21 ФЕВРАЛЯ 1660 года Людовик XIV прибыл в Котиньяк[1]. Верхом на великолепном скакуне, шаг за шагом, уступ за уступом, король поднимался на гору Вердаль к храму Милосердной Богоматери, которой он был обязан жизнью.

Воздух был прозрачен и напоен светом, как, впрочем, всегда зимой в Провансе.

Деревенька Котиньяк, вот уже более века хорошо известная всем паломникам, лепилась к утесу; солнце заливало ее розоватые черепичные крыши, тихо журчала вода в фонтанах, а пещеры располагали к молитве и созерцанию. Вдали, за бесконечной чередой холмов и долин, воображение рисовало лазурь Средиземного моря, смешивающуюся с небесной синевой.

Там, у подножия разноцветной горы, его мать, королева Анна Австрийская[2], преклонив в храме колени, вспоминала те мгновения тревоги и надежды, что испытала двадцатью двумя годами ранее[3], когда ее сердце разрывалось между страной, где царствовал ее супруг, король Людовик XIII, и Испанией, которой правили ее братья — Филипп IV и кардинал-инфант Фердинанд, заклятые враги Франции.

В ту пору над ней довлело проклятие бесплодия. Двадцать лет брака, потерявшего всякую привлекательность, угроза развода, которым ее непрерывно пугал неумолимый кардинал Ришельё, чьи политические планы она расстраивала, — все это превратило в кошмар жизнь французской королевы, молодой, красивой и всеми покинутой женщины.

Выстоять она могла, только полностью отдавшись вере и надежде, уповая на заступничество Господа Бога. Лишь мистики[4] поддерживали в ней мужество. Долгие годы они не давали несчастной Анне Австрийской, охваченной страстным желанием стать матерью, пасть духом.

Их смиренные, набожные и тихие голоса мягко, но убедительно шептали ей о божественном предначертании, возвращая веру в себя, в свои силы и в тело, пораженное самым страшным недугом, который может случиться с женщиной, — бесплодием.

Теплота и милосердие мистиков-духовидцев, подобные милосердию Господа, обратившего взор к земле, их пылкие речи, доносившиеся из бедных монастырей и мест паломничеств с единственной надеждой донести Благую Весть, утешали ее.

Сначала появилась кальварианка[5] Анна-Мария из ордена «Девы Голгофы», члены которого приобщились к Страстям Христовым и состраданию Божьей Матери. Этот орден был основан отцом Жозефом, серым кардиналом[6] его высокопреосвященства Ришельё.

Бретонка по происхождению, Анна-Мария, урожденная Анна де Гулен, облачилась в монашеское одеяние в Морле. В 1630 году, в Страстную пятницу, ее охватил религиозный экстаз и на глазах у всех на ее теле проступили стигматы[7]. С тех пор она долгое время была вестником Небес. Людовик XIII и кардинал Ришельё привезли ее в Париж и сделали своей предсказательницей и советчицей; она поддерживала их шаткую веру, которую всегда считала недостаточной, — и не она ли объявила о том, что «Корби вернут»[8]? Настоящее чудо — ведь король с кардиналом помыслить об этом не могли. И хотя они легко забыли о королеве, Анна-Мария помнила о ней, снова и снова повторяя, что Бог услышит молитвы Анны Австрийской и подарит ей ребенка.

Еще была кармелитка, сестра Маргарита из бургундского ордена Святого Причастия в Боне, которой в таинственных видениях много раз являлись Дева Мария и Младенец Иисус.

В год, когда Анна Австрийская направилась в аббатство Фриголе близ Авиньона, чтобы преклонить колени и вновь вознести страстные молитвы к Богоматери Исцеляющей, на Маргариту снизошла Божья благодать мистического брака[9] и стигматы. Произошло это 16 февраля 1632 года.

Казалось, ее исключительный духовный путь каким-то образом связан с тщетным ожиданием королевой небесного дара — наследника французского престола. Монахиня поведала, что Господь говорил с ней: «Он любит короля… Он повелел ей молиться о дофине… Молиться перед статуей Младенца Иисуса».

Итак, в своем монастыре обязанностью сестры Маргариты стало облачение для различных церемоний статуи Младенца Иисуса, которого называли Царем во Славе, и она наряжала его в одежды дофина. 15 декабря 1635 года ей было обещано свыше, что она не умрет, пока не увидит дарованного Франции наследника. Весть об этом передали королеве через монахов известного парижского монастыря. А 15 декабря 1637 года кармелитке было видение, что королева зачала дофина… в то время как последняя все еще пребывала в сомнении относительно своего состояния.

И наконец, брат Фиакр[10] — смиреннейший из смиренных. Этот скромный гончар с Монмартра так возлюбил жизнь духа, что получил благословение присоединиться к босоногим августинцам-отшельникам, так называемым Малым отцам[11], с которыми он служил мессы по утрам и молился по воскресеньям. Община приняла его 19 мая 1631 года, и он получил новое имя — брат Фиакр Святой Маргариты.

С самого начала скромный монах-августинец осознавал миссию, возложенную на него Небом, — молиться и исполнить данный Богу обет, чтобы несчастной монаршей семье, вот уже двадцать лет живущей в бесплодном браке, был дарован наследник.

Миссия, доверенная брату Фиакру, была столь важной, что он открылся своему исповеднику.

— Отче, вот уже семь лет, как Господь ниспослал мне озарение дать обет Господу Богу и молиться Пречистой Деве за короля и королеву. Я уверен, что Господь дарует им дофина и что об этом необходимо сообщить Их Величествам…

О том, как исполнить обет, брат Фиакр получил весьма точный наказ. Богу было угодно, чтобы он совершил три девятидневных молитвенных обета в честь Пресвятой Девы: первый — в Котиньяке, в честь Милосердной Богоматери, второй — в соборе Парижской Богоматери и третий — у самих августинцев в соборе Торжествующей Богоматери[12] в Париже.

Осторожные исповедник и настоятель посоветовали ему испросить у Неба знамение.

Когда распространились слухи о новой беременности королевы, трепет охватил всю страну. Слишком часто надежда оказывалась обманчивой! Кто знает, сколько продлится эта беременность?

На этот раз брат Фиакр проявил настойчивость.

Королева должна узнать о том, что ему было знамение свыше, о котором он просил в молитвах, следуя совету исповедника.

Однажды, когда августинец горячо молился в келье, он услышал за спиной плач ребенка. Обернувшись, монах увидел Деву Марию, увенчанную тремя золотыми коронами и облаченную в усеянное золотыми звездами голубое одеяние. «Не бойся, сын мой, — произнесла она. — Я — Богоматерь». Тут он рассмотрел ребенка, сидящего у Нее на руках, и упал на колени, приветствуя Иисуса Христа, своего Спасителя. Однако Непорочная Дева сказала: «Это не Мой Сын, но дитя, которого Бог хочет даровать Франции».

