунглях и не могу убивать их здесь? Ну, а если лев Нума прыгнул бы здесь на нас, я, видимо, должен был сказать ему: «С добрым утром, мосье Нума, как поживает мадам Нума?»

— Подождите, пока чернокожие на нас бросятся, — возразил д’Арно, — тогда стреляйте. Но пока люди не докажут, что они наши враги, не следует предполагать этого.

— Пойдемте, — сказал Тарзан, — пойдемте и представимся им, чтобы они сами убили нас! — И он пошел прямо поперек поля, высоко подняв голову. Тропическое солнце обливало своими лучами его гладкую смуглую кожу.

Позади него шел д’Арно, одетый в платье, брошенное Клейтоном в хижине после того, как французские офицеры с крейсера снабдили его более приличной одеждой.

Но вот один из чернокожих поднял глаза, увидел Тарзана и с криком бросился к частоколу.

В один миг воздух наполнился возгласами ужаса убегавших работников, но прежде, чем они добежали до палисада, белый человек появился из-за ограды с ружьем в руках, желая узнать причину волнения.

То, что он увидел перед собой, заставило его взять ружье на изготовку, и Тарзан вторично попробовал бы свинца, если бы д’Арно не крикнул громко человеку с наведенным ружьем:

— Не стреляйте! Мы друзья!

— Ни с места, в таком случае! — послышался ответ.

— Стойте, Тарзан! — крикнул д’Арно. — Они думают, что мы враги.

Тарзан остановился, а затем он и д’Арно стали медленно подходить к белому человеку у ворот… Последний рассматривал их с изумлением, граничащим с растерянностью.

— Кто вы? — спросил он по-французски.

— Белые люди, — ответил д’Арно. — Мы долго скитались по джунглям.

Тогда человек опустил ружье и подошел к ним с протянутой рукой.

— Я отец Константин из здешней французской миссии, — сказал он, — и рад приветствовать вас.

— Это мосье Тарзан, отец Константин, — ответил д’Арно, указывая на обезьяну-человека, и когда священник протянул руку Тарзану, д’Арно добавил: — А я — Поль д’Арно, офицер французского флота.

Отец Константин пожал руку, которую Тарзан протянул ему в подражание его жесту, и окинул быстрым и проницательным взглядом его великолепное сложение и прекрасное лицо.

Тарзан, обезьяний приемыш, пришел на передовой пост цивилизации в Африке.

Они пробыли здесь неделю, и обезьяна-человек, до крайности наблюдательный, многому научился. А в это время черные женщины шили для него и для д’Арно белые парусиновые костюмы, чтобы они могли продолжать свое путешествие в более пристойном виде.

Месяц спустя они добрались до небольшого поселка в устье широкой реки. Здесь Тарзан увидел целую флотилию судов, и снова в присутствии множества людей стал испытывать робость дикого лесного существа. Но мало-помалу он привык к непонятным шумам и странным обычаям цивилизованного поселка, и никто не мог и подумать, что этот красивый француз в безупречном белом костюме, смеявшийся и болтавший с самыми веселыми из них, еще два месяца назад мчался нагишом через листву первобытных деревьев, нападая на неосмотрительную жертву и пожирая ее сырой!

Ножом и вилкой, которые он так презрительно отбросил месяц тому назад, Тарзан управлялся теперь столь же изысканно, как и сам д’Арно.

Он был необычайно способным учеником, и молодой француз упорно работал над быстрым превращением Тарзана, приемыша обезьян, в совершенного джентльмена, шлифуя его манеры и речь.

— Бог создал вас джентльменом в душе, мой друг, — говорил д’Арно, — но нужно, чтобы это проявилось и во внешности вашей.

Как только они добрались до маленького порта, д’Арно известил по телеграфу свое правительство о том, что он невредим, и просил о трехмесячном отпуске, который и был ему дан.

Он протелеграфировал также и своим банкирам о высылке денег. Обоих друзей томило вынужденное бездействие. Целый месяц, ожидая денег, они не имели возможности зафрахтовать судно, чтобы забрать клад.

Во время их пребывания в прибрежном городе личность мосье Тарзана сделалась предметом удивления и белых, и черных из-за нескольких происшествий, казавшихся ему самому вздорными пустяками.

Однажды огромный негр, допившийся до белой горячки, терроризировал весь город, пока не забрел на свое горе на веранду гостиницы, где, небрежно облокотившись, сидел черноволосый французский гигант. Негр поднялся, размахивая ножом, по широким ступеням и набрел на компанию из четырех мужчин, которые, сидя за столиком, прихлебывали неизбежный абсент. Все четверо убежали со всех ног с испуганными криками, и тогда негр заметил Тарзана. Он с ревом набросился на обезьяну-человека, и множество глаз устремилось на Тарзана. Все были уверены, что гигантский негр зарежет бедного француза.

Тарзан встретил нападение с вызывающей улыбкой, словно стальной обруч охватил черную кисть руки с занесенным ножом. Одно мгновенное усилие — и рука повисла с переломанными костями. От боли и изумления чернокожий сразу же отрезвел, и когда Тарзан спокойно опустился в свое кресло, негр с пронзительным воплем кинулся со всех ног к своему родному поселку.

В другой раз Тарзан и д’Арно сидели за обедом с несколькими другими белыми. Речь зашла о львах и об охоте за львами. Насчет храбрости царя зверей мнения разделились. Некоторые утверждали, что лев — отъявленный трус, но все соглашались, что когда ночью около лагеря раздается рев монарха джунглей, то они испытывают чувство безопасности, только держась за скорострельные ружья.

Д’Арно и Тарзан заранее условились, что прошлое Тарзана должно сохраняться в тайне, и, кроме французского офицера, никто не знал о близком знакомстве Тарзана с лесными зверями.

— Мосье Тарзан еще не высказал своего мнения, — промолвил один из собеседников. — Человек с такими данными, как у него, и который провел, как я слышал, некоторое время в Африке, непременно должен был так или иначе столкнуться со львами, не так ли?

— Да, — сухо ответил Тарзан. — Столкнулся настолько, чтобы знать, что каждый из вас прав в своих суждениях о львах, которые вам повстречались, но с таким же успехом можно судить и о чернокожих по тому негру, который взбесился здесь на прошлой неделе, или решить сплеча, что все белые — трусы, встретив одного трусливого европейца. Среди низших пород, джентльмены, столько же индивидуальностей, сколько и среди нас самих. Сегодня вы можете натолкнуться на льва с более чем робким нравом — он убежит от вас. Завтра вы нарветесь на его дядю или даже на его братца-близнеца, и друзья ваши будут удивляться, почему вы не возвращаетесь из джунглей. Лично же я всегда заранее предполагаю, что лев свиреп, и всегда держусь настороже.

— Охота представляла бы немного удовольствия, — возразил первый говоривший, — если бы охотник боялся дичи, за которой охотится!

Д’Арно улыбнулся: Тарзан боится!

— Я не вполне понимаю, что вы хотите сказать словом страх, — заявил Тарзан. — Как и львы, страх тоже различен у различных людей. Но для меня единственное удовольствие охоты заключается в сознании, что дичь моя настолько же опасна для меня, насколько я сам опасен для нее. Если бы я отправился на охоту за львами с двумя скорострельными ружьями, с носильщиком и двадцатью загонщиками, мне думалось бы, что у льва слишком мало шансов, и мое удовольствие в охоте уменьшилось бы пропорционально увеличению моей безопасности.

— В таком случае остается предположить, что мосье Тарзан предпочел бы отправиться на охоту за львами нагишом и вооруженный одним лишь ножом? — рассмеялся говоривший раньше, добродушно, но с легким оттенком сарказма в тоне.

— И с веревкой, — добавил Тарзан.

Как раз в эту минуту глухое рычание льва донеслось из далеких джунглей, словно бросая вызов смельчаку, который решился бы выйти с ним на бой.

— Вот вам удобный случай, мосье Тарзан, — посмеялся француз.

— Я не голоден, — просто ответил Тарзан.

Все рассмеялись, за исключением д’Арно. Он один знал, насколько логична и серьезна эта причина в устах обезьяны-человека.

