Спасибо вам.

В ночь перед тем, как все изменилось, я просыпаюсь от подземного толчка и инстинктивно тянусь к Тамаре, но, разумеется, никакая это не Тамара, а Хоуп. Это и не могла быть Тамара. И все же последнее время спросонья я каждый раз надеюсь, что в постели рядом со мной Тамара. Наверно, в моих снах — не одном-двух, которые помню, но в мириадах тех, что улетучиваются, словно мотыльки, едва успеешь протянуть к ним сложенную ковшиком ладонь, — в тех снах она снова и снова моя. Поэтому каждый раз, просыпаясь, я испытываю тревожное чувство, словно каким-то образом перенесся в параллельную вселенную, где моя жизнь свернула не вправо, а влево из-за, на первый взгляд, ничего не значащего, но на деле судьбоносного решения, которое я принял, — связанного с девушкой, поцелуем, свиданием, работой или в какой «Старбакс» пойти… чего-то в этом роде.

А между тем в реальном мире Верхний Вест-Сайд дрожит, как платформа подземки, дребезжат стекла и мусорные баки на углу, над Бродвеем поднимается пронзительный многоголосый вой автомобильных сигнализаций, разрывая самый тихий, предрассветный час ночи.

— Зак! — верещит Хоуп и хватается за меня. От ее громкого голоса я вздрагиваю, как от подземного толчка, а ее наманикюренные ногти впиваются мне в плечо. Хоуп, не Тамара. Да-да. Красавица Хоуп.

Я открываю глаза и бормочу: «Что стряслось?» — это максимум, на что я сейчас способен. Мы смотрим в потолок; кровать под нами чуть-чуть качается, и мы поскорее встаем. Мои старые добрые трусы с котом Феликсом и ее атласная пижама от «Брукс Бразерс» выглядят так невинно, словно мы перед так неожиданно прервавшимся сном и не занимались сексом. Мы стремительно спускаемся по лестнице в гостиную, но толчки уже прекратились; у окна мы видим голого Джеда, моего соседа по квартире, который с любопытством таращится на улицу.

— Что случилось? — интересуюсь я.

— Понятия не имею, — рассеянно отвечает Джед, почесывая подтянутый живот. — Похоже, землетрясение. — Он отходит от окна и плетется к дивану.

— Ой! — взвизгивает Хоуп, отворачивается и закрывает глаза.

— А, это ты, — произносит Джед, который только сейчас заметил Хоуп. — Привет.

— Ты не мог бы ненадолго одеться? — от имени Хоуп говорю я.

— Я же не знал, что она здесь, — отвечает Джед, даже не пытаясь прикрыть свою восставшую наготу.

— Теперь знаешь, — тянет Хоуп в своей аристократической манере, которая не перестает меня раздражать.

Я люблю Джеда, но что-то он повадился разгуливать в чем мать родила. Не помню, когда последний раз видел его в рубашке. Один из немногих недостатков соседства с безработным миллионером в том, что ему больше нечем заняться, кроме как смотреть телевизор и маяться дурью. Зато я живу в недавно отремонтированном особняке в Верхнем Вест-Сайде и вот уже три года не плачу за квартиру. И это на Манхэттене. А значит, я просто счастливчик. Если разобраться, я с лихвой вознагражден за то, что время от времени приходится видеть чей-то болтающийся член. Я хватаю подушку с огромного кожаного дивана, гигантским полумесяцем опоясывающего нашу просторную гостиную, и бросаю Джеду.

— Прикройся, Джед. Ради всего святого.

Джед протирает слипшиеся глаза, а меня тошнит при мысли о его голой заднице на бежевой итальянской коже. Он скрещивает ноги, с забавным видом прижимает подушку к гениталиям и посылает мне свою фирменную безмятежную ухмылку. Хоуп театрально вздыхает и отходит к окну. Джед разбогател, Хоуп же родилась в богатой семье, а это совсем другое дело. Поскольку я не могу похвастаться ни тем, ни другим, мне остается лишь вздохнуть, словно хочу сказать: «Вот так и живу», — покорно, но не без удовлетворения. Джед — мой лучший друг, хотя и бывает сущим засранцем. Хоуп — моя невеста, я не считаю ее снобкой, но понимаю, почему так может думать Джед. Они полные противоположности, сошедшиеся благодаря мне в одной точке. Правда, внешне они похожи, как близнецы. Оба красивы от природы: высокие, худые, с густыми волосами и тонкими чертами лица. Выпуклый лоб и крупный нос придают Джеду легкое сходство с европейцем, моделью Кельвина Кляйна; стрижется он коротко, чтобы не причесываться. У Хоуп густые послушные волосы, а прическа частенько подозрительно напоминает последнюю укладку Гвинет Пэлтроу, хотя моя невеста ни за что не признается в таких обывательских симпатиях. По сравнению с этими двумя красавцами я выгляжу простецки, как парень, который выставляет свет во время фотосессии, я удивительным образом связан с ними обоими и при этом вопиюще зауряден. Обыкновенный середняк.

Мы с Джедом познакомились в Колумбийском университете, а после выпуска вместе сняли четырехкомнатную квартирку в развалюхе на углу Сто восьмой и Амстердам-авеню. Он тогда работал аналитиком в «Меррилл Линч», а я писал длинные занудные пресс-релизы, битком набитые юридической информацией, для одной компании, специализирующейся на пиаре в сфере фармацевтики. Потом Джед уволился из банка, устроился в хедж-фонд, инвестировавший интернет-стартапы, и, как все, кроме меня, к юоо году стал миллионером. Когда мыльный пузырь лопнул, Джед уже обзавелся собственным особняком и пригласил меня пожить у него, да к тому же успел продать акции и положить в банк несколько миллионов. Какое-то время он подумывал вернуться на работу в финансовый сектор или создать собственный хеджевый фонд, но потом погиб наш друг Раэль, и Джед, позабыв о прежних планах, заявил, что хочет какое-то время просто сидеть дома и смотреть телевизор. Было это без малого два года назад, и, насколько я могу судить, он нашел свое истинное призвание. А разгуливать голым по дому — всего лишь хобби.

Раэль, мой лучший друг с третьего класса, не справился с управлением, когда мы возвращались домой после ночи, проведенной в казино в Атлантик-Сити. Машина покатилась под откос на шоссе Гарден-Стейт-паркуэй, врезалась в дерево, перевернулась и свалилась в овраг. Это случилось в два часа ночи, на дороге не было ни души, поэтому помощь подоспела не сразу, Раэль к тому моменту был уже мертв. Впрочем, едва ли бы его удалось спасти: от удара он налетел на руль, который порвал ему все внутренности. Было бы спокойнее думать, что Раэль скончался на месте, но на деле вышло не так. Я это знаю, потому что сидел рядом с ним.

— Неужели правда землетрясение? — по-детски удивляется Хоуп, глядя на перекресток Восемьдесят пятой и Бродвея. Голос ее звучит естественно, и я снова ее люблю.

— Похоже на то, — подтверждает Джед.

Он включает один из местных телеканалов, а мы таращимся в окно, гадая, уж не теракт ли это. После 11 сентября мы понимаем: случиться может все что угодно. Вопли сигнализаций стихают, немногочисленные смельчаки выходят на улицу, чтобы посмотреть, в чем дело. По пятьдесят пятому передают старый фильм с Клинтом Иствудом (городским, не потрепанным, как в вестернах), спустя минуту внизу экрана появляется бегущая строка с сообщением, что да, действительно, произошло небольшое землетрясение. О жертвах и разрушениях пока сведений нет.

— С каких это пор на Манхэттене случаются землетрясения? — говорит Хоуп таким тоном, словно намерена отправить какому-нибудь начальству письмо с жалобой на подземные толчки. — Я здесь всю жизнь живу, и никогда такого не было.

— В Ист-Сайде, может, и не было, — поддразнивает Джед, — а у нас — обычное дело. — Он никогда не упускает случая пройтись по поводу аристократического происхождения Хоуп. — Урок тебе на будущее: нечего шляться по трущобам.

Джед непринужденно подмигивает мне; сколько я ни бился, так и не сумел этому научиться. Наверно, моим лицевым мышцам недостает подвижности: у меня вечно сводит щеку, и подмигивание смахивает на судорогу, которая едва ли способна произвести на кого-то впечатление.

— Какая же ты все-таки жопа, — прямиком заявляет Хоуп, презрительно глядя на Джеда.

— Да разве ж я жопа! — с этими словами Джед встает, поворачивается к Хоуп спиной и наклоняется. — Жопа вот.

— Фу! — взвизгивает она, оборачивается ко мне и натянуто улыбается, словно хочет сказать: «Хороши твои друзья, ничего не скажешь».

Благородное происхождение не подготовило ее к парням вроде Джеда, да и меня, если уж на то пошло, и должен сказать, ради любви ко мне Хоуп великолепно приспособилась.

— Пошли спать, — говорю я, взяв ее за руку.

Джед плюхается обратно на диван, и кожаная обивка трещит под ним, как будто кто-то пукнул; а может, Джед действительно выпустил газы, это было бы вполне в его стиле. Но мы не собираемся дожидаться, чтобы это выяснить. Друг включает телевизор и бесцельно скачет по обширной пустыне ночных программ.

— Спокойной ночи, Джед, — кричу я ему с лестницы, но он и ухом не ведет, поглощенный гипнотизирующим сине-зеленым мерцанием 52-дюймового плазменного экрана — именно здесь он последние два года ищет и находит пристанище.

— «Секретные материалы», — ликует Джед. — Черт. Эту серию я уже видел.

Он просидит так до утра, глядя повторы фильмов и информационные ролики, и его шансы увидеть Чака Норриса растут с каждым часом. Потом он поспит, примет душ, закажет какой-нибудь завтрак и с новыми силами вернется к своему бездумному занятию.

У отца эрекция. Я не видел его лет шесть или семь, и вот он заявляется ко мне с самого утра с торчащим членом, который оттопыривает брюки, точно шест для палатки.

— Здравствуй, сын, — приветствует он меня, словно Па Кент Кларка.[2]

Нью-йоркские папаши, как правило, обращаются к своим отпрыскам по имени. Слово «сын» явно требует залитых солнцем полей кукурузы на заднем плане. А еще отцы всего мира обычно все же не демонстрируют потомству собственную эрекцию.

— Норм?

— Он самый, — подтверждает отец, как будто его приятно удивило, что я его узнал. — Как дела, Зак?

— В порядке. А у тебя?

Норм медленно кивает.

— Все путем. Дела летят на всех парусах.

«А точно не на мели?» — думаю я, но вслух произношу:

— У тебя стоит.

— Ага, — Норм опускает глаза и застенчиво кивает. — Я только что принял виагру, еще не прошло.

— Понятно, — отвечаю я так, словно это все объясняет. — Я тоже к родне без шуток не хожу.

Отец хитро ухмыляется.

— У меня неожиданно изменились планы, — поясняет он.

— Похоже, ты никому об этом не сообщил.

Норм добродушно улыбается, и его идеальные белые зубы ослепительно блестят, как в рекламе зубной пасты. «Зубы и ботинки, — любил повторять он. — Зубы и ботинки. Если придешь на встречу с плохими зубами или в нечищеной обуви, считай, проиграл: еще ни слова не сказал, а уже произвел плохое впечатление». Щеки Норма покрывает двухдневная щетина, которая явно белее кольца нечесаных волос вокруг его блестящей лысеющей макушки. Он отрастил эти несколько оставшихся прядей до смешного длинными и теперь смахивает на Джека Николсона, который играет Бена Франклина — если задуматься, не самая плохая роль. Несмотря на внушительное пузо, Норм кажется худее и ниже ростом, чем я его помню. Впрочем, у меня нет его фотографий.

— Я слышал, ты собрался жениться, — замечает он. — Говорят, она красавица.

Не знаю, от кого он мог об этом услышать, но переспрашивать не хочу: нечего его радовать.

— Это правда, — подтверждаю я.

— Послушай, — продолжает Норм, — можно мне войти?

— Зачем? — удивляюсь я.

Улыбка сползает с его лица.

— Я хотел бы с тобой поговорить.

— Я опаздываю на работу.

— Ты получил мои сообщения?

— Конечно.

С тех пор как рухнули башни-близнецы, Норм время от времени звонит и оставляет длинные бессвязные сообщения о том, что трагедия заставила его задуматься о главном и нам нужно встретиться и поговорить. Счесть гибель трех с лишним тысяч людей благоприятной возможностью — вполне в его духе. Я давно привык сбрасывать его звонки.

— Я прекрасно понимаю, почему ты не перезваниваешь, но я пришел, чтобы во всем разобраться. Я знаю, что не раз подводил вас. Конечно, я был паршивым отцом. Но я хотел лично сказать тебе, что больше не пью. Вот уже девяносто дней…

— Так ты теперь алкоголик? — скептически уточняю я.

— Да, — с заученным смирением подтверждает отец. — И собираюсь сделать девятый шаг из двенадцати: загладить вину.

— Отлично придумано, — я не могу удержаться от сарказма, — теракт не сработал, но кто же откажет алкоголику, вставшему на путь исправления, верно? Браво, Норм.

— Конечно, ты имеешь полное право не верить мне.

— Да неужели?

Он вздыхает.

— Послушай, я с раннего утра на ногах. Можно мне войти и хотя бы выпить стакан воды?

Я вглядываюсь в отца, стараюсь на мгновение забыть о своих проблемах и увидеть его таким, каков он есть, и вижу перед собой лишь шестидесятилетнего афериста в поношенном мятом костюме, явно на мели, которому хватило ума явиться ко мне давить на жалость, щеголяя вставшим от виагры членом. Выглядит Норм неряшливым, одряхлевшим, и внезапно меня охватывает грусть и жалость. Я ненавижу себя за это, но все равно пускаю его внутрь, и он ждет в гостиной, пока я принесу стакан воды.

— Отличный дом, — с уважением произносит он. — Твой или снимаешь? Ничего, что я спрашиваю?

— Джеда, — отвечаю я, протягивая ему стакан. Отец в несколько глотков выпивает воду, рукавом вытирает мокрые губы и возвращает мне стакан.

— Ты почувствовал землетрясение этой ночью? — спрашивает он.

— Разумеется.

— Знаешь, в древности у некоторых народов считалось, что землетрясения — повод задуматься о жизни: дескать, боги встряхивают судьбы, чтобы дать людям возможность изменить ход событий. — Отец бросает на меня многозначительный взгляд.

— А боги, может, просто трахали тринадцатилетнюю девственницу, которую им накануне принесли в жертву, — предполагаю я.

— Послушай, Зак, — с жалкой улыбкой говорит Норм, — я прошу у тебя всего полчаса, ну, час максимум. Я понимаю, что ты злишься на меня и что я это заслужил, но я все-таки твой отец, и другого у тебя не будет, нравится тебе это или нет.

У меня нет времени на эту белиберду. Я по-прежнему думаю о крови в моче, гадая, что с этим делать.

— Мне пора на работу, — отвечаю я.

Норм бросает на меня пристальный взгляд и медленно кивает.

— Ладно, — соглашается он. — Я не вовремя. — Отец выуживает из кармана согнутую визитку и протягивает мне. Безработный с визиткой — на редкость жалкое зрелище. — Это мой сотовый, — поясняет Норм. — Через несколько дней я еду во Флориду. Знакомый позвал заведовать его магазином спорттоваров. Но сперва я заехал сюда, потому что это важно. Пожалуйста, Зак, позвони мне. Я живу у друзей. И если понадобится, задержусь на пару деньков.

— Я подумаю, — обещаю я и провожаю его до дверей.

— Пожалуй, это все, на что я, искренне и по совести, могу рассчитывать, — торжественно заявляет отец.

За эти годы у него появилась странная цветистая манера говорить. Ему кажется, что пышные выражения, которыми он ошибочно и не к месту пересыпает речь, помогают ему выглядеть человеком образованным, а не плохим продавцом, заговаривающим зубы покупателю. Отец протягивает мне руку, и я пожимаю ее. Не сказать, чтобы мне этого очень хотелось, но что еще делать, когда тебе протягивают руку?

— Рад был повидаться, Зак. Ты потрясающе выглядишь, просто замечательно.

«Я ссу кровью», — думаю я, но вслух лишь холодно благодарю его.

Отец расплывается в улыбке, словно одержал маленькую победу.

— Ну а у мамы как дела? — интересуется он.

Я отвечаю, что это его не касается. Не потому, что меня задел его вопрос: мне лишь хотелось посмотреть, удастся ли стереть с его лица эту торжествующую ухмылку.

Удалось.

Все домашние счета вела мать, поэтому отец, закрутив интрижку со своей секретаршей Анной, справедливо рассудил, что если будет два-три раза в неделю платить за номера в мотелях, то правда неминуемо выплывет наружу. Он решил, что умнее будет в обеденный перерыв приводить Анну к нам домой, чтобы спокойно заниматься с ней сексом на собственном уютном брачном ложе. Это исключало вероятность разоблачения из-за лишних расходов, но, видимо, полностью от улик все равно избавиться было невозможно, потому что, когда моя мать наконец зашла в спальню и увидела отца в постели с секретаршей, она была к этому готова.

Вместо того чтобы устраивать истерику и бить посуду, она сделала несколько разоблачительных снимков на «Никон», который несколько лет назад на какую-то годовщину сама же и подарила отцу, когда он вдруг обнаружил интерес к фотографии — преходящий, как и все его увлечения. Пока отец с Анной лихорадочно натягивали одежду, мать спокойно спустилась по лестнице нашего дома и прошла три квартала до аптеки, где сдала пленку в проявку. Висевший на плече фотоаппарат раздражал ее, поэтому мать выбросила его в урну на углу, купила себе банку диетической колы и отправилась на прогулку.

В последующие дни в доме царило угрюмое затишье: никто из нас не хотел нарушать странное хрупкое перемирие, которое непонятным образом наступило после разразившейся грозы. Мы с братьями быстро поняли, что произошло, потому что стены нашего дома в Ривердейле были тонкие, как бумага, и когда родители в спальне шепотом ссорились, отчаянные мольбы отца и горькие упреки матери были прекрасно слышны в туалете в коридоре.

Мне было двенадцать, Питу девять, а Мэтту семь, и уже тогда он был очень зол. Мы все догадались, что дело плохо. Даже Пит, который слегка отставал в развитии и не всегда мог разобраться, что к чему, почуял, что готовится большая гадость. Но мы и подумать не могли, что это изменит всю нашу жизнь. Родители и раньше ссорились. Мы все назубок выучили, чего ждать, даже Пит. Отец облажался, какое-то время они с матерью скандалят, а потом Норм заглаживает вину. Как-то раз отец даже признался мне, что в отношениях с матерью он — король возвращений.

Но на этот раз о примирении не могло быть и речи. Несколько недель спустя мать разослала друзьям и родственникам поздравления с Рош-Ашана, вот только в этом году традиционный семейный портрет заменила фотография отца и Анны в ужасный миг разоблачения. Ни ретуши, ни красивых поз: лишь грязная голая правда о совокуплении любовников не первой молодости, сфотографированных под тупым углом, — анатомия в ракурсе, не предусмотренном природой.

Нормана Кинга, моего отца, в нашем городке знала каждая собака. Он разгуливал по улицам, точно какой-нибудь политический деятель, здоровался по имени с каждым, кто попадался навстречу, а если видел незнакомца, то либо представлялся, либо говорил: «Доброе утро, шеф!» Он был из тех покупателей, которые на «ты» с продавцами и непременно в подробностях расспрашивают, как поживают их жены, дети и родители. Он любил втягивать собеседников в пространные разговоры об их делах, подсказывал, как решить тот или иной вопрос, как разобраться с налогами. Работа в бухгалтерии крупной корпорации на Манхэттене придавала ему ореол крупного специалиста в бизнесе, и Норм из кожи вон лез, чтобы поддержать этот образ, — не в последнюю очередь потому, что и сам в это верил. Даже собираясь в магазин за молоком, он частенько повязывал галстук. Отец казался человеком, который знает всю подноготную и обладает скрытыми талантами. И целая куча неудачных проектов не способна была поколебать его авторитет, причем, похоже, даже в собственных глазах. «Ошибки — это основа, на которой строится наш успех», — важно говаривал Норм. Чуть повзрослев, я стал задаваться вопросом, о каком, собственно, успехе шла речь, но отец повторял это с такой уверенностью, что я тут же стыдился собственных сомнений; в этом-то, говоря по правде, и заключался главный его талант. Никто не умел так убедительно врать, как Норм.

С женщинами отец держался излишне любезно, здоровался с подчеркнутой галантностью, говорил комплименты и никогда не упускал случая отметить новую прическу или платье. Он дружил почти со всеми нашими соседками, и если мне когда и казалось, что отец ухлестывает за кем-то из них, я тут же гнал от себя эту мысль, приписывая собственной незрелости, пока Норм не стал попадаться. Чаще всего мне нравилось идти с ним по улице: я грелся в лучах его славы, точно сын короля.

Поэтому, разумеется, фотографии, которые мать разослала всем знакомым, нанесли сокрушительный удар по его самолюбию. Это было не просто публичное подтверждение его неверности, но глубочайшее унижение: равнодушная пленка «Кодак» на 200 ISO запечатлела короля во всей его неприглядной наготе. О, мама знала, что делала! Много лет она молча терпела измены и вот наконец придумала план, который подорвал репутацию отца и разрушил образ, тщательно выстраиваемый годами. Так мама отрезала себе пути к отступлению: теперь о примирении не могло быть и речи. Если бы она, как бывало не раз, смягчилась и решила простить отца, общественное мнение не позволило бы ей этой слабости. И даже если бы мама решила настоять на своем, все равно она понимала, что после такого Норм ни за что не остался бы в Ривердейле.

Мы простили маму за это, как и за то, что в пылу слепой ярости она не сообразила: возмутительные фотографии, которые она разослала своим друзьям, непременно попадут в руки к их детям, а значит, и в коридоры нашей школы, и не только выставят ее сыновей на посмешище, но и оставят неизгладимое воспоминание о том, как отец, застигнутый в разгар совокупления, с дряблой волосатой задницей, сморщенным членом и жирными складками на животе, второпях слезает с плотоядно распластавшейся под ним Анны. Должен вам сказать, такое не забывается. Никогда.

До этого я видел голых только в номерах «Нэшнл Гиогрэфик», которые мы с друзьями брали в публичной библиотеке, чтобы хорошенько рассмотреть вислые, цвета жженого сахара груди аборигенок, их шершавые квадратные зады, так непохожие на то, как должна была в нашем представлении выглядеть девчачья попка — сокровище, скрытое под юбками старшеклассниц, с мыслью о которых мы мастурбировали. А тут я натолкнулся в туалете на Майка Рочуэйджера и Томми Кьяриелло, которые пристально разглядывали новогоднюю открытку, украденную из ящика письменного стола, где родители Майка держали всю корреспонденцию. Ребята молча протянули мне фотографию и не сводили с меня глаз, пока я, изо всех сил стараясь сохранять невозмутимый вид, смотрел на нее. Под картинкой была подпись на иврите и английском с пожеланием счастливого и удачного Нового года.

— Это правда твой отец? — уточнил Майк.

— Ага.

— Папа сказал, что твоя мать оставит его без гроша.

— В каком смысле?

— Ну, когда они будут разводиться, — пояснил Майк.

— Они не собираются разводиться! — заорал я и разорвал фотографию пополам.

— Эй, это мое! — крикнул Майк, толкнул меня на стену, вырвал у меня из рук обе половинки и для безопасности протянул их Томми.

— Отдай! — завопил я и бросился на Томми, но тот еще в пятом классе очень вырос и теперь был на голову выше и килограммов на десять тяжелее меня.

Он играючи увернулся, одной рукой поднял фотографию высоко над головой, а другой отшвырнул меня на липкий кафельный пол. Я вскочил на ноги, готовясь сцепиться с Томми, который наверняка намял бы мне шею, но тут дверь туалета распахнулась, и вошел Раэль. Он мгновенно оценил обстановку и поспешил мне на помощь.

— Это та самая фотография? — спросил он.

Раэль был не такой дылда, как Томми, но тоже высокий, к тому же ничего и никого не боялся, а значит, легко мог дать обидчику сдачи.

— Это мое, — захныкал Майк, спрятавшись за спину Томми.

Раэль не обратил на его слова никакого внимания, он не сводил глаз с Томми.

— Ну и пожалуйста, — спустя несколько секунд не выдержал тот и бросил половинки открытки на пол. — Пошли, — скомандовал он Майку. — Пусть подрочит на отцовскую шлюху.

Когда они ушли, Раэль, сочувственно глядя на меня, протянул мне половинки открытки и прислонился к двери, а я с ожесточением рвал фотографию на мелкие клочки, которые сыпались к моим ногам, точно конфетти. По лицу моему текли горючие слезы. Какой еще, к черту, развод?

Вот так оно и бывает. Отец разваливает семью вечными изменами и смывается в неизвестном направлении, оставив вас с братьями биться над вопросом, что же такое жизнь. Ты старший, а значит, глубже остальных переживаешь предательство, видя потухший взгляд матери и угрюмое лицо младшего брата Мэтта, который ни за что не признается, что каждую ночь засыпает в слезах, хотя ты отлично слышишь, как он плачет. И даже доброта Пита, который ведет себя как ни в чем не бывало (в данном случае его умственная отсталость скорее благо), лишь напоминает о глубине отцовских прегрешений. Ты наблюдаешь, как члены твоего семейства крутятся по замкнутым орбитам своего несчастья, и клянешься заменить никчемного отца, заботиться о братьях и защищать их, по мере сил снимать с плеч матери тяжкий груз, и тогда, быть может, ее глаза снова засветятся радостью, вернется беззаботный смех и ласка, которую ты всегда принимал как должное. Мэтт снова начнет улыбаться и перестанет играть в одиночестве в солдатики у себя в комнате, и вы снова почувствуете себя как дома, а не на нескончаемых похоронах. Тебе двенадцать, и ты еще не отдаешь себе отчета, что ничего не знаешь о жизни. Ты просто намерен стать тем, кем не был твой отец, для них и для себя, и не сразу понимаешь, что бессилен исцелить нанесенные Нормом раны: слишком они глубоки. Но к этому времени твоя решимость ни в чем не походить на отца превращается в навязчивую идею; ты гордишься чертами, которые отличают тебя от этого негодяя. «Я не такой, как он» становится для тебя не только мантрой, но и (пусть ты никогда не признаешься в этом даже себе) сутью твоей философии.

Я еду в метро, на душе тоска, а в голове бесконечно повторяются под ритмичный стук вагонных колес четыре слова: «Кровь в моей моче — кровь в моей моче — кровь в моей моче». На Таймс-сквер поднимаюсь в город, направляюсь к Шестой авеню и прихожу на работу, опоздав всего лишь на полчаса, растерянный и весь на нервах: кровавый сгусток на белом фаянсе не идет из головы. Что все это значит?

Я работаю в корпорации «Спэндлер». У нашей компании оборот в триста миллионов долларов, отделения в двенадцати штатах и более пятисот сотрудников. Мы — известный всей стране лидер отрасли. Клиенты нам безоговорочно доверяют. Мы ничего не производим. Ничего не продаем. Ничего не покупаем. Если бы нас не существовало, Кафке следовало бы нас выдумать.

Мы называем себя «консультантами по поставкам продукции». А еще «специалистами по аутсорсингу». Но на деле наш род занятий можно охарактеризовать одним словом: мы посредники.

Мы обслуживаем крупнейшие компании, которые производят продукцию за рубежом. Мы знаем, где раздобыть все, что вам нужно. Мы работаем со всеми мыслимыми видами предприятий — и даже с такими, о которых вы и не подозревали. Мы заказываем ленты в Китае и ткани в Италии, чтобы ими обили товары в Канаде на станках из Лос-Анджелеса и налепили пластиковые этикетки из Кореи, везем акриловые подносы из Тайваня, полированные алюминиевые таблички из Провиденса и заказываем деревянные вешалки в Словакии, чтобы их обтянули шелком в Уихокене, штат Нью-Джерси. Мы знаем, кому можно доверять, а кому нет, у кого дорого, у кого дешево. Знаем, на что следует обратить особое внимание и каких ловушек надо избегать. Хотите, попробуйте все сделать сами, но если вам нужно, чтобы все произвели в срок и в рамках бюджета, вам посоветуют обратиться к нам.

Я посредник. И ненавижу свою работу.

Я — проводник клиентов в обширной, многогранной сфере дизайна и производства. Я воплощаю абстрактные потребности в реальность, идеи — в готовые образы. Я — голос разума и опыта. Поставщикам я даю заказы, в которых они нуждаются, а клиенту — необходимые товары. На меня все время кто-то орет.

Потому что во всем и всегда виноват посредник.

Компьютер сообщает, что у меня пятьдесят семь новых писем. Я удаляю спам и ссылки на приколы от коллег, у которых слишком много свободного времени, остается восемнадцать. Отправляю нескольким клиентам краткие отчеты по текущим проектам и звоню поставщикам, чтобы напомнить о том, что сроки горят. В «Спэндлере» мы делаем три вида звонков: капаем на мозги поставщикам из-за сроков и задержек в отгрузке товара, уверяем клиентов, что все будет вовремя (или получаем по шее за то, что ничего не готово), и убалтываем потенциальных клиентов, которые в один прекрасный день обвинят нас во всех смертных грехах. Для посредника лучший звонок — когда никто не звонит, но такого не бывает.

Крейг Ходжес, мой клиент из «Найк», уже оставил мне на автоответчике два сообщения с просьбой срочно перезвонить. Я веду проект по производству четверти миллиона акриловых логотипов «Найк», которые почтительно называют «свуш». Их налепят на верх новых стеллажей для кроссовок, которые «Найк» расставит по обувным магазинам по всей стране. Прежде чем заказ привезут из Китая, Крейг хотел взглянуть на образцы, и я попросил их послать ему бандероль. Судя по его сообщениям, с логотипом что-то не так.

— Цвет не тот, — говорит он, когда я перезваниваю.

— То есть?

— Я говорю, что цвет не тот, который нужно, — раздраженно поясняет Крейг. — Должен быть синий, а эти фиолетовые.

Крейг на несколько лет старше меня, высокий, угловатый и вечно на нервах. Однажды я пригласил его на ужин, он выпил лишнего и признался мне, что ужасно одинок. В «Найк» он вкалывает за троих и поэтому всегда готов сорваться на крик.

— Погоди минутку, — прошу я, листаю документы, нахожу присланные Крейгом технические требования, в которых он указал номер пантона, и сверяю со своим. Фиолетовый. На всякий случай проверяю еще раз, и меня охватывает облегчение из-за того, что облажался не я.

— Крейг, — говорю я, — ты написал, что по пантону номер 2597. У меня в таблице это фиолетовый.

— Что ты несешь? — взвивается Крейг, в его голосе сквозят истерические нотки. Я слышу, как он лихорадочно шуршит бумагами. — О черт, — наконец произносит он, отыскав нужный документ. — Номер не тот.

— Ты сам его мне прислал.

— Так не пойдет, — настаивает Крейг. — Стеллажи синие. Причем вся партия. Свуш тоже должен быть синий.

Я молча проверяю дату отгрузки заказа. Пятница на этой неделе, а значит, четверть миллиона фиолетовых свушей уже произвели в китайском городе Циндао, упаковали в картонные коробки и погрузили в четыре контейнера, которые либо стоят на территории завода, либо уехали на грузовиках в порт. В другое время то, что заказ доставят в срок, стало бы отличной новостью, поводом для радости, сейчас же это настоящая катастрофа. Где-то стоит четверть миллиона стеллажей для кроссовок, которые не попадут в магазины, потому что свуши для них оказались не того цвета. Если стеллажи опоздают, в магазинах не будет товара, а значит, у «Найк» упадут продажи, а у Крейга будут большие проблемы. К документам не придерешься: и распечатки, и электронные письма подтверждают, что я не виноват. И хотя ошибся не я, но решать проблему явно предстоит мне.

— Какая у нас степень готовности? — интересуется Крейг.

Дурацкий вопрос. Мы оба знаем, что заказ должны привезти на этой неделе.

— Надо уточнить у поставщика, — отвечаю я, — но, судя по дате доставки, товар либо уже отправлен, либо ждет в порту.

— Черт.

Я буквально слышу, как Крейг лихорадочно скрипит мозгами, причем не над тем, как решить проблему, а как бы все свалить на меня.

— Видишь ли, в чем дело, — чуть погодя произносит он, и я чувствую, как его пот просачивается сквозь телефонную трубку, — я просил заранее прислать мне образцы, чтобы подтвердить заказ, прежде чем запускать в производство. Если бы я увидел, что цвет не тот, я бы никогда не дал добро.

— Ты сам хотел все сделать поскорее, — возражаю я. — Не прошло и двух недель с момента получения заказа, как тебе уже прислали образцы. Это стандартные сроки. А менять что-либо поздно, потому что ты перенес дату отгрузки на три недели вперед.

Нападение отбито, но толку от этого чуть. В этих дуэлях посреднику никогда не победить. Если я буду стоять на своем, не видать мне заказов от «Найк» как своих ушей.

— Зак, — с деланым спокойствием произносит Крейг, — позвони поставщику и попробуй решить вопрос, ладно? Будут еще и другие заказы, но чтобы мы с тобой и дальше сотрудничали, наш первый проект должен пройти без сучка без задоринки.

Перевожу: Крейг в разговоре с начальством повесит на меня всех собак, я потеряю самого крупного клиента, а «Спэндлер» — репутацию.

— Посмотрим, что тут можно сделать, — вздыхаю я.

— Спасибо, дружище.

— Пока не за что.

— И все равно спасибо, — внушительно произносит Крейг и вешает трубку.

У доктора Сандерсона волосы с проседью, безукоризненно подстриженная бородка и проницательные глаза за очками в золотой оправе. Он выглядит, как врач мечты, вот только в тридцать два года и в голову не придет мечтать о враче, потому что по-хорошему в этом возрасте врач ни к чему и вовсе не нужно ему рассказывать, что ты чувствовал, когда сегодня утром писал кровью.

— Раньше такое бывало? — интересуется доктор.

— Нет.

— Травм не было, живот или бока не повреждали?

— Нет.

— Боли при мочеиспускании?

— Нет.

— Вы курите?

— Нет, — отвечаю я. — То есть когда-то курил, в университете, но бросил. В смысле постоянно не курю. Разве что иногда, в баре, когда выпью.

— Часто ли вы пьете?

— Нет. Скажем так, время от времени. Редко. — Пришлось напомнить себе, что я не на собеседовании.

— Бегаете трусцой?

— Нет.

— Занимаетесь травмоопасными видами спорта?

— Нет.

— Принимаете ли какие-нибудь лекарства?

— Иногда тайленол или экседрин от головной боли.

— И часто у вас болит голова?

Сейчас лопнет.

— Редко.

