Эта встреча состоялась в парке Бад Шахена, в нескольких километрах от порта Линдау, на немецком берегу Боденского озера. Брауман, один из моих инфор-маторов, убедил капитана первого ранга Герберта Вихмана, который во время войны отвечал в Абвере за шпионаж против Великобритании, что ему ничего не угрожает. Отношения между французскими, английскими и американскими спецслужбами были не очень сердечными. Во всяком случае, я не был охотни-ком на ведьм, моя работа скорее касалась деятельности советских агентов во французской оккупационной зоне. И кроме того — вне моих официальных функ-ций, так как я работал в контакте, а не в подчинении у филиалов DGER (Гене-ральное управление исследований и разведки, французская внешняя разведка, позже переименована в SDECE, сейчас называется DGSE — Генеральное управ-ление внешней безопасности) — я лично интересовался делами, которые союз-ники в своих кабинетах явно откладывали в долгий ящик, в особенности тем, что произошло с ними раньше, два года назад, во время падения Берлина: с Мартином Борманом, серым кардиналом Гитлера, и с Генрихом Мюллером, выс-шим руководителем Гестапо.

Герберт Вихман прибыл из Гамбурга, своего места проживания, где англичане более или менее пристально следили за его контактами, как и за всеми контак-тами бывших помощников адмирала Канариса, которые выжили после неудав-шегося покушения на Гитлера в июле 1944 года, и после расследования, прове-денного Мюллером. Они избежали убийств, совершенных подручными Мюллера или Эрнста Кальтенбруннера, в то время помощника Гиммлера в руководстве служб безопасности Рейха, РСХА.

Вихман был приветливым человеком, очень открытым под сухой и сдержанной внешностью, если он чувствовал в себе некоторое внутреннее родство со свои-ми собеседниками. Его сопровождала жена, добравшаяся сюда, со своей сторо-ны, окольными путями, так как в то время невозможно было свободно перемещаться из одной оккупационной зоны до другой без тысячи и одной хлопот и не пользуясь пропуском.

Она тоже была очень любезной, культурной, она видимо разделяла большую часть тайн своего мужа. После двух часов непринужденной беседы, у нас воз-никла обоюдная симпатия. Так как я пережил крах и поражение Франции в 1940 году, то вполне мог понимать, что могли в свою очередь чувствовать немцы, которые были патриотами, но не нацистами.

В 1947 году никто еще не знал, что будет с Германией. Ее советизированную часть уже снова плотно накрыли тяжелым колпаком. На Западе американцы и англичане вовсю ссорились из-за сведений, которые надо было вытянуть из бывших руководящих кадров Рейха. Более или менее законные миссии, отправ-ляемые из англоамериканских деловых кругов, прежде связанных с немецкой индустрией, пытались возобновить деятельность своих филиалов, даже найти заводы и предприятия еще в рабочем состоянии. Каждый из западных союзни-ков пытался украсть друг у друга информаторов и агентов.

Советские службы ткали свои агентурные сети в английской, американской и французской зонах, вербуя в оккупационных администрациях информаторов, которые становились двойными агентами или следили за теми, кого действи-тельно надо было поддержать, чтобы «эти» немцы продолжали функциониро-вать. Советы не стеснялись даже того, чтобы похищать либо убивать немцев или беженцев с Востока, которые, начиная с 1944 года, в количестве уже трех-четырех миллионов потоком нахлынули в западную зону. Было — мы это знали — приблизительно сто тысяч немцев, которые, по приказу или в индивидуальном порядке, меняли свои персональные данные, и смешивались с потоком ино-странных беженцев, или под видом гражданских лиц пробивались в регионы, где их не знали.

От Браумана, доверие к которому у меня было очень ограниченным, Вихман знал об основной цели нашей встречи, помимо нашего обмена мнениями о раз-витии отношений между Западом и Востоком. Он искренне отвечал на мои вопросы.

— Что вы думаете о личности Мюллера, о том, кем он был в действительности?

— Очевидно, его появление рядом с Гейдрихом, с 1934 года, обеспокоило многих из нас.

Но лишь один раз, после того как Канарис возглавил Абвер, и наша команда прочно устроилась в нем в 1936 году, Мюллер стал предметом нашего обсужде-ния. Адмирал передал нам слова капитана Патцига, его предшественника во главе Абвера несколькими годами раньше: «Не доверяйте нацистскому аппара-ту. Эти люди сделают все, чтобы господствовать над вами, и чтобы вас погу-бить. Они в первую очередь нацисты, и лишь потом немцы».

Канарис незамедлительно смог убедиться в правильности этого суждения. Ба-варские друзья адмирала тогда сообщили ему о холодном, методическом, но скрытном карьеризме Мюллера. Канарис говорил: «Посмотрите на его руки, это же когти хищника. Когти душителя!» Что удивляло в первую очередь, так это то, что этот полицейский из Мюнхена, который сделал себе репутацию на том, что знал все методы и аппарат немецких коммунистов, вдруг в 1934 году ока-зался рядом с Райнхардом Гейдрихом и его шефом Гиммлером. Он все меньше и меньше жил в Баварии. В апреле 1936 года он сопровождал в Белград Вернера Беста, одного из помощников Гейдриха, возглавлявшего один из отделов госу-дарственной безопасности. Бест должен был в беседах с югославскими руково-дителями прозондировать возможность постоянного сотрудничества против ап-парата Коминтерна. Взамен Берлин помог бы Белграду в его ссорах с хорвата-ми, чья эмиграция за границей активизировала свою деятельность против сербов.

Откуда взялось это доверие Гейдриха или Беста по отношению к Мюллеру, ко-торый даже не был членом партии и который в 1936 поднялся до должности старшего государственного советника (оберрегирунгсрата) и советника уголов-ной полиции (криминальрата)? Там крылась тайна, которую мы старались рас-крыть, но шаг за шагом, так как у нас не было никакого права проводить по-добные расследования, разве только поговорив об этом напрямую с Гейдрихом, но Канарис этого не хотел.

Я прервал Вихмана: — Уже тогда ходила легенда (она вновь появится в 1950-х и 1960-х годах в некоторых кругах крайне правых и крайне левых), согласно которой Гейдрих был другом, даже протеже Канариса, в подчинении которого он одно время служил на флоте.

Капитан взорвался: — Это полная чепуха, и совершенно безосновательная. Ад-мирал Редер выгнал его с флота за «моральные правонарушения», денежные аферы и делишки с женщинами.

Он соблазнил одну очень молодую девушку, дочь офицера, своего командира, затем, как только он вошел в ее среду, выбросил ее прочь, как выбрасывают из окна машины что-то ненужное.

Гейдрих был воистину жестоким человеком без угрызений совести и без какого-либо патриотического чувства. Он мечтал заполучить в свои руки не только внутреннюю безопасность Рейха, но и все его разведывательные и контрразве-дывательные службы. Враг Церкви, он привлек на свою сторону несколько свя-щенников, лишенных духовного сана, чтобы бороться с нею. Враг армии, он ор-ганизовал сбор различных компрометирующих материалов, например, на гене-ралов фон Фрича и фон Бломберга, добиваясь, чтобы офицеры поняли, что они должны безгранично верно служить Гитлеру и партии. С 1935 года он организо-вал специальную сеть, чтобы следить за нами и по возможности накапливать то, что в случае необходимости послужило бы уликами против нас, если бы мы пе-рестали быть покорными. Наконец именно он после 1936 года собрал докумен-ты, по двум каналам дошедшие до Сталина, для того, чтобы помочь ему нейтра-лизовать маршала Тухачевского, начальника советского генерального штаба, затем обвинить его в заговоре. Гейдрих был как бы сделан для того, чтобы найти общий язык с Мюллером. Впрочем, именно он был мозгом за Гиммлером и за Фриком, в то время министром внутренних дел, это он вдохновил их на меры, которые стали известны как «Schutzhaft», то есть «предварительные аресты», которых не было до прихода Гитлера к власти.

Вторая половина дня приближалась к концу. Супруга Вихмана, которая неодно-кратно вмешивалась в разговор, чтобы добавить какую-либо деталь, замерзла. Нужно было возвращаться в отель в двухстах метрах оттуда. Проходя через са-ды, которые вели к отелю, я внезапно спросил Вихмана:

— Но что же случилось с Мюллером в мае 1945? Очевидно, он выпутался из это-го, так как его больше не видели?

Он остановился, чтобы пристально посмотреть мне в глаза:

— Вы действительно первый и единственный официальный или полуофициальный собеседник среди всех союзников, которых я видел или с которыми сталки-вался за эти два последних года, кто еще интересуется этой фигурой.

В прошлом году, с начала судебного процесса в Нюрнберге, я ожидал, что кто-то задаст этот вопрос, по крайней мере, в ходе моих допросов. Но, очевидно, это никого не волновало. Я не могу вам ответить, так как с января 1945 года моя роль была «нейтрализованной». Мы были либо арестованы, либо под наблюдением. Но зато я могу порекомендовать вас одному из моих друзей, пол-ковнику Отто Вагнеру. Он во время войны был нашим главным ответственным за Балканы. Вагнеру удалось избежать самого худшего, потому что он был да-леко от Берлина во время покушения 20 июля 1944, и он потом был просто пе-реведен на маловажную должность. Он рассказывал мне одну историю, кото-рая, несомненно, просветит вас о Мюллере и его действиях, когда все рухнуло, на всех фронтах и в Берлине.

С «Делиусом», таким был псевдоним, который использовал полковник Отто Ваг-нер, я смог побеседовать только несколько лет спустя. В 1947 году момент для этого не был благоприятным: американские и английские власти тогда были заняты и слиянием в одну своих оккупационных зон, и возможностями исполь-зования в зарождающейся Холодной войне разных «бывших» сотрудников немецкой разведки и контрразведки. Все они были тщательно изучены и осво-бождены, если их нельзя было обвинить в военных преступлениях, но за ними, тем не менее, присматривали, их прослушивали, за ними следили. Отто Вагнер был одним из них. Этот человек, посвященный в балканские тайны, никогда не был нацистом и принадлежал к группе офицеров, которые, начиная с 1949 го-да, собрались в качестве советников вокруг генерала Райнхарда Гелена, когда тот создавал «Организацию Гелена», будущую БНД, западногерманскую раз-ведку в стиле Абвера.

К интригам между союзниками добавлялись определенные амбиции, иногда подталкиваемые Лондоном, иногда поддерживаемые Вашингтоном. Каждая держава хотела поставить на нужные места своих пешек. Следовательно, это был неподходящий момент, чтобы вот так невпопад отправляться в американ-скую зону, где находился Вагнер.

Я здесь должен сообщить о том, что Отто Вагнер раскрыл мне весьма необычное поведение Мюллера за несколько недель до немецкого поражения. Дело было не в том факте, что он совершенно спокойно организовывал операцию «Stay Behind», а в причине его тогдашнего поведения.

(Речь идет о создании сетей законсервированных, т. н. «спящих» агентов, кото-рые начинают свою работу не сразу после внедрения, а лишь в тот момент, когда получат соответствующий приказ — прим. автора)

Он был уверен в себе, высокомерен как обычно, с повадками ясновидящего. Вот рассказ Вагнера, его слова, которые я тотчас же записал:

Он протянул им два паспорта на новые фамилии. Если бы они согласились от-ныне незаметно исчезнуть, чтобы играть свою новую роль, он вручил бы каж-дому по одному из толстых конвертов, которые лежали на столе. Внутри них были солидные суммы денег в иностранной валюте. Чтобы несколько месяцев прожить без проблем. Их будущие профессии основывались на их биографиях до того, как они были приняты в Абвер. Оставалось договориться о месте, где они ожидали бы продолжения событий. Мюллер в этот момент, казалось, не со-мневался в их согласии.

Комиссар из Мюнстера дипломатично выразил ему свое удивление: если война будет проиграна, то, как очень хорошо знал сам Мюллер, он, так же как и Бор-ман, окажется во главе списка военных преступников. Следовательно, его будут разыскивать… Мюллер возразил ему, с высокомерной улыбкой, которую он де-монстрировал, когда рассчитывал справиться с ситуацией: «Не бойтесь. Важные силы, которых вы себе даже не представляете, защищают меня и будут меня защищать, что бы ни случилось…»

Разумеется, сказал мне Вагнер, я не мог поверить в провокацию с их стороны. Я знал их уже долгие годы. Я не мог, в этом марте 1945 года, когда советские войска уже начали окружать окрестности Берлина, посоветовать им отвергнуть предложение Мюллера. Дело зашло уже слишком далеко, чтобы он не отдал бы приказ ликвидировать их в случае отказа. Вокруг него были его подручные, и он не поколебался бы. По ходу событий, они увидели бы как можно избавиться от его господства, так как, даже если Мюллер и был защищен, но он не мог быть хозяином ни обстоятельств, ни своей собственной жизни.

Что касается меня, продолжил Вагнер, проведя мимоходом рукой по своей ве-ликолепной белой шевелюре, я был после этой беседы тем более убежден, что у Канариса, Вихмана и меня были все причины предполагать, что Мюллер пе-решел на советскую сторону…»

Это главное свидетельство совпадало с моим внутренним убеждением. Остава-лось копаться в жизни Мюллера, если только откроются немецкие архивы, а также американские, английские, французские архивы и, возможно, архивы СССР. В 1947 году об этом не могло быть и речи, как, собственно, и в начале 1970-х годов, когда Вагнер доверил мне свои воспоминания. Он сделал это тем более охотно, что был разочарован западной политикой по отношению к СССР; и еще больше тем, как Райнхард Гелен руководил БНД. Вопреки советам, Гелен набрал в БНД бывших высокопоставленных эсесовцев из СД, о которых Вагнер думал, что их стоило бы повесить.

Но Гелен считал, что его друзья возражали ему по личным причинам, и не про-щали нацистов за то, что они разрушили и их страну, и ту элитную часть, кото-рой был Абвер.

Вагнер подтвердил некоторые из моих анализов, появившиеся в парижской пе-чати. Например, по поводу позиции Берии на следующий день после смерти Сталина.

Французское телевидение в 1995 году пригласило на круглый стол после показа документального фильма полдюжины людей, среди которых был некий Анато-лий Маркович Гуревич, автор книги, которая только что вышла в Париже: «Не-кий господин Кент». Итак, этот господин «Кент» был ни кем иным, как одним из главных руководителей того, что в Германии после его разоблачения в конце 1941 года называли «Красным оркестром».

Как и ожидалось, на Гуревича набросились с вопросами по поводу Мюллера, который после его ареста взял расследование в свои руки и лично занимался Леопольдом Треппером, интернированным в особняке в Нёйи, до его побега, который давал повод для раздумий… Но всякий раз, как только «Кент» снова брался за нить анализа своей книги по этому поводу, его собеседники прерыва-ли его. Они кричали. Они пользовались тем, что он недостаточно хорошо знал французский язык, испытывал нехватку словарного запаса и говорил в неуверенной манере.

Если вы снова просмотрите эту передачу, вы увидите, как маленький человек все больше и больше горбится в своем кресле, ошеломленно переживая в Париже тот же процесс, которому он подвергся в Москве полвека назад. Что бы там ни было, но подписанный Мюллером документ, единственный в своем роде, опубликованный на странице 8 его книги, не вызвал никаких комментариев.

Несколько исследователей из числа моих друзей, которые приняли участие в поисках материалов для этой книги, не нашли ничего, ни в Бонне, ни в Людвиг-сбурге, ни в Вашингтоне, Форт-Миде или Лондоне, кроме нескольких жалких карточек с описанием внешности Мюллера. И в США тоже лишь несколько лист-ков, зачерненных цензурой, как будто до сих пор необходимо защищать неко-торые аспекты жизни шефа Гестапо.

Оставались признания Вагнера и документ «Кента». И терпеливое восстановление всех этапов карьеры Мюллера и теневых сторон его частной жизни с помо-щью встреч и, в конечном счете, из добытых документов о деятельности этого человека.

Терпение и настойчивость оправдались, так же как многозначительные увертки многих из его близких.

Потребовались большая настойчивость и иногда разные хитроумные приемы, чтобы в середине 1990-х годов, спустя пятьдесят лет после исчезновения Ген-риха Мюллера, получить сведения об его прошлом. Между тем там и тут попа-дались любопытные документы, вроде донесения 1961 года некоего комиссара западногерманской службы безопасности о той или иной любовнице Мюллера. По крайней мере, благодаря этому этот человек приобретал человеческие черты. Я даже обнаружил, благодаря коллегам со шведского телевидения, которые пришли ко мне ради интервью о «деле Бормана», что у Мюллера в 1944 году была девушка-норвежка, по имени Пегги. Мне удалось достаточно долго рас-спросить ее во время нашей встречи в отеле «Софитель» в Страсбурге. Она бы-ла там в обществе своего сына приблизительно четырнадцати лет, сдержанная, обеспокоенная тем, что вдруг кто-то заинтересовался ее жизнью. Она принесла несколько фотографий, менее убедительных, чем ее воспоминания.

В тот момент — ей было девятнадцать лет — она тоже не знала, что человека, с которым ее познакомили люди из ее окружения, германофилы, звали Мюллером, и только на следующий год узнала, что он был шефом Гестапо. Она ничего не знала об его заданиях на юге Норвегии.

Именно начиная с карточки со сведениями, предназначенными для получения социальной помощи в мэрии Мюнхена, которую в 1958 году заполнила Софи, законная супруга Мюллера, стало возможным восстановление карьеры Мюллле-ра с точными датами.

Как бы поздно он ни примкнул к НСДАП, национально-социалистической пар-тии, а именно в 1938 году, его номер в СС был 107 043, что уже отличало его от другого Генриха Мюллера, родившегося 7 июня 1896 года, номер которого был 290 936. Гестапо-Мюллер родился 28 апреля 1900 года в Мюнхене в семье че-ловека рабочего происхождения, который своим трудом поднялся до более вы-сокого положения, до уровня государственных чиновников Баварии.

Его отец служил в жандармерии и мечтал увидеть, как его сын станет учителем или руководящим чиновником в администрации. Но в возрасте пятнадцати лет молодой Генрих хотел любой ценой участвовать в войне или, если не получит-ся, пойти в полицию сразу по достижении подходящего возраста. Он был упо-рен и воспользовался школьными знакомствами, чтобы попасть в мастерские фирмы БМВ, которая обучала механиков и учеников-монтажников, специализи-ровавшихся на новых двигателях боевых самолетов. Мюллер был способным. Его начальники все больше хвалили его за аккуратность и внимательность. Как только ему исполнилось семнадцать лет, они разрешили ему пройти курсы пи-лотов, и вскоре он сам начал испытывать последние модели самолетов.

В 1918 году он принял участие в последних боях немецких эскадрилий, и был награжден за мужество и летное мастерство. После этого наступил застой. Вей-мар, авиации больше не было, безработица. К счастью, отставные военные ча-сто помогали друг другу. Мюллер нашел доброжелателей в мюнхенской поли-ции. Революция у дверей Германии и особенно Баварии благоприятствовала набору на службу людей для поддержания порядка.

Конечно, Генрих начинает свою службу с маленьких должностей. Он работает в канцелярии суда и в архивах, но за три года, с 1920 по 1923, он поднимается так, что становится инспектором. Он читал, отмечал, записывал, запоминал в первую очередь все о методах вербовки и агитации коммунистического аппара-та. У него прекрасная память, особенно на лица. Скоро он приобретет в своей среде репутацию ходячей картотеки. Подробные расследования увлекают его. Его амбиции состоят в том, чтобы стать настоящим полицейским, а не «шпиком-ищейкой».

Важный этап в 1924 году: он встретился, а затем сочетался браком с Софи Дишнер, дочкой очень известного в Баварии печатника и издателя, без которо-го у Баварской народной партии, враждебной и к коммунистам, и к нацистам, не было бы своей газеты. Этот брак вводит Мюллера в среду мелкой буржуазии города, в котором он в 1930 году становится одним из главных инспекторов, с очень солидной репутацией в своей профессии. В политическом аспекте никто не знает, на чьей он стороне. Зато его тесть оценивает Мюллера совсем невы-соко. Он убежден, что Мюллер женился на его дочери только из карьерных со-ображений. Он упрекает его также за то, что он не присоединяется к борьбе Народной партии, которая исключает любой экстремизм.

Папа Дишнер абсолютно прав. Мюллер думает только о своей карьере. Он ищет все возможности подчеркнуть свою хитрость, свои таланты полицейского и, ко-роче говоря, ему нужны «дела», которые укрепят его репутацию. Неоднократно он надолго отлучается от своего домашнего очага, не предоставляя никаких объяснений. У Софи 4 января 1927 года рождается сын Райнхард. В течение этого года Генрих просит долгосрочный отпуск.

Не тот ли самый это момент, когда, согласно свидетельствам Тито, Мюллера за-вербовала внешняя разведка НКВД? Уехал ли он, чтобы пройти стажировку в Советском Союзе, возвратившись затем в Баварию через «окно» в Богемских горах? Проверить это невозможно. Москва об этом упорно молчит, хотя в мае 2000 года в российской печати была приоткрыта одна из тайн, окружавших Бормана, по поводу его смерти в Парагвае в 1959 году.

В начале тридцатых годов Мюллер уже обладает тем телосложением, по кото-рому его узнают десятью годами позже в Германии и во всей Европе, даже если он, как и Борман, старается по максимуму избегать фотографов. Другие нацист-ские вожди становятся в позу перед прессой, а Мюллер скрывается. Угловатое лицо, пронизывающие глаза, которые фиксируют собеседника, рот, узкий как лезвие ножа, бритый затылок, опрятный внешний вид, определенная сердеч-ность. Но как только он поставил кого-то в затруднительное положение или по-чувствовал себя доминирующим над кем-то, как внезапно его приветливость уступает место резкому голосу и острому взгляду убийцы. Таким мне описывали его капитан первого ранга Вихман, Отто Вагнер, а также Пауль Леверкюн, который занимал высокий пост в структуре Абвера в Болгарии.

Осенние праздники в Баварии — это повод для народных гуляний на площадях и улицах, и даже для вакханалий, унаследованных от прекрасных времен Священной Римской империи немецкой нации.

Вечер 18 сентября 1931 года был бы подобен многим другим, если бы прохожие не услышали вдруг выстрела из окон великолепной квартиры на Принцреген-тенштрассе. Там, где Адольф Гитлер устроил свою племянницу, дочь своей сводной сестры, Гели Раубаль, которая уже пять лет подвергалась сексуальным фантазиям и извращениям ее дяди. Гели была не слишком умна. Она была наивна и была покорена этим человеком, который умел хорошо пользоваться карандашом, и нарисовал ее портрет, чтобы затем перейти к все более и более непристойным наброскам.

Достаток Гитлера тогда был вполне приличным. Не только его «Mein Kampf» хорошо продавался: более 40000 экземпляров между 1925 и 1928 года, и потом внезапный подъем еще удвоил его тиражи, но к тому же крупные немецкие предприниматели платили его партии, так же как Генри Форд и несколько аме-риканских компаньонов больших немецких фирм. С 1925 года у него был свой персональный шофер, а его друг Эрнст «Путци» Ханфштенгль финансово помо-гал ежедневной газете НСДАП «Фёлькишер Беобахтер» («Народный обозреватель»).

Американский немец по происхождению, близко связанный с Франклином Де-лано Рузвельтом, «Путци» в 1920 году устроился в Баварии, где Генрих Гимм-лер был его преподавателем в Королевском колледже. В 1928 году он стал официальным представителем партии перед органами иностранной прессы. Он часто посещал одновременно сливки нацистского общества и Адольфа Гитлера, частная жизнь которого была известна только нескольким особо приближенным к нему людям.

Выстрел, который пронзил ночь 18 сентября 1931 года, был именно тем боль-шим делом, которое искал инспектор полиции Генрих Мюллер: он был на служ-бе в тот вечер, он был первым на месте происшествия, и «Путци» был одним из очень редких свидетелей, которых он знал. Так же как он был одним из редких свидетелей того, как в 1934 году начался пожар Рейхстага.

(Непонятно, почему свидетельства «Путци» о поджоге Рейхстага все еще окру-жены молчанием. Он рассказал об этом на допросе американцам после своего разрыва с Гитлером и возвращения в 1941 году в США. Благодаря протекции Рузвельта он отделался лишь интернированием в Канаду. Затем он до конца жизни уехал в Австралию. (Здесь автор ошибается, после войны американцы вернули Ханфштенгля, который работал у них в службе антигерманской спец-пропаганды, назад в Германию (1946), там он полгода отсидел в лагере для ин-тернированных, и в 1947 году вернулся в Мюнхен, где и умер в 1975 году. — прим. перев.) «Путци» утверждал, что Геринг, Геббельс и он сам побежали по подземному туннелю, который вел к подвалам Рейхстага, как раз когда пламя было зажжено штурмовиком Карлом Эрнстом. Вскоре после этого Карл Эрнст был убит при невыясненных обстоятельствах. — прим. автора. Впрочем, версия о виновности Карла Эрнста в поджоге Рейхстага, по крайней мере, как органи-затора, хотя и распространена достаточно широко, остается окончательно не-подтвержденной. — прим. перев.)

Официальная версия, представленная органами, в которых работал Генрих Мюллер, делает вывод о самоубийстве Гели Раубаль…

Странное самоубийство! Гели лежала у ножки своего рабочего стола. На столе несколько строк, написанных ее рукой, которые заканчиваются на слове «и». Орудием самоубийства послужил, как говорили, армейский пистолет, но он ис-чез… Мюллер составлял свой протокол, когда прибыл Мартин Борман. Именно он контролировал расследование, в чем ему почти незамедлительно начал по-могать Райнхард Гейдрих. Нужно заметить, что Гейдрих, который тогда еще не примкнул к партии, а в СС вступил лишь в начале года, десять недель спустя поднимется до майора (штурмбанфюрера) СС, год спустя — до полковника СС (штандартенфюрера) и главы СД. Параллельно с этим Борман, уже рейхсляйтер НСДАП, видит расширение и укрепление своих полномочий. Третий, кто полу-чил выгоду в этом ряду странного карьерного роста, — Генрих Мюллер, вскоре назначенный на должность главного инспектора, следовательно, ставший одним из двух или трех главных персон в руководстве мюнхенской полиции.

С 19 сентября благодаря указаниям Мюллера Мартин Борман сделал все, чтобы отыскать и по возможности выкупить рисунки Гитлера, изображающие Гели, и предупредить тех, кого это касалось, что об этом опасно говорить. Мюллер по-лучил письмо, недописанное Гели. Он уничтожил его так же, как нежные запис-ки, которые писал ей один молодой еврей, и которые свидетельствовали об их намерении снова начать жизнь вместе, в ссылке. Что касается этого момента и некоторых других, то тут были свидетели. Например, Эмми Гофман, дочка штат-ного фотографа Гитлера Генриха Гофмана. Ее отец знал некоего баварского священника, Бернарда Штемпфле, которому Гели доверила корреспонденцию, касающуюся садомазохистских привычек ее дяди. Этот священник был убит спустя несколько недель после ночи 18 сентября.

Отто Штрассер, бывший соратник Гитлера, изгнанный из партии, заявлял об убийстве Бернарда Штемпфле и признаниях Гели Эмми Гофман. Но сторонники Гитлера обвинили его в том, что он все это выдумал из мести.

Однако один человек, Герхард Россбах, бывший агент нацистской разведки во Франции и в Турции, умерший в возрасте 74 лет в 1967 году, опроверг не толь-ко тезис о самоубийстве Гели, но также подтвердил махинации в ходе рассле-дования. У него не было никаких причин что-то выдумывать, когда в 1947 году он доверился канадскому журналисту Уильяму Стивенсону.

По словам Россбаха, на теле Гели было множество ушибов, ее нос был сломан. Он был в курсе истории с незаконченным письмом. Но кто ей помешал? Он был убежден, что убийцей был подручный Мюллера или Бормана. И куда впослед-ствии подевался тот молодой еврей, друг Гели, после того, как она несколькими днями раньше наивно рассказала Бригитте Гитлер (супруге Алоиса, сводного брата Адольфа Гитлера), что она хотела порвать с Гитлером и уехать с этим своим другом?

Россбах знал обо всех этих деталях. У него была прекрасная память, и после 1945 года к нему часто обращались многие специалисты из американских и ан-глийских разведывательных служб. Считавшийся «важным господином» в этой области, он никогда не был выдумщиком.

Одна книга, вышедшая в 1997 году (Рональд Хэймен, «Гитлер и Гели», Лондон, 1997), подробно разбирает эту сентябрьскую драму 1931 года. Эта книга опро-вергает тезис, согласно которому Гитлер якобы убил свою любовницу в присту-пе бешенства, но и она не раскрывает загадку.

Со своей стороны, я в 1947 году встретил в Мюнхене бывшего шофера город-ской полиции. Я хотел поговорить с ним о Мартине Бормане, и, между прочим, в разговоре он раскрыл мне, что в 1931 году, спустя десять или двенадцать дней после 18 сентября, он привез Мюллера к Борману, и услышал, что «главный казначей партии хотел выделить деньги, чтобы окончательно уладить эту исто-рию».

23 сентября Генрих Мюллер присутствовал на похоронах Гели. «Дело» превра-тилось в газетную рубрику «происшествия». Подъем нацизма, очевидно, перевешивал такие побочные обстоятельства. Однако это «самоубийство» стало, несомненно, трамплином для карьеры Генриха Мюллера.

Как раз между осенью 1931 и январем 1933 года нацистская партия, в которой за спиной Гитлера доминируют Генрих Гиммлер и будущий рейхсмаршал Герман Геринг, а также братья Грегор и Отто Штрассер, организовывает свои структу-ры, чтобы, как только наступит момент, установить и укрепить свою власть. Там налицо и финансовые поручительства, среди прочего, со стороны промышлен-ников и банкиров, которые находят в США благоприятные отклики в транснаци-ональных корпорациях той эпохи. Генри Форд — не последний из тех, кто «пла-тит». На процессе после неудавшегося нацистского путча 1923 года Эрхард Ау-эр, вице-президент баварского земельного парламента, уже предупреждал: «Мы уже давно знали, что Гитлера частично финансировал Генри Форд, посредником служил Дитрих Эккарт…»

Форд в то же самое время должен был предоставить СССР свой первый и самый большой в тридцатые годы завод. На нем были выпущены советские грузовики, которым предстояло захватить Польшу в 1939 году. Форд с 1928 года распола-гал существенной долей акций в химическом концерне «И.Г. Фарбен» (I.G. Farben). Со своим сыном Эдселем и тремя директорами «И.Г. Фарбен», среди которых и Макс Варбург, этот магнат из Детройта предоставил 30 % фондов, с помощью которых финансировались выборы Гитлера в марте 1933 года…

Но нужно было смотреть глубже, чем только на поверхность событий, чтобы определить место Генриха Мюллера прямо за Гитлером и его ближайшими по-мощниками, из которых одни «исчезают», а другие утверждаются до законного получения власти.

До начала 1932 года Генрих Гиммлер был одним из этих ближайших помощни-ков и одновременно секретарем Грегора Штрассера, в то время настоящего вто-рого человека в НСДАП. Родившийся в 1892 году, Грегор был смелым бойцом во время войны 1914–1918 годов. Он со своим братом Отто (на пять лет младше) вступил в НСДАП в 1925 году, до этого он сражался в военизированных отря-дах, т. н. добровольческих корпусах фон Эппа, которые возникли тогда для борьбы с попытками коммунистов захватить власть. Грегор был также связан со старым и уважаемым генералом Людендорфом, который демонстрировал рав-ную враждебность по отношению к католикам и евреям. Штрассеры, социали-сты и националисты, следовательно, антикоммунисты, были, тем не менее, сто-ронниками постоянного германо-советского союза.

Большая часть бывшего немецкого генерального штаба и группировка промышленников разделяли это континентальное видение. Тем более что уцелевшие офицеры, начиная с 1920 года, направили в СССР более 7000 военных специа-листов, и как и другие видели, как восстанавливалось их положение благодаря появлению в Советском Союзе заводов, достойных этого имени.

Тем не менее, уже в 1931 году Грегор Штрассер быстро приближался к разрыву с Гитлером, который, напомним, получил немецкое гражданство только в конце того же года. Грегор Штрассер упрекал Гитлера и часть его окружения в том, что они вдохновлялись методами западного капитализма и укрепляли союзы с «американскими плутократами», вследствие финансовой помощи, которую предоставляли ему промышленники и банкиры или крупные шишки экономики, вроде доктора Ялмара Шахта. По мнению Штрассера, нужно было бы наоборот присматриваться к методам советского правительства, следовательно, придя к власти, следовало бы национализировать ключевые сектора экономики. Госу-дарственный социализм должен был все объединить и всем управлять, как эко-номикой, так и армией, полицией, и т. д. Чаша терпения была переполнена, ко-гда 2 декабря 1932 года последний канцлер Веймарской республики генерал Курт фон Шлейхер, предложил Грегору Штрассеру стать одновременно его ви-це-канцлером и премьер-министром Пруссии. Тогда Гитлер приходит в такой гнев, который запомнит история, ибо у него войдет в привычку реагировать так в моменты, когда его сильно разозлят. Он запрещает Штрассеру принимать это предложение. Грегор повинуется, но тут же покидает руководство партии, и даже заявляет, что больше не будет заниматься никакой политической деятель-ностью.

Его брат Отто видит опасность. Грегор живет в Германии. Отто уезжает в Прагу, избегает покушения и эмигрирует в Канаду. Он возвратится оттуда только во-семнадцатью годами позже, в 1950 году, к тому же под странной защитой неко-торых западных служб и кучки политиков боннского правительства… Двадца-тью годами раньше у него были все основания для тревоги: 30 июня 1934 года его брат Грегор был убит отрядом Гестапо, одновременно с Эрнстом Рёмом, ру-ководителем штурмовых отрядов (СА). Это и была та самая знаменитая «Ночь длинных ножей», причиной которой послужили обвинения со стороны безого-ворочных сторонников Гитлера, мол, СА, Рём, Штрассер состояли в заговоре с целью свержения новой власти.

Один человек убедил Гиммлера вовремя «порвать» со Штрассерами: его бли-жайший сотрудник Райнхард Гейдрих, руководитель Sicherheitsdienst (Службы безопасности, СД, то есть органа разведки и безопасности нацистской партии).

Хотя Гиммлер и был близким соратником братьев Штрассер, ему впоследствии удалось выпутаться из этой аферы благодаря Гейдриху. Майор СС с 25 декабря 1931 года, поднявшийся до полковника СС и руководителя СД в июле 1932 го-да, Гейдрих — воплощение интриг и карьеризма, равного карьеризму Генриха Мюллера. Вместе они собираются рука об руку работать в марте 1933 во время одного исторического эпизода, который уже в основном забыт или игнорируется в большей части трудов, посвященных истории Рейха.

Гитлер был канцлером с 30 января 1933 года. Инсценировка пожара Рейхстага, последовавшая 28 февраля, подоспела как раз вовремя, чтобы оправдать те полицейские меры, которые предусмотрели Гиммлер и Гейдрих для удержания власти в стране. Но еще существовали тут и там скрытые оппозиционные груп-пировки, причем, именно в Баварии, где Баварская народная партия скрипела зубами от раздражения, и где руководство полиции проявляло сдержанность в отношении приказов из Берлина. Несмотря на присутствие в ее руководстве Генриха Мюллера?

Странный вопрос, и, тем не менее, его нужно задать: почему позиция Мюллера остается двусмысленной. Почему он ни во что не вмешивается? Хочет ли он, чтобы его специально упрашивали?

Насильственный переворот запланирован на 9 марта 1933 года. Отряды, при-бывшие из Берлина, должны захватить полицейские участки и баварский пар-ламент. В тот же день эти отряды опаздывают, отставая от предусмотренного графика. Несколько помощников Мюллера беспокоятся; другие озабочены воз-можным поведением руководителей Баварской народной партии. — А если они вмешаются? — спрашивает один из них. «Кто? Те из Берлина или оппозиция?» Мюллер не просит уточнений. Он сразу спокойно отвечает:

— Lassen sie nur kommen, denen besorgen wir schon!

Слова, которые некоторые историки перевели так: «Пусть они только придут, с ними разберутся!» Итак, это означает: «Подождите, пока они придут, о них по-заботятся!» Но это же не одно и то же! Что касается этого «они», то идет ли тут речь о нацистах или баварских оппозиционерах нацистам? В этом вся двусмыс-ленность Мюллера.

Кроме того, нужно понять атмосферу момента. Что бы об этом ни говорили, да-же если власть и попала в руки Гитлера и его партии, то население не было покорено ими заранее. Здесь на самом деле существует порыв народа, который хочет выйти из унижения 1918 года, из беспорядка и некомпетентности Вей-марской республики, но он вовсе не желает слепо подчиняться методам, исходящим из Берлина.

Мюллер выжидает, не отдавая ни приказов, ни инструкций. Затем разворачива-ется предусмотренный сценарий. Лина, супруга Гейдриха, рассказывает об этом своим родителям в письме, датированном 13 марта, некоторые характерные вы-держки из него заслуживают публикации:

В то время как тесть Мюллера и его семья становятся подозреваемыми, Мюллер, доверенное лицо Бормана и Гейдриха с 1931 года, вместо этого фигурирует среди кадров, наиболее высоко оцененных нацистским аппаратом.

В этом же марте 1933 года Генрих Мюллер предлагает Гейдриху, среди некоторых других мер, которые он применит на следующий год, как только получит должность в Берлине, создать отдел политической полиции в первом концен-трационном лагере в Дахау. С какой целью? Чтобы наблюдать за политическими заключенными и вербовать среди них информаторов, задачей которых будет помогать полиции выслеживать своих товарищей по несчастью. Среди лучших из них можно было бы потом отобрать людей, которым были бы предложены задачи вне лагеря. Они получили бы свободу, если бы согласились исполнять такую службу.

В следующем, 1934, году эта система доносов и слежки среди немцев и тайных миссий, в которых, в конечном счете, принимают участие уголовные заключенные (за сексуальные насилия, вооруженные грабежи или другие преступления) расширяется еще больше. Гейдрих просит Мюллера внедрить своих людей так-же в оппозиционные партии, ушедшие или собирающиеся уйти в подполье, и даже в саму НСДАП, так как за надзирателями ведь тоже нужно следить!

Сам ли Гейдрих пришел к этой идее? Не нашептал ли ее ему Мюллер? Ведь это же система, используемая в СССР со времен Дзержинского, усовершенствован-ная Сталиным и его ближайшими соратниками в 1920-х годах, и, по признанию самого Мюллера, невозможно найти лучшую модель, чтобы гарантировать ста-бильность власти.

Через год после того, как Гитлер стал канцлером Рейха, руководителем без-опасности страны являлся Генрих Гиммлер, который в момент окончания Пер-вой мировой войны в 1918 году был кандидатом на производство в офицеры в 11-м полку в Баварии, своей родной провинции.

Получив диплом инженера-агронома в Высшей технической школе Мюнхена, патроном которой в то время был наследный принц Баварии, Гиммлер присо-единился к штурмовикам Эрнста Рёма в ходе неудачного ноябрьского путча 1923 года. Затем, поднимаясь со ступеньки на ступеньку по ответственным по-стам партии, он после 1929 года руководил телохранителями Гитлера и был из-бран депутатом Рейхстага в 1930 году.

Из своих кабинетов на берлинской улице Принц-Альбрехт-Штрассе, дом 8, Гим-млер руководит 52 тысячами эсесовцев. Только в 1939 году его ведомство полу-чит официальное название Главного управления имперской безопасности, RSHA. Между тем, уже с 1934 года его главные отделы это уголовная полиция, служба разведки и безопасности, СД, и Гестапо, или политическая тайная поли-ция. Со своей стороны, недавно ставший генералом тридцатичетырехлетний Карл Вольф отвечает за связи с Гитлером и его ближайшими помощниками Мар-тином Борманом, Рудольфом Гессом и Райнхардом Гейдрихом.

(Карл Вольф в 1944 году командовал немецкими войсками в Италии. В конце войны он начал тайные переговоры с возглавляемой Алленом Даллесом рези-дентурой американской разведки УСС (Управление стратегических служб, Office of Strategic Services, OSS). В 1962 году был обвинен в репрессиях против евре-ев, в 1964 осужден на 15 лет тюрьмы. Освобожден в 1971, умер в 1984 году. — прим. автора.)

Гейдрих объединяет под своей властью СД и Гестапо. Своим помощником он делает Генриха Мюллера. Затем они оба строят центральный аппарат, из 133 членов которого 52 человека отобраны лично Гейдрихом; 19 других — Мюлле-ром, ответственным за Гестапо, которое тут же применяет его предложения прошлого года: создание секретного отдела внутри Дахау и установление ре-жима террора, распространившегося по всей стране и вошедшего в историю не столько из-за жестоких эксцессов, в особенности, по отношению к евреям и цы-ганам, сколько из-за сети информаторов, сотканной на всех этажах общества. Чтобы полностью предаться этой первостепенной задаче, как объяснял он, он оставил жену и детей в Мюнхене и 24 апреля 1934 года переехал в пансион «Am Knie», на Харденбергштрассе, 37, в берлинском районе Шарлоттенбург.

Каким представляется политическое положение в 1934 году, когда Гитлер при-казывает избавиться от СА, Штрасссера, Эрнста Рёма и многих других своих прежних соратников?

Социал-демократической партии больше не существует. Ее руководители, если они не убежали в эмиграцию, арестованы. Баварской народной партии тоже больше нет. Либералы молчат или уехали за границу. Остается коммунистиче-ская партия, внешне изгнанная из нации, но это еще большая группа, даже ес-ли после 1931 года ее постоянные политические зигзаги, осуществляемые по приказу Сталина, привели ее силу воздействия к небытию. До 1933 года Ком-мунистическая партия Германии насчитывала более 250 тысяч членов, руково-дила 27 изданиями и располагала 4 000 хорошо структурированными ячейками, не говоря уже о сетях агентов, которыми управляла Москва во всей стране.

Но почему же тогда не удалось остановить нацистский потоп? Не только потому, что по различным причинам Сталин решил, что главным врагом коммунистов является не НСДАП, а социал-демократы. Было еще и кое-что похуже.

В своих воспоминаниях («Трагедия немецкой Республики»), появившихся в 1934 году, Альберт Гжезински, бывший префект полиции Берлина и Пруссии, уехавший затем в эмиграцию, писал так: «За последние годы бывшие борцы «Красного Фронта» в своей массе вошли в СС. Несколько нынешних нацистских руководителей сами из бывших коммунистов. Согласно сведениям полиции, подтвержденным мной самим, СА в 1933 году только в Берлине насчитывали 50 % бывших коммунистов…»

Это правда, что после свободного голосования на выборах в августе 1931 года можно было увидеть как перед избирательными участками бок о бок развева-лись красное знамя с серпом и молотком и флаги со свастикой. Журнал «Aufbruch» («Прорыв»), который редактировал лейтенант Рейхсвера Рихард Шерингер, выступал за союз националистов и большевиков. Георгий Димитров, председатель Коминтерна, заявлял: «Наибольшим препятствием на пути рево-люции является не Гитлер, а социал-демократическая партия».

Эрнст Рём незадолго до своего убийства утверждал: «Менее чем за четыре не-дели любого коммуниста можно превратить в нациста». В 1932 году Вальтер Ульбрихт, уже номер один в немецкой компартии, советовал тем своим кадрам, которые чувствовали себя способными на это, вступать в штурмовые отряды.

Таким образом, не было никаких преград для Гитлера в 1933 и 1934 годах, когда он получил свою власть под защитой Гиммлера и его приближенных. Но что думает об этом Генрих Мюллер, этот полицейский, о котором так часто говори-ли, что он располагает великолепными знаниями о коммунистическом аппарате, его людях, его методах, его проникновении? А Мюллер молчит.

Конечно, около 20 000 немецких коммунистов в 1935 году и позже поплатятся за то, что были верны партии и ее инструкциям. Но, кроме некоторых значи-тельных исключений, пострадали только партийные низы. Другие, хорошо при-строившись в нацистском аппарате, занимают посты в большей части министерств.

Итак, что сделал Генрих Мюллер?

Он привел из Баварии две дюжины своих бывших сотрудников, и среди них был Франц-Йозеф Хубер, который закончит руководителем Гестапо в Вене в 1944 году. Хубер был уволен из полиции Мюнхена в 1933 году как якобы «антина-цист», но Мюллер сумел убедить Гейдриха, что это были злонамеренные слухи, распускаемые его врагами. Он назначил также руководителем берлинского Ге-стапо Фридриха Панцингера, долго работавшего с Мюллером в Мюнхене. Нельзя сказать, что эти люди его друзья, так как у Мюллера нет друзей. Он просто не знает, что это такое. Он и только он уже хочет быть признанным величайшим из полицейских Германии. Но эти люди ему верны.44

Вот поэтому, следовательно, Хубер в Берлине в 1934 году отвечает за слежку за бывшими сторонниками Штрассера и правой оппозицией, как и за их друзьями или филиалами в Австрии, пока еще не присоединенной к Германии стране. В отделе «H» Гестапо, Мюллер устраивает Йозефа Майзингера, задача которого состоит в том, чтобы следить за кадрами нацистской партии и ее филиалов…

Вопреки тому, что можно было бы предположить, это восхождение Мюллера вы-зывало сопротивление. Мы обнаружили в немецких архивах, каким бы тощим ни было там его досье, одно конфиденциальное письмо, подписанное помощни-ком гауляйтера Верхней Баварии, с ответом на вопрос, заданный 12 декабря 1936 года высшим руководством НСДАП по поводу возможного и скорейшего повышения Мюллера по службе. Зарегистрированное под номером III F-2191 / I / M / 697 и датированное 4 января 1937 г., скрепленное подписью некоего Рай-хингера, начальника отдела кадров нацистской партии в Баварии, это письмо повторяет все возражения и оговорки и рекомендует относиться с осторожно-стью к «генеральному инспектору Мюллеру, который даже не является членом партии, еще никогда активно не сотрудничал с партией или ее организациями и не имеет права носить форму подполковника СС и почетную аббревиатуру СС, что предполагается в соответствии с его функциями в Гестапо».

После этих предостережений авторы письма признают, что Мюллер «усердно боролся против левых», но затем добавляют: «Ясно, что он с таким же усердием боролся бы и против правых, если бы ему поставили такую задачу». И подчер-кивают «его огромные амбиции и его очевидный карьеризм», ведь до 1933 года «он колебался между Германской народной национальной партией и Баварской народной партией, но никогда не оказывался при этом на стороне национал-социалистов». Два других параграфа подчеркивают, что «он пробивается впе-ред, невзирая ни на что, и, пробиваясь локтями, постоянно старается демон-стрировать свою старательность. При этом не стесняется приписывать себе за-слуги других, рядясь в чужие перья»». Затем авторы подтверждают, что его же-на — дочь «важного издателя газеты «Würmtalbote» («Курьер долины Вюрма), усердного члена Баварской народной партии».

В общей сложности, делает вывод донесение, «если нельзя доказать, что он живет отдельно от его жены просто чтобы скрывать свои политические истоки, то нельзя слепо доверять ему и, в силу этого, руководство гау (округа) Верхней Баварии не может поддержать его повышение по службе».

Тем не менее, 7 января 1937 года Генриху Мюллеру присваивают звание стар-шего правительственного советника (оберрегирунгсрат) и государственного советника уголовной полиции (криминальрат).

Мы придаем такое значение этому документу из-за того, что он определяет по-ложение Мюллера в ту пору совсем не так, как писали на эту тему другие исто-рики, например, советский ученый Александр Соломонович Бланк. В журнале «Вопросы истории», номер 9 за 1982 год, как и в работе «Три магистра Черного Ордена» (1982) Бланк действительно утверждает, и это верно, что после 1934 года карьера Мюллера «была головокружительной благодаря Гейдриху», но он добавляет — и это неверно, если учитывать документ, приведенный выше — «что его высоко ценили партийная организация НСДАП земли Бавария и муниципа-литет Мюнхена».

А.С. Бланк до 1945 года служил в советской разведке и в этом качестве допра-шивал лейтенанта (унтерштурмфюрера) СС Э. Цильке, с 1934 года эксперта по расовым вопросам у Мюллера. Возможно, Цильке хотел очернить своего бывше-го начальника, ведь Бланк в своей книге делает его кем-то вроде нейтрального свидетеля, а Мюллера кем-то вроде обычного высокопоставленного чиновника, которого на его пост подталкивал Гейдрих.

В 1982 году цензура в СССР играла большую роль. Историю требовалось писать так, как желала партия. Потому в некоторых случаях приходилось повторять несказанное или обвинять одних немцев, но оправдывать других или затушевы-вать их роль.

Все те, кто сближался с Мюллером, с тридцатых годов до конца Рейха, отмечали имидж, который он старался создавать: человек из народа, поднявшийся по иерархии без протекции или помощи, но только благодаря своим качествам вы-дающегося полицейского.

Его размышления, полные презрения по отношению к так называемой «интел-лигенции» Рейха и тем его коллегам из буржуазных кругов или выходцев из университетов, сопровождались маневрами абсолютно в духе того, что об этом говорили нацисты Баварии, когда зимой 1936–1937 года они пытались сопро-тивляться его служебному росту.

В беседах, как со своими сотрудниками, так и с посетителями он часто начинал с безобидных разговоров, затем как бы случайно выходил за рамки темы их встречи и говорил о положении в стране, о возможных ошибочных решениях, принятых на «самом верху», об экономических или социальных вопросах; и, позже, в разгар войны, о возможности или невозможности сепаратного мира Берлина с Москвой…

При этом в углу кабинета всегда присутствовал надежный человек, внешне за-нятый изучением документов, но в действительности Мюллер ставил ему задачу записывать ответы его собеседников, точно отмечая дату и время беседы. Этим человеком как раз и был лейтенант Цильке!

Не только все в стране было наполнено осведомителями Гестапо и Крипо (уголовная полиция), но даже сам Мюллер принимал участие в этой постоянной иг-ре, превращающей любой разговор в замаскированный допрос. При любых об-стоятельствах он сохранял двусмысленную позицию, так долго, пока чаша ве-сов явно не склонялась на ту или другую сторону. Так на протяжении печально известной «Хрустальной ночи» 9 ноября 1938 года он предупреждает Гейдриха, что банды молодых людей начали громить еврейские магазины. Гейдрих тогда устремляется к Гитлеру, договорившись с генералом Карлом Вольфом. Фюрер отвечает, что это дело СД знать, что происходит, и сообщать об этом. Мюллер тогда приказывает наблюдать за всем и каждым, и отчитываться ему. Никакого неодобрения, никакого вмешательства, пусть действуют. Самое главное — знать…

Знать? Конечно, Гейдрих и Мюллер уже много лет в курсе множества тайн, ко-торые тот и другой выясняют за кулисами Рейха, и которые второй из них фик-сирует все и всегда. Но делятся ли они всеми своими тайнами? Думает ли Гей-дрих, что может «держать» Мюллера в своих руках, потому что они вместе заключили несколько довольно смутных сделок и потому что он помог его про-движению по службе в январе 1937 года вопреки недоброжелательным харак-теристикам со стороны партийных руководителей Баварии? Как бы то ни было, Мюллер знает, что в жилах Гейдриха течет еврейская кровь — из-за его матери. Он также знает благодаря документам точные причины, по которым Гейдриха выгнали с флота. Так тогда кто же из них кого держит в руках?

Во всяком случае, Гейдрих оказывает Мюллеру достаточно доверия, чтобы тот смог стать высшим руководителем Гестапо, обязанным также негласно контро-лировать все другие отделы СД.

С апреля 1936 года для его проверки — мы об этом уже упоминали — Гейдрих навязал присутствие Мюллера Вернеру Бесту, тогда начальнику первого управ-ления РСХА, когда власти отправили их обоих в командировку в Белград.

(Вернер Бест, полковник (штандартенфюрер) СС в 1935 году, был после войны (1948) обвинен в соучастии в убийствах представителей польской интеллиген-ции и евреев в Польше и в аналогичных репрессиях во Франции и Дании. Был освобожден в 1951, снова арестован в 1969, опять освобожден в 1971. Умер в 1989 году. — прим. автора.)

Содержание отчета Мюллера после этой миссии нам не известно. Но именно не-сколькими месяцами позже Гейдрих решил повысить его до государственного советника.

С этой миссией Беста и Мюллера в Белграде мы подходим к зарубежной дея-тельности одновременно СД и Гестапо, ибо вопреки тому, что можно было бы предположить, и Гестапо тоже после 1936 года и главным образом в 1937 году располагает своими собственными агентами в иностранных государствах. В очередной раз копируя советскую систему (с 1920-х годов НКВД размещал за рубежом своих комиссаров, подчиняющихся только ему, даже без ведома по-слов), Мюллер внедряет их почти во всем мире, при немецких дипломатах, до-веренных лицах, у которых нет обязательств перед ним. Например, за два года до войны 1939 года он назначил в качестве своего представителя в посольстве Германии в Вашингтоне некоего Герберта Шольца, под видом первого секрета-ря.

Но если Гейдрих и Мюллер соткали такую международную сеть, как стало воз-можно, что их не тревожит подобная деятельность одного персонажа, который ускользает от их контроля и не входит в штат Абвера, в то время конкурента СД? Речь идет о знаменитом полковнике Вальтере Николаи, руководителе немецкой разведки при кронпринце во время Первой Мировой войны, позднее имевшего отношение ко всем интригам, которые приведут от Веймарской рес-публики к приходу Гитлера к власти.

Удивительная пассивность Мюллера, главным образом по отношению к Вальте-ру Николаи, о котором он, так же как Гейдрих, знает то же самое, что думает об этом адмирал Канарис, деятель, которого они ненавидят, но с кем им приходит-ся конкурировать в вопросах антикоммунизма и антисоветизма.

Они знают, например, что как только Гитлер стал канцлером, Николаи испробо-вал все возможные интриги, чтобы получить в свои руки власть над Абвером. Но флот стойко сопротивлялся чисто нацистскому аппарату. Взбешенный Нико-лаи, который стремился получить для себя прикрытие посерьезнее, чем долж-ность директора института истории, сосредоточился на Иоахиме фон Риббен-тропе, зная об его амбициях стать министром иностранных дел, чего он добьет-ся только в 1938 году. В тот момент он занимался англо- американскими делами в этом министерстве, в выделенной для него сфере.

Николаи понял, что фон Риббентропу, если он хочет подняться по карьерной лестнице, нужно чем-то блеснуть перед Гитлером. Он тоже мог бы приманить его тем, что у него еще есть в мире агентурная сеть, которая могла бы быть ему полезной, но ему нужно ее усилить и развить. Для этого ему необходимы слу-жебные помещения и регулярное финансирование, которое он уже не получает от промышленников и банкиров, его прежних спонсоров, ведь они теперь поддерживают Гитлера, прислушиваются к экономисту Ялмару Шахту, и опасаются махинаций, которыми занимается Николаи.

Удивительный параллелизм представляется любому, кто изучает события, кото-рые почти одновременно, в 1937 и 1938 годах, уничтожают верхушку советско-го военного командования и высшее руководство немецкого генштаба. Конечно, один разгром является кровавым террором, другой характеризуется лишь от-ставками и перемещениями на другие должности, но в обоих случаях результат приводит к господству полицейских аппаратов, как в Москве, так и в Берлине.

Гражданская война, которая в этот момент опустошает Испанию, и фанфары пропаганды, если верить которой, то в Европе антифашизм поднимается на борьбу против диктатур, заслоняет потрясения, которые разрывают армии с той и с другой стороны. И только после 1945 года некоторые историки займутся сталинскими чистками и обузданием Гитлером своих генералов.

Мы напомним здесь об этом, начав с известных фактов, но частично дополненных нами незамеченными ранее деталями.

Один французский журналист попытался проинформировать Париж о переговорах между несколькими личными посланниками Сталина и несколькими руководителями СД и Гестапо. Речь о Жорже Люсьяни, в те годы корреспонденте не-скольких газет в Москве. Он рассказал о своих попытках только в 1969 году, когда уже преподавал в университете Бордо.

Имея хороший доступ в министерство иностранных дел СССР, Люсьяни часто посещал его руководителя Максима Литвинова. 25 декабря 1937 года Литвинов сообщил ему о своем унынии: Париж притворился глухим к его попыткам сбли-жения с Францией, перед лицом гитлеровских претензий на Европу. Он небрежно дал понять, что пришла пора предупредить о том, что между Москвой и Берлином ведутся тайные переговоры. Литвинов, по причине своих еврейских корней и из-за того, что он знал о намерениях Сталина, в этот момент ожесточенно уничтожавшего руководство Красной армии и аппарат советских спец-служб в Европе, предчувствовал, что «чистка» рано или поздно коснется и его.

Какими бы ни были мотивы Литвинова пойти на риск с таким признанием, но тайное шушуканье между Берлином и Москвой было вполне реальным. Однако Ивон Дельбо и Робер Кулондр, предупрежденные Люсьяни через посредничество временно поверенного в делах в Москве господина Жана Пэйара, только пожали плечами. Они не верили в возможность германо-советского соглашения, даже в сами такие переговоры. По их мнению, Литвинов занимался шантажом, чтобы заставить Париж и Лондон следовать линии политики Сталина.

Внешняя политика государства, когда ее ведут, не принимая в расчет информа-цию или предупреждения специалистов тайных дел, часто приводит к катастрофе. Как минимум, ей недостает эффективности.

«Дело» назревало с зимы 1936–1937 годов. Оно должно было открыть глаза ди-пломатам, тем более что в нем появился двойной агент Николай Скоблин, по-стоянно вращавшийся во Франции и в соседних странах в кругах русской эми-грации. Гейдрих думал, что это он держал в руках Скоблина, тогда как на самом деле Скоблиным руководил НКВД, и он находился на стыке одной из наиболее кровавых чисток, которые когда-либо поражали политический и военный аппа-рат СССР. А Берлин сохранял по этому поводу необъяснимую сдержанность, то-гда как обычно его пропаганда кричала от радости всякий раз, как у нее был материал, клеймивший происки большевиков.

(В НКВД Николай Владимирович Скоблин был зарегистрирован как агент № 13. Он умер в 1938 году при загадочных обстоятельствах, возможно, НКВД убил его при попытке вывезти из Испании в СССР. — прим. автора. Официальная версия российской ФСБ утверждает, однако, что Скоблин погиб в 1938 или даже еще в 1937 году во время бомбежки франкистами Барселоны. — прим. перев.)

Все началось с признания Скоблина Гейдриху: мол, маршал Михаил Тухачев-ский, верховный главнокомандующий после Сталина, подстрекал к заговору для свержения диктатора. Тухачевский отправился в Лондон в январе 1936 году по случаю похорон короля Георга V. Он воспользовался этим, чтобы прозонди-ровать реакцию различных видных английских деятелей по отношению к пре-тензиям Гитлера на Австрию и Чехословакию, и высказал свои опасения, что Сталин воспользуется этим, чтобы начать мировой конфликт, противопоставив силу силе.

(Михаила Николаевича Тухачевского как начальника штаба РККА вряд ли следует назы-вать «верховным главнокомандующим после Сталина», ведь между ним и Сталиным был еще нарком обороны Ворошилов. — прим. перев.)

СД Гейдриха было в курсе этого демарша. Утечки информации в Лондоне неза-медлительно дошли до посольства Германии. Следовательно, в том, что говорил Скоблин, была правда.

Утечки были также в Париже, из французских кругов. Тухачевский побывал там до своего возвращения в СССР. Он беседовал с генералом Морисом Гамеленом, и с подобными же намеками. Какими бы скупыми и неточными ни были эти при-знания, любой специалист разведки мог бы сделать из этого вывод, что за ку-лисами Кремля что-то замышлялось. Тухачевского, впрочем, принял министр во всех правительствах того времени Анатоль де Монзи, достаточно чуткий чело-век, чтобы предугадать некую интригу. Его любовница Люба тоже присутство-вала на встрече. Супруга Эжена Шкаффа, сотрудника газеты «Юманите», пи-шущего под псевдонимом «Жан Фревиль», она добровольно информировала НКВД, но в тайных лабиринтах французской контрразведки, в то время до такой степени ориентированной на немецкую опасность, что она почти не интересо-валась советскими действиями, казалось, никто ничего не подозревал. Что бы там ни было, Скоблин заверил Гейдриха, что популярность Тухачевского и его штаба внушает опасения Сталину, который собирал все возможные улики про-тив маршала, но еще не располагал достаточными доказательствами, чтобы об-винить и устранить его. Он в душе больше всего боялся того, что маршал и мно-гие из его генералов, связанные с 1921 по 1932 год с германо-советским со-трудничеством, исподтишка затевают заговор против него.

У Сталина не было доказательств? Гейдрих собирается сфабриковать их. Он го-ворит об этом Гиммлеру, который, как обычно в деликатных случаях не говорит ни да, ни нет. Затем Гейдрих обсуждает этот вопрос с Гестапо-Мюллером, который ненавидит касту военных, будь они немцами или русскими. Им требовалось достать записки и документы, датированные периодом 1921–1932 годов. Среди них, разумеется, были те, на которых стояли подписи Тухачевского и его дове-ренных лиц.

Тогда Гейдрих приходит к полковнику Гансу Остеру, одному из близких помощ-ников адмирала Канариса. У Абвера действительно где-то в его ящиках должны храниться документы времен Рапалльского договора. Он хотел бы посмотреть на них.

Остер вежливо ему отказывает: мол, Абвер не располагает такими архивами… Гейдрих не отступает. Он пользуется одной из своих конных прогулок с Канари-сом, чтобы обсудить эту проблему, но адмирал уверяет его, что у его службы нет никаких документов относительно этого периода. На следующий день Кана-рис предупреждает своих ближайших коллег, что Гейдрих втайне замышляет «один из тех скверных поступков, к которым он имеет привычку, и они должны следить за тем, чтобы Абвер никоим образом не оказался скомпрометированным в какой-либо операции, осуществленной им и Мюллером, его злым гением».

Несколькими днями позже подручные Мюллера совершают налет на один из ар-хивных центров Вермахта. Там на самом деле оказались документы с подписью Тухачевского.

Затем Мюллер передает в распоряжение Гейдриха нескольких «уголовников», которых он только что вытащил из концентрационного лагеря и которые, при случае, уже изготовляли для него подделки. Им предоставляют маленькую спе-циальную мастерскую, где они и работают под присмотром Гейдриха, Мюллера, генерала СС Германа Беренса и еще одного эсесовца, Альфреда Науйокса, ко-торый и в будущем будет иметь дело с некоторыми операциями такого рода.

Были подготовлены два досье. Каждое включает письма, записки, доклады, прочую корреспонденцию, на некоторых среди них есть подпись маршала Тухачевского. Подлинная подпись, так как взята из настоящих документов, но в да-тах документов были изменены цифры (1935 или 1936 вместо 1925 или 1926), когда, например, речь идет о письме маршала «немецким друзьям».

Одно из этих досье, насчитывающее около тридцати страниц, отправляется из Берлина в Москву. Другое, исходящее как бы из других источников, проходит через Прагу. Один из пяти чешских офицеров, которых собрал президент Эду-ард Бенеш для проверки подлинности досье, которое ему в собственные руки доставил чехословацкий военный атташе в Париже, сомневается в достоверности документов. Тем не менее, Эдуард Бенеш — по его собственному признанию в мемуарах, опубликованных в Париже в 1954 году — счел, что он должен до-ставить этот документ Сталину в знак своей доброжелательности.

Чтобы придать фальшивке еще больше достоверности, в одно из двух досье был включен фальшивый рукописный приказ Гитлера, предписывающий тщательно следить за немецкими генералами, которые могли поддерживать связи с Туха-чевским…

В апреле 1937 года «дело» объявляется в Москве, но только в следующем ме-сяце Гейдрих собственной персоной приходит к Канарису, чтобы сообщить ему («Он буквально торжествовал», рассказывал адмирал своим близким коллегам) что маршал Тухачевский арестован.

(Версия о «немецком следе» в деле Тухачевского (т. н. «красная папка»), популярная на Западе после публикации мемуаров Вальтера Шелленберга, является более чем спорной. У Сталина и без помощи немцев было достаточно причин и возможностей для устранения «красного маршала». — прим. перев.)

Этой весной 1937 года не было недостатка в приметах, предвещавших бурю в Москве. И действительно, 21 апреля советское Политбюро сообщило Лондону, что «из соображений безопасности» маршал Тухачевский не будет присутство-вать на коронации короля Эдуарда VIII. Девять дней спустя Тухачевский пере-секает Красную площадь, чтобы подняться на официальную трибуну, откуда руководство страны наблюдает за первомайским парадом. Там к нему присо-единяется его начальник штаба Александр Егоров, но никого не приветствует. Ян Гамарник, армейский комиссар, начальник политуправления вооруженных сил, друг маршала, тоже поднимается на трибуну и становится рядом с другими военными, не приветствуя никого. И его никто не приветствует. Появляется Сталин во главе процессии членов Политбюро. Он игнорирует всех военных.

На следующий день «Правда» публикует фотографию церемонии: там нет ни одного военного. И только с 13 мая начинаются аресты и наказания. Тухачев-ского официально сместили на должность командующего войсками Приволжско-го военного округа, явный знак его опалы.

Ночью 30 мая он прибыл на поезде в Куйбышев, где должен был представиться в здании областного комитета партии. Его жена ожидала его в соседнем отеле. Она больше никогда его не увидела.

Ян Гамарник кончает жизнь самоубийством 31 мая, когда группа сотрудников НКВД пришла его арестовать. Охота на людей началась по всей стране. Ужасная резня, цифры которой следует напомнить: после пятнадцати месяцев и подта-сованных процессов 75 из 80 высших офицеров Высшего военного совета «ис-чезли», были казнены или сосланы. Из пяти маршалов в живых остались только два: Ворошилов и Буденный, покорные слуги Сталина; 90 % генералов и адми-ралов и 80 % полковников были расстреляны, убиты или сосланы.

В общей сложности той же судьбе подверглись 13 командармов из 15, 57 ком-коров из 85, 110 комдивов из 195, 221 комбригов из 397. И, вместе с ними, 35 000 офицеров и младшего начальствующего состава (автор употребляет слово «унтер-офицеры» — прим. перев.).

Процессы проходили при закрытых дверях. Вечером 11 июня 1937 года Туха-чевский и десять других высших офицеров были расстреляны после обвини-тельной речи Андрея Вышинского, сталинского прокурора на все случаи жизни, служившего раньше царю. Сфабрикованные Гейдрихом и Мюллером досье даже не использовались в ходе процесса, с которым управились за двенадцать часов, без свидетелей, без документов, без адвокатов.

Пресса там и тут ограничивается тем, что сообщает, что маршал-де был виновен в «аристократических привычках», постоянно демонстрировал «свою безгра-ничную спесь» и вел «распутную жизнь». Другие «обоснования» чистки изла-гаются во Франции в «Юманите», где некий «манифест» поздравляет Сталина с тем, что он смог разоблачить махинации тех, кто был на службе «гитлеровского шпионажа»! И орган французской коммунистической партии приветствует «смерть предателей».

Ликованию Гейдриха соответствует торжествующий цинизм Скоблина, который, тем не менее, в сентябре 1937 года спрячется в здании посольства СССР в Па-риже, после того, как он оказал НКВД другую услугу, приняв участие в похище-нии в Париже генерала Евгения Миллера, главы антибольшевистской русской эмиграции в Европе. Скоблин, однако, не очень рисковал: сеть агентов НКВД во французской полиции — среди них комиссары Синьяс и Прето, досье которых исчезли из национальных архивов — уже долгие годы защищали и прикрывали агентов Москвы. Доказательства их деятельности были найдены в 1941 году во время наступления немцев в России в архивах, хранившихся в Минске.

В истории неизвестны другие примеры такого кровавого жертвоприношения, которое бы за несколько месяцев настолько обезглавило руководство армии, приближавшейся к несравнимой мощи. Давид Канделаки и его команда тайных переговорщиков с апломбом убеждали своих немецких визави, что Сталин так доказывал свое желание достижения соглашения с Берлином, что он этим обуз-дывал поджигателей войны… Впрочем, не он ли отдал своим агентурным сетям приказ с декабря 1936 года «прекратить всякую работу против Германии»? Ге-нерал Вальтер Кривицкий, сбежавший на Западе в следующем году, разоблачил этот приказ, который он получил как человек, руководивший советским шпио-нажем в Европе.

Столь же ошеломляющим был доклад Гитлеру о сложившейся ситуации от 22 марта 1937 года, подготовленный Мюллером и скрепленный подписями Гейдри-ха и Гиммлера. Там можно прочесть, что «Германия отныне не является больше мишенью Коминтерна и других советских организаций».

Соглашение между немецкой «тайной» полицией и советской «тайной» полицией, напрямую подчиненной Сталину, не дожидалось дипломатического процес-са, чтобы прийти к подарку августа 1939.

Операция действительно вызревает одновременно в течение последних месяцев 1937 года, и выходит на общественный план в первые три месяца 1938 года. Гейдрих и Мюллер снова вступают в игру. Именно они в 1934 году были глав-ными пружинами в убийствах Рёма, одного из братьев Штрассер и разгрома СА. Мюллер собственной персоной назначал тогда исполнителей убийств. А сейчас Гейдрих и он берутся за руководителей немецкой армии во имя морали и чисто-ты, которых требует партия.

Без сомнения, сознательно или нет, Гейдрих этим мстит за свою упущенную офицерскую карьеру и за то презрение, которое часто проявляли к нему про-фессиональные военные. Подобная реакция и у Мюллера, всегда напыщенно подчеркивавшего имидж выходца из народа, сделавшего карьеру исключитель-но своим умом, который не терпит, что офицерская каста сможет жить в стороне от партии, соблюдая дистанцию по отношению к «полицейской ищейке» вроде него. «Мюллер, открыто восторгавшийся своими коллегами в НКВД, служил бы также и при советском режиме!», говорила мне одна из его секретарш, укрыв-шаяся в 1947 году в Шварцвальде с двумя своими подругами, которые, как и она, были прикомандированы к канцелярии Мюллера во время войны.

Искра, воспламенившая операцию, была спровоцирована Йозефом Майзинге-ром, руководителем отдела «H» Гестапо, который следит в Берлине за персона-лом всех министерств и административных винтиков правительства и партии.

Майзингер уверяет Мюллера и Гейдриха, что генерал Вернер фон Фрич, главно-командующий Вермахта с 1935 года, открыто предастся гомосексуализму.