Видение длилось около четверти часа, затем Дева Мария исчезла.

Она являлась брату Фиакру еще дважды и в последний раз обратилась к нему с такими словами: «Сын мой, отринь сомнения. Я хочу, чтобы ты сообщил королеве о том, что она должна выполнить три девятидневных молитвенных обета перед ликом Богородицы, который находится в соборе Милосердной Богоматери в Котиньяке». И тут в скромной келье перед его взором развернулась картина всего Прованса и образ статуи, которую там почитали и которая напоминала ту, что предстала перед ним, но была «чуть более печальной». Видение длилось ровно столько времени, сколько требовалось, чтобы рассмотреть все детали.

Наконец, капеллан больницы Отель-Дьё[13], месье Бернар, сообщил королеве о видениях брата Фиакра. 20 января 1638 года он написал ей длинное письмо, в котором поведал о божественном знамении: «Ликование всей Франции по поводу счастливой новости о Вашей беременности побуждает меня написать Вам эти строки…»

Отныне каждый стремился увидеть брата Фиакра, чтобы укрепить свою веру в то, что королева благополучно разрешится от бремени.

Вскоре его призвали в Лувр.

Беременная королева, исполненная радости и надежды, внимала убедительным речам босоногого Малого отца и отвечала ему на латыни:

— Вы не первый, кто предсказывает мне милость Божью, но вы первый, кто заставил меня поверить в нее.

Озарившая ее вера перешла в животворящую радость, а затем — в невыносимые девять месяцев ожидания и страха за маленькое хрупкое существо. Мучили ее мысли и о поле ребенка. Но теперь все тревоги рассеялись. Дитя, несомненно, родится живым, и это будет мальчик.

Сам король Людовик XIII отринул сомнения и выказал радость и веру в божественное предзнаменование, приказав «с особым усердием» начать строительство дворца для будущего дофина. Кроме того, он подарил собору Парижской Богоматери алтарь из позолоченного серебра, чтобы монахи спели перед ним «Те Deum»[14] в день рождения наследника.

6 февраля 1638 года королеве «со всей подобающей набожностью» преподнесли пояс — святыню, хранившуюся в соборе Богоматери Пюи-ан-Анжу-пре-де-Сомюр, храме несколько менее известном, чем собор Пюи-ан-Веле. Но ценность реликвии была бесспорна — пояс Девы Марии, который надела королева, спасал от преждевременных родов.

7 февраля 1638 года король Людовик XIII вручил брату Фиакру и настоятелю его монастыря, отцу Иоанну Хризостому[15], составленное по всем правилам послание, подписанное самим королем в Сен-Жермен-ан-Лэ и заверенное месье Сюбле[16]. В нем говорилось, что монахам надлежит отправиться в паломничество для исполнения обета, возложенного на королеву Царицей Небесной.

И вот оба босоногих Малых отца побрели по пыльным дорогам. До Котиньяка августинцы добрались через три месяца, а значит, в день они проходили не так уж много лье. В пути монахов сильно задерживали те, кто выходил к ним навстречу в надежде послушать знаменитого ясновидца, убеждающего всех в том, что на этот раз беременность королевы завершится благополучно и она родит первенца.

В храме Милосердной Богоматери в Котиньяке брат Фиакр, увидев статую Девы Марии, узнал в ней чудесный образ, явившийся ему в видении.

Смиренные монахи отслужили длинные мессы и выполнили молитвенные обеты от имени Их Величеств — короля и королевы Франции.

5 сентября того же 1638 года за полчаса до полудня в Сен-Жермен-ан-Лэ на свет появился дофин.

Астрологи особо подчеркивали, что он родился под созвездием Девы.

Двадцатью годами позже дофин, уже ставший королем, поднимался на гору к Той, что оказала ему великую честь, явившись в видении и держа его, Людовика, в своих священных руках.

Все сходились во мнении, что никогда еще Богоматерь не удостаивала такой чести ни одно другое паломничество, никакого другого короля.

Воистину, Людовика неспроста называли Дьедонне — Богоданный[17].

Добравшись до вершины, он отстоял в маленькой часовне мессу, отслуженную епископом Фрежюса[18]. Затем, желая оставить память о своем паломничестве, возложил на алтарь голубую орденскую ленту, чтобы ею украсили статую Девы Марии, а также свое кольцо с бриллиантами.

Позже он присоединился к матери и свите, ожидавшей его у подножия горы. В тот же день Анна Австрийская заказала отслужить шесть тысяч месс Милосердной Богоматери, а молодой король подарил мэру Котиньяка, господину Гаспару Фиганьеру, дворянскую грамоту, почтив таким образом городок, которому был стольким обязан.

Однако его красивое молодое лицо оставалось печальным, и его ни разу не тронула улыбка, ибо он носил в своем сердце стигматы несчастной любви.

ЭТО случилось двумя годами ранее в Кале после взятия Мардика[19], когда тяжелый недуг поразил короля и едва не свел его в могилу. Поговаривали, что виной всему были тяготы военной кампании.

Тюренн[20] осадил Дюнкерк.

Король часто наведывался в военный лагерь у Мардика, чтобы вместе со своим другом маршалом Тюренном лично наблюдать за ходом осады и последствиями «выходов» — то есть вылазок осажденных, — впрочем, редких и всякий раз заканчивающихся для последних весьма плачевно.

Стояла невыносимая жара. Воды не хватало, а «тела умерших еще в прошлом году продолжали лежать, едва присыпанные песком, не разлагаясь и распространяя удушливый, отвратительный смрад»[21].

Визиты короля поднимали боевой дух армии. Тем не менее положение оставалось неустойчивым, неопределенным и неимоверно тягостным для всех участников кампании.

Осада Дюнкерка длилась уже месяц, и он готов был сдаться, когда мессиру де Тюренну донесли о том, что принц Конде[22] и дон Хуан Хосе Австрийский приближаются во главе всей испанской армии, чтобы помешать взятию города. Тюренн испросил у короля разрешения принять сражение, на что сразу же получил согласие. «Он стремительно покинул окопы и, внезапно атаковав испанскую армию, разбил ее»[23]. Тут осажденный Дюнкерк взмолился о пощаде и капитулировал.

Войска, жители окрестных городов, — да и всей Франции, вплоть до Парижа, ликовали при вести о победе, а народ жадно передавал из уст в уста то, как молодой король возглавил свою армию. Его молодость торжествовала на поле битвы, постепенно возрождая былую славу Франции. Вот одна из тех незатейливых историй о появлении Людовика на поле брани, которую радостно обсуждали его подданные.

«На расстоянии половины пушечного выстрела от Мардика король стоял перед своим войском, наблюдая, как выходит побежденный гарнизон, включавший шестьсот всадников и тысячу двести пехотинцев, не считая более четырехсот человек больными и ранеными.