Скорей бы он уже перешел от слов к делу и осмотрел меня. Горы анкет, которые я заполнил в приемной, хватит, чтобы подать в банк заявку на кредит. После этого по указанию симпатичной медсестры-латиноамериканки я снял одежду и облачился в халат из самого тонкого хлопка, который только может быть. Я свою часть сделал, теперь очередь доктора Сандерсона, который наконец-то приказывает мне лечь на бок на кушетку и мажет мне бок и поясницу каким-то прозрачным гелем, таким холодным, что я цепенею от неожиданности.

— Что, холодно, да? — говорит доктор.

— Ага, — соглашаюсь я. Чертов садист, как пить дать, специально держит гель в холодильнике, чтобы полюбоваться, как корчатся пациенты.

— Я вам делаю обычное УЗИ почек. Гематурию может вызвать масса причин: камни в почках, инфекции мочевыводящих путей, излишняя физическая нагрузка…

Он умолкает, водит датчиком по моей спине, и на крошечном мониторе аппарата для УЗИ появляется разноцветное изображение. Минуту спустя доктор велит перевернуться на другой бок. Было бы здорово, если бы он дал понять, что там с первой почкой, но, очевидно, прежде чем выносить заключение, ему нужно представить себе полную картину. Разумеется, я могу и сам его спросить, но из непонятного суеверия не решаюсь нарушить его ритуал и молча переворачиваюсь на другой бок. Халат неприятно липнет к телу в тех местах, где остался гель. Доктор с минуту изучает вторую почку и просит меня лечь на спину.

Похоже, на левую почку ему понадобилось еще меньше времени, чем на правую. Видимо, это добрый знак: значит, там все чисто. Или же левая почка так сильно поражена раком, буквально пронизана метастазами, что доктор с первого взгляда понял: мне крышка. А на спину попросил лечь, чтобы я не упал в обморок, когда он сообщит мне эту новость. А может, проблема как раз в правой почке и на левую он едва взглянул, потому что уже убедился, что дело табак. Я лежу на спине, обливаясь потом, и чувствую, как бешено колотится сердце. Какой там рак! Я умру от сердечного приступа, причем прямо здесь и сейчас.

Доктор задирает на мне халат, точно дядюшка-извращенец, и мажет мне гелем низ живота. Я закрываю глаза, стараясь не думать ни о чем, сосредоточиться на дыхании. Некоторое время мне это удается, но вдруг меня осеняет: врач уже довольно долго водит зондом там, внизу, и постоянно щелкает мышкой. Я открываю глаза и пугаюсь, увидев хмурое лицо и поднятые брови доктора.

— Что вы делаете? — спрашиваю я.

— Обследую ваш мочевой пузырь, — отвечает он удивленно, как будто забыл, что нижняя часть туловища, которую он изучает, принадлежит живому человеку.

— Все в порядке?

— Гм, — хмыкает доктор.

Не дай вам бог когда-нибудь услышать от врача такой ответ. «Гм» на медицинском жаргоне значит «капец».

— В чем дело? — тревожусь я.

Доктор поворачивает ко мне монитор, и я смотрю мрачный, пугающий до дрожи фильм ужасов про стенку моего мочевого пузыря.

— Вот, — доктор мышью рисует на экране кружок. — Видите?

— Что?

— Вот это яркое пятно.

— Ага, — киваю я. — И что это такое?

Доктор Сандерсон пристально вглядывается в экран и медленно кивает:

— Пока не знаю, — отвечает он, и моя жизнь меняется навсегда.

Я сижу в луже пота, халат липнет к вымазанным гелем бокам, на экране передо мной нелепо пульсирует мой мочевой пузырь, и комната плывет перед глазами. Я молча таращусь на пятно, превратившееся на мониторе в ничтожную серую точку. Доктор объясняет, что это может быть скопление капилляров и волноваться не о чем, завтра мне нужно прийти еще раз и на всякий случай сделать цистоскопию, чтобы все прояснить, но его голос доносится до меня словно издалека. Может быть, ему пока и неизвестно, что это за пятно, но я уже все понял.

Это не пустяки.

От врача я выхожу, как в тумане, в голове лихорадочно крутятся мысли о том, что у меня рак. Одно я знаю точно: пациент из меня получится аховый. Я не обнаружу в себе скрытых доселе запасов силы, никого не вдохновлю своим мужественным примером, не стану шутить над своей болезнью и откровенно о ней рассказывать, а когда у меня выпадут волосы, не буду носить прикольную шапку. Я не герой для документального фильма. Скорее всего, я превращусь в плачущего, блюющего доходягу, запрусь у себя в комнате, свернусь калачиком и буду себя жалеть, пока не перейду в небытие. Буду реветь, как большой ребенок.

Хочу к маме.

Мобильник сообщает, что у меня семь пропущенных вызовов. Посредник должен всегда быть на связи. Я подавляю мощное, практически природное инстинктивное желание проверить автоответчик. Все равно в таком состоянии я работать не смогу. Я таращусь на экран телефона, пытаясь понять, что же мне, черт побери, делать. Надо бы позвонить Хоуп. Ведь все нормальные люди, попав в передрягу, обычно звонят родным и близким, правильно?

Но когда я наконец решаю позвонить, пальцы сами набирают номер Тамары.

— Привет, это я.

— Зак! Что случилось, милый?

— Ничего, если я заеду?

— Конечно! Ты приедешь к ужину?

— Вообще-то я хотел уйти с работы и приехать прямо сейчас. Погулять с Софи в парке.

— Неужели ты сбежишь с работы? — удивляется она.

— Мне это не впервой, — отвечаю я.

— Отлично, — говорит Тамара. — Правда, я что-то не припомню, чтобы ты прогуливал работу. Что происходит?

— Ничего. Просто настроение паршивое.

— И ты решил от дождя забраться в пруд?

— Чего не сделаешь за компанию, — поддакиваю я.

— Что есть, то есть, — соглашается Тамара. — Ладно, приезжай. Я постараюсь тебе доказать, что твои проблемы по сравнению с моими — еще цветочки.

— Я на это рассчитываю.

Тамара смеется.

— Мы с тобой молодцы. Встретить тебя с поезда?

— Не надо. Я возьму машину Джеда. Буду примерно через час.

— Хорошо. Я к тому времени разбужу свое чудовище.

Джед держит свой кабриолет «лексус» в гараже за углом. Охранники меня уже знают; и мама, и Тамара живут в Ривердейле, поэтому машиной я пользуюсь чаще Джеда, который давно уже никуда не ездит. Понятия не имею, почему он до сих пор не продал автомобиль и каждый месяц платит заоблачную аренду за гараж. Наверно, когда деньги не проблема, ты готов платить просто за возможность пользоваться чем-либо, мне же подобное расточительство только на руку. Прежде чем отправиться за машиной, я принимаю душ и решаю побриться. Тамара наверняка меня обнимет и поцелует в щеку, и я не хочу, чтобы от меня разило.

В день своей гибели Раэль позвонил мне на работу.

— Вегас, детка, — сказал он.

— Что?

— Поехали в Вегас.

— Хорошо, — буркнул я. — Когда?

— Сегодня вечером.

— Угу, — рассеянно протянул я, не отрываясь от письма, которое печатал. — Не получится.

— Да ладно тебе, — хмыкнул Раэль. — Развлечешься. Молодой, холостой…

— Зато ты старый и женатый, — не остался в долгу я. — Не поеду.

— Заки!

— Раэли!

— Всю жизнь, сколько мы с тобой дружим, я уговариваю тебя поехать развлечься, — настаивал Раэль. — А ты вечно отказываешься. Я не отстаю, в конце концов ты сдаешься и в девяти случаях из десяти отрываешься круче меня. Давай сэкономим время, сделаем вид, что я тебя полчаса уговаривал, и закажем билеты.

— Что ж, в таком случае я сэкономлю тебе полчаса, — ответил я. — Потому что никакая сила не заставит меня сегодня вечером улететь с тобой в Вегас. У меня семь срочных проектов, а завтра вечером я ужинаю с родителями Хоуп.

— Да пошли ты их к черту, — не сдавался Раэль. — Это же Вегас!

— Придется забрать у тебя диск с «Тусовщиками».[3]

Раэль вздохнул.

— Заки!

— Раэли!

— Я знал, что ты откажешься, — признался он.

— Вот и хорошо. Рад, что я тебя не разочаровал.

— Поэтому мы едем в казино «Боргата» в Атлантик-Сити! — ликующе произнес Раэль, словно я только что выиграл в «Колесо фортуны» гостиный гарнитур.

Обычно, когда я уезжаю от Тамары, мне позарез нужна Хоуп. Я мчусь к ней, как наркоман за дозой метам-фетамина, чтобы удостовериться, что моя реальность ничуть не хуже безумных фантазий, которыми я тешу себя в Тамариной вселенной. Не успев завести машину, я хватаю мобильный, спешу произнести ее имя, услышать ее спокойный, уверенный голос на другом конце, такой реальный и земной, что не остается места сомнению, и снова стать собой. «Хоуп», — быстро говорю я, попадаю на автоответчик и оставляю сообщение, не сказав, где я, — лишь признаюсь, что скучаю, и прошу перезвонить. Сейчас половина седьмого, а я знаю, что Хоуп сегодня работает допоздна.

Вот так оно и бывает. Ты неторопливо едешь по боковой дороге Генри-Хадсон-паркуэй, темнеет, шоссе заполняют огни проезжающих машин (после аварии ты предпочитаешь обычные улицы скоростным магистралям). Думаешь об одной женщине, стараясь дозвониться до другой, и, несмотря на очевидный избыток женщин, чувствуешь себя одиноким и никому не нужным — и в итоге приезжаешь домой к третьей женщине, и эта женщина — твоя мать. Должно быть, я действовал на автомате, потому что, очнувшись, сразу понял, что совершил огромную ошибку. Где-то в тихом кабинете сидит один-одинешенек какой-нибудь психотерапевт и с тоской поглядывает на дверь, поджидая именно такого пациента.

Мама и Питер живут примерно в полумиле от Тамары, в доме, где я вырос и откуда с церемониями выдворили Норма после происшествия с Анной. На самом деле церемония состоялась спустя несколько дней после его ухода: мать вынесла грязные простыни с места преступления на подъездную дорожку, облила жидкостью для заправки зажигалок и подожгла — прямо под нашим баскетбольным кольцом. Подпалины на бетоне стали нашей контрольной линией и границей площадки.

Пит сгребает листву на лужайке перед домом. Завидев меня, он озаряется улыбкой и машет рукой с неестественным оживлением, которое сразу выдает его состояние.

— Зак, привет! — кричит Питер. — Что нового-интересного?

— Привет, Пит, — отвечаю я, вылезая из машины. — Как жизнь?

— Бьет ключом, и все по голове, — хихикает он. — Крутая тачка.

— Еще бы.

Он бросает грабли и бежит по чуть наклонной дорожке поздороваться со мной, его руки неловко болтаются, как у всех умственно отсталых. Мокрыми губами он чмокает меня в щеку, его щетина мягко царапает мне кожу. Питеру двадцать девять лет, он коренастый, по-своему смышленый и дружелюбный, как щенок. Но каким бы счастливым он ни казался, как бы хорошо ни справлялся с последствиями хромосомной аварии, случившейся при его сотворении, все равно его жизнь несет несомненный отпечаток трагедии. Каждый день для него — как попытка в варежках поиграть на пианино.

— Я соскучился по тебе, — признается он, и меня пронзает чувство вины. Я мысленно даю себе слово, что буду чаще звонить и непременно приеду как-нибудь в воскресенье, чтобы с ним пообщаться. Невозможно любить умственно отсталого, не испытывая чувства вины.

— Я тоже по тебе соскучился, — отвечаю я, обнимаю его за плечи, и мы шагаем по лужайке к дому. — Поэтому и приехал тебя проведать.

— Как дела у Хоуп? — спрашивает он.

— Отлично. Она передавала тебе привет.

— Ты тоже передавай ей привет.

— Непременно.

Свежий ветер холодит мне щеку, забирается под коричневый замшевый пиджак, под резиновой подошвой ботинок хрустят разноцветные сухие листья, и на мгновение я верю в то, что все будет хорошо, что возможности мои безграничны. Осенью со мной такое бывает.

Мама на кухне, моет тарелки в раковине. У нее отличная посудомоечная машина, но, если бы она ею пользовалась, жертва, приносимая ради Питера, была бы неполной, так что об этом и речи быть не может. Одной заботы о нем маме всегда было недостаточно. За эти годы она развила и отточила комплекс мученицы. Ей мало просто делать свою работу: нужно непременно жертвовать собой. Я был слишком мал тогда и не помню, появилась ли у нее эта черта до или после окончательного отцова грехопадения, стала ли она причиной или следствием их супружеских неурядиц, но именно из-за нее после развода мама осталась одна. Наверное, это своего рода защитный механизм или дурно понятая дзенская покорность судьбе — не знаю. Я последний, кто может судить о чужих тараканах. Скажем так: Лила Кинг — не самый жизнерадостный человек в мире. Мой брат Мэтт написал о ней песню «Святая мать».

Стройная, в джинсах, с крашеными светлыми волосами, со спины мать кажется гораздо моложе. Но когда она оборачивается ко мне с привычным выражением усталой обреченности на лице, я замечаю морщины под глазами, расплывшийся подбородок и поджатые губы. Мне хочется обнять ее, рассмешить, чтобы она улыбнулась, и одновременно усилием воли я подавляю порыв сбежать с этой мрачной кухни, оклеенной обоями цвета авокадо, которые я помню с детства, и никогда не возвращаться. Встречи с мамой так на меня действуют.

— Зак, — произносит она.

— Привет, мам.

Она поворачивается спиной к раковине и театрально разводит руки в резиновых перчатках, а я наклоняюсь поцеловать ее в щеку.

— Что ты здесь делаешь?

— Так, был по соседству, — отвечаю я.

Мама впивается в меня взглядом.

— Что случилось?

— Ничего.

— Это не ответ. В чем дело?

Тут надо пояснить, что Лила вовсе не образец материнской интуиции. Ее вопрос не значит, что она моментально заподозрила, как какая-нибудь клуша, будто с ее старшим и (по крайней мере, на первый взгляд) наименее невезучим сыном что-то стряслось. Ее средний сын родился умственно отсталым из-за случайного сбоя в хромосомах, а муж трахал свою секретаршу прямо на супружеском ложе, так что мать живет с непоколебимым убеждением, что ничего хорошего от Бога ей ждать не приходится. Обычные люди здороваются, а Лила Кинг вместо «привет» говорит «Что случилось?»

— Все в порядке, мам. Так, проезжал мимо.

— Это из-за Хоуп?

— Что из-за Хоуп?

— Ты же не боишься, правда? Потому что это вполне естественно.

— Мам!

— Я просто спросила.

Она хмурится и пожимает плечами. У эскимосов сотни названий снега; моя мать знает тысячи способов нахмуриться и пожать плечами. Она может уроки давать.

Моя приближающаяся свадьба вызывает у мамы священный трепет. Она почти никуда не ходит, и это событие разбудило ее до сей поры дремавшее тщеславие. Я знаю, что она вырезает из модных журналов страницы с фотографиями платьев, причесок, макияжа и уже собрала целый каталог вариантов. Якобы не хочет, чтобы мне пришлось за нее краснеть, но мы оба понимаем, что это враки. После моей помолвки она успела побывать у стоматолога и отбелила зубы, снова начала носить контактные линзы и перепробовала несколько оттенков светлой краски для волос. Мне бы не хотелось обсуждать мать как женщину, но она по-прежнему красива, стройна, с хорошей фигурой и голубыми глазами, и обычный шестидесятилетний мужчина едва ли бросил бы ее только из-за того, что она ест печенье в постели.

Маме хочется на свадьбе быть красивой, танцевать, смеяться и нравиться мужчинам, как когда-то, сто лет тому назад. Мне бы радоваться тому, что эти желания в ней по-прежнему живы; я же вместо этого испытываю грусть и чувство вины, как будто она позволила себе лишь ненадолго заглянуть в тот мир, где могла бы жить, если бы давным-давно не похоронила себя заживо.

— Есть хочешь? — спрашивает она меня.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я и поглядываю на дверь, размышляя, как бы половчее смыться.

— У нас спагетти с фрикадельками, — сообщает Питер, плюхнувшись на стул.

— Я уже поел.

— Ты был у Тамары? — интересуется мать.

— Ага.

Мама не скрывает своего неодобрения. Она убеждена, что мне совершенно ни к чему общаться с вдовой Раэля, что ничего хорошего из этого не выйдет, но, к счастью, мама не любит говорить со мной о его смерти, так что мы просто обходим эту тему молчанием.

— Тамара очень секси! — восторженно произносит Питер.

— Не распускай язык, — говорит мать.

— Но это правда, — настаивает он. — Ей об задницу монетку кинь — отскочит.

— Хватит! — отрезает Лила.

— Да ладно, мам, — успокаиваю я, — Питер просто повторяет чужие слова. Он даже не знает, что это значит. — Но я-то знаю, и у меня не сразу получается отогнать образ обнаженной Тамариной задницы.

— Это значит, что она крепкая, — поясняет Пит, и мы оба разражаемся хохотом, а мама раздраженно вздыхает.

— Мне пора, — сообщаю я.

— Но ты же только что пришел, — хнычет Пит.

— Твой брат очень занят.

Это сказано Питеру, но нацелено в меня — не в бровь, а в глаз.

— Мэтт сегодня играет в «Кеннис Кастэуэйс», — говорю я. — Хотите, сходим?

Вообще-то я приглашал их скорее для проформы, но внезапно понял, что говорю совершенно искренне, и мне ужасно хочется, чтобы они поехали, чтобы святая мать надела платье, накрасилась, они с Питером втиснулись в крошечный «лексус» Джеда, и мы втроем отправились в город, как семья из телесериала. Я бы опустил верх кабриолета, мама смеялась бы тому, что волосы лезут в лицо, а Пит закрыл бы глаза и подставил лицо ветру, и мы бы подпевали какому-нибудь старому рок-хиту по радио, и я — хвала скорости и открытому воздуху — наконец смог бы любить их обоих, не задыхаясь. Но я сразу понимаю, что этому никогда не бывать. Последнее, что мама сделала под влиянием порыва, — двадцать лет назад сожгла постельное белье мужа, а Питер боится толпы и от страха начинает капризничать и ломаться.

— Передавай Мэтту привет, — просит брат.

— Непременно, — обещаю я.

— Я положу ему фрикаделек, — говорит мама. — А то он совсем худой, кожа да кости.

На прощанье я целую ее в щеку. Мама обнимает меня, нежно ерошит мне волосы.

— Ты какой-то не такой, — глядя мне в глаза, мягко произносит она.

— Ты тоже.

Она кивает и кривит губы в виноватой улыбке:

— Я могу привести сотню уважительных причин, — отвечает мама. — А ты?

Я качаю головой.

— Мам, все в порядке, правда, — заверяю я. — Не волнуйся.

Она целует меня в щеку и наконец-то отпускает.

— Приходится, — парирует она. — Что мне еще остается?

Пит выходит со мной в темноту на крыльцо и просит дать ему порулить. Я сажусь на переднее сиденье. Он медленно везет нас по району, сжимая руль, как примерный ученик — левая рука на десяти, правая на двух, — заранее включает поворотник, и лицо его в тусклом свете приборной панели восторженно и серьезно. Внезапно меня охватывает прилив нежности к брату, и я в который раз клянусь себе, что устрою жизнь таким образом, чтобы заботиться о Питере и дарить ему все незатейливые радости, которые, в его бесхитростном представлении, в сумме составляют счастье. Для Питера, в отличие от обычного человека, это понятие скорее количественное, а значит, как показывает мой опыт, осчастливить его гораздо проще.

— Сатч иногда дает мне порулить.

— Сатч Боуэн?

— Ага.

— Зачем ты водишься с этим придурком?

Сатч Боуэн, на год старше меня, — кошмар нашего детства. Его постоянно выгоняли из школы за драки и наркоту, в конце концов он вообще бросил учебу. Отчего-то ему нравился Пит. Сатч находил извращенное удовольствие в том, чтобы прилюдно командовать моим братом: то подговорит его попить воды из унитаза в торговом центре, то попросит снять штаны и станцевать в пиццерии. А Пит, всегда готовый всем угодить, воспринимал внимание к себе как симпатию и с радостью исполнял приказы Сатча, который называл его «своим маленьким другом». Мне частенько случалось пускать в ход кулаки, чтобы защитить Пита от нападок сверстников, но про Сатча говорили, что он носит с собой пружинный нож и даже пускал его в дело, поэтому всякий раз, как доходило до драки, я отступал. Уже в колледже я слышал, что Сатча несколько раз забирала полиция и он, чтобы его не посадили, пошел служить в морскую пехоту.

— Сатч хороший.

— Пит, — я оборачиваюсь к нему лицом. — Сатч подонок. Лучше держись от него подальше.

— Он мой друг. Он делает мне скидку в хозяйственном. Иногда дает порулить. Вот и все.

— Вспомни, как мы от него натерпелись в детстве.

— Он изменился, — уверяет Пит.

— Пообещай мне, что не дашь себя в обиду.

Пит поворачивается ко мне.

— Может, я и отсталый, — говорит он. — Но не идиот.

— Следи за дорогой, Пит, — отвечаю я, показывая на лобовое стекло. — Я знаю, что ты не идиот. Но я твой старший брат и должен о тебе заботиться.

Пит без объяснений догадался припарковаться у соседнего дома, чтобы мать не увидела.

— Я знаю, Зак, — кивает он, — я тебя люблю.

— Я тоже тебя люблю, — признаюсь я. Он единственный из мужчин, кому я способен сказать такое. — Можешь катать меня, когда захочешь.

— По шоссе?

— Не зарывайся.

— Ха! — смеется Питер и хлопает ладонью по рулю. Я тянусь к ручке двери, и тут он спрашивает: — Ты скучаешь по Раэлю?

Я откидываюсь на сиденье и с любопытством смотрю на брата.

— Ага, — отвечаю я. — Иногда.

— Я тоже, — соглашается Пит. — Он всегда был так добр ко мне. Не обращался со мной, как с отсталым.

— Он тебя очень любил.

— Тамара пекла мне печенье.

— Испечет еще, — обещаю я. — Просто ей пока не хочется ничего печь, понимаешь?

— Понимаю, — Пит опускает взгляд на колени. — Мне так хотелось, чтобы мы с тобой всегда жили с Раэлем и Тамарой. Вчетвером.

Я чувствую, как к горлу подкатывает ком.

— Было бы здорово, — говорю я, хотя его слова причиняют мне боль, которой я и представить себе не мог.

Пит поднимает на меня глаза.

— Завтра после работы у нас будет инвентаризация, — весело произносит он. — Получу лишние тридцать долларов.

— Отлично. — Всегда завидовал способности Пита моментально переключаться. Он работает на складе в «Ножках-крошках», детском обувном магазине на Джонсон-авеню. — Ты ведь там уже не первый год, да?

— Четыре года, — с гордостью заявляет он. — Мистер Брис говорит, что я незаменим.

— Потому он и платит тебе кучу денег.

— Ха!

— Ну все, Пит, до встречи.

— До субботы.

— Почему до субботы?

— У тебя же помолвка, балда.

— Ах да, точно. — На минуту я забыл об этом.

Я провожаю глазами Пита, неуклюже семенящего по лужайке, и у меня сводит нутро от мучительной любви, которую я испытываю только к нему. Я чувствую, как слезы наворачиваются на глаза, и только тогда успокаиваюсь.

На станции Саноко я выбрасываю судок с тефтелями в урну, и тут у меня звонит телефон. По определившемуся номеру я понимаю, что это Крейг Ходжес, которому явно не терпится узнать, удалось ли мне решить проблему «Найк». Он не оставит меня в покое, пока не добьется своего. Мне пока нечего ему сообщить, поэтому я не беру трубку. Крейг мог бы и сам догадаться, что у меня, скорее всего, еще нет новостей, поскольку в Китае сейчас раннее утро, но на такие мелочи ему плевать. Как и всем нам, ему отчаянно хочется услышать: что бы ни случилось, все будет хорошо.

Когда бракоразводный процесс принял скверный оборот, адвокат Лилы нанял частного детектива, который нашел доказательства, что Анна была не первой из сотрудниц, с кем спал Норм. Предполагалось, что это как-то поможет Лиле, но вместо этого Норма уволили, и с той поры его неспособность удержаться ни на одной работе стала чем-то вроде печальной семейной легенды, о которой ехидно упоминали тетушки и бабушки, шушукаясь на кухне во время праздничных семейных сборищ, а Лила плакалась, что Норм не платит алименты. Сильнее всего ее раздражало, что в большинстве случаев никто его не выгонял. Он уходил сам.

— То есть как это увольняешься? — кричала мама на него по телефону так, что нам за стенкой было слышно. — Ты не можешь себе этого позволить!

Но он снова и снова увольнялся — то ему показалось, будто им помыкают, то обошли по службе, то просто недооценили, или же, как это было один раз, заключили против него общий заговор.

В то время он стал навещать нас все реже и реже, и в основном по утрам в воскресенье мы наряжались и усаживались в гостиной, стараясь не встречаться глазами, а Лила наверху висела на телефоне, тщетно пытаясь поймать Норма. В конце концов я перестал его ждать, и Пит как всегда последовал моему примеру. Но Мэтт еще долго по воскресеньям надевал костюм и молча сидел в гостиной, положив пиджак на диван возле себя, таращился в окно и бросал на нас укоризненные взгляды, когда мы шлепали мимо в пижамах на завтрак, как будто наше разочарование было причиной, а не следствием пренебрежения со стороны Норма. Мэтт не хуже нас знал, что отец не придет, но что-то в его душе, какой-то зарождающийся мазохизм заставлял его каждую неделю вновь переживать разочарование, как будто брат сознательно собирал доказательства, чтобы подпитать пробуждающийся гнев, который однажды взорвется в нем ядерным грибом. После того как Мэтт начал хулиганить, Лила отвела его к психологу, но брат лишь сильнее замкнулся в себе, а мама не могла выбрасывать по семьдесят пять долларов на сеансы, не приносившие никакой видимой пользы.

Спустя некоторое время Норм объявил, что ему предложили работу в Бостоне, и, наобещав нам золотые горы, сложил вещи в свой видавший виды «шевроле» и укатил на север. Небольшая фармацевтическая компания, которая вот-вот должна развернуться, и отец окажется в барыше. Его позвали не простым бухгалтером, а менеджером по работе с клиентами, для начала он будет отвечать за Массачусетс. И что с того, что он никогда не работал в отделе продаж и слегка приукрасил резюме. В общении с клиентами главное — доверие: нужно смотреть людям в глаза и производить впечатление человека, на которого можно положиться, а уж в этом Норм дока. Кто, как не он, душа любой компании, лучше сумеет очаровать секретарш и посидеть с докторами в ресторане за счет компании? Сперва зарекомендует себя в продажах, а потом, глядишь, пробьется и в большие начальники. В общем, это начало многообещающей карьеры и спасение от наших финансовых затруднений. Волноваться нам нечего: Бостон не так уж и далеко, у Норма будет просторная квартира, там цены гораздо ниже здешних, и мы сможем приезжать к нему на выходные, сходим на матч «Ред Соке» и «Бруинс», и он тоже будет нас навещать, а когда ему дадут отпуск, мы все вместе поедем в Диснейленд.

Мы в ответ лишь натянуто улыбались и кивали как заведенные, а Лила молча сверлила его ледяным взглядом. Ей и не надо было ничего говорить, поскольку к этому времени мы уже осознали, во что превратился Норм, — или скорее, чем он был всегда, что за человек скрывался под маской мужа и отца. Мы знали, что через год-другой его выставят либо из-за какого-нибудь недоразумения, либо из-за очередных шашней на рабочем месте. Или он сам уволится, потому что на работе одни придурки, которые ни черта ни в чем не смыслят и не ценят его мудрых советов. Но мы слушали так, будто всему верили, в нужных местах вставляя одобрительные восклицания. Видно, за время, прожитое врозь, мы поменялись ролями и теперь поддакивали ему, точно непутевому сыну, которого нужно постоянно подбадривать и нахваливать.

На прощанье мы обняли Норма и смотрели ему вслед, по-детски надеясь, что на этот раз, несмотря ни на что, все сложится иначе. Первые несколько месяцев так оно и было. Норм регулярно звонил, рассказывал про свой шикарный кабинет с видом на реку Чарльз, травил байки о новых коллегах — «вы бы это видели!» — и своей кочевой жизни. Раз в две недели по выходным приезжал из Нью-Йорка нас проведать и вручал Лиле чеки на наше содержание с видом благодетеля, отчего у нее вздувались вены на шее. Мы жили на мамину учительскую зарплату, и лишние деньги были как нельзя кстати, но Лила решительно откладывала чеки про запас, точно белка, предчувствующая неминуемую зимнюю стужу.

Спустя год Норм стал приезжать все реже, и Лиле снова пришлось отвоевывать у него алименты. Однажды я позвонил Норму домой, и оказалось, что телефон отключен. Какое-то время об отце не было ни слуху ни духу, но Лила твердила, что он непременно объявится. «Норм как фальшивый грош, — повторяла она. — Всегда возвращается». Я не знал, что это значит, но спустя пять месяцев отец действительно объявился, причем не где-нибудь, а в Лондоне. Мне было восемнадцать, через месяц я заканчивал школу. Мне не хотелось в этом признаваться, но в глубине души я надеялся, что Норм приедет на выпускной и своими глазами увидит, каких успехов я добился в его отсутствие.

— Я встретил замечательную женщину, — сообщил он мне. Голос в телефонной трубке звучал холодно и глухо. — Ее зовут Лили, она певица. Мы собираемся пожениться. Я стану ее импресарио.

— Ты женишься? — переспросил я. — Когда?

— Мы еще не решили, — ответил он. — Лили — творческая личность, так что мы, скорее всего, отметим свадьбу в узком кругу — устроим богемную вечеринку где-нибудь на пляже.

— Не думал, что в Лондоне есть пляжи.

Норм натужно рассмеялся.

— Да, пожалуй, ты прав.

— У меня через месяц выпускной, — сообщил я.

— Знаю, — ответил Норм. — Мне ужасно жаль, что не получится приехать. Но раз подвернулась такая возможность, я не мог ее упустить. Надеюсь, ты меня поймешь.

— Конечно, — согласился я, да и что мне еще оставалось. Я уже пожалел, что сам подошел к телефону: если бы вместо меня на звонок ответил Мэтт, он бы просто выругался да бросил трубку. Но Мэтт, едва заслышав, что звонят из Лондона, бросился наверх и заперся у себя в комнате, а у меня на это духу не хватило. Я всегда был податлив, и Норм это знал.

— Как только сможем, тут же прилетим в Штаты, договорились? Мне не терпится познакомить с вами Лили. Я только о вас и говорю.

— Почему ты не позвонил нам, когда уезжал?

Отец вздохнул.

— Все случилось так быстро, — признался он. — Мы только-только познакомились, а Лили уже надо было уезжать, я не мог ее просто так отпустить и полетел с ней. Не успел я оглянуться, как уже живу в Англии.

— Вот как, — только и сказал я.

— Ага, — хихикнул Норм. — Вот так. Передавай мальчикам от меня привет, ладно? И скажи маме, что я вышлю вам денег, как только освоюсь здесь, хорошо?

Я в замешательстве повесил трубку. Лила, которая сидела за столом на кухне и слышала весь наш разговор, отложила кроссворд.

— Если в чем с вашим отцом и можно быть уверенным, так только в том, что с ним ни в чем нельзя быть уверенным, — заявила она.

— Все-таки он мой отец, — насупился я.

— Он как подливка, — примирительно пояснила Лила. — Вкусная, ароматная, но ею сыт не будешь. Ничего от него не жди. Тогда сможешь общаться с ним без обид.

Я кивнул, с трудом сглотнув подступивший к горлу ком. Мама смотрела на меня, упиваясь горечью собственного разочарования, и под ее пристальным взглядом мне хотелось плакать.

В детстве Мэтт походил на ангелочка: соломенные волосы, пухлые розовые щеки и голубые глаза с поволокой, точь-в-точь как у мамы. Я подолгу простаивал у колыбели брата, глядя, как он спит, вдыхал его нежный детский запах и любовался прелестным личиком. Теперь его голова обрита налысо, все руки в татуировках, щеки ввалились, на лице там и сям пирсинг. Мэтт вихрем носится по сцене в драных штанах-карго и потрепанной майке Sex Pistols и поет песни про мастурбацию и групповые самоубийства. Я сижу в глубине зала за столиком с дисками и футболками и смотрю, как беснуется мой младший брат: сегодня вечером его команда, «Думай о ВЕНИСе», выступает в «Кеннис Кастэуэйс».

Джед сидел рядом со мной, но минут двадцать назад выбрал одну из танцевавших поблизости полуголых девиц — такое ощущение, что наугад, — угостил коктейлем и в конце концов скрылся с ней в туалете. Джед считает секс с фанатками вознаграждением за верную службу группе. «Думай о ВЕНИСе» выступают в основном перед студентами, гастролируют по Восточному побережью в поисках контракта на запись альбома, а Джед обожает студенток. По крайней мере раньше любил. После смерти Раэля ухаживания за девицами, похоже, уже не доставляют моему другу никакого удовольствия. Джед по-прежнему ходит на концерты, кадрит фанаток, но меня не покидает ощущение, что он делает это бессознательно, словно смотрит на себя со стороны, как на героя телепередачи, и ждет, пока что-то — музыка ли, девицы — зажжет в нем потухший огонь. Едва ли любовь к громкому и буйному панк-року можно счесть добрым знаком, но поскольку Джед все бросил, кажется, будто он приходит и трахается с девчонками лишь в силу привычки или из-за ностальгии по тем временам, когда ему это действительно нравилось. Почему-то дома эта его прострация не так бросается в глаза, а может, я просто привык и не замечаю этого, но когда мы ходим на концерты «ВЕНИСа» и я вижу, как он заигрывает с молоденькими девчушками, а сам витает где-то далеко, словно спит на ходу, я с трудом удерживаюсь, чтобы не схватить Джеда за плечи и не заорать на него: «Очнись!»

Вместо этого я сижу за импровизированным прилавком, разглядываю толпу и напиваюсь на халяву — еще одно, хоть и не такое шикарное, преимущество знакомства с музыкантами. До знакомства с Хоуп я тоже время от времени снимал девиц, но мои скромные успехи ничто по сравнению с подвигами Джеда. Обычно мне приходилось ждать, пока он не выберет себе партнершу на вечер, потому что, когда рядом Джед, на меня никто и не посмотрит. Красота зависит от обстоятельств: без Джеда я кажусь гораздо симпатичнее.

Как и следовало ожидать, через несколько минут подходит девушка с фигурой танцовщицы и миндалевидными глазами и садится на место Джеда. Прямые волосы до плеч выкрашены в обычный светлый цвет (чуть темнее у корней) и расчесаны на прямой пробор. Фигура у девушки — просто загляденье; поза и облегающий топик говорят, что ей об этом прекрасно известно. Как ни печально, но больше ничего и не надо: красивые глаза, крепкая грудь и тонкая талия. Все остальное — лишь приятное дополнение, глазурь на пирожном. Девушке жарко, она разрумянилась от танцев.