Тотчас же в мозгу Гейдриха возникает одна из тех идей, которые он считает блестящими: фон Фрича раздражает Гитлер за то, что тот поднялся на свой пост только благодаря протекции старика Гинденбурга, он считает, что офицеры не должны вмешиваться в политику, следовательно, не должны вступать в партию, кроме того, он не согласен с планами Гитлера об установлении контроля над Австрией и Судетами… Нет проблем, Гитлер будет в шоке от сексуальных при-вычек Фрича. Создается военный суд чести.

В этот момент Мюллер обнаруживает, что Майзингер перепутал с генералом другого фон Фрича, однофамильца, но все боятся признаться фюреру в своей ошибке. Они молчат и, кроме того заставляют свидетельствовать настоящего гомосексуалиста по имени Ганс Шмидт, которого Мюллер вытаскивает из тюрьмы. 4 февраля 1938 года от генерала, который до конца отвергал все обвине-ния, потребовали уйти в отставку «по состоянию здоровья».

Военный суд, который еще не абсолютно послушен Гитлеру, тем не менее, через шесть недель принимает решение оправдать Вернера фон Фрича по всем пунктам выдвинутых против него обвинений.

Решение, которое, однако, не помешает генералу отказать в своей помощи его коллегам, которые обратились к нему с идеей свержения Гитлера. Он знал, что многие из них за год до того прозондировали своих английских коллег об их реакции в том случае, если бы Гитлера сменила другая власть, и что они столкнулись с отказом. — Мы хотели сделать свое дело, — объяснил мне в 1947 году капитан первого ранга Вихман, — не нанося, однако, при этом вред нашей стране. Мы хотели гарантий, пусть даже устных, что Лондон вместе с Францией не воспользовались бы этим, чтобы вмешаться в наши дела и помешать Герма-нии остаться независимой и суверенной.

Ярый противник католиков и евреев, Вернер фон Фрич в сентябре 1939 года принял участие в военных операциях в Польше. Там он был убит при любопытных обстоятельствах. Он пошел в полный рост, не нагибаясь, прямо на пост, откуда стреляли поляки, как будто генерал сам искал смерти.

Очень странно, что в то самое время, когда под председательством Гитлера со-бирался суд чести, который безосновательно осудил фон Фрича, Йозеф Майзин-гер был отправлен в миссию в Токио, по наущению полковника Николаи. Стоило ему оказаться в Японии, как он уже мог ничего не бояться: Генрих Мюллер взял его под свою защиту.

Смещение главнокомандующего Вермахта не спровоцировало шума, на который рассчитывали, так как на него незамедлительно наложилось второе «дело», ко-торое на этот раз касалось генерала и министра обороны Вернера фон Бломбер-га.

Этот шестидесятилетний померанец был, впрочем, одним из редких высших офицеров, которых Гитлеру удалось склонить к тому, чтобы они убедили своих товарищей не противиться ему в 1933 году. В январе 1933 года фон Бломберг находился в Женеве на Европейской конференции по вопросам разоружения. 29 июня 1934 года в партийной газете «Фёлькишер Беобахтер» он убеждал Гит-лера в лояльности армии. Но зимой 1937–1938 года на сцене появляется рейхс-маршал Геринг. Завистник, он ненавидит этого генерала, которому Гитлер при-своил звание фельдмаршала. Гейдрих и Мюллер неотступно следили за этим соперничеством и отыскивали возможности для интриг. Этот случай предста-вился им, когда их агенты узнали, что фон Бломберг, который был вдовцом, только что женился на молодой Еве Грун. Но Ева совсем не та чистая девушка, какой генерал представил ее фюреру. На самом деле она проститутка, и даже позировала обнаженной для специфических журналов. Гитлер, который был на свадьбе свидетелем жениха, в ярости.

Гейдрих и Мюллер предлагают скорее компромисс, чем скандал, над которым стали бы насмехаться враги Германии. Бломберг, тоже «по состоянию здоро-вья», подает прошение об отставке и уезжает в ссылку на остров Капри с моло-дой женой. Об этом больше не говорят. В 1944 году американская армия берет его под стражу. Он умрет там в 1946 году.

Эти две истории, происходившие в то же время, когда в СССР бушует террор против Красной Армии, делающий из НКВД главную силу во власти при Ста-лине, приводят в Германии к двум отставкам — каждая из которых вызывает цепную реакцию в военном руководстве — и они унизили военных и сделали из СД и Гестапо главное оружие Гитлера. Он на время назначил Вальтера фон Браухича главнокомандующим Вермахта, но еще через пятнадцать месяцев сам присвоит себе этот пост, мимоходом нейтрализуя несколько генералов и выс-ших офицеров, таких, как Людвиг Бек, который сам отказался от своих функций в генеральном штабе летом 1938 года, потому что не разделял взглядов фюре-ра.

Новое германо-советское соглашение на правильном пути. Райнхард Гейдрих доволен этим процессом, так как он становится гроссмейстером тайных дел. И Гестапо-Мюллер, который безостановочно наступает ему пятки, тоже, но он умеет терпеливо ждать. Возле них присутствует Вальтер Николаи, постоянно под прикрытием фон Риббентропа. Николаи более чем когда-либо полезен именно сейчас, когда целью Гитлера становится Чехословакия. Руководители СД и Гестапо хорошо знают, что у Чехословакии нет тайн для Николаи, чьи ста-рые связи 1920-х годов поднялись в чинах. Они знают, что у него там есть ин-форматоры, глубоко законспирированные и с большими информационными воз-можностями в среде национальных меньшинств: словаков, русинов, венгров и поляков. Два постоянных преподавателя в военной академии в Праге — люди из его личного выводка. Николаи также уверяет, что ему известно все о системе укреплений страны, в частности, о форте Терезиенштадт между Прагой и немецкой границей.

(Автор воспользовался сведениями из книги Курта Рисса «Тотальный шпио-наж», Нью-Йорк, 1941, хотя многие его тезисы являются сомнительными. — прим. автора.)

Николаи также следил за положением в Польше. Вопреки соглашениям о добро-соседских отношениях, заключенных между Берлином и Варшавой в 1933 году, он тремя годами позже получил объект в Померании, в лагере Руммельсбург, школу для подготовки шпионов и диверсантов. Эта школа должна была бы находиться под контролем Абвера, но Гейдрих и Мюллер, в согласии с Николаи, взяли ее под свое управление и принимали участие в проникновении его аген-тов в Польшу.

Контрразведка Варшавы между тем сумеет разоблачить некоторых из этих аген-тов, например, руководителя Военного института географии и нескольких ин-женеров и техников, которые для прикрытия работали на концерн «И.Г. Фар-бен» и на фирму «Сименс».

Итак, Абвер развивался, но продуктивно занимался только военным шпиона-жем, в то время как политический, дипломатический, промышленный шпионаж активизировался под покровительственным крылом СД, «маргиналов», предо-ставленных Вальтером Николаи, и под защитой службы Гестапо-Мюллера.

Первый и единственный раз, когда «работа» Николаи оказывается под светом гласности, совпадает с началом судебного процесса в США 18 октября 1938 го-да. На нем полковника публично упоминает обвиняемый: Гюнтер Густав Румрих.

Румрих рассказывает, как, очарованный книгой, опубликованной в Берлине за подписью Николаи, где подчеркивалась необходимость шпионажа для опреде-ления направления или сопровождения внешней политики государства, он по-слал ему письмо через партийную газету «Фёлькишер Беобахтер». Немец по происхождению, Румрих давал понять, что хотел бы добровольно послужить своей стране. Вскоре после этого Николаи поручил его завербовать. Он был не единственным, кто работал на Берлин в США, так как в обвинительных актах фигурировали восемнадцать других американцев. Только четверо были аресто-ваны. Другие успели вовремя скрыться.

Множество американских комментаторов в то время путало деятельность Нико-лаи с деятельностью Абвера, не зная, что они осуществлялись параллельно.

Если 2 июня 1938 года газета «Нью-Йорк таймс» была встревожена из-за дела Румриха, несмотря на доброжелательный нейтралитет, который демонстрирует президент Ф.Д. Рузвельт по отношению к Берлину, то совсем не так обстояло дело с «Тайм», журналом либерального истеблишмента. «Тайм» в этом самом 1938 году помещает на свою обложку портрет Гитлера как «человека года», явно по подсказке деловых кругов, у которых есть свои интересы в Германии.

Дж. Эдгар Гувер, директор Федерального бюро расследований, тем временем добивается, чтобы количество агентов его службы, занимающихся наблюдением за проникновением иностранных шпионов, увеличилось с пятисот до восьмисот человек. Но какими бы талантливыми и надежными они ни были, у них еще нет достаточных знаний и опыта, чтобы справиться с проникновением агентов не только Германии, но также и СССР. Будущее это докажет.

В Берлине Генрих Мюллер в этот момент демонстрирует все больше доброжелательных жестов по отношению к Абверу. Он предоставляет Абверу имена не-скольких информаторов, завербованных резидентурой Гестапо в Вашингтоне. Среди них американец немецкого происхождения Уильям Дж. Сиболд, мать которого живет в Гамбурге, и который получил агентурный псевдоним «Трэмп», однажды попав под контроль Абвера.

У Сиболда есть радиостанция для передачи своей информации в Берлин через Гамбург. В его сети работают Герман Ланг, Э.М. Рёдер, красивая артистка и натурщица Лилли Стейн (Штайн), которая служит курьером, публицист Фредерик Жубер Дюкейн и полдюжины инженеров и техников, внедренных на амери-канские заводы, некоторые цеха которых занимаются производством вооружения.

То, что Николаи также сыграл свою роль за немецкими кулисами в эти годы, предшествовавшие Второй мировой войне, и даже во время ее, является бес-спорным фактом. Доказательством служит конференция, созванная Гитлером 7 февраля 1939 года, с участием Рудольфа Гесса, двух или трех офицеров ген-штаба и полковника Николаи собственной персоной.

На конференции обсуждаются выводы, которые можно сделать из последней книги английского военного писателя Бэзила Лиддел Гарта «Оборона Великобритании». Можно ли, исходя из нее, прийти к заключению, что Лондон психо-логически и материально готовится к тому, чтобы выступить на войну против Берлина?… Последует ли Франция за Лондоном?… Итак, можно ли рассчиты-вать, что даже если Берлин захватит Польшу, Лондон и Париж не будут беспо-коиться ради спасения Варшавы больше, чем они беспокоились ради спасения Вены или Праги? Такими были вопросы, которые задал им Гитлер.

Вальтер Николаи, следовательно, остается советником, к которому еще прислу-шиваются в тайных лабиринтах режима. Канарис и его команда относятся к нему с недоверием. Гейдрих и Мюллер терпят его лучше, поскольку поддержи-вают его вторжения в свои соответствующие сферы.

Чистки 1937–1938 годов изменили расклад сил вокруг Сталина, не изменяя ни на йоту методы его тайных эмиссаров, направленные на то, чтобы шаг за шагом прийти к августовскому пакту 1939 года. В Москве больше нет военных, кото-рые осмелились бы обсуждать его стратегию. Военная разведка, ГРУ, усколь-завшая от контроля чекистов до массовой резни, которой Николай Ежов во гла-ве госбезопасности руководил как лесоруб, решивший стереть с лица земли весь лес, в 1938 году является уже только аморфным скелетом. Наиболее ак-тивные сети в мире пребывают почти в состоянии сна. В Германии несколько ячеек продолжают собирать информацию, но большая ее часть, пройдя через сложную систему промежуточных этапов, кладется в Москве под сукно. В боль-шинстве случаев Александр Григорьевич Орлов, начальник ГРУ с ноября 1938 по апрель 1939 года, тщательно просеивает ее, прежде чем сообщить самое важное Сталину. Иван Иосифович Проскуров, его преемник с апреля 1939 по июль 1940 года, поступает так же.

Их коллегой в НКВД, начиная с сентября 1938 года, является Всеволод Никола-евич Меркулов, пришедший туда вслед за Лаврентием Павловичем Берией, когда последний заменил Николая Ежова в высшем руководстве служб безопасно-сти СССР. Хотя Меркулов тоже выходец с Кавказа, он, тем не менее, соперник Берии. Как обычно, Сталин иногда играет, противопоставляя одного другому, используя одновременно и уцелевших разведчиков ГРУ для маневров.

Об этом контексте следует помнить, чтобы можно было лучше проанализиро-вать последствия произошедшего, резонансом отразившиеся в паутине совет-ских сетей, сотканных в Германии. Окажемся ли мы теми редкими летописцами, которые удивятся пассивности в этом отношении службы Гестапо-Мюллера, все-гда считавшегося большим специалистом по коммунистической подрывной дея-тельности?

Немецкая военная контрразведка много раз наносила удары по этой паутине между 1929 и 1936 годами. После чего пришлось тщетно ожидать, чтобы Геста-по, под руководством Мюллера, покрывшее всю Германию плотной сетью своих информаторов, арестовало хотя бы одного крупного советского шпиона или уничтожило хоть одну из наиболее активных советских сетей.

Что же тогда делают с другой стороны политическая контрразведка, т. е. внут-ренняя служба безопасности СД (SD-Inland), и внешняя разведка СД (SD-Ausland) которые должны были бы заботиться о чистоте чувств и действий нацистских партийных кадров, какой бы пост они ни занимали? Именно этот вопрос никогда не задавали себе историки Германии. И, однако, вот вам «Брай-тенбах», настоящее имя Вилли Леман, завербованный Москвой в 1929 году в самом сердце полиции, который в 1933 году поступил на службу в Гестапо. В 1937 году и до тех пор, пока он не был разоблачен пятью годами позже, Леман был человеком, осуществлявшим связь между канцеляриями Мюллера, СД и Аб-вера, по наиболее значительным делам шпионажа. Следовательно, он был важнейшим элементом системы советского шпионажа.

Второе замечание на эту тему: как стало возможно, что в своих отчетах по «Красному оркестру» в конце 1941 года и в 1942 году Гестапо-Мюллер забыл даже один раз назвать имя Лемана, или хотя бы упомянуть его в схеме органи-зационной структуры, приложенной к своим докладам? Может быть, Мюллер желал так скрыть свое отсутствие бдительности, или же это замалчивание должно было защитить Лемана?

В своих воспоминаниях Павел Анатольевич Судоплатов, один из высокопостав-ленных руководителей разведывательных служб СССР, ограничивается тем, что сообщает, что Леман действительно работал на Москву и, что после войны нашли только ссылку на его имя в архивах тюрьмы Плётцензее в Берлине. Мюллер, однако, упоминал в своих отчетах Альфреда Барта, немца и советского агента, сброшенного на парашюте 5 августа 1942 года. Вскоре после этого его схватила полиция, и он-то и был виновен в аресте Лемана, и спас свою жизнь, согласившись принять участие в дезинформационной радиоигре со своей раци-ей.

Альфред Барт, арестованный англичанами в 1945 году, был в следующем году отправлен в СССР и незамедлительно расстрелян за измену.

Под именем торгового атташе Эрдберга Александр Коротков был одним из той небольшой первой команды тайных участников переговоров с немцами, кото-рых не отозвали назад в Москву после 1937 года. Они участвовали в перегово-рах в тени некоторого «Рудольфа», настоящее имя Василий Михайлович Зару-бин, до того времени кого-то вроде разъездного инспектора НКВД.

Вскоре мы встретим Зарубина в Польше, лицом к лицу с немецкими офицерами из СД и Гестапо, когда в оккупированной одновременно Германией и Советским Союзом и расчлененной Польше объединенные советско-немецкие группы ведут охоту на людей. Василий Зарубин еще раз появится в Канаде в 1944 году в ка-честве посла, в действительности, однако, руководителя советских агентурных сетей в этой стране и в США. Супруга Зарубина, Елизавета, приехавшая с ним в Берлин в 1938 году, была одним из офицеров-кураторов Вилли Лемана с 1930 года… В 1938 году Коротков сменил ее в качестве руководителя Лемана, но он воздерживался от контактов с агентом, так как именно в этот момент такой кон-такт, будь он раскрыт, скомпрометировал бы весь процесс переговоров, направленных на заключение пакта о ненападении, отныне уже неотвратимого. В 1941 году Леману придется жаловаться Короткову на то, что его бросили про-сто так, и он даже не знал, дошли ли на самом деле до Москвы его записки и донесения, которые он передавал через систему тайников.

Конечно, ни одна служба контрразведки не совершенна. Игра не легка. Шпионы и двойные агенты всегда сумеют проскользнуть через сети контрразведки, но, тем не менее, в 1937 году и после Москве в Германии служит только Леман. Штаб рейхсмаршала Геринга уже наполнен офицерами или служащими, которые работают для аппарата, который несколькими годами позже назовут «Красным оркестром».

(В отечественной литературе чаще используется не совсем точный термин «Красная капелла» — прим. перев.)

Советские агенты есть и в центральном аппарате министерства иностранных дел, руководимого с 1938 года Риббентропом, и в некоторых посольствах Гер-мании, не только в Токио или в Вашингтоне, но также в Париже, в Брюсселе и в Швейцарии. В то время, согласно нашим исследованиям в немецких архивах, Гестапо-Мюллер внедрил в дипломатический корпус уже 2450 своих сотрудни-ков. Однако если не считать четырех или пяти «дел», раскрытых после 1941 года, слепота или пассивность людей Мюллера обескураживает. Разве не они, в конечном счете, обязаны были следить за идеологической чистотой их соседей, советников, коммерческих атташе, и т. д.?

Еще занимательнее, если можно так сказать, констатация того, что происходит в Германии в «культурном» плане, вокруг Йозефа Геббельса. Начиная с 1925 года доктор Геббельс был окружен множеством актрис и деятелей искусства, роль которых со временем обязательно должна была бы вызвать подозрения у Мюллера. Например, среди завоеваний этого ловеласа Йозефа — из-за чего его супруга Магда жаловалась Гитлеру — в 1930 году появилась очаровательная ак-триса-дебютантка, Ольга Шкарина-Фёрстер. Геббельс не удивлен тем, что су-пруг Ольги, австрийский журналист и более или менее признанный писатель, не проявляет большой озабоченности из-за того, что его жена бросилась в объятья Геббельса. Итак, вышеупомянутый муж, Арнольт Броннен, он же Арнольд Брон-нер, так же, как и Ольга, — советский агент.

(Ольга Ивановна Шкарина-Фёрстер, более известна как Ольга Фёрстер-Прове, актриса, агент советской разведки, эмигрантка из России. С 1920-х годов актриса национал-социалистической сцены в Берлине, с 1930 года — агент внешней разведки (ИНО) ОГПУ под номером А-229. В конце 1920-х познакомилась с режиссером и драматургом Брон-неном, за которого вышла замуж по приказу ОГПУ. Как сообщал 24.12.1930 берлинский резидент ИНО ОГПУ в Москву: «По ее словам, Геббельс считает ее героиней национал-социалистической партии, делает все, чтобы видеться с ней как можно чаще». В 1935 году покончила с собой. Детали ее шпионской деятельности неизвестны. Из «Энцикло-педического словаря секретных служб XX века» Гельмута Рёвера, Штефана Шэфера и Маттиаса Уля, Мюнхен, 2003. — прим. перев.)

Ольга, агент А-229 в картотеке внешней разведки (Иностранного отдела, ИНО) ОГПУ-НКВД, сообщала очень интересную информацию о жизни руководящих кадров НСДАП: их нравах, их соперничестве, их склонности к оппортунизму или 68

преданности Гитлеру. Разумеется, нельзя вменять в вину Мюллеру то, что он не разоблачил Ольгу, которая умерла очень рано, в 1935 году, так как он к тому времени занимал свой пост всего год. Но по иному обстоит дело с Бронненом, ее супругом, который продолжает вращаться в окружении Геббельса, в то время как Мюллер со своими баварцами следит за партийными кадрами. Шесть лет спустя Броннен временно отстранен от своей должности на государственном радио: только что было раскрыто его еврейское происхождение. Тогда в дело вмешивается лично Геббельс: «Этот человек — наш друг, я это улажу!» Он ведет себя точно как Геринг, который говорил: «У меня есть мои евреи! Оставьте их в покое!» Броннен восстановлен на своей должности.

Это не должно было бы помешать Мюллеру проявить бдительность, так как Броннен был в постоянных отношениях с Арвидом и Милдред Харнак, важными агентами берлинских разведывательных сетей, которые будут окончательно разоблачены в 1942 году. Однако Броннер переживает все эти разнообразные расследования совершенно безнаказанно.

Только весной 1945 года он все-таки «исчезает» из-под наблюдения. Он укрыл-ся в Австрии у коммунистической сети и оттуда перешел в Восточный Берлин. Я обнаружил его в 1947 году среди маленькой свиты интеллектуалов на службе Вальтера Ульбрихта, главы компартии Восточной Германии.

Броннен не является исключительным случаем. Со временем окружение Геб-бельса было наводнено актерами и главным образом актрисами, являвшимися информаторами Москвы. Среди них была Марта Харелль, позже также Марика Рёкк, не говоря уже о менее известных артистах, которые если и не сочувство-вали коммунистам, то помогали католическим сетям, вроде малоизвестной «Бе-лой Розы», так жестоко уничтоженной Мюллером. Так, например, в 1944 году были интернированы дочь директора Гамбургской оперы Инге Больман, которой едва исполнилось двадцать лет, и ее муж, которым удалось избежать смерти только благодаря окончанию войны.

Такое же проникновение агентов осуществлялось и через окружение рейхсмар-шала Геринга. Не говоря уже о князе Януше Францишеке Радзивилле, который в 1967 году сам рассказал о своих отношениях с главой немецкой авиации, бы-ла еще актриса Ольга Чехова, одновременно связанная с Радзивиллом и посто-янно входившая в маленькую свиту, окружавшую рейхсмаршала. Павел Судо-платов, который был вторым человеком во внешней разведке НКВД, сам под-твердил этот факт в своих мемуарах в 1995 году. В них упомянуты разные фи-гуры советского шпионажа, которые так же как князь Радзивилл и Ольга Чехова напрямую подчинялись Лаврентию Берии, а не аппарату внешней разведки НКВД или военной разведки ГРУ.

Одна лишь советолог Франсуаза Том рассказала об этой структуре в своем труде, посвященном Берии, написанном на основе откровений его сына Серго.

Коротков, он же Эрдберг, с 1938 по 1941 годы действует в тени, в равной сте-пени эффективно и неприметно. Присутствуя в посольстве или участвуя в по-ездке в Москву, как и положено торговому атташе в Берлине, он полезен в сво-ем двойном качестве — как бдительный страж и как аналитик, оценивающий по-ведение немцев. Потому что эта двойная жизнь позволяет ему, в то время как он «ведет» многих из руководителей советских сетей в Берлине, прощупывать, действительно ли его официальные собеседники не раскрыли ничего, касающе-еся этих сетей.

Очевидно, ничего не обнаружено. Возможно, Гейдрих думает, что раз он под-ставил своего двойного агента Ореста Берлинкса Амаяку Кобулову, резиденту НКГБ в Берлине, то немцам теперь нечего опасается советских специальных служб. Но Мюллер? Неужели он намеренно ослеп? Фактически до лета 1941 го-да Берлинкс через Кобулова, брата ближайшего сотрудника Берии, дезинфор-мирует Сталина. Это одна из тех махинаций, которые в игре разведывательных служб часто приводят к катастрофам. Она становится составной частью сово-купности причин, по которым Сталин не верит десяткам донесений, которые с ноября 1940 по июнь 1941 года настоятельно предупреждают о намерении Бер-лина напасть на СССР.

Если Гейдрих и Мюллер и осуществляли в то время свои полицейские операции, то эти удары всегда были направлены только на рядовых коммунистов, но нико-гда не затрагивали сети «Красного оркестра». Когда же этот аппарат зимой 1941–1942 года будет разоблачен, то это произойдет не вследствие мастерства Гестапо-Мюллера, а благодаря военной контрразведке, системе радиоперехвата Абвера.

Здесь нужно сделать отступление, чтобы лучше понять сложность работы совет-ских разведывательных сетей в Германии — а также в других странах — при приближении к подписанию пакта между Берлином и Москвой.

До чисток 1937 и 1938 годов система советского шпионажа и подрывной работы была относительно проста. Аппарат делился на три отрасли: разведка Комин-терна, которая активизировала свои сети в тени и без ведома коммунистических партий; внешняя разведка НКВД (Иностранный отдел (ИНО), позже Первое главное управление КГБ), у которой был собственный «резидент» в Германии, руководивший своими собственными информаторами; и ГРУ или разведка Гене-рального штаба Красной армии, у которой тоже был свой собственный «рези-дент» в Берлине, с военным атташе и его помощниками.

Но работа этих трех отраслей сопровождалась работой «нелегальных» агентов, то есть офицеров или агентов разведки, внедренных под видом и с документами других людей и проникнувших во все ранги общества, как будто они были настоящими немцами или также иностранцами, проживающими и работающими в стране. Чистки перевернули вверх дном этот невидимый порядок. Подозрева-емых в антисоветской деятельности либо отозвали назад в СССР либо убили прямо там, где они работали (так произошло с Игнатием Рейссом в Швейцарии), или же они вовремя успели скрыться. Паутина была разорвана. И людям вроде Короткова было после этого ужасно трудно зашивать в ней дыры, поддерживать деятельность не разрушенных сетей, наконец, убеждать активистов, которые работали из своих убеждений, что стратегия Кремля действительно самая луч-шая.

Что касается «резидентов», то цифры, которые мы узнали в советских архивах и в российской прессе с 1975 по 1995 год, показывают следующие данные, ко-торые нам представляются характерными: в 1928 году, до прихода нацистов к власти, резидентура советских спецслужб в Берлине насчитывала 8 постоянных сотрудников, которые располагали 39 источниками в немецком правительствен-ном аппарате. В 1935 году она насчитывает 16 офицеров разведки, но в 1937–1938, вследствие чисток, в немецкой столице остается не более трех постоян-ных сотрудников. И эта цифра в 1939 году уменьшилась до двух — символ идиллии в германо-советских отношениях.

Иначе говоря, разъездные разведчики, вроде Короткова, который курсирует между Москвой и Берлином, начиная с 1938 года, должны исправить разрыв контактов, прежде хорошо налаженных с информаторами в различных отрас-лях, и снабдить инструкциями «нелегалов», у которых даже больше нет средств радиосвязи, чтобы общаться с московским Центром.

Женщина по имени Мария Полякова, которая с 1933 года была якобы студент-кой в Берлинском университете и в 1937 году служила «резидентом» НКВД в Швейцарии (на самом деле, не НКВД, а ГРУ — прим. перев.), затем с трудом сража-71

ется в Москве за то, чтобы хоть как-то поддержать подобие жизни в сетях, за которые она несет ответственность. В 1938 году она попадает под подозрение, во всяком случае, ее отстраняют от активной деятельности, и, не последуй вмешательство маршала Ворошилова, к которому обратился второй человек в ГРУ Иван Ильичев, она вообще исчезла бы из кадров разведки.

Все это время советский посол в Берлине Алексей Шкварцев, пока его в декаб-ре 1940 года не сменил Владимир Деканозов, играет только второстепенную роль. Фактически единственным ответственным за разведку лицом в посольстве является Амаяк Кобулов, о котором мы уже говорили, что он попал под влияние Ореста Берлинкса, двойного агента, которым руководит офицер Гестапо. По крайней мере, так это представил 21 мая 1947 года Зигфрид Мюллер, один из бывших офицеров этой службы.

Но Амаяк Кобулов прибыл в Берлин только в октябре 1939 года, и, согласно нашим сведениям, Берлинксом, получившим агентурный псевдоним «Лицеист», управляло не Гестапо, а СД. Октябрь 1939 года, момент, когда для определен-ных кругов еще меньше, чем когда-либо, было нужно, чтобы Сталин принимал всерьез донесения, согласно которым Гитлер собирается нарушить договор, напав на СССР.

В доказательство того, что другие агенты Москвы, «нелегалы», так никогда и не разоблаченные Гестапо-Мюллером, продолжали эффективно работать, пусть даже Сталин к ним не прислушивался, можно привести пример Яна Черняка, украинского еврея из Буковины, принятого на службу в ГРУ в 1930 году, кото-рый в течение пятнадцати лет будет одним из наилучших знатоков немецких дел, руководя множеством информаторов в «чувствительных» секторах Рейха. Переместившись из осторожности во Францию в 1938 году, затем в Швейцарию в 1942 году, он поддерживал свои контакты и хорошо знал Треппера, Радо и других важных персон «Красного оркестра». Но во благо себе он действовал самостоятельно, вне их сетей.

(Подробности деятельности и успехов Я.П. Черняка остаются засекреченными. Однако согласно официальной версии, он после оккупации немцами Франции переехал не в Швейцарию, а в Лондон (1940), где занимался сбором информации об атомных иссле-дованиях. Весной 1945 года был переброшен в США для работы по «атомному проекту», однако из-за предательства шифровальщика Игоря Гузенко в Канаде был отозван в СССР уже летом 1945 года. Умер в 1995 году в возрасте почти 86 лет. — прим. перев.)

Итак, мы видим, в условиях каких кадровых и технических трудностей прихо-дилось работать Александру Короткову, которому с 1938 по 1941 год пришлось снова собрать под свое управление тех уцелевших после чисток агентов, которые еще остались в Германии и, в любом случае, важных информаторов, тех, кого позже назовут «Красным оркестром», встречаясь при этом лицом к лицу с официальными представителями Берлина для подготовки договора.

Конечно, Коротков, он же Эрдберг, являющийся хоть и только для прикрытия торговым атташе, обязан был прогнозировать и развивать интенсивное и быст-рое германо-советское сотрудничество в области торговли сырьем. Это сотруд-ничество имело бы критически важное значение для производства вооружений в Рейхе, как только договор будет подписан. Эта роль торгового атташе позво-ляет Короткову оценивать людей, с которыми он сталкивается, в частности, Генриха Мюллера. Мюллер не пропускает ни одного случая блеснуть собой, ведь это он — специалист по безопасности, в том числе и безопасности конвоев, которые по шоссейным или железным дорогам доставляют Гитлеру руды редких металлов и другие жизненно важные продукты.

«Холодный, циничный, без какой-либо идеологии, он стал бы у нас превосход-ным чекистом», так говорил о нем в 1960 году Коротков Рудольфу Бараку, начальнику чехословацкой разведки, во время их совместного отпуска в Сочи на Черном море.

В начале весны 1939 года, когда Кремль старается заставить Париж и Лондон поверить, что СССР якобы не хочет ничего другого, кроме как договориться со странами Запада против Гитлера, Георгий Александрович Астахов, временно поверенный в делах СССР в Берлине и один из главных действующих лиц бу-дущего соглашения — в тот момент, когда уже прошли предварительные перего-воры — от коммерческих до встреч между специалистами НКВД, СД и Гестапо, и дипломатические согласования — получает через Карла Шнурре подтверждение, что Польша будет первой жертвой на алтаре германо-советской дружбы. Шнур-ре — один из помощников Риббентропа и один из наиболее посвященных в опе-рацию. Специалистам из Москвы и Берлина пора договориться о расчленении страны, которую они собираются оккупировать одновременно. Это и было сде-лано 17 и 20 мая 1939 года.

23 мая Гитлер заверяет Мартина Бормана и Райнхарда Гейдриха, что послание Сталина подтвердило, что его армии выйдут на сцену, как только Берлин нане-сет свой удар. Вермахт вторгается в Польшу первого сентября в 0 ч. 45 мин., тогда как СССР приводит в движение свои армии только 17 сентября. Все долж-но пройти без столкновений, с объятьями и банкетами между сообщниками.

Предварительно Гейдрих поручил Мюллеру условиться с одним из его подчи-ненных, Альфредом Науйоксом, чтобы устроить на границе провокацию с целью оправдать немецкое вторжение, названное операцией «Fall Weiss».

Тридцатидевятилетний Науйокс (на самом деле Науйоксу в 1939 году было лишь 28 лет — прим. перев.), недоучившийся студент Кильского университета, был аван-тюристом, к тому времени уже известным в своей области: изготовлении фаль-шивых документов, вроде тех, что использовались для досье Тухачевского. Аб-вер старательно держался в стороне от этой ловушки, придуманной Гейдрихом и технически организованной Науйоксом и Мюллером.

Адмирал Канарис что-то заподозрил, так как его попросили предоставить СД сто экземпляров формы польской армии и соответствующего оружия.

Как свидетельствовал в 1946 году сам Науйокс перед судьями в Нюрнберге, речь шла о том, чтобы сымитировать нападение поляков на немецкую радио-станцию в городке Гляйвиц, расположенном около границы обеих стран. Похо-жий инцидент должен был также произойти в день «Д» недалеко оттуда, в Хох-линдене тоже на германо-польской границе.

Науйокс занимался реализацией плана, Мюллер предоставлял людей. Никаких проблем, подтвердил он. Он просто зачерпнет в своем любимом садке: в концентрационных лагерях. Из них он извлечет около тридцати человек, которые ничего не смогут сказать, так как им дадут наркотики, после чего убьют в ходе удачной провокации. У них будут найдены польские документы…

17 августа 1939 года «добровольцы», предоставленные Мюллером, уже были в состоянии готовности, но только глубокой ночью 1 сентября они вступают в де-ло в Гляйвице и в Хохлиндене.

Не проходит и двух часов, как 70 немецких дивизий врываются в Польшу. 5 сентября поляки уже не могут воспользоваться ни одним из своих аэродромов. 15 сентября начинается мучительная агония окруженной Варшавы. Она про-длится четырнадцать дней. Город днем и ночью подвергается бомбардировке 1150 самолетов.

17 сентября двенадцатая красная армия со своей стороны вторгается в Польшу. 6 октября первые объединенные миссии НКВД и Гестапо устанавливают кон-такт. Они готовятся к своей первой охоте на людей с целью уничтожения любо-го сопротивления. Потому что, как бы быстро ни продвигалось германо-советское вторжение, но польское сопротивление уже родилось, и обрело конкретные формы 26 сентября, когда на Варшаву с парашютом сбросили майора Эдмунда Галината. Находясь в командировке во Франции, он сумел найти само-лет, чтобы долететь до столицы. Он доставляет генералу Эдварду Рыдз-Смиглы первые инструкции для организации тайного военного движения.

10 октября 1939 года поляки, перед лицом германо-советского сговора, публи-куют первый номер первой подпольной еженедельной газеты Европы: «Polska żyje» («Польша жива»). Немецкий генерал Хайнц Гудериан и генерал НКВД Иван Кривошеин в этот момент чокались на торжественном приеме.

(Вероятно, под «генералом НКВД Иваном Кривошеиным» автор подразумевает комбри-га-танкиста Семена Кривошеина, не имевшего никакого отношения к НКВД. — прим. перев.)

Гудериан тогда совершил невероятный ляпсус, поднимая свой бокал «за вечную вражду между двумя нашими народами». Вместо слова «Freundschaft» («друж-ба»), он использовал слово «Feindschaft» («вражда»), что спровоцировало взрыв неконтролируемого смеха среди двух десятков офицеров, принимавших участие в торжестве.

В особых отделах НКВД, которые сопровождают двенадцатую армию, есть три веселых человека: Никита Сергеевич Хрущев, политический комиссар, при-бывший из своей вотчины Украины, Виктор Семенович Абакумов, генерал НКВД, отныне высокопоставленный представитель госбезопасности, направленный для обеспечения безопасности захваченных территорий, и генерал из т. н. «личного кабинета», закрытой неофициальной группы особо приближенных к Сталину лиц, Иван Александрович Серов, который здесь действует под фамилией «Ива-нов». С ними генерал-майор НКВД Василий Зарубин, знаменитый «Рудольф», который в 1938 году участвовал в закулисных совещаниях в Берлине. Эти че-тыре ловкача собираются организовать на территории, оставленной за СССР, так называемый плебисцит, согласно которому «семь миллионов поляков захотят объединиться с Советским Союзом».

(Василий Зарубин получил звание генерал-майора только 9 июня 1945 года, хотя его должности и до этого были «генеральскими». — прим. перев.)

В своей зоне Советы загнали в загоны как скот 217 000 польских военнослужа-щих. 14 471 из них — офицеры разных званий и курсанты. Их тела потом обна-ружат в Катыни, Старобельске (к юго-востоку от Харькова), Козельске (к юго-востоку от Смоленска) и на севере от Смоленска. Сначала их допрашивали, ло-мали их сопротивление, пытали, под руководством Зарубина, Хрущева, Абакумова и Серова. 400 поляков чудом избежали массового убийства. Один из них, А. Митрега, в 1971 году расскажет, как ему удалось убежать из одной такой колонны.

(Сбежав на Запад, Митрега станет свидетельствовать об этом перед своими польскими друзьями. — прим. автора.)

Именно по этому случаю были предприняты первые попытки убийства с использованием газа, в герметично накрытых брезентом грузовиках, прежде чем трупы с надетыми на головы мешками бросили в Катыни в ямы длиной от 20 до 28 метров и шириной от 10 до 16 метров.

В 1970-х годах во Франции многие историки еще утверждали, что никогда не было массового террора, резни, пыток и убийств, кроме как со стороны нацистов.

Айнзацгруппы (Einsatzgruppen или специальные части), действующие парал-лельно с Вермахтом, впервые появились у немцев в 1938 году в Чехословакии. Они были точной копией, подсказанной Мюллером Гейдриху, специальных ча-стей, созданных в СССР вне структур Красной Армии. Между ними и военным командованием без конца вспыхивали конфликты компетенций, главным обра-зом во время оккупации западной половины Польши. Поэтому в марте 1941 Вальтер Шелленберг, заместитель Гейдриха по делам СД, поручил Мюллеру провести переговоры об их точной роли, где бы они ни действовали, с началь-ником штаба Верховного главнокомандования генералом Вильгельмом Кейтелем.

На самом деле они не только проводили репрессии, но также занимались и тем, что проникали на объекты и территории противника. Их заброска агентов и аналогичная деятельность специального отдела Абвера, предусмотренного для подобной работы, часто сталкивались между собой и мешали друг другу.

До середины войны айнзацгруппы, которыми командовали четыре высших офи-цера, были крайне мобильными, в особенности на фронте, и никогда не насчи-тывали в общей сложности более трех тысяч человек. Гестапо-Мюллер сам под-бирал для них личный состав. Контингент этот мало походил на достойный: солдаты и унтер-офицеры, подвергавшиеся дисциплинарным наказаниям, даже «уголовники», которых вытащили из тюрем или концлагерей. Кстати, перевод в эти части рассматривался как наказание. Потому что Мюллер говорил так: «Или под расстрел или в айнзацгруппу!»

В своей роли они набрались опыта с 1939 по 1941 год во время оккупации Польши. А именно: в ходе обменов заключенными, предусмотренных договором 23 августа, обменов, которые фактически втайне начались еще с 1937 года, ма-ленькими группами.

В то время обе стороны обменялись между собой приблизительно тысячей ком-мунистов и советских агентов в Германии и немецких агентов, арестованных в СССР. С 1939 по 1941 год немецкие специальные части сотрудничали с их кол-легами из НКВД, поддерживали с ними постоянную связь, следили за отправка-ми людей и семей, и разыскивали тех, кто пытался от этого ускользнуть. Ведь многие бывшие коммунисты или агенты Москвы боялись, что их выдадут их хо-зяевам, которые, разумеется, расстреляли бы их как предателей, так как они в Германии попали в тюрьму.

Хотя точную статистику установить невозможно, так как у нас нет доступа к со-ветским архивам, наше исследование отметило, тем не менее, немалое количе-ство самоубийств во время этих обменов. Немецкие архивы позволяют отметить, что в ноябре 1939 года посол Германии в Москве граф Вернер фон Шуленбург (горячий сторонник германо-советского сближения) в официальной ноте с при-лагаемым списком потребовал передачи 500 своих соотечественников. Гестапо-Мюллер и его помощники взяли на себя их прием на мосту в Брест-Литовске, на границе разделенной надвое Польши.

Именно в этом месте в декабре 1939 года была передана Маргарете Бубер-Нойман, вдова видного деятеля немецкой коммунистической партии, которого Сталин в 1937 году приказал расстрелять, так как он был противником любого сближения с Берлином.

Вальтер Ульбрихт, счастливый от того, что он тотчас же занял место Ноймана, тепло приветствовал в августе 1939 германо-советское соглашение — так же как французские коммунисты Луи Арагон и его подруга Эльза Триоле. После двух лет Гулага в Сибири, Маргарете Бубер-Нойман была отправлена Мюллером в лагерь Равенсбрюк, откуда она вышла полумертвой в конце мая 1945 года.

Когда она в 1971 году опубликовала французское издание своего труда об ис-тории Коминтерна в 1919–1943 года, меня очень удивило, что в нем нигде не был упомянут Гестапо-Мюллер.

— Вы же очень хорошо знаете, почему я не смогла сделать это в немецком изда-нии в 1967 году, и не могу это сделать теперь! — ответила она мне, неподвижно глядя на меня своими глазами на покрытом морщинами лице, сверкающими, но измученными после ее долгих испытаний.

Нет, я этого не знал. Я продолжил бы мои вопросы, если бы другие люди не прервали нашу беседу.

Мне понадобилось все это длинное расследование жизни и деятельности Генри-ха Мюллера, чтобы понять, что она хотела сказать. На этих страницах будет найдена путеводная нить.

Надо напомнить, что Польша с осени 1939 года стала первой страной мира, ко-торая боролась одновременно с нацизмом и с коммунизмом, и за это очень до-рого платила как во время войны, так и после нее. Небольшая часть польских коммунистов, либо с немецкой стороны, либо с советской стороны, своими до-носами помогали охоте на участников сопротивления.

В 1957 году в еженедельнике «Polityka» коммунистический историк Мариан Ма-линовский попытался сократить до минимума эту страницу истории, о которой потом уже просто никогда не говорили: «Положение коммунистов было тяже-лым, писал он. Советские власти полностью не доверяли им и, более того, со-вершили некоторое количество неправомерных действий (!). В течение первых месяцев 1940 года их службы безопасности приступили к высылке сомнитель-ных элементов…»

Малиновский умалчивает тот факт, что коммунисты выдавали либо нацистам, либо НКВД, как националистически настроенных поляков, так и своих соб-ственным товарищей по партии, вся беда которых была в том, что они были противниками оккупантов.

Несколько прежде неизвестных деталей заслуживают, чтобы упомянуть их здесь. Они доказывают, что Сталин еще с 1938 года предусмотрел это германо-советское сотрудничество в Польше. По особому приказу его кабинета Москва отправила в страну некоего Богданова, известного также как «Жан», настоящее имя Антон Иванович Козаниров, чтобы объяснить товарищам, как нужно ломать их аппарат, который якобы позже будет восстановлен.

Богданов выбрал в качестве своих помощников трех бывших участников интер-национальных бригад, воевавших ранее в Испании: Стефана Духлинского, Пин-куса Картина, и Хиля Шрагу. Они свирепствовали в Польше до начала 1940 го-да, и эффективность этого тайного советского аппарата доказывает то, что Дух-линский вновь появился в Лондоне в 1941 года, тогда как Картин с конца 1940 года находился в Виши как член советской миссии при маршале Петэне. Картин «исчезает» в 1942, но снова появляется в Париже в 1945 года, где его обнару-живает Шрага. Тогда оба они были внедрены в среду меньшинства польских эмигрантов, оставшихся или снова ставших приверженцами Москвы. В постоян-ном контакте с постами и совместными бригадами Гестапо-НКВД, которые про-чесывали страну, они к началу 1940 года устроили разгром первых польских сетей внутреннего сопротивления.

Советский историк Рой Медведев впервые нарушил молчание, окружавшее за-кулисные стороны этого периода, когда в 1972 году в своей книге «Сталинизм» четко указал, что «таким образом были сосланы, либо в немецкие лагеря, либо в Гулаг около двух миллионов поляков в соответствии со вторым протоколом (Договора от 23 августа 1939 года), который обусловливал, что подписавшие договор государства брали на себя обязательства не допускать ни в каком из них какой-либо агитации против другой стороны, и информировать друг друга о своих усилиях в этом направлении».

Гестапо-Мюллер регулярно выезжал в Варшаву, в Краков, в Брест-Литовск и главным образом в Закопане, городок около польско-чехословацкой границы, где его сотрудники делили кабинеты со своими коллегами из НКВД. Главное учреждение разместилось в Кракове, где находился Ганс Франк, гауляйтер польской зоны, оккупированной немцами.

Гауляйтер Франк, хотя и был родом из Карлсруэ, хорошо знал Мюллера. Он не-долгое время был министром юстиции в Баварии, и неоднократно обсуждал с ним дела различных людей для принятия карательных мер.

Он впоследствии с удовольствием снова встречался с ним во время его посеще-ний Кракова, соглашаясь с ним в вопросах обращения с «этими неполноценны-ми людьми, которыми являются славяне, и особенно поляки». Франк тогда за-явил в одной берлинской газете: «Если бы мне требовалось публиковать объяв-ление всякий раз, когда было убито более семи поляков, то лесов этой страны не хватило бы, чтобы обеспечить необходимую для этого бумагу!»

Документальные кадры, отснятые немцами и захваченные сопротивлением, и тайно сделанные фотографии в конце 1960-х годов были смонтированы в документальный фильм поляком Янушем Пекалкевичем, находившемся в изгнании в Мюнхене в 1945 году. В этом фильме можно увидеть обучение, практику и операции советско-немецких объединенных подразделений, и доказательства того, что Москва до конца 1940 года предоставляла немецкому флоту свою базу в Мурманске, чтобы немцы могли осуществлять оттуда свои операции в Арктике и в скандинавских морях. Французские телевизионные каналы ни разу не показа-ли этот документальный фильм. Не будучи шедевром, он — бесспорное и го-рестное свидетельство против мифа о коммунизме, поднявшемся на борьбу с нацизмом. Впрочем, 9 июня 1991 года газета «Московские новости» подтвердила:

Речь шла о немцах, которые с 1933 по 1939 год считали, что сделали правиль-ный выбор, укрывшись в Советском Союзе. Они не извлекли никаких уроков из вопиющих чисток, которые после 1937 года в Испании и в других европейских странах с одинаковой силой карали как коммунистов, так и троцкистов-«уклонистов». Во всех случаях евреи первыми попадали под удар.

Какой была позиция Мюллера? Как обычно, когда дело касалось трудной про-блемы, способной затронуть его карьеру, он насколько это возможно избегал любой прямой ответственности. Он ловко переложил эту работу на реферат (подотдел) IV B 4, переданный под юрисдикцию Гейдриха, но в действительно-сти остававшийся под общим контролем Мюллера. И кто же руководил этим ре-фератом? Некий Адольф Эйхман, с августа 1938 года руководитель «Бюро по еврейской эмиграции». Потому что планировалось вовсе не истребить всех ев-реев, а изгнать их за пределы «жизненного пространства» Великогерманского Рейха, как говорили в Берлине.

В январе 1939 года по приказу Гитлера и Геринга было созвано совещание с участием Гейдриха, Гиммлера, Мюллера и Альберта Форстера, близкого сорат-ника фюрера и гауляйтера Данцига. Речь шла о том, чтобы организовать эми-грацию, добровольную или вынужденную, евреев Германии и Польши, когда последняя будет оккупирована. После этого согласования Гестапо-Мюллер тре-бует, чтобы ему были в наиболее короткие сроки предоставлены списки семей «партиями» (!). Но он тотчас же передает этот вопрос именно Эйхману для ис-полнения.

Эйхману, родившемуся в 1906 году в немецкой семье, которая эмигрировала в австрийский Линц, было тридцать два года, когда на него взвалили это бремя, за которое после войны его будут преследовать по всему миру, пока в 1961 го-ду группа «коммандос» Моссада не похитит его в Южной Америке и вывезет в Израиль, где его приговорят к смертной казни и казнят в 1962 году.

Именно австриец Эрнст Кальтенбруннер, преемник Гейдриха в 1943 году в Главном управлении имперской безопасности, порекомендовал перевести Эйх-мана в Берлин, после того, как встречался с ним в 1932 году на собраниях нацистской партии в Линце и Вене. Эйхман только что потерял свою должность представителя американской фирмы «Vacuum Oil Company». С ним установили контакт из Бюро по делам евреев полковника Николаи, который посоветовал ему специализироваться на сионистских вопросах. Эйхман упорно изучал идиш и иврит. Он поглощал всю возможную литературу по этой области. Затем в 1937 году Гейдрих и Мюллер отправляют его в командировку в Палестину. По воз-вращению в следующем году он восстановил в Вене бюро, которое стало единственным, которое было уполномочено выдавать визы для эмиграции евреям с территорий, уже оккупированных Вермахтом: Чехословакии и Австрии, затем Польши с осени 1939 года.

Историк Андре Бриссо рассматривал эти вопросы в своей книге «Гитлер и Черный Орден», опубликованной в 1969 году. Все процитированные им документы снабжены ссылками и еще сегодня поддаются проверке в немецких архивах или в архивах Нюрнберга, и они говорят об отстранении, об оттеснении (Ausschaltung) или об «Judensevakuierung», т. е. об эвакуации евреев (термин, использованный Гиммлером в своей публичной речи в Позене (Познань) 4 ок-тября 1943 года), но не об их «уничтожении». Это вовсе не должно означать, что уничтожение не имело место, но этот термин еще не использовался во время знаменитой конференции 20 января 1942 года в Ваннзее, в которой прини-мали участие Мюллер и Эйхман.

С 1935 по 1941 годы Гитлер, Розенберг, Гейдрих, Мюллер, все они одобряли идею отправки евреев в Палестину. Ялмар Шахт, министр финансов Гитлера, даже отправился в 1938 году в Лондон, чтобы убедить англичан облегчить до-ставку евреев из Европы в эту Землю Обетованную. Но англичане отказались. Они рассматривали Палестину как исключительно свой и неприкосновенный охотничий заповедник.

Эйхман сотрудничал с всемирной сионистской организацией. Он регулярно ви-делся с ее высшими руководителями, например, с Фейвелом Полкесом из «Ха-ганы», с которым он с благословения Гейдриха и Мюллера встречался 26 фев-раля и 2 марта 1937 года.

(См. книгу Эммануэля Ратье, «Воины Израиля», Париж, 1995 — прим. автора)

С какими результатами? В 1938 году происходит эмиграция 40 000 немецких евреев и 45 000 австрийских евреев. Еще 78 000 других последуют в 1939 году, половина из которых прибыла из Чехословакии. Тем временем, вторжение в Польшу все меняет. Переселение в Палестину, добровольное или вынужденное, прекращается. Мюллер неоднократно выезжает в Краков, чтобы обсудить ев-рейскую проблему со своими коллегами из НКВД. В начале оккупации Берлин отказывается от того, чтобы Москва в отправляемые в Германию партии заключенных или подозреваемых немецкого происхождения включала и евреев, но, в конце концов, уступил в ноябре 1939 года. Доклад генерала Вильгельма Кейте-ля, в то время начальника немецкого генштаба, 5 декабря, после первой опера-ции такого рода, сообщает, что она «прошла не так спокойно, как ожидалось».

Он объясняет, что многие евреи, как только они оказались у пограничных по-стов в Польше на границе обеих оккупационных зон, поняли, что их собираются отправить в Берлин, и убежали. «Потребовалось, чтобы Советы развернули свои войска, рассказывает Кейтель, чтобы снова их собрать (!), и, наконец, передать их нам».

Тогда Эйхман предлагает создание своего рода «резервации» для евреев в не-большом местечке к юго-западу от Львова, но Ганс Франк поднимает крик до Берлина, мол, триста тысяч евреев и так уже согнаны в этот сектор, причем его, Франка, даже не предупредили об этом. Операция аннулирована. Несколькими месяцами позже Эйхман предлагает обязать Францию позволить эвакуацию около четырех миллионов евреев Европы на Мадагаскар, где они могли бы со-здать свое собственное государство. Гитлер посчитал этот проект столь совер-шенным, что 18 июня 1940 года он даже сообщил об этом Муссолини. Но Виши отказывается. Все остается заброшено.

Вторжение в СССР полностью меняет немецкую политику по отношению к евре-ям. В Берлине ответственные за айнзацгруппы лица усиливают свое давление. Для них все советские евреи уже по определению являются коммунистами. Раз-ве не они изначально организовали и возглавили большевистскую революцию? 82

Разве не они стоят за Сталиным и его армиями, готовыми экспортировать боль-шевизм в Западную Европу? Так же как половина окружения Гитлера, они, сле-довательно, сторонники их истребления.

Директива от 31 июля 1941 года, подписанная Герингом (который подтвердил ее подлинность перед судьями в Нюрнберге), точно инструктирует реферат IV B 4: «Я даю вам любые полномочия для проведения подготовки окончательного решения еврейского вопроса на европейских территориях, перешедших под влияние Германии». Но хотя Геринг и подтвердил в Нюрнберге подлинность этого приказа, он отрицал, что «окончательное решение» означало «уничтоже-ние». Тогда что же обсуждалось в Ваннзее в январе 1942 года?

Судам союзников был представлен протокол, принятый на этой конференции, под номером N.G. — 2586 G. Между тем, как отметил в 1969 году Андре Бриссо, этот документ «странный»: обычный машинописный текст, на обычной бумаге, без печати, без даты, без подписи, и в нем указаны абсолютно неверные циф-ры, касающиеся количества евреев, живущих в Европе.

Говорили, что в нем использовался термин «уничтожение в жизненном про-странстве немецкого народа». В действительности немецкий текст звучит так: «Die Zurückdrängung der Juden aus dem Lebensraum des Deutschen Volkes», что означает: «вытеснение евреев из жизненного пространства немецкого народа». Следовательно, «уничтожения» в тексте нет.

Давайте напомним, что документы, относящиеся к этой проблеме, были предъ-явлены в Нюрнберге с «исправленными и отредактированными» переводами в тот момент, когда Сталин отдал своим судьям и своим дипломатам приказ при-знать раньше всего мира, и поддерживать больше, чем весь остальной мир, со-здание и дипломатическое признание Государства Израиль. Он был убежден, что вследствие этого Москва могла бы положиться на израильтян в Израиле и на евреев в диаспоре, главным образом, среди евреев США, чтобы те поддер-живали ее стратегию.

Один чехословацкий переводчик еврейского происхождения, который в 1947 и 1948 годах работал для советских заводов и заводов в Брно, которые тогда по-ставляли вооружение израильтянам, однажды высказал мне свою ярость: «Начиная с 1949 года, мне пришлось готовить карточки и ярлыки на арабском языке, так как Москва только что бросила еврейскую карту и отныне заставляла поставлять оружие в Дамаск!»83

Генрих Мюллер, разумеется, неотступно следил за деятельностью Адольфа Эйх-мана, так как подгруппа по еврейским делам была в декабре 1939 года присо-единена к управлению IV, то есть к Гестапо. До конца апреля 1945 года эти два человека уже больше не прекращали встречаться друг с другом. Следователь-но, мы вправе удивляться тому, что даже если Мюллер во время Нюрнбергского процесса и был причислен к пропавшим или мертвым, то он ведь исчез также из сотен книг, посвященных Холокосту, или же его упоминали только мимоходом и без комментариев. Больше того, израильтяне у себя в стране опубликовали ме-муары Эйхмана, составленные им в ожидании казни, и протоколы его допросов. Нигде не детализируется роль того, кого Эйхман время от времени называет «моим начальником». А ведь именно Мюллер, начиная с 1941 года лично кон-тролировал все эти вопросы на территориях России, завоеванных Вермахтом и прочесанных айнзацгруппами, как и в прибалтийских государствах, в Белорус-сии, на Украине, а также на Западе, в Скандинавии, в Нидерландах, в Бельгии, во Франции и в Швейцарии, территорию которой совершенно незаконно бороздили во всех направлениях следователи Гестапо и СД.

Во Франции гестаповцы, такие как Теодор Даннекер и Алоиз Бруннер, занялись тогда тем, что «договорились» с Всеобщим союзом французских евреев (Union générale des israélites de France, UGIF) который насчитывал 919 постоянных служащих, распределенных по офисам в четырнадцати городах бывшей север-ной оккупационной зоны, и в двадцати семи городах того, что до ноября 1942 года было южной зоной.

Еврейские «коменданты» — их было семь, которые должны были выполнять свои обязанности в лагере Дранси — составляли списки тех, кого должны были депортировать. Кое-кто доходил до того, что выдавал некоторых своих близких, которые скрывались под чужими именами. Очень многие факты замалчивались после войны, даже когда в 2001 году адвокаты, такие, как Серж Кларсфельд, добились судебного процесса над Алоизом Бруннером. Осужденный заочно в 2001 году, этот офицер СС ни разу не упоминает своего шефа Гестапо-Мюллера, проявляя ту же невероятную ловкость, что и подсудимый Эйхман в 1962 году, совсем не беспокоясь об этом.

Далее исследование в нашей книге покажет, что Эйхман за несколько часов до падения Берлина 1 мая 1945 года укрылся у Мюллера. Это никогда не интере-совало охотников за нацистами. Не интересовала их также и история Стеллы Гольдшлаг, умершей в Баварии в 1990-х годах. 84

(Автор ошибается, Стелла Гольдшлаг умерла в 1994 году в Берлине — прим. перев.)

С 1940 по 1945 год эта еврейка была одной из наиболее усердных активных агентов в учреждении Мюллера, которые втирались в доверие к своим скрыва-ющимся единоверцам и выдавали их Гестапо. Она была осуждена в Восточной Германии на десять лет тюрьмы по обвинению в причастности к аресту и смерти приблизительно тысячи евреев за пять лет, но затем ее выслали в Западную Германию, где ни один специалист даже не позаботился о том, чтобы допросить ее!

Мюллер также восстановил специальные команды, брошенные во Францию начиная с лета 1940 года для того, чтобы вместе с их коллегами из НКВД, назначенными Москвой, разграбить знаменитые библиотеки, архивы и Нацио-нальную Библиотеку, а также центры, известные своими связями с масонами. Секретные документы, книги, отчеты по судебным делам, касающимся между-народной политики исчезли, таким образом, навсегда.

Советские команды специализировались на изучении соответствующих доку-ментов, не только о деятельности русской эмиграции во Франции с 1920 по 1939 годы, но также о великих князьях и княгинях и о другом высшем дворян-стве, заставшем последние дни царизма.

Пауль Леверкюн, который был одним из ближайших сотрудников адмирала Ка-нариса, рассказал мне в 1950 году, что эйфория во время этого сотрудничества между Гестапо и НКВД достигла того, что Мюллер в августе 1940 года попросил штаб Вермахта (очень мощный и влиятельный во Франции до конца 1941) со-здать специальную бригаду, которая получила бы обозначение «H» и взяла бы на себя поддержание максимума контактов с уцелевшими членами коммунисти-ческой партии. Он организовал в Бельгии подразделение такого рода, и агенты СССР, вроде Леопольда Треппера чувствовали себя до такой степени уверенны-ми, что Треппер даже решил, что отныне центр его сети можно перенести в Па-риж, и что даже его сотрудникам еврейского происхождения нечего было опа-саться.

Для всех нас, говорил Мюллер своим сотрудникам, враг это Англия и это Виши! Леверкюн, вспоминая об этом, добавил: — Оскар Райле, Фридрих Рудольф, ко-торые работали в нашей службе в Париже, знали почти все о коммунистическом аппарате, который восстанавливался после перенесенной катастрофы. Он со-здавал ячейки, о которых мы знали, что до поражения Франции в них было по три, по пять членов, а теперь они состояли уже из восьми, из двенадцати чело-век. Гестапо и СД вели игру со своей стороны, мы в Абвере со своей, и нас удивляли такие неосторожные шаги. Впрочем, мы через наших информаторов знали, что и сами некоторые коммунисты тоже начали об этом беспокоиться…

Это беспокоило также некоторых нацистов. Майор СС Карл Бёмельбург, один из крупных руководителей оккупационной администрации в Париже, 30 сентября 1940 года доложил об этом Отто Абецу, послу Германии в оккупированной Франции, и отправил свои наблюдения в Берлин. Коммунисты становятся опас-ны, писал Бёмельбург в своем анализе для Гестапо-Мюллера. Следовало бы провести облаву на всех их руководителей и постоянных членов, которые толь-ко частично играют в сотрудничество с нами против агентов английского импе-риализма в южной зоне».

3 октября 1940 года Генрих Мюллер отвечает ему:

Странный Мюллер! Незаметно арестовать несколько сот руководящих коммуни-стических кадров это больше похоже на шутку. Беречь «наших осведомителей» предполагает, что, если французская полиция ответственна за операцию, то есть риск, что коммунисты, внедренные в ее ряды, вовремя предупредят своих друзей. В любом случае, кто определит тех, кого надо «беречь», и не окажутся ли после этого эти последние под подозрением в глазах своих товарищей?

На самом деле Мюллер прилагает все усилия, чтобы эта большая облава не со-стоялась. Но нужно заметить, что зато некоторое время спустя очень молодые коммунисты были бессовестно и безжалостно посланы на смерть, то есть на проведение диверсий, даже покушений, настолько плохо «подготовленных», что наказание настигает их быстро и точно. И в это время настоящий аппарат в строжайшей тайне работает вокруг Жака Дюкло и нескольких специалистов из советского аппарата во Франции, которые напрямую подчинены Москве.

Гестапо-Мюллер, который часто бывал в Париже, так никогда и не разоблачил никого из них. И отнюдь не Гестапо, а служба радиоперехвата Абвера и подраз-деления полевой жандармерии (Feldgendarmerie), подчиненные Вермахту, осе-нью и зимой 1941–1942 годов понемногу выслеживают и распутывают паутину «Красного оркестра».

Гестапо-Мюллер, тем не менее, растет в чинах в течение этого эйфорического периода немецкой оккупации Европы. Поднявшись до бригадного генерала (бригадефюрера) СС 6 декабря 1940, он 29 ноября 1941 года становится уже генерал-лейтенантом (группенфюрером), и, начиная с апреля 1942 года, он яв-ляется единственным руководителем всех сил полиции в континентальном масштабе. Теперь он обладает полномочиями, которые до тех пор возлагались во Франции на Верховное командование Вермахта.

Спустя пять месяцев он подписывает все приказы и распоряжения в качестве начальника полиции, главы службы безопасности Рейха и СД. Это правда, что Райнхард Гейдрих был убит 27 мая 1942 года в Чехословакии и правда, что его на самом деле надо было заменить. С помощью интриг Бормана, «серого карди-нала» за спиной Гитлера и Гиммлера, Эрнста Кальтенбруннера продвинули в министерство внутренних дел. Гестапо-Мюллер при этом остается высшим по-лицейским чином, ответственным за расследования и репрессии в оккупирован-ной Европе. Даже Абвер получил из Имперской канцелярии приказ «передавать в письменном виде любые результаты своих расследований управлению без-опасности и СД, и действовать только с его разрешения». То есть, с разрешения Генриха Мюллера.

Под его контролем, три человека в Париже полностью зависят только от его власти: Карл Оберг, высший руководитель СС, его заместитель Бёмельбург, и Гельмут Кнохен, специалист по репрессивным операциям.

Апогей роли Гестапо-Мюллера, тем не менее, в этот момент раскрывается в двойной игре этого человека. Двойной игре, о которой никто никогда не желал говорить с 1960-х годов.

Каковы причины этого великого молчания? Кто хотел защитить роль и память Генриха Мюллера? Почему молчали советские историки и охотники за нациста-ми эти два или три последних десятилетия?

То, что происходит под носом у Гестапо в ночь 21 июня 1941 года, когда нача-лась война с СССР, показывает, что если даже Гестапо и справляется превос-ходно со слежкой за немецкими гражданами, то у него нет серьезных информа-торов ни внутри разветвленного советского представительства, ни даже в неле-гальном разведаппарате Москвы. Или же кто-то предает безопасность Рейха. Конечно, контрразведка подставила своего двойного агента «Лицеиста» Амаяка Кобулова, советскому резиденту с псевдонимом «Захар», но ведь роль его состоит только в том, чтобы дезинформировать Москву о намерениях Берлина. Впрочем, в многотомном труде об истории советской внешней разведки («Очерки истории российской внешней разведки»), вышедшем с 1995 по 1998 годы в России в четырех томах (всего было шесть томов, последний вышел в 2006 г. — прим. перев.), интересно прочитать московскую версию этой знаменитой ночи 21 июня 1941 года: Кобулова разбудили глубокой ночью. «По воспоминаниям одного из сотрудников резидентуры, сообщение о нападении Германии на Советский Союз буквально потрясло Кобулова: в нижнем белье и тапочках на босу ногу он вы-шел из квартиры и уселся на крыльцо, обхватив голову руками. Из Москвы по-ступила срочная шифровка с требованием уничтожить секретные документы и обусловить связь с ценной агентурой». Агенты эти были несколько дезориенти-рованы, с тех пор как осенью 1938 года большая часть их, как легальных, так и нелегальных, были отозваны в Москву, расстреляны, сосланы, во всяком слу-чае, сняты с их ответственных должностей.

«Винтерфельд» был одним из них. Завербованный в 1934 году молодой Елиза-ветой Горской, невестой будущего посла Зарубина, он занимался в министерстве Риббентропа политико-экономическими вопросами и передавал СССР мно-жество секретов. Его посредник по связи с Москвой Александр Иванович Ага-янц, он же «Рубен», исчез в 1938 году, и связь с ним смогли тайно возобновить только в сентябре 1940 года, благодаря Горской. Она подстерегла его у выхода станции городской электрички Кёпеник, где он выходил каждый день.

(О «Винтерфельде» известно следующее. Псевдоним до сих по не разоблачен-ного советского агента. В Первую мировую войну был моряком немецкого под-водного флота, в 1920–1926 сторонник немецкой компартии. Завербован Ино-странным отделом в 1931 году, с 1936 года фотографировал для советской раз-ведки документы в МИД Германии. В 1941 году прекратил работу на СССР. (Гельмут Рёвер, Штефан Шэфер, Матиас Уль, «Энциклопедический словарь сек-ретных служб XX века», Мюнхен, 2003 г. Кстати, Василий Михайлович Зарубин никогда не занимал должности посла. — прим. перев.)

«Брайтенбах», то есть Леман, человек Короткова в учреждении Гестапо-Мюллера, оказался в том же положении, что и «Винтерфельд». Он только осе-нью 1940 года восстановил контакт с Коротковым, он же Эрдберг, в советской торговой миссии. Сейчас необходимо было как можно скорее возобновить связь, чтобы обеспечить инструкциями всех руководителей сетей по министерствам, так как немецкое министерство уже сообщило, что здания советской миссии оцеплены, и что ее персонал должен быть эвакуирован к турецкой границе че-рез десять или двенадцать дней.

Чтобы выйти из здания, было решено, что первый секретарь Валентин Михай-лович Бережков попробует похлопотать за Эрдберга перед лейтенантом из охраны СС, оцепившей здания, сказав ему, что Эрдберг безумно влюблен в од-ну молодую немку, что он хотел бы с нею проститься, и вручить ей подарок… В конце концов, разве эта идиллия не родилась под покровительством германо-советской идиллии? Бережков уверял, что крупная сумма в марках, очевидно, убедила бы лейтенанта СС Хайнемана разрешить Эрдбергу выйти.

Невероятный эпизод. Тем не менее, случилось именно так, но только 24 июня, в день, когда лейтенант снова был на дежурстве. В это утро Бережков сел за руль посольского «Опеля-Олимпии». Рядом с ним оберштурмфюрер СС, чтобы избе-жать проблем в случае контроля. На заднем сидении Коротков с чемоданом. Его подвозят к ближайшей станции метро, где с ним регулярно встречалась его «невеста». На самом деле он быстро садится в первый поезд и, следуя прави-лам профессии, много раз меняет маршруты на пересадочных станциях. Так он добирается туда, где должен оказаться связной. И он оказывается там. Речь идет об Элизабет Шумахер, которая со своим мужем Куртом представляет собой одну из этих самых верных и преданных пар в организации «Красного оркест-ра».

Коротков вручает ей 20 000 марок и, самое главное, ценный чемодан, в котором находится радиопередатчик, предназначенный для одного из самых важных членов агентурной сети: Арвида Харнака. Отныне новый позывной для радио-грамм в Москву: 19 405. Затем Коротков исчезает. Советская версия этой исто-рии не дает больше никаких подробностей. Однако Коротков кратко встретится еще с двумя другими агентами, одна из которых Грета Кукхоф. После периода подполья, он доберется до СССР через Чехословакию, через одно из «окон» на границе, проводников которых он знает.

(Официальная версия истории Короткова ничего не говорит о каком-либо пребывании его в подполье в 1941 году. — прим. перев.)

Таким образом, в этот момент Гестапо не видит, не осознает или не сообщает ничего, что происходит, и даже того, что один сотрудник советского посольства исчез.

В спешке и горячке Москва забыла сообщить, на какой новой длине волн Центр будет подтверждать получение радиограмм и передавать свои замечания или направляющие вопросы. Кроме того, с ее новым шифром сеть не сможет в тече-ние нескольких недель связаться с Москвой, так как радиоретрансляционная станция между Берлином и советской столицей находится в Брест-Литовске, а Брест-Литовск занят немцами. Потребуется несколько месяцев, чтобы справить-ся с этими перебоями, по крайней мере, для берлинских групп, потому что дру-гие ответвления «Оркестра» в четырех или пяти странах, оккупированных Гер-манией, функционируют очень хорошо благодаря ретрансляторам в Скандина-вии, в Швейцарии или даже через Лондон!

Любопытный эпизод: в своих мемуарах, опубликованных в СССР в 1974 году, советский автор и ветеран разведывательных служб А.С. Бланк утверждает, что человеком, с которым встретился Коротков в тот самый день 24 июня, была Гре-та Кукхоф. Мы же настаиваем, что в действительности это была Элизабет Шу-махер, и опираемся при этом на описание событий этого дня в официальной ис-тории советской внешней разведки. Для чего за прошедшее время, после рас-пада СССР в 1991 году и смены режима, власти, ответственные за публикацию этой официальной истории, стали бы дезинформировать читателей в этом во-просе? Это замечание тем более важно, что с историей Греты Кукхоф мы затра-гиваем одну из тайн, которые всецело занимают нас в этом труде.