Его Величество был одет по-военному — в кирасу и черный бархатный камзол с белой перевязью через плечо. Король восседал на прекрасной белой лошади, покрытой попоной, расшитой золотом и серебром, а с его шляпы свисали белые и алые перья.

Гарнизон прошел перед ним, отдавая честь Его Величеству — каждый делал это так, как принято у него на родине.

Последним ехал месье де Бассанкур, известный во Фландрии головорез, принявший командование после гибели маркиза де Люида, убитого несколькими днями ранее во время одной из вылазок. Покинув укрепления, Бассанкур приблизился к молодому королю и, склонившись до земли, сказал, что в постигшем его несчастье — ведь он не смог отстоять испанское владение — утешением ему служит то, что он побежден таким могущественным монархом.

Его Величество отвечал Бассанкуру крайне милостиво и хвалил его воинские заслуги».

Не успела Франция порадоваться предвещающей мир победе, как в Кале король серьезно заболел. Не нужно было быть искусным врачом, чтобы понять, что причиной тому явился зловонный воздух Мардика и переутомление, вызванное стремлением Людовика лично осматривать передовые позиции и принимать капитуляцию… Говорили о злокачественной пурпурной лихорадке[24]. Меньше чем за две недели король оказался на пороге смерти. Его состояние было признано настолько тяжелым, что многие из придворных льстецов, не колеблясь, подобострастно переметнулись на сторону его младшего брата, рассчитывая, что тот вскоре будет править под именем Филиппа VII.

Один известный врач из Абвиля по имени Соссуа, в последней надежде призванный к постели больного, заставил того принимать рвотные средства, мало известные в ту эпоху, и тем самым спас жизнь короля, чью преждевременную смерть уже считали одним из самых больших несчастий, которое могло бы постичь Францию.

Выздоравливающий монарх в окружении придворных перебрался из Кале в Компьень. Именно там он узнал, в какую жестокую скорбь во время его болезни погрузилась Мария де Манчини[25], когда все, кто любил короля, могли его потерять. Тогда как Олимпия[26], его избранница и, несомненно, любовница, выказала полное безразличие. Она вышла замуж за графа де Суассона, и все ее мысли были только о том, как лучше распорядиться своим новым высоким статусом. Короля так поразило равнодушие Олимпии, что, растроганный и удивленный искренними слезами Марии, он разыскал ее и угадал в девушке пылкую и чувствительную душу. Между ними вспыхнуло пламя ничем не омраченной любви.

Они наслаждались обществом друг друга, и чем меньше окружающие подозревали об их романе, тем с большим упоением влюбленные открывали друг другу свои чувства.

Поездка в Лион стала решающей. Они ехали по обледеневшей дороге в кавалькаде рядом с каретами, их щеки разгорелись, а глаза сияли.

В Лионе любовь Людовика и Марии расцвела и могла бы связать их навеки.

Но хитрость, придуманная кардиналом[27], чтобы заставить короля Испании заволноваться, поверив в то, что у Франции появилась другая избранница на роль королевы, оказалась слишком уж успешной. А юные влюбленные ничего не замечали. Они танцевали, они веселились на праздниках, окрылявших их взаимную любовь.

Мария слегка забеспокоилась, когда Людовик проявил внимание и любезность к прелестной принцессе Иоланде-Маргарите Савойской, но он уверил ее, что всего лишь выполняет просьбу матери и встреча носит дипломатический характер.

Но вот однажды вечером в Лионе посланник испанского короля, отправленный во Францию со срочным поручением, попросил аудиенции у Мазарини и его слова, произнесенные шепотом, заглушили радостный шум бала: «Инфанта ваша!»[28]

Кардинал получил долгожданный мирный договор, в залог которого Испания обещала свою главную ценность — инфанту.

Она выйдет замуж за французского монарха.

Эти тайны, затрагивающие короля, Марию и кардинала Мазарини, который с чрезвычайной осторожностью начал вести важные переговоры, долгое время тайнами и оставались. Они раскрылись внезапно, во время визита в Лувр, как все его называли, первого предвестника долгожданного мирного соглашения, — одного из испанских противников, познавшего поражение при «Битве в дюнах»[29], который попросил разрешения приветствовать свою тетку, королеву Анну Австрийскую. Речь шла о Хуане Хосе Австрийском, побочном сыне Филиппа IV[30] от внебрачной связи с актрисой[31]. Королева Анна не нашла в себе сил отказать ему в аудиенции, ведь «племянник» был на редкость представительным молодым человеком, говорил по-испански с необычайной изысканностью и пробуждал в ней надежду на то, что однажды она вновь сможет встретиться с горячо любимым братом, королем Филиппом IV.

ЗИМУ королевский двор провел в полном света Провансе, где солнце помогает пережить все.

Мирный договор, который позднее назовут Пиренейским, наконец был подписан — сначала двумя измученными министрами в Сен-Жан-де-Люзе, затем в Тулузе, в ноябре 1659 года.

Ноябрь — месяц, который трудно переносить, где бы ты в это время ни находился.

Король Испании сообщил, что его возраст и здоровье не позволяют пуститься в столь утомительное путешествие в ноябре. Нет ветра, который хлестал бы путника более яростно, чем ледяной ветер плато Кастилии. Нет занятия более неприятного и тягостного, чем путешествие в Страну Басков на севере Испании, ведь население там настроено так враждебно, что королевский визит следует готовить крайне осторожно и тщательно.

Свадьба Людовика откладывалась. По крайней мере, до марта или апреля 1660 года.

Король тотчас же заговорил о возвращении в Париж.

Там он мог немедленно броситься на поиски Марии, и им были бы дарованы еще несколько месяцев бесконечных праздников и счастья.

Мазарини, невыносимо страдавший от приступов подагры и мочекаменной болезни, рассылал во все концы страны гонцов с письмами, полными запретов и призывов к рассудку.

Он ясно понимал, какой непоправимый вред могут нанести месяцы ожидания родившемуся в таких муках договору, который недоброжелатели попытаются извратить и погубить, подвергая сомнению каждую статью.

«Никто не возвращается в Париж!» — приказал он. Королю надлежит оставаться на месте и воспользоваться удобным случаем, чтобы посетить подданных и напомнить им, кто их господин. Покончить наконец с восстанием в Марселе… Призвать к порядку судей и магистратов Экс-ан-Прованса, а то уж слишком они склонны подражать парижскому и даже английскому парламенту[38]. Да и королева Анна Австрийская напомнила сыну о том, что пришло время исполнить обет и совершить паломничество к часовне в Котиньяке, дабы поднести дары чудодейственному образу Милосердной Богоматери, подарившей ему жизнь.

Кроме того, Анна Австрийская собиралась посетить еще одно место паломничества, куда стремилась уже давно. В маленьком городке Апте хранилась редчайшая святыня — тело и саван святой Анны, ее небесной покровительницы, матери Богородицы и бабушки Иисуса Христа.