— Признайтесь, вы боялись бы, как побоялся бы каждый из нас, пойти сейчас в джунгли нагишом, вооруженный только ножом и веревкой, — сказал шутник.

— Нет, — ответил ему Тарзан. — Но глупец тот, кто совершает поступок без всякого основания.

— Пять тысяч франков — вот вам и основание, — сказал другой француз. — Бьюсь об заклад на эту сумму, что вы не сможете принести из джунглей льва при соблюдении упомянутых вами условий: нагишом и вооруженный ножом и веревкой.

Тарзан взглянул на д’Арно и утвердительно кивнул головой.

— Ставьте десять тысяч, — предложил д’Арно.

— Хорошо, — ответил тот.

Тарзан встал.

— Мне придется оставить свою одежду на краю селения, чтобы не идти нагишом по улицам, если я не вернусь до рассвета.

— Неужели вы пойдете сейчас? — воскликнул бившийся об заклад. — Ведь темно?

— Почему же нет? — спросил Тарзан. — Нума бродит по ночам, будет легче найти его.

— Нет, — заявил тот. — Я не хочу, чтобы ваша кровь была на моей совести. Достаточно риска, если вы пойдете днем.

— Я пойду сейчас! — возразил Тарзан и отправился в свою комнату за ножом и веревкой.

Все остальные проводили его до опушки джунглей, где он оставил одежду в маленьком амбаре.

Но когда он собрался вступить в темноту низких зарослей, они попытались отговорить его, и тот, кто бился об заклад, больше всех настаивал, чтобы Тарзан отказался от безумной затеи.

— Я буду считать, что вы выиграли, — сказал он, — и десять тысяч франков ваши, если вы откажетесь от этого сумасшедшего предприятия, оно обязательно кончится вашей гибелью.

Тарзан только засмеялся, и через мгновение джунгли поглотили его.

Сопровождавшие постояли молча несколько минут и затем медленно пошли назад, на веранду отеля.

Не успел Тарзан войти в джунгли, как взобрался на деревья и с чувством ликующей свободы помчался по лесным ветвям.

Вот это-жизнь! Ах, как он ее любит! Цивилизация не имеет ничего подобного в своем узком и ограниченном кругу, сдавленном со всех сторон всевозможными условностями и границами. Даже одежда была помехой и неудобством. Наконец он свободен! Он не понимал до этого, каким пленником был целый месяц! Как хорошо было бы вернуться назад к берегу и двинуться на юг к своим джунглям, к хижине у бухты!

Он издали почуял запах Нумы, потому что шел против ветра. Его острый слух уловил знакомый звук мягких лап и трение огромного, покрытого мехом тела о низкий кустарник.

Тарзан спокойно перепрыгнул по веткам над ничего не подозревавшим зверем и выслеживал его, пока не добрался до небольшой поляны, освещенной лунным светом. Когда быстрая петля обвила и сдавила бурое горло, как в былые времена, Тарзан затянул конец веревки за крепкий сук, и пока зверь боролся за свободу и рвал когтями воздух, Тарзан спрыгнул на землю позади него. Вскочив на его большую спину, он вонзил раз десять длинное узкое лезвие в свирепое сердце льва. Поставив ногу на труп Нумы, он громко издал ужасный победный клич своего дикого племени.

С минуту Тарзан стоял в нерешительности под наплывом противоречивых чувств: верность к д’Арно боролась в нем с порывом к свободе родных джунглей. Но воспоминание о прекрасном лице и горячих губах, крепко прижатых к его губам, победило обворожительную картину прошлого, которую он нарисовал себе. Обезьяна-человек забросил на плечи еще теплую тушу и опять прыгнул на деревья.

Люди на веранде сидели молча уже целый час. Они безуспешно пытались говорить на разные темы, но неотвязная мысль, которая мучила каждого из них, заставляла уклоняться от разговора.

— Боже мой! — произнес бившийся об заклад. — Я больше не могу терпеть. Пойду в джунгли с моим скорострельным ружьем и приведу назад этого сумасброда.

— Я тоже пойду с вами, — сказал один.

— И я, и я, и я, — вразнобой воскликнули остальные.

Эти слова как будто нарушили чары какого-то злого ночного кошмара. Все бодро поспешили по своим комнатам и затем, основательно вооруженные, направились в джунгли.

— Господи! Что это такое? — внезапно крикнул один англичанин, когда дикий вызов Тарзана еле слышно долетел до их слуха.

— Я слышал однажды нечто подобное, — сказал бельгиец, — когда был в стране горилл. Мои носильщики сказали, что это крик большого самца-обезьяны, убившего в бою противника.

Д’Арно вспомнил слова Клейтона об ужасном реве, которым Тарзан возвещал о своей победе, и украдкой улыбнулся, несмотря на свой ужас, при мысли, что этот раздирающий душу крик вырвался из человеческого горла, — из уст его друга!

В то время, когда все общество остановилось на краю джунглей и стало обсуждать, как лучше распределить свои силы, все вдруг вздрогнули, услыхав рядом негромкий смех, и, обернувшись, увидели возникшую из зарослей гигантскую фигуру с львиной тушей за плечами.

Даже д’Арно был как громом поражен, ему казалось невозможным, чтобы с тем жалким оружием, которое взял Тарзан, он мог так быстро покончить со львом, мало того, в одиночку пронести огромную тушу сквозь непроходимые джунгли.

Все окружили Тарзана, засыпая вопросами, но он только пренебрежительно усмехался, когда ему говорили о его подвиге. Он так часто убивал ради пищи или при самозащите, что этот поступок нисколько не казался ему замечательным. Но в глазах людей, привыкших охотиться за крупной дичью, он был настоящим героем, кроме того, он неожиданно приобрел десять тысяч франков, ибо д’Арно настоял на том, чтобы долг был принят.

Это было очень существенно для Тарзана, он уже начал понимать, какая сила кроется в маленьких кружочках металла или бумажках, постоянно переходящих из рук в руки, когда человеческие существа ездят, едят, спят, одеваются, пьют, работают, играют или снимают приют для защиты от холода, дождя и солнца. Для Тарзана стало очевидным, что без денег среди людей прожить нельзя. Д’Арно говорил ему, чтобы он не беспокоился, так как у него денег больше, чем нужно.

для обоих. Но обезьяна-человек многому научился и, между прочим, тому, что люди смотрят сверху вниз на человека, который берет деньги от других, не давая ничего равноценного.

Вскоре после случая с охотой за львом д’Арно удалось зафрахтовать старый парусник для каботажного рейса в бухту Тарзана. Они были счастливы, когда маленькое судно подняло парус и вышло в море.

Плавание вдоль берегов прошло благополучно, и на утро после того, как они бросили якорь перед хижиной, Тарзан, прихватив лопату, отправился в амфитеатр обезьян, где был зарыт клад. На следующий день к вечеру он вернулся, неся на плечах большой сундук. При восходе солнца маленькое судно вышло из бухты и пустилось в обратный путь на север.

Три недели спустя Тарзан и д’Арно уже были пассажирами на борту французского парохода, шедшего в Лион. А через несколько дней д’Арно повез Тарзана в Париж.

Приемыш обезьян страстно стремился скорей попасть в Америку, но д’Арно настоял, чтобы он сперва съездил с ним в Париж, хотя отказался объяснить, на какой безотлагательной надобности основана его просьба.

Одним из первых дел д’Арно в Париже стал визит старому приятелю, крупному чиновнику департамента полиции, куда он взял с собой и Тарзана.

Д’Арно ловко переводил разговор с одного вопроса на другой, пока чиновник не объяснил заинтересовавшемуся Тарзану многие из современных методов для захвата и опознавания преступников.

Тарзана особенно поразило изучение отпечатков пальцев, применяемое этой интересной наукой.

— Но какую же ценность могут иметь эти отпечатки, — спросил Тарзан, — если через несколько лет линии на пальцах будут совершенно изменены отмиранием старой ткани и нарастанием новой?

— Линии не меняются никогда, — ответил чиновник. — С детства и до старости отпечатки пальцев каждого индивида меняются только в величине, ну разве что порезы изменяют петли и изгибы. Но если были сняты отпечатки большого пальца и всех четырех пальцев обеих рук, индивид должен потерять их все, чтобы избегнуть опознания.