— Ку-ку, чувак с футболками, — говорит она.

Это явно приветствие, так что я отвечаю ей в тон:

— Ку-ку, потная чувиха.

Девушка запрокидывает голову и смеется. Я представляю, как она в общаге репетирует перед зеркалом этот жест, который видела в каком-нибудь фильме с Сандрой Буллок.

— Что поделать, — отвечает она, — танцевала, увлеклась. Для меня это уже третий концерт «ВЕНИСа» за год.

В свете клубных прожекторов ее кожа отливает перламутром. Она красива безыскусной красотой, как девушка с какой-нибудь фермы на Среднем Западе; глядя на нее, представляешь себе бескрайние прерии, луга и синее небо, которое отражается в ее глазах. Не так уж и плохо для секса на одну ночь. Я это знаю, поскольку бывали у меня варианты и похуже.

— Можно задать тебе один вопрос? — говорит она.

— Давай.

Мы оба стараемся перекричать Мэтта, который как раз заиграл забойный кавер на «Хочешь, верь, хочешь, не верь», тему из «Величайшего американского героя». Это я ему предложил год назад, публика каждый раз в восторге. Тут мне приходит мысль, что, когда вышла эта программа, сидящая возле меня девушка, скорее всего, еще в пеленки писала, и я чувствую себя до смешного старым.

— Что значит «Думай о BEНИСе»?

— А, — тяну я. Меня часто об этом спрашивают. — «Друзей» смотрела?

— Конечно. В школе.

Она придвигается ближе, чтобы я лучше слышал, и демонстрирует грудь в вырезе тонкого топика. Дыхание девушки щекочет мне ухо. Пары алкоголя мешаются с нашим дыханием: чиркни спичкой — воздух загорится.

— Это цитата из одной серии.

Девушка скептически оглядывает группу:

— Они что, фанаты «Друзей»?

— Это хохма такая, — поясняю я.

Во всех таких разговорах наступает момент, когда ты осознаешь: дело в шляпе. Девушка наклоняется ко мне, произносит: «Кстати, меня зовут Джесси», и я понимаю: вот оно.

— Зак, — отвечаю я, и мы как идиоты пожимаем друг другу руки.

Позже, спустя бесчисленное количество коктейлей, мы медленно танцуем прямо возле моего столика, и если вам нужно лишнее доказательство близящегося секса, то медленный танец под панк-рок — обычно добрый знак. Я пребываю в том блаженном состоянии, когда затуманенный рассудок еще не осознает, что в кишках все бурлит, как в котелке, и ты по-дурацки надеешься, что опьянение развеется, как дым на ветру, не обернется ядовитой горечью бурной ночной рвоты. Джесси прижимается щекой к моей щеке, и я млею от прикосновения ее крепкой груди к моей. И вот уже мы начинаем целоваться — долгие, влажные, откровенные поцелуи возбужденных незнакомцев. Девушка, не скрываясь, трется бедром о мою ширинку, жадно проводит языком по моим губам; кажется, будто громкая музыка оправдывает наше непристойное поведение. В глубине души — укромном уголке, куда еще не успел просочиться алкоголь, — не стихает чувство вины, но почему-то вместо Хоуп я вижу лицо Тамары. Помутившееся сознание не готово разбираться в сложностях этой пьяной измены, так что я решаю пока обо всем забыть. Последствия — понятие для трезвых. Я чувствую себя невесомым, парящим в воздухе из-за выпивки, оглушительной музыки и рук Джесси, закрываю глаза и погружаюсь в приятное забытье.

Группа заканчивает первую часть выступления под бурные аплодисменты, и я чувствую себя, будто ребенок в кинотеатре, когда после сеанса в зале зажигается свет. Без уютного прикрытия в виде громкой музыки и темноты целоваться и обниматься со случайной партнершей как-то неловко. Мы с Джесси возвращаемся за столик и быстренько пропускаем еще по паре рюмок, чтобы возбуждение не угасло за время перерыва, пока команда отдыхает.

Из туалета возвращается Джед, весь растрепанный, в губной помаде, и понимающе кивает, завидев прижимающуюся ко мне Джесси. Придвигает стул себе и своей новой знакомой, высокой брюнетке, похожей на дешевую копию Кристи Тарлингтон.

— Как дела на личном фронте? — интересуюсь я.

— Это у тебя спросить надо, — отвечает Джед, указывая глазами на Джесси, оборачивается и театрально подает ей руку. — Кстати, меня зовут Джед.

Все знакомятся, и Джед подзывает официантку. Та сообщает, что раз у нас теперь гости, придется платить за выпивку.

— Я оставил кошелек в фургоне, — заявляю я.

— Не вопрос, — великодушно соглашается Джед и достает пачку денег. — Я заплачу.

Джесси бросает на меня лукавый взгляд.

— У тебя есть фургон? — спрашивает она.

Басист Сэм и барабанщик Отто, оба после выступления мокрые как мыши, стоят у лестницы и что-то правят в списке песен второго отделения, попивая водку. Мэтт — автор текстов и фронтмен группы; все остальное он отдает на откуп Сэму и Отто. Вероятно, поэтому они до сих пор играют в тех же клубах, что и шесть лет назад, когда команда только начинала. Ребята — отличные музыканты, но при этом полные придурки и капризные большие дети: кроме концертов и секса с фанатками, их мало что интересует. Мэтт в отличие от них не прочь добиться успеха и страстно мечтает о славе, хоть никогда в этом и не признается, но, к сожалению, едва ли способен найти выход из тупика, в котором очутились «Думай о ВЕНИСе». Джед предлагал Мэтту свою кандидатуру в качестве менеджера группы, но парни побаиваются принимать в команду чужака, хотя, мне кажется, как раз Джеду с его деловой хваткой удалось бы сделать проект прибыльным. Но, как говорится, меня забыли спросить.

— Привет, Зак, — здоровается Отто, толстый лысеющий коротышка в нелепых темных очках в толстой оправе.

Сэм, пьяный и усталый, мрачно кивает мне. Все басисты — молчаливые ребята, обиженные на весь мир из-за того, что их вклад в творчество группы недооценивают.

— Привет, парни, — отвечаю я. — Круто сыграли.

— Да уж, не слажали, — с гордостью соглашается Отто.

— Мэтт весь на нервах, — вяло сообщает Сэм, царапая на салфетке список песен.

— Что случилось?

— Спроси у него.

Отто согласно кивает.

— Сходи поговори с ним. А то он что-то не в себе. Я захожу в гримерку и вижу Мэтта, который сидит на туалетном столике и с рассеянным видом подтягивает струны на своем «гибсоне». На диванчике рядом с ним свернулась калачиком смазливая рыжая девица и что-то негромко щебечет в сверкающий неоновым светом мобильник. Я всегда испытываю острое облегчение, когда после выступления вижу Мэтта одного, спокойного, умиротворенного, без застывшей на лице яростной гримасы, с которой он во время концерта носится по сцене. Он играет с таким ожесточением и отчаянием, что я боюсь: в один прекрасный день войду в гримерку и застану там бьющегося в истерике Мэтта с пистолетом во рту. Младшие братья и панк-рок — неудачное сочетание для сентиментального идиота вроде меня.

— Привет, Мэтт, — говорю я, заходя в гримерку. — Классный концерт.

— Зак, что за фигня? — спрашивает Мэтт.

— Ты о чем?

— Вы что, сговорились против меня?

— О чем ты?

Он впивается в меня взглядом.

— А ты не знаешь?

— Не знаю чего?

Мэтт соскакивает со стола и ставит гитару на пол.

— Пойдем со мной. Ты глазам своим не поверишь. Он тащит меня к двери, не обращая внимания на девушку, которая спрашивает, что происходит. Мэтт подводит меня к углу сцены, туда, где стоящая внизу толпа нас не видит, и указывает на столик в дальнем конце зала.

— Пришел во время последней песни.

Даже в тусклом клубном свете тугое пузо Норма не перепутаешь ни с чем.

— Черт! — выдыхаю я.

Должно быть, он пришел, пока меня тошнило в фургоне.

— Я смотрю, тебя его появление не удивило, — произносит Мэтт, и в голосе его явственно слышны обвинительные нотки.

— Еще бы. То есть я знал, что он в городе, но не думал, что он придет сюда.

— То есть как это знал, что он в городе?

— Он вчера приходил ко мне домой.

Мэтт остолбенел.

— Ты позвал этого козла в гости?

— Он сам пришел.

— Врешь!

— Зачем мне тебя обманывать? — устало говорю я, чувствуя, что дело пахнет жареным. — Разве ты его сюда приглашал? Нет. Он сам пришел. Вот и у меня было так же.

— Ты мог бы меня предупредить, — угрюмо отвечает Мэтт.

К несчастью, Мэтт, как младший в семье и будущая рок-звезда, убежден, будто мир вращается вокруг него, а я по-прежнему молча стою, как верный часовой, возле его колыбельки и жду, когда же братишка проснется, чтобы я мог с ним поиграть. Меня так и подмывает ответить: «У меня своих забот хватает. Я рассматривал снимки своего мочевого пузыря, видел пятна, которых на нем быть не должно, завалил работу с клиентом на миллион долларов и влюбился в женщину, в которую не должен был влюбляться ни за что на свете». Вместо этого я говорю:

— Мне и в голову не могло прийти, что он сюда заявится, иначе я бы непременно тебе позвонил.

Когда отец ушел от нас, Мэтту было всего семь лет, а значит, до него дольше всех доходило, какое Норм на самом деле трепло. Оправившись от очередного нарушенного обещания и несостоявшегося визита, Мэтт с энтузиазмом принимался ждать следующего. Прозрение далось ему нелегко. Если я успокоился на том (по крайней мере внешне), что вычеркнул Норма из своей жизни, за долгое время приучившись вспоминать о нем с бурлящим в глубине души раздражением, Мэтт проникся к отцу бешеной ненавистью, которая с годами не утихала, — как в детстве, когда он часами мог реветь, позабыв в конце, из-за чего плакал. Как только у него выдавалась свободная минутка, Мэтт принимался мстить, строить мелкие каверзы: непонятно каким образом выследив Норма, открывал на его имя кредитные карты и залезал в огромные долги, звонил и просил отключить его телефон, заказывал на адрес отца дорогие товары и подписывал его на двадцать журналов кряду. Наверняка Норму приходилось часами объясняться с представителями различных служб поддержки, чтобы распутать паутину никому не нужных заказов, которую без устали плел Мэтт.

Мэтт смотрит на меня.

— Так вы теперь общаетесь, что ли?

— Перестань, ради бога, — морщусь я и разворачиваюсь, чтобы вернуться в гримерку.

— Тогда почему он здесь?

— Не знаю. Наверно, хочет нас повидать.

— Он что, умирает?

— Не знаю. Мы еще не успели об этом поговорить.

В гримерке нас ждут Сэм и Отто.

— Все в порядке? — озабоченно интересуется Отто.

— Слышишь, чувак, — говорит Сэм. — В десять пора начинать. И надо пробежаться по списку песен. Я там кое-что поменял.

— На фиг, — отвечает Мэтт. — Выступления не будет. Я не могу играть.

— О чем ты? — удивляется Сэм. — Разумеется, мы будем выступать.

— Не могу, чувак. — Он переводит взгляд на меня. — Пока он здесь.

— Кто — он? — спрашивает Отто. — Пока кто здесь?

Мэтт качает головой и падает на диван. Девушка, закончив говорить по телефону, кладет руку ему на колено и вопросительно смотрит на него, но Мэтт не сводит глаз с меня. Он годами гадил отцу исподтишка, и хотя, разумеется, предвидел, что рано или поздно придется встретиться с Нормом лицом к лицу — наверно, как и я, даже мысленно сочинил и отредактировал целую обличительную речь, — очевидно, так никогда до конца и не верил, что это произойдет, и теперь брат смотрит на меня с испугом, как нашкодивший ребенок.

— Хочешь, я попробую уговорить его уйти? — предлагаю я.

Мэтт кивает.

— Кого уговорить? — кричит Сэм. — Кто там еще приперся?

— Расслабься, Сэм, — вмешивается девушка.

— Закрой варежку, Иоко! — рявкает Сэм. — Тебя тут вообще быть не должно.

— Сэм, — грустно произносит Мэтт. — Успокойся, черт побери.

— Ладно, пойду попробую, — говорю я и выхожу из гримерки.

Только забравшись в такси, вспоминаю: я забыл сказать Мэтту, что меня стошнило в фургоне. Я достаю мобильный, звоню Джеду, но если его телефон и включен, все равно он в клубе не услышит звонка. Срабатывает автоответчик, и я вешаю трубку. Моя голосовая почта мигает, и я проверяю сообщения. Там всего одно, от Хоуп: «Зак, привет. Прости, что не смогла позвонить раньше. До девяти была на встречах. Я тебе днем звонила на работу и домой. Куда ты пропал? Обычно до тебя легко дозвониться. Я знаю, что ты сейчас на концерте у Мэтта. Перезвони, когда поедешь домой. Я не стану выключать звук, так что даже если лягу спать, смогу пожелать тебе спокойной ночи. Я тебя люблю, милый. Пока».

Ее голос открывает шлюзы, и чувство вины приливной волной затапливает меня. Что со мной не так, черт возьми? Что заставляет меня рисковать отношениями с этой красивой, умной, сексуальной девушкой, которая каким-то непостижимым образом влюбилась в меня? Несколько лет назад я был обычным средним холостяком, пресыщенным рядовым пехоты Верхнего Вест-Сайда, захаживал в бары в компании двух-трех приятелей, чтобы оглядеться, оценить обстановку и при случае пойти в атаку. Чаще всего я нацеливался на женщин с легкими изъянами внешности — ширококостных или пухлых, с маленькой грудью или плохой кожей. В общем, на достаточно симпатичных женщин, в чьих глазах не читалась усталость красавиц, к которым слишком часто пристают. Если красивые женщины не хотят, чтобы на них обращали внимание, зачем тогда ходят в бары? Вывод напрашивается сам собой: чтобы с кем-то познакомиться. Но внутренний голос подсказывал мне, что этот кто-то — не я. Если женщина была слишком красива, мне начинало казаться, что мои намерения чересчур очевидны, и начни я открыто за ней ухаживать, тут же получу от ворот поворот. И пусть мне было нечего терять, все равно я патологически боялся отказа и прятал интерес под маской безразличия. Это всегда срабатывало. Вот только с сексом была напряженка.

Хоуп же — удача, которая бывает только раз в жизни. Она — воплощенное совершенство, одна из тех красавиц, на которых я всегда с сожалением любовался издалека: в самом лучшем случае они соглашались со мной дружить и рассказывали мне про своих парней. И я принимал такое непредумышленное унижение, потому что у парней вроде меня свои представления о любви: мы идем на односторонние отношения, потому что либо слепые оптимисты, либо полные идиоты, которым позарез необходимо быть рядом с этой женщиной, пусть даже платонически, мы взращиваем в себе уродливое извращенное чувство своеобразного внутреннего горбуна на колокольне, готового наслаждаться красотой в том виде, в каком ему будет позволено. Теперь же моя мечта сбылась, я прыгнул выше головы и заполучил красавицу, которая вдобавок любит меня. И надо быть полным идиотом, чтобы этим рисковать.

Я всегда знал, что неверность у меня в крови, вплетена в нити ДНК, и всю жизнь сознательно (хоть я и не люблю в этом признаваться) старался ни в чем не походить на Норма. И вот чем все кончилось: помолвлен с одной, схожу с ума по другой и по причинам, непонятным даже мне самому, развлекаюсь в фургоне со студенткой. Как будто в присутствии Норма включается генетическая обреченность, с которой я всю жизнь борюсь.

Я звоню по мобильному Хоуп.

— Привет, — хриплым со сна голосом говорит она, и я живо представляю, как она в прозрачной дорогой ночной рубашке лежит на своей высокой кровати с балдахином, завернувшись в одеяло в цветах; свежие прохладные простыни пахнут сиренью, чистое лицо цвета слоновой кости обработано скрабом, рыжеватые волосы собраны в свободный хвост, гладкие ноги намазаны увлажняющим лосьоном, и вся она теплая со сна. Я чувствую, как возбуждаюсь при мысли об этом.

— Привет, — отвечаю я.

— Я по тебе соскучилась, — бормочет она. — Ты где?

— В такси.

Она зевает, потягивается, и я вижу кошачий изгиб ее спины.

— М-м-м-м, — тянет Хоуп, — как бы я хотела, чтобы ты сейчас был здесь, со мной.

— Я могу сказать водителю.

Она хихикает.

— Нет. Мне надо выспаться. Завтра утром у меня встреча.

— Что поделать, — отвечаю я.

— Это не значит, что я тебя не хочу. Я тебя хочу.

— Я знаю, — шепчу я, не в силах выбросить из головы ее постель — чистую, мягкую, душистую. С самого первого раза, что я ночевал у Хоуп, запах чистого постельного белья приводит меня в возбуждение. — Я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — мурлычет она, и я догадываюсь, что Хоуп уже засыпает.

— Я так счастлив, что ты у меня есть, — бормочу я, немного стесняясь водителя, хотя, возможно, он не понял из разговора ни слова.

— Ты такой милый, — говорит она. — Я хочу, чтобы ты был со мной.

— Утром созвонимся.

— Спокойной ночи, любимый.

«Я все исправлю», — в отчаянии думаю я, захлопывая телефон. Все в моих руках. Надо больше времени проводить с Хоуп, держаться подальше от Тамары и не допускать таких досадных ошибок, как сегодня вечером. Другими словами, жить той жизнью, которую я сам выбрал. Не становиться Нормом.

Но тут я представляю себе большие чувственные глаза Тамары, в которых светится невероятная нежность, мудрость, понимание, боль и — я уверен в этом — страсть. Не ко мне, разумеется, а к жизни, к любви, к будущему мужчине. И при мысли о том, что это буду не я, а кто-то другой, что эти губы, пухлые и влажные, как спелый виноград, целуют кого-то еще, что она кладет голову на плечо другому, что другой мужчина раскачивает ногой качели на ее крыльце, у меня обрывается сердце.

Я смотрю на себя в окне такси, провожаю глазами светящиеся вывески магазинов, мелькающие в моем печальном, расплывчатом, призрачном отражении, и этот призрак заставляет меня вспомнить о Раэле. Интересно, смотрит ли он на нас, и если да, то беспокоится ли, злится или хохочет до упаду, потому что знает, какая все это на самом деле чепуха.

На улице какая-то женщина выгуливает щенка лабрадора, который рвется вперед, натягивая поводок, носится взад-вперед по тротуару, как оглашенный, и вовсю наслаждается своей собачьей жизнью. Глядя, как щенок писает на мое отражение, я гадаю, отчего же я так несчастен, если всего несколько дней назад все было замечательно. Прежде чем отключиться, я догадываюсь, что, наверно, был несчастен и раньше, просто все складывалось так хорошо, что я этого не замечал.

Во вторник утром я просыпаюсь с опухшими глазами, во рту пересохло, горло болит — похмелье такое, словно мне череп топором раскроили. Я лежу, не шевелясь, чтобы обмануть сверхмощный болевой радар в голове, а перед глазами мелькают в обратном порядке события вчерашнего вечера. Я смутно припоминаю запах карри и грубые тычки таксиста, который что-то неразборчиво бубнил с акцентом, пытаясь разбудить меня. Как ни стараюсь, я не могу вспомнить, как платил таксисту, как зашел в дом и очутился у себя в спальне. Не помню я и как меня еще раз стошнило, но зловонная засохшая корка рвоты у меня на груди и на простынях — неопровержимая улика. В окно льется солнце, освещая галактику висящей в воздухе пыли. Вчера я спьяну не догадался опустить жалюзи — оплошность, стоившая мне, пожалуй, нескольких часов блаженного забытья. Свет просачивается в комнату и падает на постель, как ядерные осадки; когда луч бьет в глаза, больно так, словно мне врезали по яйцам. Боль толстым одеялом накрывает меня с головой, и я задыхаюсь.

«А раковые больные все время так себя чувствуют», — думаю я.

Постепенно я начинаю испытывать настойчивую пульсацию в паху, и хотя знаю, что это всего-навсего переполненный мочевой пузырь, представляю себе то темное пятнышко внутри меня, которое бьется, словно злое черное сердце, и разрастается, неудержимо поглощая и уничтожая клетки. Я ковыляю в туалет и мочусь, не открывая глаз и держась за голову. Когда я, спотыкаясь, возвращаюсь в постель, мой взгляд падает на огромные кроваво-красные цифры на электронных часах, и я с удивлением отмечаю, что уже десятый час. Надо бы позвонить на работу, но нет сил искать телефон. Мобильник валяется на полу возле кровати, но включить его — все равно что выпустить всех чертей из преисподней. Я представляю свою пустую кабинку, электронные письма, валящиеся в мой почтовый ящик на экране, точно кирпичики в тетрисе, отражающийся от стен звонок моего телефона и кучу отчаянных сообщений от Крейга Ходжеса на автоответчике о том, что свуши ни за что на свете не должны быть фиолетовыми. Я открываю рот и шепчу «свуш». Этот звук раздувает мои онемевшие щеки, и мне почему-то становится легче, головная боль стихает, так что я еще несколько раз тихонько повторяю: «Свуш». Наконец я снова засыпаю.

Просыпаюсь я в одиннадцатом часу под доносящиеся сверху негромкие звуки страстного секса. Видимо, Джед вчера кого-то привел домой из клуба. Мгновение я прислушиваюсь к приглушенным воплям неизвестной девицы, ритмичному скрежету матрасных пружин и тихим ударам изголовья кровати о стену. С моего места кажется, что все это звучит чертовски энергично, и как-то не верится, что я когда-нибудь найду в себе силы вновь заниматься сексом.

Похмелье, похоже, утихло до тупой головной боли, так что я медленно встаю с постели, глотаю пригоршню таблеток и принимаю горячий душ.

Все это я делаю вполсилы, не торопясь, как будто репетирую. Я ловлю себя на том, что разглядываю струйки воды в душе, свои неуклюжие ноги на плитке, волоски на животе. Подумываю надеть спортивные штаны, но потом натягиваю брюки и свитер и скрепя сердце признаюсь себе, что не возьму отгул. Все равно мне днем на цистоскопию. Спустя час после пробуждения я иду вниз, чтобы попить воды.

Доктор Сандерсон, сжимая в руке нечто похожее на миниатюрный сантехнический трос для прочистки засоров, описывает ужасы, которые собирается со мной проделать.

— Эта процедура называется цистоскопия, — объясняет он. — Мы входим в мочевой пузырь через уретру. Вот эта камера позволит все подробно рассмотреть.

Я с трудом понимаю, о чем он говорит, потому что в эту самую минуту молодая темноволосая латиноамериканка держит мой пенис в своих затянутых в латексные перчатки ручках и чем-то его мажет, слегка наклоняясь ко мне, а я боюсь, что у меня того и гляди встанет. Если такое бывает в метро или за столом на работе, так почему не сейчас? Раздвинув ноги, я откидываюсь на смотровой стол. Из одежды на мне только тонкий халат, который выдала помощница врача непосредственно перед процедурой. Движения ее ловки и профессиональны; интересно, сказывается ли на ее сексуальной жизни то, что ей приходится каждый божий день теребить чьи-то сморщенные мягкие пиписьки. «Перестань, милый, хватит с меня на сегодня мужских причиндалов, я их уже видеть не могу!»

— Это временная анестезия, — продолжает доктор Сандерсон. — Как только она подействует, Камилла сделает местную, и начнем процедуру. — Он смотрит на меня. — Как вы себя чувствуете?

— Я все-таки привык, чтобы меня сначала целовали, — вяло шучу я.

Судя по натянутой улыбке Камиллы, ей частенько приходится выслушивать подобные остроты.

Я ложусь навзничь, расставив колени, и тут до меня доходит, что мне вставят цистоскоп в самую крошечную дырочку. У меня сводит живот от страха, и я невольно начинаю дрожать.

— Не бойтесь, — равнодушно успокаивает меня Камилла, — вы почти ничего не почувствуете.

Легко ей говорить. Не ей ведь воткнут в гениталии металлический шприц зловещего вида, с небольшую бейсбольную биту длиной.

Наконец ко мне подходит доктор Сандерсон; я откидываю голову на стол и крепко зажмуриваюсь.

— Мне нужно, чтобы вы расслабились, — просит доктор. Что ж, если так, придется его разочаровать. — Постарайтесь не напрягать мышцы. Представьте, будто вы писаете, — советует он. Я делаю несколько глубоких вдохов и вдруг чувствую болезненный укол. — Отлично, — комментирует доктор, — мы уже внутри.

Я не открываю глаза. Мне совершенно не хочется видеть то, что происходит внизу. Достаточно и того, что я слышу, как он орудует цистоскопом и включает монитор.

— Я сейчас описаюсь, — сообщаю я через несколько минут.

— Я наполняю ваш мочевой пузырь водой, — поясняет Сандерсон. — Чтобы его стенки увеличились, и можно было все разглядеть.

— Не уверен, что утерплю, — признаюсь я.

— Постарайтесь, — настаивает доктор. — Это ненадолго.

Спустя несколько минут Сандерсон, похлопав меня по ноге, сообщает, что можно открыть глаза. Пока я лежал зажмурившись, Камилла ушла, и мы с доктором остались в кабинете вдвоем. Я замечаю лужицу, растекающуюся подо мной на столе.

— Не волнуйтесь, это просто вода, — успокаивает доктор.

Вот так за короткое время я знакомлюсь со всеми унизительными подробностями из жизни хроников: лежишь голый, пока кто-то шурует у тебя в самых укромных местах, да еще из тебя на всеобщее обозрение периодически льется всякая гадость, и ты ничего не можешь с этим поделать. А рядом постоянно маячит доктор, неторопливо делает свою работу и до последнего не признается, что же ему удалось обнаружить.

— Что вы там видите? — спрашиваю я.

Доктор Сандерсон хмурится.

— Трудно сказать, — отвечает он. — Определенно есть какое-то новообразование у самой стенки мочевого пузыря. Едва ли это опухоль, но все-таки… Сделаем биопсию и выясним наверняка.

И хотя я старательно готовил себя к тому, что, быть может, дело плохо, но тут вдруг осознаю: в действительности я не допускал и мысли об этом.

Услышав слова «новообразование» и «биопсия», я чувствую, как у меня мороз пробегает по коже. Единственная радость — я уже не описаюсь.

Я откашливаюсь.

— Про «выяснить наверняка» вы говорили в том смысле, что «времена сейчас такие, того и гляди, в суд на тебя подадут, поэтому лучше прикрыть задницу», или что-то вроде «похоже, это злокачественная опухоль, так что начнем с биопсии, потом поставим диагноз и назначим лечение»?

Доктор поворачивается от монитора ко мне.

— Зак, я понимаю, что вы волнуетесь. Шансы на то, чтобы человек вашего возраста и с вашим анамнезом вдруг заболел раком мочевого пузыря, очень невелики. Но я вижу на стенке вашего мочевого пузыря то, чего там быть не должно. Разумеется, меня это беспокоит, и я должен выяснить, что же это такое. Мне очень жаль, что сейчас я не могу ответить вам точнее. Я понимаю, это нелегко, но вам придется подождать результатов анализов. Будем надеяться на лучшее.

— Я все понимаю, — отвечаю я. — Но между нами: что вам подсказывает чутье?

— Чутье?

— Вы же каждый день сталкиваетесь с подобным. Должно же у вас быть предчувствие.

Сандерсон глубоко вздыхает.

— Чутье мне подсказывает, что я не должен был обнаружить такое у человека вашего возраста, и мне станет гораздо спокойнее, когда я выясню, что же это.

— Спасибо, — хмыкаю я. — Но легче мне от этого не стало.

— Даже если окажется, что это опухоль или предраковое состояние, вам объяснят, что в большинстве случаев такое поддается лечению.

— Прекрасно.

Для человека, который занимается этим всю свою жизнь, он на удивление бестолков. Я не хочу слышать, что нечто «излечимо», поскольку это значит, там есть что лечить, и даже если опухоль можно вылечить либо удалить, или как еще говорят в случае с раком, это не изменит того факта, что организм меня подвел, допустив подобное, и я уже никогда не буду чувствовать себя спокойно в собственной коже. И что в этом хорошего? Я, как Крейг Ходжес с его дурацкими фиолетовыми свушами, закрываю глаза на очевидное, не желая прислушаться к доводам рассудка: мне лишь хочется знать, что проблемы не существует.

Доктор делает биопсию прямо цистоскопом: отрезает микроскопический кусочек моей ткани.

Я снова чувствую болезненный укол, на этот раз в животе, затем небольшой спазм, и все проходит. Я со страхом жду, когда Сандерсон примется медленно и мучительно вытаскивать из меня цистоскоп, но анестезия еще не отошла, и я ничего не чувствую. После процедуры я мочусь битых пять минут, и струя так странно брызжет из моего онемевшего члена. Крови гораздо больше, но доктор сказал, что так будет еще день-другой после биопсии. Я вытираюсь полотенцем и одеваюсь. Внимательно оглядываю гениталии, но все выглядит как всегда. Сандерсон предупреждает, что несколько дней, помимо крови, при мочеиспускании еще может быть ощущение легкого жжения. Если потом это не прекратится, я должен позвонить ему. К пятнице результаты биопсии будут готовы, и я должен постараться не беспокоиться.

— С точки зрения статистики, — повторяет он, — шансы того, чтобы человек в вашем возрасте заболел раком мочевого пузыря, крайне малы.

«Может, и так, — размышляю я, спускаясь в лифте. — Но распространяется ли эта статистика на того, у кого в мочевом пузыре уже нашли какое-то новообразование и отправили на биопсию?» Сдается мне, тут в дело вступает совсем другая статистика, и пусть я о ней и слышать не хочу, но абсолютно уверен, что ее данные не столь радужны.

Вот так оно и бывает. Холодным вечером в пятницу ты сидишь в баре с двумя лучшими друзьями и чувствуешь себя по сравнению с ними хуже некуда, потому что один из них, Джед, бабник каких поискать, а второй, Раэль, недавно женился и пошел с вами исключительно из ностальгических побуждений — чтобы лишний раз с удовольствием убедиться в том, что теперь ему вся эта фигня до лампочки. В общем, одному не нужно никому ничего доказывать, а второму просто ничего не нужно. Ты же посередине между ними, и тебе все это очень даже нужно, а доказывать свою состоятельность приходится регулярно, но шансов на то, что наконец повезет, никаких. Последнее свидание у тебя было месяцев восемь назад, а секса не было полгода, да и тот скорее походил на акт отчаяния, чем любви, и ты уже кажешься самому себе невидимкой в большом городе и отчаянно мечтаешь вернуться домой, в какой-нибудь захолустный городишко, где все намного проще, а девушки доступнее и не такие избалованные, как тут. Вот только ты родом вовсе не из маленького городка, а отсюда же, в лучшем случае из здешнего унылого пригорода, так что ехать тебе некуда, и остается лишь собраться с духом, побороть страх отказа и найти ту, которая наконец разглядит в тебе что-то, чего ты сам в себе не видишь, но что в тебе точно есть, из-за чего ты покажешься достойным вариантом. Эта неизвестная изюминка заставит ту женщину пригласить тебя домой и обнажить перед тобой сперва тело, а потом и душу в надежде найти любовь, которая настолько захватит вас обоих, что дальше можно будет уже не искать.

И кто обвинит тебя в том, что ты слегка перебрал?

Ваша компания удобно устроилась на высоких табуретах за столиком у окна, откуда можно наблюдать за входящими и выходящими посетителями. Ты перебрасываешься с Джедом и Раэлем солеными шуточками, надеясь, что со стороны ваша троица выглядит совершенно беззаботно, будто вам вообще плевать, есть ли в баре женщины, но все равно испытываешь неловкость, хотя и безо всяких причин, потому что никто на вас не смотрит.

И тут ты замечаешь ее. Она с подружкой стоит у стены, сжимая в руке бутылку пива как-то слишком изящно, неестественно, так, словно не привыкла к этому. У нее густая грива длинных рыжеватых волос и высокие скулы, подчеркивающие идеальные черты лица, тонкие, как у ребенка, чье детство прошло в дорогой частной школе. Голубые глаза цвета выгоревших на солнце джинсов, маленький широкий нос, как у котенка, и мягкие припухлые щеки нимфетки. Ты откуда-то знаешь, что она ненавидит свои щеки и каждый раз, глядя на себя в зеркало, втягивает их, и тебе хочется объяснить ей, до чего она не права: эти мягкие невинные щечки, к которым прилагаются стройное мускулистое тело и очаровательные голубые глаза, обещают невыразимое наслаждение, как и ее круглая попка, длинные стройные ноги, нежная крепкая грудь и плоский живот. Ты знаешь, что почувствуешь, потеревшись щекой о ее щеку, и как эти щеки будут выглядеть сверху, когда она зажмурит глаза и приоткроет рот, а ты, лежа на ней, потянешься, чтобы поцеловать ее в губы.

Эти мысли так захватывают тебя, что ты забываешь притвориться равнодушным, и она замечает, как ты глазеешь на нее, так что не остается ничего другого, кроме как слезть с табурета и с бокалом в руке направиться к ней, и ты идешь, чувствуя странную решимость, как будто встал на место фрагмента головоломки, щелкнув глухо, точно дверь дорогой машины, и раз уж ты все равно в это ввязался, то нечего терять.

— Меня зовут Зак, — представляешься ты, перекрикивая шум музыкального автомата и громкие разговоры и стараясь унять нервную дрожь.

— Хоуп,[4] — она протягивает руку в ответ, и ты не сразу понимаешь, что девушка назвала свое имя, а не причину, по которой вы все сегодня здесь оказались.

— Мне трудно в этом признаться, — говоришь ты, — так что лучше я скажу напрямик. Я собираюсь за вами поухаживать.

Хоуп разражается глубоким мелодичным смехом, уверенно и беззаботно, словно мы старые друзья. Такого я не ожидал.

— Мне нравится ваша откровенность, — признается она.

— Тогда я начну?

— Вперед.