Нетленное тело святой Анны чудесным образом[39] принесло из Палестины в лодке без паруса и кормила в Прованс, у берегов которого судно и разбилось. Первые христиане нашли мощи и перенесли их в процветавший в те времена город Апта Юлия[40], чьи белоснежные величественные римские строения до сих пор возвышаются на фоне лазурного неба.

С тех пор каждый храм, возведенный во славу святой Анны, стремился получить частичку благословенной реликвии, хранящейся в Апте.

Анна Австрийская горячо молилась подле небесной покровительницы, чувствуя в ней подругу и мать. Королева, чье имя Анна на древнееврейском языке означает «Милость Божия», женщина, которую признавали красивой и полной жизни, несла тот же крест, что и святая, нареченная этим именем. Супруга добродетельного и набожного пастуха Иоакима тоже познала печаль, прожив долгие годы в бесплодном браке.

В те далекие библейские времена считалось, что бездетная пара неугодна Богу. Это означало, что Храм больше не принимает Иоакима и ему там не рады. Он бежал в пустыню, страдая от того, что отвергнут своим народом, но еще больше — из-за разлуки с любимой женой.

Анна Австрийская размышляла о том, что библейские времена были не более суровыми, чем выпавшие на ее долю. Тогда тоже понадобилось вмешательство ангелов: «Ваше дитя будет непорочным», — сказали они святым Иоакиму и Анне. Вскоре у них родилась Мария, будущая мать Спасителя.

Прекрасный город Апт обладал доброй славой, его окружали богатейшие в мире месторождения охры, но это были далеко не все его достоинства.

Именно там покупали засахаренные фрукты для королевского двора, производство которых процветало благодаря многочисленным фруктовым садам Прованса и было создано для утонченного стола авиньонских пап[41] (каждый из которых, от Климента V до Григория VI, был французом, а значит, прирожденным гурманом), чтобы дополнить приемы католической церкви новинкой, малоизвестной в Риме.

Договор был ратифицирован 23 января 1660 года в Экс-ан-Провансе.

Жребий брошен.

Внезапно Людовик прозрел.

Он должен жениться на инфанте.

Не суждено ему провести жизнь рядом с той, которую любит. Никогда ему не познать блаженное опьянение союза с той, что создана для него.

Таким образом, двор остался в Эксе, и именно там принцу Конде пришлось преклонить колено перед королевой, которую он продолжал величать Регентшей. Ибо она все еще была красива, а он в свои сорок лет, пребывая в родной стихии — войне, отнюдь не ощущал себя стариком.

Было видно, что он не сразу узнал в высоком, надменном молодом человеке с бесстрашным взглядом, навытяжку стоявшем подле Анны Австрийской, короля, которого последний раз видел, когда тот был ребенком.

В свою очередь и Людовик рассматривал родственника, которому придется вернуть часть земель и без того истерзанного королевства. Но в его глазах Конде был осиян немеркнущей славой военных походов. Молодой король не мог не восхищаться принцем.

Марсель сопротивлялся. Марсель был надменным городом и имел сотню причин быть таковым.

Еще в шестом веке до Рождества Христова его основали греки — прославленные воины, купцы и философы, — выбрав для своего поселения край будущего Прованса на берегу Средиземного моря.

Вот уже два года в Марселе не стихало восстание против новых консулов, назначенных королем.

23 января 1660 года герцог де Меркёр из династии Бурбонов снова захватил город. Консулов заменили тремя эшевенами, подчинявшимися лично королевскому представителю, а в марте Людовик XIV въехал в город через брешь в стене со своей орифламмой.

Марсельцы склонили головы, разглядев, благодаря своей особой чуткости, скрытую за спокойным выражением лица государя ярость, и сочли за лучшее окружить его обожанием и почтением, чтобы потом, при случае, обмануть. Их укрепления уничтожили и прислали в город гарнизон из трех полков, приставленных к воздвигнутой в кратчайшие сроки крепости Св. Николая.

Тулон — в феврале, Марсель — в марте, Оранж — в апреле.

Все они подчинились монарху.

В то же время испанский король сообщил, что он намерен выехать в испанские провинции Страны Басков.

Все приглашенные французы могли также отправиться в путь к «границе», к Сен-Жан-де-Люзу, где короли собственноручно подпишут мирный договор и где состоится свадьба Людовика с инфантой.

СРЕДИ гостей, направлявшихся на свадьбу короля в Сен-Жан-де-Люз, были граф и графиня де Пейрак. Они считались одной из самых знатных и влиятельных семей Лангедока и жили в тулузском дворце Веселой Науки, невероятно сильно влияя на жизнь провинции. Для Анжелики все, что было связано с отелем Веселой Науки, несло счастье. Случалось, она брала на руки сына Флоримона и, танцуя с ним под деревьями в саду или в свете солнечных лучей на террасе, вспоминала, как рождалась и расцветала их с мужем любовь — любовь двух таких непохожих людей друг к другу Анжелике нравилось считать себя пленницей хозяина замка.

Рядом с Жоффреем в их дворце из розового кирпича и светлого мрамора она чувствовала себя под небом Тулузы словно на прекрасном, полном гармонии острове, а не в городе, не в океане неспокойной мирской жизни, то и дело накрывающем ее волнами новостей.

Постепенно слухи о переговорах по поводу подписания мирного соглашения достигли отеля Веселой Науки, и некоторые из них слегка нарушили очарование и умиротворенность жизни Анжелики. Когда речь зашла о том, что не только Мазарини, но и королева-регентша, и король отказываются уступить требованиям Филиппа IV и простить принца Конде, Анжелика вновь почувствовала беспокойство, которое каждый раз вызывало у нее одно лишь упоминание этого имени[42].

Муж сумел унять ее страхи, когда проснувшаяся память подсказала молодой графине, что принц Конде или его сообщник, с которым они вместе плели заговор, подослал к ней шпиона. Жоффрею хотелось видеть в этом простое совпадение — ведь чаще всего именно так и бывает, хотя мы и склонны это отрицать.

Неужели заговорщики воспримут всерьез слова тринадцатилетней девочки, еще не утратившей детской наивности?.. Но даже если и так — то происшедшее потом уменьшило опасность заговора. Мазарини победил. Ему уже больше не нужна та старая история с ядом, чтобы защититься от вчерашних врагов.

Однако спустя некоторое время, когда Анжелика только отлучила Флоримона от груди, муж как-то утром небрежно произнес:

— Мне не хотелось бы вас принуждать, но я буду рад, если каждое утро вы станете принимать это во время еды.

Он разжал кулак, и Анжелика увидела на его ладони маленькую белую пастилку.

— Что это такое?

— Яд… Ничтожно малая доза.

Анжелика посмотрела на мужа.

— Чего вы боитесь, Жоффрей?

— Ничего. Но я сам использую этот метод и нахожу его превосходным. Человек постепенно привыкает к яду.