Урожденная Грета Лорке, она вышла замуж за писателя и кинопродюсера Адама Кукхофа, которого Геббельс в 1937 году изгнал из киностудий. Он был сыном промышленника из Аахена, что позволило ему существовать и посвятить себя «работе», которой раньше предавалась Грета, а позднее они вдвоем. Грета, по-лучившая юридическое образование, была секретарем адвокатской конторы в Цюрихе, перевела на английский язык две книги Геббельса, и представляла в Германии права американских коммерсантов. Она также была одним из наилучших советских агентов… Введенная в 1937 году в ведомство по расовым вопросам, организованное полковником Николаи, Грета стала одной из главных связных между Москвой и Арвидом Харнаком, и между другой сетью, базирую-щейся в Лейпциге, и Москвой. Она, впрочем, сама рассказала, «что за неделю до развязывания войны, она получила от Эрдберга первый радиопередатчик, который весил четыре килограмма и хранился в маленьком чемодане» (цитата из книги Хайнца Хёне «Пароль: Директор»). Следовательно, это было 17 или 18 июня, а не 24.

Ее муж Адам выведен из игры в августе 1942 года в ходе волны арестов, кото-рая вдруг поражает «Красный оркестр». Грета последовала за ним. В течение недель вместе с примерно тридцатью подозреваемыми она подвергается самым жестоким допросам. Избитая, подвергнутая таким пыткам, что она приближает-ся к грани сумасшествия. Грета доходит до того, что сочиняет в своей камере что-то вроде оды Гитлеру… Затем неожиданно наступает перерыв. Прокурор Манфред Рёдер готовит документы для суда, причем Гестапо-Мюллер считает, что он чересчур медлит, в то время как расследование продолжается, распро-страняясь на Германию и на всю Европу. Но этот процесс как будто не интере-сует Мюллера, зато он торопит Рёдера.

В 1943 году обвиняемые повторяют свои объяснения, согласно которым их сети занимались только антинацистской пропагандой. Даже захваченные радиопере-датчики якобы служили только для распространения «антифашистской» пропа-ганды. Тут, мол, и речи не было о шпионаже.

Затем проходят странные сделки и переговоры за кулисами суда, которому по-ручено провести процесс «Красного оркестра». Суд состоит из двух судей и из трех офицеров, заседает под председательством Александра Крэля во Второй палате, на глазах у Имперского военного трибунала Рейха.

Судья Крэль неоднократно защищает обвиняемых от нападок и даже оскорбле-ний прокурора Манфреда Рёдера, который, очевидно, практически не занимает-ся поиском истины, а хочет добиться смертных приговоров. После войны Грета будет говорить о Крэле как о человеке, у которого были «высокие духовные принципы и правильное понимание своей ответственности…»

В этот момент Мюллер поддерживает постоянную связь с судьями, в особенно-сти с адмиралом Максом Бастианом из Имперского военного трибунала. И вот во время вынесения приговора Бастиан решительно вмешивается, настаивая, что-бы, хотя Адам Кукхоф был приговорен к смертной казни 5 августа 1943 года и казнен, но его супругу Грету пощадили. Однако документы Рёдера и тех, кто пережил поражение, доказывают, что Грета играла весьма существенную роль, и не в пропаганде, а именно в функционировании советских разведывательных сетей в Германии, в то время как роль ее мужа Адама в этом была только второстепенной!

Кто, следовательно, защитил Грету Кукхоф? Не было ли в полном подчинении у руководителей советской разведки в Германии кого-то, ради кого можно было пожертвовать десятками агентов из этих разведывательных сетей (около сотни их было арестовано между летом 1942 и летом 1943), ради того, чтобы сохра-нить некоторых, которыми Москва особенно дорожила?91

Около десяти случаев такого рода привлекли наше внимание, главным образом начиная с лета 1943 года, с момента, когда зондеркоманда («Sonderkommando», буквально особая команда, специальный отряд), созданная под исключительным руководством Гестапо-Мюллера, претерпевает не-сколько кадровых изменений. И эти люди, среди которых были следователи, надзиратели или жертвы, вдруг снова всплыли на поверхность после 1945 года в Восточной Германии — как и Грета Кукхоф.

К концу сентября 1942 года семьдесят членов «Красного оркестра», его немец-кого ответвления, находятся под замком. Два месяца спустя их уже больше ста. Добавляются те, кто, в свою очередь, был раскрыт в Бельгии, во Франции, в Центральной Европе, так, что министерство Генриха Гиммлера принимает реше-ние поставить на это досье наивысший гриф секретности, т. е. «Совершенно секретно. Только для Верховного командования». И, в самом деле, было весьма нежелательно, чтобы общественность в Германии и в оккупированной Европе смогла узнать, что организация такой значимости смогла нанести такой вред Рейху и так глубоко внедриться в его структуры.

Директива, датированная 12 июня 1942 года, требовала «более строгой органи-зации допросов». Книги, вышедшие в Москве в конце 1990-х годов, сообщают, что, несмотря на пытки и избиения, которым ежедневно подвергали заключен-ных, такие люди как Харро Шульце-Бойзен держались с мужеством. Он застав-лял себя заниматься гимнастическими упражнениями, всякий раз, когда он был в состоянии их делать. Его истязатели иронизировали: «Послушай, Харро, ты ведь не доживешь до ближайшей олимпиады в Москве!»

Гестапо-Мюллер восхищен поведением и идеологией обвиняемых. В своем до-кладе Гиммлеру, который тот пересылает Гитлеру, он в декабре 1942 года пи-шет: «Как констатируют протоколы допросов, обвиняемые борются не только против национал-социализма. В своем мировоззрении они уже настолько отда-лились от идеологии Запада, что рассматривают ее как безнадежную или боль-ную, и они не видят больше иного спасения для человечества, чем на Востоке».

Лишенный какого-либо чувства жалости, Мюллер здесь, сам того не осознавая, высказывает свои собственные мысли. Ведь он не только еще с конца 1920-х годов восхищается техникой и функционированием советской тоталитарной власти, но он также считает, что Запад безнадежен или болен, и что лишь на Востоке есть способ, который мог бы остановить и повернуть вспять этот процесс.

До настоящего времени это место в его докладе оставалось незамеченным, между тем, мысли Мюллера, представленные в нем, совпадают с тем, о чем он весной 1943 года говорил Вальтеру Шелленбергу.

Последний писал так: «Серьезные подозрения относительно искренности его (Мюллера) работы против России у меня впервые возникли весной 1943 года после окончания совещания атташе по делам полиции в иностранных государ-ствах. Мюллер, мои отношения с которым становились все более враждебными, в тот вечер был подчеркнуто корректен и вежлив. Я думал, что это оттого, что была уже почти ночь, и он порядком успел напиться, но вдруг он сказал, что желал бы поговорить со мной. Разговор пошел о «Красном оркестре». Он весьма настойчиво стремился выяснить причины, которые крылись за фактами измены, и хотел получить представление об образе мыслей, на основе которых такая измена стала возможной.

— Я думаю, — сказал тогда Мюллер, — что, по вашему собственному опыту вы должны признать, что советское влияние в странах Западной Европы нашло распространение не только среди рабочего класса; оно завоевало привержен-цев и среди образованных людей. Я оцениваю это как неизбежное историческое явление нашей эпохи, в особенности если принять во внимание духовную анархию западной культуры, в которую я включаю и идеологию Третьего рейха. Национал-социализм не более чем куча отбросов на фоне безотрадной духов-ной пустыни. В противоположность этому в России развивается единая и со-вершенно не поддающаяся на компромиссы духовная и биологическая сила. Цель коммунистов, заключающаяся в осуществлении всеобщей духовной и ма-териальной мировой революции, представляет собой своеобразный положи-тельный заряд, противопоставленный западному отрицанию.

Изумленный Шелленберг слушал, как Мюллер, обычно мало словоохотливый, излагал невероятные речи от имени человека, которого до тех пор считали экс-пертом и охотником за головами коммунистов. Мюллер, впрочем, настойчиво продолжал, напомнив о своем скромном происхождении, своем восхождении от рядового полицейского, и о том, что он «не завяз в закостенелом оптимизме консервативной традиции». И, упомянув о Шульце-Бойзене, о Харнаке, и о дру-гих он продолжил: «Они чистые интеллигенты, прогрессисты-революционеры, которые всегда стремились достигнуть окончательного решения, которые заня-ли твердую позицию, которая отсутствует у большинства наших западных ин-теллигентов, исключая, возможно, некоторых эсэсовцев».

Эта своеобразная восхищенная проповедь заканчивалась так: «Если бы мне позволено было высказаться по этому вопросу, то мы заключили бы соглашение с ним (Сталиным) в кратчайший срок. Это был бы такой удар по зараженному проклятым лицемерием Западу, от которого он никогда не смог бы оправиться».

Эту спонтанную прямоту стоит запомнить. Шелленберг не смог воздержаться от иронии: «- Превосходно, товарищ Мюллер. Давайте сразу закричим «Хайль Сталин!», и наш маленький папа Мюллер станет главой НКВД.

Он посмотрел на меня, в его глазах таилась зловещая усмешка.

— Это было бы превосходно, — ответил он презрительным тоном, и его баварский акцент проявился сильнее. — Тогда бы вам и вашим твердолобым друзьям бур-жуа пришлось бы качаться на виселице».

Даже если предположить, что Мюллер тогда еще не был активным попутчиком Советов — а у нас есть достаточно много важных причин, чтобы считать, что он им уже был — то он действительно очень хорошо представлял себе весной 1943 года, что нечто вроде национал-советизма должно было скоро прийти на смену национал-социализму, против Запада. Для него не было важным, что этот тота-литаризм опирался на мощнейший полицейский фундамент, дополненный кро-вавыми чистками и Гулагом, о существовании которого он не мог не знать. Он не сомневался, что в этом фундаменте нашлось бы место и для него, «великого полицейского».

Когда в 1946 году одна из секретарш Мюллера описывала мне его, мне каза-лось, что она специально ругала своего шефа, характеризуя его так, как мне бы этого хотелось. В конце концов, эта фройляйн «Эдит» Мюллер была в то время только маленькой служащей, а не одной из трех руководителей его секретариа-та. Будущему суждено было доказать, что она была права. В любом случае, Шелленберг в 1943 году уже знал, что он должен был с недоверием относиться к Гестапо-Мюллеру, который не мог не знать, что Гиммлер, без ведома Гитлера, поручил ему прозондировать в Скандинавии шансы на компромиссный мир. Он не доверял ему настолько, что в своих мемуарах он добавил: «В конце 1943 го-да я узнал, что Мюллер установил контакт с разведывательными службами рус-ских».

Почему за этим утверждением в его книге, написанной в 1950 году, не последо-вали никакие уточнения? Книга Шелленберга, осужденного на шесть лет тюрь-мы Нюрнбергским трибуналом, но освобожденного в 1950 году за то, что предо-ставил союзникам много сведений о немецких разведывательных службах, явно подверглась цензуре. В 1957 году его «Мемуары», переведенные на француз-ский язык, уже были проданы тиражом более 12000 экземпляров. Множество историков ознакомились с ними сразу после их первого издания за границей, прямо перед преждевременной кончиной автора в 1952 году в Италии, куда ис-торик Андре Бриссо отправился на встречу с ним. Бриссо забыл спросить его об этой фразе, которая, между тем, была достойна серьезных исследований.

После 1957 года ни один автор не занимался исследованиями этого вопроса. Потом и имя Мюллера кануло в небытие.

Зато его подчиненный и друг Эйхман стал звездой наряду со множеством второ-степенных приспешников, общей чертой которых был антисемитизм, как будто бы вся история Рейха и тридцатых и сороковых годов сводилась только к этому.

Но тогда почему не осудить также и те волны антисемитизма, которые цикличе-ски обрушивались на Советский Союз и государства, ставшие сателлитами Москвы?

В 1942 году Шелленберг уже достаточно ясно разбирался в международной об-становке. Его офицеры и агенты за границей обладали лучшей подготовкой, по компетентности и по своим связям они превосходили представителей Мюллера, подобранных более по критерию их предполагаемой верности, чем в соответ-ствии с их талантами. В 1937 и 1938 годах зарубежный разведаппарат Москвы очень хорошо понимал разницу между обеими командами, но все погибло во время чисток, которые обезглавили его наилучшие элементы.

В четырех или пяти строках, несмотря на их типично советскую фразеологию, многотомная официальная история российской внешней разведки хорошо опре-деляет сложившуюся ситуацию: ««Красная капелла» включала в себя много-численные, зачастую не связанные между собой группы антифашистского Со-противления. Они работали либо самостоятельно, либо в контакте с советской внешней разведкой, а часть из них — под непосредственным кураторством Глав-ного разведывательного управления (ГРУ) Генштаба Красной Армии».

Затем все было дезорганизовано. У тех и других больше нет контактов по той неизвестной им тогда причине, что руководившие ими офицеры разведки, ото-званные в Москву, были казнены или отправлены в Гулаг. Другие, в нелегаль-ном аппарате, ожидают новых инструкций, изумленные, потому что в 1937 году ими был получен приказ Сталина: «Прекратить любую работу против Германии».

Только некоторые офицеры ГРУ в нескольких странах, но не в Германии, стара-ются поддерживать связь со своими «подчиненными». Это большой беспорядок.

И мы практически не сможем понять, почему этим беспорядком не воспользова-лись ни СД, ни Гестапо, если забудем, что движение к германо-советскому пак-ту стало тогда уже бесповоротным, и будем принимать Мюллера за того, кем он не был, а именно, за охотника на советских шпионов.

Начиная с 1940 года редкие специалисты внешней разведки НКВД постепенно пытаются привести в порядок свои сети, с тем большими затруднениями, что уцелевшие после террора сотрудники или те, кто заменил исчезнувших, физи-чески не знают тех, кого они должны взять под свой контроль. Отсюда суще-ственная роль Горской и Короткова в этом отношении непосредственно до и по-сле 21 июня 1941 года.

В этот момент и во время войны действительно было необходимо, чтобы вре-менно прекратилось соперничество между чекистами НКВД и офицерами ГРУ. Зато на немецкой стороне ничего подобного не происходит: напротив, борьба за влияние между Абвером и СД или Гестапо часто принимает в своих послед-ствиях драматические масштабы.

(Иллюстрацией нового и более позднего проявления такого соперничества мо-жет служить история, случившаяся почти в наши дни. Когда в 1988 году я пре-зентовал свою книгу о ГРУ в Париже на улице Йены, некий советский «дипло-мат» О. Олейник подошел ко мне, взял за руку и сказал: — Ваша книга, на са-мом деле, не во всем точна, товарищ. (именно так!) В любом случае, это мы всем управляли, включая и ГРУ, когда было нужно. Упрек со стороны чекиста, который и не догадывался, что через два года тоталитарная империя распадет-ся. — прим. автора.)

В этой области, начиная с 1942 года, Гиммлер, как предполагается, контроли-рует расследования СД, Гестапо, военной контрразведки. В действительности ему все труднее и труднее находить общий язык с Мюллером, так как он заме-тил, что шеф Гестапо все чаще обходит его, напрямую встречаясь с Мартином Борманом и посвящая того в те дела, с которыми предварительно следовало бы ознакомить самого Гиммлера. Впрочем, что мог Мюллер там потихоньку готовить с Борманом?

Здесь стоит еще раз процитировать Шелленберга, потому что он единственное важное лицо, кто после немецкого поражения открыто описал эту атмосферу разногласий. Например, когда в июле 1942 года Гиммлер собрал Мюллера, адмирала Канариса и Шелленберга, чтобы обсудить расследование деятельности «Красного оркестра», но они также докладывали о важном советском проник-новении в немецкие учреждения в самой Германии и на оккупированных терри-ториях.

Вместо того чтобы сопровождать Шелленберга, Мюллер просит его самого отчитаться за проведенную ими вместе работу. Шелленберг не понимает почему, так как он, в конечном счете, отвечал только за треть общей работы, но Мюллер настаивает: «Генрих предпочитает вашу голову моей баварской физиономии, это очевидно!»

После этого Шелленберг соглашается и в одиночку предстает перед Гиммлером, который пролистывает отчет и спрашивает: — Кто отвечал за подготовку докла-да — вы или Мюллер? Глава СД, запинаясь, говорит, что Мюллер, но Гиммлер, будто ничего не услышав, продолжает свой монолог: — Я очень хорошо узнаю его здесь. Для него типично преуменьшать достижения других и выставлять се-бя в наиболее благоприятном свете. Это мелко, и вы можете так ему это и пере-дать.

В кабинет как раз вошел адмирал Канарис для рассмотрения вопроса со своей стороны. Из всех этих докладов следовало, что хотя сети «Красного оркестра» были выведены из игры, но сама организация, тем не менее, не была уничто-жена, как хотел это представить Гестапо-Мюллер в своем «окончательном до-кладе» в декабре 1942 года.

Однако немецкое командование располагало 64 попавшими в их руки радиста-ми с передатчиками, и даже если некоторые из радистов сумели об этом предупредить Центр, Берлин мог, тем не менее, снабжать дезинформацией Сталина и его генералов.

В этот решающий момент войны Гестапо-Мюллер интриговал, чтобы, помимо контроля над своей зондеркомандой, созданной для расследования одного лишь этого дела, получить также исключительные полномочия для ведения «радио-игры» с Востоком. Тогда сведения из штаба Вермахта и Абвера, как и СД, долж-ны были бы проходить через него, чтобы он мог снабжать СССР необходимой дезинформацией. И в таком случае он из первых рук знал бы, что было настоя-щим, что фальшивым для манипуляции фактами и людьми.

Гиммлер противился претензиям Мюллера. Тогда из тени выходит Мартин Бор-ман и обязывает Мюллера… взять на себя также и «радиоигру». Райнхард Ге-лен, руководитель западногерманской разведки после поражения нацистов, в 97

своих мемуарах «Служба» сообщает, что Борман в 1943 году располагал в сво-ем личном служебном помещении радиопередатчиком, который, как предпола-галось, должен был обеспечивать его связью с его сетью гауляйтеров, но на самом деле Борман использовал его для связи с Советами. Мы еще вернемся к его рассказу. Пока давайте отметим, что к нашему изумлению Гелен иногда упоминает со многими деталями Шелленберга и других персонажей, но никогда не говорит о Мюллере, как будто он даже не заслуживает упоминания! Ирония: вызывающий громкие споры историк англичанин Дэвид Ирвинг, которого ко-миссары мысли двух последних десятилетий прозвали «ревизионистом», подго-товил французский перевод мемуаров Райнхарда Гелена, тоже не заинтересо-вавшись этим молчанием автора вокруг Мюллера.

Такое же замечание можно сделать и по поводу биографии Гелена («Гелен: шпион века»), опубликованной в 1971 году Э.Х. Кукриджем (настоящее имя Эдвард Спиро): на протяжении всех 450 страниц своей книги он только три раза упоминает имя Мюллера. И лишь маленькое примечание в приложении сообща-ет, что шеф Гестапо, без сомнения, перешел на советскую сторону в 1945 году.

Таким образом, между летом 1942 и началом 1943 года власть Гиммлера все слабеет. Мюллер действует в обход его. Шелленберг говорит ему только то, что он сам хочет. Затем в течение семи месяцев после убийства Гейдриха в мае 1942 года в пригороде Праги, Гиммлер «устраивает уборку» в архивах своего бывшего заместителя. Но если он находит там много материала о том или ином высокопоставленном лице, даже о себе самом, то о Мюллере он не находит ни-чего существенного. По крайней мере, он думает, что частично нейтрализует Мюллера, когда возвышает Эрнста Кальтенбруннера до руководства Главного управления имперской безопасности (РСХА), следовательно, ставит его на должность второго человека после себя. Но это — бесплодная попытка.

Конечно, Гиммлер сделал любезность Гитлеру, поставив Кальтенбруннера на этот пост, на первый взгляд важный. Фюрер сохранил в себе привязанность к австрийцам и Австрии, вызванную своей ностальгией по временам своей моло-дости. Но что потом? Иерархически Мюллер зависел от Кальтенбруннера, такого же высокомерного, как и сам баварец.

В действительности же шеф РСХА оказался необходимым человеком в админи-стративном плане, но с политической и даже с чисто «полицейской» точки зре-ния он был «свадебным генералом», за исключением лишь тех случаев, когда глава Гестапо считал, что ему лично не следует в них «пачкаться».

Кем же был этот большой Кальтенбруннер, который с высоты своего роста в 1 м 94 см с плохо скрываемым состраданием созерцал маленького и уже пузатого Гиммлера? В возрасте девятнадцати лет он связался с первыми пронацистскими группами Австрии, но формально не вступал в них. Затем в 1934 году он со своими соучениками Отто Планеттой и Францем Хольцвебером организовал убийство канцлера Энгельберта Дольфуса. Два его друга были повешены, а он выпутался совершенно невредимым, при так никогда и не выясненных обстоя-тельствах. Ему даже вскоре после этого удалось создать пронацистские ячейки в окружении канцлера Курта Шушнига, что привлекло к нему внимание Гейдри-ха, который и помог ему перебраться в Берлин в 1936 году.

Мартин Борман тоже внимательно следил за ним, так как, будучи дипломиро-ванным юристом, Кальтенбруннер убедил Гейдриха, что вместо того, чтобы напрямую браться за некоторых богатейших еврейских банкиров, лучше было бы «аризировать» их банки. Так, для могущественного банка братьев Оппен-гейм достаточно было заменить их на посту директоров их же компаньонами Германом Йозефом Абсом и Робертом Пфердменгесом. Оппенгеймов попросили больше не показываться на публике. Они жили бы как советники, в недоступ-ных для общественности офисах.

Изворотливость, достойная Гестапо-Мюллера, но придуманная, однако, этим австрийцем, высоким, как лесоруб, закоренелым пьяницей, которого, впрочем, холодный и вежливый Ялмар Шахт, великий финансист Рейха до конца 1938 года, отнюдь не считал таким недалеким, как хотел убедить его Мюллер. Мюллер скорее насмехался над этим назначением, потому что каким бы хорошим юристом и любителем хорошей жизни Кальтенбруннер ни был, но он совершен-но ничего не понимал в вопросах полиции и внутренней безопасности. Впрочем, Мюллер сразу же под предлогом помощи и советов «господину директору» влез в его окружение.

«Этот плут, как говорил о нем Шелленберг, нашел более сильного, чем он. Гиммлер грубо ошибся, думая, что сможет нейтрализовать Мюллера».

Но именно Борман, в конечном счете, дергал за веревочки в этот поворотный момент войны. Потому что именно 1943 стал годом, в который — это следует за-помнить — большая часть соратников Гитлера начинает его предавать: Геринг, через свои личные каналы в Скандинавии, пусть даже и чересчур поздно, что-бы хоть когда-то выкарабкаться из нацистского осиного гнезда; Гиммлер, кото-рый тоже через своего массажиста Феликса Керстена пытается зондировать скандинавских друзей из западных кругов; Борман, наконец, который говорит в своем окружении, что пора уже «предусматривать самое худшее», так как во-преки речам Геббельса, Берлин уже не сможет выиграть войну.

Между тем, оказывается, что в конце этого 1943 года, ввиду технической необ-ходимости Мартин Борман должен хоть и в очень небольшой степени посвятить Кальтенбруннера в проект, который он тайно начинает. Речь идет о том, чтобы ради обеспечения выживания Рейха организовать нелегальный перевод за гра-ницу секретных фондов и передачу промышленных патентов; с чем согласятся и крупные немецкие предприниматели, когда они присоединятся к заговору.

Если война будет проиграна, предусматривал Борман, то после имущества и фондов, в «дружеские» страны переправят и людей. Мюллер «в деле», но Каль-тенбруннер об этом не знает. Он об этом говорит намеками своей любовнице Гизеле фон Вестарп. Он не знает, что это Мартин Борман подсунул ее ему в по-стель, и что она отчитывается перед ним о поведении своего любовника. Она любит Эрнста. Она также любит и легкую жизнь. Она докажет это в 1945…

Почему Генриху Мюллеру летом 1942 года понадобилось так много времени, чтобы ознакомиться с методами секретной корреспонденции, тайнописи, неви-димых чернил и микроточек? Это желание полицейского, чтобы знать все боль-ше и больше, или чтобы, овладев некоторыми способами, пользоваться ими са-мому? Но если пользоваться, то для связи с какими таинственными собеседни-ками? Знаменитый американский исследователь, знаток применения и раскры-тия кодов и шифров во время Второй мировой войны Дэвид Кан сообщает об этом факте в своей книге «Шпионы Гитлера» лишь мимоходом, не уточняя. Итак, этим летом 1942 года, поворотного года войны, десятки значительных до-кументов накапливаются в кабинетах шефа Гестапо, причем кажется, что он пренебрегает наиболее существенными из них.

Мюллер и его служба, однако, не бездельничают: его люди трусят в Германии бывших коммунистических активистов, социал-демократических или христиан-ских противников нацизма, например, из «Белой Розы»; он сам часто отправля-ется для инспекций в концентрационные лагеря, где его вербовщики продол-жают отбирать потенциальных агентов; он также много путешествует. В январе 1942 года он в Париже наводит справки по отчетам французских агентов Геста-по; в октябре он находится в Лиссабоне; в ноябре он присутствует в Париже в допросах… Тем не менее, больше всех других его должны были бы занимать два важных вопроса. Вначале дело «Макса»: во время нескольких встреч с ним и его помощниками для согласования действий Абвер и СД задавали друг другу вопрос, не был ли этот невероятный информатор, в конечном счете, королем дезинформации. Второй пункт, который следовало изучить в первую очередь: последствия того, что службы радиоперехвата Абвера в Европе обнаружили го-дом раньше, 15 июня 1941 года.

В три часа ночи дежурный офицер центра радиоперехвата в Кранце в Восточ-ной Пруссии вдруг засек новый передатчик. Чтобы обнаружить этот радиопере-датчик и другие, поддерживавшие связь с СССР, началась длительная облава: в Бельгии, в Нидерландах, во Франции и вплоть до Болгарии. Сети, которые назовут «Красным оркестром», выходили из тени.

Немецкая контрразведка вначале думала, что разоблачила «агентов Коминтер-на». В действительности же здесь действует именно Четвертое управление Красной Армии, ГРУ. Только в августе 1942 года Мюллер просыпается и получа-ет от Гиммлера руководство специальной группой, чтобы заняться этим, он и только он.

Но давайте рассмотрим вначале дело «Макса», так как оно с июля по сентябрь 1942 года было связано со Сталинградом, одним из важнейших сражений вой-ны.

«Макс» играет первостепенную роль, так как немецкое высшее командование получает от него удивительные стратегические сведения. Большая их часть до-стоверна.

Настоящее имя «Макса» Фриц Каудер. Он родился в Вене в 1903 году, получил классическое образование, затем работал спортивным журналистом в Австрии и Швейцарии, после этого «подрабатывал» разными недолговременными коммер-ческими сделками. Наконец, он стал информатором Абвера в Венгрии. Он будет отправлен в Болгарию, где станет работать для СД на Балканах под руковод-ством Вильгельма Хёттля, одного из сотрудников Вальтера Шелленберга.

Удивительный «Макс». У него есть друзья в полудюжине стран. Некоторые из них якобы просочились очень высоко в аппарат Сталина. Это и русские бело-эмигранты, разбросанные, главным образом, во Франции, в Швейцарии и в Гер-мании. Антисоветчики, разумеется. Вот кто должен был бы живо заинтересовать 101

Мюллера, введенного в курс дела в ходе рабочих собраний между Абвером, СД и Гестапо.

Одного из друзей «Макса» зовут Николай Владимирович Скоблин. После войны обнаружится, что этот русский белоэмигрант, который завоевал во Франции до-верие генерала Евгения Миллера, важной фигуры в среде русских эмигрантов, был в 1937 году главным организатором его похищения средь белого дня в Па-риже. Со своими сообщниками в парижской полиции комиссарами Синьясом и Прето, что прекрасно объясняет, почему расследование не продвигалось в те-чение пятнадцати месяцев, и почему все следы ушли в песок. Скоблин был со-ветским агентом. Они тоже.

Другой друг: Антон Васильевич Туркул, бывший командир белогвардейской ди-визии в Гражданской войне в России в 1917 и 1918 годах, затем эмигрировав-ший в Германию. Только после 1945 стало известно, что и он был советским агентом. Одним из его контактов во Франции был Владимир фон Петров, кото-рый, в свою очередь, был связан с одним очень высоким руководителем бри-танской разведки МИ-6 накануне Второй мировой войны, и обманывал его в пользу разведывательных служб СССР.

«Макс» управлял этими связями (мы перечислили только наиболее заметные), передавая Абверу невероятно точные сведения о перемещениях советских войск в Сталинграде и вокруг него, и на нескольких фронтах. Полагали, что один из его агентов присутствовал на заседаниях Совета обороны под предсе-дательством Сталина. За сорок восемь часов, через промежуточную радиостан-цию, «Макс» узнавал о принятых там решениях, иногда в тезисах, иногда с по-разительными подробностями.

Он в то время находился в Болгарии. Полковник Отто Вагнер, руководитель Аб-вера в этой стране, рассказал мне о причинах, по которым он сомневался в правдивости «Макса».

Ваггнер обнаружил, что «Макс» лгал, когда утверждал, что его радиосвязь с Москвой и обратно проходит по каналам болгарской разведки. Вагнер занимал в Болгарии слишком хорошее положение, чтобы очень быстро догадаться, что это не может быть правдой. Эта болгарская разведка была полностью под кон-тролем множества его агентов. Наконец, он напрямик говорит «Максу», что то-му следовало бы найти другую ложь для объяснения своих каналов. «Макс» справляется с этим обвинением. Он утверждает, что придумал эту версию для защиты своих информаторов в СССР, и что в действительности его источники исходили от друзей, внедренных в Турции.102

Должность Пауля Леверкюна в Турции был эквивалентом должности Вагнера в Болгарии. В 1951 году он подтвердил мне то, что Вагнер думал о «Максе», и что у него тоже было достаточно информаторов в турецких разведывательных службах, чтобы быть уверенным, что «Макс» и в этот раз солгал. Оба сообщили адмиралу Канарису о своих подозрениях. Но, больше того, Вагнер еще посвятил меня в то, чему даже он сам не находил объяснения: его расследование и рас-следование многих из его друзей в окружении Канариса привели к Виго. Виго, испанский городок, в четырнадцати километрах от португальской границы.

На самом деле «Макс» общался с Москвой из Софии через секретный радиопе-редатчик, устроенный около Виго. И так же наоборот. Вот почему в среднем для этих радиообменов требовалось сорок восемь часов.

Канарис созвал по этому вопросу совещание. Без формальных выводов, так как «Макс» снова предоставил Абверу достоверные стратегические сведения. Не-сколько соединений советских войск, таким образом, погибли в настоящей кро-вавой мясорубке. Вследствие этого Канарис рекомендовал Вагнеру продолжить наблюдать за «Максом», но пока «ничего не предпринимать против него».

Еще одно замечание: превратности судьбы столкнули меня в 1948 году с одной немецкой супружеской парой, которая в описываемое нами время и после 1945 года находилась в Лиссабоне. Они дали мне список португальцев, которые ра-ботали для Бормана, и были замешаны в 1944 году в денежные трансферты, перемещения фондов, переводы вкладов, валюты, золота из Германии в Порту-галию. Эта пара заверяла меня, что в октябре 1942 года некий загадочный по-сетитель, прибывший из Виго, встречался с Мюллером в Лиссабоне, затем не-сколько часов спустя снова уехал.

Возможно, однажды откроются архивы, которые дадут ключ к этой тайне.

(Судя по этой главе, Пьер де Вильмаре повторил весьма распространенную среди за-падных исследователей истории спецслужб ошибку. Он спутал двух людей: Рихарда (а не Фрица) Каудера, псевдоним Рихард Клатт, работавшего на несколько сторон агента и «фабрикатора» информации — именно он, австрийский еврей, родился в Вене, был спортивным журналистом, и действовал на Балканах, поддерживая связь с русской бе-лой эмиграцией там, и «Фрица Каудерса», он же «Макс» — один из псевдонимов совет-ского агента Александра Демьянова («Гейне»), дезинформировавшего немцев по пору-чению советского НКВД. — прим. перев.)

Вышедшая в 1988 году книга американского автора Джона Дзиака «Чекисты. История КГБ» неожиданно дала в руки исследователям чрезвычайно важную информацию: «Макс» на самом деле был одним из наилучших агентов совет-ской контрразведки, в данном случае генерала Виктора Семеновича Абакумов, второго человека в ней с 1942 года, а начиная с 1943 года — ее начальника. Абакумов напрямую подчинялся Сталину, и только ему одному. Даже сам Лав-рентий Берия, глава государственной безопасности с 1938 года, не знал, что за рамками своих официальных функций Абакумов вел игру «Макса», без ведома Совета обороны.

Виктор Семенович Абакумов родился в Москве в 1908 году, поступил на службу в НКВД в 1932 году, в 1941 году был заместителем министра (наркома) внут-ренних дел и, начиная с 1943 года, вторым человеком в зарождающейся орга-низации, которую затем назвали «СМЕРШ» (сокращение от слов «Смерть шпио-нам!»). Это была одновременно служба убийц в СССР и во всем мире, и мозг наиболее тайных подрывных операций.

Абакумов всего один год приобретал опыт в этой организации, вначале неболь-шой, когда его начальник, находившийся в командировке в Киеве, лишился ног при бомбежке и кончил жизнь самоубийством. Абакумов, уже пользовавшийся к тому времени уважением Сталина, стал его преемником. До 1951 года он был одним из наиболее значительных фигур Кремля. Между тем, до сегодняшнего дня (2002) не была написана ни одна его биография, потому что она, несомненно, породила бы много проблем не только в СССР, но даже в России в наши дни, настолько этот человек был впутан в интриги, одним из «героев» которых был как раз Генрих Мюллер.

В любом случае, в деле «Макса» именно Абакумов дергал за ниточки, и Энтони Блант — тот самый один из пяти важнейших советских шпионов в Великобрита-нии наряду с Кимом Филби — пролил на это свет. Когда его допрашивали в 1956 году (следовательно, намного раньше, чем Лондон официально признал его из-мену), Блант рассказал, что в одной партии документов, которую он передавал советской разведке, были как раз результаты радиоперехвата, среди которых и радиограммы, которыми обменивались «Макс» и Москва. И вот, когда он об этом сообщил своему «куратору» из советской разведки, его собеседник улыб-нулся: «Макс» был одним из «наших»!

Один из наших! На самом деле он часто получал из Москвы, которая поддержи-вала этим способом доверие к его информации, точные сведения, составленные Абакумовым. Таким образом, те или иные части действительно были брошены против немцев в определенном месте. Предупрежденные «Максом», немцы без труда устраивали им там мясорубку…

Невероятно, что Мюллер ни мгновения не беспокоился о «Максе». Никто из высших офицеров Абвера, которые окружали Канариса и выжили на войне, ни-когда не слышал, чтобы Мюллер хоть раз высказывал свое мнение о нем, в то время как эта проблема терзала немецкие разведывательные службы. Иногда приводили пример сомнительной информации, поступившей от «Макса», но в другой раз его сведения правильно освещали положение, или позволяли избе-жать опасности. Мюллер иногда молчал, иногда шептал, что он этим занимает-ся, и больше ничего.

На другом конце этого канала был генерал Абакумов, чья фигура еще не раз появится в этой истории с 1943 по 1951 год. Истории, где надо следовать за хронологией, так как в каждом ее эпизоде появляется Мюллер.

Что же за люди собрались в этой специальной команде, которые, начиная с се-редины августа 1942 года, но главным образом в 1943 году и позднее являются единственными специалистами, получившими приказ бороться с советскими агентурными сетями в оккупированной Европе?

Они приходят из четырех главных отделов Гестапо. Всего их двадцать пять че-ловек, и все они отобраны Мюллером. Двое отныне находятся в Париже, и трое помогают Мюллеру в Берлине. Хорст Копков — с самого начала один из наибо-лее активных. Выходец из уголовной полиции, вступивший в партию в 1931 го-ду, а в СС и в Гестапо в 1934 году, Копков это главный следователь, которому помогает еще один профессиональный полицейский без какой-либо идеологии, который разделяет точку зрения Гестапо-Мюллера, что он мог бы служить лю-бому режиму, так как он профессионально делает свою работу.

Этого помощника зовут Йоханн Штрюбинг. Ему 36 лет, и он знает Копкова с 1937 года. Оба действуют с грозной эффективностью, с тех пор как в конце ав-густа 1942 года они ухватились за дюжину нитей, ведущих в некоторые мини-стерства Рейха. Тем не менее, именно благодаря Абверу они взяли с поличным одного из наиболее важных информаторов «Оркестра» в министерстве авиации.

(Харро Шульце-Бойзена. — прим. перев.)

Рядом с Копковым также Фридрих Панцингер, выходец из Мюнхена, как и Мюл-лер. Он был коллегой последнего с 1919 года, и поднимался вслед за ним по карьерной лестнице в баварской полиции. Как только Мюллер оказался у Гей-дриха, он привел в Берлин и Панцингера. Начиная с 1937 года, он стал одним из наиболее надежных сотрудников Мюллера.

В 1943 году он является тенью главы Гестапо во всех расследованиях рядом с комиссаром уголовной полиции Карлом Гирингом, который умрет от рака зимой 1943 года.

Третий человек команды, это Хайнц Паннвиц, родившийся в 1911 году, капитан (хауптштурмфюрер) СС. Он помогал в Праге Гейдриху до убийства последнего. Именно он, вместе с Мюллером, организовал уничтожение виновных в этом по-кушении и, практически сразу же, — безжалостные репрессии во всей стране. Тем не менее, Паннвиц это тот самый человек, который — если поверить его за-явлениям еженедельному журналу «Дер Шпигель» в 1968 году — отстаивал свое мнение, что Гестапо «должно было покончить с пытками и жестоким обращени-ем, которые, в конечном счете, оборачивались лишь тем, что порождали новых противников, и что лучше стоило бы играть с теми, кто арестован». Мюллер, по его словам, после этого посмотрел прямо в глаза своему собеседнику, не говоря ни слова. Но, в следующем, 1943, году, после допросов, которые не привели ни к какому признанию, он якобы сказал ему: «В конце концов, сделайте то, что вы мне предложили в прошлом году. Разыгрывайте карты, которые вам кажутся хорошими. Здесь, в рутине наших служб, мы ничего не добьемся!»

Типичная двусмысленность Мюллера. Провести игру с пленниками зондерко-манды. Но к чему должна была эта игра привести?

Осенью 1942 года Гитлер все еще был в гневе. Когда ему сообщили о первой волне арестов, он формально приказал Мюллеру «покончить с этим до конца года». Теперь было уже лето 1943 года, и то, что Гитлер принял за маленькую измену, не прекращало расширяться.

В Абвере иронизировали. В своем докладе Гиммлеру и Гитлеру, датированном 24 сентября 1942 года, Мюллер уверял, что в настоящее время «Красный ор-кестр» «абсолютно разгромлен». Но доклад Абвера от 24 марта 1943 года при-вел намного больше данных, чем предыдущие обзоры руководителя Гестапо. Очень странно, но Гестапо-Мюллер тут же снова набросился на молодого про-курора Манфреда Рёдера: с этим пора заканчивать. Из 117 текущих дел, 76 бы-ли завершены для судебного производства. Чего он, мол, еще ждет, чтобы начать процессы?106

При подробном исследовании того, что последовало из этих дел, то есть, из то-го, кого осудили и казнили, или же, после неприметного вмешательства Мюллера, пощадили, складывается однозначное впечатление, что кто-то каким-то об-разом на расстоянии управлял удивительной сортировкой. Жертвоприношение того или иного агента навсегда ложилось тяжелым бременем на советский ап-парат в Германии, в Бельгии, в Нидерландах, во Франции, и т. д., однако, не было ли у «Центра» своих причин посылать на расстрел некоторых из своих преданных агентов, чтобы этим спасти других? Других, которых мы после 1945 года обнаружим, из расчета одного из трех, если говорить только о сети Треп-пера, в Восточной Германии, да еще и почти сразу же на первостепенных должностях!

Возвратимся к этому аспекту проблемы. В 1943 году самое важное состоит в том, чтобы хорошо уяснить себе, что технически Берлин не мог бы вести свою большую радиоигру только лишь с одними работающими под его контролем радистами — т. н. «пианистами». Ему нужно было держать при себе достаточно ин-форматоров, чтобы надлежащим образом отвечать на вопросы Москвы, которая часто требует новых сведений от X или Y, и которая может с их помощью полу-чить определенные данные о людях, а также тактические и стратегические по-дробности.

ОКВ (Верховное главнокомандование немецкого Вермахта) беспрерывно жало-валось, что Борман и Мюллер присвоили себе право копаться в его документах, чтобы с их помощью заставить Москву поверить в то, что ее сети продолжают функционировать, даже понеся потери. Идентичные жалобы поступают и от Ка-нариса. Вообще-то, это Абвер был создан для проведения такого рода опера-ций, но зондеркоманда, располагая поручительством Гиммлера и приказами Гитлера, могла по своей прихоти распоряжаться сведениями и связями Канари-са. Риббентроп в министерстве иностранных дел, со своей стороны, злился отто-го, что не принимал участие в «Большой игре», и что сведениями из документов его министерства пользовались без его разрешения.

В своих воспоминаниях (пусть даже «отредактированных» в соответствии с его вкусом и со вкусом его бывших хозяев в Москве), Леопольд Треппер уточнял: «Начиная с лета 1943 года, никто иной, как сам Мартин Борман вплотную заин-тересовался этим делом. Он не только создал группу экспертов, готовящих ма-териалы, нужные для «Большой игры», но и самолично пишет и редактирует донесения для Москвы».

У Канариса ходили слухи, что на самом деле Борман и Мюллер под предлогом дезинформации вели игру в согласии с Москвой. Тем более что после поражения под Сталинградом среди высокопоставленных фигур Берлина, если не счи-тать тех, кого фанатизм лишил слуха и зрения, уже мало кто верил, что Герма-ния еще может выиграть войну.

Все историки знают, что многие, от Геринга до Гиммлера, и от Гиммлера до Бормана, чтобы спасти свою жизнь, пытались вести переговоры либо с Западом, либо с русскими, под предлогом защиты будущего Германии.

Другое замечание: если верить немецким архивам, то Мюллер и Борман в пред-дверии 1944 года использовали, по крайней мере, половину из приблизительно двухсот передатчиков, запеленгованных, захваченных или работавших под их контролем в Европе, из них пятьдесят на Балканах.

Иными словами, для такой работы им понадобился бы не один, не два или три «Макса», а несколько десятков. Но ведь невозможно, чтобы такое количество двойных агентов могли бы так долго водить Москву за нос. Несколько приме-ров, приведенных ниже, впрочем, доказывают, что это и не могло быть так.

Потому удивительно, что как апологеты, так и противники «Красного оркестра» затуманили эту проблему. Впрочем, даже чествуя героев этих сетей, наиболее фанатичные советские историки избегали называть такие цифры. И почему Москва никогда ни слова не говорила по поводу Бормана и Мюллера, двух ос-новных виновников этих манипуляций? Это молчание — одна из убедительных причин того, почему появилась эта книга.

Столь же трудно хоть на минуту поверить, что никто из радистов, находившихся под контролем немцев, не предупреждал Центр. Весь мир знает, что в условиях техники радиопередач того времени операторы, принимавшие радиограммы, знали «почерк» каждого из своих «корреспондентов», как меломан на слух узнает игру пианиста. И даже если они были перегружены сообщениями, то од-ной ошибки, вставленной в текст, было бы достаточно, чтобы предупредить, что они уже не на свободе.

При рассмотрении дела Йоханна (Иоганна) Венцеля, одного из основных персо-нажей «Оркестра» в Северной Европе, мы узнаем, что в день его ареста, 30 июля 1942 года, ему хватило времени, чтобы предупредить, что его взяли. Старый групповод агентурных сетей ГРУ, Венцель с 1933 по 1935 годы работал в Германии, после чего уехал в Бельгию и в Нидерланды закладывать основы сетей, которые затем унаследовали как Гуревич-«Кент», так и Леопольд Треппер, он же «Жан Жильбер», «Отто», «Дюбуа», «Дзумага» и другие псевдонимы.

У Венцеля, агентурный псевдоним для Центра «Герман», была любовница по имени Жермена Шнайдер, швейцарка по происхождению. Она еще в 1928 году прошла проверку как курьер Коминтерна, прежде чем стать его курьером в Ни-дерландах, Бельгии и Люксембурге. Когда эту пару арестовывают, то комиссар зондеркоманды Томас Амплетцер становится «контролером» Венцеля, который лишь после жестокой «обработки» согласился участвовать в этой игре, которая изначально велась «краплеными картами», так как на том конце линии генерал Абакумов и его помощник Павел Мешик (которые со стороны СССР играют ту же роль, что Борман и Мюллер играют с немецкой стороны) притворяются, что об-мануты. И как внушить доверие к Венцелю?

Абакумов не жалеет людей. Дело «Макса», когда он пожертвовал жизнями не-скольких тысяч советских солдат, это подтверждает. И когда Амплетцер застав-ляет Венцеля настойчиво просить Москву отправить двух техников, их сбрасы-вают в Германии на парашютах в сентябре 1942 года… после чего они немедленно были арестованы. Впрочем, это подвергло Венцеля риску того, что его впоследствии могли бы обвинить в том, что это он устроил им ловушку.

Игра длится пять месяцев. Затем в январе 1943 года Венцель замечает, что охранник помещения, где он содержался, оставил ключ с внешней стороны сво-ей двери, не защелкнув ее. Тогда он оглушил охранника, когда тот мешал ко-чергой в печи, и убежал через окно. Он смешался с толпой на улицах Брюсселя, потом убежал в Нидерланды, откуда, благодаря своей сети «Хильда», он преду-предил Москву, что все в порядке.

Придирчиво разбирая все то, что осталось в немецких архивах, и свидетель-ства, собранные бельгийскими, американскими, французскими союзниками и т. д., мы нигде не находим сведений о том, что после побега Венцеля его охран-ников и «кураторов» наказали. Немец Хайнц Хёне, один из наиболее серьезных историков, занимавшихся этим делом, напротив, четко указывает, что и после этого Амплетцер продолжил радиоигру с Москвой с другими радистами. Как будто ничего не произошло. Как будто Венцель не мог поднять тревогу!

Этот эпизод — не единственный, который вызывает вопросы. Например, почему Жермену Шнайдер, которую арестовали одновременно с Венцелем, практически незамедлительно освободили под предлогом, что она якобы ничего не знала о деятельности своего любовника и ограничивалась тем, что спала с ним?

(Жермена Шнайдер была повторно арестована в конце 1942 года в Лионе, куда ее направил для дальнейшей работы Леопольд Треппер. После этого она находилась в ла-гере до 1945 года, пока ее не освободила Красная армия. (по данным досье ЦРУ на «Красный оркестр») — прим. перев.)

В то время множество арестованных, для арестов которых почти не было осно-ваний, удерживались в тюрьмах, пока тщательное расследование проверяло их алиби. Многих заключенных пытали, зато у других была «уютная жизнь». Рома-нист Жиль Перро сам использует такие слова, когда пишет об обращении немцев с Леопольдом Треппером, после того, как Гестапо арестовало его у его дантиста 24 ноября 1942 года.

Карл Гиринг, глаза и уши Мюллера в Париже при Генрихе Райзере, шефе мест-ной зондеркоманды, практически побратался с Треппером во время их бесед-допросов на парижской улице Соссэ. Известно, что между жертвой и палачом иногда возникает некоторое соучастие, поскольку речь идет о двух разумных существах, а не о простых зверях, тем более в службах разведки и контрраз-ведки, но тем не менее! Мюллер потребовал, чтобы заключенные зондеркоман-ды постоянно носили наручники. Некоторые ходили в наручниках даже в своей камере. Зато другие вообще их не носили, и отнюдь не только «звезды» «Ор-кестра». Так, два радиста, «Жожо» и «Мишель» в декабре 1943 года, вскоре после их ареста, весьма легко сбежали.

За десять недель до этого убежал также и Треппер. К его охранникам не приме-нили никаких дисциплинарных санкций. Хайнц Паннвиц, который сменил Ги-ринга в руководстве парижского отдела зондеркоманды, боится, что его разжа-луют, когда Мюллер вызывает его в Берлин. Но Мюллер его успокаивает: у него есть много других проблем, которые нужно урегулировать…

Побег Треппера заслуживает более подробного рассмотрения. Будучи «уютно» интернированным в особняке в Нёйи, на углу проспекта Виктора Гюго и улицы Рувре, Треппер являлся кем-то вроде почетного гостя у верного сотрудника Мюллера Вильгельма (Вилли) Берга, своего «куратора». Этот бывший телохра-нитель Риббентропа — если верить Трепперу — ежедневно держал его в курсе продвижения расследования Гестапо. Он сообщает ему, что один из его помощ-ников Гилель Кац был арестован; что Гарри Робинсон, один из наиболее важ-ных агентов СССР на протяжении многих лет, скоро будет арестован. Он якобы даже пригласил его присутствовать, из своей машины, при аресте вышеназван-ного Робинсона.

(Все свидетельства доказывают, что на самом деле Треппер опознал Робинсона из автомобиля, чем способствовал его аресту — прим. автора.)110

Берг настолько доверяет Трепперу, что даже разрешает ему побеседовать, без своего присутствия, с бедным Гилелем Кацем, которого только что пытали… Берг организовывает встречу между Треппером и молодой продавщицей Жюльеттой Муссье, через которую, как Треппер убедил немцев, он смог бы пе-редать письмо Жаку Дюкло, а, стало быть, в Москву, что усилило бы доверие к версии, что Треппер собирается обмануть Гестапо.

И вот Треппер, без наручников, за которым просто следуют на расстоянии, хо-дит к парикмахеру, к портному, по магазинам, на «мнимые явки». Как же они на самом деле глупы, эти гестаповцы, и как умен и ловок «Большой шеф»!

Этот фарс заканчивается побегом Треппера в аптеке «Байи», около вокзала Сен-Лазар, где он якобы нашел некое чудодейственное лекарство, в котором нуждался Берг. Треппер исчезает из аптеки через другой выход, в то время как Берг все дожидается его в машине. Он ждет полчаса, прежде чем отреагиро-вать…

Эта забавная история известна. Но мы, несмотря ни на что, вернемся к ней, по-тому что удивительно трудно поверить в то, что Берг так долго пассивно сидит, пока один из «героев» «Красного оркестра» убегает. В своей апологии Треппе-ра писатель Жиль Перро уверяет, что образ действий Берга можно объяснить с помощью психоанализа! Пустой аргумент. Он добавляет, что Берг, Паннвиц и другие хотели скрыть от Берлина эту непростительную ошибку. Это еще один аргумент, который никуда не годится, так как в последующие дни Гестапо от-правляет на все свои посты и всем информаторам во Франции объявление о ро-зыске «Жильбера», то есть Треппера. И Берлин никого не наказывает.

А в то же самое время Мари-Мадлен Фуркад, одна из руководителей сети Со-противления «Альянс», сбежала из тюрьмы в Экс-ан-Провансе. По срочному приказу Мюллера всех ее охранников поставили к стенке. Любопытная разница в обращении.

(22 октября 1974 года я должен был вместе с г-жой Фуркад участвовать в пере-даче французского телевидения в диалоге с Треппером, деятельность которого я исследовал в Бельгии и Германии. У меня на руках было много данных, пере-данных мне одним ответственным чиновником из бельгийской контрразведки. В последнюю минуту Треппер через своего адвоката потребовал, чтобы я не участвовал в передаче. Хотя я к тому времени уже был в студии, продюсер упросил меня уйти, потому что Треппер заявил, что в противном случае он от-кажется участвовать в анонсированном обсуждении. Нужно было «спасать передачу». Это свидетельствует о том, насколько Треппер боялся моих возможных разоблачений. — прим. автора.)

Отметим удивительное рассуждение Хайнца Паннвица, которое тот высказал своему узнику «Кенту», когда в сентябре 1943 года сообщил ему, что Треппер сбежал. Итак. «Кент» узнает, что стало с Треппером, чего он не знал, с тех пор как убежал в Марсель.

— У этого не будет никаких последствий для нашей собственной работы, — заве-ряет его Паннвиц.

Все же необычно, что охранники, и, главным образом, профессиональные сле-дователи держат своих заключенных в курсе того, что происходит вокруг и око-ло их дел. Кроме того, отчего это Паннвиц был так определенно уверен?

В другой раз Берг лично ждет, пока ему удастся остаться один на один с «Кен-том», чтобы рассказать ему, что Михаил Макаров, один из его подчиненных ра-дистов, поддерживавших связь с Москвой, «арестован и уже много рассказал». Но апогея достигает Генрих Мюллер собственной персоной.

Обычно полицейские оставляют своих узников пребывать в неведении и сомне-ниях. Но когда и «Кента» перевозят из Марселя в Париж для основательного допроса, тотчас же в Париже появляется и Мюллер, чтобы присутствовать при допросах и, если возникнет потребность, вмешаться, так как ему известны все сведения. «Кент» рассказывает, что как только его ввели в кабинет, где Фри-дрих Панцингер стоял рядом с Мюллером и тремя другими эсесовцами, как Мюллер вмешался и спросил у своих помощников:

«Вы уверены, что этот молодой человек — действительно «Кент», который руководил в Бельгии крупной фирмой и, параллельно, советской разведывательной сетью? Это действительно он ездил на встречу с Шульце-Бойзеном в Берлин, получил от него информацию и передал ее в Москву?»

Таким образом, в нескольких коротких фразах, «Кент» узнает из уст Мюллера существенную часть своего собственного досье. Как такое возможно, что «вели-кий полицейский», который так гордится этим и хвастается своим прозвищем «Гестапо-Мюллер», вот так сразу раскрывает «Кенту», что именно уже известно немцам о его роли?

Если «Кент» в 1995 году без прикрас подчеркивает эту сцену, это значит, что он, со своей стороны, хочет разъяснить читателю, что Мюллер без сомнения не является тем крупным антикоммунистическим и антисоветским специалистом, каким его описывали, но что он уже в этот момент, или, возможно, уже давно, состоит в сговоре с Москвой.

Впрочем, вскоре после этого Мюллер приходит посмотреть на него в здание, где он находится под замком, прежде чем его переведут в особняк в Нёйи. Он ин-формирует «Кента», что Треппер заговорил и согласился участвовать в большой радиоигре с Москвой. Кто тут кого обманывает? Зачем нужно предупреждать «Кента»? Чтобы убедить и его тоже принять участие в этих манипуляциях? Мы в это вряд ли поверим, потому что, согласно рассказу «Кента» и документам из советских архивов, которые он опубликовал в приложении к своей книге, руко-водство ГРУ «с апреля 1943 года» знало, что Гестапо контролировало его. Его, Треппера и некоторых других.

Никто не заинтересовался этим вопросом, как и многими другими, ни сразу, ни когда он был гостем французского телевидения после выхода своей книги в 1995.

Двадцатью годами раньше, когда так много деталей еще не было известно, этот приступ заботливости, которую проявили следователи Гестапо по отношению к некоторым заключенным, питал мое недоумение и недоумение ряда иностранных специалистов.

В Бельгии и в Польше, где Треппер жил после своего освобождения из России, такое количество лжи «Большого шефа» в прессе вызвало удивление. Среди удивившихся был и Андре Муайен, один из подлинных героев бельгийского Со-противления, который после 1944 года имел дело с несколькими главными дей-ствующими лицами «Красного оркестра», а также один из трех руководителей бельгийской контрразведки, открывший для меня некоторые досье, собранные во время оккупации.

Если Москва еще с апреля 1943 года знала, почему же она тогда до начала 1945 года продолжала этот полностью фальшивый диалог, если не потому, что ее собеседники на самом деле информировали ее вместо того, чтобы дезинфор-мировать? Давайте, наконец, примем во внимание и то, что хотя Мюллер и Бор-ман обращались к ГРУ, в штат которого тогда входили Треппер и «Кент», но в действительности именно Абакумов занимался этой «Большой игрой». И, сам не зная того, именно Абакумов, начиная со свидетельства одного из наиболее важных перебежчиков, ушедших на Запад в 1960 году, даст нам один из ключей к загадке Гестапо-Мюллера.

В конце весны 1943 года Карл Гиринг уже напал на след одного латышского эмигранта, когда по состоянию здоровья ему пришлось уступить свое место Хайнцу Паннвицу. Согласно его досье, этот латыш был бывшим генералом ин-тернациональных бригад в Испании, укрывшимся во Франции в 1938 году и осенью 1940 года предложившим свои услуги военному атташе советской ди-пломатической миссии при правительстве Петэна. Звали его Вольдемар Озолс. Он исчез в ноябре 1942 года, когда Вермахт захватил южную зону Франции.

Различные улики вывели расследование Гиринга, а затем Паннвица, на сеть, радиограммы которой иногда отправлялись в Лондон, а иногда в Москву. Панн-виц заставил «Кента» искать с ним контакт. «Кент», который видел, что петля Гестапо в любом случае затягивалась вокруг Озолса, попросил на это разреше-ние Центра, без ведома Паннвица. В таком случае «Кент» мог бы защитить Озолса, уверив Гестапо, что он, мол, его «перевербовал».

В этот момент, впрочем, Паннвиц, казалось, все больше и больше склонялся к идее сотрудничества с Москвой. После высадки американцев и англичан в Алжире и переноса военных действий в Италию разве не видел он, как говорил ему «Кент», что Германия проиграет войну? «Кент» уверял Паннвица, что смо-жет похлопотать за него перед своими начальниками, в то время как от запад-ных союзников такому важному деятелю Гестапо не стоило бы ждать никакой пощады. Маргарет Барча, любовница Кента, сумела со своей стороны завязать дружбу с любовницей Паннвица, чья бдительность все слабела.

Со своей стороны, Леопольд Треппер, который все более и более щедро прини-мал участие в радиоигре с Москвой, как в СССР, так и позже на Западе пред-ставил совершенно другую версию дела Озолса. Он безудержно осыпает «Кен-та» обвинениями и приравнивает его к «этому латышу», говоря, что «Кент» «поистине заслужил свои нашивки полноправного члена зондеркоманды».

Клевета, из которой Москва сделала официальный судебный приговор, но два-дцатью годами позже, в своих постановлениях о реабилитации «Кента», напро-тив, обвинила уже Треппера в измене. Но «Большой шеф» к тому времени уже умер.

Летом 1943 года через Озолса вышли на бывшего капитана французской армии Поля Лежандра, организатора сети «Митридат», чью просоветскую позицию уже очень давно оценили в Москве. Несмотря ни на что, после высадки союзников в Нормандии Лежандру пришлось удивиться тому, что требования Центра касают-ся больше состояния и передвижений англо-американских войск, нежели Вер-махта. «Кент» тогда ему пояснил, что сотрудничество между СССР и западными союзниками не было ни всеобъемлющим, ни доверительным, как это представ-лял себе француз, за исключением разве что некоторых особенных случаев.

В этот переломный момент войны у Озолса и Лежандра был их собственный шифр для связи с Москвой, доверие которой к ним было настолько большим, что радиограмма номер 47 от 9 сентября 1944 года требовала от них воспользо-ваться любыми возможностями для вербовки немецких офицеров, с которыми они имели или якобы имели контакты, в тот момент, когда атмосфера для этого будет благоприятной, «так как поражение Берлина неизбежно и неотвратимо».

Треппер настолько разошелся в своем желании убедить, что «Кент» — преда-тель, что в своем личном пересказе этой истории в мемуарах «Большая игра» он делает ошибку за ошибкой: он называет Озолса «Solja», в то время как его псевдоним был «Zola» («Золя»); он забывает, что в 1941 году, когда его пере-датчик был сломан, он вынужден был прибегнуть к помощи Лежандра и Озолса, чтобы восстановить контакт с Центром. Почему «Большой шеф» молчит об этом? Почему он, столь любящий рассказывать в печати и в воспоминаниях о своих высоких связях во всех кругах, в том числе в Виши, умалчивал о своих контак-тах с Озолсом и его друзьями, среди которых был Морис Виолетт, бывший гене-рал-губернатор Алжира и после 1945 года один из депутатов нового Нацио-нального собрания?

Тем не менее, в ноябре 1945 года (так у автора, на самом деле — 1944 — прим. пе-рев.), в то время когда французская контрразведка пытается хоть как-то упоря-дочить тот хаос из настоящих и фальшивых участников Сопротивления, многие из которых просочились в специальные службы Национальной обороны, Озолс и Лежандр были арестованы за сотрудничество с Гестапо.

Треппер утверждал, что они, наряду с «Кентом», были виновны в аресте 150 участников Сопротивления. Не только французская полиция была убеждена в том, что они не имели никакого отношения к этим арестам, но и советская про-куратура в 1953 году приходит к тем же выводам после восьми лет расследова-ний, в том числе и проводившихся в тайне советскими агентами во Франции. 115

В рассказе об этом эпизоде интересен тот факт, что после арестов Озолса и Ле-жандра некий полковник советской военной миссии СССР ходатайствует за них перед французским министерством внутренних дел. Полковника зовут Н.С. Но-виков. Он заявляет, что ручается за обоих задержанных, которых тотчас же освобождают. По приказу кого вмешался Новиков? По приказу своего прямого начальника, и им был не директор ГРУ, а начальник контрразведки, генерал В.С. Абакумов. Но ведь организационно «Кент», Озолс и Лежандр подчинялись ГРУ. Следовательно, это значило, что контрразведка властвовала и над службой военной разведки.

К сожалению, в немецких или американских архивах не найдено никаких сви-детельств того, что в какой-то момент Генрих Мюллер заинтересовался отноше-ниями между Паннвицем, Озолсом и Лежандром. Но, возможно, ему приходи-лось одновременно заниматься слишком многими делами, так как он все больше и больше брал под свой контроль зарубежные расследования Гестапо, рассле-дования СД и, начиная с конца 1943 года, расследования подразделений отдела III F Абвера, специализировавшегося на радиоперехвате и контрразведке. Он, впрочем, поручил одному из наиболее верных своих помощников Гансу-Кристиану Шольцу контролировать радиоигру вместо себя, когда сам Мюллер решал другие задачи.

(В рассекреченном досье ЦРУ на Генриха Мюллера упомянут специалист по радиоигре Шольц, однако, имя его указано не как Ганс-Кристиан, а как Кристиан А. Шольц. Под этим же именем он упоминается в биографии Мюллера, написанной немецким автором Андреасом Зегером, и в немецком «Энциклопедическом словаре секретных служб XX века». Кстати, Зегер утверждает, что Кристиан Шольц не занимался радиоиграми. — прим. перев.)

Например, создание 16 мая 1943 года, с согласия Мартина Бормана, специаль-ного узла связи, расположенного в берлинском окраинном районе Грюневальд, на улице Кёнигштрассе, 11. Под предлогом реорганизации своих служб для большей эффективности, Мюллер оставил на Принц-Альбрехт-штрассе персо-нал, занимающийся административными вопросами и текущей документацией. В Грюневальде он занимался секретными документами, из канцелярии и секрета-риата, расположенных в правом крыле этого особняка. В левом крыле находил-ся генерал Вернер Хайссмайер (вероятно, Август Хайссмайер — прим. перев.), кото-рому было поручено сформировать для СД особые разведывательные и дивер-сионные группы для решения специальных задач.

(Нескольких из этих диверсантов в 1943–1944 годах высаживали с подводных лодок на побережье США. Большая их часть вскоре была арестована. Хотя с технической точки зрения их подготовка была прекрасной, но психологически и политически они не были готовы к жизни в Америке. Многие из них сами вско-рости сдались американским властям. — прим. автора.)

Другой тайный центр функционировал в берлинском районе Моабит, и в 1944 году там трудились с утра до ночи. В нем изготовляли фальшивые документы, большую часть которых Мюллер распределит в феврале и марте 1945 года, прямо перед падением Берлина. Там также в некоторых случаях меняли внеш-ность с помощью небольших косметических изменений ушей и носа. Безопасность этой «Tarnungszentrale» («центра маскировки»), где Мюллер заставлял аккуратно вести реестр мужчин и женщин, погибших во время исполнения слу-жебных обязанностей или предположительно исчезнувших во время бомбардировок союзников, обеспечивал комиссар уголовной полиции Карл А. Фойгт. Там также собирались списки жителей из муниципалитетов городов Германии и Ав-стрии, которые были или будут разрушены бомбардировками. Полезные списки, чтобы фабриковать личные данные людей и их документы, не поддающиеся проверке.

(Этот самый Карл Фойгт в 1949 году перебрался из Германии в Аргентину, при-хватив с собой пакет с документами и пленками, которые были перехвачены автором, но потом отправлены далее по известной схеме. Среди них были сним-ки, сделанные Евой Браун. Тайная схема проходила через Цюрих. В 1948–1949 годах автор поддерживал связь с Фойгтом, который работал в секретной сети Бормана, о которой еще пойдет речь в этой книге. Некоторые другие детали об этой истории автор получил от фройляйн Мюллер во время встреч с ней в Шварцвальде в 1946 году. — прим. автора.)

Осенью 1943 года Мартин Борман был вполне в курсе этой децентрализации организации Мюллера, и это потому, что без соучастия шефа Гестапо не могла быть проведена некая операция, о которой в то время знает разве что дюжина человек.

Серый кардинал фюрера вначале создал в Германии свою собственную структу-ру, благодаря декрету, одобренному Гитлером, который 16 ноября 1942 года назначил его «единственным ответственным» за гауляйтеров, нечто вроде пре-фектов, областных руководителей, которые управляли землями Германии и территориями, присоединенными к Рейху с 1939 года.

Чтобы действительно крепко держать в своих руках эту сеть, Борман решил, что руководители партии в этих провинциях отныне должны заниматься только пар-тийными делами и не вмешиваться в административные, экономические, промышленные и другие вопросы. В действительности с помощью этой схемы он собирался поставить на двух лошадей: на гауляйтеров, о верности которых себе он знал, и если он не был уверен в том или другом из них, то на провинциаль-ных партийных руководителей.

Как только эта инфраструктура была внедрена, Борман занялся параллельной структурой в промышленных и финансовых кругах, которые, как ему было из-вестно, проявляли сдержанность и недоверие по отношению к стратегии Гитле-ра и были озабочены постоянным отступлением Вермахта ввиду стремительного советского продвижения. Он повторял, что ни в коем случае не нужно быть по-раженцем, но, между тем, стоит «подготовиться к самому худшему», следова-тельно, обеспечить Германию средствами для ее выживания в случае вероятно-го поражения.

Но в планы эти были посвящены только его давние друзья: Георг фон Шницлер, директор в концерне «И.Г. Фарбен»; Герман Шмитц, его компаньон, и несколько промышленников и банкиров, чьи международные связи с 1920-х годов должны были после 1945 года заставить забыть их преобладающую роль в плане Бор-мана, разработанном после согласования (известного всем историкам, но нико-гда не проанализированного), которое состоялось в отеле «Мезон-Руж» («Крас-ный дом») в Страсбурге в августе 1944 года.

Эрнст Вильгельм Боле, гауляйтер Зарубежной организации партии (Auslandsorganisation), был одним из посвященных. Его задачей было подобрать надежных людей в среде влиятельной и многочисленной немецкой эмиграции Аргентины, Бразилии, Боливии и Парагвая. Они, в свою очередь, должны были предоставить подставных лиц: людей и фирмы для будущего перемещения зо-лота, валюты, промышленных патентов, и т. д., если поражение окажется неиз-бежным. Это и была организация Бормана, нити которой я обнаружил в период с 1946 по 1950 год, одновременно с соучастием в ней Гестапо-Мюллера, хотя и не знал тогда, что она носила имя Бормана, и не подозревал, что она с 1943 года развивалась под пристальным наблюдением генерала Абакумова.

Работа историка, как и работа археолога и этнолога, требует столько же терпе-ния, сколько и настойчивости. Когда я внедрился в эти каналы, которые вели в Южную Америку и на Ближний Восток, я просто считал, что Борман и Мюллер, зная о том, что война будет проиграна, готовили в материальном и финансовом отношении выживание Германии, чтобы затем играть на неизбежном противо-стоянии между Москвой и Западом, опираясь то на один, то на другой лагерь.

За прошедшие годы появилось другое объяснение этих событий, потому что вдруг из тени вышли свидетели, доказывающие, что знаменитая «Большая иг-ра», за спинами активистов «Красного оркестра» и других тайных сетей, при-крывала собой гигантский обман. Этими мужчинами и женщины пожертвовали, как мы это видели и на примере дела «Макса», с целью внушить доверие к не-скольким двойным агентам, которых Абакумов дергал за веревочки для Стали-на, начиная с 1943 года. Когда руководители разведок союзников после 1945 года заметят, что их правительства тоже обвели вокруг пальца, то коммунисты или антикоммунисты, советофилы или антисоветчики, все они сделают все, что-бы общественность об этом ничего не узнала. Борман спокойно мог выжить, и Гестапо-Мюллер мог продолжить свою особенную игру.

Одного из свидетелей этого обмана звали Михалом Голеневским. Его разобла-чения здесь уместны, так как таким образом мы попробуем понять то, что про-изошло, когда в 1945 году «Кент», Треппер и другие попали в Москву и на дол-гие годы исчезли в подземельях КГБ.

Поляк Михал Голеневский был вторым человеком в контрразведке Координаци-онного комитета по разведке Организации Варшавского договора, который объединял вокруг советских разведывательных служб все разведывательные служ-бы стран-сателлитов Москвы. С 1958 года в письмах, подписанных псевдонимом «Heckenschütze» («Снайпер» или «Партизан»), он передавал американскому посольству в Берне удивительные сведения, всегда достоверные, о никогда прежде не обнаруженных советских агентах.

ЦРУ не сумело тогда узнать, кто был этим удивительным отправителем.

Но на рассвете 25 декабря 1960 года, догадавшись, что он постепенно попадает под подозрение советской контрразведки, Голеневский переходит на Запад со своей любовницей Ирмгард и их дочерью, еще ребенком.

Как только его доставили из Западного Берлина в США, Голеневский сообщает допрашивающим его американцам, что он собрал в Польше сотни микрофиль-мов и документов, которым предстоит стать поводом для огромной облавы на шпионов во всех странах-членах НАТО и в США. Менее чем за три года благодаря этим доказательствам было нейтрализовано несколько десятков советских агентов.

Среди прочих, в этом списке: Исраэль Беер, уже долгие годы влиятельный советник израильского премьер-министра Давида Бен-Гуриона по военным вопро-сам, которого с почетом принимали в европейских столицах, в том числе в Па-риже, где Жак Сустель позже с неистовой злобой расскажет мне, как его обманывал Беер. Затем указания Голеневского привели к Джорджу Блейку, агенту, проинформировавшему СССР о туннеле и акустических устройствах, с помощью которых велось прослушивание линий связи из Восточного Берлина в Москву… Шпионы на военно-морских базах НАТО, агенты в некоторых из наших стран, польские, чешские, и т. д.