— Изумительно! — воскликнул д’Арно. — Хотел бы я знать, на что похожи линии на моих пальцах?

— Это мы можем сейчас увидеть, — объявил полицейский чиновник, и на его звонок явился помощник, которому он отдал несколько распоряжений. Чиновник вышел из комнаты, но тотчас вернулся с деревянной шкатулкой, которую он и поставил на пюпитр своего начальника.

— Теперь, — сказал чиновник, — вы получите отпечаток ваших пальцев в одну секунду.

Он вынул из шкатулки квадратную стеклянную пластинку, тонкую трубочку густых чернил, резиновый валик и несколько белоснежных карточек. Выжав каплю чернил на стекло, он раскатывал ее резиновым валиком до тех пор, пока вся поверхность стекла не покрылась очень тонким и равномерным слоем чернил.

— Положите четыре пальца вашей правой руки на стекло, вот так, — сказал чиновник д’Арно. — Теперь большой палец… Хорошо. А теперь в таком же положении опустите их на эту карточку, сюда, нет, немножко правее. Мы должны оставить место для большого пальца и для четырех пальцев левой руки. Так!

— Теперь ваша очередь, Тарзан! — сказал д’Арно. — Посмотрим, на что похожи ваши петли.

Тарзан тотчас же согласился, и во время операции забросал чиновника вопросами:

— Можно ли отличить отпечатки обезьяны от отпечатков человека?

— Вероятно, да, потому что отпечатки обезьяны куда проще отпечатков более высокого организма.

— Но помесь обезьяны с человеком может ли выказать отличительные признаки каждого из двух родителей?

— Думаю, что да, — ответил чиновник, — но наука эта еще не достаточно разработана, чтобы дать точный ответ на подобные вопросы. Лично я не могу довериться ее открытиям дальше распознавания между отдельными индивидами. Тут она абсолютна. Вероятно, во всем мире не найдется двух людей с тождественными линиями на всех пальцах. Весьма сомнительно, чтобы хоть один отпечаток конкретного человеческого пальца мог сойтись с отпечатком другого человека.

— Требует ли сравнение много времени и труда? — спросил д’Арно.

— Обыкновенно лишь несколько минут, если отпечатки отчетливы.

Д’Арно достал из своего кармана маленькую черную книжку и стал перелистывать страницы.

Тарзан с удивлением взглянул на книжечку. Каким образом она оказалась у д’Арно?

Д’Арно остановился на странице, на которой было пять крошечных пятнышек.

Он передал открытую книжку полицейскому чиновнику.

— Похожи ли эти отпечатки на мои или мосье Тарзана? Не тождественны ли они с отпечатками одного из нас?

Чиновник вынул из конторки очень сильную лупу и стал внимательно рассматривать все три образца отпечатков, делая в то же время отметки на листочке бумаги.

Тарзан, наконец, понял смысл посещения ими полицейского чиновника. В этих крошечных пятнах лежала разгадка его жизни. Он сидел, напряженно наклонившись вперед, но внезапно откинулся, печально улыбаясь, на спинку стула.

Д’Арно взглянул на него с удивлением.

— Вы забываете, — сказал Тарзан с горечью, — что тело ребенка, сделавшего эти отпечатки пальцев, лежало мертвым в хижине его отца и что всю мою жизнь я видел его лежащим там.

Полицейский чиновник взглянул на них с недоумением.

— Продолжайте, продолжайте, мосье, мы расскажем вам всю эту историю потом, если только мосье Тарзан согласится.

Тарзан утвердительно кивнул головой и продолжал настаивать.

— Вы сошли с ума, дорогой мой д’Арно! Эти маленькие пальцы давно похоронены на западном берегу Африки.

— Я этого не знаю, Тарзан, — возразил д’Арно. — Возможно, что так. Но если вы не сын Джона Клейтона, тогда скажите мне именем неба, как вы попали в эти богом забытые джунгли, куда не ступала нога ни одного белого, исключая его?

— Вы забываете Калу, — сказал Тарзан.

— Я ее совсем не принимаю в соображение! — возразил д’Арно.

Разговаривая, друзья отошли к широкому окну, выходившему на бульвар. Некоторое время они простояли здесь, вглядываясь в кишащую толпу, каждый из них был погружен в свои мысли.

Однако сравнение отпечатков пальцев требует времени, — подумал д’Арно и обернулся, чтобы посмотреть на полицейского чиновника.

К своему изумлению он увидел, что тот откинулся на спинку стула и тщательно исследует содержание маленького черного дневника. Д’Арно кашлянул. Полицейский взглянул и, встретив его взгляд, поднял палец.

— Очевидно, от точности этого сравнения зависит многое. Поэтому прошу вас оставить все дело в моих руках, пока не вернется мосье Дес-кер, наш эксперт. Это займет несколько дней.

— Я надеялся узнать немедленно, — сказал д’Арно. — Мосье Тарзан уезжает завтра в Америку.

— Обещаю вам, что вы сможете протелеграфировать ему отчет не позже, чем через две недели, — заявил чиновник. — Но сказать, какой будет результат, я сейчас не решусь. Сходство есть несомненно, но пока лучше оставить решение на усмотрение мосье Дескера.

Перед старомодным домом одного из предместий Балтиморы остановился таксомотор. Мужчина лет сорока, хорошо сложенный, с энергичными и правильными чертами лица, вышел из автомобиля и, заплатив шоферу, отпустил его.

Минуту спустя он входил в библиотеку старинного дома.

— А! Мистер Канлер! — воскликнул старик, поднимаясь навстречу.

— Добрый вечер, мой дорогой профессор! — сказал гость, радушно протягивая ему руку.

— Кто вам открыл дверь? — спросил профессор.

— Эсмеральда.

— В таком случае она сообщит Джен о вашем приезде, — заявил старик.

— Нет, профессор, — ответил Канлер, — потому что я первоначально хотел повидаться именно с вами.

— А, очень польщен, — сказал профессор Портер.

— Профессор, — начал Канлер с большой осторожностью, старательно взвешивая слова. — Я пришел сегодня, чтобы поговорить с вами относительно Джен. Вам известны мои стремления, и вы были достаточно великодушны, чтобы одобрить мое ухаживание.

Профессор Портер завертелся на своем кресле, Этот предмет разговора был ему всегда неприятен. Он не мог понять — почему. Ведь Канлер — блестящая партия!

— Но, — продолжал Канлер, — я не могу понять Джен. Она откладывает свадьбу под разными предлогами. У меня всякий раз возникает чувство, что она с облегчением вздыхает, когда я с ней прощаюсь.

— Не волнуйтесь, — сказал профессор Портер, — не волнуйтесь, мистер Канлер! Джен в высшей степени послушная дочь. Она исполнит то, что я ей скажу.

— Значит, я все еще могу рассчитывать на вашу поддержку? — спросил Канлер с тоном облегчения в голосе.

— Несомненно, милостивый государь, несомненно! — воскликнул профессор Портер. — Как могли вы сомневаться в этом?

— А вот этот юный Клейтон, знаете, — заметил Канлер, — он болтается здесь целые месяцы. Я не говорю, что Джен им интересуется, но, помимо его титула, он, говорят, унаследовал от отца очень значительные поместья, и не было бы странным, если бы он в конце концов не добился своего, разве только… — и Канлер остановился.

— Ой, ой, мистер Канлер, разве только — что?

— Разве только вы нашли бы удобным потребовать, чтобы Джен и я, мы повенчались тотчас же, — медленно и твердо договорил Канлер.

— Я уже напоминал Джен, что это было бы желательно! — печально проговорил профессор Портер. — Мы не в состоянии больше содержать этот дом и жить сообразно с требованиями ее положения.

— И что же она вам ответила? — спросил Канлер.

— Она ответила, что еще ни за кого не собирается выходить замуж, — сказал профессор, — и что мы можем перебраться жить на ферму в северном Висконсине, которую ей завещала мать. Ферма эта приносит немножко больше того, что нужно на жизнь. Арендаторы жили на этот доход и могли еще посылать Джен какую-то безделицу ежегодно. Она решила ехать туда в начале будущей недели. Филандер и мистер Клейтон уже там, чтобы все приготовить к нашему приезду.