Между вами завязывается двухчасовой увлекательный разговор, настолько естественный, что и не снилось ни одному сценаристу, и мгновенно выясняется, что ваши взгляды на жизнь и чувство юмора удивительно совпадают, а потом вы начинаете друг над другом подшучивать, но легко, весело и в тему. Тебе кажется, что вы знакомы сто лет, она хлопает тебя по руке, когда смеется, и наклоняется к тебе, пропуская проходящих мимо посетителей. Спустя некоторое время до тебя доходит, что друзья уже ушли, да и ее подруги нигде не видно, и ты со смешанным чувством удовольствия и страха понимаешь, что вы последние посетители. С одной стороны, это здорово, ты сто лет не засиживался в баре до закрытия, а с другой — и что теперь делать, черт возьми? Ты уже решил, что сегодня никакого секса не будет (как будто это зависит от тебя!), и не потому, что тебе не хочется, о, видит Бог, еще как хочется, но потому что ты не хочешь, чтобы это знакомство превратилось в пошлую одноразовую связь, и боишься все испортить. Тебе не хочется, чтобы этот вечер кончался, хотя, разумеется, он уже кончился. Ты предлагаешь проводить ее до дома, она соглашается, и все получается как нельзя лучше, потому что на улице собачий холод и девушка не столько держит тебя под руку, сколько прижимается к тебе, пытаясь согреться. Ветер задувает ее волосы тебе в лицо, они хлещут тебя по глазам, и от боли у тебя выступают слезы, но во всем этом куда больше близости, чем в случайном сексе. Она живет в одном из шикарных монолитных небоскребов на Пятой авеню, и ты хриплым от усталости голосом (шутка ли, несколько часов подряд перекрикивать музыкальный автомат!) произносишь: «Спокойной ночи», но она тянет тебя за собой мимо швейцаров — «Привет, Ник. Привет, Сантос» — в лифт. И не успеваешь ты собраться с духом, чтобы чмокнуть ее на прощанье, как она первая целует тебя — глубоко, страстно, прислонив к стенке лифта и прижавшись к тебе всем телом, и ты горько жалеешь, что вы оба в пальто. Поцелуй длится все пятнадцать этажей и еще чуть-чуть, потому что девушка не отрывается от тебя, когда двери разъезжаются на ее этаже. Потом все же, задыхаясь, она отступает на шаг назад, с очаровательно растрепанными от ветра и ваших объятий волосами, и признается: «Это было здорово». Вынимает из сумочки серебряную ручку и пишет на твоей руке имя и телефон, ниже — «продолжение следует», и произносит с серьезным видом:

— Знаешь, Зак, я не люблю притворяться и не терплю, когда со мной играют. Если я тебе нравлюсь, позвони мне, ладно? Не надо выжидать время. Если ты мне завтра не позвонишь, я пойму, что неинтересна тебе.

— Стадию простого интереса я прошел еще три часа назад, — отвечаю я.

Она улыбается и чмокает тебя в нос.

— Значит, завтра созвонимся.

С этими словами она выходит, двери закрываются, и ты падаешь на колени. Твой напрягшийся член, так и не получивший разрядки, сладко ноет, боль постепенно стихает, а ты коротко благодаришь небеса за эту встречу, пока лифт медленно опускает тебя на землю.

Я добираюсь до дома около семи и вижу Джеда, который, как обычно, развалившись на диване, ест хлопья из коробки и смотрит «Вечерние развлечения».[5] Жить с Джедом — все равно что иметь щенка. Когда бы ни пришел домой, он всегда тут.

— Привет, — произносит он с набитым ртом и, заметив мой помятый вид, спрашивает: — Что с тобой?

— Мне в член засовывали трубку, — отвечаю я, плюхнувшись рядом с ним.

— А, цистоскопия, — говорит Джед с видом знатока.

— Тебе делали?

— Нет, что ты. Но я смотрел про нее передачу по образовательному каналу. — С тех пор как Джед стал круглые сутки смотреть телевизор, он неплохо поднахватался знаний. — А зачем тебе ее делали?

— У меня кровь в моче.

— Гематурия, — кивает Джед.

— Ну ты даешь! — удивляюсь я.

— Что там, — он показывает на телевизор, а потом на свою голову, — то и здесь.

— А ты не мог бы оторваться от дивана и принести мне тайленол?

— Не нужно никуда идти, — отвечает Джед, принимается шарить между диванными подушками и спустя минуту достает пузырек алеве. — Иногда у меня от телика болит голова, — поясняет он, заметив мое недоумение.

Я запиваю три таблетки колой из одной из недопитых банок, что громоздятся на журнальном столике.

— И что сказали? — интересуется Джед.

— Нашли какое-то пятнышко, — отвечаю я.

Джед отрывается от телевизора и с минуту смотрит на меня.

— Вот блин, — встревоженно произносит он.

— Может, и ничего страшного.

Он кивает.

— Может. Биопсию сделали?

— Ага.

— Когда будут результаты?

— В пятницу.

— А сегодня у нас что?

— Вторник.

— Ни фига себе, сколько ждать!

— Что поделать.

Мы сидим в угрюмом молчании, глядя на Мэри Харт,[6] оживленно обсуждающую беременность очередной знаменитости. Я вяло думаю, что Мэри перед съемками лучше бы пить поменьше кофе, а то она уже смахивает на собственную пародию в передаче «Субботним вечером в прямом эфире».[7]

— Да, кстати, — произносит Джед спустя несколько минут. — Твой отец здесь.

— Что?

— Он у тебя в комнате.

Я остолбенело таращусь на Джеда.

— Что он здесь делает?

Джед пожимает плечами.

— Он устал. Сказал, что хочет полежать.

— И ты вот так просто взял и пустил его ко мне в комнату?

— Да что он тебя, ограбит, что ли?

Я с трудом поднимаюсь с дивана.

— Поверить не могу, что ты его пустил.

— Представь себе, — раздражается Джед, — я имел наглость пустить старика отдохнуть в комнате его сына.

— Не дави на жалость. Ты его совсем не знаешь. И понятия не имеешь, что он нам сделал.

Джед кивает.

— Ты прав. Извини. Мне не стоило так говорить. — Он поднимает глаза на меня. — Знаешь, Зак, я своего отца почти не помню. Он умер, когда мне было семь лет. И мне его до сих пор ужасно не хватает, веришь? Когда у моей компании дела пошли в гору, ну, помнишь, когда я разбогател, мне безумно хотелось, чтобы отец был рядом и гордился мной. Без этого все казалось каким-то пустым, бессмысленным. А когда умер Раэль…

— Я понимаю, — тихо говорю я.

— В общем, все будет хорошо, — с этими словами он отворачивается к телевизору. — Рано или поздно я возьмусь за ум. Не век же пялиться в ящик. Но иногда мне ужасно не хватает отца, понимаешь? Он бы глянул на это безобразие и дал мне пинка, чтобы я наконец оторвал задницу от дивана и занялся делом. Вправил бы мне мозги.

— Едва ли мой отец способен хоть кому-то вправить мозги, — замечаю я.

— Значит, он такой же неудачник, как и мы, — пожимает плечами Джед. — Подумаешь! Дело-то не в этом. Главное, что вы оба живы. Нам ли с тобой не знать, до чего непредсказуема жизнь и как внезапно она кончается?

Первый раз со смерти Раэля Джед заговорил об этом, пусть и не напрямую.

— Джед…

— Что?

— За целый год это первый наш с тобой серьезный разговор.

— Вот видишь, твой отец положительно на нас влияет, — ухмыляется Джед, отводит глаза и снова таращится в телевизор.

Пятиминутка откровенности закончилась.

В моей комнате стоит густая вонь лосьона после бритья и кишечных газов, я, вдохнув эту ядреную смесь, цепенею и с минуту стою столбом на пороге. Норм сидит за моим столом, расстегнув ремень и сняв ботинки, и его пузо трется о край стола, как дирижабль о стенку ангара. Отец склонился над большим помятым блокнотом с потрепанными краями и что-то увлеченно пишет, фальшиво напевая себе под нос. Он меня не видит, а я вглядываюсь в него, пытаясь отыскать хоть что-то знакомое в его позе, сравнить этого толстяка с тем образом, который отпечатался в моей памяти, когда мне было двенадцать, и понять, почему же при взгляде на него я всегда испытываю такую щемящую тоску и печаль. Но у меня ничего не получается, и я откашливаюсь.

— Зак! — восклицает отец, закрывает блокнот и поворачивается на стуле. — Здравствуй, сынок.

— Ну и вонь, — я подхожу к окну и распахиваю его. — Тебя самого-то не тошнит?

Отец добродушно улыбается.

— Что поделать, побочный эффект моей любви к фраппучино.

— Что ты здесь делаешь?

— Да вот, решил немного поработать, пока тебя ждал. Надеюсь, ты не против?

— Вообще-то я не собирался сегодня возвращаться домой.

В печальной улыбке Норма мелькает вызов:

— Неужели ты думаешь, что после всех этих лет мне трудно подождать несколько лишних часов?

Я не хочу садиться, потому что тогда он подумает, что я не против его присутствия, но это единственная поза, в которой жгучая боль в промежности хоть немного утихает, и я сажусь на кровать.

— Так чего ты хотел? — интересуюсь я.

Норм встает, подтягивает штаны и заправляет выбившуюся клетчатую рубашку.

— Я проголодался, — признается он. — Давай сходим поужинать. Я угощаю.

— Нет, спасибо, — отказываюсь я. — Я хочу спать.

— Ладно тебе, Зак, это же просто ужин. Сущие пустяки.

— Ошибаешься, — отрезаю я. Никогда бы не подумал, что голос может подниматься из паха, но сейчас, заговорив чуть громче, я чувствую острую боль именно там. — Это не пустяки. Отнюдь не пустяки. Потому что раньше мы с тобой не ходили в кафе. Никогда в жизни. И никогда не общались, как отец с сыном. И ты не можешь вот так вот взять и свалиться как снег на голову, заявиться на концерт Мэтта, потом припереться ко мне в комнату, рассесться за моим столом как ни в чем не бывало, будто все эти пятнадцать лет мы не расставались и тебе есть до нас дело…

Тут мне приходится замолчать, потому что, черт побери, у меня дрожит голос, и я чувствую, как к глазам подступают слезы, а я ни в коем случае не могу допустить, чтобы Норм это видел, потому что тогда он будет прыгать от радости оттого, что ему удалось добиться своего, возгордится, что навел-таки мосты, придет в буйный восторг от самого себя, решит, будто сумел подобрать ко мне ключик. День прошел омерзительно, я на взводе по тысяче разных причин, и меньше всего мне сейчас хочется подкреплять, пусть и невольно, непоколебимую дурацкую уверенность Норма в том, что несколько широких жестов способны исправить отношения, которые по-хорошему надо строить (или восстанавливать) годами.

— Ты прав, — соглашается Норм. Он в нерешительности стоит возле кровати, нервно приглаживая жидкие пряди волос. — Это не пустяки. Я не хотел задеть твои чувства. Прошу прощения.

— Забудь, — бросаю я, раздраженный собственной реакцией и его примирительным тоном.

— Зак, — продолжает Норм. — Я всегда гордился своим умением читать людей и хочу поделиться с тобой тем, что увидел в тебе.

— Не стоит.

— Ясно как день, что ты на меня злишься.

— Да ты экстрасенс!

— Я же сказал: ясно как день, — не сдается он. — Но это еще не все. Разумеется, я не всем нравлюсь…

— Еще бы.

— … так что я знаю, о чем говорю. Ты сердишься на меня, но как-то рассеянно и вяло. Тебя как будто что-то слишком сильно тревожит, и ты не можешь как следует на меня разозлиться. Посмотри на Мэтта, — с восхищением произносит Норм. — Вот уж кто умеет злиться!

— Тебе не нравится, что я недостаточно зол на тебя?

— Нет, я лишь пытаюсь разобраться, в чем дело. И вот что я понял: да, ты, разумеется, сердишься на меня, но сейчас это для тебя не главное. Вчера на концерте ты напился, причем явно не с радости, а с горя. Мне показалось, ты чем-то сильно обеспокоен. — Он улыбается мне. — Ты постоянно из-за чего-то волновался, даже в детстве. В грозу всегда спрашивал меня, есть ли у нас фонарик. Тебе было всего пять лет, а ты уже переживал, что мы останемся без света. Помнишь?

— Нет, — вру я.

— Ну и ладно. Мне лишь показалось, что я не вхожу даже в первую десятку проблем, которые тебя сейчас волнуют. Я не знаю, что у тебя стряслось: может, неприятности на работе, или с невестой поссорился, или еще что-то. Но я уверен: дело не во мне.

— Ты себя недооцениваешь, — отвечаю я. — Все-таки ты есть в списке.

Норм устало вздыхает, берет со стола записную книжку и аккуратно поправляет торчащие в разные стороны потрепанные страницы.

— Что это у тебя? — спрашиваю я.

— Я пишу мемуары, — не смущаясь, признается он с таким уморительным видом, что я хохочу в голос.

— Чего смеешься? — обижается Норм.

— Мемуары! — повторяю я, не в силах остановиться.

— Именно, — запальчиво подтверждает он. — Если хочешь знать, я уже показывал их кое-кому из друзей в издательствах, и они очень заинтересовались.

— Кто бы сомневался, — улыбаюсь я и вижу, что его это раздражает.

— Ну так что, мы пойдем в кафе или как? — с досадой спрашивает он.

То ли виноваты последние двенадцать сумасшедших часов, то ли мысли о смерти, или я просто напуган и мне нужен отец, причем любой, а может, дело в том, что я впервые за последнее время рассмеялся, но я вдруг отвечаю, неожиданно для самого себя:

— Ладно, пошли.

— Слава тебе господи, — говорит Норм.

Мы ужинаем в «Гастрономии Арни», стилизованном под кофейню ресторанчике на Бродвее.

— Привет, парни, как дела? — интересуется официантка, протягивая нам меню.

Она высокая и стройная; длинные светлые волосы неестественного платинового оттенка собраны в хвост, просунутый в застежку бейсболки. Норм с ухмылкой знатока оглядывает девушку с головы до ног.

— Замечательно, Пенни, — отвечает он, прочитав ее имя на табличке. — Спасибо. А у тебя как?

— Все хорошо, — без особого восторга произносит официантка.

— Ты сегодня отлично выглядишь, — не унимается Норм.

— Спасибо. Что вам принести?

— А что у вас самое вкусное?

— Не знаю. Чего бы вам хотелось?

— Вообще-то я привык познакомиться с женщиной поближе, прежде чем отвечать на такие вопросы, но раз уж ты спросила… — Норм громко смеется своей шуточке, заговорщицки подталкивая меня локтем и улыбаясь окружающим — невольным свидетелям его остроумия.

— Норм, — цежу я сквозь зубы.

— Прошу прощения, — продолжает он, не сводя глаз с официантки, — моему сыну не нравится, когда его старик заигрывает с девушками.

— У вас неплохо получается, — комментирует Пенни.

Норм хохочет, не замечая сарказма, как будто она кокетничает с ним.

— Если я сделаю красивой девушке комплимент, никто ведь не упадет в обморок, верно?

— Я сейчас упаду в обморок, — перебиваю я, и Норм опять разражается смехом.

Я ловлю взгляд Пенни и хочу ей объяснить, что мы с ним много лет не виделись и он уломал меня прийти сюда, а потом извиниться за беспокойство.

— Нам надо подумать, — уныло сообщаю я.

— Тогда я к вам попозже подойду.

Пенни с улыбкой возвращается к стойке, и я понимаю, что переоценил ее реакцию на Норма.

— А я буду на вас смотреть, — обещает Норм, наклоняясь вбок на стуле.

— Будьте умницей, Норм, — девушка бросает на него игривый взгляд.

— Как скажете, — кричит он ей вслед и улыбается окружающим его невольным свидетелям этой сценки, принимая их безразличие за одобрение. Затем бросает очередной жадный взгляд на задницу Пенни и выпрямляется.

— Да, с такой ночью не замерзнешь, — восхищенно тянет он.

— Норм, как тебе не стыдно! — морщусь я.

— А что такое?

— У нее и так дерьмовая работенка, а тут еще всякие грязные старикашки пристают.

— Вроде она была не против, — замечает Норм.

— Она была вежливой, вот и все, потому что это ее работа, и если она пошлет тебя, то потеряет чаевые или место.

— Знаешь, что я об этом думаю? Раз уж работа трудная, а вечер будет долгим, так пусть хоть легкий флирт ее немного развлечет и поднимет настроение. К тому же, мне кажется, я ей понравился.

— Что? Ты — ей? — переспрашиваю я, не веря своим ушам. — Ты правда думаешь, что у тебя есть шансы?

— А почему бы и нет? — обижается Норм. — Чем я плох?

— То есть ты всерьез полагаешь, будто эта двадцатилетняя красотка спит и видит, что в один прекрасный день в ее ресторан придет такой вот толстый лысый старик, в которого она влюбится с первого взгляда?

В глазах Норма мелькает боль, улыбка сползает с лица, губы печально кривятся, и я тут же жалею о своих словах.

— Извини, Норм, я не хотел тебя обидеть. Просто я тут живу, понимаешь? Я тут ем каждый день, и мне было немного неловко.

— Прошу прощения, что поставил тебя в неловкое положение, — говорит Норм. — Да, я общительный человек. Что уж тут поделать. Если вижу красивую женщину, обязательно говорю ей комплимент. Быть может, мне повезет, и у нас что-нибудь получится. Если нет, так я хотя бы сделал человеку приятно. И извиняться за это не собираюсь.

— Никто тебя и не просит, — бросаю я, чтобы положить конец разговору, заметив, что к нам возвращается официантка.

— Вы что-то выбрали? — интересуется она.

— У вас вкусный минестроне? — спрашивает Норм.

— Разумеется.

— Тогда я возьму суп и сыр на гриле.

Я заказываю салат и сыр на гриле.

— Нам с ним всегда нравилось одно и то же, — с гордостью сообщает Норм Пенни.

— Ну так что? — как ни в чем не бывало, говорю я, когда официантка уходит. — О чем ты хочешь поговорить?

Мне все еще неловко из-за того, что я его обидел: меня мучает совесть из-за печали, которая сквозит в его жалкой улыбке. Какая разница, действительно ли он верит в то, что окружающим нравятся его шуточки, а юным официанткам — ухаживания, или же это всего лишь маска, защитный механизм, все равно такое поведение говорит о глубоком одиночестве, диктующем каждый его шаг.

— О тебе, — отвечает он, откинувшись на спинку стула. — Как дела в «Спэндлере»?

— Откуда ты знаешь, где я работаю?

— Пока ждал, просмотрел бумаги у тебя на столе.

— Ничего себе, — возмущаюсь я. — Ну ты даешь!

— Похоже, отличная компания. Чем ты там занимаешься?

— Я не хочу говорить о работе.

— Тогда расскажи мне о Хоуп.

— И о ней тоже не хочу.

— Ты все еще мечтаешь написать сценарий?

— He-а. Я никогда не думал об этом всерьез. Норм грустно кивает.

— Знаешь, Зак, — начинает он. — Работа и любовь — две самые главные вещи в жизни каждого мужчины. Ты же не хочешь говорить ни о том, ни о другом. На твоем месте, если бы ко мне вдруг нагрянул никуда не годный отец, которого я сто лет не видел, я бы из кожи вон лез, чтобы похвастаться. Я бы с наслаждением расписывал ему, каких успехов добился, как меня ценят на работе, какая у меня замечательная девушка. И это было бы вполне естественно. А ты не хочешь обсуждать со мной ни то, ни другое. Как думаешь, почему?

— Потому что все эти годы тебе было на меня плевать, — отвечаю я громче, чем хотел, и краем глаза замечаю, что другие посетители смотрят на нас. — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берешь? Думаешь, стоило тебе заявиться, как я тут же примусь перед тобой душу наизнанку выворачивать? Ты к моей жизни не имеешь никакого отношения. И мои дела тебя не касаются. Говоришь, работа и любовь? Молодец, Норм, хорошо сказано. Ты изменял жене чаще, чем я могу себе представить, и ни на одной работе не удержался дольше пары лет, если, конечно, за последнее время не изменился, в чем я сильно сомневаюсь. Ах да, ты забыл про детей. Может, их тоже стоило включить в список? Как думаешь? Нас бы ты так просто не потерял, хотя и это тебе в конце концов удалось.

Норм слушает мою тираду, затаив дыхание и не сводя с меня глаз; его лицо покраснело от натуги.

— Ты совершенно прав, — нахмурясь, кивает он, — С этим не поспоришь. Я действительно сам сломал себе жизнь. Так оно и есть. Но чутье мне все равно подсказывает, что ты нервничаешь, потому что у тебя серьезные проблемы. Я волнуюсь за тебя, Зак.

— Все ты врешь, эгоист чертов! — я почти кричу на него. — Ты волнуешься, потому что тебе приспичило поволноваться, чтобы прикинуться настоящим отцом, которым ты никогда не был.

— И тем не менее.

— Не стоит беспокоиться. У меня все отлично. Просто замечательно. Большое тебе спасибо.

Норм отпивает глоток воды из стакана.

— По тебе заметно, — криво ухмыляется он.

Не успеваю я рта раскрыть, как к нам подходит официантка и ставит на стол суп Норма и мой салат с осторожностью человека, который высовывает голову из укрытия и в любую минуту готов нырнуть обратно.

— Ладно вам, погорячились и хватит, — неловко произносит она. — Успокойтесь. Не надо так нервничать. Не чужие все-таки.

— Пенни, — говорит Норм. — Прошу прощения, если я вас чем-то обидел. В моих словах не было ничего дурного.

— Ну что вы, Норм, — она треплет его по плечу, — вы были очень любезны.

Мы едим в неловкой тишине, нарушаемой лишь громким хлюпаньем, с которым Норм втягивает суп. Спустя некоторое время отец отрывает взгляд от тарелки и смотрит на меня.

— Как у Пита дела?

— Отлично.

— Я каждый год посылаю ему открытку на день рождения, — признается Норм.

— О да, это все меняет, — усмехаюсь я.

Норм кладет ложку на стол и упирается в меня взглядом. На лбу у него бисеринки пота — то ли от горячего супа, то ли от напряжения, вызванного общением с дерзким старшим сыном.

— Что-то у нас с тобой разговор не клеится, — замечает он.

— Есть такое, — устало соглашаюсь я.

Норм промокает потный лоб салфеткой, а потом ею же вытирает губы. Интересно, почувствовал ли он вкус собственного пота?

— Послушай, — говорит он, — мне казалось, можно найти тему для нормального разговора за едой. Поговорить о чем-то, что не вызовет у тебя раздражения. Но как я ни пытался, у меня ничего не вышло. Может, попробуешь сам?

Я смотрю, как отец подбирает остатки супа в тарелке луковым кольцом, а потом отправляет эту разбухшую массу в рот. Меня ужасно бесит, что он прав: вот так вот явился спустя годы и назвал вещи своими именами. Не может быть, чтобы такой недалекий тип оказался настолько проницательным.

Наверно, простое совпадение. Мои личные неприятности совпали с его ни на чем не основанным убеждением, будто он по-прежнему имеет право считаться хорошим отцом. Мне ужасно не хочется признавать его правоту, подтверждать, что его выстрелы наугад тем не менее попали в цель. У него на рубашке крошки, на пузе — пятна от супа. Мягкие седые пряди его волос свисают чуть не в тарелку, а когда он берет еще одно луковое кольцо, я замечаю, что ногти у него обгрызены. Совсем как у меня.

— Возможно, у меня рак, — признаюсь я.

Утро. Добрый доктор Сандерсон предупреждал, что несколько дней после процедуры, возможно, будет немного неприятно мочиться. Оказывается, он еще приуменьшил. Меня пронзает жгучая боль, как будто я писаю расплавленным свинцом. Согнувшись пополам над унитазом, я испускаю сдавленный крик, моча брызжет на пол и мне на ноги. Та малость, которая все-таки попадает в унитаз, темна от крови. Пошатываясь, я забираюсь под душ, писаю под водой, тихонько постанывая, и чувствую, как пустеет мочевой пузырь. Последние капли выходят, словно осколки стекла, и боль тут же стихает, как по волшебству.

Что-то мне подсказывает, что сегодня меня ожидает не лучший день.

Вот так оно и бывает. Приходишь на работу, и все кажется чужим. Разумеется, на самом деле ничего не изменилось, но ощущение, словно попал в незнакомое место. Как будто офис заменили на его точную копию. Как обычно, здороваешься с коллегами, шагаешь мимо похожих на пчелиные соты ячеек к своей кабинке, плюхаешься на потрепанное эргономичное кресло с решетчатой спинкой, копию работы известного немецкого дизайнера, и недоуменно оглядываешься по сторонам. Все тот же стол Г-образной формы, тот же монитор с клавиатурой, металлическая подставка для документов, радиотелефон и портрет Хоуп в стильной рамке, которую она купила специально для тебя, потому что не могла допустить, чтобы ты приколол ее фотографию к стене кабинки вперемешку с распечатками разнообразных данных по компьютерному дизайну, присланных техническим отделом. Вот и все. Это и есть то место, которое ты ухитрился отвоевать за без малого десять лет в компании. Мигает автоответчик; компьютер пиликает с завидной регулярностью, сообщая, что пришло новое письмо, и этот ритмичный звук действует на нервы. Вот об этой работе ты рассказывал бы в интервью «Энтертейнмент уикли» как о каторге, на которой ты гнул спину, пока не реализовал мечту стать сценаристом. На что она еще годится, кроме этого?

Глухой топот моих коллег, спешащих к своим кабинкам, сливается в равномерный гул. Я в ступоре таращусь на стену и жду, пока что-нибудь произойдет, Вселенная даст знак, который подтолкнет меня в том или другом направлении. Взгляд падает на фотографию, на которой мы с Джедом и Раэлем в смокингах и галстуках-бабочках стоим у барной стойки на свадьбе Раэля и Тамары: Раэль в середине, счастливый, раскрасневшийся от волнения и почти трезвый; сбоку Джед, как всегда безупречный, словно юный Джеймс Бонд; с другого края стою я, как две капли воды похожий на официанта, если бы не потрепанная бутоньерка на лацкане.

Привет, Раэль. Какого черта я тут делаю?

Я ловлю себя на том, что не могу думать ни о чем, кроме рака и головокружительной карьеры в какой-нибудь другой сфере. Нервное возбуждение сказывается дрожью в ногах; я барабаню пальцами по столу и понимаю, что не хочу закончить, как Клэй, не хочу дойти до белого каления из-за того, что моя карьера в несуществующей отрасли складывается ни шатко ни валко. Я хочу заниматься тем, что мне интересно. Трясясь от волнения, я сижу за столом и таращусь в пространство, и какие-то смутные мысли зловеще роятся в моей голове. Такое ощущение, будто мозгам стало тесно в черепной коробке, а внутренности распирают туловище. Внезапно меня охватывает клаустрофобия в тесных стенках моей кабинки, и я понимаю, что пора отсюда сваливать.

По мобильному звонит Тамара.

— Я почувствовала, что у тебя что-то не так, — говорит она.

— Ты даже не представляешь, как ты вовремя.

— Что случилось?

— Меня все достало, — отвечаю я.

— Я внизу.

— Ура.

Свадьба Раэля и Тамары. Мы с Раэлем и Джедом, облокотившись на барную стойку, поднимали тосты за нашу дружбу, а Тамара с подружками позировала для импровизированной фотосессии на танцполе. Заметив, что я на них пялюсь, Джед простонал: «О нет», и помахал рукой перед моими глазами, словно хотел вывести из транса.

— Только не это.

— Что? — переспросил я, не отрывая взгляда от девушек.

Джед поставил бокал джина с тоником на стойку и повернулся ко мне лицом; в зубах у него был зажат кубик льда.

— У меня есть одно правило насчет женщин, — заявил он.

— Нет у тебя никаких правил, — возразил я.

— Нет, есть.

— И это говорит человек, лишившийся невинности с собственной теткой, — фыркнул от смеха Раэль.

— Бывшей теткой, — поправил Джед. — Она тогда уже развелась с дядей Филом.

— Другое дело.

— Послушай меня, — продолжал Джед. — Это золотое правило.

— Ладно, — согласился я. — Валяй.

Джед запрокинул голову и отпил глоток джина.

— Начнем с того, что с женщинами как с грабителями: под дулом пистолета поневоле растеряешься.

Я отхлебнул виски-сауэр.

— При этом у тебя все равно есть правило.

— Всего шесть слов, — пояснил Джед, поставил бокал на стойку, упер в меня трезвый взгляд и выдержал театральную паузу. — Не встречайся с чертовыми подружками невесты.

Мы с Раэлем понимающе кивнули.

— Ну ты даешь, — произнес Раэль.

— Гениально, — добавил я.

— Смейтесь, смейтесь, — Джед печально покачал головой. — Вы еще вспомните мой совет и пожалеете, что не послушались.

— Объясни, — потребовал я.

— Подружки невесты — обман зрения. Оживленные, соблазнительные — словом, приукрашенная версия самих себя. На самом же деле они не такие. Это ложная реклама. В салоне красоты им сделали укладку и макияж. Платья с пышными кринолинами сшиты так, чтобы подчеркивать достоинства и скрывать недостатки. Иначе как объяснить, что они ухитряются так шикарно выглядеть в этих нелепых нарядах? К тому же, — Джед сделал паузу и показал нам пустой бокал, — ты явно навеселе.

Мы с Раэлем переглянулись и расхохотались.

— Я серьезно, — не сдавался Джед. — Снимаешь с них платье, а под ним полный набор: плохая кожа, обвислая грудь и задница, которая каким-то странным образом оказывается вдвое больше, чем ты думал. И самое печальное, что эта женщина тебе скорее нравится, чем наоборот, но вынести контраст между идеалом и реальным образом оказывается выше твоих сил.

— Мы с Тамарой познакомились на свадьбе. Она как раз была подружкой невесты, — ухмыльнулся Раэль.

— Исключение лишь подтверждает правило, — примирительно произнес Джед.

Но он ошибался. Я таращился вовсе не на подружек невесты. Я смотрел на невесту, которая в этот момент как раз подошла к нам, лучась улыбкой. Высоко убранные волосы подчеркивали ее точеные скулы, загорелая кожа светилась в глубоком круглом декольте. За год, что они с Раэлем встречались, мы с Тамарой стали настоящими друзьями. Разумеется, я отдавал себе отчет, насколько она красива, но она была невестой моего лучшего друга, а значит, я старался не воспринимать ее как женщину. Во время венчания я был слишком поглощен собственными обязанностями шафера, чтобы обращать внимание на Тамару. Теперь же не мог оторвать от нее глаз.

— Ну что, Зак, — она взяла меня за руку, — ты со мной потанцуешь или как?

— Давай-давай, — поддакнул Раэль и положил руку Джеду на плечо. — А я пока дух переведу.

Мы танцевали под «Wonderful Tonight»,[8] и отблески люстры отражались, точно фейерверк, в глазах Тамары.

— Раэль рассказал мне про Лизу, — призналась она.

Лиза, с которой мы встречались последние несколько месяцев, на прошлой неделе бросила меня, сославшись на то, что «наши чувства себя исчерпали». Я не мог с ней не согласиться, но все-таки надеялся, что мы продержимся вместе чуть дольше и у меня будет с кем пойти на свадьбу Раэля.

— Я уже забыл о ней, — я пожал плечами.

Тамара устремила на меня пристальный взгляд.

— Почему ты мне сам ничего не сказал?

— Я сказал Раэлю.

Тамара остановилась и с упреком посмотрела на меня.

— Зак, — проговорила она. — Мы с Раэлем муж и жена. Мы не стали единым целым. Я-то думала, что после того, как мы с тобой ночи напролет обсуждали твою личную жизнь, пока Раэль десятый сон видел, ты считаешь меня своим другом, а не просто дополнением к Раэлю.

— Вас понял, — ответил я. — Просто не хотелось тебя расстраивать перед свадьбой.

Она кивнула, успокоившись, и нежно чмокнула меня в щеку.

— Ты такой милый, Зак, — Тамара положила мне голову на плечо. — Лиза тебя недостойна.

— А кто достоин? — поинтересовался я.

— Пока не знаю. Но она есть. И мы ее непременно найдем.

— Мы?

— Именно мы, черт побери! — Тамара отстранилась и заглянула мне в глаза. — Ты мой шафер, а значит, это моя обязанность. А теперь наклони меня.

— Что?

— Песня кончилась, — пояснила она. — Наклони меня.

Я наклонил ее и залюбовался нежным треугольником под ее вздернутым кверху подбородком, когда Тамара запрокинула голову, а когда я поднял ее, подошел Раэль, чтобы потанцевать с невестой.

— Теперь я, — улыбнулся он мне.

— Пожалуйста, — ответил я.

Раэль увел Тамару, а я провожал их взглядом, недоумевая, откуда в моей душе взялось это острое чувство утраты. Но тут подошел Джед и обнял меня за плечо, и печаль прошла так же мгновенно, как появилась.

— Вот мы и остались вдвоем, — серьезно проговорил он и повел меня к толпившимся под сценой женщинам в бледно-лиловых платьях из тафты.

— Значит, никогда не встречайся с подружками невесты? — хмуро уточнил я.

— С чертовыми подружками невесты, — поправил Джед, подталкивая меня вперед.

— И в чем разница?

— В «чертовых». Это все меняет.

— Почему еще?

Джед вздохнул и одним жадным глотком допил остатки джина.

— Потому что было бы болото, а черти найдутся.

Я выхожу из метро на Восемьдесят шестой, но вместо того, чтобы идти домой, медленно шагаю к Центральному парку, с наслаждением чувствуя, как дождь холодит кожу сквозь одежду. Я всегда воспринимал сырую погоду как призыв совершить что-то выходящее из ряда вон, а поскольку именно это я только что и сделал, обжигающая лицо морось приятна мне — как доказательство моего безрассудства. Я поступил опрометчиво, сбежав из офиса в разгар рабочего дня, но это хотя бы объяснимо. А вот то, что я поцеловал Тамару, — чистой воды сумасбродство, из-за которого я испытываю растерянность, смущение и неприкрытое удовольствие.

Мне хочется, чтобы этого никогда не было, и одновременно я мечтаю поцеловать ее еще раз. Я представляю, как Хоуп в Лондоне перебирает в затхлом подвале картины, на ее дорогую одежду садится пыль, и меня охватывает острое чувство вины. Я вспоминаю Тамару: интересно, думает ли она обо мне, прокручивает ли в голове наш поцелуй, как это делаю я. Лучше на этом не зацикливаться. И все же…

Спустя час я вхожу в гостиную, стуча зубами, и обнаруживаю там дремлющих перед телевизором Мэтта с Джедом. Мэтт растянулся на полу, а Джед прикорнул на диване. По кабельному идет романтическая комедия: безответная любовь заставила героиню дать ложные показания, но в конце концов обманщицу простят, ведь она так красива, да и герой хоть куда, и только дурак не догадается по смене освещения и музыке за кадром, что дело близится к счастливой развязке. На груди Мэтта лежит обложкой кверху раскрытый «Смех в темноте» Набокова. Несмотря на татуировки, серьги в ушах и прочие атрибуты, Мэтт ничуть не похож на типичного панка. Он очень любит читать и в университете, где учится уже слишком давно, выбрал специальностью литературу, что объясняет Набокова и тот факт, что наряду с «Приводи сестру» и «Придурок Джимми» среди названий его песен попадаются «Сигара Воннегута» и «Паломар».[9]

Я на цыпочках пробираюсь к себе в комнату, на ходу стаскивая мокрую одежду. Вытирая волосы полотенцем, не успевшим высохнуть после утреннего душа, я глазею на унитаз. Весь день после утренней агонии мне удавалось его избегать, но сейчас настойчивая пульсация в паху подсказывает, что, хочешь не хочешь, а дольше терпеть не получится. Я решаю пописать сидя. Мочеиспускание причиняет мне острую боль, в зеркале над раковиной я ловлю отражение собственного искаженного страданием лица. Жилы на шее вздулись, словно в знак протеста; я с трудом перевожу дыхание. Наконец все кончено. Если вдуматься, утром было куда больнее, хотя, быть может, я просто привык. Крови в моче гораздо меньше, хотя едва ли это повод для радости.