Голеневский принес безопасности Запада такую пользу, что в 1963 года Кон-гресс США своим специальным решением предоставляет ему американское гражданство. Но КГБ никогда не складывает оружие. Напротив, в дело вступает его длинная рука — Спецбюро или специальное бюро, которое заменило СМЕРШ, чтобы либо ликвидировать перебежчика, либо с помощью своих агентов влия-ния начать против него кампанию с целью его дискредитации и психологиче-ской травли.

Именно в этом контексте 1970-х годов после публикации моих статей, из кото-рых одна была напечатана в парижской ежедневной газете «Aurore», Голеневский вступает со мной в переписку. Он получил информацию обо мне от своих редких друзей, бывших сотрудников ФБР и ЦРУ. Затем, после не очень интерес-ных писем, он в 1975 году прислал мне два сообщения, которые, наконец, под-твердили, что я не экстраполировал и даже не бредил, когда с 1947 года из мо-его проникновения в секретные сети немцев в Латинской Америке и на Ближнем Востоке сделал вывод о том, что у Бормана и у Мюллера были «договоренно-сти» с Москвой. Голеневский мне писал:

«Конечно, Борман прожил еще долго после войны. Генерал Маркус Вольф знает это так же хорошо, как я. В июне 1960 года в варшавском ресторане W-Z после обильной трапезы, щедро залитой водкой, он, в присутствии Генрика Соколяка, тогдашнего шефа польской разведки, иронизировал: «Здорово мы одурачили этих западников с Борманом и нацистско-коммунистическими сетями».

И в следующем письме он добавил:

Следовательно, все было ясно с Мартином Борманом, который, насколько мне стало известно, умер в январе 1959 года в Парагвае и был похоронен в городке Ита, к югу от столицы страны города Асунсьон. Но три или четыре года спустя там появились какие-то таинственные личности, подкупили охранника кладби-ща, «извлекли» останки Бормана — детская игра для разведывательных служб — и перевезли их в Берлин, а затем зарыли как раз в том месте, где были запла-нированы большие строительные работы. Таким образом, со слухами было бы покончено; его должны были найти там как раз для того, чтобы доказать, что серый кардинал фюрера точно погиб в 1945 году в Берлине. Его призрак не мешал бы больше ни его советско-восточногерманским защитникам, ни пред-ставителям Запада, которые после 1945 года никогда и не пытались что-либо предпринять против Бормана, по деловым причинам, очень известным окруже-нию канцлера Конрада Аденауэра, так как большие западногерманские про-мышленные и коммерческие фирмы вдруг смогли снова воспользоваться теми богатствами, которые Борман переместил в Южную Америку и в Турцию.

Окончательное доказательство того, что Борман был похоронен в Ите, предо-ставил британский историк и законовед Хью Томас, и никто из всех тех, кто приветствовал его предыдущий труд о войне в Испании, не соизволил об этом сообщить: «Земля в районе Иты содержит слои глины абсолютно специфическо-го цвета. В остатках челюсти Бормана стоматолог Рейдар Ф. Согнэс обнаружил следы этой глины, глины, которой просто нет в земле Берлина!» Эта «деталь» не привлекла к себе внимания средств массовой информации, несмотря на ре-путацию доктора Согнэса и Хью Томаса. Специалисты по вопросам нацизма, или те, кто считались таковыми, также молчали. Определенно во всех лагерях были заинтересованы в том, чтобы закрыть дело Бормана.

Идентичный сценарий и с делом Гестапо-Мюллера. Голеневский продолжал свои разоблачения, когда никто уже не хотел его слушать. Однако у него было реальное доказательство того, что в этом деле на другом конце линии на самом деле был генерал Абакумов собственной персоной. То, о чем сообщил ему гау-ляйтер Форстер относительно Мюллера, его настолько удивило, что он незамед-лительно попросил о встрече своего советского шефа по комитету Варшавского договора, предупредив, что приедет вместе с Форстером. Но в военном аэро-121

порту Москвы их встретил отнюдь не его начальник, а Абакумов. Абакумов был в бешенстве от того, что Голеневский всунул свой нос в эту историю. «Говорил ли он об этом еще кому-нибудь в Варшаве? Нет? Прекрасно… Пусть он занима-ется другими досье, но только не этим». Форстера он оставляет у себя. Таким образом, Голеневский возвращается в Варшаву один.

Экстрадированный вскоре после этого в Польшу, осужденный за репрессии, ко-торые он якобы проводил в Данциге, Форстер был приговорен к смертной казни в мае 1948 года. Затем приговор был изменен на пожизненное заключение. Это полная изоляция. Но летом 1951 года из Москвы приезжают таинственные сле-дователи, чтобы допросить его о Лёльгене и о нем самом, и об их связях с Аба-кумовым и Мюллером.

Действительно в этот момент Абакумов внезапно был отстранен от всех своих обязанностей и помещен под постоянное наблюдение. Клика, поддержанная в Политбюро Маленковым, Булганиным и Берией, но в полицейских вопросах направляемая генералом Иваном Серовым из НКВД (переименованного в 1954 году в КГБ) обвиняет Абакумова в заговоре. Абакумов брошен в тюрьму и оста-ется там, в следующем году его казнят, в то время как в Варшаве Альберт Фор-стер умирает в тюрьме.

(Форстер был казнен в Варшаве в 1952 году, Абакумов в Москве в 1954 году. — прим. перев.)

В то же время, когда Голеневский сообщает мне об этой информации, служба дезинформации КГБ начинает операцию, целью которой является дискредита-ция Голеневского в дипломатических кругах и западных разведывательных службах. Политическая обстановка благоприятствует слухам, сплетням, лжи, в особенности, разумеется, распространенным через средства массовой информа-ции и организации, антикоммунистический боевой дух которых известен.

Конечно, Холодная война продолжается, но пришла пора «разрядки, согласия и сотрудничества», как говорит министр Мишель Дебре, и как повторяется это в деловых кругах Нью-Йорка и Лондона. «Торговля — это мир», перепевает на все лады Самюэль Писар, к которому прислушивается сам президент Валери Жискар д’Эстен. По мнению советников всех этих людей, прочный мир устано-вился бы сам по себе, если бы в западных спецслужбах не было специалистов, которые хотят оправдать их бюджет, или которые, как Джеймс Энглтон, шеф контрразведки ЦРУ (освобожденный от своих обязанностей в декабре 1974 го-да), одержимы антисоветизмом и повсюду видят шпионов.

Голеневский был якобы одним из таких перебежчиков, которые, чтобы раздуть свое значение, основывались на малонадежных данных и непрочных обвинени-ях. Этот род кампании уже имел успех в 1946 году против перебежчика Игоря Гузенко, шифровальщика, сбежавшего из посольства СССР в Оттаве. Эта дез-информационная операция была разоблачена сэром Уильямом Стивенсоном, бывшим представителем английской контрразведки при ФБР во время войны.

(Речь идет о сэре Уильяме Стивенсоне (иногда его фамилию пишут по-русски как «Сте-фенсон»), канадце, агентурный псевдоним «Неустрашимый», представителе британских спецслужб во всем западном полушарии, руководителе так называемой BSC, British Security Coordination. По мнению некоторых специалистов, он был одним из прототипов «М» в романах Флеминга о Джеймсе Бонде. — прим. перев.)

Он удивлялся тому, что шум был поднят исключительно вокруг атомных шпио-нов и замалчивался другой аспект проблемы, доказанной Гузенко: присутствие «кротов», хорошо устроившихся в окружении президента Франклина Рузвельта, затем президента Гарри Трумэна, Уинстона Черчилля, потом Климента Эттли, Шарля де Голля, затем его социалистических преемников, и т. д.

(Игорь Сергеевич Гузенко (1919–1982) прихватил с собой тексты секретных шифрограмм, свидетельствовавших не только о широкой сети атомного шпио-нажа Москвы в американских, английских и канадских лабораториях, но и до-казывавших проникновение советских агентов в правительства и министерства соответствующих стран. Хотя он сбежал в сентябре 1945 года, его разоблачения были опубликованы лишь в 1946 году, причем в них речь шла только о похище-нии атомных секретов, а не о проникновении в правительственные структуры западных государств. — прим. автора.)

Трумэн и другие разрешили говорить об измене ученого Алана Нанна Мэя, но противодействовали раскрытию существования Гарри Декстера Уайта в самом сердце Белого дома — если назвать только один случай среди десятков…

Игорь Гузенко этого не понимал. Сэр Уильям Стивенсон злился. Его огорчало, что общественное мнение не предупреждено о том, что даже в разгар войны Москва продолжала, тем не менее, свою игру против ее западных союзников, и после 1945 года усилила ее еще больше чем когда-либо.

Хуже того: те, кого я назвал «дворниками», постарались на славу. Лишь только через тридцать лет после дела Гузенко заметили, что все его важные досье ис-чезли из канадских, американских и английских архивов: протоколы допросов, беседы со следователями о тех или иных представленных им уликах… Одним словом, атомный шпионаж действительно существовал, но абсолютно не существовали ни люди, ни сети, роль которых он представил как минимальную, по-тому что у него не было их имен.

Такой же дезинформационный маневр был применен против Голеневского на пороге 1980-х годов. Больше не говорили о его документированных разоблачениях, но только о тех, что основывались на косвенных и неокончательных дока-зательствах, или приписывали другим, а не ему, успехи западной контрразвед-ки. Из самого важного перебежчика на Рождество 1960 года он превратился в информатора, не внушающего доверия.

Служба дезинформации Спецбюро функционировала великолепно и на этот раз даже имела успех, проникнув в пусть и ограниченный круг американских дру-зей Голеневского. Не было потребности применять к нему физическое насилие. В Москве знали, что, подточенный годами трех чисток, когда он постоянно рис-ковал жизнью, ослабленный своей гемофилией, затерроризированный и знаю-щий, что защиты, которую на протяжении уже долгих лет гарантировало ему ФБР, больше не существовало, ошеломленный тем, что сближение с СССР уси-ливалось с каждым годом, Голеневский потеряет голову.

Я ощутил эти симптомы, когда он начал мне посылать подборки фотографий, расположенных рядом, чтобы «доказать», что тот или иной нацист не умер. Например, фото Райнхарда Гейдриха и, бок о бок, американского писателя Гая Ричарда, который, кстати, брал у Голеневского интервью. Поразительное сходство… Ричард и был Гейдрихом!

Михаил Романов, племянник Николая II, которого я побудил встретиться с Голе-невским в 1984 году, так как тот знал об удивительных тайнах и фальсифика-циях вокруг бойни в Екатеринбурге, возвратился после этого убежденным в рассказанной ему истории, но был потрясен тем, что Голеневский порой казался потерявшим моральную и психическую устойчивость.

Я продолжал заниматься изучением досье Бормана и Мюллера, когда редактор журнала ветеранов американской разведки и контрразведки (International Journal of Intelligence and Counterintelligence) посоветовал мне связаться с «Пи-том» Бэгли, который долгое время был вторым человеком в «советском» отделе ЦРУ. Золотая рекомендация! В 1954 году Теннент «Пит» Бэгли вытащил из со-ветской зоны Австрии первого важного перебежчика со времен дела Гузенко: Петра Дерябина.124

(Петр Сергеевич Дерябин родился в 1921 году в Алтайском крае, участник Вто-рой мировой войны, одно время служил в личной охране Сталина, потом пере-шел в австрийско-германский отдел разведки КГБ. Автор нескольких книг: «Секретный мир», «Цепные псы террора» (русский перевод — «Стражи Кремля» — прим. перев.), «КГБ: хозяева Советского Союза» (в соавторстве с Бэгли), «Шпи-он, который спас мир» (в соавторстве с Джеральдом Шектером), «Внутри ста-линского Кремля». Умер в 1996 году в США (по другим данным, в 1992 году — прим. перев.). Теннент «Пит» Бэгли в настоящее время живет в Европе. — прим. авто-ра.)

Петр Сергеевич Дерябин служил в австрийско-германском отделе КГБ. Он в 1951 году знал, что Мюллер «сотрудничал», но, по мнению его начальников, он был заключен во Владимирскую тюрьму в Москве, что противоречило моей ин-формации. Мне на ум вдруг пришло одно объяснение: все дело было в дате. Абакумов был отстранен от должности в июле 1951 года; против него началось расследование, которое вел генерал Иван Серов. Следовательно, все, кто рабо-тал на Абакумова, попали под подозрение. Их допрашивали и подвергали по-стоянному наблюдению. Среди них оказался и Мюллер, до тех, пока он был нужен.

Дерябин, ставший другом Бэгли, и к тому же соавтором его, к сожалению, ма-лоизвестной книги, потому что она вышла, когда империя СССР и его сателли-тов разваливалась, оставил заметки, которые Бэгли передал мне. Они подтвер-ждали и дополняли то, о чем мне рассказал Голеневский. Вначале существова-ние тайной сети Бормана, и то, что Абакумов в 1944 году от начала и до конца следил за ее созданием и развитием. Даже если серый кардинал фюрера не обо всем рассказывал Мюллеру, то шеф Гестапо знал об этом достаточно, чтобы позволить главе СМЕРШ, а затем и всей госбезопасности СССР, неотступно следить за процессом.

С конца войны и до лета 1951 года под рукой Абакумова на одной сортировоч-ной станции в окрестностях Москвы хранились несколько тонн документов, за-хваченных в Германии.

Команда из приблизительно тридцати переводчиков под руководством полков-ника Юрия A. Кравцова извлекала из этих архивов все данные, которые позво-ляли облегчить вербовку немецких агентов. Затем занимались тем, что отыски-вали их в лагерях и тюрьмах СССР, стран, оказавшихся под советским ярмом и даже в союзнических оккупационных зонах Германии. Либо потому, что у них была ностальгия по счастливым временам германо-советского сотрудничества, либо по причинам их репрессивной деятельности с 1933 по 1945 годы. Шантажа могло быть достаточно, чтобы убедить их сотрудничать. Тогда их освобождали при условии подписания формального обязательства служить борьбе Советско-го Союза против фашизма или любого возрождения нацизма. Ирония, которой можно со вкусом насладиться, если знать об Абакумове на вершине этой сети, и о Гестапо-Мюллере и более 700 нацистах в Восточной Германии в этой схеме, предназначенной для подрыва западного мира!

В австрийско-германском отделе, под командованием Кравцова, особо отличал-ся Вадим Константинович Умнов, служивший в Вене в 1960 году, через шесть лет после ухода на Запад Дерябина. Он выполняет несколько миссий в запад-ном мире под именем Владимира K. Щукина, прежде чем перейти в управление «С», аппарат всемирной нелегальной разведки.

Во главе управления «С» стоял Александр Коротков. Вокруг специалистов по германо-советским делам замкнулся круг. Между тем Абакумов относился с не-доверием к Короткову, который в 1945 году находился в берлинском районе Карлсхорст, где разместилось представительство советской разведки. Жена Ко-роткова была еврейкой, а шеф контрразведки и его сторонники принадлежали к антисемитскому клану аппарата, который уже собирался заняться интригами в окружении Сталина, как раз начиная с 1949 года.

(Название Берлин-Карлсхорст или просто Карлсхорст почти на пятьдесят лет стало нарицательным словом, обозначающим аппарат советской администрации, и, прежде всего, советских спецслужб в Берлине. — прим. перев.)

Чтобы укрепить свое положение, Абакумов собрал в 1946 году в Германии досье, одновременно против генерала Ивана Серова, выходца из неофициального «личного кабинета» Сталина, и против маршала Георгия Константиновича Жу-кова, тогда наивысшего руководителя «советизированной» части Германии. В настоящее время, в 1951 году, этот механизм заработал в обратном направлении, запущенный Серовым против Абакумова.

Лишь с учетом этой информации можно продолжить рассмотрение и анализ со-бытий 1944 и 1945 годов, когда во Франции зондеркоманда Гестапо-Мюллера склонялась к сотрудничеству с Москвой.

Тогда можно понять, почему и как появились те обещания защиты, о которых Мюллер так смело писал Паннвицу 1 февраля 1944 года по поводу защищаемо-го ими Гуревича, он же «Кент», который, впрочем, не прекращал обманывать их перед Москвой.126

Итак, одно за другим последовали доказательства, которые свидетельствуют, что «Большая игра» никогда не была тем, что описывал Леопольд Треппер. Да-же если война и упразднила в невидимом аппарате СССР разделения между се-тями Коминтерна, НКВД и ГРУ, то старое соперничество между комиссарами-интернационалистами НКВД и национал-коммунистами ГРУ продолжалось.

(«Разделения» между агентурными сетями никогда не упразднялись и не могут упраздняться в принципе по причине конспирации. Вероятно, автор имел в виду снижение уровня конкурентного противостояния между разными разведывательными службами СССР. — прим. перев.)

Зная теперь о связях Гестапо-Мюллера со службами Абакумова или с самим ге-нералом, давайте проследим за событиями последних месяцев Великогерманского Рейха. В свете этих знаний потребуется заново оценить все события и по-ведение некоторых персонажей, начиная с Мюллера, который в 1944 году и до конца войны держит в своих руках все службы безопасности, в том числе СД и Абвер. Кроме того, он отныне входит в ближний круг фюрера и Мартина Борма-на, о чем свидетельствует дневник последнего, обнаруженный службами Берии в развалинах Берлина и врученный лично Сталину с сопроводительным письмом за номером 735 /б, от 22 июня 1945 года.

1944 — это год, когда даже еще до неудавшегося покушения на Гитлера как Шелленберг, так и Геринг или Риббентроп, каждый без ведома другого и, тем более, без ведома Гитлера, начинают попытки установления контактов с Запа-дом для зондирования возможности компромиссного мира, и, во всяком случае, для того, чтобы спасти свою жизнь. В кулуарах власти метаются как крысы, всякое достоинство утрачено. Уже даже проводятся тайные сборища, вроде то-го, на котором в конце 1943 года несколько высокопоставленных лиц рассуж-дали о том, «не наступил ли благоприятный момент, чтобы повернуться к Запа-ду, предложив ему открытие общего антикоммунистического фронта». Там при-сутствовали Шелленберг, граф Людвиг Шверин фон Крозиг, министр финансов, Феликс Керстен, массажист Гиммлера, который по этой причине вращался в кругах нацистской элиты, и, естественно, Генрих Мюллер, «который продемон-стрировал бурное несогласие с идеей поворота в сторону Запада». Разумеется! Мы же теперь знаем почему.

Зато когда Риббентроп начинает подозревать полковника Николаи, бюро кото-рого по-прежнему размещается в здании министерства иностранных дел, в том, что он установил контакты с Москвой, и просит Мюллера заняться этим вопро-сом, тот блокирует это расследование, что еще раз показывает его привязанно-сти. Между тем, за исключением Вальтера Шелленберга в его уже процитиро-ванных мемуарах и канадского автора Уильяма Стивенсона («Братство Борма-на»), ни одна западная книга не отметила этот факт, как и высказывания Мюл-лера, согласно которым «в случае поражения Рейха в Европе будет доминиро-вать СССР, и Запад будет неспособен ему сопротивляться».

Это не удивит наших читателей, которые теперь знают о «связях» между Геста-по-Мюллером и службами генерала Абакумова. Тогда что, Генрих Мюллер — агент Москвы? Это было бы слишком поспешным выводом и сыграло бы на руку фальшивым аргументам и иронии некоторых кругов, которые, как на Востоке, так и на Западе, были после войны очень заинтересованы в том, чтобы скрыть, затуманить его роль и роль Мартина Бормана. Давайте только запомним эту нить между Москвой и им, неопровержимую нить, начиная с 1943 года.

Мюллер предугадывает советизацию Европы. Он обязан сыграть свою роль в этом новом порядке. Его не интересуют ни коммунизм, ни славянская проблема. Но тоталитарный инструмент, созданный Лениным и институционализированный Сталиным, его очаровывает. В конце концов, ведь нацизм и советизм в его гла-зах это лицевая и оборотная сторона одной и той же медали. Достаточно просто перевернуть ее, приколотую в петлице, чтобы, не прерываясь, продолжить свою работу.

В 1943 и 1944 годах интриги обнаруживаются не только в самом Берлине. Они же кипят и внутри немецких командований за границей, и вплоть до разведыва-тельных служб, включая зондеркоманду, в которой Паннвиц и его люди во Франции, в Нидерландах, в Бельгии занимаются перевербованными радистами. В конце концов, эта команда оказывается на переднем крае, поскольку Борман, Мюллер и его верный помощник Ганс-Кристиан Шольц в Берлине знают, что ко-рабль тонет.

Паннвиц делает свой окончательный выбор весной 1944. Он увозит «Кента» позавтракать на первом этаже ресторана на площади Клиши. Две машины ждут перед входом, как будто «Кент» хочет сбежать. Это пыль в глаза для низов Ге-стапо, так как «Кент» уже знает, что Паннвиц, который об этом говорил его лю-бовнице, а она рассказала об этом «Кенту», предположительно готов перейти на его сторону. Другой гость: Отто Бах, «коммерческий атташе» в посольстве, о котором «Кент», как и Паннвиц, знает, что он антинацист. И действительно, Паннвиц в присутствии Баха, между двумя блюдами, говорит «Кенту», что он долго думал и готов последовать за ним в Москву, как только подвернется бла-гоприятный момент.

В Париже генерал Карл Оберг, высший руководитель полиции и СД во Франции, любезно предлагает Паннвицу грузовик, чтобы люди его зондеркоманды смогли погрузиться в него с женщинами и багажом и убежать в Берлин. Паннвиц уез-жает на двух машинах. В одной он, фройляйн Эмме Кемпа, радист Густав Стлука и Кент; в другой Вильгельм Берг, Отто Бах и около пятнадцати чемоданов, набитых одеждой и, главным образом, документами зондеркоманды.

Они остановились в Страсбурге, где полковник Биклер, местный руководитель СД и старый знакомый Паннвица, говорит — согласно воспоминаниям «Кента» — что он тоже уже думал о том, чтобы добровольно отправиться в Москву. Но он хотел бы быть уверенным, что с ним там будут обращаться достойно. «Кент» отправляет радиограмму с таким же запросом, что и по поводу Паннвица и его команды. Ответа он так никогда и не получил.

Итак, они покидают Биклера и этот эпизод. Они прибывают в Берлин 24 августа 1944 года, в день освобождения Парижа. «Кент» получает разрешение пойти обнять свою подругу Маргарет Барча, интернированную в лагере, где ее наилучшими подругами стали супруга генерала Жиро и бельгийская графиня Изабель Русполи.

В Берлине Паннвиц узнает, что его переводят на должность руководителя дру-гой службы. К сожалению, ни в рассказе «Кента», ни в советских архивах, Мюллер больше не появляется. Так как «Кент» писал свою книгу в Москве, можно предположить, что СССР не желал, чтобы стало известно, что делал шеф Гестапо и что с ним произошло. Неужели это было настолько неудобно и неже-лательно?

В чем можно быть уверенным, так это в том, что Мюллер 3 ноября 1944 года был награжден Рыцарским крестом за военные заслуги с мечами, с такой оцен-кой:

«Анализируя все вышесказанное, можно сделать вывод, что Мюллер за послед-ние десять лет своей работой по борьбе с противником всеми возможными средствами руководства создал предпосылки, которые обеспечивали выполне-ние задач по перевооружению, связанных с войной управленческих задач, спо-129

собствовали дальнейшему ходу нормальной общественной жизни, невзирая на потрясения».

Но где, когда и как Мюллер помог перевооружению Германии? Что же касается итога его действий, то можно быть уверенным только в одном: несколько сот тысяч мужчин и женщин превратились в горы трупов или были брошены в концлагеря, жест для одного, покрывающий смерть всех других.

И получив по радиоволнам эту информацию, через девять месяцев после того, как Мюллер подтвердил защиту «Кента», Виктор Абакумов мог лишь благодуш-но ухмыляться…

Но действительно ли и Паннвица тоже захватила идея Евразии, над которой неизбежно будет господствовать Москва, или же он скорее понял, что на Западе у него не будет никаких шансов? Ведь он завоевал доверие Мюллера 10 июня 1942 года, когда после убийства Гейдриха безжалостно расправился с населе-нием поселка Лидице в Чехословакии.

Все мужчины в возрасте от пяти лет были истреблены. Женщины и девушки бы-ли сосланы. Мюллер ему доверял, тогда как на Западе тщательно регистриро-вались все действия такого рода, и составлялся список немцев, определенных как виновники. Следовательно, Паннвиц мог на что-то рассчитывать лишь на Востоке, если «Кент» гарантирует ему защиту, что и утвердит Центр своей шифровкой в феврале 1945 года.

Между августом 1944 года, периодом их пребывания в Берлине, и возвращени-ем «Кента» в СССР летом 1945 года, шеф зондеркоманды Паннвиц и его коман-да вместе с «Кентом» осуществили невероятную зигзагообразную поездку, ко-торая казалась бесконечной: через Германию к Боденскому озеру, затем в Ав-стрию и снова во Францию, чтобы добраться до Москвы.

Официальная история войны в 1944 и 1945 годах демонстрирует нам вполне сложившуюся картину, с изображением могущественных армий, которые на За-паде и на Востоке понемногу сжимают свои тиски вокруг Германии, затем со-ветские войска в одиночку окружают Берлин, так как Эйзенхауэр решил, что Советский Союз должен был первым войти в превратившуюся в руины столицу.

В реальности же несколько миллионов человек, любых национальностей, бежа-ли во все стороны, но преимущественно на запад, чтобы убежать от советских 130

армий, и главным образом от специальных подразделений НКВД, ответственных за чистку в тылу каждого фронта.

В таких условиях Паннвиц и «Кент» никак не смогли бы с оружием и с багажом выбраться из окруженного Берлина, чтобы перейти на сторону Москвы. Центр просил у «Кента» информировать, где бы он ни оказался, о том, что происходи-ло внутри немецкой шагреневой кожи, с каждым днем сжимавшейся все боль-ше. Кент в своих воспоминаниях действительно уточняет, что он постоянно свя-зывался с Москвой, пока они вместе с тем, что оставалось от зондеркоманды, катились к Боденскому озеру, въезжали в Австрию, и поднимались к маленько-му городку Блуденц в районе горного хребта Арльберг. Здесь они устраиваются в шале с передатчиком, всегда готовым к работе.

Там, у склона холма, их и обнаруживает 5 мая 1945 года передовое подразде-ление французской армии. Капитану Лемуану, удивленному этой разнородной группой, «Кент» представляется под именем Соколова, командира Красной ар-мии, выполняющего секретное задание с австрийскими и немецкими антифаши-стами. Он просит разрешения сообщить в Москву с помощью своего собственно-го радиопередатчика, что о них позаботится французская армия, и что он от-правится в СССР, как только это будет возможно.

Просьба удовлетворена, но команде придется проехать через Париж, чтобы вернуться в Москву. По-видимому, какой-то прямой путь из Австрии в совет-скую столицу через Центральную Европу представляется неосуществимым.

Рассказ «Кента», исследования других авторов, воспоминания Леопольда Треп-пера, не оставляют никаких сомнений: человек, который контролирует в Москве все тайные дела, — Абакумов. Ни внешняя разведка НКВД, ни ГРУ в это время не являются теми органами власти, по воле которых закроется эта глава войны. Такой орган власти — это «особый отдел НКВД», как говорит «Кенту» советский офицер, который встречает его с его командой в московском аэро-порту.

Далее, без разговоров, разворачивается сценарий, очевидно, продуманный за-ранее: «Кента» отделяют от его попутчиков. Его везут в Москву, не говоря ни слова. Его отправляют в камеру, затем, после часов ожидания, приводят в ка-бинет Абакумова. В кабинете уже находится еще один штатский, который ниче-131

го не говорит. Позже Гуревич узнает, что это был Всеволод Меркулов, народный комиссар внутренних дел (НКВД, в будущем МВД).

(В.Н. Меркулов возглавлял не НКВД, а НКГБ. — прим. перев.)

Несколько старших офицеров входят в комнату, но и они не открывают рот. Абакумов повторяет свои вопросы, резкие, жесткие, ядовитые, как будто «Кент» является подозреваемым. Это длится около трех часов. Затем вдруг, во второй части допроса, без объяснений, Абакумов становится любезным. Он принимает решение просто оставить «Кента» в этом месте на время, которое потребуется для разъяснения нескольких моментов. «Кент» подчеркивает, что его следует выслушать вместе с теми, кого он возвратил в СССР, и что нужно дать пояснения к документам, которые он привез с собой и которые содержат очень важные секреты, отсюда и его просьба, отправленная им, когда он был в Австрии, чтобы его принял лично Сталин: Паннвиц и он, например, давно знают о переговорах между Рузвельтом и Черчиллем, так как их агентам в течение этих последних месяцев удалось перехватить и расшифровать их телефонные переговоры.

Книга «Кента», появившаяся в 1995 году и описывающая этот допрос, должна была бы просветить нас о том, что случилось с зондеркомандой. Гуревич писал свои мемуары в начале 1990-х годов, во время крушения СССР и его империи.

Он смог воспользоваться некоторыми секретными архивами, так как он упоминал и даже включил в книгу некоторые соответствующие документы, но, тем не менее, и он тоже никогда не упоминает ни о поведении Мюллера, ни о том, что могло с ним произойти. Мы только узнаем, что Паннвица после его прибытия подвергли допросу, затем еще раз допрашивали в 1946 году, и снова в 1947. Но какие вопросы ему задавали? Посадили ли его в тюрьму, в Гулаг? Или же он был под домашним арестом, и время от времени консультировал специалистов, которые восстанавливали сеть информаторов в советской оккупационной зоне? И зачем нужно было удерживать его до 1955 года, затем отправлять в Западную Германию, со многими другими, как будто он не представлял для Москвы уже никакого интереса, неужели только чтобы «оказать любезность» канцлеру Аде-науэру?

«Кент» в своих воспоминаниях проявляет себя очень красноречивым, но по этому поводу он молчит. Следовательно, даже в 1995 году определенные силы в Москве не хотели, чтобы полностью поднялся занавес секретности над Мюл-лером и членами зондеркоманды, которые были переведены на другие должности в 1944 и 1945 годах, такими как Фридрих Панцингер или Вилли Берг. Они также предпочли перейти на советскую сторону.

Миллионы немцев в то время бежали на запад, или мечтали туда добраться, как только будет возможно, но не подавляющее большинство посвященных в «Большую игру».

Француз Жиль Перро, которого трудно заподозрить в недружелюбии к Москве — где почти ежедневно следили за написанием его книги о «Красном оркестре», когда он навещал Леопольда Треппера в Польше — передает замечание, которое Абакумов бросил Трепперу: «Представьте себе, если бы вы работали на нас, а не на этих мерзавцев из Генштаба (т. е. ГРУ), ваша грудь была бы сейчас уве-шана орденами!»

(В этом отношении полезно ознакомиться с книгой немца Юргена Торвальда «Конец на Эльбе», основанной на радиограммах, которыми обменивались вер-ховные главнокомандования СССР и США, и которые были перехвачены немец-кой службой радиоразведки. — прим. автора.)

Что могло бы лучше подтвердить одновременно разницу духа, концепции и ме-тодов между Абакумовым и офицерами ГРУ, и, главным образом, то насколько значительной была роль Абакумова в 1945 году?

Перро отправился на встречу с Паннвицем, когда тот жил в Штутгарте, по воз-вращению из СССР, до того как переехал в Людвигсбург.

Он спросил его:

— Не боялись ли вы, когда решили укрыться в СССР?

— Послушайте, на аэродроме уже ждала машина, — ответил ему Паннвиц. Она меня привезла в министерство госбезопасности. Абакумов принял меня немед-ленно, и мы проговорили с ним два часа. Одно это должно было бы подсказать вам, что уже до нашего отъезда из Франции кое-что происходило, и что я не делал это вслепую…

Он так же дает понять, что он, уходя в Москву, думал о том, что еще сможет «быть полезным Германии». Но какой Германии, ведь ее больше не существует? Но ни Перро, ни «Кент», ни Треппер не упоминают больше о том, что потом случилось с Паннвицем и с его сотрудниками!

Зная об этих фактах, вернемся к позиции Генриха Мюллера. Какими бы подо-зрительными ни были часто свидетельства Треппера, но из всей их лжи и умолчаний можно извлечь правду, которая подтверждает правду «Кента», и раскры-вает игру, которую вел шеф Гестапо. Оба признают, что Мюллер неоднократно присутствовал на их допросах. Например, когда Карл Гиринг из зондеркоманды, допрашивал Треппера и объяснял ему, какие преимущества были бы у него, ес-ли бы он согласился на сотрудничество: он оказал бы СССР услугу, облегчив контакты с ним… Немцы желали бы достигнуть компромиссного мира… И так как это нельзя обсуждать официально на уровне канцелярий, то вместо этого с помощью радиоигры можно было бы устроить будущее…

Все авторы и отчеты ЦРУ, которые проанализировали документы «Красного ор-кестра», свидетельствуют, что Мюллер при этом присутствовал. Значит, он, не вмешиваясь, позволил Гирингу излагать эти теории и предложения. Нет ника-ких свидетельств или документов о том, что в какой-то момент Мюллер оспорил это желание компромиссного мира, к которому, как мы хорошо понимаем, стре-мился отнюдь не сам Гитлер, а некоторые члены его окружения, уже намеревавшиеся его предать.

Не зашла ли уже эта игра гораздо дальше, чем мы ее себе представляем?

Однажды активно включившись в обмен радиограммами с Москвой, Треппер из вопросов, которые он получает, сам делает вывод, что Москва не столько стре-мится к получению новой информации, сколько проверяет ту информацию, ко-торой она уже обладает! Итак, этот вывод он делает до 13 сентября 1943 года, дня своего побега. Он убегает, другие тоже, их охранников не подвергают ни-какому наказанию, и Мюллер заставляет Гиммлера и Гитлера поверить, что он твердо держит в своих руках «Большую игру», и что «Красный оркестр» окончательно ликвидирован…

И эта «Большая игра» в тени, не стала ли она уже осью тайного красно-коричневого союза, в перспективе, о которой знают или предполагают, с той и с другой стороны, только Абакумов и несколько немецких посвященных?

Мюллер был награжден в ноябре 1944. Десятью месяцами раньше жена Треппе-ра получила такую телеграмму: «Ваш муж — герой. Он работает для победы нашей Родины». Телеграмма была подписана полковником Эпштейном, майором Поляковой, майором Леонтьевым: тремя высшими «контролерами» ГРУ, зани-мающимися деятельностью «Красного оркестра». Следовательно, в Москве с 1943 года, в Берлине в 1944 году были довольны работой тех, кто управлял чем-то вроде ошеломляющего диалога.

В пользу кого? Благодаря советским архивам, процитированным в 1995 году «Кентом», мы знаем, что Леонтьев в одном из своих отчетов, датированном 16 апреля 1946 года, подтверждал, «что ГРУ с апреля 1943 года было проинфор-мировано об участии Треппера и Гуревича в радиоигре»; и что в начале июня 1943 года ГРУ дало «свое разрешение на ее продолжение». Затем документы ГРУ сообщают, что «в период, длившийся с апреля 1943 по май 1945 года», оно получило этим путем из немецкой контрразведки ряд ложных сообщений воен-но-политического характера, но они не имели никаких отрицательных последствий.

Так в какую же игру тут играли? Не велась ли под видом «Большой игры» еще одна игра, о цели которой знали только несколько посвященных?

Возможно, тут можно найти и объяснение «исчезновения» вдохновителей этого огромного обмана, после 1945 года с немецкой стороны, а после 1953 года и с советской стороны. Отстраненный с лета 1951 года от должности и оказавшийся под наблюдением, Виктор Абакумов был казнен в 1954 году. Все его доверен-ные лица — тоже, либо до него, либо потом. Никто больше ничего не сможет сказать, в том числе, и немцы: Мюллер и Борман исчезли в мае 1945 года.

Мы увидим, при каких условиях.

Реабилитация «Кента» также не была бы столь ясной и окончательной, как это объясняет документ от 22 июля 1991 года, подписанный помощником Генерального прокурора СССР Александром Филипповичем Катусевым, если бы он пре-давал. Следовательно, он принимал участие в операции между Востоком и За-падом, которой заправляли Абакумов, Мюллер и Борман. Первый с благослове-ния Сталина; другие без ведома Гитлера, но с очевидным попустительством Гиммлера, о коем все историки знают, что он всеми средствами стремился спасти свое будущее, предлагая западным союзниками свою кандидатуру как за-мену Гитлера, как до, так и после неудавшегося покушения 20 июля 1944 года.

И то, что полковник Леонтьев был подвергнут «дисциплинарному наказанию» за то, что способствовал осуждению «Кента» — что следует из окончательного вердикта помощника Генпрокурора; и то, что ни Эпштейна, ни Марию Полякову не упрекали за их действия, когда они руководили Кентом — и это вплоть до мая 1945 года, вполне естественно вписывается в эту схему, которую наше рассле-дование о Бормане и Мюллере смогло только подтвердить.135

Другие исследователи пришли к тем же выводам, хоть и другими путями. Не наша вина, что один из них, американец Льюис Килзер, дважды награжденный Пулитцеровской премией, не приобрел, как бы случайно, известности своей книгой на эту тему («Предавший Гитлера. Мартин Борман и падение Третьего Рейха»). Наша книга была уже написана, но не опубликована, отсюда и наши ссылки на его работу в этой главе, так как Килзер тоже доказывает, что «Боль-шую игру» со стороны немцев вели только Борман и Мюллер.

Но, подчеркивает он, «в конце 1940-х годов кто мог счесть полезным говорить о том, что человек, являвшийся вторым после Гитлера виновником Холокоста, на самом деле был агентом Иосифа Сталина?»

Килзер однозначно имеет в виду Мартина Бормана и, рядом с ним, Гестапо-Мюллера.

Это видение истории, разумеется, никак не вписывалось в официальную версию ни в 1945, 1955, 1965 годах, ни даже сегодня.

На наш взгляд, нюанс состоит в том, что термин «агент» не подходит для Бор-мана и для Мюллера. Он слишком ограничивающий, слишком упрощающий. Он сводит роль того и другого до простых пешек, которыми манипулируют по воле обстоятельств. Таким было мнение Рудольфа Барака, бывшего руководителя чехословацкой разведки, находившейся под советским контролем. — Агенты Москвы, тот и другой? — говорил он мне. — Но нет! Это было гораздо тоньше…

Теперь нам остается только проследить за развитием событий до мая 1945 года, вокруг и рядом с зондеркомандой, так как несмотря на волну арестов агентов в Германии, в Нидерландах, в Бельгии, в Италии, в Болгарии, и т. д., Москва никогда не получала так много информации об операциях немецкого высшего ко-мандования против Красной армии. Это означает, как заметил генерал Франц Гальдер после войны, упоминая о времени, когда он возглавлял генеральный штаб Верховного командования Вермахта (OKW), что какими бы сильными ни были удары, нанесенные по шпионским сетям в Германии между 1942 и 1945 годами, кто-то тайком эти тайны читал, заглядывая через плечо фюрера и его самого. Конечно, Гальдера в сентябре 1942 года сменил генерал Курт Цейтцлер, так как Гитлера раздражало, что Гальдер иногда оспаривал его проекты. Фюрер предпочитал бесцветного офицера военному с характером, чтобы осуществлять свои военные планы. Но это не мешало, чтобы кто-то продолжал втайне их чи-тать по мере их создания.136

Через несколько месяцев после того, как Цейтцлер приступил к исполнению своих обязанностей, в то время как готовилось сражение под Курском — которое было почти столь же решающим как битва под Сталинградом — ГРУ направил Шандору Радо, руководителю советских разведывательных сетей, базировав-шихся в Швейцарии и известных как «Красная тройка», шифрограмму, датиро-ванную 23 апреля 1943 года, полный текст которой он не привел в своих вос-поминаниях «Под псевдонимом Дора», появившихся в 1971 году. Это вполне понятно, так как это послание пришло не напрямую к нему, а к «Сиси», псевдо-ним одного из наилучших источников СССР в Европе. «Сиси», настоящее имя Рахель (Рашель) Дюбендорфер, до войны работала в Женеве, в Международном бюро труда. Послание Центра говорило «Сиси»: «Нецелесообразно информиро-вать «Альберта» (то есть Радо) ни об этом запросе, ни о вашем ответе».

Вышеназванный запрос состоял в том, чтобы она предоставила «подробные и точные данные» о пяти людях, неясности личности которых (!) не нравились ГРУ. Действительно, правило состояло в том, чтобы знать все о любом информа-торе, ведь «Красная тройка» под управлением Радо увеличилась, и у разведки не было полных данных об этих свежеиспеченных новобранцах. «Ничего не яс-но, говорилось в шифрограмме для «Сиси», по поводу Тейлора, Люси, Вертера, Ольги и Анны. Особенно важно описание личности Люси. Кто он таков, каково его настоящее имя, каков был прежде его жизненный уклад и каков он теперь, какие причины заставляют его работать одновременно на нас и на других?»

«Тейлор» был идентифицирован. Его звали Кристиан Шнайдер. Завербованный «Сиси», он «вел» различных информаторов, среди которых два француза: один вышел в отставку из посольства Виши в Швейцарии; другой был журналистом. Их полное подчинение голлистам из Лондона было хорошо известно, хотя и нашло мало комментариев в трудах, посвященных французскому Сопротивлению. Было ли это по причине их просоветских симпатий, в то время и после войны?

«Люси» это был просто Рудольф Рёсслер, главное приводное колесо «Красной тройки» у Шандора Радо, антинацист, сбежавший из Баварии в 1933 году и ос-нователь маленького картографического агентства в Швейцарии. Он поддержи-вал тесные связи со швейцарской службой контрразведки, что Радо не скрыл от Москвы. В Центре такое не любили. Отсюда и вопросы о нем.

(У Рёсслера в Швейцарии было маленькое частное издательство. А картографическим агентством владел сам Радо. — прим. перев.)

Что касается «Ольги» и «Анны», то речь идет о двух женщинах, у каждой из которых были свои информаторы, либо в Швейцарии, либо в Германии, в ин-тендантской службе армии и в министерстве иностранных дел.

В действительности ГРУ, под контролем Абакумова, опасалось того, что «Люси» своей двойной игрой облегчит проникновение в «Красную тройку» западных агентов. Интересно констатировать, что в это военное время и, несмотря на свои хорошие соотношения сотрудничества с англичанами, американцами и лондонскими французами (голлистами), Москва содрогается, как только один из ее агентов поддерживает отношения, которые ускользают от ее контроля, вплоть до того, что начинает действовать в обход Радо, своего квалифициро-ванного представителя, через «Сиси» и других.

Остается случай «Вертера», которым многие авторы занялись после войны, так никогда и не раскрыв его личность. Льюис Килзер, лауреат Пулитцеровской премии, которого мы цитировали на предыдущих страницах, полагал, делая вы-воды из своих умозаключений, что речь шла о Мартине Бормане. Однако, если и установлено, что Борман сотрудничал с Москвой, по крайней мере, начиная с поворота войны, произошедшего в 1943 году, его никак нельзя считать един-ственным агентом Москвы. Он не мог быть «Вертером» в одиночку.

Леопольд Треппер, впрочем, в своих мемуарах одновременно допускает, что у Мюллера «была главная роль в радиоигре», и что Борман, чтобы принимать в ней участие «окружил себя командой экспертов, даже сам составлял некоторые телеграммы».

Борман действительно мог сам ежедневно следить за решениями Гитлера, будь они военными или политическими. Но их нужно было синтезировать и извлечь из них то, что должно было любой ценой, если возможно, сразу же, информиро-вать Москву о болевых точках фронта.

Мы уже обращали внимание на то, что Борман добился такого доступа к Гитлеру, что мог каждый день узнавать о его предложениях и решениях. Фюрер до-верял ему все, что должно было храниться в тайне, только ему одному. Таким образом, как нашептывал ему Борман, никто в будущем не сможет приписать себе выигранные фюрером сражения.

Очевидно, что многие видные руководители государств, пораженные некоей паранойей, не могут воздержаться от того, чтобы «самим сделать статую из своей собственной фигуры», как сказали однажды журналисты о Франсуа Миттерране и об одном или двух доверенных лицах, подобранных им.

Неутомимый Борман, следовательно, день и ночь, образно говоря, находится при Гитлере, и ежедневно просматривает и корректирует расшифровки стено-грамм. До настоящего времени историки, насколько нам известно, не придавали этому привилегированному положению такого же значения, какое они придавали позиции Кима Филби, когда тот предложил шефу английских разведыватель-ных служб создать антисоветский отдел, именно он, один из наилучших агентов Москвы.

Для Бормана все началось, когда Гитлер позволил ему ввести двух из его людей в конференц-зал, где он каждый день изучал ситуацию и беседовал со своими генералами. Одного из них звали Вернер Кёппен. Он был выходцем из окруже-ния Альфреда Розенберга, но стал одним из постоянных сотрудников Бормана. Другой, Генрих Кайм, принадлежал к секретариату Бормана и представлял его, когда тот по какой-либо причине отсутствовал.

Борман ясно дал им понять, что они жизнью ответят за любую утечку. Очевид-но, что эти два человека, которые сменяют друг друга при Гитлере, не являются военными экспертами. Это причина того, что порой их заметки, торопливо запи-санные в их журналы, содержат ошибки или неполные, даже неточные сведе-ния. Когда они дойдут до «Люси», для их дальнейшей передачи в Центр, за ни-ми часто будут следовать уточняющие вопросы: Действительно ли присутство-вал Гудериан?… Уверены ли вы в количестве частей, перебрасываемых в этот сектор?…

Наименьшая ошибка «Вертера», когда какое-то соединение немцев внезапно оказывалось на пути Красной Армии, вызывала сомнения: не стояла ли за ошибкой, часто имевшей кровавые последствия, последовавшая в потоке множества достоверных деталей хорошо продуманная дезинформация? Наиболее заметным примером было сражение в мае 1942 года в восьмидесяти километрах к югу от Харькова, вокруг моста в городе Изюм, сражение, где против войск ге-нерала Эвальда фон Клейста с советской стороны в бой было брошено триста тысяч человек.

Сообщения «Вертера» не просигнализировали о маневрах немцев в этой зоне. Кёппен не знал, что Кайм делал ту же работу, что и он. Их способ делать замет-ки, не привлекая внимания генералов и самого Гитлера, склонившихся над кар-тами операций, очевидно, вызывал ошибки, во время перечитывания их Борманом, и составления и редактирования им и его экспертами сообщений, отправ-ляемых «Люси», как говорит об этом Треппер.

Следовательно, был момент подозрения Центра, по отношению как к «Сиси», которая показала свою недисциплинированность (как раз во время действия германо-советского договора), так и к «Люси», из-за чего Радо предложили подчинить всю «Красную тройку» своему управлению.

За это время фронты к середине 1943 года развернулись настолько, и Центр требовал от «Люси» и других источников так много, что Борман должен был увеличить свой аппарат. Команда стенографистов возросла с двух человек до пяти или шести. Мы слишком часто забываем, что в то время еще не существо-вали миниатюрные магнитофоны, которые после 1950 года изменили мир ком-муникаций, так же как и транзистор.

Великие государственные деятели устроены так, что ясно и проницательно гля-дя в будущее, они часто не видят того, что происходит у них под ногами. Гитлер не видел ничего, кроме самого себя и следа, который он хотел оставить в исто-рии. Он ни на минуту не заподозрил, что Борман мог его предать.

Благодаря документам, проверенным швейцарскими разведывательными служ-бами, у которых были глаза и уши в аппарате Радо, и благодаря тому, что со-брали в 1945 году американское УСС и французские спецслужбы, мы можем определить объем той массы документов, одним из источников которых для Москвы и был «Вертер».

Но «Вертером» не мог быть один Борман. Этот псевдоним охватывал Бормана и его команду стенографов, и, при нем, Гестапо-Мюллера и Ганса-Кристиана Шольца, так как эти двое последних технически контролировали радиоигру, следовательно, и отправку радиограмм к «Люси», «Сиси» или Радо.

Впрочем, вопреки тому, что иногда говорили и писали, «Вертер» никогда не пе-редавал свою информацию «Люси» за двенадцать часов или даже за сутки. От-правлять такие сведения прямо из Берлина в Москву было бы равносильно са-моубийству. «Швейцарский» «накопитель» информации отвлекал поиски. Со-гласно Радо, в среднем для этого было необходимо три-пять дней, и иногда ин-формация отправлялась кружным путем из Берлина в Милан, а оттуда в Люцер-ну. В то время, как и в наши дни, трех-пяти минут было бы достаточно…

Льюис Килзер приводит по этому поводу интересный анализ, предоставленный ЦРУ, которое собрало и расшифровало 332 текста, содержащих около 5500 сообщений, отправленных из Швейцарии в Москву: «Люси» был источником 42 % информации, предоставленной всей «Красной тройкой» и в этом общем количестве «Вертер» подписал 62 из этих текстов.

(Совершенно иную версию деятельности «Люси» и ее результатов представляет немец-кий исследователь Гельмут Рёвер в своей книге о противоборстве советских и немецких спецслужб в 1941–1945 гг. — прим. перев.)

Схема была разорвана в мае 1944 года. Высадка союзников в Нормандии и ко-нец войны в Италии открывают последнюю главу войны. Нужно мысленно пе-режить эти события рядом с Борманом и Мюллером, чтобы раскрыть, как и по-чему они выжили в крушении Рейха.

Идентификация «Вертера» даже спустя полвека еще остается окутанной тай-ной. Единственные объяснения, касающиеся его, были объяснениями «Люси». Именно этими объяснениями поделился затем с английскими спецслужбами в 1947 году Александр Фут, псевдоним «Джим», когда он, разочарованный тем, что, наконец, обнаружил обман Москвы даже по отношению к ее собственным приверженцам, порвал с СССР.

За три года до того произошла встреча, вполне достойная фигурировать в фильме лишь немного серьезнее, чем серия о Джеймсе Бонде — Фут, «Сиси» и «Люси» через несколько дней после покушения на Гитлера, в конце июля 1944 года, встретились в одном ресторане Цюриха. От Центра больше не было ве-стей. Не попали ли они под подозрение в его глазах? У них, арестованных швейцарскими властями в мае и выпущенных в июле, больше не было коорди-натора. Радо, нырнув в нору в сельской местности франкоязычной Швейцарии, добрался со своей супругой до коммунистических партизан-«маки» в Савойе. Оттуда он собирался возвратиться в Париж, не занимаясь больше своими быв-шими напарниками.

Итак, «Вертер» продолжал отправлять свои послания «Люси», с помощью курь-еров или по радио, что так никогда и не обнаружили швейцарские власти. От-правляясь на встречу в Цюрихе, «Сиси» и Фут намеренно пренебрегли прави-лами разведки. «Люси» тоже, который теперь упомянул о «Вертере» и уверял, что — согласно Футу — информация шла к нему из четырех различных источни-ков: «от одного майора Абвера, который еще до Канариса управлял этим заведением; от Ганса Бернда Гизевиуса (который в 1943 году стал секретным кон-сультантом тайной резидентуры Аллена Даллеса в Швейцарии); от Карла Гёр-делера, ветерана заговоров против Гитлера, и от генерала генштаба Бёлица».

Мы не смогли идентифицировать этого генерала. Зато о других названных пер-сонажах в данном контексте не могло быть и речи.

На самом деле Карл Гёрделер, бывший мэр Лейпцига, был арестован во время покушения, а «Вертер» продолжал посылать свои сообщения. Что касается Ги-зевиуса, то хотя он и находился под контролем американцев, но в 1947 году у него были длительные встречи с Ж.Э. Гавинье, тогда главой резидентуры фран-цузской разведки DGER в Австрии. Я присутствовал на этих встречах, и ничто не указывало на то, что он, оказавшись в Швейцарии летом 1944 года, каким-то образом мог бы знать то, что происходило во время политико-стратегических обсуждений у Гитлера.

Что касается удивительного майора X. — то после 1945 года благодаря моим беседам с промышленником Арнольдом фон Рехбергом, с капитаном первого ранга Вихманом и с Паулем Леверкюном, помощником адмирала Канариса — я смог выяснить, что в действительности речь шла о майоре, ставшем полковником, о Вальтере Николаи, который был отнюдь не последним руководителем Абвера до Канариса, а его предпоследним руководителем, до тех пор, пока капитан Пабст не занял временно эту должность и передал затем эстафету Канарису в 1935 году.

(Предшественником Канариса был с 1932 по 1935 год капитан первого ранга Конрад Патциг. Вальдемар Пабст ни в это время, ни ранее не был ни временным, ни постоян-ным шефом Абвера. — прим. перев.)

Давайте напомним, что Николаи организовал свою собственную сеть под видом «Бюро по делам евреев» в министерстве иностранных дел. Гитлер протежиро-вал его, хоть и относился с недоверием. Ему действительно приходилось со-блюдать осторожность, потому что с 1919 по 1923 годы Николаи платил ему как информатору о тайнах зарождающейся нацистской партии и о тайнах ее кадро-вого резерва, социалистической рабочей партии или SAP.

До 1945 года Николаи содержал свою сеть информаторов одновременно в Вер-махте, возможно, в Абвере, и, несомненно, в СД и Гестапо. Он знал многих ба-варцев в команде Гестапо-Мюллера. Он знал Мартина Бормана. Он уехал на во-сток 1 мая 1945 года, вместо того, чтобы укрыться у западных союзников. Ему было тогда 72 года, с очень ясным умом, хотя он и не знал того, что ситуация в Москве вокруг Сталина больше никак не напоминала ни ситуацию времен Ра-палло, ни даже период 1939–1941 годов.

Он не знал об Абакумове, у которого не было ни тонкости, ни чуткости, которые до 1939 года характеризовали таких людей как Ян Берзин или других руководителей ГРУ.

(Полковник в отставке Вальтер Николаи не перешел на Восток добровольно, а был аре-стован органами НКВД и вывезен для допросов в Москву. Чекисты, опираясь на книги иностранных журналистов, вроде Курта Рисса, поверили в выдающуюся роль Николаи в организации секретных служб Третьего Рейха. В ходе допросов выяснилось, что Нико-лаи не имел никакого отношения к нацистским спецслужбам и был частным лицом. 4 мая 1947 года Николаи, находясь в заключении, умер в больнице Бутырской тюрьмы в Москве. — прим. перев.)

Тем не менее, несмотря на блокирование не отправки посланий «Вертера» в Швейцарию, но их последующей передачи в Москву, с мая до конца июля 1944 года, большая радиоигра продолжилась, на глазах и вопреки советам генерала Герда фон Рундштедта, начальника штаба Западного фронта. Рундштедт с пол-ным правом жаловался, что «специальное командование», т. е. тандем Борман-Мюллер, попросило у него «много деталей» под предлогом усиления правдопо-добности их отправляемых в Москву радиограмм. Вместо того чтобы дезинфор-мировать Москву, ее информировали. Но Борман, которого прикрывал Гитлер, добился продолжения игры.

Борман, следовательно, более чем когда-либо властвовал над аппаратом Вели-когерманского Рейха.

Надо вспомнить о трех декретах, которые привели его к этому апогею. Декрет от 1 мая 1940 года назначил его «единственным ответственным лицом за дела партии»; декрет от 29 мая 1941 года предоставил ему «прерогативы государ-ственного министра, с местом в Совете обороны»; декрет от 16 ноября 1942 го-да повысил его до должности «единственного руководителя гауляйтеров Рей-ха».

Начиная с 1943 года, привлекая Мюллера к своей личной игре, Борман контро-лировал все расследования и тайные дела. Никто больше не мог встретиться с Гитлером без присутствия Бормана или без его разрешения.

Иллюстрация игры Бормана и его полномочий: история с сорокастраничным ме-морандумом, который Йозеф Геббельс в апреле 1944 года просит его передать Гитлеру, причем меморандум предполагал, что Гитлер даст Геббельсу аудиенцию, как только это будет возможно.

Об этой истории мне сообщил в середине 1950-х годов Рудольф Земмлер, который был секретарем Геббельса и жил после войны между Мюнхеном и Франк-фуртом-на-Майне, работая юрисконсультом.

В меморандуме, который он позволил мне прочесть, среди прочего, было напи-сано: «Военная победа отныне исключена. Война на два фронта безнадежна. Надо остановить войну на одном из обоих фронтов. По причинам культуры, было бы желательно заключить компромиссный мир с Западом для того, чтобы за-тем перенести военное решение на Восток. Но это решение невозможно в связи с политикой безоговорочной капитуляции, принятой Черчиллем и Рузвельтом. Мы не можем позволить раздавить Рейх по идеологическим причинам. Позиция Сталина является жестко антианглийской в Европе и антиамериканской на Дальнем Востоке. Следовательно, стоило бы предусмотреть поиск соглашения с ним против западных союзников…»

После чего Геббельс перечислил территориальные уступки, на которые можно было бы согласиться, передав их в сферу влияния Сталина: Норвегия, Финляндия, прибалтийские государства, Польша (до Познани-Гляйвица), Румыния, Греция, Болгария остались бы под советским господством. Итак, это не Гимм-лер, Геринг, Риббентроп, которые пытались установить контакты с противником за спиной Гитлера. Геббельс, со своей стороны, рассматривал возможности та-кого соглашения с СССР.

2 мая 1944 года фюрер принимает Йозефа Геббельса в своей ставке в Растен-бурге. В ходе разговора Геббельс спрашивает Гитлера, что тот думает об его меморандуме. Гитлер не понимает. Он поворачивается к Борману, и тот призна-ется, что прочитал документ, но спрятал его, так как считал, что некоторые проекты, предложенные Геббельсом, были опасны с точки зрения реакции, ко-торую они спровоцировали бы со стороны «наших румынских, болгарских или финских союзников», или со стороны англичан. Гитлер ничего об этом не гово-рит, и продолжает разговор на другие темы.

Геббельс, как сказал мне Земмлер, констатировал, таким образом, доминирование Бормана над Гитлером и с этого дня осторожно стал сближаться с ним, так как он еще намного больше опасался Гестапо-Мюллера, осведомители которого следили за его частной жизнью.

Геббельс беспокоился напрасно. За все годы с 1937 по 1945 не было ни одного примера, когда бы вмешательство Мюллера прервало игры высшей элиты нацистских руководителей, даже если многие из их любовниц были коммуни-стического происхождения и как таковые проходили по картотекам Гестапо. За исключением одного или двух случаев, Мюллер не пытался даже встречаться с ними, чтобы заставить их говорить. Зато начались волны арестов и депортаций католиков и протестантов, подозреваемых в том, что у них были или же они пытались завязать контакты с Западом. Истребление группы «Белая Роза» — это один из примеров.

Репрессии обрушились также на еврейские круги, ибо не стоит забывать, что в 1943 году в Берлине еще жило больше половины евреев, зарегистрированных в 1939 году. Были арестованы также несколько парашютистов, советских агентов, заброшенных через Лондон. Но на самом деле требовались несколько жертв, чтобы сберечь тех, кого любой ценой хотела спасти Москва. Кроме того, Мюллер не мог лично присматривать за каждым из 40 000 полицейских Гестапо, ко-торые подчинялись его организации в Германии и на оккупированных террито-риях. Впрочем, Кальтенбруннер на бумаге был верховным руководителем внут-ренней безопасности со своими собственными полицейскими, а Гестапо, по-видимому, было ограничено политическими расследованиями и операциями большой радиоигры.

То, как проводились некоторые репрессии с лета 1941 года, возмущало некото-рых нацистов, в том числе Альберта Шпеера, ответственного за милитаризацию и координацию экономики Рейха во время войны. Он был не единственным в это время, кто выступал против карательной «работы» айнзацгрупп, которые, под предлогом уничтожения евреев и славян, осуществляли такие широкомасштабные и бессмысленные убийства, что реакция на них только подталкивала уже и без того разочарованных русских к тому, что они снова стали переходить на сторону Сталина.

Не нужно забывать, что Борман был одним из наиболее рьяных противников проектов немецких военных о создании в Вермахте русской армии со своими нашивками, своими флагами и другими собственными знаками различиями, в то время, когда больше половины из двух миллионов русских, ушедших на запад или попавших в плен с 1941 года, только и просило немцев взять их к себе на военную службу.

Лучше и нельзя было посеять необратимую ненависть между немцами и восточ-ными нациями, в тот момент, когда их союз привел бы к поражению коммунизма.

Поддерживая и усиливая ненависть с помощью репрессий против славян и ев-реев, Борман и Мюллер служили некой концепции будущего, которому неодно-кратно не удавалось принять четкую форму после 1945 года. Таким образом, немецкий Гулаг все больше наполнялся с 1943 года, и еще больше в 1944 году. Мы не будем тут особо говорить о тех 2–3 % людей, которых мы назовем «по-четными ссыльными», добавившихся к прецедентам в последние месяцы войны. В этих рамках Мюллер разыграл свои карты, отбеливая таким способом агентов, которые после 1945 года будут использовать сам факт своего заключения в ла-герь как аргумент, чтобы войти в фалангу «героев», благодаря которым в Евро-пе была восстановлена демократия…

Но были также и настоящие герои. Например, летом 1944 года аресты обруши-лись на сотни членов НТС, Народно-трудового союза российских солидаристов, организации, родившейся в конце двадцатых годов для борьбы против совет-ского коммунизма. Конечно, через НТС, как и через все организации русских белоэмигрантов, проникали советские агенты. Но когда Гестапо в июне 1944 года наносит свой удар в Бреслау, в Берлине, в Вене, в Польше и т. д., то те, кого бросают в тюрьмы и пытают, отнюдь не являются наемниками. Гестаповцы карают только тех руководителей этого движения, которые действительно являются русскими, украинскими, белорусскими националистами и признанными противниками Советов. Их обвиняют в антигерманской пропаганде, в выдаче государственных тайн, связях с советскими партизанами! Некоторое количество активистов пощадят…. и мы снова увидим их свободными после войны, как бы по воле случая, либо в СССР, либо просочившихся по воле КГБ в русскую эми-грацию на Западе.

(Автор лично знал некоторых руководителей НТС — Георгия Околовича, Влади-мира Поремского, Романа Редлиха. КГБ в начале 1950-х пытался ликвидировать первого, и убил некоторых других в тот самый период. — прим. автора.)

Но занимается этими ликвидациями отнюдь не Борман, а Мюллер. Борман в этот момент охвачен настоящим бюрократическим безумием. Не проходит и недели, чтобы им не было подготовлено один, два, три циркуляра. В январе распоряже-ние № 8 касается новых условий принятия в партию; документ от 18 февраля посвящен необходимости «продолжения производства мороженого, так как граждане не должны быть лишены этого удовольствия»! Это правильно, потому что у этих самых граждан осталось очень мало удовольствия во время системы карточного распределения и постоянных бомбежек. Директива № 41 разрешает отныне «приносить свою еду в гостиницы», № 114 рекомендует партийным кад-рам чтение последнего труда Ганса Ригельмана «Европейские династии и их связи с франкмасонством»; другая, датированная 31 мая, излагает «действия, которые партия должна организовать в случае вторжения»; и, несколькими неделями позже, № 227 запрещает любую эвакуацию завода или населения без категорического разрешения подписавшего.

(Интересно, что только Йозеф Вульф, автор одной из двух вышедших в 1960-х годах биографий Бормана («Мартин Борман — тень Гитлера», опубликована в Германии в 1962, во Франции в 1963) описывает эту бюрократическую горячку, ни слова не говоря, разумеется, ни о секретных делах Бормана, ни об его «склонностях» к Востоку. Другая биография, «Секретарь. Мартин Борман — че-ловек, манипулировавший Гитлером», написанная Йохеном фон Лангом, опус-кает абсолютно все, что касается германо-советских отношений. — прим. авто-ра.)

Еще забавнее, если бы тут только было до смеха, был циркуляр № 466 от 1 но-ября 1944 года, посвященный «разведению маленьких животных». И все это в то время, когда Борман из логова фюрера в Растенбурге пишет один или два раза в неделю длинные письма своей супруге Герде и одной из своих любимых подруг, актрисе Мане Беренс. Между тем он ежедневно принимает от трех до пяти высокопоставленных лиц Рейха. Что не мешает ему также поддерживать близкую и постоянную связь с маленькой, неприметной, но соблазнительной блондинкой, второразрядной актрисой Марией Рубах Шпангенберг.

Существование этой Марии вышло из американских архивов только примерно через сорок лет после войны, и при этом никто этим не заинтересовался. А ведь эта молодая женщина входила в секретный аппарат коммунистической партии. Она была в нем даже очень активна, как заявляла ее подруга Шарлотта Пол-лекс допрашивавшим ее сотрудникам американской разведки УСС!

Впрочем, таким же активным был также один весьма достойный профессор, Вернер Клефф, который был в контакте с разведывательными службами СССР во время войны. Больше мы об этом ничего не знаем, но даже эти знания от-крывают новые горизонты игры Мартина Бормана. Тем более что в 1945 году Маня Беренс укрылась в Восточной Германии, где продолжала свою карьеру актрисы до середины 1960-х годов.

Геббельс, закоренелый ловелас и лишенный комплексов, дебютировал в 1927 году своими завоеваниями в кругах деятелей искусства. Одну из его первых подружек — мы уже упоминали ее в начале этой книги — звали Ольга Ивановна Шкарина-Фёрстер, ставшая в замужестве Броннен вследствие «правильно устроенного» брака. Устроенного неким Н.К. Петровым, который был одним из вербовщиков советской разведки в нацистской среде. Вначале Ольга была про-сто обычной девушкой в поисках театральной карьеры. Она случайно оказалась в Берлине на улице Клостерштрассе, в театре, руководителя которого звали Йозеф Геббельс.

После этого на сцену выходит Петров. Он приглашает Ольгу, раскрывает свое происхождение этой девушке, которая воспитывалась как беженка в пригороде Берлина, так как ее семья исчезла где-то в России. Петров ловко обрабатывает ее и постепенно вынуждает стать агентом А-229. С тех пор, вместе с Бронненом, она принадлежит к кругу друзей Геббельса, часто вращается в кругу нацист-ской элиты и «предоставляет неоценимые сведения», как говорит запись в ее досье в советской разведке.

Ольга умерла еще в 1935 году от утечки газа в своей квартире, а вот Арнольт Броннен, тот все еще продолжает свои шалости в нацистском обществе. Он очень тесно связан с Геббельсом, до такой степени, что, когда в 1940 году на поверхность всплывает еврейское происхождение Броннена, то Геббельс засту-пается за него и оставляет его на руководящей должности на немецком радио.

В апреле 1945 года Броннен исчезает из Берлина, чтобы снова появиться в Ав-стрии, под защитой коммунистической сети, которая в 1946 году переправит его в Восточную Германию. Он проживет там до своей смерти, сорока годами позже, оставаясь одним из гарантов коммунистического правительства в мире искусства.

(Арнольт Броннен умер в Восточном Берлине в 1959 году. По сути, ему как драматургу и режиссеру так и не удалось добиться в ГДР полного признания, поскольку его постоянно упрекали за близость к нацистам. — прим. перев.)

Генрих Мюллер не обнаружил ничего из этих фактов. Он вмешался только один единственный раз в 1937 году, чтобы попросить Геббельса прекратить его бурную связь с актрисой Лидой Бааровой, которая уехала из Европы в США, где ее красота произвела сенсацию. Но даже когда уже появилось следующее поколе-ние с такими актрисами, как Марика Рёкк и Ольга Чехова, фильмы с которыми показывали и во Франции во время оккупации, Гестапо-Мюллер так никогда и не заметил, что они были советскими агентами! Главным образом, Чехова, мас-штаб оказанных ею услуг измеряется событиями 1945 года. Она тоже выбрала советский лагерь, причем ее приняли в резиденции Лаврентия Берии, в то вре-мя высшего руководителя специальных служб СССР. Даже после того, как Бе-рию казнили в 1953 году, никто не тронул Ольгу Чехову. Правительство обес-печивает ее пожизненной пенсией. Она умерла в 1966 году в Горьком, и никто не узнал, что она думала о режиме, которому она оказала такие услуги.

(Актрису Ольгу Константиновну Чехову органы НКВД действительно вывезли в 1945 году из Берлина в Москву, где допрашивали на протяжении двух месяцев. После чего вернули ее обратно в Берлин. Из Восточного Берлина Чехова переехала в Западный Берлин, а оттуда в 1950 году в Мюнхен, где и умерла в 1980 году. Утверждения о работе Чеховой на советскую разведку исходят преимущественно из воспоминаний сына Л.П. Берии Серго и частично из мемуаров Судоплатова, однако подтверждений этой версии пока не обнаружено. Нет никаких доказательств и работы на советскую разведку другой упомянутой тут актрисы, Марики Рёкк. — прим. перев.)

Можно также упомянуть Цецилию Крюгер, в 1929 году супругу одного из самых богатых пивоваров Германии, как раз сделавшего свое состояние на доходах из Аргентины, принимавшую у себя знаменитостей режима, среди которых был и Гестапо-Мюллер. Настоящая фамилия Цецилии была Волынская. В 1929 году, в возрасте едва ли тридцати лет, у нее уже было звание майора ГРУ.

(Возможно, автор здесь имел в виду немецкую актрису Хильду Крюгер, которая по слу-хам тоже была любовницей Геббельса. Незадолго до начала Второй мировой войны она переехала в США, чтобы начать карьеру в Голливуде. Среди ее любовников действи-тельно одно время был Герд фон Гонтард, наследник пивной империи «Будвейзер». В 1940 году была завербована Абвером для установления контактов с членами нового мексиканского правительства, для чего переехала в Мехико. Была арестована в 1942 году, но вскоре была освобождена, после чего жила в Испании, Мексике и США. Умерла в 1991 году во время поездки в Германию. Правда, сведений о связи Хильды Крюгер с советской разведкой и вообще с русскими, в отличие от описанной автором Цецилии, нет. — прим. перев.)

Поразительно, что когда покушение на Гитлера потрясло всю структуру партии и армии, назначенная Борманом и Мюллером на 10 августа встреча в Страсбур-ге, где должны были быть конкретизированы планы тайного перевода за рубеж трех четвертей состояния Рейха, совершенно спокойно состоялась в предусмот-ренный срок.

Но вначале два слова по поводу самого покушения, так как и сегодня еще недооценивается поведение тех, кто по своей должности, узнав, что только что взорвалась бомба, предназначенная для фюрера, должны были бы привести в состояние тревоги все силы своих полицейских структур в Рейхе и на оккупиро-ванных территориях. Согласно официальной истории, Гестапо застали абсолют-но врасплох, когда в конце утра его центральное бюро узнало о покушении. А ведь немецкие, американские, английские архивы свидетельствуют, что еще с июня 1944 года Гиммлер располагал целым досье о заговоре, со списками на аресты, составленными Гестапо-Мюллером, который считал этот документ настолько важным, что сам не мог отдать приказ действовать. Гиммлер отказы-вается его подписывать. Он повторяет свой отказ 17 июля, за три дня до пред-сказанной даты.