— Клейтон поехал туда? — воскликнул Канлер, видимо, огорченный. — Отчего мне не сказали? Я тоже с радостью поехал бы и принял все меры, чтобы все устроить удобно.

— Джен считает, что мы и так уже в большем долгу у вас, мистер Канлер.

Канлер собрался возразить, но из приемной раздались шаги, и Джен Портер вошла в комнату.

— О, прошу извинить меня! — воскликнула она, останавливаясь на пороге. — Я думала, что вы один, папа!

— Это только я, Джен, — заявил Канлер, вставая. — Не хотите ли вы войти и присоединиться к нашей беседе? Как раз речь идет о вас.

— Благодарю вас, — сказала Джен Портер, входя, и села на стул, придвинутый для нее Канлером. — Я только хотела сказать папе, что Тобей придет завтра из колледжа и упакует книги. Очень бы я желала, папа, чтобы вы определенно указали, без чего вы можете обойтись до осени! Пожалуйста, не тащите за собою всю библиотеку в Висконсин, как вы бы потащили ее в Африку, если б я не вмешалась.

— Тобей здесь? — спросил профессор Портер.

— Да, я только что говорила с ним. Он и Эсмеральда заняты теперь своими религиозными диспутами у черной лестницы.

— Ну, ну, — я должен повидать его, — пробормотал профессор. — ; Извините меня, дети, я на минуту. — И старик поспешно вышел из комнаты.

Как только он ушел настолько, что ничего не мог слышать, Канлер обратился к Джен Портер.

— Вот что, Джен, — сказал он грубо. — Долго будете вы еще оттягивать? Вы не отказались выйти за меня замуж, но и не обещали определенно. Я хочу завтра получить ваше согласие, и тогда, не дожидаясь оглашения, мы могли бы спокойно обвенчаться до вашего отъезда в Висконсин. Обвенчаемся без треска и шума, я уверен, что и вы это предпочтете.

Девушка вся похолодела, но храбро подняла голову.

— Ваш отец желает этого, — добавил Канлер.

— Понимаете ли вы, мистер Канлер, что вы меня покупаете? — сказала она ровным холодным голосом. — Покупаете за несколько жалких долларов? Конечно, вы это знаете, Роберт Канлер! Надежда на такое стечение обстоятельств несомненно была у вас в уме, когда вы дали папе денег взаймы на ту сумасбродную экспедицию, которая чуть было не кончилась так неожиданно блестяще. Но если бы нам повезло, то вы, мистер Канлер, были бы поражены больше всех! Вам и в голову не приходило, что эта затея может оказаться удачной. Для этого вы слишком хороший делец. И не в вашем духе давать деньги на поиски зарытых в землю кладов или давать деньги взаймы без обеспечения, если вы не имеете каких-нибудь особых видов! Но вы знали, что без обеспечения честь Портеров вернее у вас в руках, чем с обеспечением. Вы знали, что это лучший способ, не подавая и виду, принудить меня выйти за вас замуж. Вы никогда не упоминали о долге. Во всяком другом человеке я сочла бы это за великодушие и благородство. Но вы себе на уме, мистер Роберт Канлер! Я вас лучше знала, чем вы думаете. Мне, конечно, придется выйти за вас замуж, если не будет другого выхода, но нам надо раз и навсегда понять друг друга.

Пока она говорила, Роберт Канлер то краснел, то бледнел, а когда закончила, встал и с наглой улыбкой на энергичном лице сказал:

— Вы меня удивляете, Джен. Я думал, что у вас больше самообладания, больше гордости. Конечно, вы правы: я вас покупаю и я знал, что вы это знаете, но я думал, что вы предпочтете делать вид, что это не так. Я хотел думать, что самоуважение и гордость Портеров не допустят вас до признания даже себе самой, что вы продажная женщина. Но пусть будет по-вашему, деточка, — добавил он весело. — Вы будете моей, и это все, что мне надо!

Не говоря ни слова, Джен повернулась и вышла из комнаты.

Джен Портер не вышла замуж перед своим отъездом с отцом и Эсмеральдой на маленькую висконсинскую ферму, и когда она из вагона отходящего поезда холодно попрощалась с Робертом Канлером, он крикнул, что присоединится к ним через неделю или две.

На станции их встретили Клейтон и мистер Филандер. В огромном автомобиле, принадлежавшем Клейтону, они быстро помчались через густые северные леса к небольшой ферме, которую девушка не посещала с раннего детства.

Домик мызы, стоявший на пригорке, на расстоянии каких-нибудь ста ярдов от дома арендатора, испытал полное превращение за три недели, проведенные там Клейтоном и мистером Филандером. Клейтон выписал из отдаленного города целый отряд плотников, штукатуров, паяльщиков и маляров. И то, что представляло собой лишь развалившийся остов до их приезда, явилось теперь уютным маленьким двухэтажным домиком со всеми современными удобствами, которые можно было создать в такое короткое время.

— Что ж это такое, мистер Клейтон? — крикнула Джен Портер. Сердце у нее упало, когда она прикинула в уме вероятный размер сделанных затрат.

— Т-с… — предупредил Клейтон, — не говорите ничего вашему отцу. Если вы не скажете ему, он никогда не заметит, а я просто не мог допустить мысли, чтобы он жил в той ужасной грязи и запустении, которые мистер Филандер и я застали здесь. Я сделал так мало, когда бы мне хотелось сделать так много, Джен. Ради него, прошу вас, никогда не упоминайте об этом.

— Но вы знаете, что мы не сможем отплатить вам! — воскликнула девушка. — Зачем вы хотите так ужасно меня обязать?

— Не надо, Джен, — сказал Клейтон печально. — Если бы это было только для вас, поверьте, я не стал бы этого делать, потому что с самого начала знал, как это повредит мне в ваших глазах. Но я просто не мог представить себе дорогого старика живущим в дыре, которую мы здесь нашли. Неужели вы мне не верите, что я это сделал именно для него, и не доставите мне, по крайней мере, это маленькое удовольствие?

— Я вам верю, мистер Клейтон, — ответила девушка, — потому что знаю, что вы достаточно щедры и великодушны, чтобы сделать всё именно ради него. И, о Сесиль, я бы хотела отплатить вам, как вы того заслуживаете и как вы сами желали бы!

— Почему вы этого не можете, Джен?

— Я люблю другого.

— Канлера?

— Нет.

— Но вы выходите за него замуж! Он сказал мне это перед моим отъездом из Балтиморы.

Девушка вздрогнула.

— Я не люблю его, — объявила она почти гордо.

— В таком случае из-за денег, Джен?

Она кивнула.

— Значит, я менее желателен, чем Канлер? У меня денег довольно, более чем достаточно для всяких нужд, — промолвил он с горечью.

— Я не люблю вас, Сесиль, — возразила она, — но я уважаю вас. Если я должна унизить себя торговой сделкой с каким-нибудь мужчиной, я предпочитаю, чтобы это был человек, которого я и без того презираю. Я чувствовала бы отвращение к тому, которому продалась без любви, кто бы он ни был. Вы будете счастливее без меня, сохранив уважение и дружбу, чем со мною, если бы я стала вас презирать.

Он не стал больше настаивать, но если кто-либо жаждал убийства, то это был Уильям Сесиль Клейтон, лорд Грэйсток, когда неделю спустя Роберт Канлер подъехал к домику мызы в своем шестицилиндровом автомобиле.

Прошла неделя без всяких приключений, но напряженная и неприятная для всех обитателей маленького дома висконсинской мызы.

Канлер не переставал настаивать на немедленном венчании. И она уступила просто из отвращения к его беспрерывной и ненавистной докучливости. Было условлено, что следующим утром Канлер поедет в город и привезет разрешение и священника.

Клейтон хотел уехать, как только узнал о принятом решении, но усталый, безнадежный взгляд девушки удержал его. Он не в силах был ее бросить.