На автоответчике послание от Хоуп, которая сообщает, что благополучно прибыла в Лондон. В ее голосе сквозит обида: разумеется, она недоумевает, почему я не перезвонил, почему я не в офисе и не отвечаю посреди рабочего дня. Хоуп оставляет телефон отеля, говорит, что любит меня, и вешает трубку. Надо бы позвонить ей прямо сейчас. По-хорошему я просто обязан это сделать.

Мэтт вздрагивает, услышав, как я вхожу в гостиную, и со стоном садится на полу.

— Привет, — слабым голосом произносит он.

— Привет, — здороваюсь я, натягивая рубашку.

— Ты наблевал в нашем фургоне.

— Знаю. Прости ради бога.

Он пожимает плечами: кому-кому, а Мэтту не привыкать.

— Там дождь?

— Ага.

— Который час? — интересуется он и потягивается, постанывая от того, что все тело затекло.

— Полвторого, — отвечаю я.

Мэтт поворачивается ко мне, и я замечаю темные круги под его воспаленными глазами, вижу, как он осунулся. Мне в который уже раз приходит мысль, что мой младший брат ускользает, движимый гневом, который медленно пожирает его изнутри. Между мочкой и виском виднеется серповидный след зажившей ссадины: несколько месяцев назад Мэтта избили бандиты. Да, мой братишка тогда крепко влип: приторговывал наркотиками, залез в долги. Какие формы саморазрушения ни возьми, Мэтт тут как тут. Он сидит на полу и кажется запутавшимся ребенком, и мне снова, как в детстве, хочется обнять его, защитить, успокоить, что все будет хорошо, ему просто надо отдохнуть, а я за ним присмотрю.

— Хреново выглядишь, — вместо этого говорю я.

— Это и есть рок-н-ролл, — ухмыляется он и облизывает пересохшие губы. — Но мне такая жизнь нравится. Что ты тут делаешь?

— Вообще-то я здесь живу.

Мэтт кивает.

— Я имею в виду, сейчас, посреди дня.

Я опускаюсь на пол, прислонившись спиной к дивану.

— Либо я наконец прозрел, либо на грани нервного срыва.

Мэтт окидывает меня оценивающим взглядом, кивает и улыбается, приоткрывая пожелтевшие от табака неровные зубы.

— Зак, братишка, — произносит он, зевая. — Добро пожаловать в ряды помешанных.

— Даже не спрашивай, — с истерической дрожью в голосе произносит мать. Вообще-то я ее ни о чем и не спрашивал, но Лилу это не смущает. — Питер купил машину.

На дворе четверг, восемь часов утра, и ее звонок разбудил меня посреди одного из тех кошмаров, от которых просыпаешься весь в поту, — когда снится, что ты где-то на вечеринке, вокруг все, с кем ты когда-либо был знаком, а ты лихорадочно ищешь, где бы спрятаться, пока не заметили, что ты без штанов.

С минуту до меня доходит, что мама только что сказала.

— Что?

— Что слышал.

— Кто продал Питу машину? — цежу я.

В детстве я постоянно приглядывал за Питом, и по сей день меня охватывает ярость, когда его кто-то обижает.

— Этот прохвост Боуэн, — устало поясняет мать. — Сатч. Что за дурацкое имя!

— А он знает, что у Пита нет прав?

— Конечно, знает. Машину днем пригнали к нашему дому.

— Я сегодня заеду, — обещаю я.

— Прости, что я тебя беспокою.

В голосе матери сквозит застарелая боль. Ее сына обманули, а она не смогла его защитить. Пятилетних детей не пускают гулять одних, а взрослый умственно отсталый сын беззащитен, как ребенок, и тревожишься за него, как за маленького.

— Как он за нее заплатил? — допытываюсь я.

— Выписал чек.

— У Пита есть счет в банке?

— Он же зарабатывает деньги, — оправдывается мать. — Почему бы ему не иметь собственного счета?

— Да-да, конечно, — соглашаюсь я. — Ты права.

— Ладно, — отрезает мать, — не хочу больше об этом говорить, а то совсем расстроюсь. Как у тебя дела?

— Все хорошо, — отвечаю я, размышляя, рассказать ли ей о возвращении Норма.

— Мне показалось, ты не очень хорошо выглядишь, — продолжает мать.

— Вот спасибо!

— Я просто так, к слову.

— Что, мам? — раздражаюсь я. — Что просто так?

— Ничего, — устало вздыхает мать, — прости. Я не хотела тебя обидеть.

— Нет, это ты меня прости, — говорю я, — я не должен был на тебя срываться.

— Питер хочет поговорить с тобой.

В трубке раздается потрескивание, и к телефону подходит Пит.

— Привет, Зак, — произносит он.

У Питера повышенное слюноотделение, и, разговаривая по телефону, он сглатывает излишек слюны. Я давно к этому привык, но по телефону слышно громче.

— Привет, Пит, как дела?

— Я купил машину.

— Я уже слышал, — улыбаюсь я. — Какую?

— «Форд мустанг» 1995 года. Красный. Стоил он всего ничего — тысячу баксов. Пробег сто шестьдесят тысяч миль. Но мама говорит, что я должен его вернуть.

— У тебя есть права?

— Не-а.

— Так зачем тебе машина без прав?

— Чтобы подкатывать к девчонкам, — отвечает Пит и разражается хриплым хохотом.

Я смеюсь вместе с ним.

— Пит, — говорю я, — чтобы подкатывать к девчонкам, машина не нужна.

— Так проще, — настаивает он.

— Посмотри на меня, — отвечаю я. — У меня же нет машины.

— Во-первых, — произносит Пит, — тебе не нужно ни к кому подкатывать, потому что ты помолвлен с Хоуп. — Питер всегда возражает по пунктам, и я представляю, как он стоит у телефона, прижимая трубку плечом к уху, и загибает пальцы. — А во-вторых… — продолжает он и замолкает.

— Что?

— Ты не слабоумный.

Когда я спускаюсь на кухню, Норм в трусах и майке-алкоголичке жарит омлет.

— Доброе утро, — радостно произносит он. — Я приготовил тебе завтрак.

— Ты что, ночевал здесь? — недоверчиво спрашиваю я.

— С помидорами и луком, как ты любил в детстве, — с гордостью произносит он, сноровисто перекладывая омлет со сковородки на тарелку. — Ты до сих пор его любишь?

— Ты можешь ответить на мой вопрос?

Норм смотрит на меня.

— Я прикорнул на диване. Джед разрешил. Я хотел спросить у тебя, но ты уже спал.

— Ты что же, решил сюда переехать? — спрашиваю я.

— Всего на несколько дней, — примирительно отвечает Норм, ставя передо мной тарелку.

— Я думал, ты живешь у друзей.

Он пожимает плечами.

— Я и так уже злоупотребил их гостеприимством.

— Еще бы.

Мой сарказм Норм встречает привычной обезоруживающей улыбкой, как будто язвительное замечание адресовано не ему и можно смеяться вместе со всеми.

— Когда тебе выходить на работу?

— Я сегодня туда не пойду, — отвечаю я. Норм удивленно приподнимает брови, и я поднимаю руку, чтобы заставить его замолчать, решись он прокомментировать мои слова. — И на твоем месте я бы хорошенько подумал, прежде чем что-то говорить. От этого зависит, останешься ты здесь или нет.

Он пристально смотрит на меня, кивает и чуть ухмыляется.

— Я только хотел спросить, не нужна ли тебе соль, а то омлет, по-моему, недосолен.

Я подхватываю вилкой кусок омлета, засовываю в рот и задумчиво жую.

— Да, не мешало бы, — соглашаюсь я. — Спасибо. Норм подталкивает ко мне солонку, и она скользит по столу.

— Пожалуйста.

— Тебе вчера удалось догнать Мэтта? — интересуюсь я.

— Да.

— И?

— Сказал ему, что был плохим отцом.

— Надеюсь, он сидел, когда ты сообщил ему эту ошеломляющую новость.

— Он меня и слушать не стал, — пожимает плечами Норм, ставит сковородку в раковину и оборачивается.

Тут его напрягшийся член выскакивает в прорезь ширинки на трусах, и передо мной во всей красе предстает орудие, благодаря которому ваш покорный слуга появился на свет, — багровый детородный орган Норма.

— Спасибо, я наелся, — я с отвращением отодвигаю тарелку.

— Извини, — застенчиво, но не без гордости улыбается Норм, пряча член в трусы.

— Ладно, — говорю я. — Но я все-таки тебя спрошу. Что за фигня у тебя с виагрой?

Норм садится напротив меня.

— Я стараюсь держать себя в форме.

— В форме?

Норм кивает и откидывается на спинку стула.

— В твоем возрасте я возбуждался моментально. Только увижу девушку с красивой грудью или крепкой задницей — и у меня уже стояло так, что хоть пиши членом или полотенце на него вешай. Но мне уже шестьдесят, этот поганец стал меня подводить, и чем дальше, тем чаще. Доживи до моих лет, сам увидишь. Не так-то это просто. Поэтому я пытаюсь запрограммировать свой организм так, чтобы он снова привыкал к тому, что эрекция — нормальная повседневная функция. Чтобы, когда в один прекрасный день встанет такая необходимость, член тоже встал.

— Понятно, — тяну я так, будто разговариваю с разумным человеком. — Тебе это врач прописал?

— Нет, я сам придумал, — с гордостью признается Норм.

— И тебя не смущает, что ты весь день разгуливаешь с эрекцией?

— Наоборот, я снова чувствую себя молодым. Полным жизни.

— Я молод, — возражаю я, — но я же не расхаживаю целыми днями со стоящим членом.

Норм расплывается в своей фирменной улыбке.

— Ты сам не знаешь, что теряешь.

Для октября тепло не по сезону. В самый разгар рабочего дня я качу по Хьюстон-стрит в «лексусе»-кабриолете, из мощных колонок грохочет Элвис Костелло, и в целом все выглядит так, будто у меня все в порядке. Поймав собственное отражение в витрине магазина электроники, я сам почти в это верю.

Мэтт ждет меня возле подъезда своего дома в Нижнем Ист-Сайде. На брате джинсы и рваная водолазка — то есть приличная одежда, по мнению Мэтта. Он курит сигарету и просматривает плейлист в айподе.

— Привет, — здоровается он, подходя к машине.

— А где Элтон?

— Черт…

Мэтт взбегает вверх по лестнице и спустя минуту возвращается с коричневым пакетом.

— Вот он, — брат подмигивает мне и бросает пакет на заднее сиденье.

Когда мама впервые увидела бритую голову Мэтта, она несколько дней плакала навзрыд и повторяла, что ничего хуже с ней приключиться не могло.

— А если тебе изменил муж, а твоя сестра умерла от рака груди? — возражал Мэтт.

— Это хуже, — сквозь слезы повторяла мать.

Мэтт побрился, потому что начал лысеть. Залысины никак не вписываются в образ солиста панк-рок-команды, решил он и с тех пор регулярно бреет голову. Но Лила каждый раз, как видит его, заливается слезами. Девушка, с которой Мэтт тогда встречался, работала костюмером в передаче «Субботним вечером в прямом эфире». В порыве вдохновения она принесла домой парик, изготовленный для пародии на Элтона Джона, которую в последнюю минуту сняли с эфира. Мэтту парик подошел практически идеально, и с тех пор без Элтона он к Лиле не ездит. Они никогда это не обсуждали, но, видимо, мать сочла парик достойной заменой, и вопрос решился сам собой.

Мы на полной скорости мчимся по шоссе. Как здорово вот так посреди дня ехать куда-то вдвоем с братом. Ветер бьет в ветровое стекло, обдувает наши головы, испещренная бликами Ист-Ривер переливается на солнце, и так просто представить нас в иной — благополучной — жизни, где у нас все хорошо, мы ладим с окружающими и друг с другом, знаем, чего хотим, и добиваемся своего, не мучаясь вечным глухим недовольством, преследующим нас с рождения.

Мэтт еле слышно произносит названия мостов. Бруклинский, Квинсборо, Трайборо и маячащие вдалеке Уайтстоун и Трогс-Нек. Питер всегда считал мосты, устроившись на заднем сиденье отцовского «бьюика», когда мы в детстве возвращались в субботу вечером из Бруклина от бабушки. Машина чуть подпрыгивала на дорожных швах, убаюкивая нас, и мы дремали, положив голову на плечо; по радио передавали Саймона и Гарфанкела или Фрэнка Синатру, а Норм и Лила им подпевали. Это одно из немногих оставшихся у меня воспоминаний о том времени, когда мы были одной семьей и чувствовали себя в безопасности.

Мы едем по дороге, параллельной шоссе в Ривердейле, как вдруг Мэтт привстает на сиденье.

— Глазам своим не верю, — говорит он.

— Что там такое?

— Смотри, — он указывает пальцем.

Вдоль дороги шагает раскрасневшийся и запыхавшийся Норм с мешком на плече. Я сбрасываю скорость, и мы медленно катим за ним.

— Что-то он зачастил к нам для бросившего семью отца, — замечает Мэтт.

— В каждой бочке затычка, — соглашаюсь я.

— Похоже, он воображает, что если будет всюду совать свой нос, мы его простим, — говорит Мэтт.

— Это как с эрекцией, — поддакиваю я. — Норм воображает, будто может нас перепрограммировать.

Мэтт смотрит на меня так, словно у меня в носу распустился прекрасный цветок.

— Так, — медленно произносит он, — я не понимаю, о чем ты, но не мог бы ты подобрать аналогию получше, и желательно не упоминая папино причинное место?

— Ты назвал его «папой».

— Неправда.

— Правда. Ты сказал «папино причинное место». Вот видишь, его дьявольский план работает.

— Просто к слову пришлось.

— Ну конечно, — ухмыляюсь я.

— Иди к черту. Подумаешь, обмолвился.

Я нагоняю Норма, который устало шагает по тротуару, и еду рядом с ним. Он меня не видит и продолжает упрямо идти вперед, и лишь спустя минуту замечает наше присутствие.

— Привет, ребята, — отдуваясь, улыбается он. — Рад вас видеть.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

— Я подумал, вдруг вам понадобится поддержка.

— Ты о чем?

Он делает шаг к машине и наклоняется к двери Мэтта. Норм потный, в видавшей виды старомодной ветровке родом из восьмидесятых, под которой я замечаю ту же красную рубашку, в которой он был вчера.

— Я пришел помочь вам вернуть деньги Питера.

— Откуда ты вообще об этом узнал? — недоумеваю я.

— Только не волнуйся, — произносит Норм. — Я слышал, как ты говорил по телефону с мамой.

— Я разговаривал с ней в своей комнате, как ты мог нас слышать?

— Так он теперь живет у тебя? — поражается Мэтт.

— Не начинай, — перебиваю я.

— Я взял трубку в гостиной, — отвечает Норм.

— Ты у меня в гостях, и ты же еще подслушиваешь мои разговоры? — рявкаю я.

— Значит, он все-таки живет у тебя, — ворчит Мэтт.

— Я просто хотел услышать ее голос.

— Тогда надо было ей позвонить, — отрезаю я. — Черт побери, Норм, у тебя совсем нет?

— Давайте не будем отвлекаться от главного, — просит Норм.

— Это от чего же?

— Кто-то обманул Питера.

— Пошел ты к черту, Норм. Питера вечно кто-то обманывает, — вмешивается Мэтт. — И мы с этим разберемся, как всегда. Без тебя.

Норм выпрямляется и смотрит на нас сверху вниз.

— Ребята, — говорит он, — если вы не заметили, я не спрашивал вашего позволения. А знаете, почему? Потому что оно мне не нужно. Еще раз поясняю: это не ваше дело. Я добирался сюда на метро и на двух автобусах. — Норм наклоняется вперед, опираясь руками о дверь машины. На лице Норма написана непреклонная решимость. — Я не уйду, — заявляет он. — Подчеркиваю: вы не несете никакой ответственности за мои действия. Что касается меня, от вас зависит одно-единственное решение.

Мэтт возмущенно таращится на меня. «Ни за что», — одними губами произносит он. Я смотрю на усталого, угрюмого, раскрасневшегося от ходьбы Норма, упрямо поджавшего губы.

— Залезай, — вздыхаю я.

Норм не помещается на заднем сиденье «лексуса», поэтому забирается на спинку, точно вернувшийся на родину герой на параде, и с наслаждением щурится на полуденном солнце, как собака. Обиженный Мэтт сползает по сиденью. В таком вот неприглядном виде мы съезжаем с шоссе и неуклюже катим по деловому району родного городка к дому, где прошло наше детство.

По четвергам Пит заканчивает работу в два, так что план таков: заехать поздороваться с мамой, забрать «мустанг» и отогнать его к магазину хозтоваров «Даймонд», которым управляет Сатч. Там я поговорю с Сатчем. Надеюсь, он способен рассуждать трезво и не так горяч на руку, как в школе. Мэтт с грозным видом будет стоять в сторонке, демонстрируя устрашающие татуировки. Для Норма, который присоединился к нашей скромной труппе в последний момент, роли не нашлось, но никаких экспромтов с его стороны я не потерплю. Больше ничего конкретного я не придумал, да и этот незамысловатый план по дороге в Ривердейл казался куда удачнее.

Однако сперва Норму предстоит встретиться с Лилой и Питом. Дорого я бы дал, чтобы не присутствовать при этом, но, как ни стараюсь, не могу придумать, как отвертеться от этой семейной сцены. Я бы с радостью подождал в машине, но не можем же мы бросить Лилу один на один с Нормом, хотя он-то наверняка предпочел бы именно это.

— Это еще что такое? — спрашивает Норм, увидев, как Мэтт надевает парик Элтона Джона.

Мэтт бросает на меня взгляд, в котором ясно читается, что никаких замечаний от Норма на эту тему он не потерпит.

— Не задавай вопросов, ладно? — отвечаю я Норму. — Сиди и помалкивай.

— Ты выглядишь смешно, — не унимается он, и я в который раз изумляюсь, как Норму удалось дожить до такого почтенного возраста — шестьдесят лет, — не получая каждый божий день по шее. Он совершенно без тормозов.

— Чья бы корова мычала, — ядовито произносит Мэтт, — а твоя бы заткнулась к чертовой матери.

Норм смущенно приглаживает жидкие пряди, оставшиеся после неудачной пересадки волос, но ничего не отвечает.

— Посиди в машине, — говорю я. — Нам с Мэттом нужно предупредить маму, что ты здесь.

— Договорились, — отвечает Норм, разглядывая в зеркале заднего вида свои зубы и похлопывая себя по макушке.

Когда Лила открывает дверь, мы с Мэттом встаем так, чтобы загородить собой проем. Мама в спортивных брюках, линялой белой блузке в цветочек и фартуке. Я инстинктивно догадываюсь, что она сочтет этот наряд наихудшим для встречи с бывшим мужем, но поделать уже ничего нельзя.

— Привет, мам, — говорю я. — Нам надо тебе кое-что сказать.

— Господи, — шепчет она, глядя мимо нас на машину, — неужели это Норман?

— Да.

У Лилы перехватило дыхание, и она прислонилась к дверному косяку.

— Что он тут делает?

— Сам пришел, — поясняю я.

— Нам не удалось от него избавиться, — добавляет Мэтт.

Лила машинально приглаживает волосы, убирает выбившиеся пряди за уши и расправляет блузку под фартуком.

— Как же он постарел, — неловко замечает она и проводит рукой по собственным морщинкам.

За нашей спиной хлопает дверца машины. Видимо, Норм высидел, сколько смог, и теперь с преувеличенно торжественным видом медленно шагает к нам, подчеркивая важность момента. Лила кривит тонкие губы в странной полуулыбке, приподнимает брови и слегка прикрывает глаза. Эта непривычная гримаса совершенно меняет ее черты, и я осознаю, что до сих пор не видел в ней женщину, не знал ее с этой стороны — то, какой мама была до того, как они с Нормом завели детей и в конце концов уничтожили друг друга.

— Здравствуй, Лила, — серьезно говорит Норм. — Ты замечательно выглядишь.

— Привет, Норм, — отвечает она, и голос ее звучит тверже и увереннее, чем я мог себе представить. — Давно не виделись.

Норм кивает, но не успевает ничего ответить: раздается громкий вопль, и на крыльцо в одних трусах выбегает Пит с выпученными глазами и высунутым языком. Преодолев ступеньки одним прыжком, он бросается Норму на грудь.

— Папа! — кричит он, крепко сжимая его в объятиях. — Я знал, что ты вернешься! Я по тебе соскучился. Мама, смотри, это папа. Он вернулся.

— Здравствуй, сынок, — сдавленным голосом отвечает Норм, обнимает Пита и похлопывает по спине. — Я тоже по тебе соскучился.

Он отстраняется, чтобы взглянуть на Пита, качает головой, в глазах у него слезы. Он опускает голову, глухо всхлипывает, внезапно слабеет и оседает на Пита, который оказывается не готов к такой тяжести; обнявшись, они падают на колени. Норм рыдает, а встревоженный Пит поглаживает его по плечам, приговаривая: «Папа, не плачь. Все хорошо. Не плачь».

— Я принесу кофе, — говорит мама и ревет в голос.

Мама с Питом приехали забрать нас из участка на ее «хонде сивик». Норм устроился на переднем сиденье — уж не знаю, случайно или по старой привычке, — а мы с братьями расположились сзади. Кажется, будто семейство Кинг едет на обычный пикник, вот только пузыри со льдом предназначены не для картофельного салата с мясом, а для моего опухшего, ноющего кулака и фиолетовой шишки на голове Мэтта. Несколько часов назад я с замиранием сердца наблюдал, как врачи «скорой» вынимали осколок зуба, застрявший между моими окровавленными костяшками, потом наложили три шва и забинтовали рану. Мэтт изо всех сил старается удержать на голове парик, прижимая лед к шишке размером с мяч для гольфа. Радует одно: все обвинения с нас сняли.

Норм в своей обычной шутливой манере заговорил с заднего сиденья с полицейским, который нас арестовал, Джимом Шихеном, и сообщил, что когда-то они с отцом Джима по очереди подвозили друг друга, давным-давно, когда Норм еще жил в Ривердейле. Оказалось, мистер Шихен-старший скончался в прошлом году, и добрые слова Норма о покойном, похоже, тронули его сына. Выслушав рассказ Норма о том, что произошло, Шихен оставил нас в кабинете и отправился пообщаться с сидевшим в соседней комнате потерпевшим, над которым хлопотали врачи. Два часа спустя Шихен вернулся, договорившись с Сатчем, что тот не будет выдвигать против нас обвинения, если мы согласимся забрать «мустанг» и не требовать с него денег. Судя по словам Шихена, мне показалось, что тому пришлось надавить на Сатча, чтобы добиться своего.

— Не подумайте чего, — на прощанье сказал нам Шихен, — но он, конечно, редкая сволочь, что продал вашему сыну машину. Надо было его еще не так отделать.

И вот мы, обломки одной семьи, временно собрались вместе в «хонде» Лилы, не представляя, как склеить то, что было разбито, во что может вылиться наше воссоединение и нужно ли это нам вообще. Неловкая тишина окутывает нас, Лила включает радио, и Пит в одиночку самозабвенно подпевает Дейву Мэтьюсу. Я прошу маму отвезти нас на Джонсон-авеню, где оставил машину Джеда. С минуту мы стоим вокруг автомобиля, пытаясь понять, кто с кем поедет и кто где сядет. Наконец Норм предлагает выбраться куда-нибудь поужинать, но этого я уже не вынесу: у меня внутри до сих пор все дрожит, а в голове, точно на закольцованной записи, крутятся картины драки. Я отвечаю, что мне пора возвращаться, а у Мэтта концерт. Тогда Норм решает отправиться с Лилой и Питом домой на «мустанге» и поужинать там. Но сперва благодарит нас с Мэттом за то, что «поддержали» его во время разборки с Сатчем.

— Вот так команда! — восклицает он, раздуваясь от гордости. — Кинги — короли ринга!

Да, мы такие. Кинги — короли ринга. Берем не силой, так непредсказуемостью: тут стратегически выставим напоказ эрекцию, там неожиданно сверкнем лысиной, захваченный врасплох противник отвлекается на этот паноптикум и получает по голове. Норм восхищается нашими плевыми ранами, совершенно забыв о том, что дрались мы из-за Пита, а не из-за него, и что деньги нам вернуть так и не удалось. Как обычно, Норм оценивает успех по масштабам произведенной шумихи, а не по результату. Чего еще ждать от человека, для которого само путешествие всегда было важнее пункта назначения.

— Вот уже неделю мне снится один и тот же сон, — рассказывает Тамара. — Как будто я среди ночи захожу в ванную и понимаю, что забыла там Софи. Включаю свет и вижу, что она плавает лицом вниз. Она лежит там уже несколько часов. Я вытаскиваю ее из ванны, пытаюсь привести в чувство, трясу ее, делаю искусственное дыхание, но она холодная и тяжелая, как будто пропиталась водой. Я понимаю, что она умерла и в этом виновата я.

Мы с Тамарой сидим на синем кафельном полу, а Софи весело плещется в ванне. Тамара положила мою больную руку к себе на колени и прижимает к ней пакетик со льдом. Светлые волосы Софи прилипли к голове и от воды кажутся гораздо темнее, пухлые щечки разрумянились. Девочка мурлычет себе под нос: «Винни-Пух, Винни-Пух, глупый милый медведь».

— Но самое интересное, — продолжает Тамара, — что каждый раз я вздрагиваю от ужаса, хотя в глубине души знаю, что это всего лишь сон, и удивляюсь, как же я снова могла так ошибиться, ведь я уже знаю, чем все закончится. — Взгляд ее туманится при мысли об этом, и она смущенно улыбается. — Даже в собственных снах я плохая мать.

— Эти сны — лишь отражение твоего страха оказаться плохой матерью, — успокаиваю я. — По-настоящему плохие матери никогда не боятся, что они плохие. Так что, как видишь, это доказывает, что на самом деле ты хорошая мать.

Тамара ласково улыбается мне.

— Что бы я без тебя делала?

— Даже и не знаю, — отвечаю я и думаю: «Была бы счастлива и не овдовела бы?»

Потому что без меня Раэль никогда не поехал бы в Атлантик-Сити, или, если бы я отказался, уговорил бы Джеда, и тот отвез бы его на своем «лексусе», или миллион других возможных сценариев, между которыми нет ничего общего, кроме итога: роковой аварии не было бы. Похоже, Тамара догадалась, о чем я думаю, потому что в ее глазах мелькнула грусть, и она отвернулась, оставив меня наедине со своими мыслями.

Нет ничего чище двухлетней малышки, которая плещется в ванне. Софи встает на коленки, чтобы посмотреть поверх края ванны на мою руку, и нечаянно брызгает на пол водой, намочив Тамарины шорты.

— У Запа бо-бо? — спрашивает девочка.

— Да, — отвечает Тамара. — У Запа бо-бо.

— Дай чмокну.

Я поеживаюсь при мысли о том, что розовые кукольные губки Софи коснутся моего ободранного распухшего кулака, покрытого синяками и запекшейся кровью, но Тамара улыбкой подбадривает меня, и я протягиваю руку, стараясь наклонить ее так, чтобы малышка не достала до раны. Софи сжимает мою ладонь маленькими влажными ручками и внимательно ее разглядывает.

— Ой, — изумленно тянет она. — У Запа большая бо-бо.

Я сижу на мокром полу нога к ноге с Тамарой. Когда Софи наклоняется и принимается с серьезным видом целовать мою руку, я с трудом сдерживаю слезы, столько во всем этом невинности и красоты — в лице и позе Тамары, в щечках с ямочками и ясных глазках Софи. Весь их мирок в этой маленькой ванной, и больше всего на свете мне хочется стать его частью, жить их нехитрой одинокой жизнью. Я бы любил Тамару и растил вместе с ней Софи, переехал бы к ним, оставил прежнюю унылую жизнь. Сейчас это кажется настолько реальным, настолько возможным, что я чувствую, будто мог бы просто остаться здесь навсегда и никуда не уходить, а все остальное как-нибудь образуется.

— Зак?

Тамара обеспокоенно смотрит на меня, и я осознаю, что на лице моем отражается больше чувств, чем я думал. Я силюсь улыбнуться, понимаю, что улыбка получилась вымученная, и убираю руку из ладошек Софи. Откидываюсь на стену и прислоняюсь к Тамаре; она обнимает меня.

— У меня был трудный день, — признаюсь я.

— Теперь пусть мама чмокит, — настаивает Софи.

Тамара с улыбкой подносит мою руку к губам.

— Вот, — шепчет она, целуя мои костяшки. — Уже не болит.

Софи стоит в кроватке в углу своей синей детской и руководит мной, чтобы я выполнил все необходимые церемонии, прежде чем уложить ее спать. Когда Тамара была беременна, она не хотела выяснять, кто родится, мальчик или девочка: боялась сглазить. До самых родов наотрез отказывалась покупать вещи для малыша; ей казалось, что, если заранее узнать пол ребенка, непременно случится беда. Но Раэля это не смущало. Эхограмма показала, что вроде бы будет мальчик, и Раэль, который любил все делать заблаговременно, купил в детскую темно-синий ковер, такие же шторы и подушки для кроватки. Родилась девочка. Тамара пожала плечами и заявила, что так ему и надо, надеясь, что неправильный цвет отведет дурной глаз. В спальне Софи не хватает теплых розовых оттенков, типичных для комнаты маленькой девочки, поэтому Тамара разбавила холодный декор кремовым постельным бельем и стегаными шариками на стенах.

— Чашку, — требует Софи, протягивая руку. Я подаю ей чашку, девочка делает символический глоток и аккуратно ставит чашку на перила кроватки.

— Соску, — говорит она. Я протягиваю ей соску, малышка засовывает ее в рот и мягко опускается на подушку.

— Одеяка с Винни.

Я укутываю ее в одеяло с Винни-Пухом. Софи переворачивается на бок, обнимая подушку своими маленькими пухлыми руками.

— Гладь ме спику, — просит она.

Я поглаживаю ее по спинке в махровой пижаме, и девочка закрывает глаза. Лицо спящей Софи кажется составленным из кружков: пухлая щека, закрытый глаз, сжатые губки. Легкая, чистая прелесть, не омраченная ни заботой, ни дурными мыслями. Любуясь ею, я чувствую, как ярость в душе утихает. В приливе нежности я легонько провожу пальцами по щеке Софи.

— Я люблю тебя, маленькая, — шепчу я.

Дыхание девочки замедлилось, стало ровным:

Софи уснула. Я встаю на колени, чтобы послушать, как она дышит, и у меня перехватывает горло. На глазах неожиданно выступают слезы, бегут по моим щекам и падают темными пятнышками на синий ковер.

— Что мне делать? — шепчу я ей в тихом полумраке спальни.

Я смотрю, как она спит, сквозь вертикальные прутья кроватки, словно я заключенный, который старается разглядеть солнце в крохотное окошко камеры. Софи — все, что есть светлого в моей жизни, и она даже не моя.

К половине одиннадцатого утра в пятницу я сижу как на иголках. Сегодня доктор Сандерсон должен сообщить мне результаты биопсии. Почему он до сих пор не позвонил? Если бы все было в порядке, он бы, скорее всего, уже позвонил, радуясь возможности избавить меня от мук неизвестности. Если же новости неутешительны, тогда он наверняка подождет, пока у него выдастся свободная минутка, чтобы ответить на мои вопросы и обсудить лечение. Никто не любит сообщать дурные вести. Наверно, за эти годы у него выработался целый ритуал: если результаты анализов хорошие, он немедленно звонит пациенту, а трудные разговоры оставляет на потом и звонит в конце рабочего дня, после приема больных. Садится в дорогое кожаное кресло за стол из красного дерева, отпивает для храбрости глоток виски из бутылки, хранящейся в ящике стола, и принимается звонить тем, чьи дела плохи. Он тоже посредник между лабораторией и пациентами, и пусть он в этом не виноват, но решать проблему все-таки приходится ему. Мы всегда перезваниваем клиенту сразу же, как узнаем, что товар прибыл раньше срока, или нам удалось выяснить недоразумение с поставщиком. Если же все плохо, мы оттягиваем до последнего, а позвонив, надеемся, что клиент окажется занят и нам удастся ограничиться сообщением на автоответчике. Для Сандерсона я Крейг Ходжес, мои раковые клетки — свуши не того цвета, и пусть доктор ни в чем не виноват, все равно он понимает, что разговор будет неприятный.

Черт. У меня рак. Я так и знал.

Я уже раз пять звонил в приемную, но бросал трубку после первого же гудка. Я боюсь нарушить хрупкое космическое равновесие, как будто от моего звонка результаты анализов изменятся. Нет, уж лучше с буддийским спокойствием ждать, пока Сандерсон позвонит сам. Но какое уж тут спокойствие, когда по спине течет холодный пот, ладони влажные и ледяные, а ноги дрожат. Так что я поднимаюсь и иду в душ. Стоя под струями воды, я представляю, как рассказываю Хоуп и Тамаре о своем диагнозе и что за этим следует. Хоуп рыдает, обнимает меня и принимается звонить родителям; поплакав, они с мамой обсуждают, что отец должен найти лучших специалистов и подключить все связи, дабы нас немедленно приняли; все это Хоуп говорит, решительно вздернув подбородок. Тамара, с трудом сдерживая слезы, бросается мне в объятия, заключив всю свою затаенную страсть в бесконечном поцелуе, а потом молча ведет меня в спальню, чтобы мы наконец смогли выразить невысказанные чувства перед предстоящей мне битвой со смертью. И только час или два спустя, после того как мы торопливо и нежно занимаемся любовью, она заливается слезами, спрятав лицо у меня на груди, и мы лежим в отчаянии, обнявшись, голые и мокрые.

Представив себе это, я испытываю такое возбуждение, что никакие грустные мысли не способны его унять. Да пошло оно все к черту, надо же как-то убить время! «Все равно ты болен», — говорю я себе, спустя несколько минут выходя из душа.

В половине двенадцатого я сдаюсь и с кухни звоню Сандерсону. Джед с Нормом в гостиной смотрят CNN.

— Добрый день, — любезно здороваюсь я с секретаршей, как будто ее расположение мне чем-то поможет. — Могу я поговорить с доктором Сандерсоном?

— Представьтесь, пожалуйста, — низким голосом просит она с русским акцентом, выговаривая слова со старательностью новичка.

— Закари Кинг. Мне на этой неделе делали цистоскопию.

— Доктора сейчас нет, — отвечает она.

— Не подскажете, когда он будет?

— В понедельник.

— В понедельник? — изумляюсь я. — Но я должен был созвониться с ним сегодня.

— Сегодня его нет.

— Он в клинике? С ним можно как-то связаться?

— Доктор уехал на выходные, — поясняет она. — Сегодня дежурит доктор Пост. Если хотите, я передам ему ваше сообщение.