— Вы думаете, что меня собираются отравить?

— Я так не думаю, моя дорогая… Просто я не верю в целебную силу рога единорога.

Затем пришло приглашение на королевскую свадьбу.

Оно вызвало бурю самых противоречивых эмоций, но Анжелику переполняли лишь радость и воодушевление при мысли о том, сколько приятных открытий и увеселений подарит им это путешествие. Однако были и те, кто смотрел на это событие иначе.

Но постепенно все вокруг осознали, насколько важно подписать договор и заключить мир, истинной гарантией которого станет династический брак между королем Франции и испанской инфантой.

Вельможи из числа французской знати, которые были приглашены на церемонию бракосочетания на манер старого призыва ost du prince[43], подтверждали таким образом свою верность и преданность монарху. Жоффрей решил, что сам он обязан этой честью вмешательству своего давнего противника — архиепископа Тулузского, который сопровождал кардинала Мазарини к границе.

Готовясь к знаменательному событию, мессир и мадам де Пейрак переехали в Бокер, город на берегу Роны. Жоффрей привез из Лиона известного торговца, за которым тянулся целый караван. Лучшие шелка города пошли на туалеты для молодой графини. Новые наряды были необходимы не только для того, чтобы блистать на многочисленных церемониях, сопровождающих свадьбу, но и для встречи августейших супругов, когда состоится их триумфальный въезд в столицу.

Анжелика с мужем собирались ехать в Париж вместе с королевским двором.

Молодой графине казалось, что двух карет, трех повозок и пары груженых мулов будет недостаточно для их многочисленного багажа.

Хотя и этот кортеж был довольно внушительным.

Итак, они покинули Тулузу ранним утром, до наступления жары.

Разумеется, Флоримон тоже отправился в путешествие вместе с кормилицей, няней и негритенком, который должен был веселить малыша, превратившегося в пышущего здоровьем пухленького ребенка с прелестным личиком маленького испанского Иисуса — черноглазого и кудрявого.

Незаменимая служанка Маргарита ехала в одной из повозок, присматривая за гардеробом своей госпожи. Куасси-Ба пошили три ливреи — одну великолепнее другой, — и тот, преисполнившись важности, словно визирь, восседал на коне, таком же черном, как его кожа.

Кроме того, с ними ехали верный слуга Альфонсо, четыре музыканта, включая любимца Анжелики скрипача Джованни, и некий Франсуа Бине[44], цирюльник, без которого Жоффрей де Пейрак никогда не пускался в путь. Слуги, служанки и лакеи дополняли кортеж, впереди которого двигались кареты Бернара д'Андижоса и де Сербало.

— ЧТО же это такое! Ну почему, когда я так страдаю, мне еще приходится терпеть вокруг себя сборище глупцов! Если бы не мое положение в обществе, я бы немедля бросилась вниз с этого балкона, лишь бы не влачить столь жалкое существование!

Услышав горькие слова и жалобы, произнесенные скорбным голосом, Анжелика выбежала на собственный балкон и на соседней лоджии увидела довольно крупную женщину в ночной рубашке, которая сидела, спрятав лицо в носовой платок. Какая-то дама кинулась к ней, вторая суетилась рядом, размахивая руками, словно ветряная мельница, но женщина продолжала рыдать.

— Дура! Дура! Оставьте же меня в покое! Из-за вашей бездарности я никогда не буду готова! А впрочем, какое это имеет значение. Я в трауре, и мне остается только заживо похоронить себя в моем горе. И не важно, что я буду причесана, как пугало!

Она отняла от лица платок и откинула назад густые светлые волосы, показав залитое слезами лицо. Это была дама лет тридцати, красивая, аристократичная, хоть и немного грузная.

— Если мадам де Вальбон больна, то кто же займется моей прической? — продолжала она трагическим тоном. — Ведь у всех вас умения не больше, чем у медведя с ярмарки Сен-Жермен!

— Мадам… — вмешалась Анжелика.

На этой узенькой улице в Сен-Жан-де-Люзе балконы крошечных отелей, битком набитых придворными, почти соприкасались.

И поэтому каждый принимал живейшее участие в жизни соседа. Хотя слабый, робкий рассвет цвета анисового ликера едва занялся — город уже проснулся и гудел, словно улей.

— Мадам, — продолжала Анжелика, — могу ли я быть вам полезной? Я слышала, что вы расстроены из-за прически, а у меня служит искусный цирюльник, и у него есть всевозможные щипцы для завивки и пудра… Он в вашем распоряжении!

Дама вытерла платочком свой покрасневший, немного длинный нос и глубоко вздохнула.

— Дорогая, вы так любезны! Разумеется, я принимаю ваше предложение. От моих слуг сегодня утром не приходится ждать ничего путного. Из-за приезда испанцев они все словно лишились рассудка, можно подумать, что их отправили на поле битвы во Фландрию! Но я вас спрашиваю — кто он такой, этот испанский король?

— Испанский король, — рассмеявшись, ответила Анжелика.

— Подумаешь! В любом случае, его род не может сравниться по знатности с нашим. Конечно, испанцы купаются в золоте, но они едят репу и еще более скучны, чем вороны.

— О, мадам! Не разочаровывайте меня! Я так мечтаю быть представленной всем этим царственным особам! Говорят, король Филипп IV и его дочь инфанта сегодня прибывают на испанский берег реки.

— Вполне возможно. Но, так или иначе, я все равно не смогу их приветствовать, ведь с такими проволочками мой туалет никогда не будет закончен.

— Мадам, потерпите немного, я только надену что-нибудь более приличное и тотчас приведу к вам моего цирюльника.

Анжелика быстро вернулась в комнату, где царил полнейший хаос. Марго и служанки доводили до совершенства роскошное платье своей госпожи. Сундуки и шкатулки с драгоценностями были открыты, и Флоримон в одной рубашонке ползал среди этого сверкающего великолепия, жадно его исследуя.

«Надо будет, чтобы Жоффрей посоветовал мне, что из драгоценностей лучше подойдет к моему платью из золотой парчи», — подумала Анжелика, снимая пеньюар и надевая простое платье и накидку.

Франсуа Вине она нашла на первом этаже их дома, где тот всю ночь завивал тулузских подруг Анжелики, а затем и служанок, которым тоже хотелось выглядеть красивыми. Захватив медный тазик на тот случай, если придется брить кого-то из сеньоров, и свой сундучок, доверху заполненный гребнями, щипцами, кремами и накладными прядями волос, цирюльник в сопровождении мальчишки, несшего жаровню для нагревания щипцов, исчез вслед за Анжеликой в соседнем доме.

Этот отель был переполнен еще больше, чем тот, в котором семью графа де Пейрака приютила его дальняя родственница — пожилая тетушка.

Анжелика обратила внимание на нарядные ливреи слуг и решила, что заплаканная дама, должно быть, весьма знатная особа. Очутившись перед ней, графиня на всякий случай присела в глубоком реверансе.