«Что-нибудь, может, еще случится», — старался он мысленно утешить себя. А душой он чувствовал, что достаточно пустяка, чтобы его ненависть к Канлеру перешла в действие.

Рано утром на следующий день Канлер уехал в город.

На востоке низко над лесом стлался дым, лес горел уже целую неделю недалеко от них, но ветер все время дул с запада, и опасность им не угрожала.

Около полудня Джен Портер вышла на прогулку. Она не позволила Клейтону сопровождать ее.

— Мне хочется побыть одной, — сказала она, и он подчинился ее желанию.

Дома профессор Портер и мистер Филандер были заняты обсуждением какой-то серьезной научной проблемы. Эсмеральда дремала на кухне, а Клейтон, уставший после проведенной без сна ночи, бросился на кушетку в столовой и вскоре погрузился в беспокойный сон.

На востоке черные клубы дыма поднялись выше, неожиданно повернули и стали быстро нестись к западу. Все ближе подступали они. Семьи арендатора не было, так как был базарный день, и никто не заметил приближения огненного демона. Вскоре пламя перебросилось через дорогу и отрезало путь для возвращения Канлеру. Легкий ветер направил огонь к северу, затем повернул назад, и пламя стояло почти неподвижно, будто, какая-то властная рука держала его на привязи.

Неожиданно с северо-востока показался бешено мчавшийся большой черный автомобиль. Он остановился перед коттеджем. Черноволосый гигант выскочил из него и бросился к двери. Не останавливаясь, вбежал он в дом. На кушетке лежал спящий Клейтон. Человек содрогнулся от изумления, но одним прыжком очутился около спавшего. Он его резко потряс за плечо и крикнул:

— Боже мой, Клейтон, вы здесь все с ума сошли? Разве вы не знаете, что вы почти окружены огнем? Где мисс Портер?

В одну минуту сбежались Эсмеральда, профессор Портер и мистер Филандер.

— Где мисс Джен? — закричал Клейтон, схватив Эсмеральду за плечи и грубо тряся ее.

— О Габерелле! Масса Клейтон, мисс Джен пошла прогуляться.

— Она еще не вернулась? — И, не ожидая ответа, Клейтон помчался во двор, сопровождаемый другими.

— В какую сторону пошла она? — спросил черноволосый гигант Эсмеральду.

— Вот по этой дороге! — крикнула испуганная негритянка, указывая на юг, где взор встречал сплошную высокую стену ревущего пламени.

— Сажайте всех в ваш автомобиль, что стоит под навесом, — закричал незнакомец Клейтону, — и везите по северной дороге. Мой автомобиль оставьте здесь. Если я найду мисс Портер, он нам понадобится. А не найду, — никому он не будет нужен. Делайте, как я сказал, — добавил он, заметив, что Клейтон колеблется. И тотчас они увидели, как гибкая фигура метнулась через поляну к северо-востоку, где лес еще стоял, не тронутый огнем.

Каждый из присутствующих почувствовал облегчение, будто большая ответственность была снята с их плеч. Они испытывали нечто вроде безотчетной веры в незнакомца: он спасет Джен Портер, если ее еще можно спасти.

— Кто это? — спросил профессор.

— Не знаю, — ответил Клейтон. — Он назвал меня по имени, и он знает Джен, потому что назвал ее. И Эсмеральду он назвал по имени.

— В нем что-то поразительно знакомое, — воскликнул мистер. Филандер, — а между тем я знаю, что никогда раньше не видел его.

— Да! — крикнул профессор Портер. — В высшей степени замечательно! Кто бы это мог быть, и почему я чувствую, что Джен спасена теперь, когда он отправился за нею в поиски?

— Не могу сказать вам, профессор, — ответил Клейтон задумчиво, — но я испытываю такое же странное чувство.

— Однако пойдемте! — воскликнул он, — мы сами должны выбираться отсюда или будем отрезаны. — И все присутствующие поспешили к автомобилю Клейтона.

Когда Джен Портер повернулась, чтобы идти домой, она испугалась, заметив, как близко поднимался теперь дым лесного пожара. Она торопливо пошла вперед, и вскоре испуг ее перешел почти в панику. На глазах у нее громадные языки пламени быстро прокладывали себе дорогу между ней и коттеджем. Путь был отрезан!

Джен свернула в густой кустарник, пытаясь пробить себе дорогу на запад, обойдя огонь, и таким образом добраться до дому. Но бесплодность ее попыток стала почти очевидной, она поняла, что ее единственная надежда — повернуть назад на дорогу и бежать к югу по направлению к городу. Ей понадобилось не менее двадцати минут, чтобы выбраться на дорогу, но за эти двадцать минут огонь успел снова отрезать отступление.

Пробежав немного вниз по дороге, Джен остановилась в полнейшем ужасе: перед нею поднималась сплошная стена огня. Полоса пламени перекинулась на полмили к югу от главного очага пожара, захватив и этот небольшой участок дороги в свои неумолимые объятия.

Джен Портер поняла, что пробраться через кустарник немыслимо. Она попыталась это сделать, но без успеха. Теперь она видела ясно, что через несколько минут протянутые с севера и юга горящие щупальца сольются в сплошную массу волнующегося пламени.

Девушка обреченно стала на колени в дорожную пыль и стала просить небо, чтобы оно дало ей силу мужественно встретить свою судьбу и чтобы оно спасло отца и друзей от смерти.

Она и не подумала молиться о собственном спасении — так очевидно было, что никакой надежды нет и что даже сам бог не сможет спасти ее.

Внезапно она услышала, что кто-то громко зовет ее.

— Джен! Джен Портер! — прозвучало сильно и громко, но голос был незнакомым.

— Здесь! Здесь! — крикнула она в ответ. — Здесь! На дороге!

И вдруг она увидела, что по ветвям деревьев к ней мчится с быстротой белки какая-то исполинская фигура.

Порыв ветра обволок все облаком дыма, и она потеряла из вида человека, который спешил к ней. Но внезапно ее подхватила большая рука и подняла куда-то вверх. Она почувствовала напор ветра и изредка легкое прикосновение ветки в быстром полете вперед.

Джен открыла глаза. Далеко под ней расстилались мелколесье и земля.

Гигантская фигура, которая несла Джен Портер, перепрыгивала с дерева на дерево, и ей казалось, что она в каком-то сне, снова переживает приключение, выпавшее на ее долю в далеких африканских джунглях.

О, если бы это был тот самый человек, который тогда нес ее сквозь запутанную зелень листвы! Но это невозможно. И однако кто же другой во всем мире достаточно силен и ловок, чтобы делать то, что делает сейчас этот человек?

Она украдкой бросила взгляд на лицо, близко склонившееся к ее лицу, и у нее вырвался слабый испуганный вздох, — это был он.

— Мой любимый! — шепнула она. — Нет, это предсмертный бред!

Должно быть, она сказала это громко, потому что глаза, по временам скользившие по ней, засветились нежностью.

— Да, ваш любимый, Джен, ваш дикий, первобытный возлюбленный, явившийся из джунглей потребовать свою подругу — потребовать женщину, которая’от него убежала, — добавил он почти свирепо.

— Я не убежала, — прошептала она. — Я согласилась уехать только после того, как целую неделю прождали вашего возвращения.

Они уже выбрались из полосы огня, и он повернул обратно к поляне. Теперь они шли рядом к коттеджу. Ветер опять повернул, и огонь гнало, обратно, еще час — и все должно было погаснуть.

— Отчего вы тогда не вернулись? — спросила она.

— Я ухаживал за д’Арно. Он был тяжело ранен.

— Ах, я знала это! — воскликнула она. — Они уверили, будто вы присоединились к неграм, что вы были из их племени.

Он засмеялся.

— Но вы им не верили, Джен?

— Нет! Как мне звать вас? — спросила она. — Я не знаю, как вас зовут.

— Я Тарзан, из племени обезьян.

— Тарзан из племени обезьян? — крикнула она. — Так это была ваша записка, на которую я, уезжая, ответила?

— Да! Чья же еще она могла быть?

— Я не знала, только она не могла быть вашей: ведь Тарзан, из племени обезьян, писал по-английски, а вы не понимали ни слова ни на каком языке!