Я чувствую, как во мне нарастает паника.

— Послушайте, — говорю я. — Как вас зовут? Секретарша озадачена.

— Ирина, — отвечает она.

— Так вот, Ирина, — продолжаю я. — Результаты моей биопсии должны были быть готовы сегодня. Я не знаю, кто кому должен был звонить: я доктору Сандерсону или он мне. Но я должен был сегодня узнать результаты. Их передадут доктору Посту?

— Нет, — говорит Ирина. — Их доставят сюда.

— Вы не знаете, они уже пришли?

— Конверты с результатами анализов имеют право вскрывать только врачи.

— Поэтому я был бы очень благодарен, если бы вы передали сообщение доктору Сандерсону на пейджер.

— У него нет пейджера, — настаивает она. — И в эти выходные доктора в клинике не будет.

— Но вы ведь наверняка знаете, как с ним связаться.

— Доктор вернется в понедельник, — упорствует секретарша.

— Давайте называть вещи своими именами, — не выдерживаю я. — Вы предлагаете мне все выходные сидеть и гадать, есть ли у меня рак, только потому, что вам лень позвонить доктору?

— Как только доктор узнает результаты анализов, он с вами свяжется.

— Но результаты уже пришли, — я почти срываюсь на крик. — Просто нужно позвонить в лабораторию, или открыть конверт, или что там у вас в таких случаях делают!

— Извините, мистер Кинг, я ничем не могу вам помочь.

Я швыряю телефонную трубку и испускаю вопль отчаяния.

— Зак, что случилось? — окликает меня из гостиной Норм.

Я сажусь на диван к Норму с Джедом и рассказываю о разговоре с секретаршей.

— Что за бред! — Норм возмущенно вскакивает на ноги. — Поехали.

— Куда? — недоумеваю я.

— В клинику.

— Зачем?

— Затем, что при личном общении я куда убедительнее, — поясняет Норм, заправляя рубашку в брюки.

— Что ты собираешься делать?

— Что и всегда, — отвечает он. — Скандалить и бить на жалость.

Я открываю рот, чтобы возразить, и понимаю, что возразить-то мне нечего. За последние несколько дней не раз оказывалось, что слепое упрямство Норма приносит плоды. Что плохого, если теперь оно поможет мне добиться своего? Я постою в сторонке, а Норм пусть сам во всем разберется. Говорят, отцы обычно так себя и ведут.

На пороге мы вдруг слышим, как телевизор замолкает. Я оборачиваюсь и вижу, что Джед встает с дивана, смущенно пожимает плечами и улыбается мне, на время забыв о вчерашнем недоразумении.

— Подождите минутку, я только оденусь, — говорит он.

Я втискиваюсь на крошечное заднее сиденье кабриолета, а Норм садится рядом с водителем и, к сожалению, расценивает эту вынужденную меру как предлог, чтобы наставить Джеда на путь истинный.

— Сколько тебе стоила эта машина, тысяч шестьдесят? — спрашивает он.

— Норм, — перебиваю я.

— А что такого? Я просто спросил. Если не хочет, может не отвечать.

— Это неприлично.

— Почему? Здесь все свои.

— Шестьдесят три, — Джед улыбается мне в зеркало заднего вида.

Норм удовлетворенно кивает.

— Ты уже несколько лет не работаешь, то есть, как я понимаю, у тебя на счету в банке круглая сумма.

— На жизнь хватает.

— Ну вот, — не унимается Норм. — Богатый, красивый мужчина в расцвете сил. Ты можешь заниматься чем угодно. Делать, что душа пожелает.

Джед кивает. Улыбка сползает с его лица.

— Так какого черта ты целыми днями сидишь дома перед телевизором?

— Норм! — рявкаю я. — Отстань от него.

— Если Джед хочет, чтобы я замолчал, пусть скажет: «Заткнись, Норм».

— Заткнись, Норм, — говорит Джед.

— Да ладно вам! — раздраженно восклицает Норм. — Мы же мужчины. Мы должны говорить то, что думаем. Зачем ходить вокруг да около? Удивляюсь я вам: все чего-то юлите и обижаетесь, как нервные барышни. Хотите знать, что я обо всем этом думаю?

— Нет, — одновременно отвечаем мы с Джедом.

— Два парня живут в самом потрясающем городе на свете. Перед вами в буквальном смысле открыты все дороги. При этом один целые сутки торчит в своей дорогой квартире, дурманит голову телевизором, как героином, а ты, — тут Норм большим пальцем указывает через плечо на меня, — недоволен всем на свете, но изменить что-то тебе храбрости не хватает. Больно смотреть, как бездарно вы тратите свою жизнь. Неужели вы полагаете, что всегда будете молоды? Так я вам вот что скажу: старость наступает быстрее, чем вы думаете. Несется на тебя на всех парах, как паровоз.

— Я прихожу в себя, — поясняет Джед.

— Ты прячешься, — сочувственно поправляет Норм. — Вы оба чего-то боитесь, уж я не знаю чего. Да, Раэль погиб, и это большое горе. Но его смерть должна была научить вас, что жизнь — бесценный дар, тратить который вот так вот зря — преступление, как бы сильно вы ни оплакивали друга. Посмотрите на меня. Близкие меня презирают, я алкоголик, за всю жизнь сменил больше пятнадцати работ, в банке на счету и десяти тысяч не наберется. Если кому и должно быть страшно жить, так это мне. А я каждый день встаю с постели, одеваюсь и выхожу на люди и стараюсь делать все, что в моих силах. Иногда получается, иногда нет, но каждый вечер я ложусь спать, уверенный в том, что завтра будет еще один шанс изменить жизнь к лучшему. И знаете что? Я прекрасно сплю. Как ребенок, черт возьми. И пусть мне приходится пить таблетки, чтобы у меня встал член, зато вам двоим нужна таблетка для души. — Норм кивает, довольный сравнением. — Так и есть. Эректильная дисфункция души, вот что это такое. — Он открывает бардачок и принимается рыться в нем. — Ручки нет? Хочу записать. Хорошо сказал. Прямо хоть авторские права регистрируй.

— Ну ты и нахал, — не выдерживаю я.

— Да ладно тебе, — задумчиво произносит Джед. — Он прав.

— Ни фига, — внезапно меня охватывает волна гнева. — Да кто ты такой, чтобы врываться в нашу жизнь и лезть в душу? Раз ты такой умный, почему тогда ты неудачник?

— Хватит, Зак, — перебивает Джед, — отстань от него.

— Чего молчишь? — продолжаю я, не обращая внимания на Джеда. — С чего ты взял, что можешь кого-то чему-то учить? Уму непостижимо, как человек, сломавший собственную жизнь, еще отваживается давать советы другим!

Норм оборачивается ко мне.

— Иногда нужен слепой, чтобы научить зрячих видеть.

— Обалдеть! — выкрикиваю я. — Теперь ты сыплешь премудростями, которые выудил из китайского печенья с предсказаниями. И что вся эта белиберда значит?

— Успокойся, Зак, — отрезает Джед.

Тут до меня доходит, что «лексус» набирает скорость.

— Это значит, что вы можете учиться на моих ошибках, — взволнованно поясняет Норм. — Мудростью приходится делиться, потому что обычно она приходит, когда самому уже слишком поздно ею пользоваться.

— Удобно, ничего не скажешь, — замечаю я. — Тебе шестьдесят лет, ты ничего в жизни не добился, но это не значит, что ты неудачник, потому что ты обрел мудрость.

— Я не неудачник, Зак. У меня замечательные дети.

— А ты когда-нибудь задумывался о том, что из-за тебя у твоих замечательных детей вся жизнь наперекосяк?

Норм грустно кивает. Пряди его волос развеваются на ветру.

— Не вся, — загадочно произносит он. — Еще не вечер. Поэтому я и здесь.

— Чтобы спасти нас своей мудростью.

— Заткнись, Зак! — рявкает Джед, перекрикивая шум двигателя.

Я бросаю взгляд через его плечо на спидометр и вижу, что мы несемся по Вестсайдскому шоссе на скорости девяносто пять миль в час.

— Помедленнее, Джед, — прошу я, но тот прибавляет газ и принимается лавировать между попутными автомобилями.

— Ничего себе! — Норм поворачивается и выпрямляется на сиденье.

— Заткнитесь оба, — ворчит Джед, обгоняет джип, едва не врезается в бампер серого BMW, притормаживает и сворачивает на обочину, чтобы его объехать. Под колесами кабриолета грохочут желобки безопасности.

— Джед! — кричу я.

— Мы собирались помочь Заку найти доктора. Все остальное потом, договорились? А то вы на меня тоску нагоняете.

— Договорились, — соглашается Норм.

— Ладно, — поддакиваю я. — Только давай помедленнее, хорошо?

Джед сворачивает с обочины на шоссе. Стрелка спидометра застывает на ста милях в час, и мы мчимся по дороге, обгоняя попутные автомобили, как будто они стоят. Но вместо того, чтобы еще раз попросить Джеда притормозить, мы откидываемся на сиденье и наслаждаемся скоростью, вжимаемся в спинки кресел, чтобы слиться с ней. Мы пулей летим по шоссе, вой мотора не слышен за ревом ветра, который лупит в лобовое стекло, бьет нас в грудь. Трое неудачников, мы рассекаем воздух, мечтая, чтобы какофония скорости хоть на время заглушила сумятицу в наших головах.

Главное здание загородного клуба «Ларчмонт», особняк в колониальном стиле, из красного кирпича с высокими белыми колоннами, находится на оживленной Уэстлейк-авеню. Территория огорожена забором в два с лишним метра высотой, за которым расположена просторная парковка. Будка охраны у входа и автоматические ворота подчеркивают элитарность клуба.

— Аристократическое местечко, — Норм с отвращением качает головой. Он из тех евреев, которые геройски признают свою национальность, только сталкиваясь с антисемитизмом. Он с подозрением оглядывает клуб, представляя себе сборища высокопоставленных расистов и арийские церемонии, которые проходят за закрытыми дверями в обитых плюшем залах особняка. — Нацисты чертовы.

— С чего ты взял, что они нацисты? — спрашиваю я.

— С того, — загадочно отвечает Норм, и в его голосе слышны отголоски былой боли, которая, как и его воображаемый алкоголизм, скорее всего, едва ли имеет какое-то отношение к действительности.

— Ну тогда с вами, двумя евреями, меня и на порог не пустят, — заявляет Джед, отъезжая от тротуара.

Разумеется, он шутит, однако Норм угрюмо кивает, как будто в прихожей действительно установлен детектор национальности.

Для элиты этот клуб или для простых смертных, но попасть в него проще, чем кажется. Нужно всего-навсего зайти со стороны поля для гольфа, неохраняемые границы которого простираются до жилых кварталов и примыкают к задним дворам массивных домов в стиле эпохи Тюдоров и колониальных особняков Ларчмонта. Сразу за клубом Джед сворачивает направо, рассматривает дома, мимо которых мы проезжаем, внимательно вглядывается во дворы и подъездные дорожки, наконец отыскивает подходящее место и паркуется у тротуара.

— В детстве мы с мальчишками пробирались на поля для гольфа воровать мячики, — рассказывает Джед, уверенно шагая впереди нас по дорожке, ведущей к белому, точно свадебный торт, величественному особняку в голландском колониальном стиле, и поднимается по каменным ступенькам на задний двор. — А потом стояли на улице и продавали их за полцены.

За кустами, которыми обсажен двор, оказывается забор из проволочной сетки высотой метра полтора, забраться туда не составляет никакого труда. За изгородью открывается обширное зеленое поле, которое под утренним солнцем блестит, точно изумруд.

— Вот видишь, — одобрительно произносит Норм, — ты прирожденный бизнесмен.

— И вор, — добавляю я.

Норм качает головой.

— Это формальности. Он выяснил, в чем нуждается рынок, и сумел это достать и продать по сходной цене.

— Мы не стремились заработать, — поясняет Джед, с легкостью перемахнув через забор. — Так, дурью маялись.

— Ты уверен, что нам сюда можно? — спрашиваю я, нерешительно трогая изгородь. Меня пугает бесцеремонность Джеда. — Все-таки это частное владение.

— Ты уже нарушил его границы, — замечает он, оборачивается и окидывает взглядом поле для гольфа. — Давай. От этого никто не пострадает.

Я подсаживаю Норма, Джед помогает ему спуститься с другой стороны. Затем сам перелезаю через забор. Приземляясь, я чувствую на спине руки Норма, который на всякий случай страхует меня, чтобы я не упал, и в голове моментально всплывает воспоминание, смутное, но приятное, из той поры, когда я еще относился к Норму как к отцу; на мгновение у меня слабеют колени.

— Все в порядке? — спрашивает Норм, помогая мне выпрямиться.

Я качаю головой и пожимаю плечами.

— Голова закружилась, а так все в порядке.

— Вот и славно, сынок.

Папа.

Мы выходим на поле в районе третьей лунки; вокруг никого, так что мы шагаем вверх по склону к следующей метке. Мы запахиваем куртки поплотнее: ветер пробирает насквозь, свистит в ушах, раздувает по полю пожухлые листья. Газон недавно поливали, и носы моих замшевых ботинок темнеют от влаги, подошвы скользят и липнут к сырой траве. Я выдыхаю в ворот куртки, чувствуя во рту металлический привкус застежки-молнии. Мне вдруг становится холодно и очень одиноко, и я недоумеваю, что вообще тут делаю. На вершине холма дорожка резко поворачивает влево, и перед нами открывается сразу несколько лунок. Там и сям маячат игроки и гольф-карты. Мы направляемся к ним, и внезапно меня осеняет:

— Они все в белых рубашках, — замечаю я, — и в брюках.

— Клубный дресс-код, — кивает Джед.

Мы с Джедом в джинсах и кожаных куртках, а Норм в своей нелепой красной рубашке.

— Мы будем выделяться, — настаиваю я.

Норм пожимает плечами.

— Мы все равно выделялись бы.

— Делай вид, что ты свой, — учит Джед.

— Для этого придется поднапрячься, — ворчу я. Мы проходим мимо первой четверки игроков — двоих мужчин средних лет и их жен.

— Узнаешь кого-нибудь? — спрашивает Джед.

— Надеюсь, ты его узнаешь, — добавляет Норм.

— Он запихнул мне в член трубку, — говорю я. — Первый раз никогда не забывается.

Игроки останавливаются и оглядывают нас. Женщины стройные, неестественно загорелые, с укладками, когда они двигаются, их неброские украшения блестят на солнце. Мужчины седые, пузатые, с золотыми водонепроницаемыми часами и тощими кривыми ногами. Джед машет им рукой, Норм здоровается, игроки кивают в ответ, а когда мы проходим мимо, шепотом обсуждают нас. Кто-то достает мобильный.

— Кажется, мы попались, — заявляет Джед, однако не похоже, чтобы его это сильно волновало. — Давайте разделимся, — предлагает он.

— Я пойду туда, — Норм указывает на мощеную дорожку для гольф-картов, которая скрывается за деревьями. — Если найду его, позвоню.

Мы с Джедом шагаем дальше по полю мимо третьей лунки наискосок к четвертой метке.

— Хороший сегодня день, — замечает он, как будто нас не должны вот-вот схватить за вторжение в элитарный загородный клуб.

Я размышляю о том, что все-таки это талант — всегда и везде чувствовать себя комфортно и ничего не бояться.

— Как вам с Нормом это удается? У меня так никогда не получалось, — говорю я. — Вы совершенно не думаете о последствиях.

— О каких именно последствиях?

— Даже не знаю. Скажем, о последствиях нарушения простейших общественных правил. Норм закатывает скандал в приемной, а ты с невозмутимым видом проходишь в кабинет, как будто это твоя клиника. А теперь мы залезли в частный клуб, и ты не хуже меня понимаешь, что нас обязательно поймают.

— Пока не вижу ничего страшного, — замечает Джед.

— А если нас арестуют? — не сдаюсь я.

Джед пожимает плечами.

— Тебя вчера арестовали, и что? Сегодня ты безо всяких последствий разгуливаешь на свободе.

— Нам просто повезло.

— Да ладно тебе, Зак, — произносит Джед. — Ну что такого случится? Ну, арестуют, предъявят иск, может, штраф заплатишь. Все равно вечером солнце сядет, и ты заснешь в собственной постели.

Я киваю.

— И при этом я по-прежнему нервничаю, а вы двое ничего не боитесь.

— Да, я ничего не боюсь, — горько улыбается Джед. — Наверно, поэтому я два года не выхожу из дома.

— Эй, не поддавайся на провокации Норма!

Джед отмахивается и оборачивается ко мне:

— Знаешь, что есть у нас с Нормом, чего нет у тебя? — говорит он, задумчиво потирая подбородок. — Ничего. Как говорится, если у тебя ничего нет, то тебе и терять нечего. Ни работы, ни девушки, ни приятелей. Мы оба одиноки. И то, что ты принимаешь за бесстрашие, на самом деле — высшая степень одиночества.

— Это был твой выбор, — замечаю я.

— Мне так не кажется.

— А мне, может, не помешало бы кое-что потерять.

Джед смотрит на меня, ухмыляется и кивает.

— На чужом лугу трава всегда зеленее.

Мы начинаем спускаться к следующей дорожке, убегающей вниз по ступенчатому склону, и замечаем вдали еще одну группу игроков.

— Он там? — спрашивает Джед.

Я приставляю к глазам ладонь козырьком от солнца и вглядываюсь в фигурки на зеленом поле. Четверо мужчин, но лиц с такого расстояния не рассмотреть.

— Не знаю. Может быть.

Мы собираемся идти дальше, как вдруг слышится рокот мотора; из-за деревьев выезжает бензиновый гольф-карт с желтой мигалкой и направляется по полю в нашу сторону. С нашего места мы видим двух мужчин в серо-синей униформе: водитель внимательно вглядывается в нас, а его спутник что-то говорит в рацию, прикрепленную к плечу.

— Ого, — хмыкаю я.

— Быстро они, — добавляет Джед.

— Бежим?

Джед качает головой.

— Еще чего. Они всего лишь охранники. Может, удастся их подкупить.

Гольф-карт подъезжает и останавливается в нескольких метрах от нас. Охранники вылезают и с невозмутимым видом осторожно приближаются к нам, положив руки на дубинки, свисающие с пояса. Водитель — высокий блондин, худой, атлетического сложения, его напарник — хмурый толстяк с детским лицом и ямочками на щеках.

— Господа, вы члены клуба? — спрашивает водитель.

— Не совсем, — отвечаю я.

— Вы нарушаете границы частного владения, — говорит толстяк. — Как вы сюда попали?

— Ребята, хотите заработать? — вопросом на вопрос отвечает Джед, доставая бумажник.

— Что?

Джед пересчитывает банкноты.

— Это будут самые легкие триста шестьдесят три бакса в вашей жизни.

Водитель раздраженно шагает к Джеду.

— Только не говорите, что вы предлагаете нам взятку.

— Нам нужно кое-кого найти, — продолжает Джед, не обращая на него внимания, и протягивает толстяку деньги. — Он сейчас играет здесь в гольф.

Игроки внизу, как ни в чем не бывало, продолжают партию, не обращая никакого внимания на то, что происходит на холме. Даже если доктор Сандерсон среди них, мысль подойти к нему при таких обстоятельствах кажется в лучшем случае сомнительной.

Завидев деньги, толстяк вопросительно смотрит на водителя, но тот в ответ бросает на него такой сердитый взгляд, что переговоры заканчиваются, не начавшись. Водитель снимает с плеча рацию и направляет ее на Джеда, точно пистолет:

— У вас есть два выхода: либо вы садитесь в гольф-карт и мы мирно выдворяем вас отсюда, либо, если будете сопротивляться, вызываем полицейских и задерживаем вас до их приезда.

— Успокойтесь, ребята, — Джед примирительно поднимает руки. — Остыньте.

— Значит, второй вариант, — говорит водитель, снимая с пояса наручники.

— Ничего себе! — ахает толстяк, вглядываясь в то, что творится за нашими спинами; мы дружно оборачиваемся и видим Норма, который, размахивая руками, в одной майке несется к нам вниз по склону холма, красный от бега, с бешеными глазами, а за ним мчатся двое охранников. У одного из них в руках красная рубашка Норма, которая развевается на ветру, точно флаг кавалерии.

— Давай за ним, — командует водитель, и охранники бросаются наперерез Норму, чтобы его схватить.

Тут-то бы нам с Джедом бежать со всех ног, но вид Норма, кубарем летящего с холма, завораживает, как редкое природное явление, и мы стоим, остолбенев, пока он, точно свирепый бык, набрасывается на охранников. Все трое валятся на землю и катятся по мокрой траве добрых пять метров, прежде чем остановиться почти у самых наших ног.

— Да уж, такое не каждый день увидишь, — замечает Джед.

Норм первым поднимается на ноги, руки и плечи его выпачканы в грязи и траве, так что он похож на сказочное болотное чудовище.

— Бегите! — кричит он во все горло и мчится с холма, а четверо охранников устремляются за ним.

— Офигеть! — выдыхаю я, и мы с Джедом несемся вслед за ними.

Норму почти удается добежать до поля. Четверо игроков внизу замерли как вкопанные и, опустив клюшки, с открытыми ртами таращатся на приближающуюся к ним толпу. Охранники хватают Норма, едва он ступает на газон, и втроем валят его на землю. Как и в первый раз, они летят кувырком по траве, точно перекати-поле, — клубок из рук и ног. Мы с Джедом очертя голову бросаемся вниз, и я на бегу замечаю, как взмывают в воздух дубинки и опускаются на извивающегося на земле Норма. Нам ничего не остается, как ввязаться в потасовку: сцепившись с охранниками, мы, то и дело оскальзываясь, стараемся перехватить их мельтешащие руки, мокрые от травы, и отвести удар. Мы падаем, но не сдаемся, устоять на скользкой траве почти невозможно, и драка продолжается на земле. Наконец нам удается остановить охранников, те орут на нас, чтобы мы перестали сопротивляться, а мы в ответ кричим, что подадим на них в суд за жестокое обращение. На нас с Джедом приходится по одному охраннику, а Норма держат сразу двое. Он стоит между ними на одном колене и тяжело дышит, покрасневшее лицо его забрызгано грязью. Что-то в его позе не так — голова неестественно клонится к плечу. Норм судорожно моргает.

— Норм! — кричу я, вырываясь. — Что с тобой? Охранник пытается меня перехватить, но, заметив, как плачевно выглядит Норм, отпускает. Его напарники отходят в сторону, пропуская меня.

— Норм! — кричу я. — Папа!

Он поднимает голову и смотрит на меня, наши взгляды встречаются, и на мгновение его лицо светлеет.

— Все хорошо, — задыхаясь, отвечает Норм еле слышно, улыбается мне, закатывает глаза и со словами «нацисты чертовы» оседает на траву.

Норма отвозят в кабинет врача. Мы с Джедом наблюдаем, как худая чернокожая медсестра помогает ему снять майку, чтобы послушать сердце. Посередине его вздымающейся груди красуется длинный розовый шрам.

— Вам делали операцию на открытом сердце, — замечает медсестра.

— Восемь лет назад, — соглашается Норм, который, едва пришел в себя, когда мы сажали его в гольф-карт, старается дышать размеренно. Живот его весь в царапинах, грязи и траве.

— Что вы принимаете? — спрашивает медсестра.

— Липитор и топрол, — отвечает он.

— Нитроглицерин не пьете?

— У меня нет болей в груди.

— И сейчас не болит? — скептически уточняет девушка.

— Я просто немного запыхался, — признается Норм.

— Говорят, вы бежали очень быстро, — продолжает медсестра, бросая многозначительный взгляд на его пузо. — Не похоже, чтобы вы регулярно занимались бегом.

— Ваша правда.

— С таким диагнозом вам не стоило рисковать.

— Вы прямо как моя мама, — Норм силится улыбнуться, но медсестре не до шуток.

— Вам бы следовало вызвать скорую.

— Лучше позвоните моему доктору. Его зовут Ларри Сандерсон, он член этого клуба. Он сейчас где-то на поле.

— Он сегодня здесь?

— Да.

Извинившись, медсестра выходит из кабинета. Норм приободряется и улыбается нам.

— Вот видите, — говорит он. — Я не зря старался.

— Невероятно! — Джед качает головой и смеется. — Так вы притворялись?

— Всегда должен быть запасной план, — подтверждает Норм.

Мне же не до смеха.

— Но шрам у тебя на груди настоящий, — замечаю я.

— Да, — соглашается Норм, оглядывая шрам. — Настоящий.

— Что с тобой случилось?

— У меня был сердечный приступ. Прямо во время бизнес-ланча. Пришлось делать шунтирование. — Норм слезает со смотрового стола и натягивает свитер.

— У тебя была операция на открытом сердце, и ты мне даже не позвонил? — недоумеваю я. — Неужели тебе не хотелось, чтобы в такой момент рядом были близкие люди?

Норм грустно смотрит на меня.

— Еще как хотелось. Я боялся, что умру, так и не помирившись с вами. Поверь, ни о чем другом я тогда не думал.

— Так почему же ты нам не позвонил?

Норм опускает глаза, хмурится и качает головой.

— Я не имел на это права, — произносит он голосом, хриплым от затаенной боли. — Знаешь, нет ничего страшнее, чем проснуться в реанимации и не увидеть рядом ни единой родной души. Понять, что никому нет до тебя дела, как будто тебя вообще в природе нет. Умри я тогда, никто бы обо мне даже не вспомнил. Доктора меня поздравляли, а я жалел, что не умер у них на столе. — Норм откашливается, утирая набежавшую слезу тыльной стороной грязной ладони. — Это был худший день в моей жизни, — признается он наконец. — При том что мне и без того жилось несладко.

— Надо было позвонить мне, — настаиваю я.

— Эх, если бы да кабы…

— Какая же ты все-таки скотина.

Норм поднимает на меня глаза.

— Старая песня.

Наш разговор прерывает приход медсестры, которая привела доктора Сандерсона. Его присутствие здесь после злоключений этого дня кажется чем-то фантастическим — настолько нереальным, что я лишаюсь дара речи. Со времени нашей последней встречи он ничуть не изменился, разве что без белого халата кажется шире в бедрах. Как и прочие члены клуба, он одет в белую рубашку и коричневые хлопчатобумажные брюки; доктор встревоженно оглядывает нашу заляпанную грязью одежду и чумазые лица.

— Прошу прощения, — бросает он Норму, — мы с вами знакомы?

— Вы знакомы с моим сыном, — отвечает тот, указывая на меня.

— Здравствуйте, — тупо говорю я. — Я Закари Кинг, ваш пациент.

— Я вас помню, — соглашается Сандерсон и хмурится, пытаясь понять, что происходит. — Что случилось?

— Сегодня мне должны были сообщить результаты биопсии, — поясняю я. — Но вас не было в клинике, и никто мне ничего не сказал.

Тут до Сандерсона доходит, в чем дело, и широко распахнув глаза от удивления, он спрашивает меня:

— Значит, вы приехали сюда, чтобы встретиться со мной?

— Я всего лишь хотел узнать результаты анализов, — киваю я.

На виске Сандерсона бьется багровая жилка, на скулах играют желваки. Доктор впивается в меня взглядом.

— Это неслыханно, — раздраженно произносит он. — Это просто недопустимо.

Он резко разворачивается и хочет уйти, но Джед опережает его и загораживает дверь.

— Послушайте, — говорит он. — В конце концов все мы ошибаемся. Я верю, что вы никогда сознательно не заставили бы пациента лишних три дня в холодном поту дожидаться результатов биопсии. Я понимаю ваше раздражение, но есть вещи и поважнее, вы согласны? — Он снимает с пояса сотовый телефон и протягивает доктору. — Пожалуйста, позвоните в клинику.

Сандерсон сверлит Джеда взглядом, достает собственный телефон и отходит в угол, чтобы пообщаться без лишних ушей. Я жду, пока доктор договорит, и мое сердце отбивает отчаянную морзянку, воздух густеет, словно я вдыхаю сироп. Я лихорадочно пытаюсь помолиться, сочинить хоть какое-нибудь связное послание Всевышнему, но при мысли о Боге представляю себе картинку из книги о сотворении мира и рае, которую читал ребенком: у Адама были темные глаза и рыжеватые волосы, а Ева была брюнеткой с красными, как вишня, губами и такими большими наивными голубыми глазами, что мне уже тогда хотелось встряхнуть ее и сказать: даже дураку понятно, что от змея ничего хорошего ждать не приходится. Бога изобразили в виде бьющих из облака лучей света, похожих на спецэффекты, но в детстве я об этом не задумывался. Тогда я воображал себе Бога похожим на Адама. Тут меня осеняет, что образ Господа, с детства сложившийся у меня в голове, на самом деле не что иное, как грубое подобие того нарисованного Адама с фиговыми листьями на причинном месте. Вот кому я молился в те редкие минуты, когда на меня нападала такая блажь, и последствия этой путаницы с религиозной точки зрения оказались самыми плачевными.

Сандерсон захлопывает телефон и с невозмутимым видом подходит ко мне. Спустя мгновение он заговорит, но сейчас время застыло, оно больше не движется. Как сквозь лупу, я вижу темные поры на его носу, круглые волосяные фолликулы бороды, бритвенные порезы вокруг кадыка. Я успеваю разглядеть каждую морщинку на коже, даже те, которые только намечаются, заметить щупальца лопнувших капилляров в его левом глазу.

— Результаты биопсии отрицательные.

Норм заключает доктора в медвежьи объятия и отрывает его от пола, а Джед издает сдавленный вопль и хлопает меня по спине. Внутри меня хлопают двери, войска идут в атаку и отступают, и облегчение затапливает улицы, все мои органы дрожат, меняют форму и положение, приспосабливаясь к новой реальности.

— Что за команда! — восклицает Норм и, отпустив Сандерсона, обнимает нас с Джедом. — Ну не молодцы?

— Пришли, увидели, получили! — добавляет Джед, и они с Нормом хохочут.

Сандерсон кивает мне.

— Скорее всего, это было обычное скопление кровеносных сосудов, — поясняет он. — Если кровь в моче не прекратится, мы можем их удалить, но, я думаю, все и так рассосется.

— Понятно, — говорю я. — Огромное вам спасибо.

— Не за что, — отвечает он. — А теперь вам лучше вернуться домой и переодеться.

На прощание он еле заметно улыбается, показывая, что даже таким чопорным самовлюбленным кретинам, как он, изредка все же приятно сообщить хорошую новость.

Медсестра протягивает нам три клубные рубашки взамен наших мокрых вещей — жест гостеприимства, который кажется неоправданно щедрым, пока в кабинет не заходит член правления и не предлагает нам подписать три заявления об отказе от всяких претензий. Норм с деланым вниманием читает документ, отчего сотрудник клуба принимается нервно шаркать ногами, но в конце концов мы все подписываем и выходим из клуба, на этот раз через парадную дверь.

— Вот видишь, — произносит Джед, обхватывая меня за шею, когда мы идем к машине. — Ни полиции, ни рака. Все хорошо.

Я улыбаюсь и киваю, недоумевая, почему же это меня совсем не радует.

— Не понимаю, — говорит мне Джед. — Ты только что узнал, что у тебя нет рака. Почему же ты сидишь с такой кислой миной?

Мы зашли отметить хорошую новость в кафе «Люксембург». Норм, утомленный сегодняшними волнениями, попросил отвезти его домой — хотел принять душ и подремать — и велел принести что-нибудь из кафе.

— Нет, почему, я рад, — отвечаю я.

— По тебе заметно, — язвит Джед. — Ты даже не позвонил Хоуп, чтобы ее успокоить.

— Хоуп не знает, что мне было из-за чего волноваться.

Брови Джеда взмывают так высоко, что смахивают на два вопросительных знака.

— Ты не сказал Хоуп про биопсию?

— Не-а.

Подгоревшим кусочком картошки фри Джед чертит в кетчупе закорючки.

— Так что у вас с Тамарой? — наконец интересуется он.

— Ничего, — машинально отвечаю я, но под пристальным взглядом Джеда признаюсь: — Кроме того, что я, похоже, в нее влюбился.

Джед выпрямляется и опускает взгляд на тарелку.

— Ты с ней спишь?

— Ты в своем уме? — возмущаюсь я. — Нет, конечно.

— А что тогда?

Я со вздохом откидываюсь на спинку стула.

— Сам не знаю, — отвечаю я. — Полная неразбериха. Я люблю Хоуп и уверен, что она тоже меня любит. Но на самом деле на моем месте мог оказаться кто угодно. У нее есть свой список требований к мужчине. Каким-то из них я отвечаю, и она считает, что сумеет меня изменить, чтобы со временем я стал соответствовать и остальным. Мы встретились, нас потянуло друг к другу, и мы решили, что это любовь. С Тамарой все иначе. Нам ничего не надо объяснять: мы понимаем друг друга без слов. Мы это не выбирали: так вышло само собой, как будто давно нас поджидало. Это как настоящая, чистая любовь, такая, какой я ее представлял, пока не отчаялся и не решил, что так не бывает, — я умолкаю, чтобы перевести дыхание. — Похоже, я слишком рано сдался.

— К тому же Тамара красива, — Джед бросает на меня хмурый взгляд.

— Я не собираюсь отрицать, что она мне нравится как женщина.

— Черт возьми, Зак, ты говоришь о жене Раэля!

— Нет, — поправляю я. — О его вдове.

— Ты совсем чокнулся, — Джед раздраженно встает. — Она одинока, убита горем, ты ее белый рыцарь, всегда готовый прийти на помощь. Это не любовь, а дружеская жилетка. Куда уж Хоуп с этим тягаться: она тебя любит, но не нуждается в твоей поддержке. А Тамара страдает, ей страшно жить, ты же, вместо того чтобы быть ей другом, пользуешься ее слабостью, потому что можешь почувствовать себя героем.

— Раэль умер два года назад! — взрываюсь я, вскакиваю и оказываюсь с Джедом лицом к лицу. — Не нужно мне об этом напоминать, потому что я там был. Я видел, как он умирал. Ты злишься, потому что мы с Тамарой живем дальше, а ты почему-то нет. Ты прячешься за своей болью, которая давным-давно прошла. Это уже не горе, а какое-то ненормальное потакание себе. Раэль умер. Смирись с этим и прекрати уже себя жалеть.

Несколько секунд мы сверлим друг друга глазами. Воздух между нами заряжен электричеством.

— А знаешь, что самое печальное? — наконец произносит Джед.

— Что же?

— То, что мы оба правы. Но это не значит, что ты не виноват. — Он выуживает из кармана несколько купюр и бросает на стол. — Поздравляю с тем, что у тебя нет рака, — кивает он. — Если, конечно, тебя это вообще волнует.

С этими словами Джед хватает куртку и стремительно выходит из кафе.