— Вы прелестны, — сказала дама все с тем же скорбным видом, в то время как цирюльник раскладывал свои инструменты на скамеечке для ног. — Если бы не вы, я окончательно испортила бы лицо слезами.

— Сегодня не тот день, чтобы плакать, — возразила Анжелика.

— Что делать, моя милая, мне сейчас не до празднеств.

И она огорченно надула губки.

— Разве вы не видите, что я в трауре? Я только что потеряла отца.

— О! Мне так жаль…

— Мы настолько ненавидели друг друга и так часто ссорились, что это лишь усиливает мои страдания. Но как досадно носить траур, когда у всех праздник! Зная злобный характер отца, я подозреваю, что он…

Ей пришлось прерваться, чтобы прикрыть лицо рожком из плотной бумаги, который подал ей Бине, в то время как он сам обильно посыпал ее прическу ароматной пудрой. Анжелика чихнула.

— …Я подозреваю, что он сделал это нарочно, — заявила дама, выглянув из-за рожка.

— Сделал нарочно? Что именно, мадам?

— Умер, черт побери! Ну и пусть. Я ему все простила. Что бы там ни говорили, я всегда была великодушна. К тому же он почил как истинный христианин… Это для меня большое утешение. Но я вне себя от того, что его тело сопровождали в Сен-Дени[45] только несколько гвардейцев и священников. Ни подобающего великолепия, ни затрат на погребение. Вы полагаете, это допустимо?..

— Разумеется, нет, — поспешила согласиться Анжелика, боясь совершить оплошность. Этот сеньор, которого похоронили в Сен-Дени, мог принадлежать только к королевской семье. Если она, конечно, все правильно поняла…

— Будь я там, все было бы иначе, можете мне поверить, — заключила дама, высокомерно вздернув подбородок, — я люблю торжественность и чтобы каждому воздавались почести согласно его положению в обществе.

Она замолчала, рассматривая себя в зеркале, которое Франсуа Бине, встав на одно колено, держал перед ней, и ее лицо просияло.

— Но это же превосходно! — воскликнула она. — Вот что значит, когда прическа идет к лицу и украшает женщину. Моя дорогая, ваш цирюльник — истинный художник. И это притом, что у меня непослушные волосы.

— У Вашего Высочества тонкие, но густые и мягкие волосы, — важно произнес Бине с видом знатока, — именно с такими лучше всего удаются самые великолепные прически.

— Неужели! Вы мне льстите. Я велю немедленно выдать вам сто экю. Дамы!.. Дамы! Необходимо, чтобы этот человек завил и малышек.

Из соседней комнаты, где болтали фрейлины и камер-фрейлины, вытащили двух «малышек», оказавшихся девочками-подростками.

— Должно быть, они ваши дочери, мадам? — спросила Анжелика.

— Нет, это мои младшие сестры. Совершенно невыносимы. Взгляните на меньшую: только и есть красивого, что цвет лица, а она умудрилась дать искусать себя мошкам, их еще называют «комарами» — теперь вот, вся опухла. И, кроме того, она постоянно плачет.

— Наверное, тоже горюет из-за смерти отца?

— Вовсе нет. Но ей столько твердили, что король женится на ней, и даже называли не иначе как «маленькая королева», что теперь она расстроена тем, что он выбрал в супруги другую.

Как только цирюльник занялся прическами девочек, на узкой лестнице началась некоторая суматоха и на пороге появился молодой человек. Он был среднего роста, с сильно нарумяненным лицом, возвышавшимся над пышным кружевным жабо, его костюм на манжетах и под коленями украшали ажурные воланы. Несмотря на раннее утро, одет он был с особой тщательностью.

— Кузина, — произнес юноша жеманным голосом, — я слышал, вы раздобыли цирюльника, который творит чудеса.

— Ах, Филипп, когда речь заходит о вестях такого рода, вы становитесь проворнее хорошенькой женщины! По крайней мере, скажите, что находите меня красивой.

Тот поджал пухлые ярко-красные губы и, сощурив глаза, внимательно изучил прическу.

— Должен признать, что мастеру удалось придать вашему облику большую красоту, чем следовало надеяться, — заявил он с наглостью, смягчая ее кокетливой улыбкой. Он вернулся в прихожую и перегнулся через перила лестницы.

— Гиш, драгоценный мой, поднимайтесь, это здесь!

Вскоре вошел дворянин, красивый, статный и очень смуглый юноша, в котором Анжелика узнала графа де Гиша[46], старшего сына герцога де Грамона[47], наместника Беарна.

Тот, кого назвали Филиппом, поймал руку графа де Гиша и нежно склонился к его плечу.

— Ах, какое счастье! Теперь-то я уверен, что мы будем причесаны лучше всех при дворе. Пегилен[48] и маркиз д'Юмьер[49] побелеют от зависти. Я видел, в каком отчаянии они метались, разыскивая своего цирюльника, которого у них за немалые деньги переманил де Вард[50]. Этим бравым капитанам, с их «вороньими клювами»[51], придется предстать перед королем с подбородками, похожими на кожуру каштана.

Он пронзительно расхохотался, провел рукой по собственному свежевыбритому подбородку, после чего ласково погладил по щеке графа де Гиша. Филипп, нисколько не смущаясь, прижимался к молодому человеку и смотрел на него томным взглядом. Самодовольно улыбаясь, граф де Гиш принимал эти знаки внимания без малейшего стеснения.

Анжелика никогда не видела, чтобы двое мужчин держались друг с другом подобным образом, и почувствовала себя немного неловко. По-видимому, хозяйка дома тоже была не в восторге, потому что тотчас воскликнула:

— Ах, Филипп! Не смейте предаваться в моем доме этим грязным забавам! Не хватало еще, чтобы ваша мать обвинила меня в том, что я потакаю вашим порочным наклонностям. Она и так неустанно осыпает меня упреками после того праздника в Лионе, на котором вы, я и мадемуазель де Вильруа переоделись бресскими крестьянками. И не говорите мне, что маленький Пегилен в затруднительном положении, иначе я отправлю человека, чтобы его нашли и привели сюда. Посмотрим, быть может, я его увижу… Он самый замечательный молодой человек из всех, кого я знаю, и я обожаю его.

Внезапно в своей обычной шумной, порывистой манере дама устремилась на балкон, но тотчас вернулась обратно, прижимая руку к пышной груди.

— О боже! Это он!

— Пегилен? — осведомился молодой сеньор.

— Нет, тот тулузский дворянин, который внушает мне жуткий страх!

Анжелика тоже вышла на балкон и узнала в «тулузском дворянине» своего мужа, графа Жоффрея де Пейрака, который шел по улице в сопровождении Куасси-Ба.

— Но это же Великий Лангедокский Хромой! — воскликнул присоединившийся к ним Филипп. — Кузина, почему вы его боитесь? У него такой нежный взгляд, ласковые руки и блестящий ум.