Он опять засмеялся.

— Это длинная история: я написал то, чего не мог сказать, а теперь д’Арно еще ухудшил дело, выучив меня говорить на французском языке вместо английского.

— Идем! — добавил он. — Садитесь в мой автомобиль, мы должны догнать вашего отца, они не могли уехать далеко.

Когда они отъехали, он снова обратился к ней:

— Значит, когда вы написали в записке к Тарзану, что любите другого, вы подразумевали меня?

— Да, — ответила она просто.

— Но в Балтиморе, — о как я искал вас там! — мне сказали, что вы, быть может, теперь уже замужем! Что человек по имени Канлер приехал сюда, чтобы повенчаться с вами! Правда ли это?

— Правда.

— Вы его любите?

— Нет.

— Любите ли вы меня, Джен?

Она закрыла лицо руками.

— Я дала слово другому. Я не могу ответить вам, Тарзан! — крикнула она.

— Вы мне ответили. Теперь скажите, как вы решаетесь выйти замуж за человека, которого вы не любите?

— Мой отец ему должен много денег.

В памяти Тарзана неожиданно всплыло письмо, которое он прочел, и имя Роберта Канлера, и то горе, на которое она намекала в письме.

— Если бы ваш отец не потерял своего клада, вы были бы все же вынуждены сдержать ваше обещание этому Канлеру?

— Я могла бы просить его вернуть мне мое слово.

— А если бы он отказал?

— Я дала свое слово.

С минуту они молчали. Автомобиль бешено мчался по изрытой неровной дороге, потому что огонь стал угрожать им справа и новая перемена ветра могла мгновенно перебросить его через единственный путь к спасению.

Наконец они миновали опасное место, и Тарзан замедлил ход.

— Предположим, что я его попрошу? — предложил Тарзан.

— Едва ли он согласится исполнить просьбу незнакомца — ответила девушка, — особенно такого, который сам желает меня получить.

— Теркоз согласился, — мрачно промолвил Тарзан.

Джен Портер вздрогнула и с испугом взглянула на него.

— Здесь не джунгли, — сказала она, — и вы уже больше не дикий зверь. Вы джентльмен, а джентльмены не убивают хладнокровно и зря.

— Я все еще дикий зверь в душе, — проговорил он тихо, как бы про себя.

Они снова помолчали некоторое время.

— Джен Портер! — сказал наконец Тарзан, — если б вы были свободны, вышли бы вы за меня?

Она не ответила сразу, но-он ждал терпеливо.

Девушка старалась собраться с мыслями. Что знала она о странном существе, сидящем рядом с нею? Что знал он сам о себе? Кто он? Кем были его родители? Даже имя его было отзвуком его таинственного происхождения и дикой жизни. У него не было человеческого имени. Могла ли она быть счастлива с мужем, который всю жизнь провел на вершинах деревьев в африканских джунглях, который с детства играл и сражался с антропоидами, вырывал куски из трепещущего бока свежеубитой добычи и вонзал крепкие зубы в сырое мясо, в то время как товарищи его рычали и дрались вокруг него за свою часть? Мог ли он когда-нибудь подняться до ее общественного круга? Могла ли она вынести мысль о том, чтобы спуститься до его уровня? Будет ли кто-нибудь из них счастлив в таком ужасном неравном браке?

— Вы не ответили, — сказал он. — Вы бойтесь причинить мне боль?

— Я не знаю, что ответить, — печально проговорила Джен Портер. — Я не могу разобраться в своих мыслях.

— Значит, вы меня не любите? — спросил он ровным голосом.

— Не спрашивайте меня. Вы будете счастливее без меня. Вы не созданы для мелочных ограничений и условностей общества. Цивилизация скоро станет вам невыносима, и вы будете рваться к свободе вашей прежней жизни — жизни, к которой я так же не приспособлена, как и вы к моей.

— Я думаю, что понял вас, — спокойно ответил он. — Я не буду больше настаивать. Для меня важнее видеть вас счастливой, чём быть счастливым самому. Я сам понимаю теперь, что вы не смогли бы быть счастливой — с обезьяной!

В его голосе прозвучала едва уловимая нотка горечи.

— Не надо, — умоляюще проговорила она. — Не говорите так! Вы не поняли!

Но прежде чем она успела сказать что-либо дальше, неожиданный поворот дороги привел их к маленькому лагерю.

Перед ними стоял автомобиль Клейтона, окруженный всем обществом, которое он вывез из коттеджа.

При виде Джен Портер крики облегчения и восторга сорвались со всех уст, и когда автомобиль Тарзана остановился рядом, профессор Портер заключил дочь в свои объятия.

В первую минуту никто не обратил внимания на Тарзана, который продолжал молча сидеть на своем месте. Потом о нем вспомнил Клейтон и, обернувшись, протянул ему руку.

— Как сумеем мы отблагодарить вас? — воскликнул он. — Вы наш спаситель. В коттедже вы назвали меня по имени, но я никак не могу припомнить, где мы встречались и как вас зовут, хотя в вас есть что-то очень знакомое. Мне кажется, что я вас знал при совершенно других обстоятельствах и с тех пор прошло много времени.

Тарзан улыбнулся и пожал протянутую руку.

— Вы правы, мосье Клейтон, — ответил он по-французски. — Простите, что не говорю с вами по-английски. Как раз учусь этому языку, и хотя понимаю его очень хорошо, но говорю на нем еще неважно.

— Но кто же вы? — спросил Клейтон, на этот раз по-французски.

— Тарзан, из племени обезьян.

Клейтон отшатнулся от удивления.

— Клянусь Юпитером, — воскликнул он, — верно!

И профессор Портер и мистер Филандер приблизились, чтобы присоединить свою благодарность к благодарностям Клейтона и высказать Тарзану свое изумление и удовольствие встретить своего друга из джунглей так далеко от его дикой родины. Все вошли в бедную деревенскую гостиницу, где Клейтон тотчас же сделал распоряжение, чтобы их устроили и накормили.

Они располагались в убогой маленькой гостинице, когда их внимание привлекло отдаленное пыхтенье приближающегося автомобиля.

— Господи боже мой, — сказал мистер Филандер с тенью неудовольствия в голосе. — Это, конечно, Канлер. А я-то надеялся… Я думал… Э… Впрочем, мы все очень рады, что он не попал в полосу пожара, — докончил он с грехом пополам.

— Ну, ну, мистер Филандер, — сказал профессор Портер. — Я часто увещевал моих учеников считать до десяти, прежде чем начинать говорить. Будь я на вашем месте, я считал бы, по крайней мере, до тысячи, и все же даже и после этого хранил бы скромное молчание!

— Спаси, господи! Вы правы, — сконфуженно согласился Самуэль Филандер. — Но что это с ним за джентльмен клерикального вида?

Джен побледнела.

Клейтон беспокойно задвигался на стуле.

Профессор Портер нервно снял очки, подышал на них и надел их снова на нос, забыв протереть стекла.

Вездесущая Эсмеральда заворчала. Только один Тарзан не понимал ничего. Роберт Канлер влетел в комнату.

— Слава богу, — крикнул он, — Я боялся наихудшего, пока не увидел вашего автомобиля, Клейтон! Пожар отрезал меня на южной дороге, и мне пришлось вернуться в город, а оттуда направиться по западной. Я уже думал, что никогда не доберусь до коттеджа.

Никто не высказал большого восторга. Тарзан наблюдал за Робертом Канлером, как Сабор наблюдает за своей добычей. Джен Портер взглянула на него и нервно кашлянула.

— Мистер Канлер, — сказала она, — это мосье Тарзан, старый друг.

Канлер обернулся и протянул руку. Тарзан встал и поклонился так, как только один д’Арно мог научить джентльмена кланяться, но, казалось, не заметил протянутой руки Канлера.

Канлер, по-видимому, не обратил на это внимания.

— Вот пастор, почтенный мистер Туслей, Джен, — объяснил Канлер, повернувшись к священнику, стоявшему позади него. — Мистер Туслей, мисс Портер!

Пастор поклонился и засиял.

Канлер представил его и остальному обществу.