Конечно, Гиммлер тогда был погружен в свои попытки убедить западных союз-ников, что он мог бы заменить Гитлера. Несомненно, он надеялся, что Гитлера уберут другие, а не его собственная клика. Мюллер очень хорошо мог подтвер-дить это документальными данными, так как среди его информаторов был один из братьев Йон, который примыкал к заговору, тесно общаясь с Карлом Гёрде-лером, с полковником Клаусом Шенком фон Штауффенбергом, с фельдмарша-лом Эрвином фон Вицлебеном и, по крайней мере, с двумя членами подпольной коммунистической группы Антоном Зефковым и Францем Якобом.

(Другой брат, Отто Йон, без проблем смог добраться до Англии. В начале 1950-х годов он станет руководителем западногерманской контрразведки — Федераль-ного ведомства по охране конституции (BfV). К его истории мы еще вернемся. — прим. автора.)

К 13 часам 20 июля глава имперской безопасности Кальтенбруннер предупре-ждает Мюллера, что, проинформированный о покушении, он должен срочно вылететь самолетом в ставку фюрера. Мюллер может принимать все меры, кото-рые он сочтет необходимыми, Кальтенбруннер его прикроет. Мюллер соглаша-ется. Кальтенбруннер уходит. Гиммлер тоже предупрежден. Но и он торопится не больше Мюллера. Только к 17 часам Мюллер предупреждает свои службы о произошедшей драме и о том, что они должны считать себя находящимися в со-стоянии боевой готовности.

За час до того, как рассказывал Вильгельм Хёттль, в то время второй человек в СД, Мюллер, который никак не походил на снисходительного начальника, поз-волил одному из своих заместителей отлучиться на несколько часов, как будто бы все было нормально. А ведь речь шла о высокопоставленном ответственном чиновнике, который в случае крайней необходимости должен был незамедли-тельно взять в свои руки репрессии, облавы и аресты.

В 17 часов 30 минут Кальтенбруннер звонит Мюллеру, который в ответ просит подкрепления для вероятных силовых операций. Кальтенбруннер говорит ему, что он этим не занимается, так как он уже поручил генералу Гюттнеру принять меры на всякий случай.

Весьма необычно, что самые высокопоставленные лица, отвечающие за без-опасность фюрера и безопасность Рейха, пусть даже через несколько часов после покушения они сами уже знают, что Гитлер только ранен в результате взрыва, замыкаются в такой безынициативности. Таким образом, заговорщикам было предоставлено более четырех часов, чтобы они могли исчезнуть, если бы захотели. В Берлине все спокойно.

В 14 часов в штабе Вермахта во Франции раздался телефонный звонок из Цоссена, чтобы сказать одному из заговорщиков одно лишь слово: «Abgelaufen» («сработало», «покончено»). Пароль, который означает, что покушение дей-ствительно получилось, что нужно начинать операцию «Валькирия» (план, разработанный высшими военными, состоявшими в заговоре) против безоговороч-ных нацистов. Тысяча двести эсесовцев, размещенных в Париже, заблокированы без единого выстрела. Генерал Оберг, начальник немецкой полиции, аре-стован. Кнохен, шеф СД, тоже. Вечером этого 20 июля еще никто не сообщил из Германии ни по телефону, ни по телеграфу, что фюрер выжил.

Ответный удар будет ужасным. Но не для Гиммлера. И не для Мюллера.

И лишь 17 августа, через двадцать семь дней после покушения, Мюллер разра-батывает операцию «Aktion Gewitter» («Операция Гроза», другое ее название «Aktion Gitter» — «Операция Решетка»), которая началась на рассвете 22 авгу-ста. Новый поток арестов в Германии и на оккупированных территориях, глав-ным образом в коммунистических и социалистических кругах. Но, как он пред-писывал, при этом не трогали осведомителей, тех, кому было 70 лет и больше, больных или физически неспособных выдержать заключение в тюрьме или в лагере…

Чудесное великодушие Мюллера, того самого, кто несколькими месяцами рань-ше подписал директиву под кодовым обозначением «Пуля» (Aktion Kugel) — приказ ликвидировать без суда русских военнопленных, которые с 1941 года помогали обнаруживать в своей среде политических комиссаров. Так наказали тех русских, которые сопротивлялись полицейским и убийцам из НКВД. Абакумов в Москве потирал руки. Так же он будет радоваться в апреле 1945 года, когда узнает, что когда войска западных союзников приближались к лагерю Флоссенбюрг, Кальтенбруннер и Мюллер приказали полковнику Вальтеру Хуп-пенкотену безотлагательно повесить на мясницких крючьях адмирала Канариса и его товарищей по несчастью.

(Существует несколько версий того, как именно повесили Канариса и его сообщников. Помимо крючьев упоминались также рояльная струна и железный ошейник. — прим. пе-рев.)

Канарис слишком много знал о советско-нацистском сообщничестве. И случайно ли, что президент Народного суда (именно так!) который приговорил его к смертной казни, по имени Роланд Фрайслер, был не только членом нацистской партии: в 1919 и 1920 годах он был одним из наиболее активных и воинствен-ных немецких большевиков, которые пытались насадить в Германии револю-цию?

Мартин Борман, который в смутную пору 1919–1920 годов был казначеем доб-ровольческого корпуса Россбаха, в 1944 году очень хорошо понимал, что ни подпольное сопротивление, ни серьезный заговор не могут существовать, не располагая достаточными и в любое время доступными денежными средствами. Мюллер и подобные ему нуждались в специалистах по промышленным и финансовым вопросам, которые могли бы с минимальным риском осуществить круп-ную операцию, целью которой было одновременно создать секретные тайники с деньгами и сокровищами внутри Германии и эвакуировать за границу три чет-верти материально-финансовых запасов Рейха.

Не могло быть и речи о том, чтобы связаться по этому вопросу с Ялмаром Шах-том, попавшим в немилость после того, как Гитлер в 1938 году заменил его на посту министра экономики, а в следующем году и на посту президента Импер-ского банка Вальтером Функом. «У него нет ничего своего, кроме пристегиваю-щегося воротничка», говорил о нем фюрер. Никто не мог знать, какие козни он сможет придумать, стоит лишь довериться ему. Тогда Борман хватается за чело-века, который был его другом с середины двадцатых годов, когда его обязанности казначея нацистской партии вынуждали Бормана посещать промышленников и наиболее важных банкиров Германии.

Этого человека зовут Герман Шмитц. Его преимущество в том, что он все эти годы вместе со своими друзьями Куртом фон Шрёдером, Вальтером Функом, Эмилем Пулем, и английскими, французскими, американскими, нидерландскими и японскими управляющими, заседает в БМР, Банке по международным расче-там. Постоянная штаб-квартира этого БМР, созданного в 1930 году по инициативе доктора Шахта, размещается в швейцарском Базеле, под предлогом регу-лирования денежных потоков.

Эти люди собирались на протяжении всей войны, в количестве минимум шест-надцати, максимум двадцати четырех человек, и на их заседаниях председа-тельствовал американец Томас Харрингтон Маккитрик. В марте 1945 года уже этим путем около шести тонн немецкого золота должны были проследовать транзитом в Швейцарию, из которых полторы тонны были предназначены для того, чтобы оплатить Банку по международным расчетам просроченные Берли-ном проценты. Оставшееся золото исчезает в неизвестном направлении за пределами Швейцарии.

2 июля 1944 года Шмитц в сопровождении своего компаньона Георга фон Шницлера, задачей которых всегда было всемирное расширение концерна «И.Г. Фарбен», обсуждают с Борманом и Мюллером этот проект выживания. В этот день они назначают на 10–12 августа встречу в Страсбурге, для того, чтобы мобилизовать вокруг себя большинство промышленников и банкиров, которые, впрочем, как и они сами, очень заинтересованы в том, чтобы вероятные побе-дители Германии не отобрали у них их вклады.

Герман Шмитц, которого в его среде с последней войны называют «королем маскировки» — знаток в данном вопросе. Мы увидим, как в 1948 году он пред-станет перед судьями в Нюрнберге, и как он выпутается из всего этого, отде-лавшись приговором всего к четырем годам тюрьмы, да и то почти сразу же бу-дет освобожден. Дело в том, что он смог намекнуть на взаимопроникновение дюжины американских транснациональных корпораций и их немецких корпора-тивных «сестер» на протяжении дюжины лет, до и даже во время нацизма и войны, и дать понять, что они все были причастны к рождению и развитию нацизма… Советские судьи тоже не стали настаивать: ведь Шмитц мог бы раз-облачить соглашения, которые Москва подписала с этими компаниями с 1922 по 1939 годы, среди которых поставки вооружений Гитлеру еще в 1937 году, и снова с 1939 по 1941…153

Гений бизнеса, Герман Шмитц был человеком, который с начала тридцатых годов буквально изобрел промышленный шпионаж, о чем даже и не подозревали западные разведывательные службы, направлявшие свои усилия на расследо-вание деятельности шпионов Абвера, затем СД, но никогда не обращавшие внимание на паутину, сотканную Шмитцем по всему миру.

Его план состоял в том, чтобы внедрить в представительства «И.Г. Фарбен» за границей доверенных лиц, названных «Zefis», которые не имели никакого от-ношения к техническим или коммерческим вопросам, но принимали участие во всех коллоквиумах и всех светских мероприятиях, куда приглашались предста-вители «И.Г. Фарбен». Их задачей было только предоставлять отчеты о своих собеседниках: психологический портрет, квалификация, уязвимость, и собирать любые другие сведения, полезные для головной конторы фирмы.

Герман Шмитц и его напарник Георг фон Шницлер централизовали сведения, затем отбирали то, что казалось полезным для Абвера, для их коллег в про-мышленности, для Гестапо и, во всех случаях, для Бормана, как только тот воз-главил партийную канцелярию вместо Рудольфа Гесса. Иначе говоря, Шмитц делал точно ту же работу, какую делали шпионы НКВД и ГРУ для Москвы, с той лишь разницей, что Кремль — за исключением разве что в некоторых банках — не располагал такой плотной паутиной осведомителей, как всемирная сеть «И.Г. Фарбен».

(Сеть членов сети Zefi приведена в приложении 1 этой книги. — прим. автора.)

Всегда наделенный богатым воображением, Шмитц с 1930 года предложил сво-им иностранным друзьям, чтобы их страны и их фирмы присоединились к про-екту международного соглашения о производстве взрывчатых веществ. Таким образом, говорил он, взаимно держа друг друга в курсе производства, можно было бы договориться о предельных нормах, которые нельзя превышать, и, следовательно, избежать бесконтрольного мирового расширения производства и распространения взрывчатых веществ и производных от них видов вооруже-ния. Маленький нюанс состоял в том, что хотя десяток стран и примкнули к это-му соглашению, но Шмитц заранее подготовил средства и методы, чтобы замас-кировать реальное производство Германии и расширение ее исследований! Та-кое вот человеколюбие.

Шмитц, буквально переполненный идеями, с середины тридцатых годов также убеждал немецких руководителей и их кадры предлагать, не стесняясь, свои таланты иностранным фирмам, даже принимать гражданство государств, где они работали. Его брат Дитрих, впрочем, сам подал пример, получив американское гражданство. Став директором «Aniline & Film Corporation», он привел в качестве заместителя своего кузена Уильяма (Вильгельма) фон Майстера, и оба решили взять себе в качестве консультанта — в строжайшей тайне, конечно — Герберта Шольца, первого секретаря в посольстве Германии в Вашингтоне, за-тем, и до осени 1941 года, консула в Бостоне. Однако Шольц в действительно-сти был «информатором» Гестапо-Мюллера в США. Он женился на дочери Геор-га фон Шницлера. Иначе говоря, Мюллера в июле 1944 года не удивляло ниче-го, когда он, рядом с Борманом, на берегах озера Вандлицзее, беседовал со Шмитцем и его компаньоном на августовской конференции.

Борман и Мюллер, без сомнения, в ходе большой радиоигры информировали посвященных лиц с советской стороны, но они не были «агентами Москвы». Они просто считали, что когда Германия проиграет, то в Европе будет доминировать СССР, и чем больше козырей будет у них в рукаве, тем легче им будет утвер-диться в своем закулисном положении, когда этот момент наступит. Борман вполне видел себя во главе Германии, которая возобновила бы идиллию Рапал-ло и идиллию 1939–1941 годов. Мюллер видел себя как одного из будущих ве-ликих полицейских нового евразийского порядка. Во всяком случае, даже если бы Москва не согласилась сыграть им на руку, они увидели бы, окажется ли и западная сторона настолько глупой, чтобы отвергнуть их предложения в случае конфликта Запада и Востока. Конфликта, который они считали неизбежным, причем в краткосрочной перспективе.

Все это не является предположениями автора, а следует из данных, предостав-ленных доверенными лицами Бормана и Мюллера, с которыми я познакомился после войны. Мы увидим, в каких условиях это происходило, как и то, что соот-ветствующие сведения в этом смысле исходили из контролируемых ими публи-каций, причем как раз в Южной Америке между 1947 и 1950 годами.

Письмо Гестапо-Мюллера Паннвицу в феврале 1944 года, опубликованное в начале этого труда, или его решения в марте 1945 года о распределении среди кадров Гестапо фальшивых документов и инструкций, исходят из этого видения будущего. Десятки мужчин и женщин смогли, таким образом, с конца 1944 по апрель 1945 года раствориться в населении городов и деревень, где их никто не знал.

Более двух миллионов немцев из восточных регионов и столько же прибалтов, украинцев, румын, молдаван, и т. д. укрылись в той части страны, которой пред-стояло стать западной оккупационной зоной. Не было ничего проще, чем «примешать» к ним людей, которые по убеждению или из повиновения готовы были ждать, пока в один определенный день к ним не придет господин X или Y, чтобы передать им приказ, если у них уже не было точных заданий. В последние ме-сяцы войны несколько концлагерей «раздулись» за счет так называемых заключенных, которые в действительности знали, что им достаточно только со-гнуть спину в ожидании освобождения западными армиями, и западные союз-ники уже будут на них смотреть с благосклонностью.

Дело было в том, что английские, американские, французские оккупанты, тут и там, иногда обменивались между собой информацией, но каждый из них, управляя своей зоной по-своему, не видели, что речь шла о широкомасштабном целостном плане. В то время от восьмидесяти до ста тысяч немцев жили под чужими именами в той части Германии, которая в 1949 году превратится в ФРГ. Приблизительно двадцать тысяч сумели тайно эмигрировать в Южную Америку или на Ближний Восток, потому что уже рождалась «Холодная война» — но не та скорая полноценная война, на которую надеялись Борман и Мюллер. Различные государства или группировки нуждались в этих компетентных людях, будь они военными, полицейскими или важными специалистами для промышленности.

Автор романов-бестселлеров англичанин Фредерик Форсайт и некоторые другие много и долго писали о т. н. канале «Одесса» (Odessa), но «Одесса» касалась только некоторых кланов СС. Существовали семь или восемь других каналов побега, среди которых один, скандинавский канал, просуществовал не более шестнадцати месяцев после мая 1945 года. Находившийся преимущественно под управлением настоящих или фальшивых уругвайцев, он вел к кораблям, следующим в Латинскую Америку. Несколько кандидатов на поездку опоздали на них, как опаздывают на поезд. Им пришлось воспользоваться другими каналами, которые назывались «Эдельвейс» (Edelweiss), «Шлюз» (Die Schleuse), «Консул» (Konsul), «Ляйбвахе» (Leibwache, буквально «личная охрана»), и еще «Паук» (Die Spinne). Канал «Паук» (Die Spinne) действовал под контролем Бор-мана еще в 1949 году.

(Роберт Фицнер, бывший лейтенант Вермахта, брат которого, тоже офицер, был военным инструктором в сирийском Дамаске, был убит в 1949 году по дороге из Мюнхена в Ульм группой немцев, работавших на Советы. В тот момент он был одним из помощников автора на службе французской разведки, действовавшим под агентурным номером № 510 во французском секторе Австрии, и под № 259/88 во французском секторе Германии. — прим. автора.)156

Очевидно, что требовалось ввести в курс дела и Кальтенбруннера, по крайней мере, частично, так как он уж очень всерьез принимал свою роль и звание начальника полиции при Гиммлере. Если невозможно было от него скрыть план, который должен был принять конкретные формы в августе 1944 года, то доста-точно было бы ему разъяснить, что речь шла о том, чтобы защитить будущее Германии, и что, присоединившись к этому плану, он оказал бы большие услуги стране и партии. Но, вопреки рассказу, опубликованному в США в 1944 одним австрийским беженцем, Кальтенбруннер никогда не был организатором созда-ния каких-либо тайных сетей. В 1944 году он стал только одним из действую-щих лиц в операции по сокрытию ценностей, образно говоря, наличных средств, которые должны были остаться в распоряжении во время поражения.

Эта его книга («Нацистское подполье» Курта Рисса — прим. авт.) и без того щедро пересыпана ошибками или утверждениями, часто заимствованными у шведской ежедневной газеты «Nydag», например, что адмирал Канарис присут-ствовал на конференции в Страсбурге в августе. На самом деле он к тому вре-мени уже более двух недель как был брошен в тюрьму, где подвергался ужас-ным пыткам со стороны людей Гестапо-Мюллера. Чудо, что он прожил еще не-сколько месяцев, пока по приказу Мюллера его не повесили на крюк мясника, в то время как западные войска были только в двух часах хода от лагеря, где он содержался.

(Решение о смерти Канариса принял полковник СС Хуппенкотен, помощник Кальтенбруннера. Попав под суд в 1951 году, он самым скандальным образом был оправдан немецким судом 5 ноября 1952. — прим. автора.)

Стоило лишь Кальтенбруннеру узнать о факте перемещения и сокрытия боль-ших денежных средств, как он с удовольствием начинает принимать в этом уча-стие. Потому в один из дней начала 1945 года Мюллер, довольно раздражен-ный, врывается в кабинет Бормана, и протягивает ему список. Это был список того, что Кальтенбруннер изымал из части перемещаемых ценностей, направ-лявшихся в Верхнюю Баварию и Австрию. Это пятьдесят килограммов чистого золота, идентичный вес в золотых монетах, часах или других ценных вещах, два миллиона долларов США, два миллиона швейцарских франков, и т. д.

«Итак, бормочет Борман, не подавая признаков обеспокоенности, Эрнст работа-ет для Эрнста… Никаких проблем… Достаточно знать, где он все это припрятал. Когда придет время, мы все это получим назад!»

Мартин Борман действительно уже был в курсе этого изменения направления. У Эрнста Кальтенбруннера была любовница, Гизела фон Вестарп, с которой мы еще встретимся в этой истории. И эту Гизелу Борман буквально бросил в объя-тия дорогого Эрнста, и она предупреждала Бормана обо всех его делах и по-ступках. Таков был образ действий этого доверенного лица фюрера, и он поль-зовался им на протяжении дюжины лет.

Когда Мюллер однажды забеспокоился, что кто-то из других крупных нацист-ских руководителей может узнать об их плане и предупредить Гитлера, то Бор-ман заметил ему, что он слишком много знает о них всех… Геринг? Борман знал все об его источниках получения морфия, и разве Геринг в самый разгар войны не пользовался своими ежегодными дивидендами на его тайном счету в США, окольным путем через американские компании «Pennsylvania Road» и «Bethleem Steel»? После 15 октября 1946 года, дня самоубийства Геринга, стало известно, что на его счету было 3 776 000 долларов…

Геббельс? Он мог бы посоревноваться с Герингом, имея 4 636 000 долларов, накопленных в двух банках Буэнос-Айреса и в банке Люксембурга. Что касается Гиммлера, то он был должен Борману, поскольку благодаря его займу на своих счетах он смог купить великолепную усадьбу, где жила его любовница. Он об-ладал, кроме того, двумя миллионами долларов, распределенных в нескольких банках в Финляндии (благодаря своему массажисту Феликсу Керстену) и в Юж-ной Америке. Риббентроп тоже мог только молчать со своими 14 миллионами долларов, размещенными за границей. Как сказала об этом после войны ино-странным коллегам вдова Германа Геринга: «Борман манипулировал всеми нами, и кроме того настраивал одних против других». Маленькая игра с пере-мещением ценностей должна была расшириться после августа 1944 года. Три точно определенные зоны служили вместилищем для будущей казны, и столько же было уровней, известных пяти посвященными.

Сначала был австро-немецкий сектор, который располагался как бы уступами, сначала между Имменштадтом в Баварии и горным хребтом Арльберг; потом у Оберстдорфа, выступая вдоль приграничной полосы; Фюссен, Гармиш-Партенкирхен, Тегернзее, затем Куфштайн и Бад-Гаштайн, около Зальцбурга.

Затем два сектора, обнаруженные автором между 1946 и 1949 годами, частично благодаря его поездкам и сведениям о странных немцах, которые таинственным образом появлялись и исчезали. Но этому также помог и случай, как это случи-лось весной 1946, когда таяние снегов в Бад-Гаштайне унесло балкон, кирпичи от которого разбились на земле. У кирпичей этих был необычный размер, и за защитной оболочкой в них скрывались золотые слитки! В другом месте, внутри органа церкви, находившейся по соседству с приютом, где умерла Герда, супру-га Бормана, были обнаружены пятнадцать миллионов долларов и столько же фунтов стерлингов. Доллары были подлинными, но английские деньги — фаль-шивыми, изготовленными в 1942 году Фридрихом Швендом по приказу СД и Гестапо.

(Герда Борман умерла в 1946 году в военном госпитале в Южном Тироле. — прим. перев.)

Один из секторов, где прятали сокровища, распространялся к югу Дрездена до Плауэна, приблизительно в 150 километрах у склонов Рудных гор. Хомутов (немецкое название Комотау) был центральной точкой для посвященных. Мюл-лера якобы видели там в декабре 1945 году. Он прибыл туда из Чехословакии, страны, находившейся под советским контролем.

Другой сектор простирался от Хофа к Пассау, вдоль Богемских гор, также на грани чехословацкой границы.

(Богемскими горами здесь и далее автор называет в общем смысле горные массивы на западе Чехии, Чешский лес, Судеты, Шумаву и чешские склоны Рудных гор, которые немцы называют Эрцгебирге. — прим. перев.)

Именно там, на севере от Деггендорфа, мне в первый раз и лишь по воле слу-чая не удалось раздавить Мартина Бормана на повороте очень узкой дороги, нависающей над оврагом. Он шел от одного края дороги к другому, тянущемуся вдоль склона, и только благодаря хорошим тормозам моей «Ауди» и подъему дороги я смог остановиться в двадцати сантиметрах от него. Мой австрийский попутчик Рауш и я, озадаченные, пристально уставились на него. Тогда он кив-нул нам, и поспешил продолжить свой путь. Год спустя мне снова пришлось столкнуться с ним, но это была уже другая история.

(Нужно напомнить, что Деггендорф находился в американском секторе. Я хоть и был офицером французской разведки, но действовал там под чужим именем, потому у меня не было ни прав, ни возможностей кого-либо там арестовать. Даже просто сообщить об этом американской военной контрразведке CIC уже было бы чревато проблемами. Один из следователей CIC в баварском городке Обераммергау, известный в Москве под агентурными псевдонимами «Бар» или «Барабан», был в 1946 году арестован с поличным за шпионаж в пользу СССР. В 1947 году его приговорили к семи годам тюрьмы. — прим. автора.)

В десять часов утра семьдесят семь человек были приглашены в отель «Мезон-руж» («Красный дом») в Страсбурге, по инициативе Германа Шмитца и Георга фон Шницлера. Борман и Мюллер договорились с ними, чтобы конференция вы-глядела просто как частная встреча важных деятелей немецкой промышленно-сти и крупных банкиров.

Одним из ведущих заседания был обергруппенфюрер СС (генерал рода войск) доктор Шайд, директор компании «Hermannsdorfwerke und Schenburg» (в других источниках указано название «Hermsdorf-Schönburg GmbH» — прим. перев.). Перед подиумом сидели руководители концернов «Messerschmitt» («Мессершмитт»), «Röchling» («Рёхлинг»), «Volkswagen» («Фольксваген»), «Siemens» («Сименс»), «Krupp» («Крупп»), «Kirdorf» («Кирдорф») и других фирм, дотации и взносы которых Борман и Вильгельм Кепплер (генеральный директор «Dresdner Bank» («Дрезднер Банк», филиала «И.Г. Фарбен») собирали для нацистской партии на протяжении тридцатых годов. Курт фон Шрёдер, Карл Раше (директор «Дрезд-нер Банк»), Карл Линдеман, президент Торговой палаты тоже были там. Неко-торые присутствовали только 11 августа. Руководители Гестапо и СД их при-крывали и защищали…

(Мне не удалось найти данных об обергруппенфюрере СС по фамилии Шайд или Шайдт. В известном списке обергруппенфюреров (включая из войск Ваффен-СС) такая фами-лия не значится. Не исключено, что это был либо псевдоним, используемый им для при-крытия при особо секретных операциях, либо его реальное звание было значительно ниже, и он называл себя генералом, чтобы произвести лучшее впечатление на промыш-ленников. — прим. перев.)

Тридцать четыре из присутствующих приехали по личному приглашению Германа Шмитца и Шайда. Давайте послушаем последнего, который сделал основной доклад, из которого затем последуют выводы:

«Германия уже проиграла кампанию во Франции. Решение, которое мы собираемся тут принять, определит будущее Германии, которая с этого момента уже должна готовиться к экономическому сражению, которое последует за концом войны, так, чтобы обеспечить возрождение нашей страны []. Нужно, чтобы мы усилили наши контакты с иностранными обществами, но каждая фирма в индивидуальном порядке, не привлекая внимания.

[]. Должна быть подготовлена почва, чтобы мы после войны могли заимствовать за границей значительные суммы…» И Шайд подчеркнул, что многие немецкие промышленные патенты уже разделены с различными американскими трансна-циональными корпорациями, среди которых «Chemical Foundation», «United States Steel Corporation», «National Tube», «Carnegie» (в Иллинойсе), и т. д. Он предлагает тем, у кого нет адресов за границей, предоставить им их, чтобы инициировать слияния, которые могли бы быть предметом их скрытного обсуждения.

Приблизительно тринадцать звукозаписывающих систем, фиксировавших не только речи Шайда и других выступавших, но также и разговоры, которые вели между собой гости в зале или в кулуарах, функционировали постоянно. Копии были отправлены Борману. Казначейство США смогло получить все эти матери-алы, включая поименный список гостей.

Очевидно, на встречу приехали не все директора, но, например, концерн «Крупп» представлял доктор Каспар, «Рёхлинг» — доктор Толле, министерство вооружений представлял Штрёсснер, от имени Альберта Шпеера присутствовал доктор Боссе. Шайд упоминал «Zeiss», «Leica» и «Hamburg-Amerika Line» как пример фирм, которые уже давно научились защищать немецкие интересы на мировом уровне.

Именно доктор Боссе, один из помощников Альберта Шпеера, берет слово во второй половине дня 10 августа, перед более узким составом публики, чем утром. Он упоминает французских «маки» (партизан), чтобы сказать, что в определенное время, возможно, возникнет необходимость, чтобы некоторые руководители финансов или промышленности сбежали или затаились в ожида-нии развития политических процессов на Востоке, на Западе, и между Востоком и Западом.

«Отныне нужно, говорил он, чтобы большие фирмы создавали конструкторские бюро и исследовательские лаборатории с сокращенным персоналом, чтобы нельзя было понять, что в них происходит. Авторы плана предусмотрели фи-нансовые средства для их создания или обеспечения. У каждого из этих бюро будет своя связь с одним из партийных руководителей и, через него, с рейхс-ляйтером Мартином Борманом».

(Все цитаты взяты из документов, хранившихся с 1945 года в архивах амери-канского Казначейства. Никто, кроме американского автора Пола Мэннинга, за все прошедшее с той поры время ими не воспользовался. — прим. автора.)

В отличие от доктора Шайда, Боссе демонстративно подчеркивал свои нацист-ские убеждения. Он неоднократно упоминает о необходимости своих руководящих кадров, в то время когда будет организовываться невидимая экономика побежденной Германии:

(Цитируется по книге американца Пола Мэннинга «Мартин Борман, сбежавший нацист», 1981 г. Блестящий военный репортер, Мэннинг пользовался информа-цией высокопоставленных, серьезных и проверенных источников. Но он не знал, что среди информаторов в его окружении были и намеренно внедренные туда дезинформаторы. Именно от них он получил неверную информацию, что Борман якобы все время прожил в Бразилии. — прим. автора.)

Удивительно, что историки не использовали такие источники, которые частично упоминались во время Нюрнбергского процесса, однако, в подробном виде хра-нились в американских архивах.

Удивительный процесс происходит с конца августа 1944 по апрель 1945 года. Тут стоит привести несколько примеров, так как они объясняют, если задумать-ся, откуда и почему появилось «немецкое экономическое чудо», ставшее фак-том к середине 1950-х годов, спустя всего лишь десять лет после поражения Рейха, и что оно отнюдь не было только результатом продуманного и рацио-нального использования Плана Маршалла.

Уже по плану невидимых экономических сетей летом 1944 года «И.Г. Фарбен» полностью законно располагает четырнадцатью представительствами в Испа-нии, тремя в Португалии, восемью в Аргентине. У немецкой АЭГ (Всеобщей электрической компании, Allgemeine Elektricitäts-Gesellschaft, AEG) есть три сво-их бюро в Испании и шесть в Аргентине. «Сименс» имеет четыре филиала в Ис-пании, два в Португалии, семь в Аргентине. Если Бавария представлена только в Бразилии, то Берлин держит под своей рукой 48 промышленных объектов в четырех странах. И вот все они собираются создавать фирмы-малыши, чтобы эти «малыши» стали как бы автономными субъектами, без связей с родиной-матерью, разделенной до 1948 года на четыре оккупационные зоны.

Действительно, в конце 1945 года 35 фирм в Турции, 112 в Испании, 258 в Пор-тугалии, 98 в Аргентине, 143 в латиноамериканских государствах, 274 в Швей-царии уже родились из инициатив, рекомендованных на конференции в Страс-бурге.

Вначале эти промышленные, коммерческие, судоходные, авиационные, научно-исследовательские, технико-конструкторские и прочие фирмы являются герма-но-турецкими, германо-испанскими, германо-швейцарскими, германо-аргентинскими и т. д. Но в течение недель, последовавших за капитуляцией Берлина, они «исчезают» в водопадах банкротств, затем их выкупают граждане стран, куда они были внедрены, под контролем людей Бормана и Мюллера в среде немецкой эмиграции.

Оттуда следуют другие перемещения людей, которые, уехав из Германии, после 1945 года присоединяются к фирмам, заранее созданным за границей. Несколь-ко авторов касались этих политико-финансовых афер, упоминая операции «Зо-лото Рейна» («Rheingold»), «Полет орла», «Огненная Земля», и т. д., но они не знали, что Борман и Мюллер контролировали весь этот комплекс.

То, что Герман Шмитц, душа плана, получит самое легкое наказание, и даже не отсидит до конца срока, не удивит тех, кто знает, что в 1944 году он владел та-кой же долей акций в нефтяном концерне «Standard Oil New Jersey», что и се-мья Рокфеллеров. Он умер в 1969 году в возрасте 79 лет, гордый тем фактом, что концерн «И.Г. Фарбен», «ликвидированный», как утверждали после войны, так как он был разделен на три юридически различные фирмы, был фактически восстановлен в политико-финансовом отношении в мировом масштабе.

Как минимум пятнадцать других промышленных и банковских фирм, без кото-рых нацизм не смог бы осуществить свой план, также вернули себе ту же власть, то же влияние, после переходного периода, который длился с 1945 по 1960 года. Иногда даже не меняя названия. Например, «Дойче Банк» или «Дрезднер Банк», если называть только самые известные.

С 1947 по 1955 годы невидимая группа, созданная Борманом и Мюллером, действуя в тени по всему миру, насчитывала 750 фирм, работавших в приблизительно двадцати странах. В поле своего бизнеса они содержали добрую дюжину тысяч немцев и столько же иностранцев различных национальностей.

Ошибка некоторых исследователей, таких как Симон Визенталь, который одна-жды упомянул о существовании этих фирм, состояла в том, что эта проблема сводилась у них только к простой охоте на нацистов. Но она уже не имела больше никакого отношения к нацизму, как только вместо скорой полноценной войны противостояние между Востоком и Западом свелось к Холодной войне. И затем, в 1953 году, умер Сталин. В 1955 году Генрих Мюллер похищен чехосло-вацкими разведывательными службами. В 1959 году Мартин Борман умирает в Парагвае.

С ними заканчивается этот исторический период. А последующая эпоха с боль-шим удовольствием похоронит махинации, фальсификации, обман и соучастия тех, кто, как на Востоке, так и на Западе играли трупами других, чтобы устано-вить свою власть, на самом деле совершенно не веря в идеологии, которые служили для них обоснованием.

Личный дневник Бормана, которым пренебрегали хроникеры, говорит больше, чем можно было бы представить, даже если в нем отмечены только его встречи с января по конец апреля 1945 года. Конечно, он был подлинным. До 1972 года Москва отрицала, что дневник был найден в Берлине подразделением Красной армии. Но пятнадцатью годами позже приоткрытые архивы НКВД признали, что Лаврентий Берия, в то время наивысший руководитель спецслужб СССР передал его Сталину с переводом на русский язык и с сопроводительным письмом за номером 735/б, датированным 22 июня 1945 года. Если бы речь шла о подделке, то непонятно, для чего Берия фабриковал бы ее после восьми недель тщательного изучения.

Остается фактом, что дневник был странным образом найден на трупе там, где, как гласила легенда, в ночь с 1 на 2 мая 1945 года Мартин Борман был убит ударной волной снаряда, попавшего в танк на мосту Вайдендаммбрюкке. Артур Аксман, который с Борманом вышел из бункера Имперской канцелярии, рассказывал, что он потерял его из виду в какой-то момент, затем вновь нашел его уже упокоившимся навсегда. Между тем, пятнадцатью годами позже, Аксман вынужден был признать, что он выдумал эту историю. Вместе с другими «свиде-телями», он хотел тогда распространить слух о смерти Мартина Бормана для того, чтобы прикрыть его бегство. Но ни он, ни они не заметили, что на трупе было надето кожаное пальто не его размера, и что под ним было только нижнее белье! Инсценировка, осуществленная в спешке, со знаменитым дневником, ко-торый специально подложили сбоку от трупа, чтобы его можно было идентифицировать!

Позже израильские разведывательные службы сами заметили, что за двадцать лет после окончания войны два трупа Бормана были таким же образом обнаружены в Германии, и еще четыре других в Южной Америке… Заранее подготов-ленные следы, изобретенные Гестапо-Мюллером для себя самого и для его со-общника по последним часам Рейха.

Борман действительно прошел по мосту Вайдендаммбрюкке, как об этом сооб-щили заслуживающие доверия свидетели; это доказывает потеря, случайная или нет, этого дневника, где не было никаких особенных тайн. Однако и этот дневник заговорит, если изучать его параллельно с письмами Бормана его лю-бимой Герде, так как в смятении последних недель войны, он еще находил вре-мя писать своей жене, и особенно уточнял, что его близкий друг фон Хуммель возьмет на себя задачу эвакуировать ее к итальянскому склону австрийских Альп.

В письме Герде, датированном 6 сентября 1944 года, Борман писал: «С этого утра у меня здесь есть свой человек, Цандер. Он занимается делами партии… Мюллер и я, мы используем пять секретарш. Цандер сам должен был нам предоставить свою». Мы также узнаем, что 19 февраля 1945 года, Мюллер и он устроили в Штольпе, маленькой деревушке, расположенной в 15 километрах на северо-запад от Берлина, секретную базу: «Я попросил Раттенхубера предоста-вить в наше распоряжение двух офицеров из отдела расследований уголовной полиции. Мюллер возьмет их с собой, чтобы обучить их. Я их устрою на верх-нем этаже дома».

Таким образом, здесь четко видно, что Мюллер и Борман находятся в сговоре. И для какой такой удивительной миссии Мюллер должен обучить в феврале 1945 года двух полицейских из уголовной полиции? И зачем писать Герде, что он устроит их на верхнем этаже дома? Это закодированное письмо?

Давайте отметим в списке посетителей, упомянутых в его ежедневнике, людей, приходивших к нему по техническим мотивам, как фельдмаршал Кейтель или еще Йодль. Чтобы продолжать свою радиоигру, совместно с Мюллером, он может получить от них точные сведения. Но, что касается тайного плана Бормана, очень интересны другие записи, с января до середины апреля 1945 года. Например, Артура Аксмана, о котором мы уже упоминали, Борман принимал трижды, и именно Аксман, выйдя из бункера в начале мая 1945 года вместе с Борманом, исчезает, а затем, восемь месяцев спустя, союзники обнаруживают его в Верхней Баварии. У Аксмана одна рука, следовательно, его легко заметить и узнать. Но его временное задержание интересно тем, что он скрывается там же, где жили в подполье после падения Берлина и Вильгельм Цандер, адъютант Бормана, и Гельмут фон Хуммель, заданием которого было заботиться о Герде Борман.

В середине апреля Цандер позвонил своей жене, оставшейся в Ганновере, что-бы сказать ей, что он не сможет к ней приехать, так как должен уехать на зада-ние. Он действительно спрятал в районе озера Тегернзее, к югу от Мюнхена, несколько досье из секретариата Бормана; затем он возвратился в бункер Им-перской канцелярии. Оттуда, с копией завещания Гитлера, он снова вышел 29 апреля, ночью, с восьмью другими лицами, список которых у нас есть. Мы об-наруживаем его в декабре 1945 года под именем Фридриха Вильгельма Паусти-на, баварского огородника… Следовательно, было предусмотрено, чтобы он от-ныне жил под чужим именем, ожидая инструкций.

Хуммель восемь раз за два месяца разговаривал с Борманом. Будущее докажет, что он был хорошо посвящен одновременно и в то, как спрятать и защитить Герду Борман, и в то, как «прятать» различные сокровища, перевезенные в Верхнюю Баварию и Австрию.

Среди других посетителей Бормана — госпожа Форстер, супруга бывшего гау-ляйтера Данцига, «исчезнувшего» и, без сомнения, уже попавшего в руки со-ветских войск. Есть там и Эрих Кох, эвакуированный из своей вотчины Украи-ны. Согласно нашим сведениям, собранным в Польше, где его судили в 1948 году, он в начале мая втайне добрался до Фленсбурга на германо-датской гра-нице и лишь на четверть часа опоздал на секретную подводную лодку, которая должна была довезти его до Южной Америки.

В большинстве случаев до апреля 1945 года Мюллер присутствует на беседах Бормана. После чего шеф Гестапо возвращается в свое собственное укрытие, так как Мюллер не жил в бункере Имперской канцелярии, где собирается более 700 человек. Борман аккуратно вел их список, хотя, согласно нашим источни-кам из Москвы, некоторые имена там не фигурировали. Например, имя началь-ника личной охраны Гитлера Ганса Раттенхубера, или имя некоего Карпичев-ского (Karpitchevsky), что наводит на размышления, так как, сколь бы невероятным это ни казалось, этот персонаж из охраны Гитлера давно был советским агентом, и, впрочем, снова потом «нашелся» отдельно от всех, когда последние обитатели покинули окруженный бункер. Карпичевского, с замаскированным лицом посадили в один из танков, расположившихся у выхода. Русские журна-листы подтвердили нам, что у него был маленький радиопередатчик, с помощью которого он смог ночью 30 апреля указать свое местонахождение: «Я нахожусь в комнате 114».

(Карпичевский был не единственным советским агентом в бункере Гитлера. Доктор Эрнст Гюнтер Шенк в бельгийском журнале «Magazine special», Брюс-сель, 15.9.1971, рассказывал, что когда он по приказу Гитлера находился в бункере, то два раза видел, как Борман разговаривал с двумя подчиненными из СС. После падения Берлина, когда доктор Шенк оказался в советском плену, он во время допросов снова увидел тех же людей, но уже в советской форме. — прим. автора.)

Но где был Мюллер? В 1997 году американский автор Клиффорд Кирэкоф (Clifford Kiracofe) раскопал в американских архивах забытый документ, который частично объясняет таинственное исчезновение шефа Гестапо в ночь с 29 на 30 апреля.

Вблизи от Курфюрстенштрассе, где располагались его служебные помещения, Мюллер в строжайшей тайне несколькими месяцами прежде приказал устроить бункер и примыкающие к нему подземные ходы, о котором знали только Адольф Эйхман и он. Бункер и выходы из него располагались между улицами Шиллерштрассе и Ландграфенштрассе, под нагромождениями развалин, чтобы ни у кого не возникла идея начать там копать. Здания обрушились под бомбар-дировками союзников. Эйхман считал, что это была гениальная идея.

Он назвал это место «Fuchsbau» («Лисья нора»). Запасы питьевой воды, тонны консервов, склады оружия, телефон, довольно мощный радиопередатчик до-полняли сооружение.

Как удалось сохранить все это в тайне?

Если бы Мюллер действовал официально, то установленный порядок требовал, чтобы он об этом сообщил министру Альберту Шпееру, чье согласие было необ-ходимо для любых значительных работ. Мюллер обошелся без этого. Вместе с Эйхманом они воспользовались своими друзьями, руководившими двумя или тремя концентрационными лагерями, чтобы забирать оттуда евреев в качестве рабочей силы. Сто человек в общей сложности. Они работали безостановочно. После чего все они исчезли. Ликвидированы. Больше никаких свидетелей. Люди каждый день умирали под бомбардировками…

Откуда у нас эта уверенность? Просто из документов, обнаруженных Клиффор-дом Кирэкофом. Речь идет о показаниях полковника (штандартенфюрера) СС Вильгельма Хёттля, второго после Вальтера Шелленберга человека в руковод-стве СД. После нескольких допросов, проведенных американской военной контрразведкой (CIC), он вдруг вспомнил об одном сообщении: незадолго до падения Берлина, один из его подчиненных Виктор Цайшка пришел доложить ему о признаниях, которые только что сделал ему Адольф Эйхман, пока они брели в Баварию. 8 декабря 1945 года Хёттль рассказывает всю эту историю подполковнику Смиту У. Брокхарту в присутствии переводчика Лео Каца и Джеймса П. Бака, корреспондента на Нюрнбергском процессе. Эйхман пришел к выводу, что, так как через несколько дней Берлин окажется в руках советских войск, любая попытка сопротивления была уже бессмысленна, и поэтому от знаменитого бункера больше не было никакой пользы. У него не было, впрочем, никакого намерения возвращаться в столицу. Но не было ли гениально устроить таким образом такое укрытие?…

«Для меня из этого не обязательно следует, что Мюллер укрылся именно там, говорит Хёттль американцам, но, возможно, тем не менее, что он воспользовал-ся бункером, так как он исчез 29 апреля».

И 19 декабря Хёттль по памяти нарисовал приблизительный план бункера.

Пятьюдесятью шестью годами позже мы почти не можем себе представить, как выглядел тогда Берлин в зареве пожарищ, с проспектами и улицами, превра-щенными в нагромождение камней, с мужчинами и женщинами, бродящими по руинам в поисках воды и пропитания, когда, начиная с 29 апреля, советские войска стояли всего в восьмистах метрах от бункера Имперской канцелярии. С 24 апреля армии двух первых фронтов (после вторжения в Германию советские войска были распределены по трем основным фронтам — прим. автора) прибли-жались в форме полукруга, с северо-запада к юго-востоку немецкой столицы. Было запрещено приступать к последнему штурму без приказа Сталина. Обыч-ные подразделения должны были вычистить свою зону, с запретом проникать на станции и в туннели метро. Ходили слухи, что там везде стоят ловушки: либо дистанционно управляемые мины, либо системы затопления водой в случае тревоги.

Отсюда та невероятная ситуация, описания которой вы не найдете нигде ни в печати, ни в западных книгах. В течение, по крайней мере, трех или четырех дней, в то время как советские танки медленно катились по улицам, окружен-ные пехотинцами, занимающимися зачисткой на поверхности города, около двадцати тысяч берлинцев циркулировали как крысы, заключенные между же-лезными дорогами метро, в водостоках, бежали к выходам на концах линий метро на северо-западной, западной юго-западной, южной окраинах Берлина. Иногда нужно было очень быстро выбираться со станции, туннели которой были завалены, чтобы снова нырнуть под землю на другой, ближайшей станции.

Ввиду всего того, что происходило, начиная с 30 апреля, мы думаем, что для Бормана и для Мюллера были заранее предусмотрены договоренности между ними и теми советскими офицерами, с которыми они поддерживали связь по радио, о том, что в огненном кольце, которое все сильнее сжималось вокруг Имперской канцелярии и ее бункера, будут предусмотрены бреши. Легкость, с которой некоторые из 780 присутствующих в бункере Имперской канцелярии и примыкающих к ней помещений, смогли выбраться на свободу, никак нельзя объяснить иначе. Одни были почти сразу же задержаны советскими войсками, но другие, как бы случайно связанные с Борманом или с Мюллером, смогли рас-твориться в воздухе.

Борман — в самых лучших планах есть свои слабые места и всегда существуют непредвиденные обстоятельства — поручил генералу Вильгельму Монке и его помощнику подполковнику Клингермайеру скоординировать с Гансом Раттенху-бером проведение эвакуацию около двухсот человек из числа обитателей бун-кера. Шесть групп по тридцать человек в каждой должны были, по сигналу Монке, по очереди каждые десять минут двинуться по туннелям метро к выхо-дам из них на окраинах Берлина. Еще заранее, 29 апреля, семь или восемь офицеров и партийных начальников, среди которых был и Вильгельм Цандер, проверили на себе эти пути отхода. Цандер убежал на юг и оттуда в Баварию. Следовательно, эвакуацию можно было постепенно провести. Фактически выхо-ды к Веддингу на северо-западе, Шпандау на западе, Гатову на юго-западе, и Тельтову на юге были свободны.

Но ведь существовал не только один центральный бункер. В рассказах о паде-нии Берлина никогда не уточнялось — по крайней мере, в западных средствах массовой информации — что между 1942 и 1945 годами в Берлине было создано около 600 других бункеров, и что только посвященные в план Бормана и Мюллера знали, какие из них они могли бы использовать в качестве временного укрытия в случае необходимости.

Начиная с 29 апреля, поведение Бормана очень красноречиво. Он отправляет адмиралу Карлу Дёницу во Фленсбург ряд радиограмм. Например, объявление, что Гитлер снял Геринга и Гиммлера со всех постов. Правительство теперь воз-главляет он, Дёниц!

Но, спустя уже шестнадцать часов после самоубийств Гитлера и Евы Браун, Борман об этом Дёницу не сообщает. Затем он его информирует, что «завеща-ние Гитлера вступило в силу», прося его не сообщать пока немецкой обще-ственности об этом, пока он сам не присоединится к нему во Фленсбурге. Одна-ко Борман так и не доехал до Фленсбурга.

Дёниц тщетно пытался вести переговоры с западными союзниками: прекратить сражаться против них, но продолжать войну против СССР. Они отказались. Дё-ниц будет взят в плен англичанами 23 мая 1945, и 1 октября 1946 года приго-ворен в Нюрнберге к десяти годам тюрьмы, за «военные преступления и пре-ступления против мира». Полностью отбыв свой срок, Дёниц умер 24 декабря 1980 года.

Если верить Эльзе Крюгер, секретарше Мартина Бормана, рейхсляйтер 1 мая 1945 года в 21 час 30 минут, натянул свое кожаное пальто, затем кивнул ей, со словами: «Ну, до свидания! У всего этого нет больше никакого смысла. Я по-пробую пройти…»

Следователи в Нюрнберге зарегистрировали эту версию. Мы очень сомневаемся в ее точности, в том смысле, что в этот момент Эльза Крюгер очень хорошо зна-ет, что немного раньше 23 часов, ее ожидают в первой из шести групп, органи-зованных Монке; и что сам Борман является частью группы 3, которая через тридцать минут после первой, ее, группы, должна направиться к району Вед-динг.

Эльза Крюгер вскоре исчезла из хроники. Однако, странное открытие в ходе наших исследований: под именем мисс Кютнер она жила в Англии, где вышла замуж за профессора Кембриджа, умершего в самом начале 1980-х годов. Затем она уехала в Западную Германию, чтобы умереть там в 1997 году. Никто нико-гда даже не пытался встретиться с ней, чтобы расспросить ее, за исключением, разве что специалистов из британской контрразведки МИ-5, которые хранят молчание до сегодняшнего дня.

(Эльза Крюгер в 1947 году вышла замуж за одного из допрашивавших ее английских следователей по имени Лесли Джеймс, и жила под фамилией Эльза Джеймс. Ее муж действительно впоследствии стал университетским профессором, и умер в 1995 году в Германии. — прим. перев.)

В любом случае, точно установлено, что она оставила бункер с первой группой, в предусмотренный час. Группа включала двадцать четыре человека, а не тридцать. Четыре женщины и двадцать мужчин, среди которых посол Вальтер Хевель, вице-адмирал Ганс-Эрих Фосс, повар и двое из секретарей Гитлера. Ис-торик и законовед Хью Томас в своей книги «Двойники» сообщает, что все рас-сказы об этом бегстве у людей из группы 1 совпадают, тогда как рассказы лю-дей из группы 3, группы Бормана, оказались в равной степени размытыми и противоречивыми, и еще больше в сравнении их с повествованиями участников группы 4, к которой принадлежал Артур Аксман.

Группы, организованные Монке, продвигались к станции метро «Штадтмитте» («Центр города»), чтобы уходить оттуда по туннелям, ведущим либо к северу, либо к северо-западу, либо к западу и северу. Теоретически, таким было предусмотренное движение, но большая часть шести групп быстро потеряли половину своей численности. По крайней мере, две растворились в воздухе.

Например, при прохождении через станцию метро «Кайзерхоф» (сейчас называ-ется «Моренштрассе» — прим. перев.), в то время переполненную перепуганными берлинцами, которые бродили кругами в темноте, пронизанной редкими фона-рями и электрическими лампами. Полицейские преграждали путь в некоторые туннели. Какими бы ни были опасности, люди, охваченные клаустрофобией, хотели выйти; другие опасались пускаться в путь, который проходил под рекой Шпрее. Что, если вода ворвется в туннель, когда они будут идти по нему?

Тогда группа 1 решает направиться к выходу станции «Фридрихштрассе». Груп-па 3, которой руководит Вернер Науман, один из помощников Геббельса в ми-нистерстве пропаганды, решает добраться до «Фридрихштрассе» со станции «Штадтмитте». Оттуда они направятся к мосту Вайдендаммбрюкке, чтобы пе-рейти реку Шпрее.

Около двух часов ночи. Серьезные бои или небольшие столкновения происхо-дят почти везде; другие районы спокойны, так как в некоторых местах проходят переговоры между войсками одной и другой сторон. Каждый раз советские вой-ска должны обо всем докладывать в тыл, то есть либо в штаб генерала Василия Чуйкова, либо в штаб маршала Жукова, который командует всей операцией. Таким образом, когда генерала Ганса Кребса 30 апреля отправляют для перего-воров прямо перед последним штурмом бункера, Жуков не смог самостоятельно принять решение: ему надо было связаться со Сталиным в Москве. Многочис-ленные историки детально описали этот аспект взятия Берлина.

Мартин Борман теперь движется на поверхности, с семью или восьмью спутни-ками, вблизи от моста Вайдендаммбрюкке. Не будем возвращаться к десяткам рассказов и противоречивых свидетельств об его предполагаемой смерти на мосту. Почти все те, кто с мая и до зимы 1945 года уверяли, что видели, как он лежал, растянувшись, без признаков жизни, позже сознались, что лгали. Например, Аксман, шофер Гитлера Эрих Кемпка и другие слуги Гитлера, или Ганс Баур, личный пилот фюрера, который, раненый в ногу, будет взят в плен и увезен в СССР. Он будет освобожден только десятью годами позже.

Вместо этого давайте хорошенько запомним свидетельство майора СС Йоахима Тибуртиуса из дивизии СС «Нордланд», который после войны стал торговцем зерном. Он хорошо видел, как огонь противника поразил один из танков, нахо-дящихся на мосту, и что те, кто оказались поблизости, попадали или были сду-ты взрывной волной. Но, сразу же после этого, рассказывает он, «я пошел на другой стороне моста до отеля «Атлас» и там я увидел Бормана, в гражданской одежде. Мы пошли вместе к Шиффбауэрдамм, затем на Альбрехтштрассе. После чего я потерял его из виду. У него было столько же шансов спастись, сколько и у меня».

Это заявление стоит учесть, потому что Тибуртиус был известен своей серьез-ностью, своей честностью, и на его совести не было никаких поступков, в кото-рых он мог бы себя упрекнуть. Он только выполнял свой долг, и никогда не был объектом каких-либо расследований, когда 17 февраля 1953 года, спустя почти восемь лет после этой ночи, он рассказал об этом в бернской газете «Der Bund».

У меня были другие причины принимать всерьез Тибуртиуса, которого мне по-рекомендовал один майор Вермахта, укрывшийся после войны в районе Трие-ста, который поддерживал со мной переписку в течение десяти лет.

Когда корреспонденты его расспрашивали, Тибуртиус добавил то, что прошло незамеченным: «…Позже один из моих товарищей подтвердил мне, что он встретил Бормана, одетого в форму егеря около Комотау…» Никто другой, кро-ме него никогда не упоминал этот маленький городок, расположенный в дю-жине километров от германо-чешской границы, сегодня под чешской юрисдикцией, но в то время он был немецким. Никто за исключением меня в этом рас-сказе, так как Комотау (по-чешски Хомутов), как мы об этом уже говорили, был одним из главных тайных пунктов плана Бормана-Мюллера на случай немецко-го поражения, одновременно как место сбора и как место тайного хранения ча-сти средств из казны сети «Хакке». В часе езды оттуда на запад, около города Хоф, в Кёдице находилась вилла, которую Мюллер приказал втайне обустроить для себя. В 180 километрах к югу от Хофа можно было добраться до Дегген-дорфа, вблизи от Регенсбурга с одной стороны, и от чешской границы с другой. Деггендорф — это другая тайная точка плана, там, где я случайно встретил Бор-мана в 1948 году.

(В других источниках фамилия майора указывается как Тибертиус, а не Тибуртиус. В любом случае, этот майор не имел никакого отношения к немецкому ученому, препода-вателю и политику Йоахиму Тибуртиусу, поскольку тот служил с 1942 по 1945 в звании старшего лейтенанта, потом капитана в автотранспортной службе Вермахта и никак не был связан с СС. — прим. перев.)

Вернер Науман, проводник группы 3, в которую входил Борман во время эваку-ации из бункера, не привлекал больше к себе внимания, пока в 1953 году рас-следование BfV, Федерального ведомства по охране конституции (службы внут-ренней безопасности боннского правительства) не инициировало операцию с целью предотвратить, как тогда говорили, «неонацистский заговор». Дюжина подозреваемых была арестована. Тогда на сцене и появляется Науман, кото-рый, как считают, был связан с группой предприятий, созданной неким Гербер-том Лухтом. Но пресса не сообщала о том, что Лухт и Науман к тому времени уже, по крайней мере, три года совершенно противозаконно торговали с Восто-ком, поставляя в Восточный Берлин стратегические материалы, настоящим по-лучателем которых была Москва.

Я выследил этот канал в 1951 году, когда был корреспондентом в Германии американского агентства печати и маленького французского издательства, вы-пускающего информационно-аналитические бюллетени, директорами которого были Жан-Луи Вижье и убежденный голлист Жорж Бруссин.

Наумана освободили очень быстро. На самом деле, некоторые политико-промышленные круги Бонна, руководимые Германом Абсом и другими бывшими экономистами гитлеровских времен, с помощью этих арестов хотели убедить Наумана, что для его друзей, укрывшихся в Южной Америке, особенно в Арген-тине, как раз пришло время «репатриироваться» или вернуть в экономику ФРГ множество промышленных и коммерческих фирм, созданных там Борманом и его друзьями.

Одновременно эмиссары дома Круппа впервые после войны отправили своих сотрудников в Аргентину, чтобы представлять концерн перед правительством Хуана Доминго Перона. Это представительство разместилось в департаменте Барлиоче, у одного из родственников Круппа.

Внимание прессы в 1953 году не привлек ответ Наумана на вопрос о том, что он думал об исчезновении Бормана: «Фюрер Четвертого Рейха, как сказал Науман, укрылся (после инцидента на мосту Вайдендаммбрюкке) в одном из убежищ Мюллера, прежде чем рискнуть отправиться в путь к спасению».

Бахвальство, конечно, но между тем интересное, так как Науман таким образом снова подтвердил товарищество Бормана и шефа Гестапо, причем в убежище, существование которого мы обнаружили.

Наше расследование последних месяцев официальной жизни Мюллера привело нас прямо к дому в Штольпе, хотя неизвестно, брел ли он туда 2 мая в обществе Бормана, или же тот присоединился там к нему позже.

На протяжении уже пяти месяцев Мюллер, так же скрупулезно как Борман, под-готавливал то, что должно было стать его второй жизнью. В ноябре 1944 года, он послал в секретную командировку к передовой группе связи генерала Аба-кумова (базировавшейся в Кюстрине, приблизительно в восьмидесяти километ-рах от Берлина) свое доверенное лицо Герхарда Дитце в качестве курьера за документами, которые тот должен был доставить ему в собственные руки. О чем шла речь? Мы этого не знаем, но наш источник (советский) был достаточно уверен в этом, чтобы мы упомянули этот эпизод. Дитце был перехвачен совет-ским подразделением, командир которого не хотел ничего и слышать о так называемой «тайной миссии». Он приказал отправить Дитце в лагерь для воен-нопленных, и тот был освобожден только после четырех месяцев, очень счаст-ливый от того, что смог выпутаться. Мы потеряли все его следы и узнали толь-ко, что Мюллер лишь в марте 1945 года узнал о провале миссии Дитце.

(Кюстрин был взят советскими войсками только в марте 1945 года. Конечно, в принци-пе, можно предположить, что курьер был послан к какой-то советской разведгруппе, действовавшей в немецком тылу, хоть это и очень маловероятно для ноября 1944 года. Но в таком случае курьер никак не мог быть перехвачен советскими войсками, которых просто не могло быть там. — прим. перев.)

В течение этих месяцев Мюллер курсировал между бункером Имперской канцелярии и своим тайным убежищем, с этого момента ему помогают Ганс-Кристиан Шольц и его шофер Дойчер. Это сопоставление фактов было сделано одним немецким автором, который в 1996 году опубликовал книгу, где с помощью официальных данных очень хорошо подтверждены последние «официальные» моменты Мюллера (Андреас Зегер, «Гестапо-Мюллер. Карьера кабинетного пре-ступника»).

Шольц, долгое время руководивший «перевербованными» радистами, которые продолжали разговаривать с Москвой и в начале 1945 года, родился в Майнце. Он вступил в партию в 1930 году, в СС в 1932 году, затем служил в прусском Гестапо, когда оно еще подчинялось будущему рейхсмаршалу Герингу. Там он специализировался на прослушивании телефонных разговоров и перехвате за-падных радиограмм. Мюллер, у которого никогда не было друзей, а только со-трудники, как говорил о нем Кальтенбруннер, между тем, взял Шольца к себе в 1942 году. Мюллер ему полностью доверял. Зимой 1944–1945 года Шольц помо-гал ему, когда Мюллер принимал решения о последних реорганизациях своего учреждения. Он перенес на Ваннзее маленькое административное бюро и рас-пределил по десятку центров: Халензее, Штраусберг, Кюстрин, и т. д., руково-дителей различных отделов. Центры, которые одна из его любовниц, известная как Эрна Ш., называла его «норами».

(Андреас Зегер в биографии Мюллера упоминает Анну Ш., а не Эрну Ш. Неизвестно, идет ли речь об одной или о двух разных женщинах. — прим. перев.)

Наконец, в январе 1945 года, Мюллер создал «северное командование» Геста-по, в Шлезвиг-Гольштейне, и «южное командование» в Хофе, в Баварии, где один из его помощников, Альберт Духштайн, устроил для него уже упомянутую виллу, под названием Хобюль, существование которой я обнаружил в 1947 го-ду. В одной из моих записных книжек напротив 18 августа, я написал: «Теперь я знаю!» В действительности я знал только частично, так как различные данные заставляли меня думать, что временное жилище там было скорее у Бормана, а не у Мюллера. Объект довольно сильно охранялся, так что стоило мне лишь объехать место, как два немца пришли к хозяину местной гостиницы, чтобы спросить, что это за «француз, который слишком много крутится в этом рай-оне». Одним из этих «сторожей» был бывший лейтенант СС, которого никто не знал, потому что он жил здесь не больше одного года.

Когда ее с опозданием стали допрашивать, то Эрна Ш. рассказала, что она ви-дела Мюллера и Шольца 24 апреля 1945 года в их служебных помещениях на Курфюрстенштрассе, после того, как не нашла первого из них у него дома в берлинском районе Ланквиц. Мюллер возился с архивами, одни сортировал, другие уничтожал, все время громко говоря сам с собой или обращаясь к Шоль-цу и Дойчеру. Она услышала его слова: «Хотим мы этого или нет, но эти совет-ские — действительно лучшие!» (Die besseren). Затем он увез ее к себе домой в Ланквиц.

Любопытной особенностью Эрны было то, что время от времени она встреча-лась с Софи Дишнер, женой Мюллера, которой он пренебрегал уже долгие го-ды. С ней также встречалась Барбара Хельмут, женщина, которая руководила секретариатом шефа Гестапо. Возможно, эти две женщины испытывали жалость к Софи, которая не без трудностей воспитывала и защищала своих сына и дочь. Отсюда и ее просьба о получении «социальной помощи» в 1959 году, о чем нам сообщили из муниципалитета Мюнхена.

Но что делал Мюллер после 29 апреля, даты своего последнего визита в бункер Гитлера? В книге Зегера цитируются слова одного из тех, кто его знал, уверяв-шего, что вечером первого мая он заметил его на балконе одного из админи-стративных зданий Рейха, еще стоявшего среди руин. Это свидетельство совпа-дает со свидетельством другого из его знакомых, который ночью с 1 на 2 мая встретил его в обществе некоего майора СС у входа во временный лазарет, точ-но там, где видел его и бывший летчик Ганс Баур, рассказавший об этом после возвращения из СССР.

Другой свидетель: профессиональный полицейский Ганс Фишер, который работал в Вене, в Бреслау, в Страсбурге, затем в 1945 году возвратился в Берлин, где беседовал с Мюллером о некоторых документах. В течение той же ночи, он увидел Мюллера в обществе Шольца.

— Что же теперь будет? — спросил его Фишер.

— Терпение, терпение, — ответил Мюллер. — Подождите еще немного!

Он не выглядел ни подавленным, ни растерявшимся, как будто он справлялся с ситуацией. Немного раньше, он, впрочем, сказал Барбаре Хельмут: «Во всяком случае, я — единственный, кто может рискнуть последним шансом! Очень зага-дочное высказывание, как и всегда.

Если мои сведения точны, то в конце именно этого дня 2 мая Мюллер добрался до своего дома в Штольпе, где Борман сделал только короткую остановку.

Шольц оставил его, чтобы вернуться 3 мая в свою частную квартиру в берлин-ском районе Мариенфельде, а не в дом, в котором они долго жили вместе в берлинском районе Ланквиц.

В это время советские войска, разделив весь город на части, прочесывали его. Ганс-Кристиан Шольц, следовательно, считал, что ему нечего бояться тех, с кем Борман, Мюллер и он поддерживали двустороннюю связь уже более двух лет. Более чем вероятно, что между ними всеми и советскими властями были зара-нее достигнуты соответствующие договоренности. Нас заверили, что Шольц, подточенный раком, умер якобы у него в конце мая или в начале июня 1945 года.

(В «Энциклопедическом словаре секретных служб» о Шольце сказано, что он погиб в 1945 году. — прим. перев.)

Уинстону Черчиллю, который хотел, чтобы американская армия, уже находив-шаяся у Эльбы, первой вошла в Берлин, Эйзенхауэр ответил, что, мол, столица Рейха «сама по себе не является важной стратегической целью»! Может быть. Но, тем не менее, Берлин обладал символической ценностью, и поэтому совет-ская пропаганда на протяжении многих лет стреляла именно по нему. И в тече-ние девяти недель после его захвата НКВД разместил там своих агентов и не только в той его части, которой предстояло стать Восточным Берлином, но так-же и там, где позже разместятся английская, американская и французская спецслужбы. В Кремле советники Сталина видели дальше Берлина и Германии.

Одна малоизвестная или совсем неизвестная история свидетельствует об этом. Вечером 2 мая 1945 года, тогда как капитуляция Рейха произойдет только 7 и 8 мая, штаб генерала Василия Чуйкова, командовавшего советскими войсками в Берлине, организовал ужин для победителей, в присутствии своего командую-щего. Тринадцать высших немецких офицеров, среди которых был и генерал Вильгельм Монке, были только что взяты в плен. Их заводят в большой зал, где как раз накрывают на стол, и в изумлении они слышат слова начальника штаба советской восьмой армии, который приглашает их сесть за стол. Перед Чуйковым, который воздает должное их смелой борьбе, и заканчивает свою речь надеждой на то, «что вскоре возродится то, что было дружбой и германо-советским сотрудничеством». И это 2 мая 1945 года, когда бои на всех фронтах еще не закончились! Это правда, что через восемь часов после этого ужина немецких гостей присоединили к 34 000 других немцев, которые направляются в лагеря военнопленных… Но это говорит о состоянии умов некоторых совет-ских стратегов, в то время как вслед за советскими армиями на руины Рейха прибывает и антифашистский военный комитет, созданный в 1943 году вокруг генерала Фридриха фон Паулюса, с несколькими десятками пленных немецких офицеров, перешедших на сторону Советов из-за оппортунизма или убеждений в прежних германо-советских симпатиях.

(Автор имеет в виду «Союз немецких офицеров», присоединившийся к Национальному комитету «Свободная Германия» — прим. перев.)

В тени, очевидно, держится генерал Виктор Абакумов, который с этого момента и до 1950 года все пытается превратить Германию в свой личный «охотничий заповедник». Он же, взбешенный из-за сопротивления его планам маршала Жу-кова и его подчиненных в Берлине, сам отправится туда в декабре 1945 года, чтобы лично проконтролировать арест некоторых армейских офицеров.

Надо сказать, что отсутствие ясного понимания и наивность американских властей, проникшихся восприятием Советского Союза как «хорошего и доброго со-юзника», как высказывался Шарль де Голль, поощряла Москву в ее экспансио-нистских планах в долгосрочной перспективе.

Генерал и стратег Сергей Матвеевич Штеменко, который разделял многие идеи Виктора Абакумов и вместе с ним принадлежал к наиболее антисемитской части кремлевской элиты, считал, что Франция и Италия были уже достаточно разло-жены изнутри, чтобы повернуть налево больше, чем того желали голлисты или политическая мозаика в Риме, внедренная американцами.

В Москве ее глашатаи вроде Ильи Эренбурга провозглашали, что Германия должна понести коллективную ответственность за все преступления, совершен-ные нацистами. Но Георгий Федорович Александров, другой официальный ру-пор Кремля считал, что Москва, напротив, должна незамедлительно интегриро-вать Германию в свой континентальный блок, чтобы она, таким образом, пре-одолела унижение своего поражения, лишь бы не позволить американцам взять на себя заботу о ней.

Александров и Абакумов без сомнения читали, что писал Йозеф Геббельс в га-зете «Das Reich» в феврале 1945 года, за десять недель до падения Берлина:

«Придет время, когда Черчилль, который ненавидит большевиков так же как нас, воспротивится Сталину, который, очевидно, стремится только обмануть За-пад». И он делает вывод: «Третья мировая война начнется в 1948 году». Это то, о чем думали Борман, Мюллер и их друзья…

Предвидение Геббельса было почти точным, если не считать того, что Третья мировая война была не горячей, а холодной, не использовала оружие, но угро-жала им, велась подрывными, но не военными средствами, за исключением пе-риферийных ударов, чтобы избежать опасностей открытого вооруженного кон-фликта в самой Германии.

Некий человек по имени Уильям Донован поощрял, не осознавая этого, экспан-сионистские мечты Москвы, даже если Сталин, как всегда по своей привычке, играл на обеих тенденциях вокруг него, с одной стороны, прикрывая Лаврентия Берию, который сопротивлялся стратегии Абакумова, и, позволяя, между тем, Абакумову расставлять своих людей в советизированной Германии.

Донован, шеф УСС, тогда буквально соблюдал соглашения о сотрудничестве, заключенные между УСС и НКВД. Например, с 1944 года он отправлял в Москву копии записей всех бесед Аллена Даллеса с «диссидентами» из Абвера или СД и с генералом Вольфом, командующим немецкими войсками в Италии. После чего летом 1945 года, точнее 23 июля, полковник Мозес У. Петтигрю, преемник генерала Джона Р. Дина в американской военной миссии в Москве, поддержи-вавший постоянную связь с генералом Павлом Михайловичем Фитиным, началь-ником советской внешней разведки, передает русским по приказу Донована от-чет о беседах УСС с Вильгельмом Хёттлем, одним из главных помощников Валь-тера Шелленберга в СД. Хёттль только что предложил американцам раскрыть для них всю работоспособную сеть секретной агентуры, которая еще есть у Берлина в Центральной Европе и в СССР.

Донован поручает с помощью радиообмена проверить, действительно ли эта сеть существует. Он до такой степени беспокоится о том, как бы лучше послу-жить американо-советской дружбе, в которую так твердо верит президент Ру-звельт, что в его голове рождается мысль, будто предложение Хёттля — это ма-невр, чтобы породить подозрительность, даже враждебность между Москвой и Вашингтоном. К счастью, вмешиваются Эйзенхауэр и генерал Маршалл. Они считают, что это значило бы слишком далеко зайти в доверии Сталину.