— Вы говорите, как женщина, — с отвращением поморщилась дама. — Утверждают, будто все они без ума от него.

— Кроме вас.

— Просто я никогда не была слишком чувствительной. Я вижу то, что вижу. Неужели вы не находите, что в этом мрачном хромом мужчине с его черным, как исчадие ада, мавром есть что-то жуткое?

Граф де Гиш бросал на Анжелику растерянные взгляды и дважды открывал рот, порываясь что-то сказать, но она жестом попросила его промолчать. Ее немало забавлял этот разговор.

— Воистину, вы не способны видеть мужчин глазами женщины, — не унимался Филипп, — вы просто до сих пор вспоминаете, что этот сеньор отказался преклонить колено перед герцогом Орлеанским[52], и поэтому так возмущены.

— Совершенно верно, тогда он проявил неслыханную дерзость.

Но тут Жоффрей поднял взгляд к балкону. Он остановился и, сняв свою шляпу с плюмажем, несколько раз склонился в глубоком поклоне.

— Вот видите, как несправедлива людская молва, — не унимался Филипп, — все твердят о его высокомерии, а между тем… может ли кто поклониться с большим изяществом? Что вы об этом думаете, мой дорогой?

— Вы правы, мессир граф де Пейрак де Моренс славится галантностью, — поспешил ответить де Гиш, не зная, как выпутаться из неловкой ситуации, свидетелем которой он стал, — вспомните тот роскошный прием, который нам устроили в Тулузе.

— Даже сам король был немного раздосадован подобным великолепием. И все же Его Величеству не терпится узнать, так ли прекрасна жена хромого, как о ней говорят. Ему кажется невероятным, что можно полюбить…

Анжелика тихо удалилась и, отведя Франсуа Бине в сторону, ущипнула его за ухо:

— Твой хозяин вернулся и сейчас потребует тебя. Не позволяй всем этим господам соблазнить тебя деньгами.

— Не беспокойтесь, я только закончу прическу мадемуазель и тотчас удалюсь.

Анжелика спустилась вниз и вернулась к себе. Она думала, что ей очень нравится Бине, и не только из-за его искусных рук и тонкого вкуса, но и из-за житейской хитрости и философии простого человека. Он говорил «Ваша светлость» всем дворянам, чтобы случайно никого не задеть.

Она нашла мужа в комнате, в которой беспорядок достиг апогея. Де Пейрак с салфеткой, повязанной вокруг шеи, ждал цирюльника.

— Ну, милая дама, я смотрю, вы не теряете времени даром! — воскликнул он. — Я оставил вас в постели совсем сонную, чтобы узнать о новостях и распорядке церемоний. А часом позже застаю вас запросто беседующей с герцогиней де Монпансье и братом короля[53]!

— Герцогиня Монпансье! Великая Мадемуазель[54]! — ахнула Анжелика. — О господи! Я должна была догадаться, когда она заговорила о своем отце, похороненном в Сен-Дени.

Раздеваясь, она рассказала, как совершенно случайно познакомилась со знаменитой фрондеркой, самой богатой наследницей Франции, чей отец, Гастон Орлеанский, брат покойного короля Людовика XIII, скончался совсем недавно, а мать, Мария де Бурбон, герцогиня де Монпансье, умерла еще при ее рождении.

— Стало быть, те юные девушки ее сводные сестры. Мадемуазель де Валуа и де Алансон. Бине их тоже причесал.

В комнату вбежал запыхавшийся цирюльник и тут же принялся намыливать подбородок своему хозяину. Анжелика была одета в одну сорочку, но сейчас это никого не беспокоило. Графу и графине де Пейрак предстояло как можно скорее отправиться на аудиенцию к королю, который повелел, чтобы все придворные явились поприветствовать его этим утром. Ведь потом у поглощенных приготовлениями к встрече с испанцами французов не будет времени представиться друг другу.

Маргарита с полным ртом булавок надела на Анжелику первую юбку из тяжелой золотой парчи, затем вторую — из тонкого, словно паутинка, золотого кружева, узор которого подчеркивали драгоценные камни.

— И вы говорите, что этот женственный молодой человек — брат короля? — спросила Анжелика. — Он так странно держался с графом де Гишем, будто влюблен в него! Ох, Жоффрей, вы полагаете, что они действительно… что они…

— Это называют «любовью по-итальянски», — смеясь, ответил граф. — Наши соседи по ту сторону Альп столь взыскательны, что их уже не удовлетворяют естественные удовольствия, дарованные нам самой природой. Что и говорить, мы обязаны им не только возрождением литературы и других искусств, но также плутом-министром, ловкость которого не раз оказывалась полезной для Франции, и кроме всего прочего появлением у нас этих необычных нравов. Жаль, что они пришлись по вкусу единственному брату короля.

Анжелика нахмурилась.

— Принц сказал, что у вас ласковые руки. Хотела бы я узнать, как он это заметил.

— Клянусь честью, Месье постоянно пристает к мужчинам и, возможно, попросил меня помочь ему расправить воротник или манжеты. Он не упустит случая, чтобы до него дотронулись.

— Он отзывался о вас в таких выражениях, что почти пробудил мою ревность.

— Душа моя, если вы по любому поводу станете так волноваться, то вскоре утонете в интригах. Королевский двор — огромная липкая паутина. И вы погубите себя, если будете обращать внимание на подобные пустяки.

Франсуа Бине, болтливый, как все люди его профессии, вмешался в беседу:

— Я осмелюсь сказать, что кардинал Мазарини поощрял пристрастия маленького Месье, младшего брата Его Величества, чтобы тот не вызывал опасений у старшего. Он приказывал, чтобы мальчика одевали девочкой, и заставлял его юных приятелей наряжаться также. Поскольку Филипп брат короля, всегда будут опасаться, как бы он не начал устраивать заговоры, подобно покойному монсеньору Гастону Орлеанскому, который был совершенно невыносим.

— Ты слишком сурово судишь о своих принцах, цирюльник, — произнес Жоффрей де Пейрак.

— Единственная ценность, которой я владею, мессир граф, это мой язык и право болтать им.

— Лгун! Я сделал тебя богаче королевского цирюльника!

— Ваша правда, мессир граф, но я этим не хвастаюсь, ведь было бы неразумно будить к себе зависть.

Жоффрей де Пейрак опустил лицо в тазик с розовой водой, чтобы успокоить раздраженную бритьем кожу. Из-за шрамов эта процедура у него всегда длилась долго и требовала осторожности, вот почему легкая рука Бине была как нельзя кстати. Граф сбросил халат и начал одеваться с помощью камердинера и Альфонсо.

Анжелика тем временем надела корсаж из золотой парчи и теперь стояла неподвижно, пока Маргарита крепила пластрон, настоящее произведение искусства из филигранного золота и переливающегося шелка.