— Джен, обряд венчания может быть совершен немедленно, — сказал Канлер. — Тогда мы сможем поспеть на ночной поезд в город.

Наконец Тарзан все понял. Он посмотрел из-под полуопущенных век на Джен Портер, но не шевельнулся.

Девушка колебалась. Комната наполнилась напряженным молчанием.

Все глаза обернулись к Джен Портер, ожидая ее ответа.

— Нельзя ли подождать еще несколько дней? — промолвила она. — Я так потрясена! Столько пришлось мне пережить сегодня.

Канлер почувствовал враждебность, исходящую от остальных. Это его разозлило.

— Мы ждали до тех пор, покуда я соглашался ждать, — резко ответил он. — Вы обещали выйти за меня замуж. Я не позволю больше играть собой. У меня в руках разрешение, а вот священник. Идемте, мистер Туслей! Идем, Джен! Свидетелей здесь довольно. Даже больше, чем надо, — добавил он неприятным тоном. И, взяв Джен Портер за руку, он повел ее к уже ожидавшему священнику.

Но едва успел он сделать шаг, как тяжелая рука опустилась ему на плечо, плотно сжав его стальными пальцами. Другая рука схватила Канлера за горло и мгновение спустя так легко подбросила в воздух, как кошка подбрасывает мышь.

Джен Портер в ужасе и изумлении обернулась к Тарзану. И когда она взглянула в его лицо, то увидела на лбу красную полосу, которую уже видела в далекой Африке во время смертельного поединка Тарзана с большим антропоидом — Теркозом. Она знала, что в этом диком сердце таится убийство, и с криком ужаса бросилась вперед, чтобы упросить обезьяну-человека отказаться от своего намерения. Но она боялась больше за Тарзана, чем за Канлера. Живо представила она себе суровое возмездие правосудия цивилизованных стран.

Но прежде чем она успела что-то произнести, Клейтон подскочил к Тарзану и попытался вырвать Канлера из его тисков. Одним взмахом руки англичанин был отброшен в дальний угол комнаты. И тогда Джен Портер твердо положила белую ручку на кисть руки Тарзана и взглянула ему в глаза.

— Ради меня, — сказала она только.

Рука немного отпустила горло Канлера.

— И вы хотите, чтобы вот это жило? — спросил он с удивлением.

— Я не желаю, чтобы он умер от ваших рук, мой друг, — возразила она. — Не желаю, чтобы вы стали убийцей.

Тарзан снял руку с горла Канлера.

— Освобождаете ли вы ее от обещания? — спросил он. — Это — цена вашей жизни.

Канлер, с трудом дыша, утвердительно кивнул головой.

— Вы обещаете уйти и никогда больше ее не тревожить?

Канлер опять кивнул головой. Лицо его было все еще искажено страхом смерти, близость которой он только что испытал.

Тогда Тарзан отпустил его совсем. Канлер, шатаясь, направился к двери. Еще мгновение — и он ушел, а за ним — пораженный ужасом пастор.

Тарзан обернулся к Джен Портер.

— Могу я минуту поговорить с вами наедине? — спросил он.

Девушка кивнула головой и направилась к двери, которая вела на узкую веранду гостиницы. Она ушла туда, чтобы там объясниться с Тарзаном, и потому не слышала последовавшего разговора.

— Стойте! — крикнул профессор Портер, когда Тарзан направился вслед за Джен.

Профессор совершенно растерялся от неимоверного темпа событий, сменившихся за несколько последних минут.

— Прежде чем входить в дальнейшие разговоры, милостивый государь, я желал бы получить объяснение того, что случилось. По какому праву вы, милостивый государь, решились вмешиваться в отношения между моей дочерью и мистером Канлером? Я обещал ему ее руку, милостивый государь, и, не взирая на то, нравится ли он нам или не нравится, обещание необходимо сдержать.

— Я вмешался, профессор Портер, — ответил Тарзан, — потому, что ваша дочь не любит мистера Канлера, она не желает выйти замуж за него. Для меня этого вполне достаточно.

— Вы не знаете, что вы сделали, — сказал профессор Портер. — Теперь он без сомнения откажется жениться на ней.

— Непременно откажется, — заявил Тарзан выразительно и энергично и добавил: — Вам не следует бояться, что гордость ваша может пострадать, профессор Портер! Вы будете иметь возможность уплатить этому Канлеру все, что вы ему должны, в ту же минуту, как вернетесь домой.

— Ну, ну, милостивый государь! — воскликнул профессор Портер. — Что вы хотите этим сказать?

— Ваш клад найден, — заявил Тарзан.

— Что, что вы сказали? — крикнул, задыхаясь, профессор. — Вы с ума сошли! Это невозможно.

— Однако это так. Сокровища ваши украл я, не зная ни ценности клада, ни кому он принадлежит. Я видел, как матросы зарывали его. Я вытащил его и снова закопал, но уже в другом месте. Когда д’Арно сказал мне, что сундук принадлежит вам, я вернулся в джунгли и достал его. Этот клад вызвал так много преступлений, страданий и горя, что д’Арно отговорил меня везти его сюда, что я намеревался сделать. Вот почему я привез только аккредитив. Возьмите его, профессор Портер, — и Тарзан, вынув из кармана конверт, передал его изумленному профессору. — Тут двести сорок одна тысяча долларов. Клад был тщательно оценен экспертами, но на случай, если у вас могут появиться какие-либо сомнения, д’Арно сам купил его и хранит для вас.

— К без того уже огромной тяжести нашего долга перед вами, — сказал профессор Портер дрожащим голосом, — вы добавили еще одну величайшую услугу. Вы даете мне возможность спасти мою честь.

Клейтон, вышедший из комнаты минуту спустя после Канлера, вернулся.

— Извините, — сказал он, — я думаю, что лучше попытаться добраться в город еще засветло и выехать с первым поездом из этого леса. Туземец, приехавший верхом с севера, сообщил, что пожар медленно движется уже в этом направлении.

Заявление Клейтона прервало дальнейшие разговоры, и все общество направилось к автомобилям. Клейтон с Джен Портер, профессором и Эсмеральдой заняли автомобиль Клейтона, а Тарзан взял с собою ассистента.

— Спаси, господи! — воскликнул мистер Филандер, когда они двинулись за автомобилем Клейтона, — кто мог это предположить. Последний раз, когда я видел вас, вы были настоящим диким человеком, прыгавшим среди ветвей тропического африканского леса, а теперь вы везете меня по висконсинской дороге во французском автомобиле. Господи боже мой! Но ведь это в высшей степени замечательно!

— Да, — согласился Тарзан и после некоторого молчания добавил: — Филандер, можете ли вы припомнить подробности относительно нахождения и погребения трех скелетов, лежавших в моей хижине на краю африканских джунглей?

— Могу и очень точно, милостивый государь, очень точно! — ответил мистер Филандер.

— Не было ли чего-нибудь особенного в одном из скелетов?

Мистер Филандер пристально взглянул на Тарзана.

— Зачем вы спрашиваете?

— Для меня это имеет очень большое значение, — признался Тарзан. — Ваш ответ разъяснит тайну. Во всяком случае, он не может сделать что-либо хуже, чем оставить тайну тайной. В последние два месяца я создал свою теорию относительно этих скелетов и прошу вас ответить мне открыто и начистоту: были ли все скелеты, которые вы похоронили, человеческими?

— Нет, — ответил мистер Филандер, — самый маленький, найденный в колыбели, был скелетом обезьяны-антропоида.

— Благодарю вас, — сказал Тарзан.

В автомобиле, ехавшем впереди, Джен Портер лихорадочно обдумывала свое положение. Она поняла намерения Тарзана, когда он попросил позволения сказать ей несколько слов, и знала, что должна быть готова дать ему ответ. Он не такой человек, от которого можно было отделаться кое-как. И вдруг эта мысль вызвала в ней удивление, и она засомневалась, не боится ли она его на самом деле?

А могла ли она любить того, кого боялась?

Она понимала очарование, овладевшее ею в глубине далеких джунглей, но здесь, в прозаичном Висконсине, не могло быть такой сказочной любви. И безупречно одетый молодой француз не будил в ней первобытную женщину, как тот лесной бог.