Москва, впрочем, и так достаточно хорошо проинформирована. Фитин, которого поддерживают Берия и Меркулов (в тот период ответственный за внутреннюю безопасность), думает, что СМЕРШ должен будет «ликвидировать» Хёттля. К счастью, у Хёттля есть надежные друзья со стороны американцев. Он исчезает под именем Вальтера Хагена. Именно под этим именем он публикует в 1950 го-ду в Вене, и в 1952 году во Франции книгу «Секретный фронт», которая явля-ется неисчерпаемым источником информации, особенно о персонале стран ев-ропейского юго-востока до и во время войны, поскольку не менее тридцати лет Хёттль был там местным руководителем СД.

(Явная ошибка автора, следует читать «не менее трех лет». — прим. перев.)

Правда, идиллия, которой так хотел достичь Рузвельт в отношениях с Москвой, заканчивается с его смертью 12 апреля 1945 года. Наряду с известным разоб-лачением перебежчиком Игорем Гузенко советской агентуры внутри американ-ской администрации, еще один фактор, неизвестный до начала 2001 года, в очень большой степени способствовал тому, чтобы открыть глаза преемнику Рузвельта президенту Гарри Трумэну: операция «Ticom» (сокращение от Target Intelligence Committee, буквально «Комитет по целевой разведке»).

(См. книгу «Body of Secrets» Джеймса Бэмфорда, Лондон, 2001. — прим. автора)

По имеющимся данным, УСС и несколько подразделений английских разведыва-тельных служб отправили в Германию в марте и апреле 1945 года специальные подразделения, задачей которых было найти и захватить немецких специали-стов по шифрам.

После нескольких допросов стало известно, что совсем недавно была разрабо-тана машина для шифрования и дешифровки, и что в конце апреля 1945 года ее спрятали в районе Розенхайма, в 31 километре к югу от Мюнхена. Об этой машине сообщили на Запад. Она великолепно функционировала, и действи-тельно позволяла перехватывать и расшифровывать депеши, которыми Москва обменивалась со своими базами в оккупированной Европе, в том числе в Во-сточной Германии. С помощью этой машины с 1946 по 1948 год можно было узнавать о реальных намерениях СССР по отношению к Западу. Гарри Трумэн мог это слушать. Отсюда и следовали его поступки, в то время как Холодная война вскоре должна была начаться.180

(В конце 1948 года советский агент в УСС с 1942 года Уильям Вайсбанд узнал о суще-ствовании этой машины и сообщил о ней в Москву. Вайсбанд был арестован в начале 1949 года — прим. автора. (Вайсбанд служил не в УСС, а в разведке связи армии США, предшественнице Агентства национальной безопасности (АНБ). Окончательно он был разоблачен только в 1950 году. — прим. перев.)

Когда 7 мая 1945 года в Реймсе генерал Альфред Йодль с адмиралом Гансом-Георгом фон Фридебургом подписывает первый акт о капитуляции Германии от имени адмирала Дёница — церемония, которая будет повторена в Берлине 8 мая, то с другой стороны стола стоит генерал Уолтер Беделл Смит, от имени ге-нерала Эйзенхауэра. Затем оба немецких офицера оставляют комнату, чтобы пойти к машине, которая должна доставить их в Фленсбург, где их ожидает их начальник.

Пол Мэннинг, в ту пору военный корреспондент при штабе союзников, расска-зал об этой сцене в своей книге, появившейся в 1981 году. Он сообщает об од-ном инциденте: как раз перед тем, как выйти через дверь, фон Фридебург оста-новился на несколько секунд, чтобы задать Йодлю вопрос: — Как вы думаете, Борман в Берлине выбрался? Озадаченный Йодль немного поколебался, затем пожал плечами: — Конечно, он оттуда выпутался!

Согласно Мэннингу, в тот же день 7 мая Мартин Борман пришел переночевать в дом 9 на улице Фонтанештрассе в берлинском районе Далем. Был свидетель этого, один молодой девятнадцатилетний солдат из войск СС, который хотел вернуться в провинцию в свой родной дом. Он слышал, как Борман сказал сво-ему адъютанту, что они снова продолжат свой путь к «безопасному дому» (кон-спиративной квартире — прим. перев.). В Штольпе, очевидно! Несколькими месяца-ми позже этот молодой солдат случайно встретил на улице Франкфурта-на-Майне этого же адъютанта, который ему рассказал, что Борман и он без препят-ствий обошли вражеские патрули и добрались до дома, где уже находился Мюллер; после чего, он их оставил, двинувшись в другом направлении.

Какими бы ни были ошибки в деталях или датах — они всегда существуют, когда свидетельства собираются спустя определенное время — некоторые факты остаются незыблемыми. Они не могут быть выдуманными, например, упомина-ние этого пункта сбора в Штольпе. Другое подтверждение пришло к нам из бо-лее поздних лет, в виде полицейского отчета, составленного неким капитаном Винтером, районным комиссаром народной полиции в Борне, в Восточной Гер-мании, находившейся тогда под контролем советских оккупационных властей.

(Город Борна, центр одноименного района, находится в Саксонии, недалеко от Лейпци-га. — прим. перев.)

По причинам, никак не связанным с делом Бормана, он в 1964 году арестовал некоего подозреваемого. Комиссар тщательно и строго разбирал всю его жизнь, когда этот человек вдруг рассказал ему, что в начале мая 1945 года, когда он служил в автотранспортном подразделении Вермахта, уже находившемся прак-тически в стадии ликвидации, к северу от Берлина, его вызвал к себе один из командиров и приказал отвезти одно важное лицо сначала в Пренцлау, дальше на север, а оттуда в Шверин, уклоняясь к северо-западу. Этим пассажиром мог быть только Борман, судя по раболепию офицеров вокруг него. Шофер, впро-чем, и раньше много раз видел Бормана, когда тот инспектировал предназна-ченные для него объекты.

Капитан Винтер посчитал своим долгом доложить об этом своим начальникам, которые сняли с его рапорта копию, и переслали оригинал советским властям в Карлсхорст.

Для чего в 1964 году какому-то немцу нужно было бы выдумывать такие по-дробности? Зачем полицейский Винтер незамедлительно передал в вышестоя-щую инстанцию этот документ, если бы речь шла о россказнях какого-то фанта-зера? Тем более что к этому свидетельству, датированному и подписанному 17 августа 1964 года, в архивах Штази присоединилась добрая сотня донесений и отчетов, которые со временем, делали все толще «досье Бормана». Досье, кото-рое наш сотрудник Томаш Мянович, многолетний постоянный корреспондент и редактор радио «Свободная Европа» («Free Europe»), извлек для нас из восточ-ногерманских архивов, благодаря любезности пастора Йоахима Гаука, который после падения Берлинской стены управлял этими архивами.

(В 2012 году Йоахим Гаук, который до 2000 года был федеральным уполномоченным по управлению архивами Штази (т. н. Ведомство Гаука), стал Федеральным президентом Германии. Проживающий в Мюнхене поляк Томаш Мянович был в 2008 году награжден президентом Польши Лехом Качинским Рыцарским крестом Ордена Возрождения Поль-ши за заслуги в деле демократических преобразований. — прим. перев.)

Далеко не исчерпанные, эти горы документов поучительны. Общественное мне-ние было настроено против одного их аспекта, ставшего наиболее известным благодаря средствам массовой информации, то есть досье на немцев, доносив-ших на других немцев, в соответствии с охватывающей даже семьи системой шпионажа, изобретенной в Восточной Германии Вальтером Ульбрихтом и глав-ным образом, после него, Эрихом Хонеккером. Но эти документы касаются также «дела Бормана», того, что заслуживает объяснения, и некоторых других еще неизвестных деталей.

В то время как на Западе с 1945 по 1948 год множатся свидетельства, которые должны подтвердить тезис о смерти Бормана, следовательно, доказывающие, что бесполезно тратить время на его поиски, советские власти, которые устано-вились в Берлине — среди них и специальные подразделения (особые отделы) генерала Абакумова при высшем командовании войск Жукова — изображают невинность. Борман, мол, действительно мертв. Во всяком случае, нет никакой информации, касающейся его, если бы он случайно выжил… Однако в августе 1945 года Московское радио вдруг заявляет, что «Борман находится в руках союзников». Те тут же опровергают это и приказывают расклеить в американ-ской и английской оккупационных зонах 200 000 объявлений об его розыске, с его фотографией. Французские власти набивают цену и обещают крупную пре-мию тому, кто поможет его задержать. Нюрнбергский трибунал объявляет его «пропавшим без вести» и 1 октября 1946 года заочно приговаривает его к смертной казни.

Нам нужно учитывать, что если бы Борман был советским агентом, то дело об-стояло бы проще. Но он им не является. Он договаривался о своем сотрудниче-стве при условии, что он будет свободным в своих движениях, и органы Абаку-мова это условие приняли. Но это не мешает тому, что они со своей базы в Во-сточном Берлине (западные союзники расположатся в Западном Берлине только спустя девять недель), поручают немцам, обученным ими, следить за Борманом. Не может быть и речи о том, чтобы арестовать его, но нужно знать, куда он идет, что он делает, с кем и где он встречается. Иначе никак нельзя объяснить то толстое досье на него, которым мы пользовались, так как немцы, которым была поставлена эта задача, собрали эти сообщения и доклады. Все уточнено: места остановок, адреса, перемещения здесь и там, и в обществе кого.

Никому и в голову не придет утверждать, что с 1946 года советско-немецкая администрация выдумала или подделала бы подобное досье. Москва хотела знать, и чтобы знать, снова воспользовалась немцами на ее службе.

Мы писали о «так называемых досье Штази», потому что Штази существовала под этим именем только после 1950 года. Она была преемницей специальной службы, названной К5, находившейся под прямым контролем Советской воен-ной администрации в Германии (Берлин-Карлсхорст), которая был создана 17 августа 1947 по советскому приказу № 201 ССМ. До того момента немецкие по-лицейские напрямую работали на офицеров НКВД и ГРУ.

(Обозначение К5 означало «пятый отдел уголовной полиции». Буква «К» — сокращение от Kriminalpolizei — «уголовная полиция» — прим. перев.)

В этой области Абакумов дорожит своими прерогативами. Он сам отправился на место в Берлин в декабре 1945 года, чтобы арестовать несколько офицеров из окружения Жукова, которых он обвинил в том, что они чересчур много обща-лись с офицерами из войск западных союзников. Маршал Жуков приказывает их освободить. Сталин решает спор третейским судом. Но 10 января 1946 года Абакумов направляет Сталину докладную записку о негласных обысках, прове-денных в квартире и на даче Жукова. Маршал, написано в ней, жил как паша, на горе золота, у него нашли «323 меховые шкурки, 4000 метров вельвета и шелка, рулоны материи, и т. д. Настоящий музей».

Абакумов знает, что Сталину не нравится популярность Жукова в Советском Союзе и на Западе. В своем докладе о Жукове он делает намеренные преувели-чения. Сталин поднимает его статус и назначает Абакумова в мае 1946 года ми-нистром государственной безопасности вместо Всеволода Меркулова.

В следующем октябре органам Абакумова передан длинный немецкий доклад о Бормане. У нас из этого есть его полное содержание (номер в архивах Ведом-ства Гаука BStU 000 288). Там мы читаем следующее:

«Борман все еще жив. Он скрывается где-то в Германии, вопреки слухам, утверждающим, что он в Швейцарии. В действительности один врач, бывший младший лейтенант СС доктор Ирмфрид Эберль из Берлина, приютил его у себя. Его постоянно сопровождает один из его бывших адъютантов Ганс Вайзе. Оба были недавно локализованы в Тюрингии, у границ американской и русской зон, где они искали «ценности», принадлежавшие местной организации НСДАП».

После этой преамбулы, автор уточняет биографию Бормана, затем переходит к биографии Вайзе, которая тоже небезынтересна: «Родился 31 марта 1909 года. Женат на Кэте Вианке, имеет трех детей. Его родители живут в Берлин-Биздорф. Родители Кэте Вианки живут на Ленненштрассе 16b в Берлин-Потсдам.

Он в 1933 году записался в первые подразделения СС, и взобрался по карьер-ной лестнице до звания капитана в 1940 году. В 1937 году он познакомился с Борманом и перешел к нему на службу. Номер его личного автомобиля 1 A 204608. Его номер в СС 7143, но, кажется, что он устранил татуировку под рукой, так как в 1945 году, будучи в плену у американцев, он сумел выдать себя за простого танкиста, и был почти сразу же ими отпущен…».

Затем доклад уточняет, с такой же максимальной детальностью, через какие пункты проследовали Борман и Вайзе, начиная с мая 1945 года. Оказалось, что с конца мая по ноябрь 1945 года по Германии можно было еще довольно легко перемещаться. Четыре оккупационные зоны не были еще точно разграничены. Сотни тысяч беженцев с Востока бродили по дорогам, пешком, на телегах, ино-гда на грузовиках или легковых машинах в поисках сборных центров (лагерей для перемещенных лиц), которые постепенно создавали для них оккупацион-ные администрации союзников. Так же они искали, где можно найти что-то по-есть и попить. Затерявшись в этих толпах, у Бормана и у Мюллера были все шансы путешествовать неузнанными через промежуточные пункты, которые они себе предусмотрели заранее.

«Вервольф» («Wehrwolf»), то есть так называемые вооруженные партизанские группы, которые якобы были созданы там и тут для нападений на западные войска, и о которых так много говорили, на самом деле никогда не существо-вал. Зато существовали склады оружия и боеприпасов в Шварцвальде, на юге от Карлсруэ до швейцарской границы, и, разумеется, вдоль Рудных гор, Богемских гор и в Верхней Баварии.

(Автор сам обнаружил несколько таких тайников, в окрестностях города Кальв. Там были свалены ящики с документами, касавшимися французских коллаборационистов, работавших на немецкую экономику в Париже, особенно из министерства финансов, в том числе и одного будущего министра генерала де Голля, сбежавшего в Алжир в 1943 году. — прим. автора.)

20 июня 1945 года даже была короткая передача секретной радиостанции в Западной Германии. Она не имела никакого влияния на население. Это была лишь своего рода сигнальная ракета ночью, которая должна была, видимо, символизировать дух сопротивления вторжению:

«Внимание, немцы, — говорилось в ней, — Гитлер жив и находится в безопасности. Фальшивые друзья, которые его окружали, его обманули, но все они или умерли или чахнут в тюрьме. Власть, ради которой они предались заговорам, оказалась недолговременной. Зато фюрер жив, окруженный некоторыми из своих наиболее верных соратников, недосягаемый для врага. Свет снова вый-дет из тьмы…»

Его наиболее верные соратники? Шла ли речь о Бормане и Мюллере, которые так вовремя исчезли? Значил ли это просто сигнал для посвященных сети «Хакке» ожидать связных и инструкций? Москва способствовала этому виду пропа-ганды, позволив туману сомнений и противоречий в течение месяцев окружать смерть Гитлера и Евы Браун.

(Москва не подтверждала факт смерти Гитлера до 1960 года, и не предоставляла доказывающие это документы до 1969 года. — прим. автора.)

В этом месте истории, вместо того, чтобы ссылаться на личные исследования, которые можно было бы легко поставить под сомнение, мы предпочитаем вновь вернуться к уже процитированному восточногерманскому докладу от 3 октября 1946 года, и к другим документам, которые впоследствии были собраны в архи-вах Восточного Берлина. Они абсолютно определенно восстанавливают шаг за шагом зигзагообразный путь Бормана, начиная с июня 1945 года.

В этом месяце он должен был находиться в 90 километрах к югу от Пархима, у бывшего бургомистра Тангермюнде, район Штендаль. Его перемещение там подтверждено свидетелем, которого проигнорировали полицейские на службе Советов, а именно, писателем (известным в то время) Генрихом Линау, который месяцем прежде вышел из концентрационного лагеря Заксенхаузен.

26 июля 1945 года Линау узнает Бормана в форме служащего лесной охраны в поезде, который движется из Люнебурга до Фленсбурга, на датскую границу. Линау, выйдя с вокзала, спешит сообщить об этом солдатам из британских под-разделений, размещенным поблизости. Слишком поздно, Бормана не находят. С обеих сторон границы расположен сборный пункт сети «Хакке» — региональный немецкий госпиталь, который перегружен сотнями раненых и пациентов любых национальностей.

Архивы Штази затем сообщают о том, что в следующем августе Бормана видели по адресу Банхофштрассе, 29, в городе Байройт, у доктора Кёлера, президента торгово-промышленной палаты Верхней Франконии. Затем донесения перепры-гивают к 25 декабря, когда он был замечен у доктора Г. Рёкля на Рёхплатц, 2, в Мюнхене. Там Борман празднует Рождество. Интересно, что Рёкль был в августе 1944 года одним из немногих посвященных в план перемещения за рубеж цен-ностей, разработанный в Страсбурге. Он был тогда «тайным коммерции совет-ником» (!) Автору донесения, кажется, это неизвестно, но для нас это сопостав-ление фактов имеет первостепенное значение.

(Площади Рёхплатц в Мюнхене нет. Есть площадь Рёкльплатц (Roecklplatz), видимо от названия этой площади и была взята фамилия доктора Рёкля. — прим. перев.)

Затем немецкие «наблюдатели» теряют Бормана из виду. Они обнаруживают его только 19 февраля 1946 года в берлинском районе Целендорф, на Аргенти-нише Аллее 160, в квартире, в которой жил Вайзе до падения столицы. «Вайзе и Борман оставались там только десять минут, указывает это донесение. Затем они направились к ближайшей станции метро. Там мы потеряли их след…»

Два замечания: чтобы выслеживать Бормана, Восточный Берлин, следователь-но, располагает постоянными наблюдателями почти повсюду в стране, какими бы ни были оккупационные зоны; они следят за ним без ведома английских, американских и французских органов безопасности и контрразведки, никогда им в этом не отчитываясь и ничего им не сообщая, в то время как он открыто фигурирует во главе списков военных преступников, рядом с Гестапо-Мюллером.

Советские «контролеры» этой немецкой команды постоянно в курсе перемеще-ний бывшего рейхсляйтера, но и они тоже не сообщают о них западным властям. Следовательно, Мартин Борман заключил соглашение с высокопоставлен-ными структурами в Москве, и, без сомнения, располагает средствами, чтобы время от времени общаться с ними. Но в соответствии с типичными методами служб контрразведки, которые постоянно опасаются, что их обманут, можно от-пустить поводья у лошади, но лошадь всегда нужно контролировать.

Где бы ни останавливался Борман, нигде никто не осуществляет его арест, даже не просит разрешение на то, чтобы его арестовать, потому что в таком случае возник бы риск, что он разорвет свою договоренность с советскими разведыва-тельными службами. Она могла сводиться к «не мешайте мне делать то, что я хочу. А я буду вас держать в курсе по мере развития ситуации». Так как со времени большой радиоигры Москва очень заинтересована в том, чтобы ника-кой случайный промах не побудил бы его обратиться к какой-то из западных держав.

И Гестапо-Мюллер тоже в этих похождениях? В апреле 2001 года в некоторых средствах информации неожиданно был опубликован документ из американских национальных архивов, согласно которому в январе 1946 года он находился в лагере для гражданских заключенных, управляемым американцами, в Ильме-нау, после того, как он был не в (несуществующем) Альтенштадте, а в Арнштадте, в нескольких километрах на север от этого населенного пункта. Затем, по-сле трех строк, впрочем, очень неточных, в документе написано: «Дело закрыто 26 января 1946», не указывая, как и почему оно могло быть снова закрыто, ес-ли речь шла о бывшем шефе Гестапо в Европе.

В действительности, американские службы только что оставили этот регион, который в конце 1945 года был уже расположен внутри того, что становилось советской оккупационной зоной. Находящийся приблизительно в сорока кило-метрах к югу от Эрфурта город Ильменау, по плану контрразведки, подчинялся советскому региональному представительству органов госбезопасности, базиро-вавшемуся в Лейпциге, с подотделом, разместившимся в Дрездене. Дрезден, куда в том же году французский капитан Болль из разведки DGER послал на опасное задание одну молодую немку под предлогом того, что ее семья, родом из этого города, владела там особняком, и она якобы хотела забрать оттуда свои личные вещи. Этот дом как раз и был центром НКВД в Саксонии…

Мюллер действительно находился в лагере Ильменау, под советским контролем, но с полной свободой передвижения. И был он там для того, чтобы находить и выводить оттуда своих бывших подчиненных. После чего, как запомнил его один из наших свидетелей, Мюллер отправился в Хомутов около германо-чехословацкой границы.

Возможно, что Борман встретит его в последний раз в 1946 году, между тем, очевидно, что, начиная с этого момента, Мюллер вел уже свою собственную иг-ру, которая больше не была игрой Бормана. Он желал стать одним из великих полицейских нового порядка, навязанного Москвой. Он собирался снова уви-деть в той же команде генерала Ганса Раттенхубера и многих офицеров из ан-тифашистского военного комитета, организованного Москвой с 1943 года вокруг генералов Фридриха фон Паулюса и Винценца Мюллера, под высоким покрови-тельством Виктора Абакумова. По крайней мере, до весны 1951 года.

Чтобы договариваться о своем выживании, Мюллер обладал преимуществом своих знаний о кадровом составе Гестапо (40 000 человек в момент крушения Рейха) и около 7000 офицеров и персонала СД. Из них можно было вербовать тех, кто согласился бы возобновить с Москвой былое сотрудничество 1939–1941 годов. В настоящий момент это было все, чего ожидал от него Абакумов.

В документе, датированном 4 апреля 1945 года и посланном Кальтенбруннеру, Мартин Борман наспех и не очень разборчиво написал, чтобы дать понять руководителю всей внутренней полиции Рейха, что он вполне проинформирован об интригах Кальтенбруннера с Гиммлером и его планах «исчезновения» в благо-приятный момент: «Главное, не поступайте так, как некоторые из наших наци-стов в поисках выхода!»

В начале следующего мая Кальтенбруннер, который уже отрастил усы, в неприметной машине без каких-либо особых примет убегает к Боденскому озеру со своей любовницей Гизелой фон Вестарп. В багажнике и на задних сиденьях сложены чемоданы и маленький дорожный чемоданчик, в котором лежит часть сокровищ, отложенных «на черный день», «когда Эрнст работал для Эрнста». Менее чем за час до швейцарской границы американский патруль приказывает им остановиться. Молодой лейтенант, командир патруля, чрезмерно усерден. Высокомерие Кальтенбруннера его раздражает. Не может быть и речи о том, чтобы он позволил им ехать дальше, не доложив своему начальству. Гизела встает и обходит машину, со своей сумочкой через плечо и маленьким чемодан-чиком в руке. Она объясняет, что ей нужно уединиться, и пользуется наступив-шей ночью, чтобы исчезнуть. К счастью, у нее были друзья в этой местности. Позже стало известно, что с их помощью она добралась до Швейцарии, и поме-стила ценности в банк Базеля, затем добралась до Цюриха. Больше мы ее не увидим.

(Графиня Гизела фон Вестарп, родившая, по некоторым сведениям, Кальтенбруннеру двух детей-двойняшек, умерла в Мюнхене в 1983 году. — прим. перев.)

Кальтенбруннера опознали и под сильной охраной отвезли в Штутгарт. Во вре-мя допроса ему показывают документ с каракулями Бормана. Он вначале пожал плечами, как сообщил мне позже один мой друг, американский капитан Вал-лацца, затем, после секундного размышления, он заметил, что план побега его и Гизелы был в итоге только копией планов, предусмотренных для Бормана и Мюллера. Услышав это, один из дознавателей просит его описать профиль ше-фа Гестапо: что он за человек, какие его методы, его окружение, и т. д.

Несколько выдержек из копии этого документа, находящейся в нашем распоря-жении, заслуживают того, чтобы их процитировали:

По всей видимости, Кальтенбруннер ненавидел Мюллера. Во время допросов он подчеркивает, что только официально был его начальником в Главном управле-нии имперской безопасности, но Борман смог привлечь его к своим личным планам. Вопреки тому, что написал австрийский эмигрант Курт Рисс, которого мы уже цитировали в этой книге, Кальтенбруннер не был посвящен в большую часть этих планов, в противном случае он бы об этом рассказал. Но его призна-ния на этом заканчиваются. Его судили в Нюрнберге и повесили 16 октября 1946 года как виновного в многочисленных казнях и безжалостных репрессиях. Но, к всеобщему удивлению, один из его помощников, полковник СС Вальтер Хуппенкотен, тот самый, кто пытал и повесил на мясницкие крючья адмирала Канариса и его товарищей, арестованный несколькими годами позже, был 5 но-ября 1952 года оправдан боннским судом.

«Эрнст хорошо работал для Эрнста», но он всем этим так и не воспользовался. В машине были найдены около двух миллионов долларов, столько же в швей-царских деньгах, пакетики алмазов и золотые монеты.

В течение осени и зимы 1945–1946 года удивительные сообщения передавались по радиоволнам на юго-запад Франции и вплоть до Испании. Во время сеансов радиосвязи повторялось слово «Brot» (по-немецки «хлеб») до тех пор, пока на него не отвечали словом «Wasser» («вода»). После того, как таким образом был установлен контакт, передавались закодированные тексты, всего не более не-скольких минут, затем снова наступало молчание. Передачи повторялись на следующий день или иногда с интервалом в два или три дня.

Контрразведка вначале думала, что речь шла о контактах между уцелевшими в подполье бывшими агентами немецких разведывательных служб на уже осво-божденном юге Франции, или об уловках советских разведывательных служб, 190

специально перешедших для этого на немецкий язык. Загадка была довольно быстро выяснена благодаря американскому дипломату Э. О. Тайтусу, который в посольстве США в Мадриде отвечал за секретные дела Государственного депар-тамента. Тайтус посылал свои отчеты Найлзу В. Бонду. Его документация о группе, о которой никто никогда не говорил, накапливалась месяц за месяцем. В 1995 года Клиффорд Кирэкоф выкопал это досье, зарытое в американских национальных архивах.

(Найлз Вудбридж Бонд (1916–2005), американский дипломат. Закончил университет Северной Каролины и Школу права и дипломатии им. Флетчера. На дипломатической службе с 1939 по 1968 год. До нападения японцев на Пёрл-Харбор служил в консуль-стве в Йокогаме, после начала войны вернулся в США. Третий секретарь, вице-консул, в Мадриде, Испания, в 1942–1945 годах, затем второй секретарь в 1945-46 годах; со-ветник американской делегации на четвертой сессии Экономического и социального совета ООН в 1947 году; второй секретарь, вице-консул в Берне, Швейцария, 1947, за-тем первый секретарь и консул, 1947; заместитель начальника управления стран севе-ро-восточной Азии в Госдепартаменте в 1947-49 годах, ответственный за корейское направление в Госдепартаменте в 1949-50 годах; советник американской делегации на четвертой сессии Генеральной Ассамблеи ООН в 1949 году; первый секретарь управле-ния политического советника США при союзном Верховном главнокомандовании в То-кио, Япония, в 1950 году; исполняющий обязанности председателя Союзного Совета для Японии в 1952 году; советник американского посольства в Токио в 1952 году. В конце 1950-х был советником посольства США в Италии, в середине 1960-х — генераль-ным консулом США в Сан-Паулу, Бразилия. — прим. перев.)

Все дело началось с сообщения Тайтуса, который годом раньше, в октябре 1944 года, предупредил своих начальников, что некие важные лица собираются каж-дую неделю без ведома немецкого дипломатического корпуса и значительной немецкой колонии, существующей в Испании.

Генеральный консул Зегерс был душой этой тайной ячейки. Во время этих встреч он показывал реальное положение на фронтах, восточном и западном, и предписывал, какой образ действий должны принять посвященные, как в отно-шениях между собой, так и по отношению к своим соотечественникам в Испании и к испанским властям. В предвидении того, что война, рано или поздно, будет проиграна.

Проверка донесений, накопленных в досье примерно за три года, убеждает в реальности этой группы, родившейся на знаменитой конференции, проведенной в Страсбурге в 1944 году, и, если судить по информации, собранной Тайтусом, Мартин Борман был ее вдохновителем, пока он сам не прибыл, чтобы лично встретиться со многими из своих главных действующих лиц.

В эту группу входили: Зегерс, генеральный консул Германии в Сарагосе; его коллега, генеральный консул в Барселоне; руководитель организации нацист-ской партии в немецкой колонии, подчинявшийся гауляйтеру Боле (главе Зару-бежной организации НСДАП: Auslandsorganisation, или AO), напрямую подчи-ненному Борману; Альберт Шмидт, директор Иберо-германского института в Мадриде; промышленник Шулер, директор испанского представительства фир-мы «Tudor Accumulators» (у которой были филиалы в Южной Америке); и, нако-нец, некий «Рик», директор акционерного общества «Tur Successor S.A», Сара-госа, калле дель Асальто, дом 24а. Когда «Рик» не может присутствовать, уточ-нял Тайтус в одном из своих донесений, его замещает Антонио Гарсия, его сек-ретарь и доверенное лицо.

(Рик и Гарсия писали фамилию консула то «Зегер» (Seeger), то «Зегерс» (Seegers) — прим. автора.)

Тайтус знал практически всех в этой группе. Его информировал «Рик», с тех пор как осенью 1944 года он под покровом тайны пришел на встречу с ним, по причинам, показанным в его сообщении № 3774, от 30 декабря 1944 года.

Тогда Тайтус умоляет Вашингтон хранить данные о реальной личности «Рика» в абсолютной тайне, настолько велик риск для его информатора. «Рику» повезло, что он попал в посольстве на дипломата, умеющего держать слово, тонкого психолога, который, в отличие от многочисленных офицеров УСС в Испании, не был сочувствующим коммунистам, или, тем более, советским агентом в амери-канской администрации.

Настоящее имя «Рика» было Роже Тюр. Он был французом и уже давно жил в Испании. С конца 1930-х годов он руководил довольно крупной фабрикой сига-рет и сигарилл с 250 рабочими и служащими под его началом. Война закрыла для него американский рынок.

Благодаря одному немецкому промышленнику, директору общества «Sofindus», Тюр заключил сделки с интендантской службой Вермахта в оккупированной Франции, избежав, таким образом, закрытия своего предприятия и увольнения своих работников. Он поддерживал хорошие отношения с правительством Ви-ши, которое, кстати, назначило его своим вице-консулом в начале 1942 года.

Когда Временное правительство генерала де Голля переезжает из Алжира в освобожденный Париж, в 1944 году, Тюр узнает, что он попал в «черные списки», как «коллаборационист». Он снова предпринимает решительные шаги. Один высокопоставленный чиновник в Париже заставляет его заплатить «штраф» в несколько миллионов песет, который, как он его уверяет, аннулиру-ет любые обвинения в его адрес. Но как только этот чиновник получает деньги, он тут же начинает избегать любых новых контактов с Тюром!

В этот момент промышленник Шулер, который считает, что Тюр больше симпа-тизирует Берлину, сближается с ним. Германия вскоре проиграет войну, говорит ему Шулер, но она вовсе не обязательно проиграет и мир. Существует органи-зация, членом которой он является, и она, без ведома Берлина, подготавливает будущее. Они не нацисты, а патриоты, с хорошим положением на международ-ном уровне… И Тюр соглашается войти в эту группу.

Он боится войти в контакт с голлистскими дипломатами, которые обустраивают-ся в Мадриде, так как многие из них известны своими просоветскими взглядами. Потому он обращается в американское посольство и устанавливает связь с Э.О. Тайтусом, а тот в обмен на его информацию из первых рук, достоверность кото-рой была быстро подтверждена, гарантирует ему защиту.

Вместо того чтобы приводить здесь наши длинные комментарии, мы вначале воспроизведем несколько выдержек из донесений, предоставленных «Риком» или Гарсией после каждого собрания ячейки Сарагосы. Читать их следует, мыс-ленно переместившись в ситуацию 1944–1947 годов, когда вопреки всем иллю-зиям начинается и набирает размах Холодная война. Нацистская Германия ру-шится. Каждый из союзников шпионит за другими. Тайная Германия метается под сетью оккупантов. Тюр один из посвященных.

Он составляет свои донесения на французском языке, что облегчило нашу за-дачу. Тогда еще не было миниатюрных магнитофонов, и не могло быть и речи о том, чтобы делать записи во время докладов. Тюр и Гарсия записывали свои сведения уже после того, как уходили с собраний. Этот материал необработан, но достоверен. Мы приводим только самые важные отрывки, учитывая тот факт, что Зегерс поддерживает связь с Мартином Борманом, что он, впрочем, раскро-ет только в 1946 году.

8 октября 1944 года: «Из доклада этого дня следует, что Германия готовится к войне на своей территории, и что там будет организована мобилизация населе-ния; что Берлин хочет выиграть время с помощью провокаций, время, чтобы разработать новое оружие; рассуждают об анархии, которая последует за отступлением немецких войск из Франции, что позволит установиться там комму-низму; и по этой причине англичане и американцы будут вынуждены сопротив-ляться СССР и даже вступить в конфликт с ним; благодаря этому немцы смогут добиться более благоприятных условий мира, чем те, которые уже определены союзниками. Наша пропаганда должна работать с учетом этой перспективы…»

15 октября 1944 года: «Доклад признает, что союзнические бомбардировки се-ют ужас в Германии. Тем не менее, немцы смогли создать подземные заводы, и они производят все необходимое с точки зрения военного производства… Един-ственная крупная проблема: транспорт, он обеспечивается только на 50 %… Беспокойство из-за ареста доктора Шахта…»

(На самом деле военное производство работало на уровне 70 % от своего темпа до 1943 года. Факт, установленный союзниками в 1945 году. Интересно беспо-койство вокруг Шахта. Благодаря нашему расследованию мы знаем, что в Юж-ной Америке его представитель Генрих Дёрге будет работать с людьми группы Бормана и что он будет советником Перона до 1949 года. Дёрге находится в связи с Германом Шмицем («И.Г. Фарбен») связанного с Борманом с 1920-х го-дов, и с банкирами Германом Йозефом Абсом («Дойче Банк») и Робертом Пфердменгесом, которые после 1946 года станут советниками Конрада Аденау-эра, федерального канцлера ФРГ с 1949 года. — прим. автора)

22 октября 1944 года: «(Группа Бормана) весьма удовлетворена теми беспоряд-ками и анархией, которые воцарились в нескольких регионах Франции, то, что доказывает, что мы хорошо работали, так, чтобы она была там таким образом… Политическая чистка хорошо проведена в Венгрии, в противоположность тому, что только что произошло в Румынии, где не смогли арестовать короля… На прошлой неделе наш секретный курьер на «Юнкерсе» отправился в Испанию, но самолет заставили приземлиться во Франции, где FTPF взяли в плен десять немцев, которые находились на борту…»

(FTPF — Les Francs-tireurs et Partisans français — Французские франтирёры и партизаны. Крупнейшая военная организация французского Сопротивления во время нацистской оккупации. Основную роль в ней играли коммунисты. — прим. перев.)

29 октября 1944 года: «Отдан приказ подтолкнуть к гражданской войне Ита-лию, Францию и Испанию… Кажется (личное замечание «Рика»), что немцы за-платили испанским коммунистам, чтобы те провоцировали общественные бес-порядки… Берлин отправил в Сицилию группы с заданием помогать коммуни-стам… Все это позволит выиграть время и заставит союзников пересмотреть их условия мира…» 6 ноября 1944 года: «По оценкам, через три месяца Франция, Италия и Испа-ния, как и Греция, будут большевизированы… Союзники предоставляют мало оружия де Голлю, так как они не доверяют ему…»

10 декабря 1944 года: «В Сарагосе довольны событиями в Греции. Берлин от-правил туда оружие, офицеров и солдат, чтобы помочь войскам, которые бун-туют… Довольны также и французско-советским договором, который облегчит большевизацию Франции и Испании… Все это приведет к необходимости вос-становить порядок в Европе. Союзники должны будут прибегнуть к немецкой помощи… Оказывается давление на Фалангу, чтобы помешать реорганизации кабинета министров в Мадриде…»

17 декабря 1944 года: «До 25 декабря или января 1945, будут усовершенство-ваны ракеты V-2 и разработаны ракеты V-3, способные достичь США. Делегат партии в своем докладе неоднократно говорит о несогласиях между англичана-ми и русскими по поводу советского желания навязать свое присутствие в Сре-диземном море… По мнению того же делегата, в Берлине ожидают, что в обмен на обещание отстранения Гитлера от власти Россия согласится договориться с Германией, и в ней будет установлен режим, идентичный режиму в СССР…»

(Нужно напомнить, что нацистский аппарат в Испании не испытывал никакого доверия ни к Франсиско Франко, ни к его министру Рамону Серрано Сюньеру, и что он руководил тайной ячейкой внутри Фаланги, абсолютно подчинявшейся его приказам.

Группа Сарагосы несколько преувеличивала свое влияние на события, но от-нюдь не брезговала сотрудничеством с тайными коммунистами в Испании или других странах, продолжая рассчитывать на начало конфликта между СССР и США, и возобновление германо-советского соглашения.

Совершенно верно, что в 1944 году Берлин направил в Грецию несколько во-оруженных групп, чтобы помогать коммунистическим партизанам, сопротив-лявшимся англичанам. Второй человек в структуре СД в Греции, которого я в 1948 году привлек к работе на французов, рассказывал мне о своем изумлении, когда эти подразделения в 1944 году вдруг появились в его секторе. — прим. автора.)

Сообщения «Рика» в 1945 году проникнуты теми же настроениями. Руководи-тель нацистской партийной организации в Испании рассказывает, среди прочего, что аргентинские дипломаты в Мадриде конфиденциально сообщили ему, что он не должен беспокоиться из-за того, что Перон может порвать с Берли-ном, или даже, как говорят, вступить в войну на стороне союзников. Его по это-му поводу изводит Вашингтон, «но это все впустую». Впрочем, Перон уже предоставил по просьбе генерала Вильгельма Фаупеля, гроссмейстера иберий-ских и южноамериканских дел, 8000 бланков паспортов и 11100 аргентинских удостоверений личности.

Позже я получил в Буэнос-Айресе копию приказа, датированного 22 мая 1944 года, подписанного Фаупелем и отправленного его помощнику Гансу-Йоахиму фон Меркацу, где можем прочитать то, что свидетельствует о начале операции «Огненная Земля» в Латинской Америке: «Рейхсляйтер Борман, который полу-чил два доклада, соответственно от Лёйте и Пистарини, требует скорейшего возобновления перевозок в Буэнос-Айрес. Потребовать от генерала Галланда предоставить нашей базе два самолета, приспособленных к ночным полетам. Проинформировать Руделя и Ханну Райч, чтобы они ввиду этого факта находи-лись в состоянии боевой готовности. Кюстер, доставивший это сообщение, при-мет участие в этих приготовлениях и в их выполнении. Наконец, Корн должен будет присоединиться к нашей базе, чтобы помогать там Зандштеде…»

Таким образом, с мая 1944 году у Бормана есть хорошо законспирированный тайный германо-южноамериканский аппарат, и Гестапо-Мюллер ему помогает. Готфрид Зандштеде — уполномоченный Мюллера по делам Гестапо в Аргентине и в Бразилии. Рикардо (Рихард) фон Лёйте, сначала работавший для СД, потом взятый Мюллером под свой контроль, ответственное лицо за эти две страны и за Уругвай. Кроме того, он старинный друг Хуана, брата Эвиты Перон. Корн с 1938 года создал в Южной Америке несколько фирм, коммерческих, судоходных и авиационных, в которых руководители из числа местных граждан подчиняются приказам невидимого аппарата, покорного Борману и Мюллеру. Он также руко-водит в Латинской Америке агентством печати «Transocean». Генерал Хуан Пи-старини с лета 1943 является начальником аргентинской полиции и тоже под-чиняется этим приказам.

(Хуан Пистарини был с 1943 года командиром военной базы Кампо-де-Майо в окрестно-стях Буэнос-Айреса, с 1944 — министром общественных работ Аргентины, в 1945–1946 — вице-президентом Аргентины. — прим. перев.)

Что касается немецких асов Адольфа Галланда (умер в 1994), Ганса-Ульриха Руделя (умер в 1982), Ханны Райч (умерла в 1979), то они, за исключением Ханны, жили в Аргентине до середины 1950-х годов. Ханну на протяжении восемнадцати месяцев американцы держали в плену, затем выпустили на свободу в 1946 году.

Группа Сарагосы служила в 1944 связью между сетями Мартина Бормана и Мюллера и южноамериканскими государствами. После августа 1944 года нача-лись регулярные авиаперевозки с использованием тяжелых самолетов, которые каждую неделю, бросая вызов авиации союзников, транспортировали людей и имущество из Германии в Аргентину. К ним затем добавляются аналогичные челночные перевозки с использованием восьми — десяти подводных лодок, по-стоянно курсирующих из Германии в Латинскую Америку и назад.

(В марте 1951 года автор впервые рассказал об этой подводной саге в журнале «Noire et Blanc» (в соавторстве с Ги Бретоном), затем в 1973 году в приложении к журналу «Historia» и, наконец, в 1976 году в четырехтомной «Секретной ис-тории террористических организаций». — прим. автора.)

В то же время Рикардо фон Лёйте поручает перевести сумму в 115 миллионов песо из «Дойче Банка» в три банка Буэнос-Айреса. Со своей стороны Вальтер Рауфф (высокопоставленный офицер СС, который помогает генералу Вольфу, когда тот ведет переговоры с Алленом Даллесом о капитуляции немецких войск в Италии) переводит в Аргентину 10 миллионов долларов, выведенных им из банков «Sarasin» в Базеле и «Crédit Suisse» в Лозанне. Свободные оборотные средства, которые частично финансируют «римский путь». То есть один из ка-налов побега немцев после 1945 года.

Рик 26 февраля 1945 года сообщает о третьем появлении за четыре месяца в Сарагосе некоего «инспектора Тиша». Очень интересно, что изучая дневник Бормана, мы в нем увидели, что Борман встречался с этим Тишем в бункере, предыдущего 19 февраля. Он, следовательно, как раз и служил связью между рейхсляйтером и Сарагосой. Впрочем, Тиш считается намного больше, чем про-стым связным. Он пользуется обстановкой и обстоятельствами, чтобы выступать в качестве стратега.

По его мнению, хотя Кёнигсберг (позже Калининград), Померания, Силезия уже потеряны или вскоре будут потеряны, но немецкий народ в целом, тем не ме-нее, поддерживает фюрера, «и мы скоро будем обладать более ужасающим, бо-лее тайным оружием, чем атомная бомба, которое и изменит ход войны». Он выступает с этим заявлением в Сарагосе 4 марта 1945, и радуется «возможностям, которые открывает во Франции страх перед коммунизмом, так как это привлечет все больше французов на сторону Германии».

В любом случае «Рик» отмечает во время собраний с января до начала апреля 1945 года, что влияние группы Сарагосы отнюдь не незначительно. В Арагоне, в Наварре, Каталонии, среди басков и каталонцев, и с обеих сторон Пиренеев их группа располагает хорошо структурированными ячейками, которые связы-ваются между собой по радио с позывными: Brot, Brot, Brot… Wasser, Wasser, Wasser… Передачи ретранслируются от Монпелье до Тарба и По, а оттуда, в Пампелюн, где на фабрике сельскохозяйственных машин в полную силу работа-ет одна из наиболее важных радиостанций. Именно там оператор в случае срочной необходимости выходит на связь с группой Сарагосы и наоборот.

В Барселоне генеральный консул Германии вплоть до дня капитуляции прини-мает радиограммы, отправляемые из Франции радиопередатчиком, установлен-ным у некоего таможенника. Другая радиостанция осуществляет передачи из французского городка Сен-Жан-де-Люз испанскому оператору в районе Сан-Себастьяна.

(Напомним, что само название сети «Хакке» стало известным только в 1960-х годах благодаря свидетельствам перебежчика Голеневского. — прим. автора.)

Когда в мае 1945 года война, наконец, утихла в Европе, Зегерс очень беспоко-ился о том, останутся ли «Рик» и Гарсия верными его группе. Оба были уже увлечены этой игрой, и с обоюдного согласия и в согласовании с Тайтусом, ре-шили со своей стороны ее продолжить. Тайтуса удивительно интересовало по-литическое развитие, которое группа Сарагосы все более и более одобряла, в то время когда большинство на Западе все еще верило в прочность союза, за-ключенного между Москвой и Вашингтоном. Достаточно прочитать несколько отчетов «Рика», чтобы констатировать обратное:

10 июня 1945 года: «Согласно нашей информации из Германии, наши соотечественники в восторге от поведения русских по отношению к ним. Они организо-вали антифашистские комитеты. Те, кто вступает в них, пользуются всевозмож-ными привилегиями: лучшая пища, билеты в театр, билеты в кино… Во время войны немецкая пропаганда была логичной. В настоящее время надо учитывать реальность и не выказывать никакой враждебности…»

Транзистор еще не появился, газетная бумага в дефиците, и большие газеты дают только ограниченную информацию. Главным образом, не ту, которую наблюдатели на месте в Германии действительно хорошо знают. Не прошло и двух месяцев после немецкой капитуляции, как Советы и их первые немецкие помощники арестовывают более ста тысяч немцев в своей зоне. Двести пятьдесят тысяч в общей сложности до 1946 года, и это вовсе не доказанные нацисты: это немцы, о которых сказали, что они якобы были настроены антикоммунисти-чески и антисоветски. Генерал Иван Серов, тогда ответственный за безопасность при высшем командовании советских войск в Германии, готов даже при-казать вновь открыть одиннадцать концентрационных лагерей, включая Заксензхаузен. Зато нацисты, которые согласны служить СССР, наслаждаются всеми привилегиями режима, описанного Зегерсом.

24 июня 1945 года группу Сарагосы посещает некий француз (имя которого Гарсия не разобрал), прибывший из Испании пешком через туннель в Канфран-ке. Он объявляет, что коммунисты вынудят де Голля включить их в свое прави-тельство. Затем он выражает свою радость оттого, «что Париж щедро раздает свою помощь испанским беженцам, так как многие из наших товарищей живут при них и, вместе с ними, работают против режима Мадрида. Они резерв для завтрашних герилий».

Таким образом, летом 1945 года существуют нацисты и коммунисты, которые мечтают возобновить идиллию августа 1939 года, для того чтобы совместно действовать в гражданской войне, которую Зегерс и его друзья считают неиз-бежной, в рамках конфликта между Востоком и Западом.

Но в их мечты вмешивается дезинформация. 15 апреля 1946 года из Баварии прибывает некий человек, выдающий себя за «генерала секретного сопротивления», и утверждающий, что «многочисленные партизанские силы, хорошо оснащенные и организованные, находятся под командованием двух генералов и четырех полковников.

Они насчитывают 120 000 бойцов, которые скрытно живут в тени баварских гор, столь же долго, сколько остается нерешенной балканская проблема. Если дипломатический путь ее решения потерпит неудачу, то они рассеются малень-кими группами в Германии и в Австрии. Это организация, которая была восста-новлена Борманом».

(В 1945–1946 годах СССР и западные союзники никак не могли прийти к согла-шению о разделе сфер влияния на Балканах. — прим. автора.)

Действительно, в сентябре 1944 года Берлин поручил подполковнику СС Гансу Прютцману контролировать организацию того, что потом называли «Вервольф», то есть вооруженного внутреннего сопротивления, скопированного, по сути, с того, с чем сами немцы столкнулись во Франции, в Белоруссии, на Украине и в Польше. В западных кругах быстро распространились слухи. Но, согласно одно-му из наших источников, неопровержимому, так как речь идет о высокопостав-ленном офицере, который был связан с начальным периодом организации Бор-мана, утром 1 мая 1945 года Борман лично приказал приостановить весь проект и прекратить любую деятельность в этом направлении.

Если и существовала тайная Германия, частично организованная после мая 1945 и дотянувшая до 1949 года, то она не имела ничего общего с «Верволь-фом». Все те, кто, как автор, жили в то время в оккупированной Германии, ни-когда не встречались с этими группами, о которых говорили в Сарагосе весной 1946 года. Но вместо этого существовали на чешских склонах Рудных гор, око-ло Хомутова и Карловых Вар, около Бора, на западе от Пльзеня и на чешских склонах Богемских гор, тайные центры для формирования и подготовки агентов и боевых групп, предназначенных для того, чтобы распространиться по Запад-ной Германии. И именно Генрих Мюллер и генерал Ганс Раттенхубер, бывший начальник личной охраны Гитлера (любопытно, что он отсутствовал в том спис-ке 700 «гостей» бункера Гитлера, который составил Борман) и руководили эти-ми центрами, под контролем советского высшего командования из берлинского Карлсхорста и его представителя в Лейпциге, в 150 километрах от Хомутова, в советской зоне. Но подробнее мы расскажем об этом ниже.

Без риска, взятого на себя «Риком», американская контрразведка никогда не получила бы так много информации о сети «Хакке» и ее ответвлениях. Теле-грамма № 282, датированная 23 декабря 1945 года и подписанная Джонсоном, например, сообщала американской военной разведке G-2, обосновавшейся во Франкфурте, «что некий генерал Клиндеман или Клингеман является руководи-телем тайных сетей для половины западной Германии, и что его штаб находится где-то в Богемских горах».

Согласно Зегерсу и Шмитцу (30 декабря 1945 года), «организация» сумела «до-биться получения швейцарского гражданства для приблизительно двадцати немцев… затем еще 2000 в Испании, и еще намного больше в Аргентине». Этот последний пункт действительно хорошо доказывает роль группы Сарагосы как важнейшей детали в механизме, созданном Борманом.

Другая телеграмма, датированная 4 февраля 1946 года, № F3/703, отправлен-ная из Мадрида в Вашингтон, сообщает, что американская военная контрразведка CIC в Мюнхене «определила местонахождение радиостанции, которая связывала на коротких волнах сектор Мюнхена с Сарагосой». Но, как снова убеждает Тайтус своих начальников, «слишком скорое вмешательство было бы опасно тем, что противник ушел бы еще глубже в подполье, а наши источники оказались бы скомпрометированы». Источники, которые не только сигнализировали, что один настоящий немецкий генерал сумел добраться до Испании и вступил в Испанский иностранный легион, чтобы взять под свой контроль своих уже завербовавшихся в легион соотечественников, но обнаружили также, что один служащий консульства Испании в Цюрихе предоставлял, по крайней мере, с 1944 года фальшивые документы для этого канала. Немецкий генерал сделал остановку в Тарбе в течение зимы 1945–1946 годов, благодаря французской сети людей Сарагосы.

Но уже были расставлены сети, куда вскоре предстояло попасть этой организации. «Рику» (или это был Гарсия, не столь важно) удалось достать шифр, используемый в радиосвязи между посвященными с обеих сторон Пиренеев. Не-смотря на дезорганизацию американских секретных служб до появления в 1947 году ЦРУ, и иногда на отсутствие сотрудничества между военной контрразвед-кой CIC и военной разведкой G-2, не произошло ни одной утечки информации, которая могла бы предупредить людей Сарагосы. И вот, в середине 1947 года первая большая облава должна была нанести по подпольщикам жестокий удар.

В этом месте нашего рассказа пришла пора заканчивать с романами или более или менее экстравагантными рассказами, которые уже больше пятидесяти лет циркулировали вокруг смерти или выживания Мартина Бормана. И «досье Сара-госа» — достоверность которого никто не может отрицать или утверждать, что оно был сфабриковано с 1944 по 1948 год на случай какой-то потребности, еще раз позволяет нам это сделать. Документы Штази и К5, полученные Томашем Мяновичем в 1995 и 1996 года, полностью совпадают с данными этого досье. Например, из сообщения о собрании 15 апреля 1946 года группы Зегерса мы узнаем, что «Борман уехал из Баварии в Аргентину около двух месяцев назад, благодаря документу от консула Аргентины в Барселоне, который сделал из не-го одного из своих сотрудников, и что там ему позвонил Фройде».201

Тайтус незамедлительно был проинформирован и переслал эту информацию в Вашингтон.

Кто же такой был этот Фройде? Германо-аргентинский банкир, уже давно обу-строившийся в Буэнос-Айресе, который с конца 1944 года управляет для Бор-мана секретными немецкими счетами, в особенности, в банках «Banco germanico» и «Banco Torqvist». Ближайшим его помощником является Генрих Дёрге, бывший сотрудник доктора Шахта до 1938 года. Дёрге прибыл в страну на борту одной из трех подводных лодок, которые, выйдя из Киля, причалили к берегу в бухте на острове Досон в Патагонии 29 и 30 июля 1945 года. Заботу о Дёрге и о десятке других немцев взял здесь на себя Рихард (Рикардо) Штаудт, владелец в Аргентине фирмы «Лахузен», с сетью эстансий, автомастерских и небольших магазинов, с севера до юга страны.

(Остров Досон (Доусон) относится к архипелагу Огненная Земля. Принадлежит Чили. — прим. перев.)

Людвиг Фройде был одним из советников Хуана Перона, а его сын Руди — одним из близких друзей Хуана Дуарте, брата Эвиты. Незадолго до падения Берлина было решено, что для упрощения переводов большая часть валюты должна быть перечислена на лицевые счета Хуана и Эвиты Перон. Но в январе 1946 года аргентинская оппозиция потребовала проведения налогового расследова-ния из-за необычно большого и внезапного увеличения сумм на этих счетах: приблизительно 100 миллионов долларов, которые, впрочем, ни Фройде, ни Дёрге не могли, ни забрать, ни распределить без разрешения Бормана.

(Руди (Родольфо) Фройде (1920–2003) возглавлял секретную службу Аргентины (Divisiоn de Informaciones), подчиненную лично президенту Перону и входившую в структуру президентской администрации. Считается, что именно через нее принимались в Аргентине беглые нацисты (канал «Одесса» и другие). — прим. перев.)

Об этом деликатном деле нельзя было договариваться заочно или с помощью курьеров, так как Борман был слишком подозрителен, чтобы называть кому бы то ни было точные места своего пребывания. Следовательно, было нужно, что-бы он сам прибыл на место, и быстро. Зегерс взял на себя задачу связаться с ним.

Чета Перон, впрочем, очень удивлена, когда через немцев узнает о том, что против них требуют начать расследование. Тот же Пистарини, начальник поли-ции, этого не знал. Это говорит о степени немецкого проникновения в арген-тинские тайны. Счастливые обстоятельства позволили автору подтвердить на месте, много лет спустя, факт этой первой поездки Бормана.202

Я плыл на корабле по Ла-Плате в обществе сына одного аргентино-швейцарского архитектора с мировой известностью, когда, восхищенный мири-адами островков, которые, омываемые уругвайскими водами, предлагали свою первозданную дикость или, напротив, превосходные гостиницы, я очень громко сказал: «Если бы я был Борманом, то вот где я бы скрылся, по обе стороны границы!»

Мой попутчик расхохотался: «Так это точно то, что он и сделал. И даже как раз мой отец занимался его размещением…»

(Эстуарий Ла-Плата, образовавшийся благодаря слиянию рек Уругвай и Парана, разде-ляет Уругвай и Аргентину, так что островки на нем действительно оказываются между границ или по обе стороны границы. — прим. перев.)

Иногда в городе, иногда на одном из этих островов Борман, Фройде, Дёрге раз-рабатывают с Пистарини одновременно снятие и распределение денег, поло-женных на счета Перонов. Начальник полиции ведет переговоры о прекраще-нии налогового расследования, не без труда, так как оно будет прекращено только 4 сентября 1946 года. Тем временем, Борману пришлось возвратиться в Германию, но — то, что Зегерс уточнял на собрании — он должен был еще раз возвратиться в Аргентину на протяжении этого сентября. Он снова вернется в свое баварское логово только в январе 1947 года.

Борман поручил бывшему генералу СС Рихарду Глюксу заменить Фройде, кото-рый, вероятно, «засветился», и управлять новыми счетами одновременно в Ар-гентине и в Бразилии. Помощником Глюкса в Сан-Пауло был бразильский немец по имени Вилли-Альберт Блюме. Он умер в 1983 году, не оставив наследника. Полиция обнаружила в его доме 10 миллионов долларов наличными, снятые им в январе 1959 года по приказу Мартина Бормана, который так никогда и не пришел, чтобы их забрать. И вот почему: он умер от рака желудка 15 февраля 1959 года в Асунсьоне, Парагвай. Его похоронили на немецком кладбище в местечке Ита, в 35 километрах от столицы.

Постоянная корреспондентка газеты «Фигаро» в Южной Америке Ирен Жарри проездом в Ите тридцатью годами позже получила от немцев подтверждение факта этих похорон. Она опубликовала это в своей ежедневной газете… без ка-кого-либо отклика в других средствах массовой информации. Больше того, еще и из российского источника поступило подтверждение, недавно появившееся в газете «Совершенно секретно», специализирующейся на исторических и поли-цейских расследованиях (№ 4 за 2000 год):

Александр Кармен, автор публикации в московской газете, не отказался от своих слов в статье, и не опроверг их. Он отмечает, что Прокопчук, высокопостав-ленный чиновник, составивший документ, был убит при загадочных обстоятель-ствах 23 сентября 1961 года в кинотеатре «Ле Сплендид» в Асунсьоне.

Затем он добавляет: «Любопытно, что документ был сочинен Прокопчуком в «содружестве» с… агентами западногерманской разведки, которые вели наблюдение за деятельностью соотечественников в Парагвае».

Бонн, следовательно, был вполне информирован о пребывании в Парагвае Мар-тина Бормана, Йозефа Менгеле и некоторых других. Кармен замечает по этому поводу, что ему еще за несколько лет до этого удалось побеседовать с некото-рыми нацистами, например, с Клаусом Альтманом, и что один из его контактов в Перу, Герберт Йон, немецкий журналист, связанный с Моссадом, говорил ему о пребывании в Лиме Гестапо-Мюллера.

Очевидно, такие разоблачения не заинтересовали ни западные газеты, ни даже охотников за нацистами из различных еврейских ассоциаций, которые, однако, настойчиво добивались выдачи и наказания Клауса Барби.

(В русскоязычных источниках его фамилию часто пишут на французский манер — «Бар-бье» — прим. перев.)204

Если официально находящиеся на самом верху списков военных преступников Борман и Мюллер, очевидно, не вызывали никакого интереса в правитель-ственных канцеляриях или в средствах информации, следовательно существо-вали тайные причины, почему они делали вид, что ничего не знают. И что большие репортеры знали, что не стоит лучше затрагивать эту тему.

Вот деталь по поводу того, как 12 января 1947 года Мартин Борман возвратился из Южной Америки в Испанию, чтобы затем вернуться в Баварию. Сценарий по-хож на взятый из фильма, но он отнюдь не веселил Зегерса, который следую-щего 19 января, доверился собранию, рассказав о «своем участии, которое ед-ва не окончилось его арестом, слишком уж привлекали внимание его столь мно-гочисленные хождения взад и вперед».

Именно в этот день 12 января толпа испанских деятелей спешила на набереж-ную Кадикса в ожидании прибытия лайнера из Буэнос-Айреса. Хуан Перон, ко-торый любой ценой хотел, чтобы Испания, вопреки давлению американцев, укрепила свои коммерческие и дипломатические связи с Аргентиной, в знак дружбы организовал возвращение в страну гроба знаменитого испанского ком-позитора Мануэля де Фальи, который недавно умер в Буэнос-Айресе.

Его гроб торжественно сопровождали дюжина аргентинских дипломатов и их персонал. Как только официальный кортеж оказался на набережной, окружен-ный толпой, журналистами и фоторепортерами, один персонаж скромно выби-рается из давки: Мартин Борман. Друзья тотчас же окружают его и ведут к сво-им машинам. Они приезжают в Мадрид, затем трое из них едут с Борманом до Сарагосы. Борман остается там только на два часа, так как в Барселоне его ожидает командир подводной лодки, которая, по крайней мере, уже четыре го-да подчиняется приказам бывших руководителей Рейха и регулярно курсирует в Средиземном Море.

В ту ночь подлодка высаживает рейхсляйтера около маленького итальянского порта Империя в пятидесяти километрах от французской границы. В Империи его ожидают двое итальянцев. Они берут на себя заботу о нем и сопровождают его к Милану, Больцано, к Бреннерскому перевалу. В Австрии два проводника ведут его к Фюссену. За двое суток Борман, таким образом, добирается до Реге-на, около чехословацкой границы. Там его убежище. И это там случайно скре-стились наши дороги, прежде чем мы встретились второй раз лицом к лицу в 1949 году в Санкт-Маргретене на швейцарской границе.205

Зегерс не ошибался в своем беспокойстве. Американская контрразведка не си-дела, сложа руки. Телеграмма Тайтуса своему шефу, датированная 2 июня 1947 года, уточняла: «Когда он находится в Испании, одно из мест его пребывания — дом одной немецкой семьи, на съезде с мадридской автострады, на Куэста де Пердисес…»

Сразу же возникает вопрос: информаторы советско-восточногерманских служб следят за Борманом даже в зонах оккупации западных союзников. Следит за ним и американская разведка. Но почему никто не пытается его арестовать? Или даже убрать его? Ведь в то время похищения и убийства пересыпают хро-нику тайной войны, и специальные группы «коммандос» Государства Израиль, которое только что родилось, тоже уже приступили к делу.

Дело в том, что со стороны Москвы соблюдается договор, заключенный с контр-разведкой генерала Абакумова. Ни один аспект деятельности этой сети не направлен против СССР. И потому, пока Борман держит свое слово, нет никако-го риска, что вспыхнет скандал. Тем более что в Южной Америке немецкоязыч-ная пресса, в частности газета «Der Weg» («Путь»), всегда нападает только на американскую политику и скоро, с 1949 по 1952 года, открыто напомнит о пре-красном и полезном германо-советском союзе августа 1939 года.

Для американцев и англичан арест Бормана означал бы лишиться шанса на то, что немецкие советники оккупантов — некоторые среди них уже зондируют поч-ву, чтобы войти в окружение Конрада Аденауэра, когда он в 1949 году станет первым канцлером Западной Германии — будут играть на их стороне, когда настанет нужный момент. Эти «старые господа», о которых у нас еще будет возможность поговорить, уверяют, что они сумеют убедить Бормана в обмен на гарантию его свободы вернуть назад в западногерманское лоно большую часть всех тех миллиардов долларов, швейцарских франков, золота, алмазов, ком-мерческих фирм, и т. д., которые были вывезены за границу с 1944 года.

Они в курсе, тем более что они сами принимали участие в выполнении плана, принятого в страсбургском отеле «Мезон-Руж». Они контролировали банковский и финансовый комитет, организованный Борманом. Их звали Герман Йозеф Абс, Роберт Пфердменгес, его лучший друг в верхушке финансовой сферы и про-мышленности, находящейся в процессе восстановления; Карл Раше, директор «Дрезднер Банка» и до войны один из высших руководителей международного франкмасонства, которое прикрывало Германа Шмитца и других, когда они в марте и апреле 1945 года вели в Базеле переговоры с Банком по международ-ным расчетам о транзите через Швейцарию двух тонн золота, спрятанных на острове Майнау. Промышленник Шулер из группы Сарагосы, был человеком Раше в руководстве испанского филиала своей фирмы «Accumulatoren-Fabrik»…

Плод не созрел ни в 1947, ни в 1948 году. Он созреет годом позже, после окон-чания блокады Западного Берлина. Но переговоры для конкретного воплощения этих планов пройдут в большой скрытности только с 1951 по 1956 год.

Тем временем американцы в строжайшей тайне и с большим успехом осуществ-ляют начатую ими с лета 1947 и продолжавшуюся до середины следующего го-да карательную операцию под кодовым названием операция «Бренди».

Первый удар был нанесен одновременно приблизительно в пятнадцати городах и небольших местечках Западной Германии. Результатом его стали аресты муж-чин и женщин, тесные связи или деятельность которых во всех случаях вели в Испанию. Операцию провели так, чтобы никто не заподозрил, что некоторые утечки информации исходили от «Рика» и Гарсии. Все объяснялось применени-ем подслушивающих устройств, доносами, оплошностями…

Из приблизительно двадцати случаев, которые нам известны, следует упомя-нуть (временный) арест Бригитты фон Готфридзен, которая регулярно приезжа-ла из Шлезвиг-Гольштейна в лагерь для интернированных в Регенсбурге, где ее муж — с которым она мечтала развестись — прозябал в обществе одного из быв-ших гауляйтеров и видного сотрудника в аппарате Бормана. Муж сообщил ей, что собирается убежать со своим напарником, и что он знает, где можно до-браться до канала в Баварии, по которому их через Францию могли бы пере-править в Испанию. В Испанию, где их ожидал бывший посол Вальтер Хевель, тот самый, которому удалось бежать из бункера Гитлера в Берлине.

Другой арест привел из Германии прямо в Мадрид, к Антонио Поку, руководите-лю филиала Гестапо в Испании, которого направил туда Гестапо-Мюллер в 1943 году.

Практически тут же был захвачен совсем недавно приступивший к работе сек-ретный мощный радиопередатчик, который связывал регион Мюнхена с Сараго-сой, о существовании которого Зегерс сообщил шестью месяцами раньше. В ан-глийской зоне был арестован полковник СС Вальтер Вильке из СД, живший под видом своего брата Артура, умершего в начале 1945 года, и который на самом деле был подлинным антинацистом. Я обнаружил в то время, что Вильке работал на Карлсхорст, о чем, разумеется, не знали его соотечественники, и даже те, кто его арестовал.

Группа Зегерса продолжает, тем не менее, свою деятельность. 7 сентября 1947 года он просит своих соратников во Франции помочь побегу около 400 немец-ких авиатехников-мотористов, «которые распределены в концентрационных лагерях (!) в Лилле, Лионе и Марселе, так как они нужны за морем». 27 сентяб-ря на пути из Тарба к испанской границе французская служба безопасности арестовала двух из этих техников, которые только что убежали из Марселя.

Также и другие крупные неприятности возникают в нескольких странах, напри-мер, американская разведка обнаружила несколько значительных денежных вкладов и потребовала, чтобы их, по меньшей мере, заблокировали. Так, под кодовым именем Эдельман в банке Цюриха лежали: 128 477 121 швейцарский франк; в Испании — 90 миллионов долларов; в Португалии — 27 миллионов дол-ларов; в Швеции — 105 миллионов долларов, и т. д.

В 1948 году положение еще более ухудшается. Донесения указывают, что ре-сторан «Хорхер» в Мадриде является важным передаточным звеном для «орга-низации». Он был открыт в декабре 1943 года некой Элизабет, дочкой владель-ца очень известного берлинского ресторана с тем же названием. Гестапо-Мюллер лично дал «зеленую улицу» его открытию. Элизабет, получившая ис-панское гражданство, после окончания войны путешествовала по Европе, но ее любимым местом пребывания в этих путешествиях был отель «Бристоль» в Париже.

Отто Скорцени, сбежавший однажды из лагеря для интернированных в американской зоне, часто посещал ресторан «Хорхер» в Испании, в то время как он с доктором Шахтом ввязывался в различные банковские операции и в незакон-ную торговлю оружием, отправляемого в тогда еще французский Магриб.

16 июня 1948 года шеф ФБР Дж. Эдгар Гувер сообщает президенту Трумэну, что один из его информаторов только что сигнализировал, без возможности какой-либо ошибки, о пребывании Бормана в Буэнос-Айресе. Мы подтвердили: это была предпоследняя его поездка между Баварией и Аргентиной. Его приняли 17 мая в доме генерала Умберто Сосы Молины, министра обороны, бывшего члена GOU, секретной группы офицеров, которая привела Перона к власти, и пример которой вдохновит в Каире в 1952 году Мохаммеда Нагиба и Гамаля Абдель На-сера на путч для свержения короля Фарука.

На протяжении этого периода два сообщения наводят на размышления. Первое упоминает поведение одного высокопоставленного офицера из учреждения Абакумова, когда некий немец приходит к нему, после того как французские власти дали объявление о розыске Бормана, с обещанием вознаграждения в сумме 15 000 марок тому, кто поможет найти место его пребывания. Посетитель передает офицеру донесение, в которое он собрал подробные сведения о двух или трех местах, где Борман время от времени встречается со своими друзьями. Затем он наивно спрашивает советского офицера, где он может передать эту информацию французам, так как она касается их оккупационной зоны. Русский читает документ и, вместо того чтобы вернуть его немцу, заявляет ему, что он сможет его хорошо использовать… Конец разговора.

Об этом инциденте недвусмысленно сообщают документы группы К5, предше-ственницы Штази, из ее досье под № 000293. Наш коллега Томаш Мянович нашел его в архивах Штази.

Вторая информация происходит из другого документа, № 000295. Он свиде-тельствует, на полях отчета о процессе бывшего генерала СС Отто Олендорфа, что обвиняемый заявил: «Уже в 1943 году у Бормана были связи с Москвой… Накануне капитуляции он, впрочем, вступил в контакт с советским командиром на наиболее близкой позиции (к бункеру)». Сравните это с насмешливым заяв-лением бывшего генерала СС Готлиба Бергера во время суда в Нюрнберге над нацистскими руководителями с Вильгельмштрассе (МИД Германии — прим. перев.): «Борман в свое время снова здесь появится, как народный комиссар, под совет-ским знаменем, во главе Германии, отданной в руки коммунизму…»

В то время ни один журналист на Западе не проявил интереса к этим высказы-ваниям, как и двумя годами позже к появлению Альберта Бормана, брата Мар-тина, который вдруг вышел из подполья. Конечно, Альберт никогда не любил своего брата; конечно, создание правительства Аденауэра привлекало больше внимания, но, тем не менее, неужели репортеры не могли бы заняться тайной жизнью Альберта до 1945 года?

Вместо этого пресса летом 1947 года очень интересовалась турне по Европе Эвиты Перон, с полуофициальной миссией дружбы для ее мужа, но интерес журналистов почему-то ограничивался только ее светлыми волосами, ее свет-209

скими мероприятиями, слухами и сплетнями, позволившими создать миф, кото-рый затем тщательно и периодически поддерживался в течение десятилетий. Хуан Дуарте сопровождал свою сестру Эвиту.

Только журналистка Алисия Духовне Ортис в ее биографии («Эва Перон») за-тронула несколько деталей странного пути супруги генерала Перона.

И действительно, за восемь недель Эвита бегло посещает Мадрид, Париж, Лис-сабон, Венецию, Флоренцию, Неаполь, Рапалло (где ее принимает богатейший аргентинец Додеро), Портофино, Сан-Ремо, Геную, и снова Париж и Рапалло. Поездка заканчивается апофеозом, 7 августа, в Швейцарии, приемом для двух-сот персон в ресторане цюрихского отеля «Баур-о-Лак». На прием поспешили банкиры, среди которых и Франсуа Жену, который до своей смерти отвечал за интересы Бормана и нескольких других нацистских руководителей.