Я опускаюсь на стул и делаю глоток пива, чтобы унять кипящую во мне злобу. У меня нет рака, и это отличная новость. Но Джеду никогда не понять, что рак — или, скорее, его угроза — был для меня чем-то вроде пропуска в новую жизнь. С человеком, у которого рак, никто не станет спорить, что бы он ни натворил. Это все равно что дипломатическая неприкосновенность. Пока я полагал, что болен, я стал решительнее. Послал босса к черту. Подрался. Поцеловал женщину, в которую влюблен. Я безумно рад, что, как выяснилось, совершенно здоров, но кто знает, чего бы мне удалось добиться, поживи я еще какое-то время с мыслью, что у меня рак. Теперь же мне остается лишь гадать, какое себе подобрать оправдание.

Хоуп вернулась из Лондона и хочет секса. Она встречает меня в фиолетовом прозрачном белье, едва я переступаю порог ее квартиры, как Хоуп толкает меня на дверь и страстно целует.

— Соскучился по мне?

— Сама знаешь.

Она ведет меня по темному коридору в свою спальню, где горят свечи, и снова набрасывается на меня с поцелуями. Ее язык с силой раздвигает мои сжатые губы и зубы, чтобы переплестись с моим, а пальцы властно шарят за поясом моих джинсов.

— Как съездила? — спрашиваю я.

— Молчи и раздевайся, — отвечает она, тяжело дыша, и рывком расстегивает на мне рубашку.

Я по привычке сжимаю ее задницу и отвечаю на поцелуй, но не испытываю никакого возбуждения. Хоуп отсутствовала всего три дня; мне же кажется, будто меня не было гораздо дольше, и я никак не могу поверить, что я снова с ней. Она опускается на колени, чтобы снять с меня джинсы, проводит языком по низу моего живота, обхватывает пальцами мой член, и он твердеет, но когда Хоуп поднимается и целует меня, я чувствую, как он тут же обмякает. Я один-единственный раз целовался с Тамарой, но и этого хватило, чтобы все полетело к чертям, потому что сейчас, обнимаясь с полуобнаженной Хоуп, я чувствую себя так, будто изменяю сразу обеим, а ничто так не убивает желание, как нечистая совесть.

Хоуп толкает меня на свое ложе с балдахином, садится сверху, жадно и влажно целует меня, ее пальцы сжимают и гладят меня, стараясь привести в боевую готовность.

— Я хочу, чтобы ты засунул в меня свой член, — стонет она мне на ухо.

У Хоуп в постели несколько амплуа, и в этом ее заводят грязные словечки. Признаться, когда мы только начали встречаться, меня это возбуждало, сейчас же я не могу отделаться от ощущения, будто снимаюсь в любительском порнофильме.

— Засунь в меня свой член, — шепчет она и влажно трется об меня, но без толку.

— Что не так? — спрашивает Хоуп, на мгновение выходя из роли.

— Ничего, — вру я, прикрываясь очередным поцелуем.

— У тебя там до сих пор болит?

— Нет. Мне просто нужно немного времени.

Но Хоуп так просто не проведешь. Секс для нее — еще одна сфера, в которой она обязана добиться успеха, и она усердно оттачивала мастерство, чтобы ни в коем случае не потерпеть неудачу. Хоуп обрушивает на меня весь арсенал своих умений, сосет, лижет, гладит, теребит, вскоре ей удается найти верное сочетание, и дело сдвигается с мертвой точки. Она прижимает меня к себе, вцепившись острыми ногтями мне в задницу, и когда я наконец вхожу в нее, Хоуп запрокидывает голову и громко стонет. Мы бешено совокупляемся, не замечая ничего вокруг, и это больше похоже на спортивное состязание — со стонами, потом и нешуточным риском получить травму половых органов. Когда Хоуп кончает, в ее вопле удовольствия слышится радость победы. Она ложится на спину, наслаждаясь чувством удовлетворения от хорошо выполненной работы, меня же раздирают противоречия; беспомощный свидетель фарса, в который с каждым днем все больше превращается моя жизнь, я лишь усугубил свое и без того непростое положение. Вот и все удовольствие.

Хоуп говорит о Лондоне, нашей помолвке, свадебных залах, подарках подружек невесты и списках гостей. Это моя Хоуп, красивая, оживленная, немного назойливая, — девушка, которая, ни минуты не смущаясь, добивается своего. Я слушаю ее, и меня мучат мрачные предчувствия, которые не спрятать ни за какими тайными мыслями, а Хоуп знай себе болтает, не замечая нарастающего отчуждения. Я боюсь, что, несмотря ни на что, все равно не решусь ничего изменить, и ничуть не меньше боюсь потерять Хоуп — что вы хотите, я посредник до мозга костей. Я жду знака свыше, который заставит меня выбрать либо одно, либо другое, сломит мою инерцию.

Хоуп переворачивается на бок, берет меня за руку, и я невольно морщусь от боли.

— О боже! — ахает она, разглядывая разноцветный синяк. — Что с тобой случилось?

— Подрался, — поясняю я с таким видом, будто для меня это обычное дело.

— То есть как это подрался?

Я рассказываю ей про «мустанг» Пита и нашу встречу с Сатчем, а заодно и про то, как нас арестовали, а потом отпустили. Я так увлекаюсь, что едва не выбалтываю то, что произошло сегодня, но осекаюсь, вспомнив, что Хоуп ничего не знает про биопсию.

— Раньше мне нравилось, что ты общаешься с отцом, — заявляет она, когда я заканчиваю, — теперь я в этом не уверена.

— Ты о чем? — недоумеваю я. — Драку затеял не Норм.

— Мне кажется, он на тебя дурно влияет.

— Он на меня двадцать лет никак не влиял, так с чего бы мне вдруг теперь поддаваться его влиянию?

— Да ладно тебе. Ты же прекрасно понимаешь, что так или иначе он влияет на тебя всю жизнь. — Она садится на кровати, стыдливо прикрывшись простыней: забавная перемена в поведении женщины, которая всего лишь несколько минут назад требовала, чтобы я засунул в нее член. — Ты же не станешь отрицать, что с тех пор, как он появился, ведешь себя странно.

— В каком смысле странно?

— Ты сегодня ходил на работу?

— Нет.

— Вот видишь. Ты три дня подряд безо всякой видимой причины прогулял работу. И за все это время даже не удосужился позвонить мне в Лондон. Ах нет, погоди, один раз ты позвонил, правда, ты тогда был обкуренный. А теперь оказывается, что ты еще и в драку полез.

— Норм тут вообще ни при чем, — оправдываюсь я. — Просто у меня была сумасшедшая неделя.

Хоуп хмурится и отводит взгляд.

— Зак, что с тобой происходит?

Это мой шанс. Решительный момент настал, надо лишь ухватиться за подвернувшуюся возможность, но мне почему-то кажется, что сейчас, когда я лежу на влажных простынях, а мои бедра все еще липкие от засохшей спермы, не самое лучшее время признаваться в грехах и сомнениях.

— Кажется, я уволился с работы, — говорю я.

— Что значит «кажется»?

— Я ушел во вторник и не возвращался. Не отвечал на звонки, не проверял почту, ничего.

— Это еще почему? — допытывается Хоуп, и кончики ее выщипанных бровей почти касаются морщинок на сердито нахмуренном лбу.

— Потому что эта работа — дерьмо.

Хоуп раздраженно качает головой.

— А тебе не кажется, что сперва нам не мешало бы все обсудить?

— Мне как-то в голову не пришло, что нужно спрашивать у тебя разрешения.

На глаза Хоуп наворачиваются слезы, как будто ей влепили пощечину.

— Ничего себе! — восклицает она, слезает с кровати и накидывает короткий атласный халатик. — Достаточно и того, что, пока меня не было, ты не догадался мне позвонить. Видимо, был слишком занят: курил траву и дрался. Но ты принял серьезное решение, которое меня тоже касается, нравится тебе это или нет, и даже не посоветовался со мной. — Хоуп плачет, у нее дрожат губы. — О чем ты только думал?

— Ты бы настаивала, чтобы я остался.

— Я бы помогла тебе придумать план.

— Мне не нужен план! — кричу я со злостью, которая пугает нас обоих. — Я сыт по горло планами. Я всю жизнь что-то планирую, а толку чуть. Мне нужна передышка. Я хочу спокойно поразмыслить и понять, кто я на самом деле.

Хоуп замирает и, наклонив голову, наблюдает за моей подростковой вспышкой. Я жду, что она скажет, заранее готовясь возражать, но она молчит, лишь медленно кивает головой и вытирает слезы обратной стороной ладони. Глядя в ее мокрые от слез глаза, я вдруг понимаю, что Хоуп догадывается обо всем, о чем я умалчиваю. Она видит, что меня мучат сомнения, но, как бы сильно мне этого ни хотелось, я не решаюсь что-либо изменить. Однако она не собирается своими руками ломать наши отношения и, если понадобится, пойдет на попятный. Хоуп осознает, что предстоит изнурительная битва, и сдаваться не намерена.

— Я и так знаю, кто ты, — мягко произносит она. — И люблю тебя таким, какой ты есть. Я не хочу ругаться с тобой из-за этого.

— Я тоже, — отвечаю я, чувствуя себя последней сволочью.

Хоуп идет в ванную, я провожаю ее взглядом, рассматриваю сзади ее гладкие ноги, плавный изгиб ее попы, выглядывающей из-под халатика, когда Хоуп наклоняется над раковиной. В зеркале я вижу ее влажное красное лицо, на котором написана решимость. Она не заслужила такого обращения, и мне ужасно стыдно за то, что я не оправдываю ее ожиданий. А ведь каких-нибудь несколько недель назад я подавал большие надежды.

Среди ночи Хоуп будит меня, чтобы еще раз заняться любовью, и мы молча, как будто в полусне, ласкаем друг друга. И только когда заканчиваем и я чувствую на языке соленую влагу с ее щеки, я понимаю, что она снова плакала.

— Что ты делаешь? — спрашивает Норм, зайдя ко мне в комнату.

Я одеваюсь к помолвке.

— Хоуп просила, чтобы я приехал пораньше, — поясняю я.

Он качает головой.

— Нет, я не об этом. Зачем ты это делаешь? Ты же не хочешь на ней жениться.

Я бросаю на него удивленный взгляд.

— Почему это не хочу? Хочу.

— А как же Тамара?

— Она мой друг.

— Несколько дней назад ты мне говорил совсем другое.

Я принимаюсь завязывать галстук «Берберри», подарок Хоуп.

— Забудь, — бросаю я. — У меня тогда в голове творилось черт-те что. Я нервничал из-за рака и не мог трезво рассуждать.

— По-моему, рак тут ни при чем, а в голове у тебя до сих пор черт-те что. С таким настроем жениться нельзя.

— С каких это пор ты у нас стал экспертом по вопросам семьи и брака?

— Если я в чем и понимаю, так это в неудачных браках, и мне ясно как день, чем закончится твой.

Узел галстука съезжает влево, и я развязываю его, чтобы начать все заново.

— У меня все будет хорошо.

— Дай-ка я. — Норм подходит ко мне и берется за галстук. — Когда я женился на твоей маме, я ни секунды не сомневался, что мы с ней родственные души. У меня не было ни единой задней мысли.

— И мы все знаем, чем это кончилось.

Не отрывая взгляда от галстука, Норм борется с узлом, старательно нахмурив лоб.

— О том и речь, — говорит он. — Я был уверен на сто процентов, и все равно наш брак распался. А теперь сам подумай, каковы твои шансы развестись, если ты уже сейчас сомневаешься.

— Ты кое-что забыл.

— И что же? — Он поднимает взгляд на меня.

— Я не ты.

Норм смотрит мне в глаза и грустно кивает.

— Ты прав, Зак. Ты не я. Ты человек ответственный. Сколько ты уже на одной и той же паршивой работе, лет восемь? А все потому, что ты не такой вертопрах, как твой отец. И ты будешь жить со своей женой, несмотря на то что в глубине души прекрасно понимаешь, что никогда не полюбишь ее так, как мог бы полюбить другую. Потому что ты принял на себя обязательства, а значит, все решено.

— Что тебе от меня надо? — дрожащим голосом спрашиваю я. — Ты хочешь, чтобы я был как ты? Яблоко от яблони, да? Тебе кажется, что, если я пошлю все к черту, у нас с тобой прибавится общего, вроде сэндвичей с сыром гриль? За всю свою жизнь ты никогда не брал на себя ответственность ни за кого. Ты всегда был уверен, что достоин лучшей доли. Может, так, может, нет, но я не хочу в шестьдесят лет остаться в одиночестве и без гроша за душой из-за того, что не умел ценить то, что у меня есть, пока не потерял.

Норм отступает на шаг назад и смотрит мне в лицо.

— Думаешь, я не понимаю, чего лишился? — наконец произносит он. — Думаешь, я не переживаю эту боль заново каждый божий день?

Я качаю головой.

— Мы любили тебя. Мы твои дети, твоя семья. А ты бросил нас, как будто мы ничего для тебя не значим. Неужели ты думал, что может быть что-то лучше твоих сыновей?

Я вижу, как его лицо искажается от застарелой боли, под глазами и в уголках рта собираются морщины, однако усилием воли Норм отгоняет мрачные воспоминания, точно назойливое насекомое, смеривает галстук напряженным взглядом и шагает ко мне, чтобы закончить узел.

— Вот, — наконец произносит он и отходит, чтобы полюбоваться делом своих рук. — Как всегда, идеально. — Оборачивается и смотрит на меня в зеркале. — Знаешь, Зак, что меня беспокоит?

— Что? — интересуюсь я, трогая узел.

— Что ты, стараясь не стать мной — цель сама по себе достойная, — так и не стал собой.

— Может, я такой и есть, — слабо возражаю, сажусь на кровать и закрываю лицо руками.

— Не похоже. В каком-то смысле ты лучше и сильнее меня. Мне кажется, ты просто боишься.

— Чего?

— Разочаровать других, как я. — Норм садится рядом со мной. — Послушай, Зак, я понимаю, ты считаешь, у тебя есть определенные обязательства, но это не так. Ты еще не принес клятву перед алтарем. И если ты не уверен, что принял правильное решение, то нужно прекратить это как можно скорее. Боль, которую ты причинишь невесте сейчас, не идет ни в какое сравнение с тем, что будет после того, как вы поженитесь.

Я со стоном откидываюсь на кровать и закрываю глаза.

— Что с тобой? — тревожится Норм.

— Голова раскалывается.

— Так выпей таблетку.

— Я уже принял алеве.

— Погоди, — говорит Норм. — Ты их взял в шкафчике в ванной?

— Ну да. А что?

Норм вздыхает.

— Это моя виагра.

Я сажусь на кровати, вытаращив на него глаза.

— То есть как это?

— Пузырек был почти пуст, и я решил положить туда таблетки.

— Черт возьми, Норм, у меня через час помолвка!

— Тогда лучше выпей аспирин, потому что если у тебя уже болит голова, от виагры станет только хуже.

— Не могу же я на собственном торжестве расхаживать с торчащим членом!

— А ты не думай о сексе. Таблетки действуют, только если ты возбуждаешься.

— Но у тебя от них постоянно стоит.

Норм ухмыляется.

— Я просто старый развратник.

Для помолвки Сикорды выделили и украсили главный зал своего пентхауса. С люстры к углам комнаты спускаются дугой малиновые, золотистые, коричневые и рыжеватые длинные полосы ткани, создавая эффект шатра. У дальней стены за лестницей располагаются резные стойки со всевозможными мясными деликатесами; по периметру комнаты расставлены полукруглые столики с более легкими блюдами вроде пасты и суши. В центре зала между двух кадок с высокими деревьями с разноцветными листьями — круглая стойка, за которой два бармена. Официанты в смокингах готовятся разносить горячие закуски на серебряных подносах. На первой лестничной площадке собрались члены квартета, они уже расставили и настроили инструменты и теперь непринужденно болтают, застегивая галстуки-бабочки и поправляя потертые широкие пояса. Высокие двери по обоим концам передней, ведущие в гостиную и столовую, распахнуты настежь. Как и в случае с дочерью-лесбиянкой, Сикорды скрывают осуждение за преувеличенной показной любезностью. Я окунаюсь в этот хаос, у меня нестерпимо ломит виски.

— Здравствуй, Зак, — говорит Вивиан и целует меня сухими, точно папиросная бумага, губами. — Что скажешь? — Она уже накрашена и причесана, но пока в халате: следит за последними приготовлениями.

— Потрясающе, — отвечаю я.

— Ткань висит криво, но теперь уже ничего не поделаешь. Леса уже разобрали.

— По-моему, здорово, — замечаю я. — Деревья оригинальные.

— Правда? Их доставили из питомника в Вермонте.

— Где Хоуп?

— У себя в комнате. Красится. Попросила, чтобы ты, как придешь, шел к ней.

Хоуп я застаю перед зеркалом за туалетным столиком: она красит губы. Заплетенные во французскую косу волосы открывают изящную шею.

— Привет, — говорит она моему отражению. — Шикарно выглядишь.

— Спасибо, — отвечаю я, глядя на себя в зеркало и поправляя галстук, подхожу к Хоуп, кладу руки ей на плечи и разглядываю наше отражение.

Вот они мы, счастливая пара, вместе навсегда, пока смерть не разлучит нас. Невеста сияет, жених краснеет — то ли от волнения, то ли от случайно принятой виагры, от которой до сих пор покалывает щеки, будто я обгорел на солнце. Каким-то чудом мне удалось завоевать эту красивую, полную жизни девушку, и впереди у нас целая жизнь, в которой будут путешествия, дети и в конце концов собственный дом. Мы устроим комнату для Пита, который станет любимым дядюшкой и, вероятно, станет подолгу гостить у нас, когда Лила постареет. Мы подружимся с соседями, будем активно участвовать в школьной жизни, целиком посвятим себя нашей чудесной растущей семье, и все это время я каждое утро буду просыпаться и видеть прекрасное, точеное лицо Хоуп, а ночью засыпать в ее теплых объятиях. Надо лишь отказаться от иллюзии высшей любви с Тамарой, эфемерной фантазии, возникшей из неуместного влечения и сублимированных страхов.

Хоуп перехватывает мой взгляд в зеркале и вопросительно смотрит на меня.

— Ты готов?

Я киваю и вру:

— Еще бы.

Я иду в ванную умыться и добрых пять минут таращусь в зеркало на свою потную физиономию, пытаясь прочесть в собственных пустых глазах ответ, которого там нет.

— Сделай что-нибудь, — говорю я и чувствую, что сам себе противен.

Я прислоняюсь к стене, сползаю на пол, сажусь, зажмурившись и, опустив голову между колен, жду, пока комната перестанет кружиться.

Спустя несколько минут в поисках укрытия я прохожу через кухню в кабинет Джека и застаю там Тамару, которая сидит на столе, положив ногу на ногу, прихлебывает мартини и смотрит в окно на Центральный парк. Когда на нее падает свет из открытой двери, она испуганно поднимает глаза и успокаивается, увидев, что это всего лишь я.

— Привет, — говорит она.

— Привет.

— Как дела?

— По-моему, я перебрал, — признаюсь я, закрывая за собой дверь.

— Я знаю, почему я пью, — говорит она. — Потому что впервые за два года выбралась на люди и всех боюсь. А у тебя какой повод?

— Слышала тост Норма?

— Можешь не продолжать.

— Я собирался тебе звонить. Выяснилось, что у меня нет рака.

— Ты получил результаты биопсии?

— Ага. Забавная история…

Но я не успеваю ничего рассказать: Тамара так порывисто и крепко меня обнимает, что у меня перехватывает дыхание.

— Я знала, что все будет хорошо, — шепчет она, прижимаясь к моей шее мокрой от слез щекой.

Как-то в летнем лагере мы после отбоя забрались с Бет Уоллен в лодочный сарай, чтобы пообниматься в тишине и темноте деревенской ночи, и шепотом болтали обо всем, что тогда казалось нам важным. Лагерь спал, но факт того, что мы встречаемся тайком, и явный риск быть обнаруженными лишь подстегивали наше желание. При виде Тамары в темном кабинете я испытал похожие чувства. Я обнимаю ее, касаясь губами ее волос, и не хочу отпускать. Спустя некоторое время она отстраняется и прижимается лбом к моему лбу.

— Прости, — всхлипывает она, — что-то я разволновалась.

Я беру ее голову в ладони и большими пальцами нежно вытираю ее слезы, чувствуя, что у самого глаза на мокром месте, а Тамара точно так же вытирает мои. Некоторое время мы стоим в темноте, гладя друг друга по щекам, — замкнутая цепь печальной ласки.

— Что ты здесь делаешь? — наконец спрашиваю я.

— Думаю.

— О чем?

— Обо всем, о чем мы никогда не говорили.

— О чем же это?

Даже в темноте я замечаю раздражение, с которым Тамара смотрит на меня. Она отходит на шаг и прислоняется к столу. Я подхожу и сажусь рядом с ней.

— Я понял, о чем ты, — признаюсь я.

Она бросает на меня беглый взгляд поверх бокала с мартини.

— Думаю, ты не очень удивишься, если я скажу, что не хотела сюда идти.

— Могу себе представить.

Она кивает.

— Но ты мне дороже всех на свете, я тебя люблю, и что бы между нами ни происходило, все равно эти два года ты был моей единственной поддержкой, поэтому я просто не могла не прийти. Ты спас мне жизнь. Правда, Зак. Не знаю, что бы я без тебя делала. И я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я всегда буду любить тебя за это.

Я наклоняюсь и целую ее в щеку.

— Спасибо, — благодарю я. — Для меня это очень важно.

— И раз уж я все-таки нашла в себе силы прийти, — с глубоким вздохом говорит Тамара, — то должна сказать: тебе не стоит жениться на Хоуп.

— Что?

Тамара отворачивается.

— Если бы ты только знал, до чего мне трудно было это произнести, то не заставлял бы повторять.

— Прости, — говорю я. — Я лишь хотел спросить, почему ты так думаешь.

Она поворачивается и, нахмурясь, бросает на меня неуверенный взгляд.

— Я несколько месяцев не могла решить, стоит ли тебе об этом говорить. Никогда не знаешь, что нужно сказать, а что нет, а я ведь желаю тебе добра. И если ты считаешь, что я не права, то не обращай внимания на мои слова, но только не злись на меня, ладно? Потому что я этого просто не вынесу.

Я накрываю ее ладонь своею, и непонятно, чья рука дрожит — моя или Тамарина.

— Ни за что на свете, — обещаю я.

— Хорошо, — продолжает она. — Дело вот в чем. Мне кажется, ты ее не любишь. В противном случае ты бы так не сомневался. Держался бы увереннее, радовался жизни. И не обнимал бы меня так, и не говорил того, что говоришь. Не стал бы целовать меня, как позавчера. Я не утверждаю, что ты в меня влюбился. Я лишь хочу сказать, что, каково бы ни было твое чувство ко мне, то, о котором мы оба боимся говорить, едва ли бы оно возникло, будь ты по уши влюблен в Хоуп. А если это так, если ты не влюблен в нее по уши, тебе не стоит на ней жениться.

Я медленно киваю, в груди у меня все дрожит мелкой дрожью от нервного возбуждения. На это признание можно ответить по-разному, причем честно, не углубляясь в тернистые дебри моих чувств к Тамаре. Но вокруг темно, я напился на собственной помолвке, а Тамарина прямота так на меня подействовала, такая сила кроется в ее словах, что, если я тоже буду откровенен, кто знает, какие космические силы вырвутся наружу?

— Как ты думаешь, что между нами происходит?

— Дело не в этом, — отвечает она, убирая ладонь из-под моей. — Сейчас речь не обо мне. Мы говорим о том, стоит ли тебе жениться на Хоуп.

— Это понятно, — настаиваю я. — Но раз уж мы заговорили об этом, давай начистоту. Мне нужно знать, какие чувства ты испытываешь ко мне. Неужели только дружеские?

— Нет уж, Зак, — Тамара слезает со стола и отходит от меня. — Не надо меня в это впутывать. Я не собираюсь брать на себя ответственность за твои решения. Мне и своих проблем хватает. К тому же ты мне слишком дорог, чтобы я могла себе доверять. Либо ты чувствуешь, что хочешь быть с Хоуп, либо нет. Я тут ни при чем.

— Еще как при чем, — грустно признаюсь я. — Потому что я тебя люблю, постоянно думаю о тебе, и ты даже не представляешь, до чего мне больно. Когда я позавчера поцеловал тебя, мне стоило больших усилий остановиться. И когда ты рядом, я всегда чувствую то же самое. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не показать, как на самом деле к тебе отношусь.

— Перестань, — перебивает она, и в ее голосе слышатся еще невидимые мне слезы. — Прекрати. Ты не должен мне этого говорить.

— Прости, — извиняюсь я. — Я не хотел. Я собирался жениться и наслаждаться семейным счастьем. Но рядом с тобой я понимаю, что не смогу быть счастлив с другой. Я знаю, это неправильно, и ты не можешь ответить на мои чувства, а я не имею права тебя любить, но, тем не менее, это правда.

Тамара смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и по ее щекам струятся слезы.

— Зря я все это начала, — произносит она. — Это моя ошибка.

Она берет бокал и направляется к двери.

— Подожди, — окликаю я. — Не уходи. Пожалуйста. Мы наконец-то нашли в себе силы поговорить об этом.

На пороге она оборачивается.

— Я должна уйти. Неужели ты этого не понимаешь? Тебе нужно самому все решить, я не имею права влиять на твой выбор.

— Останься, — умоляю я и шагаю к ней в темноте. — Хотя бы на минутку. — Я подхожу к двери и кладу руки Тамаре на плечи. — Пожалуйста, не бросай меня здесь.

Тамара накрывает мои ладони своими. Вокруг темно, хоть глаз выколи, но мы почему-то видим лица друг друга, стоим, глядя друг другу в глаза, и дрожим, как провода под током.

— Один раз, — наконец произносит Тамара, и когда наши губы соприкасаются, она приоткрывает рот, пропуская мой язык, и приникает ко мне так, словно мое тело было отлито специально под ее форму, а ее пальцы, точно корни, обвивают мою голову. Она прижимается ко мне крепче; наши языки с жадным отчаянием исследуют и ласкают друг друга.

— Я тебя люблю, — выдыхаю я, не отрываясь от ее губ.

— Я знаю, — шепчет она.

— Нет, я имею в виду, по-настоящему.

Она кивает.

— Я знаю.

Мы снова целуемся, неистово и безрассудно. Ладонь Тамары скользнула под мою рубашку, пальцы порывисто ласкают мою грудь, а я задрал ей платье до пояса и глажу ее горячую спину. Виагра подействовала, но Тамара не отстраняется, а с глухим стоном прижимается ко мне и обвивает ногами мои бедра, ее язык на моих губах точно леденец.

В лифте со мной что-то происходит — наверно, сказываются выпивка, виагра и потрясение последних минут, — я словно вылетаю из тела и парю над нами, рассматривая наши неловкие позы. Адреналин испаряется в воздухе, точно дым. Норм прислонился к задней стенке лифта, красный, с растрепанными волосами, и тяжело дышит, Мэтт задумчиво потирает шею, Джед заправляет рубашку в брюки — она выбилась, когда он швырнул Джека через весь зал, Пит что-то нервно мурлычет себе под нос, беспокойно рассматривая мое безучастное лицо, Лила по-прежнему крепко держит меня за руку. Выражение ее лица — смесь тревоги и мрачной решимости — растрогало бы меня до слез, если бы я сейчас вместе со всеми был внизу и мог заплакать.

Мы выходим в холодную ночь, обсуждаем, кто куда и на чем поедет, но я по-прежнему парю в воздухе, так что все это происходит подо мной. Небо ясное, но из-за огней Манхэттена трудно разглядеть звезды. Мне хочется взлететь высоко, чтобы их увидеть, но, похоже, мой предел — метр над собственной склоненной головой. Джед хлопает меня по спине и обещает завтра позвонить. Мне хочется обнять его в порыве благодарности, но не успеваю я об этом подумать, как Джеда уже и след простыл, а я сижу на заднем сиденье маминой «хонды» с Питом и Мэттом. Норм расположился спереди, а Лила ведет машину по Гарлем-Ривер-драйв. Мы едем домой, точно целую жизнь назад, когда мы еще не знали, как разведет нас судьба. Я прислоняюсь головой к стеклу, от его вибрации я стучу зубами, и это, похоже, единственная ниточка, которая связывает меня с телом. Я так устал, что ничего не чувствую и не соображаю.

Когда мы приходим домой, Лила берет инициативу в свои руки и готовит всем чай. Мы сидим в гостиной, оглушенные произошедшим. Я прижимаю пакетик со льдом к виску, на котором от удара Джека вздулась шишка. Норм с Мэттом принимаются в деталях вспоминать случившееся, причем каждый пересказывает свою версию событий. Наконец Норм спрашивает меня:

— Так в чем там все-таки было дело?

Я рассказываю им обо всем, они кивают, не особо удивленные моим признанием. Почему-то в моем пересказе случившееся кажется не таким уж страшным, а напротив, вполне обыденным, и я в подробностях излагаю собственное мнение о стычке с Джеком — разумеется, не касаясь самого щекотливого вопроса: почему я все-таки целовался с Тамарой. Я анализирую драку, стараясь восстановить точную хронологию, как спортсмены после недавней победы. Пит сидит рядом со мной, положив голову мне на плечо. Он устал и ничего не понимает, но все равно не хочет упустить ни минуты такой редкой семейной встречи. Все пьют чай, в комнате царит удивительно теплая атмосфера родственной близости, и мы наслаждаемся ею, а я вдруг осознаю, до чего нам всем этого не хватало. Сегодня мы все заснем в своих старых постелях — все, кроме Норма, который отказывается разделить со мной комнату, решив переночевать на диване в подвале. По тому, как он старается не смотреть в сторону лестницы, ведущей наверх, я догадываюсь, что ему не хочется приближаться к эпицентру собственной прошлой жизни, к сцене преступления, из-за которого распалась наша семья.

Наконец мы поднимаемся с дивана, чтобы идти ложиться, и Мэтт, забывшись, стягивает с головы парик. Увидев его лысую голову, Лила ахает, прикрыв рот рукой, чтобы сдержать рыдание.

— Черт, мам, прости, — говорит Мэтт. — Совсем забыл.

— Ничего, — отвечает она, вытирая слезы тыльной стороной запястья. — Сама не знаю, почему меня это так расстраивает.

— Я могу надеть его обратно.

— Не надо, — Лила подходит к Мэтту и робко гладит его по лысой голове. — Ты же мой родной сынок, — произносит она, оборачивается и смотрит на нас с Питом. — Вы все мои любимые дети. Иногда я ужасно скучаю по тем временам, когда вы жили под моим крылышком и я заботилась о вас.

— Ты заботишься обо мне, — замечает Пит, напуганный ее слезами.

Она улыбается ему.

— Знаю, милый. А ты обо мне. Бог послал мне тебя, чтобы я всегда чувствовала себя нужной.

У меня, как у старшего из братьев, была своя комната, а Мэтт с Питом жили в одной. Не помню, чтобы мы когда-либо ругались по этому поводу. Моя постель застелена тем же бельем, на котором я спал, когда жил тут, как будто Лила хотела все сохранить в точности как было, чтобы я чувствовал себя как дома, если вдруг когда-нибудь вернусь, что маловероятно. Забравшись в кровать, я вдыхаю знакомые запахи дома, рассматриваю конусообразную тень от уличного фонаря на потолке, рассеянно вожу тыльной стороной руки по шероховатым обоям — жест, который убаюкивал меня в детстве. Я ненадолго отключаюсь и, вздрогнув, просыпаюсь оттого, что на краю моей кровати в луче света из коридора сидит Лила в ночной рубашке и через одеяло нежно гладит меня по ногам.

— Чего ты, мам? — бормочу я.

— Прости, я не хотела тебя будить, — говорит она.

— Почему ты не спишь? — я переворачиваюсь на спину и смотрю на нее.

— Я так счастлива, когда вы здесь, — признается она. — Не помню, когда в последний раз вы все собирались под одной крышей и спали в своих кроватях. Дом снова кажется живым.

Я киваю, зеваю и потягиваюсь. Катастрофа, разразившаяся вечером, осталась за стенами моей детской спальни. Здесь я чувствую себя в безопасности, все неурядицы моей реальной жизни где-то далеко.

— До чего тут хорошо, — говорю я маме.

Она нежно улыбается мне, и я замечаю, что морщинки вокруг ее глаз стали глубже, а кожа вдоль нижней челюсти свисает мешочками — обычный дряблый подбородок стареющей женщины. У меня перехватывает горло от животного ужаса, осознания неизбежной изменчивости всего сущего, потерянного времени и грядущих утрат, и мне снова хочется стать маленьким мальчиком, спрятаться в надежных маминых объятиях и не думать о будущем.

— Все будет хорошо, Зак, ты ведь это знаешь?

— Сомневаюсь.

Мама кивает.

— Что бы сегодня ни случилось — видит бог, я ума не приложу, что же все-таки стряслось, — ты должен верить в то, что все это не просто так, а по какой-то причине.

— Причина в том, что я дурак, — отвечаю я.

Лила тихонько смеется, наклоняется и целует меня в лоб.

— Ты поспи, а утром поговорим, хорошо?

Я хватаю ее за руку.

— Спасибо, мам, — благодарю я. — За то, что забрала меня оттуда и привезла сюда.

— Пожалуйста, — мягко произносит она. — Это твой дом, Зак, и пока я жива, так будет всегда. Мы твоя семья и любим тебя, — тут она ухмыляется, — что бы ты ни натворил.

Она еще раз крепко целует меня в щеку.

— Спи, родной.

После ее ухода я ворочаюсь и никак не могу улечься поудобнее. Электронные часы на тумбочке показывают начало третьего, и, несмотря на то что у меня болят глаза от усталости, сердце упорно и быстро колотится в ритме хип-хопа, а во всех членах кипит нервная энергия. Первые тревожные признаки будущего похмелья вьются, точно насекомые, в голове, стараясь отыскать теплое укромное местечко, где бы приземлиться и осесть надолго. Я сползаю с кровати, бреду по коридору в трусах и футболке, которые мне дал Пит, и на цыпочках спускаюсь на кухню попить. В гостиной я прихлебываю воду и листаю старые фотоальбомы — тех лет, когда Норм еще не ушел. Он всегда нас фотографировал, надеясь сохранить наши образы для потомков. А вот Лила почти никогда нас не снимала — наверно, фотоаппараты вызывали у нее болезненные воспоминания о том, как она застала Норма в постели с Анной. Я просматриваю наши с братьями фотографии и замечаю, что все они похожи в одном: Мэтт всегда глядит в камеру, улыбается или корчит рожи, а я упрашиваю Пита посмотреть в камеру и сам забываю улыбнуться. Фотографии в итоге получались какие-то бессвязные — трое мальчишек, как будто сошедшие с разных снимков, разрезанных и склеенных в один. Более-менее гармонично выглядят только те, на которых есть Норм (Лила фотографировала), словно его присутствие объединяло нас в фокусе.