Любила ли она его? Этого она сама теперь не знала.

Она украдкой взглянула на Клейтона. Вот человек, воспитанный в той же среде и обстановке, в которых была воспитана она, человек с таким общественным положением и культурой, которые она была приучена считать главной основой для подходящего брака. Неужели ее чутье не указывало на этого английского джентльмена? Ведь его любовь была такой, какую ищет всякая цивилизованная женщина, думая о своем будущем муже…

Могла ли она полюбить Клейтона? Она не видела причины, по которой не могла бы. Джен Портер не была по природе существом холодно-рассудочным, но воспитание, обстановка и наследственность — все совместно научили ее рассчитывать наперед даже в сердечных делах.

То, что она была так безумно увлечена силой молодого гиганта, когда его большие руки обнимали ее в далеких африканских джунглях и сегодня в лесу Висконсина, могло, как ей начинало казаться, быть приписано только временному возврату к прототипу, к психологическому отклику первобытной женщины, таившейся в ней, на зов первобытного мужчины.

Если он никогда больше не коснется ее, рассуждала она, она не почувствует к нему влечения. А в таком случае она, значит, не любит его. Это было не более, как временная галлюцинация, вызванная возбуждением и физическим контактом, но, если бы она вышла за Тарзана замуж, то все очарование притупилось бы в совместной жизни.

Она опять взглянула на Клейтона. Он был красив и был джентльменом с головы до ног. Таким мужем она могла бы очень гордиться!

И в это время он заговорил. Минутой раньше или минутой позже — и три жизни пошли бы совершенно иначе, но судьба вмешалась и подсказала Клейтону психологический момент.

— Теперь вы свободны, Джен, — заявил он. — Скажите «да», и я посвящу всю свою жизнь, чтобы сделать вас счастливой.

— Да, — шепнула она.

В тот же вечер в зале для ожидающих на станции Тарзану удалось застать Джен Портер одну.

— Теперь вы свободны, Джен, — заявил он, — и я прошел сквозь века, из далекого и туманного прошлого, из логовища первобытного человека, чтобы требовать вас себе по праву: ради вас я сделался цивилизованным человеком, ради вас я переправился через океан и материки, ради вас я сделаюсь таким, каким вы захотите! Я могу дать вам счастье, Джен, в той жизни, которую вы знаете и которую любите. Выйдете вы за меня замуж?

Что она наделала! Оттого что испугалась возможности уступить зову этого гиганта, она сожгла за собой все мосты и от страха совершить жизненную ошибку допустила ошибку еще более ужасающую!

И тогда она сказала ему все, сказала ему всю правду, слово в слово, не пытаясь обелить себя или оправдать свой поступок.

— Что же нам делать? — спросил он. — Вы признались, что любите меня. Вы знаете, что я люблю вас, но я не знаю этики общества, которою вы руководствуетесь. Оставляю решение вопроса в ваших руках, потому что вы лучше понимаете, что может устроить ваше благополучие.

— Я не могу отказать ему, Тарзан! — заявила она. — Он тоже любит меня, и он хороший человек. Я никогда не смогу взглянуть в лицо ни вам, ни другому честному человеку, если я откажу Клейтону.

В это время вошли в комнату остальные, и Тарзан отошел к окошку. Но он, ничего не замечал. Перед его глазами неотступно стояла залитая солнцем лужайка, окаймленная спутанной массой роскошных тропических растений, над ней колебалась листва могучих дерев, а над всем этим сверкала лазурь экваториального неба.

Мысли его прервал приход станционного служащего, который спросил, нет ли тут джентльмена по имени Тарзан.

— Я — мосье Тарзан, — сказал обезьяна-человек.

— Вам депеша из Парижа, пересланная из Балтиморы.

Тарзан взял конверт и вскрыл его. Депеша была от д’Арно. В ней значилось:

«Отпечатки пальцев доказывают, что вы Грэйсток. Поздравляю. Д’Арно».

Когда Тарзан прочел телеграмму, вошел Клейтон и направился к нему с протянутой рукой, Тарзан смотрел на него.

Вот человек, который носит титул Тарзана, владеет его поместьями! Он женится на женщине, которую любит Тарзан и которая любит Тарзана. Одно лишь слово его перевернет жизнь этого человека: Оно отнимет у него титул, отнимет поместья и замки, оно отнимет их также и у Джен Портер.

— Знаете ли, старина? — взволнованно сказал Клейтон. — Я все еще не имел случая поблагодарить вас за то, что вы для нас сделали. Вы только тем и занимались, что спасали нам жизнь и в Африке и здесь. Страшно рад, что вы сюда приехали. Мы должны поближе познакомиться. Знаете ли, я часто думал о вас и о замечательных обстоятельствах нашего знакомства. Хотелось бы мне спросить вас, если позволите, каким образом, черт возьми, попали вы в те далекие страшные джунгли?

— Я там родился, — спокойно ответил Тарзан. — Моя мать была обезьяна и, само собой разумеется, не могла мне многого объяснить. Отца своего я никогда не знал.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Неосторожная наша обмолвка в «Анонсе» о том, что некоторые подписчики выражают сомнение в необходимости продолжения «Тарзана» в будущем году, вызвала бурю протеста. В сентябре редакцию захлестнул поток писем. Несмотря на разницу их стиля — от вежливых просьб: «…нам бы очень хотелось увидеть на страницах журнала продолжение серии романов о Тарзане», до «непарламентских» выражений: «Кто вам сказал, что ему не нужен «Тарзан», плюньте ему в лицо и за меня тоже, даже два раза» и угроз не подписываться на журнал в случае прекращения публикации, — наши читатели с нетерпением ждут новых встреч с повелителем джунглей.

Пришло всего два письма, авторы которых не то чтобы совсем против «Тарзана», — они опасаются, что он может значительно потеснить другие интересные произведения. И в этом, конечно, есть свой резон, учитывая объем нашего журнала.

Руководствуясь таким редким в эпоху развитого плюрализма почти единодушным мнением читателей, редколлегия решила С 4-ГО НОМЕРА ГРЯДУЩЕГО ГОДА НАЧАТЬ ПУБЛИКАЦИЮ НОВОГО РОМАНА ЭДГАРА БЕРРОУЗА «ВОЗВРАЩЕНИЕ ТАРЗАНА В ДЖУНГЛИ».

Почему мы не начинаем печатать роман с первых номеров? Для нас, работников журнала, немаловажно, что в условиях, когда к началу подписной кампании подготовлен каталог только на всесоюзные издания, республиканские вряд ли быстро при нынешней «оперативности» ответственных товарищей дойдут до подписчиков. Кто им разъяснит при нынешней бестолковщине и разобщенности, что каталоги каждая республика в этом году готовит и распространяет самостоятельно? И когда они еще дойдут до «глубинки», где у нас масса читателей?

Поэтому тех, кто не сумел в сентябре — октябре подписаться на «УС», приглашаем сделать это в начале 1991 года. Тогда, по крайней мере, вы сможете прочитать ВСЮ вторую книгу о приключениях Тарзана.

Кстати, многие наши читатели, отправив письма в редакцию, надеются получить ответ уже в следующем номере журнала. Сделать это мы не в состоянии, ибо очередной номер готовится к печати за 3–4 месяца до его выхода в свет. Вот и это обращение мы сделали в начале сентября, а прочтете вы его лишь в декабре. Поэтому упреки, прозвучавшие в некоторых письмах: «Почему в «Анонсе» не объявлена новая стоимость подписки — так было бы честнее» — мы принять не можем, т. к. сами до последнего времени были в совершенном неведении.

Редакция от всего сердца благодарит всех, кто откликнулся на наше предложение обсудить план публикаций на будущий год. Мы получили массу полезных советов и замечаний как по содержанию, так и по художественному и техническому оформлению журнала. Эти предложения мы проанализируем, обобщим и постараемся сделать соответствующие выводы.

Еще раз напоминаем наш индекс: 73413. Стоимость одного номера журнала (не по нашей вине и желанию) — 80 копеек. Годовая подписка — 9-60.

До новых встреч!