Эвиту в Риме принимал Альчиде де Гаспери, в Париже — Жорж Бидо, министр иностранных дел, с большой радостью узнавший, что за ней следует грузовой пароход, который везет из Аргентины тонны зерна, с дефицитом которого Франция столкнулась в этом году. В Ватикане ее принял сам кардинал Монтини, будущий Папа Римский Павел VI. Это далеко не полный список имен и титулов тех, кто толпился вокруг нее.

Этот невероятный вихрь маленькой женщины, которую считали хрупкой, какой она и была на самом деле, между тем, скрывал некую более тайную миссию. Нужно было переместить или разместить, смотря по обстоятельствам, примерно миллионы долларов, здесь и там, в Италии, что охотно взял на себя ее дорогой друг Додеро; в Швейцарии, где Жену знал, как взяться за дело; в Лиссабоне и в Мадриде.

Хуан Дуарте, со своей стороны, действовал там, где она не могла скрыться от орд папарацци. Его бессвязные перемещения заметали следы, и Борман навер-няка развлекался, следя за этой поездкой на страницах десятка журналов.

Не стоит забывать скромные первые шаги Эвиты в начале 1940-х годов, когда капитан Абвера Дитрих Нибур поручил ей набрасывать психологические порт-реты — склонности, слабости, пороки — аргентинских офицеров, которые могли быть завербованы. В настоящее время она была Королевой. Вне подозрений, как жена Цезаря. Группа Сарагосы была весьма рада этому необычному сценарию.

Сценарий другого рода, но в котором мы снова сталкиваемся с паутиной Сара-госы, разворачивался в то же самое время в регионе Рубэ. Французский журна-лист по имени Альбер Бюидан был задержан при попытке сбыть значительную массу французских банкнот. Он тайно прибыл из Испании и не знал, что край-ний срок для обмена этих денег только что истек. Его посадили в тюрьму, но довольно быстро освободили. Его место жительства в Париже по адресу авеню де ля Гранд Арме, дом 43, было проверено. Он отделался лишь простым штра-фом. Отсутствие любопытства у полиции?

На самом деле Бюидан действительно жил там, но во время оккупации, когда он работал для скромного издания под названием «Ле Журналь», но главным об-разом, когда он со своей очаровательной супругой посещал подонков из числа коллаборационистов, в особенности, некоего Макса Штёклина, прибывшего во Францию в 1937 году и приговоренного французами в 1939 году к смертной казни за шпионаж. Вступление немцев в Париж 13 июня 1940 года спасло Штёклина. Его бывший «патрон», полковник Фридрих Рудольф, стал отныне ру-ководителем отдела Абвера III F в северной зоне.

Незадолго до своего ареста Бюидан женился на девушке, дочери немца, тек-стильного фабриканта.

У нее было странное имя — Петер-Ханнелоре. «Петер», потому что ее отец, рано овдовевший, хотел мальчика. Она не нашла с ним общий язык, и в возрасте семнадцати лет уехала, чтобы жить своей жизнью, в Бельгию, где стала секре-таршей одного врача.

Хотя она не закончила учебу, но достаточно бегло говорила на французском, английском, немецком, итальянском и неплохо на испанском языках, кроме то-го, была очень соблазнительной, потому у нее не было трудностей в поисках работы. Однажды она оказывается в Париже, встречает там Бюидана, который женится на ней, вскоре после того как он вовлек ее в ночную жизнь оккупации, прежде всего, немцев и тех, кто имел с ними дела или работал на них.

Бюидан устраивает ее встречу со Штёклиным. Любовь с первого взгляда, без драмы в семье. Бюидан и сам не был особо верным мужем, да и политика не настолько интересовала Ханнелоре…

(Во время оккупации Штёклина передали под командование некоего Маркуса Бресслера, происходившего из отдела III F Абвера, но подчинявшегося Гестапо-Мюллеру. Мюллер не обнаружил (или же сам не хотел обнаружить) что Бресслера на самом деле звали Борисом Звидиным, и он был советским агентом, давно внедрившимся в немецкую разведку. Автор сам расследовал это дело. — прим. автора.)

В течение лета 1944 года она, как и сам Бюидан, успела исчезнуть. Мы не знаем, что произошло с ее мужем после инцидента с банкнотами, но очевидно французская полиция не обнаружила, что он прибыл из Испании, и что команда в Сарагосе после 1945 года неоднократно отправляла его во Францию и встре-чала его после возвращения.

Ханнелоре вышла из тени в Париже в 1953 году по случаю литературного коктейля, на который ее пригласили друзья. Актер Кирк Дуглас, приехавший в Париж на натурные съемки, сталкивается с нею лицом к лицу. Новая любовь с первого взгляда. Они женятся в 1954 году. Больше они не расстанутся… Но насколько любопытен путь, который прошла эта молодая немка, учитывая происхождение ее второго супруга!

(Автор имеет в виду тот факт, что Кирк Дуглас, настоящее имя Исер Даниелович, по происхождению еврей. Ханнелоре «американизировала» свое имя и стала известна как Энн Байденс. — прим. перев.)

Когда 23 мая 1949 года заканчивается Берлинская блокада, Мартин Борман по-нимает, что он не может больше рассчитывать на новую войну, чтобы с помо-щью своего человеческого и финансового потенциала играть между обоими ла-герями.

(Берлинская блокада или первый Берлинский кризис представляла собой длившуюся почти год, с 21 июня 1948 по 11 мая 1949 года, блокаду советскими войсками автомобильных и железнодорожных путей, которые вели в западные секторы Берлина. Именно с нею был связан знаменитый «воздушный мост», с помощью которого американская и британская транспортная авиация снабжала свои гарнизоны и местных жителей («изюмные» или «конфетные бомбардировщики»). Один из первых кризисов Холодной войны. — прим. перев.)

Это и было причиной того, почему он решает окончательно оставить Европу и устроиться в Южной Америке.

Из этого следует смена курса в стратегии его организации. Пусть на Западе установилось успокоение, зато конфликт только что родился на Ближнем Восто-ке, где те, кто мечтают о Великом Израиле, причиняют неприятности арабам.

Как рассказывал мне однажды вечером Артур Кёстлер, когда он ненадолго остановился в Брегенце, если СССР и был первой страной, которая признала рождение государства Израиль, то не надо было принимать внешность за ре-альность: Сталин собирался «разыграть арабскую карту».

Французские разведывательные службы, если они учитывали мои донесения того времени, располагали с августа 1949 года подтверждением, что сеть Бор-мана в любом случае приспосабливалась к этой перспективе. Франц Рёстель (бывший помощник Вальтера Рауффа при генерале Вольфе, когда тот в 1944 году вел переговоры с Алленом Даллесом) только что уведомил моих друзей и австрийских и немецких информаторов, внедренных в его каналы, что они от-ныне должны были ориентироваться в первую очередь на Ближний Восток, а также на Южную Америку.

Нижеследующее донесение, спешно составленное для шефа резидентуры фран-цузской разведки SDECE в Австрии, это подтверждает. Комментарии тут не тре-буются:

«510. № 25, 4 августа 1949 г.

Предмет: Немецкие инструкторы для Сирии.

Источник: личный.

Оценка: А 1

В продолжение моих различных устных сообщений, я позволю себе доложить вам, что 33 бывших офицера Вермахта, списком которых я располагаю, вызван-ные из Дамаска полковником Заимом, прибудут в течение месяца в Линдау. Чтобы урегулировать различные технические детали с дипломатическим пред-ставительством Сирии в Берне, Франц Рёстель в субботу 6 августа прибудет в Брегенц.

Напоминание: Рёстель родился 4 мая 1902 года в Гёрлице. Его нынешнее удо-стоверение личности, выданное под номером КМ/B 561.303 4 февраля 1949 го-да в Регенсбурге, заменяет предыдущее. Он до настоящего времени официаль-но живет в Роттахе в Верхней Баварии, и с 15 ноября 1948 года, после работы в издательстве «Ровольт», был принят на работу в фирму «Бадения», которая находится в Карлсруэ. Он расположен к сотрудничеству с нашими службами, согласно его последним беседам с Р. и Ф.»

Р. — это австрийский инженер Франц Руш, добровольно работавший на меня с 1947 года. Ф. обозначает Роберта Фицнера, брат которого сражался в Индоки-тае в Иностранном легионе. Он и Руш пользовались доверием Рёстеля, ставшего в связи с исчезновениями и эмиграцией одним из ответственных лиц за канал побега, который так никогда и не был обнаружен, если не считать того, что у наших служб были там свои уши.

Франц Рёстель никогда не был нацистом. В своей первой жизни молодого чело-века в Южной Африке, он работал в «Consolidated Mines». Призванный и моби-лизованный в 1939 году, он быстро поднялся в звании, так как на следующее лето он был назначен военным комендантом и начальником гарнизона Вермахта региона Сен-Кантен, в Эне. Все, кто пережил войну, знают, что в этом городе в то время не было ни беспорядков, ни репрессий. Но в 1942 году не подлежащий обжалованию приказ переводит Рёстеля в корпус Ваффен-СС, а оттуда на служ-бу к Вальтеру Рауффу, с которым, начиная с лета 1944 года он, по приказу Бормана, готовил тайный канал побега, который назвали «римским путем».

Так как против него не было никаких обвинений, он прошел денацификацию в 1946 году. Так начинается его двойная жизнь: «римский путь» открыт, и когда Рауфф воспользовался им, чтобы добраться до Аргентины, Рёстель становится «селекционером» и проводником побегов. До 1950 года. Так как он понял, что по поручению Москвы восточные немцы просочились в их сеть.

Затем Рёстель, в свою очередь, исчезает в Южной Америке и очень вовремя: по возвращению из миссии в Дамаске Роберт Фицнер был убит убийцами Абакумо-ва на пути из Мюнхена в Ульм, где у нас была назначена встреча. Чемоданчик, набитый документами, предназначенными для французской разведки, очевид-но, исчез из его машины, которую убийцы столкнули вниз с обрыва.

(Возможно, автор имеет в виду Эрвина Франца Рудольфа Рёстеля, родившегося в 1902 году в Гёрлице, капитана Вермахта, офицера противотанковой артиллерии, участника боев в Польше и на Восточном фронте, кавалера Железного креста первой и второй степени, затем Немецкого креста в золоте. Он был переведен в войска СС. К осени 1944 года возглавил 10-й противотанковый дивизион СС. 27 апреля 1945 года стал послед-ним командиром дивизии CC «Фрундсберг». Умер в 1974 году в Регенсбурге. — прим. перев.)

Когда после 1952 года в Каире и Дамаске произошло около десяти убийств немецких офицеров и инженеров, эмигрировавших туда с 1946 года, то инициа-тором их не всегда был израильский Моссад, но также и восточные немцы, по-лучившие приказ из Карлсхорста устранить тех, кто был известен своей антисо-ветской позицией. Холодная война требовала своей доли жертв, ежегодно.

Этот поворот истории на Ближнем и Среднем Востоке — не единственный, по-следствия которого иллюстрируют и заливают кровью малоизвестные главы тайной войны Востока и Запада.

Когда в 1949 году Борман навсегда возвращается в Аргентину, Генрих Дёрге убит в Буэнос-Айресе. В следующем году приходит очередь Рикардо фон Лёйте, затем Рихарда Штаудта, хозяина аргентинской сети эстансий и автомастерских. В 1952 году настал черед Людвига Фройде, который слишком много знал о тай-ной роли Гестапо-Мюллера. В конце списка Хуан Дуарте, брат Эвиты Перон, убитый 9 апреля 1953 года.

Мартину Борману не оставалось больше ничего другого, кроме как договориться со «старыми господами» в Бонне, чтобы выпутаться оттуда невредимым. От-ныне, освободившись от своих прежних германо-советских иллюзий, он не был человеком, который бы как наемник служил Москве, подобно «полицейскому Мюллеру».

После последней встречи Бормана и Мюллера в Штольпе 1 и 2 мая 1945 года не обнаруживаются никакие свидетельства о дальнейшей судьбе шефа Гестапо и немецкой контрразведки. Бесполезно спрашивать об этом советские власти, ко-торые милостью Эйзенхауэра безраздельно царили в Берлине до 7 июля, и рас-полагали всеми возможностями и достаточным временем, чтобы прочесать го-род, доведенный до состояния призрака. Известен их ответ западным союзни-кам, когда те спросили, знали ли они что-то о нем. «- Мюллер? Какого Мюллера вы имеете в виду?» Как будто бы два, десять или тридцать шесть Генрихов Мюллеров были ближайшими соратниками Гиммлера и Гейдриха с конца 1930-х годов!

На протяжении лета 1945 года и позже советские увертки циклически сопро-вождаются невероятным увеличением количества отвлекающих помех и ложных следов. Вначале в Германии, затем за границей. Осенью 1945 года некий Валь-тер Людерс заявляет американским властям, что Мюллер, мол, умер, пытаясь убежать из Берлина. «Это я, утверждает он, нашел его тело около канцелярии, и я похоронил его на еврейском кладбище на улице Гроссер Гамбургерштрассе. Затем я дошел до станции метро «Халлешес Тор», чтобы сообщить об этом его семье».

Но ведь семья Мюллера никогда не жила в Берлине. Его жена и двое детей бы-ли в Мюнхене. Людерс даже назвал номер могилы, в первом ряду участка «G» кладбища. После согласования между четырьмя союзниками эту могилу вскры-ли 1 сентября 1945 года. Там действительно нашли тело, но его антропометри-ческие данные никак не совпадали с данными Гестапо-Мюллера. Но на трупе именно те ордена и знаки отличия, которыми на самом деле был награжден Мюллер… Его супруга Софи Дишнер и его сын Райнхард их узнают. Откуда они там взялись? Зачем такая грубая инсценировка?

Печальный фарс продолжается. В печати опубликованы фотографии, подписан-ные «Генрих Мюллер», но речь идет о другом Мюллере, тоже группенфюрере Гестапо, но уроженце Гессена, который окончил жизнь самоубийством в апреле 1945 года.

Несколько месяцев молчания, затем в марте 1946 года по средствам массовой информации разносится сообщение, пришедшее из Восточного Берлина: «Мюл-лер окончил жизнь самоубийством, убив свою жену и их трех детей, но одна из его дочерей еще живет в районе Вюрцбурга, где их семья владела несколькими имениями». Новость эта занимает место под № 8696 в файлах американской военной контрразведки CIC. Она лживая. Никогда у Мюллера не было четырех детей, и Софи Дишнер жила в Пазинге, одном из районов Мюнхена. Кто угодно может с нею там встретиться. Но только 24 июня подразделение CIC в Швайн-фурте передает из Регенсбурга во Франкфурт исправление, опровергающее предыдущее донесение.

Из документов, извлеченных Клиффордом Кирэкофом из американских архивов, следует, что если несколько офицеров в тот момент доказывают свое несомнен-ное усердие, пытаясь узнать, что произошло с Мюллером, то другие стараются затормозить поиски, утверждая, что, в конечном счете, это только пустая трата времени, и сопротивляются продолжению расследования.

Давайте напомним тем, кто не жил в ту эпоху, что в УСС, предшественника ЦРУ, внедрялись советские агенты, коммунисты или их попутчики, и точно так же обстояли дела в специальных службах и администрации французов и англичан в Германии. Всякий, кто задумается, увидит, откуда приходит дезинформация, и в чью пользу она осуществляется.

В 1953 года книга записи актов гражданского состояния, случайно найденная в Берлине, сообщает (за номером 11.716/45,) что Генрих Мюллер умер 15 декаб-ря 1945. Но в 1957 году некто неизвестный заказывает в одном похоронном бюро Западного Берлина могильную плиту с надписью: «Нашему дорогому папе Генриху Мюллеру. Родился 28 апреля 1900, погиб в Берлине в мае 1945». Странно. К этой новой могиле каждый год кто-то возлагает цветы.

В сентябре 1963 года бургомистр Западного Берлина, раздраженный всеми эти-ми слухами, приказывает вскрыть могилу. Там обнаруживаются скелеты трех человек, из которых ни один не соответствует телосложению Гестапо-Мюллера.

(Фотографию этой могилы неоднократно воспроизводили в разных книгах и ста-тьях. Нужно отметить, что одна из любовниц Бормана, актриса Маня Беренс, переехала в Восточную Германию, чтобы наблюдать за этими раскопками. Это не могло бы произойти без разрешения КГБ и Штази. — прим. автора.)

Необычно в этой саге Мюллера то, что она тянется с 1945 до середины 1960-х годов и не только в Германии, но в и десятке других стран. Не раз полицейские службы чувствуют себя одураченными, тогда как международная пресса разме-щает на первой странице всегда одни и те же более или менее четкие фотогра-фии, ведь Мюллер в течение всей своей карьеры защищался от фотографов. Но примечательно также то, что о нем говорили так, как это делала бы реклама какого-нибудь продукта: больше о его упаковке, нежели о его содержании. А именно: полное молчание о его карьере, его поведении в руководстве Гестапо, о странной защите, которую он предоставлял некоторым агентам «Красного ор-кестра», его антисемитских интригах, сопровождавшихся после 1944 года предоставлением гарантий защиты некоторым евреям, о его ненависти к като-лической и протестантской церквям, и в то же самое время о его переговорах с некоторыми прелатами.

Печать играет на эмоциональности публики, не приступая к глубоким исследо-ваниям. На них не отваживается ни один биограф. По правде говоря, из-за того, что зрелище становится чересчур навязчивым, саму тему почти забывают. Из-за увеличения числа ложных следов и обманных приманок, реальность теряется из виду, а затем публика слишком устает. Такого результата, без сомнения, как раз и добивались.

Между тем, если Мюллер действительно умер в 1945 году, зачем тогда продол-жать такую игру? Неужели кто-то рассчитывает или же он сам думает обмануть настоящих специалистов разведки?

Это верно, что после 1945 года мало осталось тех, кто действительно интересу-ется серьезным исследованием вопроса. Его досье по-прежнему вызывает такие же споры и волнения, как и досье Мартина Бормана. Несколько авторов, таких как Ладислас Фараго или Пол Мэннинг в США, продолжали и расширяли свои исследования и умозаключения о судьбе рейхсляйтера и шефа Гестапо. Но они заблудились в своих поисках, потому что не осознали того, что им предложили свои услуги сомнительные посредники, происходящие из немецкой эмиграции, внутри которой как у Мюллера, так и у Бормана были свои агенты, и что поверх них за ниточки дергала Москва.

Между тем здесь или там можно найти крупицы правды глубоко в архивах аме-риканской разведки, в редких документах британского происхождения и, еще реже, в документации, поступившей из французских разведывательных служб, хотя мы достаточно хорошо проинформированы, чтобы знать, что их парализует странная сдержанность.

Отметим также, что хотя, как доказывают архивы Штази, Мартин Борман был постоянно под наблюдением восточных немцев после 1945 года и после 1949 года под наблюдением советских спецслужб в Южной Америке, поразительно, что нигде не всплывает имя Мюллера. Вывод прост: тот и другой были, начиная с определенного времени, своеобразными «почетными корреспондентами» (HC) разведывательных служб СССР, но не советскими агентами. У них был свой до-говор, не угрожавший им неприятностями, при условии, что они не будут ме-шать линии Кремля, какой бы она ни была.

(«Почетными корреспондентами» (Honorable correspondants) во французской разведке традиционно называют людей, добровольно предложивших свои услуги разведке, прежде всего, французов, работающих в крупных частных и государственных компани-ях (часто на высоких должностях) за рубежом. Как правило, «почетные корреспонден-ты» действуют из идеологических убеждений и получают много информации благодаря своей профессиональной деятельности. Автор, используя этот термин, подчеркивает разницу между обычными агентами, полностью управляемыми и зависимыми от руково-дящих ими спецслужб, и «птицами высокого полета», вроде Бормана и Мюллера, которые сами выставляют свои условия и заставляют другую сторону с собой считаться. — прим. перев.)

Исследователи найдут также доказательства при изучении как немецких газет Южной Америки, таких, как «Der Weg» (например, с 1949 по 1952 год, когда этот влиятельный орган неоднократно рассказывает о Рапалло и преимуществах германо-советского союза), так и отчетов группы Сарагосы, которые мы цити-ровали для наших читателей. Этот параллелизм поразителен.

Несколько американцев, бывших следователей, перешедших из УСС в ЦРУ, за прошедшее время тоже опубликовали свои записи и комментарии, из которых многие содержали ценные указания.

Также частицы правды появляются порой в репортажах 1960-х годах, а также в серьезных газетах, как швейцарская ежедневная газета «Die Tat».

Некий человек по имени Петер Кубаинский, бывший агент Абвера, замешанный, по его словам, в неудавшееся покушение на Гитлера, подтверждает, что в мае 1945 года Мюллер встретился в Австрии с капитаном СС Алоизом Бруннером, который должен был вручить ему фальшивые документы. Этот контакт очень интересен, так как в то время Москва утверждала, что арестовала и повесила Бруннера. На самом деле Бруннера обнаружили в 1968 году в Сирии, где он ра-ботал под чужим именем для западногерманской фирмы «Ofraco», которой ру-ководил в Дамаске зять генерала Ганса-Генриха Воргицки, в то время одного из ближайших помощников генерала Райнхарда Гелена в руководстве БНД. Следо-вательно, Москва лгала. Следовательно, разведка Гелена знала.

К несчастью, Воргицки, который до 1945 года был специалистом по заброске немецких агентов в СССР, умер в 1969 году от остановки сердца. Молчание сно-ва окутало это дело.

Другой слух 1960-х годов утверждал, что Мюллера, скрывавшегося под именем Амине Рашада, якобы видели в Египте, в пригороде Каира, по адресу Харет-Беркат эль Хагаб, 9. Под другим именем его чуть позже видели в Албании, за-тем в Центральной Америке, затем в Южной Америке, и даже в Австралии. Но нахождение его в том или ином месте было бы возможным только при том усло-вии, что его пребывание там было определено между 1951 и 1954 годами, но, разумеется, не в начале или в середине 1960-х годов. Наше расследование ни-же покажет почему.

Со своей стороны, несомненно, чтобы дать Москве понять, что их не удалось обвести вокруг пальца, американские власти прямо перед Берлинской блокадой придумывают операцию, которая состояла в том, что по Западному Берлину начал расхаживать фальшивый Генрих Мюллер. Эпизод, который спустя много времени настолько сильно впечатлит некоего агента влияния Москвы, что он, в очередной раз, сочинит романную небылицу о Гестапо-Мюллере, ставшем аме-риканским агентом, затем американским гражданином, вхожим в высший свет. На самом деле так же уверяли, что Борман, мол, жил в Англии после 1945…

(Автор называет «агентом влияния Москвы» некоего «Грегори Дугласа», он же Петер Шталь, он же Вальтер Шторх, он же барон фон Моллендорф, и т. д., автора фальшивых дневников Мюллера, якобы написанных тем в США. — прим. перев.)

Спустя несколько месяцев после эпизода с ненастоящим Мюллером, который приходил забрать документы в Западном Берлине, 22 декабря 1948 года еже-дневная газета «Tägliche Rundschau» («Ежедневное обозрение»), выходившая в Восточном Берлине под контролем советской военной администрации, опубли-ковала гневную заметку о «французских грабителях», которые якобы незакон-но проникли «в один дом в Штольпе», а затем быстро убежали. Странная ин-формация. Никто никогда не говорил о Штольпе. Почему именно дом в Штоль-пе? Полковник Сергей Иванович Тюльпанов из советской контрразведки строго присматривал за «Tägliche Rundschau». Речь могла идти только о закодирован-ном послании Мюллера для Бормана или некоторых посвященных. Мы узнаем об его значении только тогда, когда русские архивы, наконец, откроются. Но открыть эти архивы значило бы открыть архивы генерала В.С. Абакумова. А от-крыть досье Абакумова значило бы, в свою очередь, открыть досье КГБ, следовательно, тайны соперничества между Абакумовым и Берией, в тот момент, ко-гда Сталин хотел убрать подальше от Берлина маршала Жукова, слишком попу-лярного и в Советском Союзе, и среди западных союзников.

В этот момент мы можем серьезно анализировать роль Гестапо-Мюллера, только помня о том, что происходило на передовых базах СССР в Германии, в особен-ности в берлинском районе Карлсхорст, где Абакумов, «куратор» Мюллера, в ту пору насаждал свою власть.

Если у специальных подразделений НКВД были свои точные цели в момент вхождения в Берлин, то у подразделений, подчинявшихся Абакумову в СМЕРШ, тоже были свои цели. До настоящего времени историки пренебрегали этим ас-пектом, который, однако, имел большое значение в ситуации, сложившейся между Востоком и Западом, так как в тени советских войск — которыми коман-дует маршал Жуков — сразу же начинаются конфликты компетенций и различных точек зрения. У этих конфликтов будет одна жертва и другая, Александр Коротков.

Ведь у кого еще, кроме Короткова, были наилучшие возможности взять под свой контроль Мюллера, которого он действительно хорошо знал еще до 1939 года, со времен тайных переговоров между НКВД и его немецкими коллегами? Но как раз Абакумов, едва достигший тридцати шести лет, но уже генерал и в данный момент протеже самого Иосифа Сталина, считает, что с тех пор как он контролировал большую радиоигру Мюллера и Бормана, немецкие дела отныне являются его исключительной сферой компетенции. Он продемонстрировал это, обязав свой комитет устроить прием в Москве, когда туда прибыли Гуревич, Треппер и их немецкие компаньоны. Ни у служб Берии, ни у служб ГРУ не было права на возражение. Так же обстояло дело и в Берлине, где его уполномочен-ными представителями были генерал Николай Кузьмич Ковальчук и полковник Петр Максимович Фокин.

Буря назревает за высокой фигурой верховного комиссара СССР. Самообман на советской стороне, впрочем, достиг уже такого уровня, что Жуков, которого позже обвинят в излишнем любезничании с Западом, уверяет, что англичане и американцы сохраняют и поддерживают в состоянии готовности то, что оста-лось от немецких войск, чтобы напасть на СССР по какому-либо поводу.

В действительности такая позиция прививается всему разветвленному совет-скому аппарату в Берлине, и скрывает от наблюдателей интриги и разногласия победоносной армии, которую, однако, со всех сторон окружают организации, абсолютно не подчиненные ее законам. Только аналитический материал фран-цузской разведки DGER (сегодня DGSE) в феврале 1948 года особо отметил их существование. Этот документ позволяет понять ход последующих событий.

«Советники военной и гражданской администраций располагаются в берлин-ском районе Лихтенберг; разведывательные службы всех категорий размещены в Берлин-Карлсхорст. Там также располагаются подразделения МВД (министер-ства внутренних дел), госбезопасности и контрразведки (МГБ) которые в буду-щем поглотят кадры СМЕРШ; военной разведки (ГРУ); экономического шпиона-жа».

Там также и Лаврентий Берия, который, руководя преимущественно атомным шпионажем, охотится на немецких ученых, инженеров и техников со своей ко-мандой (Василий Алексеевич Махнев и будущий министр Авраамий Павлович Завенягин). Только Завенягин умеет договариваться с людьми Абакумова. По-тому что, как напишет позже Серго Берия, он — «ярый антисемит». Они тоже.

Наконец, в Берлине свирепствует организация, вышедшая из бывшего Комин-терна, которая из своих кабинетов в домах 15, 16, 72, 93 и 94 на улице Парк-штрассе объединяет и управляет уцелевшими с предвоенных лет структурами политического влияния и шпионажа, которые во время войны сбежали из всех уголков Европы в СССР, а теперь переброшены оттуда в зону советской оккупа-ции.

Это порождает много суеты и соперничества, тем более, что некоторые немцы на службе одних или других хорошо ощутили многообразие всех этих структур и, если они не являются прямыми советскими агентами, то играют на этом в своей манере и в свою пользу в Берлине и в пяти провинциях, из которых по-немногу создается Восточная Германия.

И в этих условиях одна из первых задач Мюллера состоит именно в том, чтобы помочь Абакумову узнать, кто есть кто, кто кому может служить, кто кого может использовать, а кого из приблизительно 800 — 1000 младших или старших немецких офицеров, которые в возрастающем количестве прибывают в Берлин летом и осенью 1945 года, чтобы обеспечить кадрами новую администрацию, подчиняющуюся приказам якобы единого советского руководства, наоборот, следует отстранить.

Их исходной базой был Национальный комитет «Свободная Германия» (NKFD), созданный 12 июля 1943 года в лагере военнопленных № 27 в Красногорске к югу от Москвы. Этот комитет образовался вокруг десятка генералов и офице-ров, попавших в плен на том или другом фронте, но главным образом в Сталин-граде и рядом с ним. Среди них были Винценц Мюллер, Вальтер фон Зейдлиц-Курцбах, Отто Корфес, Мартин Латтман, Вальтер Фрайтаг (старый знакомый по Данцигу майора Гестапо Якоба Лёльгена) и другие. Их имена были перечислены во многих книгах. Но необходима сортировка. Должны быть те, кто займется созданием и обеспечением кадрами обычных полицейских сил, и те, задачей которых станет служба в новой тайной полиции, даже в создании системы про-никновения в Западную Германию советского шпионажа…

Апогей карьеры и влияния Виктора Абакумова — это, бесспорно, период с мая 1946 года — даты, когда он стал министром государственной безопасности (МГБ), до конца 1949 года. В конечном счете, именно он смог добиться перево-да Жукова на должность командующего сначала Одесским военным округом, затем, в 1948 году еще более изолированным Уральским военным округом, со штабом в городе Свердловске.

Общее у Абакумова с его протеже Мюллером в том, что он тоже считает себя неуязвимым. Он в этот момент не видит, что Сталин использует его, и что ма-шина для перемалывания людей, рукоятки которой он держит в своих руках, вполне может в какой-то день повернуться против него самого.

Александр Коротков мешает ему по вполне понятной причине: со своего поста политического советника при военной администрации в Германии, он вмешива-ется в расследования МГБ. В особенности в те, которые касаются бывшей ак-трисы Ольги Константиновой, протеже Берии, которая уже упоминалась в этой книге.

(Автор, очевидно, имеет в виду Ольгу Константиновну Чехову. Именно ее биографию, хотя и со многими неточностями, он излагает ниже. — прим. перев.)

Короткова интересует не столько сам Берия, сколько возможность узнать, кого советская разведка может подобрать и использовать среди немцев и иностран-цев, с которыми Ольга была хорошо знакома. Зато задача полковника Соломона Бравермана, секретаря Абакумова, состоит в том, чтобы получить досье для компрометации Лаврентия Берии, соперника его шефа.

Известно, что Ольга, дочь русского инженера и актрисы царских времен, эми-грировавшая в 1922 году в Германию в возрасте двадцати четырех лет, благо-даря своему таланту и своей житейской смекалке стала международной звез-дой. С начала эры звукового кино она снималась в фильмах в Вене, в Праге, в Париже, в Голливуде. Она уже работала для внешней разведки НКВД, как и ее подруга, актриса Марика Рёкк. Берия непосредственно руководил ею в 1938 году. Она блистала в салонах Рейха, под покровительством рейхсмаршала Гер-мана Геринга и доктора Йозефа Геббельса.

Коротков копался в этом деле, вместе с помогающими ему офицерами внешней разведки НКВД Василием Булдой, Григорием Литовкиным и Борисом Наливайко. Но Браверман буквально вырывает у него досье, и Короткова отзывают в Моск-ву. Конечно, его назначают на более высокий пост, но далекий от немецких дел, к которым он вновь вернется только в 1955 году. Его карьерный рост вы-ражается в том, что он отныне возглавляет управление нелегальной разведки: оно руководит работой советских агентов, граждан СССР или любого другого гражданства, которые живут под чужими именами, где-то в мире, без ведома других агентов НКВД (ныне СВР) или ГРУ.

(А.М. Коротков вернулся в Германию только в марте 1957 года — на должность Уполно-моченного КГБ по координации и связи с МГБ и МВД ГДР. — прим. перев.)

Итак, команда Абакумова остается в одиночестве, чтобы объединить под своим бдительным взглядом немецкие дела и в то же самое время преследовать или нейтрализовать внутри СССР тех, кто не нравится Сталину или Абакумову.

Полезно напомнить, что происходит тогда в Советском Союзе и на международ-ной арене. В СССР команда Андрея Александровича Жданова из его вотчины Ленинграда взбирается на самую вершину партийного руководства. Жданов — это покровитель или даже друг Виктора Абакумова, антисемитизм которого он разделяет.

Полезно вспомнить о словах, которые Абакумов сказал в 1945 году одному из руководителей «Красного оркестра»: «Почему вас окружало так много евреев?» Впрочем, историки Михаил Яковлевич Геллер и Александр Михайлович Некрич тоже отметили в своей книге «Утопия у власти»: «В 1943 году начали система-тически убирать евреев, которые занимали высокие посты в политическом ап-парате армии, и заменять их русскими». Именно Абакумов, начав этот процесс, в 1946–1950 годах также обяжет многих своих сотрудников развестись, если их жены еврейки, как, например, Маруся, жена Короткова. Еще именно он запу-стит слух, что Берия якобы был еврейского происхождения, тогда как он проис-ходит из известной мингрельской семьи. Но кто в мире знает, что эта Мингрелия существует где-то в Грузии?

(Полное имя жены Короткова — Мария Борисовна Вильковыская. — прим. перев.)

Государство с одинаковым духом в немецком и советском теле, которое начина-ет покрывать Восточную Германию сетью своей полиции и ее осведомителей. Задолго до западных союзников, советская администрация в Восточном Берлине разрешила «мелким нацистам» снова вернуться в политическую сферу: в СЕПГ, продукт желанного для Сталина слияния социал-демократической и коммуни-стической партий, или в независимой национальной партии, или, главным обра-зом, в либерально-демократической партии. Партии-уловки, чтобы заставить поверить, что в Восточной Германии, мол, устанавливается демократия.

Несколько советников Сталина высказывались против создания СЕПГ: а что, если социалисты воспользуются этим, чтобы выйти за рамки линии партии?

«Ничего не бойтесь, возразил им Сталин, социалистов, которые не будут придерживаться новой линии, мы устраним!»

Фактически, только с 1946 и по зиму 1947 года 20 000 социал-демократов исче-зают в Восточной Германии. Они либо казнены, либо брошены в концлагеря, вновь открытые по приказу генерала Ивана Серова (один из которых тот самый Заксенхаузен, откуда Гестапо-Мюллер в прошлом черпал двойных агентов или забирал у мертвецов документы, чтобы снабдить своих агентов новыми личны-ми данными); или еще лагерь, прозванный «Пять дубов» («Фюнфайхен»), предназначенный как до 1945 года, так и после войны для детей в возрасте от 12 до 18 лет…

Также под предлогом необходимости существования полиции рождается то, что назовут «казарменной полицией», военизированные полицейские части, пред-варяющие создание восточногерманской армии.

Между тем, напряженность между Востоком и Западом усиливается. 7 июня 1947 года генерал Николай Ковальчук в докладе своему начальнику Абакумову утверждает, «что конфликт может произойти до конца года». Его западные кон-такты уверяют, «что Вашингтон никоим образом не позволит расширения ком-мунизма в Западную Европу».

Благодаря операции «Ticom», президент Гарри Трумэн и Уинстон Черчилль знают, что ГДР стала трамплином для советских операций против Запада. Вол-нения, которые развиваются на улицах Бельгии, Франции, Италии под социаль-ными предлогами, затем блокада Западного Берлина с начала июня 1948 по май 1949 года, все это, и не только это — тесты, чтобы прощупать степень готовно-сти Запада к сопротивлению. Война не вспыхнет, но начнется Холодная война, и на стороне Советов есть двое из немецких персонажей, занимающих самое лучшее положение, чтобы знать — и это именно Гестапо-Мюллер и Ганс Раттенхубер.

(«Ticom» — секретная англо-американская операция, длившаяся с марта по конец апреля 1945 года, целью которой было заполучить новейшую немецкую машину, позволявшую перехватывать и расшифровывать все сообщения, которыми обменивались по дальней связи Москва и ее передовые базы. Операция по перехвату и расшифровке была прервана в конце 1948 года ввиду утечки информации в Москву, после чего Советы заменили все свои шифры. — прим. автора.)

Ганс Раттенхубер? Считалось, что шеф личной охраны Гитлера, вышедший из бункера Имперской канцелярии, прозябал где-то в России, в тюрьме или в ла-гере для ссыльных. Но ничего подобного. Этот агент СССР уже в 1946 году ока-зался в Лейпциге, в советской зоне, в руководстве новой тайной полиции, с 225

полным ростом в следующем году. Автор обнаружил это в 1947 году во время поездки, которая привела его из Баварии в Восточную Германию, но он не мог это доказать, за неимением подходящих фотографических средств.

(Автор, база которого была в Линдау — Бад Шахен на берегу Боденского озера, вместе со своими информаторами часто пересекал в разных направлениях со-ветские оккупационные зоны Германии и Австрии. — прим. автора.)

Телосложение и лицо Раттенхубера легко мог бы узнать любой человек, кто хоть раз был вблизи его или видел журналы нацистской эпохи.

В 1996 году наш специалист по документации Клиффорд Кирэкоф раскопал в американских архивах несколько донесений и отчетов некоего «Грюнвальда», в том числе и от 8 и 10 марта 1950 года, которые после напоминаний о прошлом Раттенхубера и Мюллера сообщают, что они оба вместе работают на Москву с базы, расположенной в Чехословакии.

Источником этих сведений был двойной агент Вильгельм Шмитц, родившийся в 1903 году. В 1941 году Шмитц был руководителем отдела IV E 6 Гестапо (затем объединенного, под властью Мюллера, с эквивалентным бюро СД), сфера дея-тельности которого охватывала Чехословакию, Венгрию, часть Балкан и, оттуда, другие страны.

Шмитц после убийства Гейдриха в 1942 году помогал Мюллеру во время массового убийства 3000 чехов и полного разрушения городка Лидице. Очевидно, что раз он снова находится в Чехословакии, то это значит, что он работает на Сове-ты, как очевидно и то, что он двойной агент в пользу американцев, раз он так-же вращается и на Западе!

Является ли сам Шмитц «Грюнвальдом» или же «Грюнвальд» — один из его агентов? Это уже невозможно узнать. Как бы то ни было, благодаря уточнениям, которые он предоставил, отныне можно добавить несколько деталей в голо-воломку, которая касается жизни и деятельности Генриха Мюллера.

Через бывшего шефа Гестапо Абакумов и его люди создали, параллельно совет-ским и восточногерманским спецслужбам, свою абсолютно отдельную службу, равноценную, в отношении советизированной Европы, тому, что представляли собой тайная иерархия и расширение сетей Бормана на Западе и вплоть до Южной Америки. Но теперь Мюллер ведет свою игру, без связей с Борманом. Это очевидно, в противном случае по истечении времени и в архивах были бы найдены, даже несмотря на молчание Москвы, данные об их сотрудничестве.

Один из важнейших людей в этой советско-немецкой операции после 1946 года, — генерал-лейтенант Рудольф Бамлер, который находится в берлинском Карлсхорсте, в служебных помещениях группы Абакумова. Они получили зада-чу основать училище, откуда выйдут сотрудники тайной полиции, которые ско-ро будут работать для специального комиссариата, названного К5. Это К5 в 1950 году породит несколько управлений MFS, восточногерманского министер-ства госбезопасности, МГБ, оно же Штази.

Бамлер — это эксперт. С 24 мая 1938 по 1 марта 1939 года он руководил в Бер-лине отделом III F Абвера, иначе говоря, контрразведкой в службе, которую адмирал Канарис взял в свои руки за три года до этого. Но Бамлер проявлял себя до такой степени фанатичным сторонником нацистской партии и сближе-ния с Москвой, после 1937 года, что Канарис, в конце концов, перевел его на службу в Данциг, затем отправил в миссию в Норвегию в 1940 году. Когда он командовал дивизией на русском фронте, то был взят в плен во время боев под Могилевом, затем присоединился к маршалу фон Паулюсу в его лагере для во-еннопленных, после чего вошел в состав Национального комитета «Свободная Германия». С тех пор он разделяет дачу с фон Паулюсом и генералом фон Зейдлицем.

В начале 1946 года он появляется в берлинском Карлсхорсте в роли, о которой мы сказали.

(В этой роли он пробудет до 1950 года, после чего Москва одобрила и признала его ис-пытательный срок в штабе. После двух лет он будет включен в штат восточногерман-ского министерства госбезопасности — прим. автора. Бамлер вошел в штат МГБ в 1959 году и вышел в отставку в конце 1963 года. — прим. перев.)

Ганс Раттенхубер сопровождал Риббентропа в Москву во время подписания гер-мано-советского договора. Он один из свидетелей смерти Гитлера и Евы Браун, и руководитель одной из групп во время эвакуации бункера. Как он мог бы не стать советским агентом, если после коротких допросов Советы отправляют его к Бамлеру и там ему демонстрируют руководителя тайной полиции, которая уже принимает конкретную форму в Лейпциге в 1946 и 1947?

Лейпциг находится менее чем в полутора часах езды от Хомутова на чехосло-вацко-германской границе и в полутора часах от Хофа, на стыке Рудных и Бо-гемских гор, где до 1949 года эпизодически бывал Мартин Борман.

В марте 1951 года донесение Вильгельма Шмитца его американским «курато-рам» сообщает, что в предыдущем году Мюллер находился в городе Брно, Чехо-словакия, с Раттенхубером в качестве помощника.

«Мюллер, уточняет Шмитц, часто путешествует между Брно, Карлсхорстом и Москвой». Он напоминает, что он сам, по поручению американской резиденту-ры, добирался до Берлина «специально, чтобы расследовать деятельность Мюллера».

Шмитц, кажется, обнаруживает истинную роль Мюллера только в 1950 году. Не передавал ли он эту информацию американцам с опозданием и осторожно толь-ко в начале 1951 года, по причинам, которые следуют из его роли двойного агента, потому что в этот момент Мюллера там уже больше не было? Такова наша гипотеза, так как в 1951 году внутреннее положение в СССР обязывает Мюллера сделать шаг назад и осмотреться. Но тут также может быть и умыш-ленная путаница в определении его местонахождения. «Brünn» — это немецкое название чешского города Брно, который восстановил свое первоначальное имя после окончания войны. Но существовал и другой Brünn (Брюнн) в советской зоне, в Тюрингии, вблизи от северной границы Баварии, находившейся под американским контролем. В пятидесяти минутах езды на машине оттуда нахо-дится Хоф, где Мюллер зимой 1944–1945 года организовал секретное «южное командование» Гестапо. Этот Брюнн был важным стратегическим пунктом, ко-гда Мюллер дистанционно управлял в Западной Германии некоторым количе-ством агентов.

В этом контексте странно, что писатель Эдвард Х. Кукридж в своей очень хоро-шо документированной книге о Райнхарде Гелене и западногерманской развед-ке БНД («Гелен: шпион века») допустил в 1971 году пребывание и деятель-ность Раттенхубера (которого он систематически называет Раттенгрубером) в Лейпциге в 1949 году, но умолчал о присутствии Гестапо-Мюллера в этом же регионе, будь то чешский Брно или другой Брюнн. Тем более что Кукридж до-пускает присутствие генерала Бамлера в Карлсхорсте… Кто цензурировал его книгу в Лондоне, и по какой причине?

1949 — это год, когда в Бонне и в Пуллахе, штаб-квартире Организации Гелена, будущей БНД, появляются бывший подполковник СД Хайнц Пауль Йоханн Фельфе; Ганс Клеменс, бывший криминальрат Гестапо; Вилли Крихбаум, быв-ший полковник СД; Виктор и его супруга Эрика Шнайдер, оба бывшие сотруд-ники Гестапо. Появляется также Панцингер, один из высокопоставленных руко-водителей Гестапо и близких помощником Мюллера, которые занимались для него радиоигрой. Они по поручению Москвы просачиваются в БНД и в окруже-ние канцлера Аденауэра.

1949 это также год, когда во Франции судят, но оправдывают бывшего гене-рального секретаря французской полиции при немецких оккупантах Рене Буске (в правительстве Виши), хотя это он выдал Обергу и Кнохену сеть подслушива-ющих устройств генерала Жана Бадре, подключенных к секретному кабелю, соединяющему Берлин со структурами немцев в Париже.

Годом раньше, в Брегенце, Артур Кёстлер сказал мне: «Это время — апогей двойных агентов!»

Конечно. Но кто защищал и покрывал тех из них, кто из этого выпутались?

У Бамлера, Мюллера, Раттенхубера в период с 1946 по 1950 год много дел. Для Москвы их первостепенная задача состоит в том, чтобы отобрать среди пример-но 20 000 немецких инженеров и специалистов по вооружению, находящихся в советских лагерях, тех, чьи таланты могут быть использованы на месте. Это триста специалистов по ракетам и ядерной энергетике, среди которых некото-рые испытывали в Богемии то, что позже назовут «летающими тарелками». Из-бранники, очевидно, избегают депортации, приказ о которой подписан Абаку-мовым 20 октября 1946 года. Американцы, со своей стороны, тоже забрали для себя часть таких кадров, то есть 492 специалиста высокого уровня, которых они незамедлительно увезли в США.

(См. Линда Хант, «Секретная повестка дня: правительство США, нацистские ученые и проект «Paperclip»», 1991, французский перевод «Дело Paperclip», 1995 — прим. автора.)

В то время и до 1949 года в оккупированной Германии происходит невероятная охота на людей. Под видом дознаний в лагерях беженцев в западных оккупационных зонах советские репатриационные миссии законным или любым незакон-ным путем разбойничают в местах расквартирований, где собраны сотни тысяч тех, кого целомудренно назвали перемещенными лицами. Они занимаются по-хищениями людей, даже убийствами, о которых хроникеры почти не говорили ни в тот момент, ни позднее.

(Например, убийство в одном цюрихском отеле специалиста-химика Орно Оне-фельда, «вытащенного» автором. Онефельд работал над новым процессом, поз-волявшим избегать испарения бензина при высокой температуре. Эксперименты проводились совместно по соглашению между швейцарскими властями и австрийской резидентурой SDECE. — прим. автора.)

В это время мои тайные поездки с двумя или тремя австрийцами и немцами поз-волили мне найти маленький населенный пункт Брюнн, около Зуля в советской зоне Тюрингии, граничащей на севере с находящейся под контролем американ-цев Баварией.

Благодаря информаторам, я знал, что Ганс Раттенхубер часто приезжал туда из Лейпцига в сопровождении своего личного советского шофера. Стало быть, у регионального управления советской контрразведки были причины, чтобы раз-решить ему ездить туда. Женщины у него там не было, значит, бывший генерал СС бывал там по причинам, связанным с его работой.

Кого он навещал? Наши средства и обязательная осторожность не позволяли нам вести постоянное и более близкое наблюдение. Лишь намного позже я узнал причины визитов: У Генриха Мюллера была база, и, возможно, даже ме-стопребывание в Брюнне.

Благодаря российским журналистам, которые получили доступ к советским ар-хивам в Москве, мы можем восстановить путь его напарника Раттенхубера, по-сле того как он, покинув бункер Имперской канцелярии во главе одной из групп, оставил Мартина Бормана на мосту Вайдендаммбрюкке. Раненого в ногу осколком снаряда, его несколькими часами позже взял в плен советский пат-руль. Затем Раттенхубера незамедлительно отправили в Бутырскую тюрьму в Москве. Даже если он заранее, благодаря своей договоренности с Мюллером, заключил соглашение с советскими разведывательными службами, само собой разумелось, что Абакумов хотел бы пополнить с его помощью свои досье о нацистских тайнах.

Полковник Павел Ильяченко 9 мая 1945 года получил задание тщательно изу-чить его знания. Лаврентий Берия и его соперник Абакумов ежедневно следили за его допросами. Они весьма интересовались тем, как была организована и функционировала служба охраны фюрера, и даже как Раттенхубер обеспечивал контроль его питания. Вегетарианец, Гитлер ел только овощи, предоставленные Мартином Борманом, который привозил их ему из штаб-квартиры в Цоссене, или во время его поездок, из Оберзальцберга.

События, которые происходили в бункере в течение последних дней, заполняли страницу за страницей. Раттенхубер, например, подтвердил, что Герман Фегеляйн, зять Евы Браун, попытался сбежать и был расстрелян Генрихом Мюлле-ром по приказу Гитлера.

Знания о сексуальной жизни фюрера также возбуждали любопытство Берии. Раттенхубер уверял, что он этим не занимался, но, по ходу вопросов, он пере-бирал то, что он знал о присутствии при фюрере некоторого количества актрис, таких как Дита Парло, Марта Харелль, Ольга Чехова, Марика Рёкк. Для допра-шивающих его точка зрения представляла интерес, дополняя и подтверждая то, что они уже знали о поведении и действиях этих молодых женщин, так как они работали на Москву! Тем не менее, им нужно было удостовериться, что никто из них не играл двойной роли.

В начале 1946 года Раттенхубер был отправлен в Лейпциг, где Абакумов, по советам Мюллера, решил создать немецкую базу на службе советской контрраз-ведки. Сначала для работы внутри советской оккупационной зоны, но посте-пенно все больше и больше направленной на проникновение в немецкую и со-юзническую администрации Западной Германии.

Генерал Рудольф Бамлер контролировал весь процесс из Карлсхорста (до 1951 года). Мюллер и Раттенхубер особо занимались последовательными приорите-тами «немецкого бюро» Абакумова: вначале сортировать научный персонал, полезный для всего диапазона советского вооружения; затем, начиная с осени 1946 года, отбирать или обучать кадры немецкой полиции и администрации ГДР; в то же самое время ставить на ноги восточногерманскую службу разведки и контрразведки, которая, между прочим, должна была послужить моделью для аналогичных спецслужб, которые Москва организовывала в странах, ставших ее сателлитами. И, наконец, обучать агентов, которые готовились для заброски в Западную Германию: как мнимые беглецы из советских лагерей, фальшивые перебежчики, маленькие люди, не зарегистрированные ни в каких архивах и способные поступить на службу и делать карьеру в западногерманских учреждениях.

В чешских провинциях были созданы секретные учебные центры, подчиненные одновременно Раттенхуберу и Мюллеру.

Например, в Хомутове, Карловых Варах, Хебе, Марианске-Лазне. Автор отыскал и определил их назначение в 1946 году, не подозревая, что все их тогда кон-тролировал Гестапо-Мюллер. Какими бы ни были его ошибки в деталях, умыш-ленные или нет, именно Вильгельм Шмитц в своих донесениях в марте 1950 года сообщил американской контрразведке о существовании этого аппарата.

Один из отчетов Шмитца и «Грюнвальда», датированный 8 марта и дополнен-ный 10 марта 1950 года, всего около шести страниц с простой разрядкой между строк, иллюстрирует советско-немецкую работу в ту эпоху, когда весь мир на Западе думал, будто Раттенхубер прозябает где-то в сибирском лагере.

В нем сообщалось о контактах бывшего высокопоставленного чиновника Глав-ного управления имперской безопасности Альфреда Петера Мартина, который для Мюллера — названного по имени, но обозначенного как житель Праги — установил контакты в западной зоне Германии, в частности, в Берхтесгадене и в Линце в Австрии, с тремя другими людьми, чтобы «подключить» их к Раттен-хуберу.

Двойной агент «Грюнвальд» называет в Берхтесгадене имя бывшего государственного советника немецкой уголовной полиции доктора Фогеля в качестве одного из связников между Мартином и Мюллером, и бывшего генерала СС Вальтера Штаудингера, который тогда жил в Мюнхене. Этот последний 4 марта 1950 года якобы вступил в контакт с сыном Гестапо-Мюллера, Райнхардом, ро-дившимся в 1927 года, следовательно, сейчас уже в возрасте 23 лет.

Кто же такой этот Мартин? Бывший штурмовик (СА), замешанный в 1937 году в изготовление досье, сфабрикованного Гейдрихом, чтобы скомпрометировать маршала Тухачевского в глазах Сталина. Фальшивка, в создании которой участ-вовал и Гестапо-Мюллер.

Впоследствии Мартин блестяще сражался в истребительной авиации. Но, полу-чив ранение накануне окончания войны, он пошел на службу в полицию в зва-нии государственного советника уголовной полиции. Он знал Мюллера с 1937 года.

Штаудингер тоже работал с Мюллером до апреля 1945 года. Донесения амери-канцам отмечают, что он поддерживал связь с несколькими бывшими сотрудни-ками СД, в особенности с неким Дирксеном, и что он мог мало-помалу несколь-ко раз болтать с Райнхардом Мюллером. Сын высшего руководителя Гестапо ему решительно сказал, «что он уже в 1944 году знал, что его отец поддерживал связь с Советами». Его это, впрочем, не смущало.

Между тем, «Грюнвальда» беспокоит — и он не скрывает этого от своих амери-канских «кураторов», что Штаудингер и Дирксен упоминали о своих параллель-ных контактах с американскими разведывательными службами, и в то же самое время с несколькими подпольными руководителями немецкой коммунистиче-ской партии. «Грюнвальд» хотел быть уверен, что он не имеет дела с провокаторами.

К сожалению, наши документы, полученные в американских архивах, нигде не содержат ответа на этот вопрос. Тем не менее, они являются доказательством существования с 1946 по 1950 год одной из сетей Мюллера в оккупационной зоне, подтвержденного уже упомянутым здесь донесением Вильгельма Шмитца от 26 февраля 1951 года, из которого следует, что Мюллер, которому помогает Раттенхубер, действительно является «дирижером» этой сети.

Несколько случаев такого рода, до настоящего времени неопубликованных, из-влеченных из наших личных досье, заслуживают того, чтобы проиллюстриро-вать проникновения или вербовки на Западе агентов описываемой нами коман-ды. Уже в конце 1946 года можно отметить появление в Кёльне, а затем в Бон-не, где концентрируются те, кто создадут правительство Аденауэра, некоей Ве-ры Шварте. Эта довольно соблазнительная Вера была арестована в конце 1944 года Гестапо как подозрительная личность, исчезла в 1945 году. Затем она яко-бы сбежала из советской зоны и появилась в английской зоне, когда каждый из западных союзников, договорившись о восстановлении объединенной западно-германской полиции и служб разведки и контрразведки, пытается навязать в руководство этих структур своих «собственных» немцев.

Лондон проталкивает в руководство BfV (БФФ, Федеральное ведомство по охране конституции, фактически внутренняя контрразведка ФРГ) Отто Йона, который вместе со своим братом вел двойную игру между нацистами и англий-ской разведкой, вплоть до неудачного покушения в июле 1944 года. Кто заста-вил назначить Веру Шварте на должность секретарши Отто Йона? Мы этого не знаем, но в 1951 году мы знали, что она была восточным агентом, на жаловании Карлсхорста. Это знал также американский офицер ЦРУ Петер Сихель, который служил в Германии с 1949 по 1952 год.

(Питер Сихель (или Сихел, в некоторых отечественных источниках также «Сайчел»), он же Петер Зихель, немецкий еврей, сбежавший от нацизма в США и работавший в УСС и ЦРУ, стал впоследствии крупным виноторговцем. — прим. перев.)

Когда в 1954 году Отто Йон уходит на Восток и в ходе театральной пресс-конференции, устроенной Советами, заявляет, что он «в ужасе» обнаружил, что правительство Аденауэра наполнено бывшими нацистами, то это дело вскоре заминают. Мюллера тогда не было в зале. Он бы громко смеялся, зная о количестве высокопоставленных нацистов, которые приступили к активной работе в обеих Германиях…

С другой стороны в Бельгии, в Люксембурге и во Франции снова выходили из тени уцелевшие члены сетей «Красного оркестра». Перешедшие на сторону СССР в 1944–1945 годах Граф, бывший глава СД в Льеже во время оккупации, и Маркс, несмотря на свою фамилию, начальник Гестапо в Брюсселе, в то время особенно защищали в Европе болгарское ответвление советских сетей. По поручительству Мюллера они реактивировали многих из них после 1946 года. Так, например, Софи Фар, которая два года спустя спокойно жила в Париже у ее по-други Ольги Хесс, на улице Лористон, дом 207. Тот же Альбер Бюидан, пропавший без вести после его неприятностей в 1947 году, но снова появившийся в 1950 году в своей парижской квартире по адресу улица лорда Байрона, 11-б. Он якобы занимался развитием телевидения. Через него можно было выйти на фирму «Sofimex», а уже через нее на семь или восемь торговых фирм, создан-ных в Европе. Все они служили прикрытием для агентов, либо напрямую управляемых КГБ, либо тех, кем манипулировала команда Мюллера и Раттенхубера.

Их деятельность тогда была обнаружена автором, но только десятью годами позже различные следы и несколько документов привели к этой команде, а не только к аппарату советской разведки.

Одним из наиболее красивых успехов этого восточногерманского тандема — о котором, однако, никогда не говорил Маркус Вольф — было, без сомнения, про-никновение его с 1947 по 1951 год в разведывательную службу Райнхарда Ге-лена, когда его организация стала Федеральной разведывательной службой (BND), под опекой правительства Бонна и с поручительством западных союзни-ков.

Либо как «беглецы» из советских лагерей, либо как освобожденные и отослан-ные на Запад, так как Холодная война, несмотря на спорадические вспышки, немного стихала, десяток бывших высших офицеров Абвера, СД, Гестапо суме-ли, ручаясь один за другого, закрепиться в службах безопасности Бонна.

Вашингтон и Лондон испытывали жажду по информации о Советском Союзе, его структурах, и о странах, ставших советскими сателлитами. Тут-то и появились специалисты в данном вопросе: Ганс Клеменс, Вилли Крихбаум, и другие истинные эсесовцы. И лишь намного позже обнаружится, что их нацизм скрывал их работу для Гестапо-Мюллера или для «советских» немцев в берлинском Карлсхорсте.

В 1955 году в своем огромном великодушии Москва отправляет в Западную Германию примерно тысячу военнопленных, в знак благодарности канцлеру Аденауэру за установление дипломатических отношений с СССР. Следовало бы предположить, что западногерманская контрразведка заинтересуется не одним из них, особенно, когда речь идет о таких бывших специалистах как Фридрих Панцингер или Хайнц Паннвиц, ключевых фигурах знаменитой зондеркоманды, занимавшейся «Красным оркестром».

Старый компаньон Мюллера с 1919 года, Панцингер, бывший начальник Гестапо Берлина, был также его ближайшим помощником до начала 1944 года в руко-водстве перевербованными советскими агентами или теми, кто выдавал себя за таковых. Однако Панцингер никого не интересует, хотя он был кем-то вроде почетного пленника, консультировавшего время от времени людей генерала Абакумова. И вскоре после его возвращения он появляется в кулуарах БНД. Именно Хайнц Фельфе, бывший сотрудник Генриха Гиммлера, ввел его туда. Ведомство по охране конституции и пальцем не шевелит. Полковник Отто Ваг-нер, иногда консультировавший Райнхарда Гелена, напрасно удивляется роли Фельфе, возглавившего отдел III F (контрразведка БНД), и присутствию Пан-цингера. В его глазах, они, само собой разумеется, двойные агенты.

Но Фельфе был разоблачен как советский агент только через шесть лет. Он связывался с Востоком чаще всего с помощью тайника, расположенного, как бы случайно, неподалеку от Брюнна.

(Фельфе был арестован в 1961 году и в 1963 году приговорен к четырнадцати годам тюрьмы. В 1967 году он был освобожден и уехал на Восток. Он всегда, даже после объединения Германии, с гордостью говорил о своей работе на Советы. Боннское прави-тельство всегда преуменьшало масштаб его измены. — прим. автора. (Фельфе был осво-божден не в 1967, а в 1969 году в ходе «обмена шпионами». — прим. перев.))

«Делу Фельфе» было посвящено несколько книг, но в них никогда не было ни слова, ни намека о его связях с Гестапо-Мюллером или Раттенхубером после 1945 года. Благодаря советским архивам, к которым смог получить доступ «Кент»-Гуревич, мы, в любом случае, имеем документальные подтверждения того, что Панцингера в феврале 1947 года допрашивали в здании министерства государственной безопасности, и в другой раз — на Лубянке, 29 июня 1951 года. Существенная причина этой смены места допросов состоит в том, что в июне 1951 года Абакумов был только что снят с его должности, и его самого допра-шивали полицейские из клана Берии.

Именно потому, что Абакумов сначала попал под подозрение, а затем был арестован 12 июля, в австро-германском отделе, куда в тот момент переводят Пет-ра Дерябина, проносится слух, что Мюллер арестован.

(По данным «Пита» Бэгли, которому об этом рассказывал перебежчик Петр Де-рябин. — прим. автора.)

В действительности Мюллера неоднократно допрашивают, потому что, согласно правилам, раз его покровитель оказался в тюрьме, то все его подчиненные или протеже должны подвергнуться тщательным допросам. Доказательством, что Мюллер был в тот момент свободен, служит для нас тот факт, что в 1951 и 1952 годах, по крайней мере, до осени, он еще циркулирует между Брюнном, Лейпцигом, берлинским Карлсхорстом и Москвой. Под подозрением Абакумов или нет, но знания Мюллера о немецком персонале, его сеть информаторов в ФРГ и в нескольких других странах, всегда необходимы, так же как знания его быв-ших прямых подчиненных, вроде Хайнца Фельфе, который до 1958 года при-крывает Панцингера и других внедренных агентов. Панцингер покончит с собой в 1959 году, и Бонн так никогда окончательно и не понял мотивы его самоубийства. Хайнц Паннвиц выпутался из этого лучше. Он без большого шума снова обрел положение в западногерманском обществе. Паннвиц стал уполномочен-ным банка, специализировавшегося на международных торговых сделках. На этой должности он в 1959 году вел для фирмы «Helvetia» переговоры о больших поставках вольфрама с испанскими собеседниками. Любопытное совпадение: один из его визави принадлежал к сети Сарагосы…

(Дело Панцингера остается окутанным пеленой тайны. В 1959 году Хайнц Фельфе со-общил генералу Гелену, что Панцингер во время войны участвовал в операциях против евреев, а это может осложнить отношения между западногерманской разведкой и аме-риканцами. В действительности Фельфе знал, что он и сам под подозрением и боялся, что Панцингер его выдаст. Перебежчик Михал Голеневский сообщил нам, что на самом деле это он назвал имя Фельфе в одном из своих донесений, секретно переданных аме-риканскому посольству в Берне, перед тем, как он сам ушел на Запад.

Панцингер не имел никакого отношения к подозрениям, нависшим над Фельфе. Един-ственный документ, который наш коллега Томаш Мянович нашел в федеральном архиве в Людвигсбурге, это его сообщение об его связях с Мюллером после 1919 года. За не-сколько часов до нового допроса у него дома Панцингер совершил самоубийство. В немецких архивах нет этому никаких объяснений. — прим. автора.)

Что же случилось в 1951 году, когда Абакумова внезапно посадили под домаш-ний арест, затем окончательно отправили в тюрьму? Это необходимо знать, что-бы понять, в каком змеином клубке оказывается Гестапо-Мюллер. Хотя клика вокруг Абакумова в этот момент и начинает широкомасштабную операцию в ан-тисемитском духе, но она не является единственной. Так как по своей обычной привычке Сталин играет на целой клавиатуре амбиций и оппортунизма. Что-то вроде повторения чисток довоенного периода уже бушует в Москве, зародив-шись в восточноевропейских столицах.

Жертвами их стали руководители партии, которые принадлежали к сетям Ко-минтерна, но не присоединились к позиции Москвы в 1939, не поехали туда, а боролись в других местах, и очень многие среди них были евреями. Будь то ти-тоисты, троцкисты, сионисты.

Не следует сомневаться в роли Абакумова в этой истории. Он сам выдал себя в служебной записке от 12 октября 1946 года, жалуясь «на националистские про-явления внутри Еврейского антифашистского комитета».

Спустя немногим более двух лет был убит актер и режиссер Соломон Михоэлс, председатель этого Комитета и руководитель Московского государственного ев-рейского театра. Ликвидацию Михоэлса организовали первый заместитель ми-нистра Абакумова Сергей Иванович Огольцов и его помощник, министр государ-ственной безопасности Белоруссии Лаврентий Фомич Цанава, действовавшие по приказу Сталина. Потому что, как мне сказал об этом Артур Кёстлер, это был знак того, что, даже признав Государство Израиль, Сталин собирается разыг-рать арабскую карту. И это не могло не нравиться Мюллеру, так как он внедрил своих людей в немецкие круги Каира и Дамаска в 1948–1949 годах. Людей, ко-торые в 1952 и 1953 года часто пытались физически устранить (приписывая эти акции израильской разведке Моссад) немцев-антикоммунистов.

(Данная версия убийства Михоэлса (автор ссылается здесь на книгу американки Эми Найт «Берия, первый помощник Сталина») является, хоть и самой распространенной, но лишь одной в ряду нескольких других. — прим. перев.)

Пока в СССР бушует чистка, Берия, Маленков, Хрущев и другие пытаются осед-лать эту волну, и одновременно подпитывают в кулуарах партии кампанию для дестабилизации положения Абакумова. Ветераны Центрального комитета уве-ряют, «что он не смог уничтожить измену в армии» во время войны и после нее, однако, не уточняя при этом, ни кто совершил измену, ни какую именно… Другие обвиняют его в том, что он своими эксцессами в ходе послевоенных чисток спровоцировал в странах Восточной Европы возрождение антисоветского национализма.

Как обычно, когда Сталин хочет освободиться от докучливого человека, такие слухи никогда не появляются случайно. Виктор Абакумов нейтрализован, затем уничтожен. Он не знал того, что один из его заместителей, Михаил Дмитриевич Рюмин, начальник следственной части в министерстве государственной без-опасности, втайне работал против него с весны 1951 году. В следующем июле Рюмин оказывается одним из главных обвинителей Абакумова, и доходит до того, что выдумывает, будто тот был тайным руководителем сионистской орга-низации!

И вот ирония в конце этого клубка интриг: как только Абакумов предан суду, сам Рюмин арестован. Его расстреляют в 1954 году, в одно время с тем, кого он предал; С.И. Огольцов, который был первым заместителем министра госбез-опасности и на короткое время сменил Абакумова в качестве временно испол-няющего обязанности министра, уволен с этого поста несколько месяцев спустя. Его сменил Семен Денисович Игнатьев.

Семена Игнатьева, в свою очередь, отстранит Лаврентий Берия в апреле 1953 года, когда он начнет свое восхождение к высшей власти, ставшее для него ро-ковым.

Восхищению Мюллера советским тоталитаризмом эти события нанесли сильный удар. Он чувствует, как превращается в подозреваемого, что существенно ме-няет положение. Его много раз допрашивают, но в тюрьму не заключают, и он продолжает служить своим новым хозяевам, среди которых Александр Корот-ков, который, руководя всемирной сетью нелегальной разведки, определил ме-стонахождение многих агентов Мюллера и остается единственным, кто может разобраться в «немецком направлении».

Мы не знаем точной даты, когда Мюллер решил сбежать. Все-таки он очень осторожен, он действительно слишком много знает о советских методах, чтобы полностью порвать с Москвой. В октябре 1952 года, на заключительном заседа-нии XIX съезда КПСС, полностью инсценированного Сталиным, он увидел, что никого из его контактов в МГБ больше не было среди членов и кандидатов в члены Центрального комитета. Знак того, что группа Абакумова отстранена от власти. Вместо этого, в святая святых вошло непривычно много офицеров внешней разведки НКВД и МВД! Итак, произошла смены команды, тогда как Ко-ротков — единственный человек, кто знает его лично. Следовательно, он единственный, кому Мюллер перед своим исчезновением сообщает о способах, что-бы связываться с ним за границей.

Где? В Южной Америке. Там у Мюллера не будет недостатка ни в надежных убежищах, ни в спрятанных ценностях, которых достаточно, чтобы не иметь финансовых затруднений. И это также единственный континент, где легко ускользнуть от преследования.

Из чего исходит наша уверенность, что Гестапо-Мюллер находится в Южной Америке? Из того, что весной 1954 года генерал Иван Серов приказывает Рудольфу Бараку: «Похитьте его и доставьте живым!» В апреле того года Серов был назначен председателем КГБ. Барак был уже несколько месяцев заместите-лем премьер-министра Чехословакии и министром внутренних дел, отвечающим за деятельность разведывательных служб.

Южноамериканский след уже давно сам собой напрашивался в ходе наших исследований. Перебежчик Йозеф Фролик, чех, сбежавший в 1969 году в США, принес с собой сотни данных о кадрах, технике и методах разведывательных и контрразведывательных служб Праги. Данных настолько важных, что Ричард Хелмс, директор ЦРУ, однажды приветствовал его в своем офисе словами: «Джо, вы буквально поставили на колени эти разведывательные службы!»

Восемь лет работы в спецслужбе вызвали у Фролика смертельное омерзение, потому что беззакония, провокации, произвол характеризовали среду, из которой он, в конечном счете, сбежал. Неужели на самом деле нужно было бороться с нацизмом, чтобы получить нечто еще худшее, с высшей кастой, цепляющейся за свои привилегии и неудержимо издевавшейся над народом. Фролик на сотнях страниц своих показаний, в том числе и во время слушаний перед специальной комиссией Конгресса США, уверял, что Генрих Мюллер действительно попал в Южную Америку после 1945 году.

В своей книге «The Frolic Defection» («Побег Фролика»), появившейся в 1975 году, он утверждал, что Рудольф Барак в 1955 году вытащил Мюллера из его логова и вернул на Восток. Следовательно, именно Барак был тем человеком, с которым надо было встретиться, чтобы прояснить это дело, однако, он исчез в 1962 году. Было известно лишь то, что во время невероятного кризиса Барак, оппозиционно настроенный к тогдашнему чехословацкому президенту Антонину Новотному, прямо на заседании центрального комитета обвинил его в том, что тот, когда был заключенным у немцев, работал на нацистов во время войны, и в настоящее время защищает многих из них и их бывших коллаборационистов в стране. Новотный тут же приказал бросить его в тюрьму.

Чтобы понять реакцию Барака, нужно знать, в каких условиях он дошел до вершины иерархии Праги, почему Серов обратился к нему в 1954 году, и как он сам себя поймал в ловушку, раскрыв только тогда тайны договоренностей и да-же германо-советского сотрудничества после 1945 года.

Ни с ним, ни с его окружением невозможно было связаться, даже во время Пражской весны, хотя прошел слух об его освобождении из коммунистической тюрьмы. А затем письмо его сына Павла однажды пришло ко мне в Париж. Он просил о встрече под предлогом беседы о моей книге о ГРУ. Во время разговора Павел внезапно сказал мне, показывая на одну из моих ссылок, где я упоминал о похищении Мюллера в 1955: «Сейчас мой отец может вам об этом расска-зать!»