Я возвращаюсь наверх, и ступеньки скрипят под моими босыми ногами. На пороге комнаты Мэтта и Пита я замираю. Мэтт спит в одежде, свернувшись калачиком на одеяле и почти прижавшись лицом к стене. Пит растянулся на спине и громко храпит; даже во сне его губы изгибаются в полуулыбке. На столе во всю длину вытянулась лампа на шарнирах и маячит над спящими братьями, точно часовой, а парик, который для безопасности нахлобучил на нее Мэтт, лишь добавляет схожести. Возле лампы фотография, на которой я держу на руках новорожденного Пита и смотрю на него широко раскрытыми глазами — мне там три года.

— Что ты делаешь, Зак? — шепчет с кровати Пит.

— Ничего, — отвечаю я. — Не спится.

— Хочешь, ложись с нами.

— Давай.

Полусонный, Пит встает с кровати, ловко раскладывает ее вторую половину, стараясь, чтобы обе части были вровень, и бросает на нее одну из двух своих подушек.

— Залезай, — говорит он.

Лишнего одеяла в комнате нет, но Пит двигается, чтобы мне хватило его.

— Ты теперь не женишься на Хоуп, да?

— Едва ли.

— Ты женишься на Тамаре?

— Вряд ли я в ближайшее время вообще женюсь.

Пит откидывается на кровати и задумчиво произносит:

— Ох уж эти женщины! С ними тяжко, а без них тошно.

— Твоя правда, брат.

Он смеется.

— Мне нравится, когда ты спишь дома.

— Я знаю, — отвечаю я. — Надо бы почаще приезжать.

Пит переворачивается на бок и зевает.

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

Я лежу с открытыми глазами между спящими братьями и чувствую, как сознание медленно оставляет меня, точно кровь, по капле сочащаяся из раны. Тихое мерное дыхание братьев убаюкивает меня, я проваливаюсь в глубокую черную дыру сна и сплю без сновидений.

В воскресенье мне с трудом удается воскреснуть. Я то просыпаюсь, то снова забываюсь тяжелым, липким сном, меня мучат отвратительные, тошнотворные кошмары, в которых я либо слишком медленно от кого-то убегаю, либо стремительно куда-то сползаю и никак не могу остановиться. В те редкие мгновения, что я прихожу в себя — либо очнувшись от кошмара, либо просто встаю пописать, — я чувствую, что совершенно разбит и с похмелья: глаза болят, во рту сухость и перегар. В четвертом часу дня я наконец поднимаюсь и плетусь в душ, и лишь тогда, спустя двадцать часов окончательно придя в сознание, я ощущаю зияющую пустоту в животе — там, где всегда была Хоуп.

Дома никого нет. Я стою у венецианского окна в гостиной в штанах от костюма и футболке, в которой спал, идти мне некуда, и я испытываю глухую обиду на свою семью за то, что они меня бросили одного в трудную минуту. Я знаю, что по крайней мере некоторые из них скоро вернутся, но все равно не могу вынести душащей пустоты дома. У крыльца нет машин, так что я накидываю пиджак и отправляюсь в путь пешком. День стоит ясный и ветреный, на солнце довольно тепло, но ледяной ветер пробирает сквозь пиджак, до мурашек. Однако мне лень возвращаться и искать дома какую-нибудь старую куртку, поэтому я складываю руки на груди, шагаю по тротуару, подставив лицо солнцу, и стараюсь не думать о том, куда иду, хотя прекрасно понимаю куда.

На Ривердейл-авеню кипит обычная дневная суета: снуют туда-сюда машины, стараясь отыскать место для стоянки, и нетерпеливо сигналят переходящим улицу пешеходам. В нашем квартале с парковкой всегда были проблемы. Норм одно время пытался найти инвесторов для строительства многоэтажного гаража, но когда его проект наконец дошел до городской комиссии по зонированию, отец уже потерял к этой затее всякий интерес и загорелся идеей современного мультиплекса в торговом центре, тоже заведомо обреченной на провал. Нетерпеливый характер Норма и старческая нелюбовь муниципалитета к переменам оказались роковым сочетанием. Утица запружена народом: матери ведут детей за руку или везут в колясках, подростки в мешковатых штанах слушают плееры, девушки весело болтают по мобильным, светящимся, как новогодняя елка. Я бреду между ними, точно восставший из мертвых, и, невидимый глазу, наблюдаю из своего вечного ада за их жизнью, которая идет себе вперед. Неподалеку от хозяйственного магазина я перехожу на другую сторону, чтобы Сатч меня случайно не заметил и не решил взять реванш.

Десять минут спустя я стою на крыльце у Тамары, пытаясь собраться с духом и постучать, как вдруг она распахивает дверь. Вид у нее измученный. Мне хочется шагнуть к ней, обнять и целовать час напролет, чтобы улетучилось вчерашнее безумие, мы снова стали собой и вместе решили, что делать. Я бы так и поступил, но, боюсь, стоит мне потянуться к ней губами, как она не выдержит и закричит. Мы смотрим друг на друга, стараясь понять, вписываемся ли в эту новую реальность.

— Привет, — произносит Тамара.

— Привет, — отвечаю я.

— Боже, что у тебя с лицом?

Она тянется к моей щеке, на которой виднеется багровый отпечаток бриллиантового кольца Джека, но, так и не дотронувшись, убирает руку, словно не знает, имеет ли право прикоснуться ко мне.

— Я сам виноват.

— Ты весь дрожишь, — замечает она. — Зайдешь в дом?

Я вхожу, и мы садимся на диван.

— А где Софи?

— Смотрит «Энни» в кабинете.

Я киваю и мучительно думаю, что же еще сказать.

— Я хочу тебя кое о чем спросить.

Тамара зажмуривается.

— Не надо. Пожалуйста.

— Ты же не знаешь, о чем.

— Знаю, — прерывающимся голосом отвечает она. — Знаю, потому что знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Как саму себя. И знаю, что не могу дать тебе ответ, которого ты ждешь.

У меня перехватывает дыхание.

— Почему? — выдавливаю я хриплым шепотом. Тамара нервно скручивает волосы в узел на затылке.

— Дело не в тебе, Зак. Я прекрасно видела, к чему все идет. Не маленькая. И мне ужасно больно, что я оказалась в роли любовницы. Я не такая. Я привыкла быть единственной.

— Поверь, — оправдываюсь я, — я никогда не относился к тебе как к любовнице. Я не из тех, кто изменяет. Да, момент действительно был выбран неудачно, согласен. Но ты всегда была для меня важнее всех. Когда я влюбился в тебя, Хоуп отошла на второй план. Пусть это и не делает мне чести, но это правда.

Тамара решительно качает головой, у нее на глазах наворачиваются слезы.

— Неважно, — отвечает она.

— Как это? — недоумеваю я. — Почему неважно? Ведь я же чувствую, что вчера дело было не только во мне: ты тоже этого хотела.

Подняв голову, Тамара смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и во взгляде ее сквозит боль.

— Ты меня не выбирал, — тихо поясняет она. — Как бы ты ко мне ни относился, ты меня не выбирал. И если бы нас с тобой вчера не застукали, ты бы остался с Хоуп. Я не хочу быть утешительным призом. Да, я одинока, и я тебя люблю, но я не хочу начинать новую жизнь в качестве чьего-то запасного варианта. Пусть даже твоего.

— Тамара, — бормочу я, не зная, что еще сказать.

— Ты меня не выбирал, — повторяет она. — И знаешь, что хуже всего?

— Что? — спрашиваю я.

— Я потеряла еще и лучшего друга.

Я хватаю ее за руки.

— Не надо, — умоляю я. — Не прогоняй меня.

Она прижимается лбом к моему лбу и закрывает глаза.

— Я так не могу, — шепчет Тамара, потом вскакивает с места и бежит по лестнице наверх.

Я иду в кабинет. Софи сидит на диване, гладит игрушечную собаку и смотрит мультик.

— Смотри, Зап, — говорит она, показывая пальцем на экран. Похоже, малышка ничуть не удивилась, увидев меня, как будто я всегда тут. Как будто я здесь живу. — Энни.

Я опускаюсь на диван рядом с ней и сажаю девочку к себе на колени. Она зажимает мои пальцы в свои крохотные кулачки и устраивается поудобнее.

— Что они поют? — спрашиваю я.

— «Тудну жизь».

Ее любимая песня. Софи подпевает героям тоненьким голоском, а я качаю ее на коленках. Когда я тоже запеваю вместе с ней, девочка просит:

— Зап, не пой.

— Почему?

— Софи сама.

— Нечестно, — возражаю я, скорчив обиженную мину.

Она смеется.

— Нечессо, — весело повторяет она. Я чувствую, как вздрагивает ее круглый животик, как смех, точно журчащий ручеек, переполняет все ее крошечное существо.

— Я тебя люблю, — признаюсь я.

— Нечессо, — отвечает девочка и снова хохочет.

Спустя несколько дней я с ужасом понимаю, до чего пуста моя жизнь, причем пустота эта — не банальное отсутствие событий, а вполне осязаемое и само по себе реальное, точно ком в горле, ощущение, которое гнездится где-то у основания черепа. Другой человек, с богатым внутренним миром, счел бы мое положение отличным шансом начать все заново, чтобы, переосмыслив собственные ошибки, создать что-то новое, настоящее, — жизнь, в которой будут только искренние отношения и честные поступки. Я не такой. Из-за таких, как я, спасателей учат защищаться от утопающих: в панике я начинаю метаться и не отличаю помощь от угрозы. Мне некуда идти, нечего делать и не с кем общаться. Я обратился в ничто, и единственное доказательство того, что я еще существую, в том, что если бы я исчез, пожалуй, не чувствовал бы себя так паршиво.

Последние три дня я то писал, то удалял первые страницы сценария, который, как я теперь понимаю, никогда не закончу. Я прокручиваю в голове фильм, вижу персонажей, конфликт, повороты сюжета и даже могу сочинить несколько страниц забавных и живых диалогов. Но не хватает чего-то важного, связующего компонента, благодаря которому и развивается история, — без него мои наброски все равно что кости без жил и мяса: не то что не двигаются — даже не держатся вместе. Каждые пару часов я прерываюсь, чтобы позвонить Хоуп на работу, и вешаю трубку, пока мой номер не успел определиться. Он заблокирован, но она все равно поймет, что это я.

Я скучаю по Тамаре.

Я думаю о Хоуп. В голову лезут всякие глупости. Вышла ли она в понедельник на работу или взяла отгул, чтобы все обдумать, с болью в сердце вспомнить последние месяцы, ругая себя за то, что пропустила столько тревожных знаков, возненавидеть меня и стереть из памяти? Она, конечно, скоро обо всем забудет и с новыми силами примется ходить на свидания, не сожалея попусту о том, что ненадолго сбилась с правильного пути. Месяца через три у нее появится новый мужчина, высокий красавец со спортивной фигурой, дипломом MBA, густыми волосами и рельефным прессом, который занимается бегом, читает «Уолл-стрит джорнэл» и трахается, как порнозвезда. И когда они, голые и лоснящиеся от пота, будут лежать рядом после секса, она расскажет ему обо мне, ссылаясь на временное помрачение рассудка, а он сочувственно выслушает нашу историю и скажет, что я полный урод и он с удовольствием поймал бы меня и набил мне морду. Все это время он будет поглаживать ее грудь, не давая пламени угаснуть, чтобы, как только Хоуп договорит, усадить ее на себя и увидеть, как она, зажмурившись, запрокинет голову, когда он в третий раз за ночь войдет в нее. Его голова будет лежать на подушке, где когда-то была моя, его руки будут тискать ее нежную попу, которую когда-то сжимал я, он войдет в Хоуп глубоко и раз и навсегда заставит позабыть обо мне. До чего же я скучаю по тому, как пахла ее комната после того, как мы занимались любовью, — сложная смесь пота, секса и душистого постельного белья. Никогда не угадаешь, что, быть может, сейчас вы вместе в последний раз. Если бы мы это знали, наверное, относились бы к происходящему внимательнее.

В среду я поднимаюсь в лифте в привычной утренней давке. Все молча таращатся на полированные стальные двери, пахнет свежесваренным кофе и женскими духами. Никогда не мог понять, почему в офисных лифтах нет рекламы. Народ бы смотрел на что угодно, лишь бы не друг на друга. Я выхожу на своем этаже и у дверей «Спэндлера» провожу магнитной карточкой по считывающему устройству. Не знаю, чего я жду — может, что загорятся аварийные лампы и завоет сигнализация, — но ничего такого не происходит: как обычно, слышится металлический щелчок, и дверь открывается. Не замеченный никем, я спокойно шагаю по коридорам — все менеджеры на совещании, — захожу к себе в кабинку, сажусь в кресло и включаю компьютер. В ящике электронной почты скопилось триста с чем-то писем, и прибывают все новые, оттесняя предыдущие вниз по экрану. По дороге на работу я так и не решил, еду ли увольняться или просить о помиловании. Но сейчас, прокручивая сердитые строчки из писем клиентов — унылые подробности моей работы, — я со спокойной уверенностью выделяю всю переписку и недрогнувшей рукой отправляю в корзину, после чего устраиваю такой же электронный геноцид на сотовом телефоне и КПК со смешанным чувством ужаса и ликования, как алкоголик, выливающий в унитаз последние капли из припрятанной в загашнике бутылки. Вопреки рассудку я в глубине души чувствую, что так будет лучше, хотя на мгновение меня охватывает порыв вернуть все на место.

Дверь Билла приоткрыта, и я слышу, как он обсуждает по телефону основные компетенции и организацию каналов поставок. Билл обожает профессиональный жаргон. Не знаю, уволили меня или нет. Наверно, следовало бы это выяснить, чтобы утрясти вопрос с документами и выходным пособием. Правильнее всего было бы зайти в кабинет и либо дать Биллу выпустить пар, прежде чем выгнать меня, либо сразу подать заявление, пусть и запоздалое. Словом, уйти так, как уходят профессионалы. Но, когда я слушаю, как Билл распинается о достоинствах аутсорсинга (удобного доступа к ресурсам без капиталовложений), вокруг меня словно смыкаются стены, и я понимаю, что пора смываться, пока я не струсил и не начал умолять Билла принять меня обратно. Я бросаю пропуск в щель для писем на его двери, и когда наконец оказываюсь у лифтов, понимаю, что фактически бежал. Куда — понятия не имею.

Когда я подхожу к дому, у подъезда останавливается вишневый спортивный «мицубиси». Из него выходит высокая красавица с длинными волнистыми черными волосами. На незнакомке обтягивающие эластичные леггинсы до середины икры, открывающие татуировку-розу на лодыжке, и короткая кофточка на молнии, которую девушка подтянула повыше, чтобы в самом выгодном свете продемонстрировать свои выдающиеся достоинства — как спереди, так и сзади. Она открывает заднюю дверь автомобиля и высаживает мальчика лет пяти с копной светлых кудряшек и большими, не по годам задумчивыми глазами. Держа ребенка за руку, девушка поднимается по ступенькам, и по ее уверенной изящной походке заметно, что она отлично понимает, до чего красива.

— Вы кого-то ищете? — интересуюсь я, поднимаясь за ней на крыльцо.

Девушка и мальчик оборачиваются. У нее смуглая чистая кожа и ярко-красные ногти с белой каемкой. У мальчика в свободной руке игрушка — синий паровозик с нарисованной улыбкой.

— Норман Кинг здесь живет? — спрашивает меня девушка чуть хриплым от сигарет голосом.

— Да, он тут был, — осторожно отвечаю я, нутром чуя, что если Норма разыскивает такая женщина, значит, дело пахнет жареным.

— Я Делия, — сообщает она с таким видом, будто я должен ее знать. — А вы Зак?

Когда она произносит мое имя, мальчик поднимает глаза, но тут же опускает взгляд на паровозик.

— Да. Я могу вам чем-то помочь?

— Норм велел позвонить вам, если с ним что-нибудь случится, — поясняет Делия.

— И что?

— Я отправила вам штук десять сообщений.

— Извините, — говорю я, — последние несколько дней я не носил с собой мобильник.

Девушка кивает.

— Ну так что? — спрашивает она.

— Что?

— С ним что-то случилось?

— У Норма все хорошо, — успокаиваю я.

— Тогда он просто засранец, — заявляет Делия и, спохватившись, зажимает мальчику уши руками. — Черт. Прости, Генри. Не слушай меня.

— Ладно, — отвечает ребенок.

— Ты пока сядь поиграй с Томасом, а я поговорю с дядей.

Генри молча отпускает ее руку, садится на крыльцо, нажимает кнопку на паровозике и смотрит, как тот медленно катится по ступеньке. Когда паровозик упирается в стену, мальчик разворачивает его в другую сторону.

— Это ваш сын? — спрашиваю я.

— Еще чего! — возмущается девушка, и у меня сжимается сердце: я начинаю догадываться, в чем дело. — Это сын Норма.

— Что?

— Послушайте, — говорит Делия. — Норм заплатил мне пятьсот баксов за то, чтобы я посидела с ребенком дня два, максимум три. Прошло уже больше недели, и я не могу оставить его у себя. Теперь я понимаю, почему Норм дал мне ваш телефон. От вас обоих ни ответа, ни привета. Я по ночам танцую, и всю последнюю неделю мне приходилось таскать Генри с собой в клуб, а это, как вы понимаете, совсем не Диснейленд.

Я прислоняюсь к перилам и во все глаза смотрю на мальчика, пытаясь переварить услышанное.

— У Норма есть сын, — говорю я.

— Именно, — терпеливо поясняет мне девушка, как маленькому. — По-моему, мы это уже выяснили.

Я киваю, сглатывая комок. Мальчик сидит, потупившись, и не сводит глаз с паровозика.

— А где его мать?

— Я-то откуда знаю, черт возьми? — раздражается Делия. — Уговор есть уговор. Генри — милый ребенок, но не мой, и у меня своя жизнь. Так вы знаете, где Норм, или нет?

— Я его найду, — обещаю я, глядя на Генри. — Подождете немного?

— Не могу, — отвечает она. — Мне пора возвращаться в Атлантик-Сити. У меня выступление в девять.

— Вы работаете в Атлантик-Сити?

Девушка роется в сумочке и достает сложенную пополам визитку с изображенной на ней нагнувшейся обнаженной женщиной, именем и телефоном крупным шрифтом. Ниже приписка: «Восточные танцы. Холостяцкие вечеринки. Индивидуальные шоу. Удовольствие гарантировано». Слово «удовольствие» подчеркнуто.

— Это мой мобильный. Передайте Норму, что если он мне сегодня не позвонит, я обращусь в полицию. Генри очень милый, и мне совсем не хочется доводить до этого, но, видимо, придется. Каким надо быть отцом, чтобы оставить сына у стриптизерши?

— Оставьте его у меня, — предлагаю я. — Я скоро встречусь с Нормом.

На мгновение Делия удивленно приподнимает брови, но потом качает головой:

— Я вас не знаю и не оставлю ребенка с незнакомым человеком. Я за него отвечаю. Мало ли что, вдруг вы педофил. Без обид.

— Какие могут быть обиды, — отвечаю я. — Норм — мой отец.

Делия изумлена.

— Шутите?

— Нет, правда.

Она смотрит на Генри, и выражение ее лица смягчается.

— Значит, он ваш сводный брат или как это называется?

— Брат по отцу, — тихо отвечаю я.

Генри поднимает на меня глаза и тут же снова опускает взгляд на паровозик. Когда тот упирается в стену, мальчик громко произносит: «Ба-бах!», словно раздался взрыв.

— Вы ни о чем не знали?

— Нет.

Делия с минуту разглядывает меня.

— Нет, лучше не надо, — наконец решает она. — Я ничего не знаю о ваших делах. И не хочу в них соваться. — Она наклоняется и берет Генри за руку. — Пойдем, малыш, — говорит она, помогая ему подняться на ноги. — Найдите Норма, ладно?

— Хорошо, — обещаю я.

Я наклоняюсь, чтобы получше рассмотреть Генри.

— Привет, — говорю я. — Меня зовут Зак.

Генри прячет лицо за стройной ногой Делии.

— Ну, ребята, вам бы к Опре на ток-шоу, — бросает девушка, и они с Генри спускаются по ступенькам.

— Подождите, — окликаю я Делию, когда она усаживает Генри на заднее сиденье, сбегаю по лестнице, на ходу достаю кошелек и вынимаю несколько банкнот. — Здесь примерно двести долларов, — говорю я.

Делия подозрительно косится на деньги, которые я ей протягиваю.

— Я же уже сказала, я его с вами не оставлю.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Только не сообщайте в полицию. Я все улажу, договорились?

Делия окидывает меня с головы до ног взглядом женщины, которую не приходится долго упрашивать взять деньги, берет доллары, расстегивает кофточку и засовывает их в красный атласный лифчик.

— Даю вам сутки, — говорит она.

— О большем я и не прошу.

Когда я вернулся в город, Норм предпочел остаться в Ривердейле, чтобы спокойно пообщаться с Питом. Тогда это его желание не вызвало у меня подозрений, хотя следовало бы догадаться, что за всеми поступками Норма непременно кроется подвох: в данном случае ему хотелось избежать встречи со стриптизершей, на которую он оставил ребенка и которой на всякий пожарный дал мой номер. Войдя в дом, я вижу, что Норм с Лилой и Питом на диване смотрят фильм по видео, — ни дать ни взять, картина Роквелла.[10] Мне хочется схватить Норма за шиворот, выволочь на крыльцо и спустить с лестницы.

— Привет, Зак, — здоровается Пит. — Мы смотрим «Индиану Джонса».

— Зак! — завидев меня, радостно говорит Норм. — Какими судьбами?

Я встаю перед телевизором и бросаю на журнальный столик визитку Делии. Норм берет ее в руки, и я вижу, как выражение любопытства на его лице сменяется удивлением, он догадывается, в чем дело, и настораживается.

— Давай выйдем, — мрачно предлагает он.

— Нет уж, давай останемся здесь, — возражаю я.

— В чем дело? — недоумевает Лила.

— Ты загораживаешь телик, — хнычет Пит и вытягивает шею, стараясь взглянуть на экран за мной.

— И когда ты собирался нам обо всем рассказать? — спрашиваю я.

— О чем рассказать? — уточняет Лила.

— Что у него есть еще один сын.

— Что? — ахает Лила.

Норм закрывает глаза.

— Я как раз собирался тебе все объяснить, — признается он. — Ждал удобного случая.

— И ты надеялся, что он подвернется раньше, чем Делия до меня доберется.

— Делия — это мать? — спрашивает Лила.

— Делия — стриптизерша, — поясняю я.

— Танцовщица, — вяло оправдывается Норм.

— Ничего не понимаю, — с этими словами Лила поднимается с дивана.

Тут я, несмотря на все свое волнение, замечаю, что она сидела очень близко к Норму, практически прижавшись к нему, и догадываюсь, что, видимо, своим появлением нарушил не только семейный покой, но и куда более интимную атмосферу. Лила вопросительно глядит на Норма.

— Делия — мать ребенка? Ты женат?

Пит запоздало оглядывается, догадывается, что дело серьезно, и неохотно останавливает запись.

— На самом интересном месте, — ворчит он еле слышно.

— Я не женат, — с нажимом поясняет Норм специально для Лилы, и за его словами явно кроется подтекст.

Теперь я практически уверен, что он проводил время не только с Питом. Может, я все это придумал, а может, с самого начала было наивно полагать, что двое одиноких бывших супругов, один из которых сидит на виагре, будут под одной крышей четыре ночи подряд спать в разных комнатах. Разумеется, я никогда их ни о чем не спрошу, а они не признаются.

— Сьюзен умерла семь месяцев назад, — продолжает Норм.

— Кто такая Сьюзен? — интересуюсь я.

— Моя бывшая жена.

— Так ты вдовец?

— С формальной точки зрения — нет, — неохотно признается он.

— Это как?

Он кивает.

— Мы развелись за два года до ее смерти.

— Когда Генри было два года?

— Примерно так.

— Генри — твой сын? — уточняет Лила.

— В чем дело? — щурится Пит, пытаясь уследить за разговором.

— Питер, иди к себе.

— Почему?

— Нам надо поговорить.

— А кино? — возмущается он.

— Досмотрим позже.

— Ну вот, — обижается Пит, но, тем не менее, поднимается с дивана и плетется к лестнице, недоумевая, как так: только что все было хорошо — и вот пожалуйста.

— Значит, получается, — продолжаю я после ухода Пита, — что ты снова женился, завел ребенка, потом опять развелся, а потом твоя жена умерла и оставила на тебя четырехлетнего сына, которого ты толком не знал.

— Я ухаживал за ней, когда она болела, — оправдывается Норм. — У нее никого не было, кроме меня.

— Значит, ты не бросил ее в беде, как бросал всех остальных, да?

Норм понуривается, как будто я заехал ему по яйцам, сцепляет руки, стараясь унять дрожь, и кладет их на колени.

— Я думал, что мы это уже выяснили, — вздыхает он.

— Я тоже так думал. Получается, нет.

— Зак! — тихонько окликает Лила.

— Нет, мам. Он нам врал все это время.

— Ему было трудно решиться нам обо всем рассказать, — поправляет она. — Ты и сам такой. Сколько ты не мог признаться Хоуп, что не хочешь на ней жениться?

— Дело не в этом, — я оборачиваюсь лицом к Норму. — Он вполне мог бы привезти Генри с собой и познакомить нас с братом. Это было бы чертовски трогательно, а мы все знаем, как Норм обожает эффекты. Вместо этого он приехал один, оставив сына стриптизерше, причем дольше, чем обещал. Где это видано? Даже для такого дерьмового отца, как он, это уже перебор. Поэтому я спрашиваю: Норм, зачем ты на самом деле приехал? Едва ли только затем, чтобы помириться.

На лбу Норма выступил пот, лицо побелело, как полотно, дыхание участилось, и я даже испугался, что он сейчас задохнется.

— Норм, ты в порядке? — спрашивает Лила.

Он кивает ей и делает несколько глубоких вдохов.

— Присядь на минутку, — просит он меня скрипучим голосом.

— Ничего, я постою.

— Пожалуйста, — повторяет он, умоляюще глядя на меня. Наконец я смягчаюсь и сажусь в кресло.

— Ты приехал, чтобы спихнуть на нас своего сына? — догадываюсь я.

Норм качает головой.

— Я приехал, чтобы попробовать помириться с вами и понять, могу ли я называться отцом, — он проводит ладонями по лицу, и я вижу, что у него слезы на глазах. — Я смотрел на этого малыша, о котором должен заботиться, и думал о тебе и твоих братьях, о том, как я перед вами виноват. Некоторые мужчины просто не созданы для отцовства. Я давно смирился с тем, что я никудышный отец. Как и мой отец. У меня ничего не получилось.

— Что не помешало тебе завести еще одного ребенка.

— Когда меня это останавливало? — грустно качает головой Норм. — Я всегда верю, что уж «на этот раз непременно получится». Уж на этот раз все будет иначе. Вот только этого никогда не происходит. Пока я знал, что у Генри есть Сьюзен, я был за него спокоен. Но когда я остался его единственным опекуном, испугался. Я его люблю, но ведь тебя и твоих братьев я тоже любил и все равно потерял. Я приехал повидать сыновей и проверить, а вдруг еще не все потеряно и вы сможете меня простить. Я знаю, это глупо, но я решил, что если снова смогу стать частью вашей жизни, то значит, на этот раз все действительно будет по-другому.

— Значит, дело не в нас, — с горечью резюмирую я. — Мы для тебя были лишь декорацией.

Нахмурясь, Норм переводит взгляд на Лилу, а потом снова на меня.

— Зак, я уже старый. Ты себе представить не можешь, до чего я стар.

— Признайся честно.

— В чем?

— Ты хочешь, чтобы мы вместо тебя растили твоего сына.

Норм шмыгает носом и отводит глаза.

— Мне всего-навсего нужна ваша помощь.

— Вранье. Ты решил свалить, как всегда.

— Я желаю Генри добра, — по лицу Норма струятся слезы. — Мне шестьдесят лет, и я едва ли доживу до семидесяти. У меня больное сердце, и повторное шунтирование невозможно. Я смотрю на Генри, вижу, какой он милый и славный, и понимаю, что не хочу испортить жизнь еще и ему.

Ярость течет по моим венам, точно электрический ток, от нее кипит кровь.

— Какая же ты сволочь, Норм. Как ты мог?

— Прости меня, Зак. — Он протягивает ко мне руки, и я отшатываюсь.

— Иди к черту.

Он снова тянется ко мне, теряет равновесие и валится на стеклянный журнальный столик, тот под его тяжестью разбивается, и Норм падает коленями на острые осколки. Сидя в куче битого стекла, он всхлипывает, закрыв лицо руками. Наконец Лила опускается рядом с ним, прижимает его голову к своей груди и тихонько укачивает его, как баюкала меня в детстве, когда я ночами плакал от боли и тоски по тому, чего, как до меня только сейчас начинает доходить, вообще никогда не существовало.

— Я так и знал, что за этим непременно кроется подвох, — говорит Мэтт. Он сидит на диване, облокотившись о колени, и теребит замок молнии на кармане потрепанных брюк. — Сукин сын, — добавляет он. — Если кому и не стоило заводить еще одного ребенка…

Сейчас около трех часов. Первая половина дня у меня ушла на то, чтобы найти Мэтта, поскольку его мобильный временно отключили за неуплату. В конце концов я отыскал Отто и, сославшись на срочное семейное дело, попросил его сходить к Мэтту.

— Он наш брат, — примерно в пятый раз торжественно поясняет Мэтту Пит. — Брат по отцу. У нас общий папа.

— Я понял, — раздраженно отрезает Мэтт и, спохватившись, треплет Пита по коленке. — Прости. Меня просто потрясла эта новость.

Смеркается. Мы втроем сидим в гостиной и обсуждаем, как нам быть, а Лила на кухне шумно перекладывает покупки в холодильник. Она сразу заявила, что это сугубо наше с братьями дело, и, таким образом самоустранившись, пытается расслышать хоть что-нибудь сквозь дверь.

— Как думаешь, куда поехал Норм? — спрашивает Мэтт.

— Понятия не имею, — отвечаю я. — Он как-то упоминал, что собирается работать во Флориде, но правда это или очередное вранье — не знаю.

— Часть общего грандиозного замысла, — задумчиво кивает Мэтт.

Я ждал, что он разозлится, примется обвинять Норма во всех смертных грехах, ругать на чем свет стоит и досадовать на нас за то, что мы снова позволили себя одурачить и бросить. Но Мэтт спокоен, я бы даже сказал, невозмутим, разве что застежку на кармане теребит.

— Ты его видел? — интересуется он.

— Вчера вечером, — отвечаю я. — Я ему слегка нахамил.

— Да не Норма, — качает головой Мэтт. — Мальчика. Генри.

Я осознаю, что Мэтту плевать на Норма, что фактически он его вычеркнул из своей жизни. Если, в отличие от меня, ему вообще было до него дело.

— Ага, — говорю я. — Видел вчера.

— Как он выглядит?

— Да, как он выглядит? — вторит ему Пит.

Разговор обретает привычный ритм: Мэтт спрашивает и объясняет все себе и Питу, тот эхом повторяет за Мэттом, а я стараюсь ответить на все их вопросы.

— Даже не знаю, что вам сказать, — задумавшись, признаюсь я. — Серьезный. Пожалуй, одинокий.

Мэтт лихорадочно кивает головой, как китайский болванчик, совершенно не в такт разговору, от волнения у него дрожат губы.

— И когда мы за ним поедем? — спрашивает он.

Мы пока не обсуждали щекотливый вопрос об ответственности и опекунстве, о том, с кем будет жить малыш и чем нам всем это грозит. Но, глядя на Мэтта, я понимаю, что такой разговор неуместен, по крайней мере сейчас, и меня переполняет братская любовь к нему и Питу, смешанная с отцовской гордостью.

— Думаю, завтра с утра, — предлагаю я.

— Ага, — Мэтт кивает, поднимается на ноги и вытирает глаза рукавом. — Поехали.

Мэтт в гостиной играет панк-каверы на песни из «Улицы Сезам», а Генри сидит на полу в костюме База Лайтера[12] и заливается смехом. Когда я вхожу в комнату в старой монашеской рясе и резиновой маске гоблина, оба останавливаются и оглядывают меня с головы до ног. Генри пугается маски, и я стаскиваю ее, волосы потрескивают от статического электричества.

— Это я, — смущенно говорю я.

— Я знал, что это ты, — с заметным облегчением отвечает Генри.

Мэтт нажимает на дисторшн и играет импровизацию на «Мир Элмо».

— Ты готов? — спрашиваю я Генри.

Он встает.

— Не надевай маску.

— Договорились.

Мэтт чмокает Генри в макушку и поднимается с дивана.

— Мне пора, — сообщает он. — Мы сегодня играем на вечеринке в честь Хеллоуина в «Ирвинг Плаза».

— Это прогресс, — потрясенно замечаю я.

— Там у них в последнюю минуту что-то сорвалось, — пожимает плечами Мэтт. — И Джед по знакомству пристроил нас.

— Удачи.

— Обойдусь. — Он кладет гитару на плечо, направляется к двери, но на полпути останавливается и грозит Генри пальцем: — И чтобы никаких наркотиков и малолеток, понял?

Генри кивает с таким серьезным видом, что мы с Мэттом не можем удержаться от улыбки.

Когда я вхожу в дом, Тамара бросается мне на шею, и мы долго стоим в холле, обнявшись и медленно раскачиваясь из стороны в сторону. Внутри у меня словно вращаются шестеренки и со щелчком встают на место.

— Я выбрал тебя, — выдыхаю я.

— Я знаю, — улыбается Тамара. — Я ужасно по тебе скучала и решила, что если бы ты не выбрал меня, то не заварил бы всю эту кашу.

Я бросаю на нее недоверчивый взгляд.

— Если ты это поняла, почему не позвонила?

Она качает головой и снова приникает ко мне.

— Я знала, что если я права, ты сам придешь.

— Мне столько нужно тебе рассказать, — дрожа, признаюсь я прерывающимся голосом.

Тамара отодвигается, чтобы посмотреть на меня, тянется ко мне и целует.

— Давай потом, — шепчет она и тянет меня за руку вверх по лестнице.

Jonathan Tropper

Everything Changes

Универмаг мужской одежды, как правило, уцененной.

Джонатан «Па» Кент — приемный отец Супермена. Кларк Кент — имя, которое дали Супермену приемные родители.

«Тусовщики» (1996) — фильм Дуга Лимэна.

Хоуп (англ. Норе) — надежда.

«Вечерние развлечения» (Entertainment Tonight) — популярное американское телешоу.

Мэри Харт — американская актриса.

«Субботним вечером в прямом эфире» (Saturday night live) — вечерняя музыкально-юмористическая передача на американском телеканале NBC.

Песня Эрика Клэптона.

«Паломар» — произведение итальянского писателя Итало Кальвино.

Норман Роквелл (1894–1978) — американский художник и иллюстратор.

«Лига Справедливости» (Justice League of America) — вымышленная команда супергероев, которая появляется в комиксах издательства DC Comics. Изначально включала Бэтмена, Супермена, Чудо-женщину и др.

Космический рейнджер, один из главных героев «Истории игрушек».