Ниже следует запись моих бесед с Рудольфом Бараком и его сыном в Праге, и мои подтверждения его слов, полученные в ходе расследований, затянувшихся почти на тридцать лет.

Давайте сначала представим себе проблему, которая возникла в Москве, когда Мюллер воспользовался раздорами вокруг Сталина и его смертью 1 марта 1953 года, чтобы прервать все прямые контакты с Советами и их людьми. Бамлер в Карлсхорсте, Раттенхубер в Лейпциге, и их сеть бывших нацистов, либо дей-ствующих в ГДР, либо внедряющихся в ФРГ и страны НАТО, внезапно оказались похожими на обезглавленных птиц. Мюллер был ходячей картотекой, живой памятью, дирижером сверхсекретного аппарата, который подчинялся специаль-ному советскому подразделению, обосновавшемуся в Легнице вблизи от поль-ско-чехословацкой границы и под кодовым обозначением «ODRA» управлявше-му советско-немецкими тайными делами. Он был единственным человеком, ко-торый знал ключевых людей, их прошлое, их слабости, их подноготную, знал достаточно, чтобы полностью избежать двойной игры с их стороны.

(Гипотетическая шпионская сеть ODRA (Одра — так по-польски называется река Одер) упоминается в западных источниках исключительно в контексте обвинений со стороны ряда ультраправых американских общественных деятелей и журналистов (прежде все-го, Гэри Аллена) в адрес американского политика Генри Киссинджера. Его обвиняли, что он, мол, был советским агентом, завербованным этой самой «Одрой» сразу после войны, когда служил в военной контрразведке американских оккупационных войск в Германии. Называли даже его псевдоним — «Бор». Якобы изначально «наводка» на Кис-синджера как советского агента исходила от перебежчика Голеневского. Но никаких других подтверждений из независимых источников как факта вербовки Киссинджера, так и самого существования «Одры» за все время так и не обнаружено. — прим. перев.)

В 1954 году Рудольф Барак, благодаря сведениям, которые ему предоставили Советы, обнаруживает подземный мир, прежде ускользнувший от него. Но кем был сам Барак? Он родился в 1915 году. Когда немцы захватили его страну, он принадлежал к уже исчезнувшей сегодня гильдии метранпажей, печатников, которые могли исправлять не только ошибки в клише для печати, но также, благодаря своей культуре, возможные ошибки авторов. Оккупировавшим Чехо-словакию в 1938 году немцам такого рода специалисты не были нужны. Они отправили Барака на завод «Шкода», вблизи от Брно, где производились дето-наторы и бомбы для Люфтваффе. Как разнорабочего. Ему было двадцать четы-ре года. Он безостановочно ворчал, бродил от одного цеха к другому, пока его мастер по фамилии Бухта однажды не отвел его в сторону и не объяснил ему, что от него будет больше пользы, если он будет молчать и учиться у него мето-дам саботажа производства.

Шестидесятисемилетний Бухта был из тех, кто в 1917 году поддержал больше-вистскую революцию, но он сторонился любого прозелитизма. Он был антина-цистом, вот и все!

Но Барак, который никогда не был коммунистом, обнаруживает в 1944 году, что Бухта был внедрен советской разведкой, и что у него в Красной армии было звание полковника. Его начальником был другой «крот», В.В. Карякин, который в течение войны руководил теми, кого Москва сбросила на парашютах в 1943 году, чтобы подготовить приход коммунистов к власти. Среди них были Карол Шмидке, Рудольф Сланский, Карол Бацилек, между прочим, руководители пар-тии с 1945 года.

Карол Бацилек, неистовый сталинист, с 1946 по 1950 год участвовал «не в ком-мунизации, а в советизации страны», как говорил мне Рудольф Барак, который вначале, так же как и многие другие, полагал, что чехи должны строить «ком-мунизм по-чешски», впрочем, как и все остальные: румыны — по-румынски, по-ляки — по-польски, венгры — по-венгерски.

Бацилек был министром внутренних дел в 1952 и 1953 годах, когда очищения, которыми руководил Абакумов в странах Восточной Европы, а затем в СССР, достигли своего апогея, даже если Абакумов тем временем уже сам оказался в тюрьме.

Смерть Сталина, казнь Лаврентия Берия, затем стабилизация власти вокруг Ни-киты Сергеевича Хрущева, который не отрицает коммунизм, но мечтает о дру-гом коммунизме, предполагают кадровые изменения, как в Праге, так и в Москве. К счастью, если можно так сказать, Бухта, Карякин и их друзья влия-тельны в течении «хрущевцев», когда демократия, сводившаяся только к дикта-тору и к его клану, переходила в демократию, расширенную до пирамиды пар-тии. Как я написал в моей книге в 1969 году («Путь к власти в СССР. От Ленина до Брежнева»), страх ушел из Кремля. Иерархи могли теперь дискутировать между собой, не опасаясь убийства или ссылки… за исключением эпизодиче-ских спазмов…

В Праге Бацилек был тогда понижен в должности до поста первого секретаря Коммунистической партии Словакии. Через двадцать три дня после смерти Ста-лина, реформаторы в Москве воспользовались временным правлением Берии, чтобы поставить Рудольфа Барака на должность заместителя председателя Со-вета Министров и заместителя министра внутренних дел. Здесь сыграло свою роль своеобразное братство между бывшими настоящими советскими бойцами и настоящими чешскими борцами сопротивления. Это объясняет, кстати, и от-странение, затем отзыв в Москву Абакумова и его людей, в то время как в Праге Алексей Дмитриевич Бесчастнов, ветеран спецслужб и «куратор» Бацилека, был переведен в Венгрию, где послом тогда был Юрий Андропов, будущий руково-дитель КГБ.

Полковник Прхал, который был заместителем Бацилека, отстранен. Барак тот-час же принимает меры, которые объясняют то, почему сталинисты в партии отомстят ему в 1962 году. Вначале он отменяет систему под названием «Kamen» («Камень»), изобретенную Бацилеком и Прхалом. Они приказали в нескольких точках австро-чехословацкой границы с помощью перемещения пограничных столбов создать «ничейную землю». Те, кто каждый месяц сотнями пытались сбежать на Запад, попадая за ложную границу, думали, что они уже в свобод-ной стране, и осведомители незамедлительно сообщали о них. Тут же появля-лась полиция. Арестованных отправляли в Гулаг или пытали в тюрьмах.

Новые поколения часто не знают, что система пыток, в которой упрекают грече-ских «черных полковников», чилийскую или аргентинскую полицию, француз-скую армию в Алжире, даже ЦРУ, родилась в 1919 с первым Гулагом, созданным Лениным и Троцким, продолжалась непрерывно в течение 1930-х и 1940-х го-дов при Гитлере, при Сталине, при Тито, как и при всех коммунистических ре-жимах после 1945 года.

Принятые Рудольфом Бараком меры, включая отмену операции «Kamen» и за-прет пыток, объясняют ненависть по отношению к нему со стороны пражских «нормализаторов» после 1962 года. Во главе их Любомир Штроугал, который сменит Барака на посту министра внутренних дел. Эти меры означали смягче-ние режима. Делая это, Барак пользуется своими связями в окружении Хруще-ва, мгновенно оседлав волну новой политики Кремля, который в то время очень старался продемонстрировать свое дружелюбие Западу, и в особенности амери-канцам.

Те, кто должен был присматривать за Бараком, высшие офицеры КГБ Фотий Ва-сильевич Пешехонов и Павел Николаевич Медведев позволяли ему делать то, что он хотел. В конце концов, эта политика вписывалась в рамки ослабления напряженности между Востоком и Западом. Но кроме того Барак по истечении нескольких месяцев дал понять, что он хочет направить все свои усилия на внешние, коммерческие или тайные дела, предоставив одному из своих заме-стителей заботу о внутренних делах.

У Барака был хороший нюх: в Москве Иван Серов, председатель КГБ с апреля 1954 года, хотел именно этого: использовать коммерческие сети Праги в мире, и особенно в Южной Америке, чтобы осуществить операцию, которая до сего дня осталась одной из самых секретных за всю коммунистическую эпоху.

(Фотий Васильевич Пешехонов проявил на практике свои чекистские таланты еще до 1945 года в Эстонии, где он впоследствии стал замминистра внутренних дел. Когда его перевели в Восточный Берлин, он там встретил Медведева. В 1954 году их обоих направили в Чехословакию на несколько лет. Его предше-ственника Алексея Дмитриевича Бесчастнова позднее отправили представите-лем КГБ на Кубу, где он присматривал за Раулем Кастро. Затем он стал предсе-дателем КГБ Узбекистана. Он вышел на пенсию в 1986 и умер в 1998 году. — прим. автора.)

Даже если сам генерал М.Г. Грибанов, специалист по похищениям, совершен-ных в западных зонах Германии и не только, принимал участие в подготовке операции, готовившейся против Мюллера, то осуществить это похищение, не оставляя следов, было, тем не менее, очень нелегко. Люди из советской раз-ведки говорили как можно меньше и о своих прежних связях с Мюллером и о своих способах связи с ним, по крайней мере, с помощью курьеров, до того, как он порвал с ними. Полное молчание также об их агентах в Аргентине, в Брази-лии, в Парагвае, в странах, в которых Мюллер перемещался безостановочно и, разумеется, непредсказуемо. А ведь ситуация не терпела отлагательства.

(«Генерал М.Г. Грибанов», упомянутый автором, вызывает вопросы. Известен генерал КГБ Олег Михайлович Грибанов (1915–1992). В 1951–1953 годах — заместитель началь-ника Второго главного управления МГБ СССР (управления контрразведки), после смерти Сталина и устранения Берии Грибанов переметнулся на сторону Хрущева, и стал заме-стителем начальника Первого главного управления МВД СССР (управления разведки); на этом посту находился до 1954 года, когда стал заместителем, а с 1956 года — начальником Второго главного управления КГБ при Совете министров СССР (управления контрразведки). Также известен Михаил Григорьевич Грибанов (1906–1987), советский дипломат, присутствовавший при подписании акта о капитуляции Германии, участник Потсдамской конференции. В описываемое автором время он работал в МИД СССР, а в 1956 году был отравлен послом в Норвегию. Вероятно, автор спутал инициалы двух од-нофамильцев, «совместив» дипломата с чекистом. — прим. перев.)

По сведениям КГБ, Перон утрачивал свой престиж, тогда как тайное влияние ЦРУ в Аргентине становилось все сильнее. Американцы пытались противодей-ствовать усилению позиций коммунистической партии, после того как Перон для укрепления своих договоренностей с СССР включил в свое окружение не-сколько деятелей, рекомендованных ему Москвой. Генералу угрожало отстра-нение от власти (его действительно в 1955 году свергнет хунта, более дружественно настроенная к Вашингтону). Но ведь именно перонистское окружение явно защищало немецких эмигрантов, большая часть из которых вышла из се-тей Бормана и Мюллера. Следовательно, рухнула бы целая система прикрытия просоветских нацистов. Но, как говорил Серов, «катастрофа в том, что Мюллер совсем перестал входить в контакт с кем-либо из наших, и со времени смерти Сталина не только не приходил больше на встречи с нашими сотрудниками, но даже уже не отвечает на наши письма». Москва опасалась, чтобы ЦРУ не при-брало его к рукам, или чтобы Мюллер сам не решил пойти на переговоры с американцами.

Тогда проходят несколько согласований между советской стороной: Иваном Серовым и Александром Коротковым, и чешской стороной, где рядом с Бараком присутствуют его личный секретарь Властимил Ениш, его помощник по опера-циям разведывательной службы Ярослав Миллер; начальник отдела кадров в министерстве внутренних дел Карел Комарек; и майор Мирослав Нацвалач, специалист по похищениям и тайным эвакуациям.

По-видимому, у Мюллера были более или менее постоянные связи в регионе между Кордовой, Корриентесом, на границе Парагвая, или еще Посадасом, тоже приграничным городом. Следовательно, нужно было определить места перехода или пребывания Мюллера; предусмотреть идеальное место, чтобы взять его без следов и без свидетелей; проникнуть в среду тех немногочисленных немцев, с которыми он встречался и уже через них войти в его личное окружение.

«В общей сложности, уточнил для меня Барак, операция объединила сто-сто десять человек, среди которых было несколько немцев и венгров, которые го-ворили на испанском языке. Чтобы замаскировать их роль, мы значительно увеличили наши торговые связи с двумя или тремя странами, среди которых была и Аргентина. Грузовыми судами и самолетами мы поставляли им не только запасные части для их промышленности, машины и оборудование, но даже за-воды «под ключ». Эти действия предполагали постоянное челночное переме-щение оборудования и персонала. Наши два самых больших завода, «Českomoravská Kolben-Daněk» в Праге и «První brněnská strojírna» в Брно были в авангарде этого коммерческого расширения, которое потребовало отправле-ния на место специализированных рабочих, механиков и инженеров. Разумеет-ся, мы включили наших агентов в этот круг. Ответственные лица в этих группах получили документы и материалы о «гестаповцах» и других беженцах, и на тех, кто уже работал для наших специальных служб.

Нужно было избежать случайных пересечений и взаимных помех с агентами, которых использовали в тех же местах КГБ или ГРУ, и это было нелегко, так как Серов старался нам об этом не говорить.

В то время я понял значимость роли, которую уже давно в немецких делах тай-но играл Коротков.

— А Моссад?

— Их агенты сильно волновались. Наше ответственное лицо в Аргентине получи-ло несколько очень полезных сведений, поскольку было условлено, что мы ре-гулярно будем обмениваться информацией. Разумеется, наша охота на Мюллера 245

должна была оставаться для них абсолютной тайной. Наш способ действий, несомненно, послужил примером для Моссада, когда его люди пятью годами позже похитили Эйхмана. Впрочем, в Моссаде задавались вопросом, почему у их людей в Южной Америке был приказ не трогать ни Бормана, ни Мюллера.

(Несколько бывших участников команды Моссада, участвовавшие в похищении Эйхмана, потом рассказывали, в частности, в швейцарских газетах, не особо настаивая, о таком приказе. — прим. автора.)

В любом случае, во время нашей операции утечек информации не было. Ее не-сколько облегчало то, что в 1954–1955 годах некоторые бывшие сотрудники СД и Гестапо жили на широкую ногу, они либо стали руководителями фирм, куп-ленных лет десять назад за счет вывезенных в Аргентину денег Рейха, либо владели ресторанами, отелями, частными домами — все это было приобретено на подставных лиц. Мы, между тем, сблизились также с некоторыми из редких немецких эмигрантов, с которыми Мюллер виделся время от времени. И, вот вам, Мюллер собственной персоной. Вопреки всей своей осторожности он ино-гда позволял себе пропустить стаканчик с соотечественниками, особенно в Кор-дове. Наши техники и механики, «поддельные» или настоящие инженеры смог-ли даже проникнуть в этот круг, наиболее близкий к нему.

После десяти месяцев, мы, наконец, знали о двух или трех укромных местах, где его можно было взять. Еще было нужно, чтобы кто-то посторонний не со-рвал наш сценарий, когда придет время действовать. Наш метод сводился к то-му, чтобы подсыпать в его напиток — мы знали, какой он предпочитает — нарко-тик, который бы его усыпил или, как минимум, опьянил бы в достаточной сте-пени, чтобы его, как перебравшего клиента, можно было отвести к машине. Там бы ему тогда сделали укол, чтобы полностью усыпить, и погрузили бы в грузо-вой самолет, который должен был вернуть назад в Чехословакию бракованные детали. В группу, ответственную за эту фазу операции, включили и врача. Се-ров требовал доставить его «живым».

И однажды вечером нам, после двух ложных тревог, улыбнулся случай. Мюлле-ра доставили на аэродром, где находился самолет нашей службы. Он лежал в довольно просторном упаковочном ящике, который за все время полета откры-ли только один раз. Вот так Гестапо-Мюллер и прибыл в Чехословакию. На ма-шине скорой помощи его отвезли в тюрьму в пражском районе Рузине. Майор Нацвалач от начала до конца контролировал эту последнюю фазу операции. Мюллер проснулся как от долгого сна после хорошей попойки! Он как хищник ходил кругами по своей камере, и продолжал протестовать вплоть до кабинета, где я попытался его допросить…

Мюллер отказывался говорить. Как только осмелились так обращаться с ним, с ним, бывшим великим полицейским Великогерманского Рейха? Он согласился бы общаться только как равный с равным. Барак с полным правом мог ему ска-зать, что он на самом деле был начальником чехословацкой разведки, но Мюл-лер упорствовал. Когда Барак протянул ему пачку сигарет, он ею воспользовал-ся и забрал себе, даже не поблагодарив. На самом деле он хотел «говорить» только с советскими, это было более чем ясно, и у Барака скоро было и доказа-тельство этому.

«Не ломай себе голову, говорит ему два дня спустя главный советник СССР Пе-шехонов. Мюллер уже давно из наших (очень знакомое слово: «наши»). Он долго работал для нас, и он, разумеется, еще поработает. Впрочем, Москва по-сылает кого-то, чтобы заняться им».

Если в Южной Америке утечек информации не было, то они были в Праге, так как коллеги Барака в Восточном Берлине, в Будапеште и в Варшаве уже требо-вали встречи с Мюллером, чтобы задать ему вопросы.

«Главным образом, не позволяй, чтобы в это дело влез Эрих Мильке, говорил ему Пешехонов. У нас нет никакого доверия к этому маленькому ограниченному полицейскому. А для того, чтобы найти контакт с Мюллером, нужна тонкость…»

В Москве Иван Серов был взбешен, когда узнал, что многие уже в курсе слу-чившегося. Коротков уведомляет Барака об этом, внезапно ворвавшись в его кабинет.

«Надо было видеть выражение лица Мюллера в этот момент, рассказывал мне Барак. Абсолютно преображенное лицо, как будто он, наконец, встретил друга! Он вскочил со своего стула и, заискивая, поспешил к Короткову, которому было неловко, и который, несомненно, чтобы сразу показать ему, кто здесь хозяин и сломить его дух, беспощадно приказал надеть на него наручники. Он собирался взять допросы в свои руки. После чего было бы видно, остались ли бы еще у восточногерманских, венгерских, польских товарищей вопросы, которые надо было ему задавать.

В тот же день я понял, что Коротков — с которым я еще не был очень хорошо знаком, но который в будущем пригласил меня приехать в Сочи, когда я был в отпуске, и представил меня Хрущеву — действительно был единственным специ-алистом по немецким делам, и в особенности, по Мюллеру, с которым он под именем Эрдберга часто общался в Берлине с 1938 по 1941 год. Коротков нена-видел Эриха Мильке, в то время руководителя контрразведки (восьмое управ-ление Штази) в Восточном Берлине, и он разрешил увидеть Мюллера только одному из заместителей Маркуса Вольфа из управления HVA (восточногерман-ская внешняя разведка). Во всяком случае, будь то восточные немцы, венгры или поляки, Коротков всегда присутствовал на допросах, которые проходили в Праге, прежде чем он увез Мюллера с собой в СССР.

Коротков часто прерывал Мюллера или его собеседника. Они не должны были говорить о той или иной проблеме. Это касалось только Москвы, за исключени-ем, если речь шла о сведениях о каком-либо немце, перешедшем на службу Бу-дапешта, Восточного Берлина или Варшавы.

— Был ли Мюллер агентом СССР?

— Нет, — ответил мне Барак. Как и в случае с Борманом, это было намного тонь-ше.

Благодаря его частым беседам с Коротковым в 1955 и 1960 годах, Барак понял, что Мюллер завязал хорошие отношения с Советами между 1937 и 1939 годом. По своей собственной инициативе он время от времени передавал им перво-классную информацию на протяжении их тайных переговоров перед заключе-нием Пакта. Еще конкретнее, в 1940 и 1941 годах он почти повсюду в Европе руководил совместными операциями с командами НКВД, и вовлекал многих из своих помощников, среди которых и Эйхман (а также некий Клаус Барби, в то время трудившийся в Нидерландах, прежде чем его перевели в Лион) в актив-ное сотрудничество с советскими спецслужбами в борьбе с немногочисленными пока участниками сопротивления оккупированных стран. С начала 1943 года проблем у него больше нет, радиоигра сильно упростила связь между Мюллером и теми, кем он так восхищался. Но «большой полицейский» ошибался, если он думал, что после войны он станет кем-то вроде проконсула на службе Москвы в Европе, которая все больше и больше советизировалась. Александр Коротков был выходцем из элиты советской разведки конца 1930-х годов. Он служил больше России, чем сталинизму, от которого он, кстати, достаточно пострадал в своей семье, чтобы никоим образом не разделять его практическое воплоще-ние, особенно слепое повиновение одному человеку и его клике. И если он и был одним из лучших разведчиков по мастерству вербовки и обработки вербуе-мых, он, тем не менее, презирал в Мюллере его высокомерие, которое в дей-ствительности прикрывало раболепие и безграничный карьеризм.

К сожалению для Барака (и для автора этой книги), Коротков, который поне-многу становился все более откровенным в беседах с ним, внезапно умер в июне 1961 года во время игры в теннис с Иваном Серовым. Барак надеялся об-судить с ним и другие темы, например, тайны Абакумова или связи между Моск-вой и Борманом. Однако он однажды все-таки спросил Короткова о том, что стало с Мюллером. Коротков ответил, что они об этом еще поговорят… Все, что он знал — так как ему уже поручили заниматься другими делами — что из быв-шего шефа Гестапо вытащили все то, что было нужно для оценки и отбора немцев, внедрившихся на Запад, и что ему, во всяком случае, пока не предо-ставили свободу действий и передвижений.

Лгал ли Коротков с помощью намеренного умолчания или по долгу службы? В любом случае, он смеялся над периодически возникавшими слухами, согласно которым Мюллера якобы видели то здесь, то там…

В середине 1960-х годов из Москвы дошел слух, что Мюллера под чужим име-нем отправили в лагерь где-то в СССР — возможно в Воркуту, где он якобы по-ссорился с другими заключенными, и один из них, мол, его задушил.

Не подбросил ли КГБ специально эту версию, чтобы избавиться от отныне бес-полезной пешки, тем более, что его бывший «куратор» Коротков умер, так же как и несколько других членов его команды?

Архивы Москвы, без сомнения, когда-нибудь поставят последнюю точку в деле Мюллера.

Влюбленного в тоталитаризм Гестапо-Мюллера перемолола та самая машина, в которой он мечтал стать одним из главных ее инструментов. Каким бы ни был час его смерти, и где бы она ни произошла, смерть его не была славной. Он считал себя незаменимым, но среди двойных агентов незаменимых не бывает никогда. Смерть Бормана в январе 1959 года, смерть Мюллера в следующее де-сятилетие закрыли эту главу истории германо-советских отношений, подтасо-ванную и лживую от начала до конца, начиная с Рапалльского договора 1922 года.

Любопытно, что еще в 1958 году и даже вплоть до 1961 года призрак Мюллера все еще бродил за кулисами современности, либо из-за разных внешних сходств и совпадений, либо по причине действий немецких адвокатов. К ним относилось письмо, датированное 24 августа 1958 года и подписанное неким 249

французом по имени Р. Кастанье, который по просьбе немецкого адвоката Зай-больда свидетельствовал о «человечных качествах», которые Мюллер всегда проявлял по отношению к заключенным французам, друзьям или знакомым Ка-станье во время оккупации. Письмо было отправлено из Шелля, маленького го-родка в департаменте Сены и Марны.

Кастанье, например, сообщал, что по его просьбе, когда он служил посредни-ком между заключенными и немецкими властями, Мюллер освободил от очень жестких наказаний одного французского офицера, который, однако, выдал немцам систему побегов.

В 1993 году расследование в Шелле ничего не дало. Адреса больше не суще-ствовало. Некая Жанна Кастанье жила неподалеку. Она написала нам, что не имеет никакого отношения к тому Кастанье. Одному журналисту, который под-писывался именем Кастанье в 1998 году в газете «La Croix» (католическая газе-та «Крест»), мы написали письмо с вопросом, что он об этом думает. Он так ни-чего и не ответил. Небрежность или увертка?

Но по какой причине адвокат Зайбольд — который действительно знал Фридриха Панцингера — пытался собрать свидетельства в пользу Гестапо-Мюллера? Он был адвокатом не только Мюллера, официально умершего в 1945 году, но также и адвокатом швейцарского банкира Франсуа Жену, отвечавшего за интересы семьи Бормана с 1949 года…

После этого снова воцаряется молчание. О Зайбольде больше ничего не слыш-но. Зато за досье Мюллера постоянно следит 66-я группа американской военной разведки в Германии под командованием подполковника Роберта Дж. Арнольда, который, среди прочего, справляется об этом у комиссара немецкой уголовной полиции Мюнхена Вайды. Из донесений этой группы и из рапортов комиссара Вайды следует, что в глазах некоторых американцев и немногочисленных немцев Мюллер на пороге 1960-х годов все еще был жив и поддерживал пря-мые или косвенные отношения, смотря по обстоятельствам, как со своей семь-ей, так и со многими из его бывших любовниц, которые были также подругами его жены Софи, урожденной Дишнер.

(66-я группа военной контрразведки (66th Military Intelligence Group), в то время дисло-цировалась в Мюнхене. После нескольких преобразований в настоящее время называ-ется 66-й бригадой военной разведки (66th Military Intelligence Brigade) и дислоцируется в Висбадене, Германия. — прим. перев.)

В особенности Вайду интересовала Барбара Хельмут. Она действительно руко-водила секретариатом Гестапо-Мюллера. Барбара Хельмут попала в лагерь для интернированных в 1945 году, но через восемнадцать месяцев ее освободили. Барбара зарабатывала себе на жизнь как частный секретарь. Последним местом ее работы была контора одного адвоката в Мюнхене. Ее сменяющиеся адреса проживания указаны в отчетах Вайды. Среди них в 1961 году, часть помеще-ния, сдаваемого в наем у некоего налогового инспектора, по адресу Лихтин-герштрассе, дом 3. Вайда сообщает, что госпожа Айхингер из службы генерала Гелена пришла туда, чтобы расспросить ее 21 октября 1960 года.

Барбара часто видится с Софи Дишнер-Мюллер. С ней встречается также Бар-бара Фрайтаг, она же Бетти, которая была близкой подругой Мюллера до паде-ния Рейха. И еще Анни Шмидт, другая любовница Мюллера. Ее допрашивали люди из английской разведки, которые не постеснялись забрать ее коллекции фотографий.

Анни снова обыскивали в течение зимы 1960–1961 года в течение двух с поло-виной часов. У нее были обнаружены письма. Они написаны рукой Мюллера и не оставляют никакого сомнения в том, что представляли собой их отношения. Анни повторяет, что она видела Мюллера 20 и 24 апреля 1945, когда он с Шольцем и Дойчером сортировал документы на Курфюрстенштрассе. Она тщет-но пыталась связаться с ним 10, 12 и 14 мая и говорила о нем с другой из его секретарш, но заверяла, что больше никогда с ним не встречалась.

В 1960 году в досье появляется также, но только благодаря уже немецким сле-дователям, свидетельство Эрны Ш. (руководство федерального архива в Людвигсбурге отказалось назвать ее полное имя), которое положит конец ле-генде, что Гестапо-Мюллер, «человек без губ», как его иногда называли, вел-де монашескую жизнь.

Труд историка требует раскрытия самых мельчайших деталей, чтобы портрет был полным, а не полемическим или агиографическим. Является ли правильным или ложным тот противоречащий всем другим сообщениям доклад, фигурирую-щий в американских архивах, который утверждает, что Мюллер в начале 1961 года пришел на свидание к Анни Шмидт в западноберлинском районе Штеглиц, по улице Шютценштрассе, дом 4? Если эта информация точна, то Мюллер, кото-рому тогда был 61 год, остался верен своим страстям. Между тем, можно ли предположить, что КГБ, державший его под своей рукой уже шесть лет, вдруг проявит такое необычайное великодушие и предоставит ему «увольнительную» до Мюнхена? Не было ли это скорее очередным ложным следом, «обманкой», управляемой на расстоянии советской разведкой или ее посредниками в Во-сточной Германии, чтобы прощупать реакцию западных разведывательных служб? 251

(Автор действительно пишет в этом предложении о Мюнхене, хотя чуть выше называет адрес в Западном Берлине. — прим. перев.)

На протяжении всей этой истории неоднократно на ум приходит вопрос: кто за-щитил Мюллера? Кто защитил Бормана? Почему и как, и на Западе, и на Восто-ке?

Мы, конечно, не будем здесь пересказывать всю внутреннюю историю Герма-нии, начиная с 1945 года, но необходимо, тем не менее, рассказать о тех ос-новных условиях, в которых за несколько лет на фоне декораций Нюрнбергско-го процесса почти одновременно родились Восточная Германия и Западная Гер-мания; и о том, что с самого начала был тайный сговор между СССР и западны-ми союзниками, чтобы избежать всего того, что могло бы доставить неприятно-сти одному или другому партнеру военного времени с 1941.

«Англичане отказались от того, чтобы преследовать военных и представителей крупного бизнеса… Советы не хотели, чтобы перед судом предстали организа-ции СС и нацистской партии…»

Это какой-то ревизионист пишет так в 1995 году? Нет, это Телфорд Тейлор, видный американский юрист, один из главных обвинителей от США на Нюрн-бергском процессе.

(Телфорд Тейлор, «Анатомия Нюрнбергских процессов. Личные воспоминания». США, 1992, французское издание под названием «Прокурор в Нюрнберге», Па-риж, 1995. — прим. автора)

Именно в этот контекст вписываются исчезновения Мартина Бормана и Гестапо-Мюллера, среди многих других обманов. Тейлор, впрочем, мог бы добавить намного больше в отношении его собственных коллег. С 1946 по 1948 год уси-ленно поддерживался и распространялся шум вокруг приблизительно двадцати обвиняемых, которых долго фотографировали то в их камерах, то перед судом. Целью этого шума было скрыть те уловки, махинации и утаивания, которым предавались все союзники.

У Лондона были свои причины, чтобы желать пощадить немецких военных, по крайней мере, некоторых из них, и еще больше — некоторых крупнейших промышленников, коммерсантов и банкиров, поскольку Англия до конца тридцатых годов — в конкуренции с американцами, французами, итальянцами и десятком других иностранных магнатов — расширяла свои соглашения с немцами. Что уж тут говорить о Москве, которая со времен тайных соглашений в Рапалло до Пак-та 1939 года способствовала воссозданию немецкой армии и военной промыш-ленности, снабжавшей обе стороны договора?

Главным образом требовалось, чтобы публичные слушания не дали обществен-ности возможности узнать об условиях финансирования нацизма, прежде всего о том, что деньги он получал отнюдь не только от крупных немецких предпри-нимателей. Одним из примеров этой инсценировки был вызов в суд не Альфре-да Круппа фон дер Болена, исполнительного директора этой фирмы, а его ста-рого, настолько дряхлого и немощного отца Густава, что судьи быстро отказа-лись его слушать.

(Его сын Альфред годом позже все же предстал перед судом. Его приговорили к пожизненному заключению, но выпустили в 1957 году. Пребывая в тюрьме, он, когда хотел, мог спокойно встречаться там со своей семьей и своими друзьями. — прим. автора.)

Это объясняет высокомерие Германа Шмитца, друга на все времена Бормана и живого воплощения концерна «И.Г. Фарбен». Он знал, что его быстро освободят в обмен на его молчание. Это объясняет также иронию Вальтера Функа, кото-рый в мае 1946 года свалил всю вину на своего заместителя и помощника Эми-ля Пуля, который был столь же уверен, что приговор ему будет носить исключи-тельно формальный характер.

(Директор и вице-президент Имперского банка Эмиль Пуль был 11 апреля 1949 года приговорен к пяти годам тюрьмы, но вышел на свободу уже 21 декабря того же года. — прим. перев.)

На скамье прессы никто не вспомнил о сообщении OWI (Office of War Information, Управление военной информации американского правительства во время войны) которое 19 июля 1944 года обращало внимание на «обеспокоен-ность швейцарских банкиров размером сумм, которые в последнее время про-ходят транзитом через их страну в направлении преимущественно португаль-ских банков». Не вспомнили также и об утверждениях нью-йоркской газеты «Herald Tribune», которая 13 апреля 1944 года уверяла, что «американские банки» хранили немецкие капиталы, и также служили местом их сокрытия уже, по крайней мере, целый год.

Знали, но молчали. Молчание стало еще более гнетущим с 1996 по 1998 год, когда кампания вокруг «нацистского золота» вдруг обрушилась не на тот или другой швейцарский банк, а на саму Швейцарию. В 1984 году англо-американский автор книги «Торговля с врагом» Чарльз Хайэм напрасно пробо-вал разбудить эти воспоминания, когда подчеркивал: «С окончанием Нюрнберг-ского процесса правду о деятельности «братства» (банкиров, промышленников, коммерсантов) постарались похоронить. Шахт, который знал, как никто другой, о финансовом положении Германии и об этих связях, устроил на суде велико-лепный спектакль. На вопросы главного обвинителя Роберта Х. Джексона он отвечал либо презрительно, либо насмешливо…»

В обмен на сдержанность советских судей, представители Запада не упоминали главным образом ни о советско-германском договоре 1939 года, ни о Катыни, «преступлении немцев», хотя они уже давно знали правду об этих убийствах, рядовые исполнители которых, такие как Василий Зарубин, еще долго враща-лись в дипломатических кругах.

Американский еврей Джон Вейц, последний биограф Шахта, охотно верит в эти пародии на правосудие, когда отмечает, что великий финансист Рейха, мол, три раза представал перед судом, вначале перед союзниками, затем дважды перед немецкими судами, ответственными за денацификацию, был арестован, затем оправдан. Конечно, он никогда не вступал в нацистскую партию; конечно, по-сле покушения на Гитлера, его отправили в концлагерь, но там, в конце 1944 — начале 1945 годов находились также десятки других нацистов, с единственным намерением восстановить таким путем свою непорочность.

А что же, впрочем, происходило в тени, пока союзнические суды заполняли своими фальшивыми дебатами страницы международной прессы?

В 1947 году директива № 1067 американского Объединенного комитета началь-ников штабов (JCS 1067), которая предусматривала с конца 1944 года ликвида-цию немецкой промышленности, так, чтобы Германия никогда больше не могла вести войну, была выброшена на свалку. Экстремизм плана Моргентау — сде-лать из Германии исключительно аграрную страну — был забыт, ради того, что-бы удовлетворить мечты дельцов с Уолл-стрит и Сити. За генералом Уильямом Генри Дрейпером, ответственным за декартелизацию, в феврале 1947 года по-явился его зять Филип Хоукинс, который объявил об отказе от планов ликвида-ции «И.Г. Фарбен» или других трестов, вроде фирмы «Крупп», так как все они должны будут работать на восстановление Германии.

Ровно через шестьдесят дней после падения Берлина концерн «И.Г. Фарбен» возобновил работу некоторых из своих сорока семи фирм, там, где это позволя-ли ситуация и запасы сырья. Надо было обеспечивать повседневную жизнь.

Это все было бы понятно, если бы, по крайней мере, вчерашние директора не возвратились на руководящие посты или «на вторые роли», в качестве замести-телей менее известных руководящих лиц, как это случилось у «BASF», у «Bayer-Agfa», у «Höchst», фирм-наследниц, отделенных от «И.Г. Фарбен», но в дей-ствительности размещенных, как и «Даймлер-Бенц» и «Тиссен» под единой «крышей» «Deutsche Bank». Незыблемый «Дойче Банк», где снова появился его большой патрон с 1937 года: Герман Йозеф Абс, близкий друг Германа Шмитца!

В тени Люсиуса Клея, главы администрации американской оккупационной зоны, вырисовывался Пол Генри Нитце из банка «Dillon, Reed and Company», пока Уи-льям Дрейпер, бывший заместитель министра армии, возобновлял отношения с руководителями самых больших фирм Германии в трех оккупационных зонах, чтобы подготовить почву для их воссоединения, которому после 1949 года при-дало официальный характер создание ФРГ.

Один из моих американских друзей, капитан Уильям Валлацца, в 1947 году отвечавший за сектор, который окаймлял французскую зону Вюртемберга, одна-жды заметил мне: Герман Абс — финансовый советник английского верховного комиссара… Роберт Пфердменгес из группировки банкиров гитлеровских вре-мен и круга друзей Гитлера, помогает Дрейперу, Клею и другим… Генрих Дин-кельбах, бывший партнер Шмитца, руководит сталелитейными заводами в ан-глийской зоне, в американской зоне ему помогает Вернер Карп, друг барона фон Шрёдера, у которого Гитлер в 1932 году разрабатывал план своего прихода к власти… Что касается Шахта, то ты же лучше меня знаешь, чем он занимается в своей почетной тюрьме!

Я действительно это знал, потому что внедрил своих агентов в число тех, кому американские власти поручили его охрану. В своей роскошной камере Шахт со-ставлял для американцев план восстановления экономики Германии и создания новой валюты, о введении которой со следующего понедельника действительно сообщили однажды в субботу 1948 года. Так были сорваны любые возможности для спекуляции и советско-восточногерманские попытки дестабилизации эко-номики западных зон путем вливания туда миллионов фальшивых марок.

Между тем, Шахт занимался в то же самое время и другими делами. Он поддер-живал контакт со своими друзьями из времен до падения Рейха, все из которых принимали участие в собрании в страсбургской гостинице «Мезон-Руж» и в эва-куации за границу трех четвертей состояния Рейха.

Это объясняет появление в окружении Шахта, окончательно освобожденного осенью 1948 года и уехавшего в Мадрид, таких фигур, как Отто Скорцени, ко-торый с группой постоянных приятелей из числа бывших нацистов посещал в Испании те же виллы и рестораны, в том числе и ячейку Сарагосы. Организация Бормана, законсервированная им самим, просыпалась от спячки. Теперь было нужно, чтобы ее сети и те, которые родились параллельно с ней, начали дви-гать пешки вокруг Конрада Аденауэра, которого с 1948 года намечали на долж-ность будущего канцлера первого правительства зарождающейся ФРГ.

Виднейшие фигуры банковских и финансовых кругов работали в этом направ-лении, после того как английские и американские власти взяли двух из них в качестве советников: Роберта Пфердменгеса, в контакте с командой Жана Мон-не для «ведения переговоров» о месте Германии в Европейском объединении угля и стали; и Германа Йозефа Абса, который бесшумно воссоединял банки, отделенные от могущественного «Дойче Банка» в 1945 году, и которые снова оказались в одной корзине в 1948 году.

В следующем году Герман Шмитц, его друзья из «И.Г. Фарбен», «Zefis», бывшие гауляйтеры из организации «Хакке» и, рядом с ними или вокруг них, бывшие чиновники министерства иностранных дел Риббентропа, встречались друг с дру-гом в руководящих сетях, степень единства которых дозировал Аденауэр. Отсю-да речь главного редактора большой ежедневной газеты того времени «Frankfurter Rundschau», который уверял меня в присутствии Маргарете Бубер-Нойман, что Аденауэр действительно является новым Бисмарком!

Чтобы защитить себя, Герман Йозеф Абс в 1948 году сообщил еврейским орга-низациям, что он планирует выплачивать постоянные компенсации наследникам жертв лагерей. Он уже восстановил на их прежних руководящих постах банки-ров Оппенгейма и Якоба Гольдшмидта, активами которых он управлял с 1937 года.

В течение этого времени Пол Нитце, директор планирования в Государственном департаменте, старался — ради своих бывших компаньонов «Dillon, Reed and Company» — чтобы этот банк в его интересах снова взял на себя заботу о За-падной Германии, при тех же условиях, какие были у него после 1919 года.

В 1951 году, спустя шесть лет после поражения Германии, «Deutsche Bank», который в течение всей войны заседал в Банке по международным расчетам, вернул свое первое место в ФРГ. Начиная с 1957 года, он возьмет под свой кон-троль треть западногерманской промышленности, более процветающей, чем когда-либо.

Именно Абс в 1951 году вел переговоры о немецком долге на Лондонской конференции. Абс до 1979 года принимал участие во всех западных экономических конференциях. Он умер в возрасте около 93 лет в 1994 году, увенчанный по-хвалами и почестями.

Пфердменгес, менее известный, чем Абс, был не менее его эффективен. Эти люди и, в их кильватере, Эрнст Ахенбах (во время оккупации Франции он помо-гал послу Отто Абецу в Виши и в Париже), братья Вестрик, бывший генерал Ми-хель (руководитель экономики оккупированной Франции) также сыграли свою роль с 1949 по 1959 год, прежде чем исчезнуть в тени преемников Аденауэра. Большую часть составляют друзья Ялмара Шахта. Все они в любом случае завя-зали и поддерживали столь взаимовыгодные и деловые дружеские связи и в оккупированных Бельгии и Франции, и с определенной политико-промышленной «элитой», люди которой распределились между Лондоном, Виши и Алжиром, что им нечего было бояться. Команда Жана Монне должна была прикрывать их, действуя с оглядкой. Так что в 1952 году кабинет премьер-министра Франции Рене Плевена поручил некоему Таде Диффру побеседовать с Шахтом о будущей Европе, и даже встретиться с Паулем Дикопфом, одним из секретных агентов бывшей службы безопасности Великогерманского Рейха, и со швейцарским банкиром Франсуа Жену, чтобы избежать скандалов и обогнуть подводные камни во имя единой Европы, заглушив в средствах массовой ин-формации упоминания о прошлом.

(Таде Диффр (1912–1971) известен тем, что он, француз, до Второй мировой войны колониальный чиновник, во время войны участник Сопротивления и боец армии де Голля, добровольно отправился сражаться за независимость Израиля, хоть и не имел никаких еврейских корней. Диффр прослужил в недавно образо-вавшейся Армии обороны Израиля (Цахал) 14 месяцев (с конца 1947 по 1949 год), принимал участие в боевых действиях. Вернувшись во Францию, продол-жил карьеру чиновника, служил на высоких правительственных постах в метрополии и в заморских владениях Франции.

Пауль Дикопф (его фамилию пишут по-русски также как Диккопф; 1910–1973), немец-кий полицейский, во время войны сотрудник контрразведки и разведки СД, после вой-ны один из создателей в 1951 году и президент (1965–1971) Федерального ведомства уголовной полиции (БКА), в 1968–1971 годах президент Интерпола. С 1965 по 1971 год Дикопф, будучи президентом БКА, работал также на ЦРУ. — прим. перев.)

Именно Плевен в то время разрабатывал и защищал идею отмены националь-ных армий в пользу единой европейской армии, которая служила бы наднацио-нальной Европе, находившейся еще в стадии зарождения.

Один из успехов аппарата Бормана, и того, которым параллельно занимался Мюллер, состоял в том, чтобы внедрить своих людей в механизм правительства Аденауэра и, для Бормана, дождаться момента, когда они бы понадобились, а через них — и он сам.

Разрушенной стране, выкарабкивавшейся из хаоса поражения, была необходи-ма соответствующая администрация, чтобы служить провинциям и центрально-му правительству. Но найти высокопоставленных чиновников, компетентных и при этом без чересчур запятнанного прошлого, оказалось совсем не так легко. Конраду Аденауэру пришлось, в частности, в 1951 году разрешить, чтобы «134 бывших чиновника из ведомства Иоахима фон Риббентропа» вернулись на ди-пломатическую службу.

Не все были связаны с организацией Бормана. Мои расследования на месте определили в этом министерстве с 1956 по 1970 год дюжину персонажей из ко-манды Мюллера, которые не упускали возможности помочь своим бывшим, пока еще тайным соратникам.

Если Аденауэр был вторым Бисмарком, то его экономические и финансовые круги, само собой разумеется, служили немецкому возрождению, но в двойной игре, которая весьма удивляла тех, кто оказывался в близком окружении канц-лера. Например, Роберт Пфердменгес притворялся, будто не видел, что, про-славляя свои соглашения с союзниками и Атлантическим союзом, многочислен-ные промышленники и крупные коммерсанты продолжали поддерживать выгод-ные и незаметные связи с Советским Союзом, с его сателлитами, даже с Китаем под властью коммунистов.

Как минимум 150 западногерманских фирм обогащались, поставляя на Восток тысячи тонн стратегических материалов: стальные плиты, грузовики, станки, электрическое оборудование, и т. д., причем они прекрасно знали, что эти това-ры шли в первую очередь для производства вооружения и снабжения советской или китайской армий. Люди Бормана и Мюллера циркулировали по этим тайным сетям.

Вот их названия и имена: фирма «Gefoh» в Гамбурге, O.Х. Краузе во Франкфур-те, Хазельгрубер в Берлине и Вене. И они были только слабым отражением фирм-гигантов Отто Вольфа фон Амеронгена, Тиссена, концернов «MAN», «Krupp», Й.С. Фриса, или некоего «West-Ost Handelsgesellschaft» (Западно-восточного торгового общества) Альфреда Крота.

Альфред Крот, кстати, тайно отправился в Пекин в 1951 году, а когда он вер-нулся, его сердечно встретил Пфердменгес собственной персоной. На поставках войскам Мао Цзэдуна материалов стоимостью в два миллиарда марок, он только что заработал миллиард прибыли…

В политическом плане развивались более семидесяти ассоциаций, клубов, ис-следовательских кружков, движений ветеранов, среди которых 80 % открыто мечтали, под видом пацифизма, о новом германо-советском Рапалло.

Корни всех шпионских афер, наполнявших хронику с 1960-х по 1980-е годы, крылись в этом первом десятилетии правления Аденауэра.

Доказательство этого появилось 14 января 1953 года, хотя комментаторы меж-дународной прессы так никогда и не увидели связи между происшествием, ко-торое занимало первые страницы газет, и тем, что организовал и предусмотрел Борман, исчезнувший, как утверждалось, в то же время, что и Гестапо-Мюллер.

14 января поздним вечером началась грандиозная совместная англо-американская облава при материально-технической поддержке немецкой поли-ции. Главный ее удар был нанесен по руководителям и помещениям гамбург-ской фирмы «H. Lucht Import-Export».

За несколько дней до того тело Герберта Лухта обнаружили в зарослях его са-да. Сведение счетов между конкурирующими коммерсантами? В настоящее вре-мя его помощники, его друзья, его близкие были арестованы и увезены для до-просов в тюрьму городка Верль около Дортмунда. Конфискованными на месте, особенно у Лухта, документами загрузили почти полностью четыре грузовика. По словам журналистов, «только что был нейтрализован крупномасштабный неонацистский заговор». Доказательством был арест Вернера Наумана, 48 лет, бывшего государственного секретаря в министерстве пропаганды Йозефа Геб-бельса, который, прежде чем покончить с собой, назначил Наумана своим пре-емником. Науман входил в ту же группу, которая вместе с Борманом ночью 1 мая 1945 года оставила бункер и двинулась по направлению к железнодорож-ной станции «Лертер Штадтбанхоф». Затем они разделились.

В 1953 году Науман снова повторил допрашивавшим его следователям, что он знал, как и восемь лет назад, что рейхсляйтер заранее договорился с Советами. К его изумлению, рассказывал он позже, комиссары полиции, занимавшиеся облавой, совсем «не придали значения моим заявлениям…»

Впрочем, вследствие вмешательства адвоката спустя двое суток он сам и его статисты были отпущены, причем журналисты даже не задались вопросом, по-чему этот воздушный шарик вдруг так быстро сдулся.

Науман, которому после его «денацификации» в английской зоне в 1946 году запретили работать по своей адвокатской специальности, стал сотрудником од-ной химической фирмы в Дюссельдорфе, вышедшей из группы «И.Г. Фарбен». Одновременно он работал со своим старинным другом Лухтом. Кроме того, с Лухтом и несколькими друзьями, он платил членские взносы в кассу, названную «Объединением экономического восстановления» (Wirtschaftliche Aufbauvereinigung,) которая, как считалось, должна была помогать созданию новых промышленных предприятий или модернизации старых. В действитель-ности же это объединение каждый месяц перечисляло большую часть денег другому кругу друзей, подпольному, список членов которого вел к бывшим (и оставшимся) друзьям Мартина Бормана.

Даже если не знать всего этого, то список людей, арестованных 14 января, го-ворил сам за себя: Карл Кауфман, бывший гауляйтер Гамбурга; Густав Шеель, бывший гауляйтер Зальцбурга; Альфред Фрауэнфельд, бывший гауляйтер Ве-ны; Пауль Вегенер, бывший гауляйтер Ольденбурга; Йозеф Гроэ, бывший гау-ляйтер Кёльна… Это были уже пять из четырнадцати гауляйтеров, которых Борман отобрал для своей собственной организации в 1943–1944 годах. Другие имена в списке, предоставленном союзниками немецкой полиции, вполне впи-сывались в эту схему: Отто Дитрих, бывший помощник Геббельса; генерал СС Пауль Циммерман; Артур Аксманн, бывший руководитель «Гитлерюгенда». От облавы ускользнули: полковник СС Ойген Дольман и Отто Скорцени, который участвовал в конференциях той же группы, один раз 2 ноября 1952 года в Дюс-сельдорфе, другой раз в Гамбурге 18 ноября.

В списках полиции фигурировал также старинный друг банкира Пфердменгеса, бывший подполковник СС Франке-Грикш, идейный вдохновитель журнала «Нация Европа», выступавшего за континентальную Европу от Бреста до Урала.

(Вероятно, автор имеет в виду Альфреда Франке-Грикша (1906–1952), публициста национал-революционного крыла НСДАП. Во время войны оберштурмбанфюрер СС. По-сле войны основал правонационалистическую группировку «Братство». По приглаше-нию Винценца Мюллера Франке-Грикш переехал в Восточный Берлин, где пытался за-вязать контакты с советскими оккупационными властями. В сентябре 1951 был аресто-ван органами госбезопасности СССР, в мае 1952 приговорен к смерти как бывший эсесовец и военный преступник. — прим. перев.)

Операции, проведенные в 1948 и 1949 годах, большей частью нейтрализовали систему связи сети Бормана, и встревожили Гестапо-Мюллера, ввиду его соб-ственных сетей в Западной Германии. Облава 1953 года могла бы прекратить махинации организации, явно не особо расположенной к правительству, и от-мыть Бонн от подозрений, которые распространяла против Аденауэра советская пропаганда, обвиняя его в способствовании возрождению нацизма в ФРГ. Этого не случилось. Внезапно все остановилось.

А остановилось все просто потому, что через два дня после этих арестов адво-кат по имени Эрнст Ахенбах позвонил в ворота тюрьмы в Верле.

Несколько слов об Ахенбахе. Во время оккупации Франции он был советником Отто Абеца, посла Берлина в Виши и в Париже. Он вышел из тени в 1947 году в качестве главного адвоката обвиняемых на процессе «И.Г. Фарбен». Он защи-щал в Нюрнберге также бывших чиновников министерства Риббентропа. В 1953 году он подключился к усилиям Шахта под явно благосклонными взглядами все-го мира, чтобы Германия в ходе восстановления своей экономики поддержала бы западные страны, оказывая щедрую помощь Третьему миру; и, что касается Европы, безоговорочно поддержала бы проекты графа Рихарда Куденхове-Калерги о Единой Европе, за которую так рьяно выступают Жан Монне и его друзья и соратники по Общему рынку.

Забыт был тот факт, что Ахенбах в феврале 1943 года после убийства во Фран-ции двух немецких офицеров подписал приказ о депортации 2000 евреев. Но в 1953 году еврейские объединения Франции молчат, даже если сам Ахенбах и сильно из-за этого беспокоится. Надо прочесть газету «La Gazette de Lausanne» от 27 февраля 1953 года, чтобы понять, что происходит. Дело Наумана, как написано в ней, «скрывает экономический механизм с экономическими ответв-лениями в Южной Америке, на Ближнем Востоке, в Италии, в Испании и вплоть до Японии…» Иначе говоря, там, где Борман и его план из отеля «Мезон-Руж» тайно распределили три четверти состояния Рейха. Очевидно, что уже ощути-мое присутствие немецких фирм под южноамериканским прикрытием в Каире, в Дамаске, в Саудовской Аравии, в Ираке, и т. д., помимо собственно западногер-манских фирм, не должно было помешать интересам многочисленных американ-ских и английских фирм, которые очень активно действуют в тех же регионах. Это все требовалось срочно урегулировать.

Итак, адвокат Ахенбах, прикрытый в Бонне своими друзьями Пфердменгесом и Абсом, вытаскивает заговорщиков из тюрьмы. В обмен на это те обязуются от-ныне согласовывать свои действия с боннской дипломатией, и, с другой сторо-ны, убедить некоторых скрывшихся нацистов возвратить максимум немецких авуаров в западногерманские денежные фонды. Этот рынок касается множества коммерческих, морских, авиационных и других фирм, весьма процветающих в Латинской Америке.

С 1953 по 1957 год «респектабельными» людьми с положением и связями пред-принимаются все действия, чтобы банковские репатриации и переговоры между фирмами проходили в скрытности. Несколько банков Южной Америки включа-ются в эту игру. В «Deutsche Südamerikanische Bank» («Немецкий южноамери-канский банк») Буэнос-Айреса треть персонала составляют немцы; что касается его соседа, «Deutsche Überseeische Bank» («Немецкий заморский банк»), то он — филиал «Дойче Банка» Германа Йозефа Абса, восстановленный во всех правах в 1950 году.

Речь идет об очень известных фирмах, таких как «Сименс», которую бывшие асы Люфтваффе Галланд и Рудель представляли в Аргентине и в Бразилии, прежде чем возвратиться в Германию. Они участвовали в трансфертах периода 1943–1945 годов, и теперь принимают участие в аналогичных действиях уже в обратном направлении. Они оба вхожи и в авиаконцерн «Мессершмитт», у ко-торого есть заводы и мастерские в Испании, в Хетафе, Кадиксе, Барселоне, со связями с Южной Америкой. И там есть не только «Мессершмитт». Там оказы-ваются также «Фокке-Вульф», «Дорнье», «Хейнкель» и «Юнкерс», которые предоставили американцам в США несколько десятков экспертов, макетчиков и инженеров, но в настоящее время им пришла пора возвращаться в Бонн.

Через шесть лет после поражения промышленник Фридрих Флик, другой посвя-щенный в тайные переводы и перемещения, со своими сталелитейными завода-ми принимает участие в этих новых операциях. Он к тому времени настолько восстанавливает свое состояние, что в 1955 году получает от французов право на покупку 25 % акций французских сталелитейных заводов в Шатийон-де-Нёв-Мезон.

В этом кругу появляется и Бертольд Байц, ставший генеральным директором заводов Круппа, с согласования и по советам доктора Шахта, человек, который придумал то, что он называет «пункт четыре с половиной», открытие в немец-ких банковских сетях сектора помощи третьему миру. Еще один великолепный бесконтрольный канал, по которому циркулируют фонды и товары, чтобы с прибылями и депозитами возвращаться в ФРГ.

Байц достигает того, что на одной из первых универсалистских конференций в 1957 году он стоит рядом с нидерландским принцем Бернардом. Он с 1954 года был в числе 120 посвященных Евроамериканской конференции, известной так-же как «Бильдербергский клуб».

Между тем, одна из наиболее значительных операций в возвращении южноаме-риканских вкладов — дело рук бывшего промышленника Фрица Тиссена.

Товарищ Бормана с 1923 года, записавшийся в партию в 1931 году, Тиссен не прекращал ей платить до объявления войны, так же как две дюжины его дру-зей, как и он, членов Кружка Кепплера, некоторые среди которых, как и он, принадлежали к высоким степеням международного франкмасонства. Сторон-ник Великой Германии, он в 1941 году возражал против войны на двух фронтах, которую начал Гитлер. Он говорил это открыто, но принял свои меры предосто-рожности. Он открыл тайный счет в Лихтенштейне в банке, который контроли-ровал только он один, а в Швейцарии счет фонда «Pelzer Endowment Fund» (Пельцер была девичья фамилия его матери). Счета были секретными, однако, Борман их обнаружил…

Когда Гитлер, сильно раздраженный своими критиками, приказывает арестовать Тиссена, Борман избавляет его от жестокого обращения. Он говорит ему об его нелегальных финансовых операциях, за которые в Германии наказывают смертной казнью, но Тиссен может сохранить свою жизнь, если подпишет обя-зательство заплатить (как только его об этом попросят) миллион долларов в черную кассу рейхсляйтера.

Освобожденный в 1945 году из лагеря в Тироле, Тиссен отказывается рассказы-вать о своих вкладах допрашивающим его следователям, которые знают лишь то, что он владелец загадочной фирмы «Overseas Trust Company», основанной до 1940 года в Нидерландах, которая создала свои филиалы в Южной Америке.

После этого Тиссен прозябал на одном из своих бывших заводов, который еще мог функционировать (только 20 % его заводов пережили бомбардировки). За-тем в 1950 году он вдруг передает все свои полномочия одному из своих заме-стителей Гансу-Гюнтеру Золю, и уезжает в Буэнос-Айрес, где живут два его за-конных наследника, внуки Клаудио и Федерико, от его дочери Аниты и богатого венгерского графа Габора Зичи. Помимо крупных животноводческих предприя-тий, их владения включают шесть промышленных фирм, одна из которых, «Carbonera Buenos-Aires», в действительности через подставных лиц управляет-ся «Stahl Union» из Дюссельдорфа и одной холдинговой компанией, зарегистри-рованной в Нидерландах.

Вслед за Тиссеном появляется и Отто Скорцени, который в то время работает одновременно для доктора Шахта и для разведывательных служб Бонна. Скор-цени приходит, чтобы напомнить старику Тиссену об его обязательствах перед Борманом. Следовательно, в этом 1950 году существуют сообщающиеся сосуды между официальной Германией и невидимой Германией.

В действительности от Тиссена требуют не заплатить несколько миллионов дол-ларов бывшему рейхсляйтеру, а принять компромисс: он организует «репатриа-цию» в лоно ФРГ, по крайней мере, 50 % своего южноамериканского состояния. Контракт был подписан за несколько недель. Как раз вовремя: несколько дней спустя Тиссен умер от остановки сердца.

Если бы кто-то этого действительно хотел, можно было бы бесконечно писать о секретной истории Западной Германии с 1945 по начало 1960-х годов. Впрочем, даже на этих страницах можно найти объяснение причин, почему Мартин Бор-ман смог выжить без каких-либо неприятностей. Ведь благодаря его инструкци-ям, по крайней мере, половина из 700 миллионов долларов, переведенных за границу под его контролем начиная с 1943 года, вернулась в родной западно-германский очаг, либо в валюте, либо в виде процветающих фирм, поглощен-ных экономическими кругами правительства Аденауэра.

Но что происходило с Гестапо-Мюллером в течение этого времени? Теперь нам пришло время узнать, почему ни Москва, ни Бонн не желали, чтобы его случай стал известен общественности. Вмешательство некоторых «старых господ» иг-рало главную роль в этом молчании. В германо-советских взаимоотношениях всегда преобладала дипломатия, будь то вместе с секретными службами или поверх их голов.264

Я благодарен немецкому исследователю Курту Прицколяйту, которому в 1955 году на основании точно документированных фактов удалось узнать, что если Мартин Борман договаривался на месте в Южной Америке о том, чтобы сохра-нить свою жизнь и свободу с помощью экономических инвестиций, которыми он имел право распоряжаться, то эксперты на службе канцлера Аденауэра шли ему навстречу в этих переговорах.

Через канал нашего коллеги Жоржа Блэна, в то время корреспондента много-численных иностранных и французских газет в Германии, Прицколяйт передал мне список этих экспертов, которых он называл «старыми господами».

(Вероятно, упомянутый здесь автором Жорж Блэн, фамилию его также пишут по-русски как «Блюн» и «Блён» (Georges Blun) — это известный французский журналист (писал также под псевдонимом Андре Шуази) и «многосторонний» агент, работавший на самые разные разведки мира, от французов и швейцарцев, до англичан, японцев, поляков и американцев, а также, разумеется, на СССР и на разведку Коминтерна. Поддерживал связь с «Красной тройкой» в Швейцарии, являясь одним из важных ее агентов-групповодов (агентурный псевдоним «Лонг»). — прим. перев.)

Речь шла об операции, скрытой Холодной войной от чужих глаз и ушей, целью которой было возвращение менее чем за четыре или пять лет вкладов, валюты и коммерческих фирм стоимостью в 400 миллионов долларов в экономическое лоно ФРГ. Очевидно, требовалось ловко лавировать, чтобы ни СССР, ни бди-тельные еврейские объединения не узнали об этом и не раструбили на весь мир в своей пропаганде.

Достаточно посмотреть на две верхние фамилии в списке из примерно пятнадцати человек, которых определил Прицколяйт — Герман Й. Абс и Роберт Пфердменгес — чтобы понять, что ни у кого другого не было лучшего положения для достижения этой цели. Вначале они поддерживали Гитлера с тридцатых годов, когда принадлежали к финансовым и банковским сетям, пытавшимся вы-тащить Веймарскую Германию из ее банкротства и политической нестабильно-сти; затем они были связаны с братством первых германо-американских, герма-но-английских, германо-западноевропейских транснациональных корпораций, то есть сотен фирм, инвестиции или интересы которых перемешивались на про-тяжении трех десятилетий.

Наконец, они защитили две дюжины еврейских предпринимателей и банкиров на протяжении всего нацистского периода. Холокост, это было для других. У Германа Геринга были свои евреи. У Йозефа Геббельса были свои. У «них» бы-ли их евреи. Что не помешало тому, чтобы во время антинацистского триумфа Вальтер Функ, преемник Шахта в 1939 году на посту председателя Имперского банка, шептал на допросе за закрытыми дверями в Нюрнберге: «Круг друзей Бормана, может быть, и мог распасться, но братство продолжает его поддерживать, как и раньше».

Следовательно, в 1948 году Вальтер Функ (он умрет в мае 1960 года) знал, что Борман выжил и говорил об этом. Впрочем, это не заинтересовало его собесед-ников, и еще меньше заинтересовала их судьба его соучастника Гестапо-Мюллера, так как у этого последнего не было контроля над «припрятанной ку-бышкой».

Функ очень хорошо знал «братство», о котором он говорил: а именно, Абса, Пфердменгеса, Германа Шмитца, Курта фон Шрёдера, Раше и других банкиров и промышленников, список которых слишком длинен, чтобы приводить его здесь. Он знал также, что многие из «старых господ» работали в тени, которая спасала тех или других из них от их временных неприятностей с законом. Толь-ко после 1950 года они начали операцию по «репатриации» немецких денег и имущества.

Абс и Пфердменгес, находящиеся на самом верху списка Прицколяйта, исполь-зовали поддержку своих бывших компаньонов по совместной работе на протя-жении двенадцати лет нацистского Рейха, но они могли положиться также на тех, кого они защитили от когтей Мюллера, договорившись с ним. Например, старинная и респектабельная банкирская династия «Sal. Oppenheim», и банков-ский дом «J.H. Stein». Один из Варбургов в 1938 году тоже воспользовался лю-безностью Генриха Мюллера, чтобы без шума покинуть Германию.

(Курт фон Шрёдер из банковского дома «J.H. Stein» организовал у себя в Кёль-не встречу Франца фон Папена с Гитлером, после которой первый решил по-мочь последнему стать рейхсканцлером. — прим. автора.)

Пфердменгес устроился в 1937 году в офисах Оппенгейма, которого не прого-няли и не преследовали, но он просто тихо и скромно эмигрировал в задние комнаты здания. Затем в 1947 году банковский дом «Sal. Oppenheim» возместил все свое имущество, как будто за эти десять лет ничего не случилось. Один из Оппенгеймов был даже назначен почетным консулом Бонна в Аргентине, что должно было облегчить некоторые операции «старых господ». Другого Оппенгейма, барона Фридриха Карла, в 1954 году наградил Жан Монне. В 1961 году генерал Шарль де Голль сделал его кавалером Почетного легиона. Банк процве-тал. Процветал настолько, что когда Карл-Отто Пёль, после двенадцати лет председательства в Федеральном банке Германии, стал его директором в июле 1993 года, он сообщил газете «Financial Times», за 22 июля 1993, что у банков-ской группы Оппенгеймов «было столько денег, что он не знал, что с ними де-лать».

Все это касалось внутренней западногерманской проблематики, но имело свои последствия и в международной области. И всегда в полной секретности, в то время как Аденауэр, с благословения союзников, открывал в 1955 году в отно-шениях с Москвой эру разрядки, согласия и сотрудничества, что приветствова-лось Хрущевым, даже если КГБ и ГРУ были в курсе происходившего в Южной Америке.

Американский журналист Пол Мэннинг смог обнаружить свидетельства расши-рения и укрепления этих договоренностей, как только Борман с помощью зага-дочных убийств избавился от некоторых из своих бывших главных подельни-ков. Мэннинг как-то встретил у одного общего знакомого некоего еврея-предпринимателя, недавно эмигрировавшего из Аргентины и устроившегося в Хартфорде, штат Коннектикут. Этот еврей, уже очень зажиточный, не стесняясь, как будто бы речь шла об удачном фарсе, доверительно сказал ему, что своему успеху он был обязан «финансовой помощи Бормана».

Проверочное расследование в Южной Америке позволило мне узнать, что между 1954 и 1959 годами Мартин Борман приказал различным своим уполномочен-ным — если это могло защитить их деятельность — принять в свои советы «на условиях равной ответственности и обращения» некоторое количество евреев из высшего света.

Если кто и сомневался в дальновидности шагов и действий «старых господ» и контроля над операцией и ее прикрытия вплоть до разведывательных кругов, тот может найти многие ценные детали в книге аргентинки Алисии Духовне Ор-тис, биографа Эвиты Перон. Или еще в свидетельствах бывших сотрудников Моссада, весьма разочарованных приказами, которые они получали из Тель-Авива. В своем очень хорошо документированном труде Алисия Ортис сообщает, что Симон Визенталь, знаменитый охотник на нацистов, прекратил расследования в Аргентине, «под давлением, как он говорил, со стороны руководителей еврейской общины этой страны». По их мнению, «организация Бормана была не только сборищем бывших нацистов, но также и очень мощной экономической группой, интересы которой простирались куда выше идеологий».

Кто бы сомневался! Шимон Самуэльс, в то время представитель Симона Визен-таля в Аргентине, напомнил в аргентинской газете «Pagina/12» («Страница/12») в сентябре 1993, что в период с 1950 по 1960 год «Израиль затормозил наши поиски нацистских военных преступников».

Алисия Ортис расспрашивает об этом некоторых своих друзей, которые не скрывали от нее своего участия в похищении Эйхмана в 1960 году.

«А почему же не Бормана? — спрашивает она у них.

— Израиль в то время был слишком изолирован на мировой арене, чтобы позво-лить себе одновременно два процесса такого рода».

Смешное объяснение, так как поддержка Израиля на мировой арене была в равной степени слабой как в этот 1960 год, так и во время казни Эйхмана двумя годами позже. И почему на протяжении всех трех часов фильма, снятого во время его процесса и широко распространенного до 2001 года, никто никогда и слова не сказал о роли Мюллера, патрона Эйхмана, о том, что случилось с ним после 1945 года, о письмах, которыми обменивались Борман и Эйхман, которые впоследствии были конфискованы у сыновей Эйхмана?

В 1993 году Цви Ашарони, один из «коммандос», захвативших Эйхмана, расска-зывал газете «Pagina/12», что он в то время точно определил ферму, на которой жил Йозеф Менгеле, «ангел смерти Освенцима», на границе Бразилии и Параг-вая. Он подчеркнул: «И именно Иссер Харель, мой начальник, приказал мне бросить это!» Этот великолепный директор Моссада мог отдать такой приказ только потому, что было какого-то рода соглашение между «старыми господа-ми» из Бонна и Тель-Авивом. Французская газета «Юманите» от 28 декабря 1993 года воспроизвела эти заявления без комментариев. Еврейские организа-ции Франции промолчали. И за все время — ни слова о роли Мюллера. Возника-ет вопрос, а существовал ли этот человек на самом деле.

Нет нужды в длинных комментариях, чтобы объяснить оглушающее молчание Кремля по этому поводу. Вы уже прочли здесь, что пришлось дождаться 2000 года, чтобы репортаж, завизированный «новым» КГБ, наконец-то признал, что Борман умер в Асунсьоне в 1959 году. Но никогда не было и слова о Мюллере.

Дело в том, что если сдвинуть один камень, под которым были похоронены Аба-кумов и его архивы, то придется сдвинуть и другой: тот, под которым скрыва-ются секретные германо-советские связи до и после 1939 года. И, тем самым почти автоматически разоблачить секретные игры, происходившие уже после 1945 года, создание Мюллером и нацистами разведывательных ячеек в Восточ-ном Берлине, Лейпциге, Дрездене, и т. д., в Западной Германии и в НАТО.

Со своей стороны, ни Бонн, ни американские разведывательные службы в Гер-мании никогда не хотели признавать, что не только КГБ, но и Мюллер — еще до КГБ — смог внедрить в них своих людей и разлагать их изнутри.

Но давайте дадим высказаться двум совсем разным авторам, которые вырази-тельно высказали свою точку зрения по этому вопросу.

Вначале Льюис Килзер. В своей уже цитировавшейся книге, он замечает мимо-ходом: «В конце 1940-х годов кто мог счесть полезным говорить о том, что че-ловек, являвшийся вторым после Гитлера виновником Холокоста, на самом деле был агентом Иосифа Сталина?»

Нужно было пожить в политической и интеллектуальной обстановке той эпохи, чтобы понять, что ни одно большое издательство очевидно не допустило бы по-добного утверждения, которое тут же ставило бы под сомнение всю официаль-ную историю.

Но уже в 1967 году апологетический труд Жиля Перро о Леопольде Треппере (одном из, но не единственном шефе «Красного оркестра») должен был бы при-влечь к этому вопросу внимание, тем более, что автор был известен своей при-надлежностью к левым активистам. Перро писал: «Известно, что Борман вызы-вал крайнее возмущение у заинтересованных министров, снабжая радиоигру широкой информацией; сотрудники приходили в ужас, видя, как врагу переда-ют сведения особой важности… Гестапо продолжало радиоигру своими силами. Для шефа Гестапо это была возможность с наименьшим риском установить ис-кренний контакт с Москвой…» И добавил, вспомнив о немецких националист-ских кругах, которые после 1918 года объясняли свое поражение в Первой ми-ровой войне тезисом об ударе в спину: «предать гласности измену Бормана или Мюллера дало бы неонацистам возможность начать такую же кампанию…»

Следовательно, пусть исчезнут в небытии все факты, все документы, все свиде-тельства, которые могли бы рассказать о неопровержимом. Но это не мое пони-мание работы историка. И не понимание издателя этой книги тоже.