Золотое кружево сверкающей пеной обрамляло обнаженные плечи, придавая коже бледное сияние и прозрачность фарфора. Мягкий румянец на щеках, выразительные брови и ресницы, вьющиеся волосы того же оттенка, что и платье, удивительно ясная глубина зеленых глаз — такой Анжелика увидела себя в зеркале: необыкновенное божество, созданное только из драгоценных материалов — золота, мрамора и изумрудов.

Вдруг Марго вскрикнула и бросилась к Флоримону, который уже тянул в рот алмаз в шесть каратов…

— Жоффрей, что из украшений мне надеть? Жемчуг выглядит чересчур скромным, бриллианты — слишком резкими.

— Изумруды, — ответил муж. — Они идут к вашим глазам. Одно только золото выглядит несколько вызывающе, да и блеск его немного тяжеловат. Ваши глаза смягчают его, даруют ему жизнь. Тут нужны золотые с изумрудами серьги и ожерелье. А вот из колец несколько может быть и с бриллиантами.

Склонившись над шкатулкой с драгоценностями, Анжелика сосредоточилась на выборе украшений. Она еще не познала пресыщения, и их изобилие неизменно приводило ее в восторг.

Когда она снова повернулась к графу де Пейраку, тот уже прикреплял шпагу к усыпанной бриллиантами перевязи.

Она долго разглядывала мужа, как вдруг по ее телу пробежала странная дрожь.

— Я думаю, что Великая Мадемуазель в чем-то права, когда утверждает, что в вашем облике есть нечто ужасное.

— Сколько бы я ни пытался, мне все равно не скрыть свое уродство, — ответил граф. — Если я начну одеваться, как придворный щеголь, я буду выглядеть жалким и смешным. Вот почему я подбираю туалеты, которые подходят к моей внешности.

Анжелика разглядывала лицо мужа. Оно принадлежало ей. Она ласкала его, она знала в нем каждую черточку. Она улыбнулась и прошептала:

— Любовь моя!

Граф был одет в черное с серебром. Под плащом из черного муара, отороченным серебряным кружевом, которое удерживали бриллиантовые застежки, виднелся короткий камзол из серебряной парчи, украшенный изысканным черным кружевом. Из тех же кружев были три ряда воланов, которые от колен ниспадали под темными бархатными рингравами. Вместо отложного воротника на графе был пышный кружевной галстук, завязанный свободным узлом и расшитый крошечными бриллиантами. Его пальцы украшали перстни с бриллиантами и один перстень с огромным рубином.

Жоффрей де Пейрак надел шляпу с белым плюмажем и спросил у Куасси-Ба, взял ли тот подарки, предназначенные для королевской невесты?

Чернокожий слуга, одетый в вишневый короткий бархатный камзол, широченные турецкие шаровары из белого атласа и белоснежный атласный тюрбан, стоял на улице у дверей, притягивая восхищенные взгляды зевак. Все показывали пальцами на его кривую саблю. В руках на подушке он держал великолепную красную сафьяновую шкатулку, обитую золотыми гвоздиками.

Два портшеза уже ожидали графа и Анжелику.

Их быстро доставили во дворец, где остановились король, его мать и кардинал. Как все дворцы в Сен-Жан-де-Люзе, это было узкое здание в испанском стиле с множеством балюстрад и позолоченных деревянных резных перил. Площадь перед ним заполнили придворные, и порывы морского ветра, принося соленый вкус океана, шевелили перья их шляп.

Стоило Анжелике переступить порог, как ее сердце неистово забилось. «Я увижу короля! — думала она. — И королеву-мать! И кардинала!»

Как он всегда был близок ей, этот молодой король, о котором рассказывала кормилица, король, которого преследовала разъяренная толпа в Париже, который был вынужден бежать через всю разоренную Фрондой Францию, скитаясь по милости мятежных принцев из города в город, из замка в замок, покинутый и преданный всеми. И вот наконец он победил и теперь почивал на лаврах. Но еще сильнее, чем молодой монарх, этим часом триумфа наслаждалась женщина в черных одеждах с матово-бледным лицом испанки, казавшаяся одновременно отстраненной и любезной, которую Анжелика различила в глубине зала; этой женщиной, чьи тонкие безупречной формы руки были сложены на черном платье, была королева-мать.

Анжелика и ее муж прошли по сверкающему паркету через весь зал. Два негритенка несли за графиней шлейф ее верхней юбки из травчатой золотой парчи, в отличие от блестящей гладкой парчи нижней юбки и корсажа. Гигант Куасси-Ба шел следом. В зале было очень жарко и сумрачно из-за толпы придворных и развешенных по стенам гобеленов.

Первый дворянин короля[55] объявил:

— Граф де Пейрак де Моренс д'Ирристрю.

Анжелика присела в реверансе. Сердце готово было выскочить из груди. Перед собой она смутно видела силуэты в черном и красном — королеву-мать и кардинала. Ей подумалось: «Жоффрей должен был склониться ниже. Ведь совсем недавно он с таким почтением приветствовал Великую Мадемуазель. А теперь перед более высокопоставленным лицом он только слегка отставил ногу… Бине прав в своих словах… Бине прав…» Как это глупо, именно сейчас думать о славном Бине и повторять, что он прав. Да и в чем, собственно, он прав, скажите на милость?

Анжелика услышала чей-то голос:

— Мы рады снова видеть вас, граф, и поприветствовать… выразить наше восхищение мадам графиней, о красоте которой наслышаны. Но вопреки обычаю, на этот раз мы рады признать, что молва не преувеличила и оригинал выше всяких похвал.

Анжелика подняла голову и встретилась взглядом с блестящими карими глазами, которые пристально разглядывали ее, — глазами самого короля. Людовик XIV был роскошно одет и, несмотря на средний рост, казался представительнее всех придворных, поскольку держался очень прямо. На его лице виднелись легкие отметины из-за перенесенной в детстве оспы. Нос был довольно длинным, а губы крупными и красиво очерченными, под темной, едва заметной линией маленьких усов. Густые каштановые волосы, не нуждающиеся в накладных прядях, были завиты и ниспадали волнами на плечи. У Людовика были стройные ноги и красивые руки. Под кружевами и лентами угадывалось гибкое, сильное тело, тренированное охотой и верховой ездой.

«Кормилица сказала бы, что он красавец мужчина. Его и правда следует женить», — подумала Анжелика.

И тут же упрекнула себя за столь низменные мысли в такой торжественный момент своей жизни.

Королева-мать попросила открыть шкатулку, которую Куасси-Ба, упав на колени и, словно волхв, коснувшись лбом пола, только что поставил перед ней.

Увидев маленький несессер для рукоделия, заполненный коробочками, гребнями, ножницами, крючками и печатками, выполненными из чистого золота и черепахового панциря с островов, все ахнули. Набожных дам из свиты королевы-матери привела в восторг дорожная часовенка. Ее Величество улыбнулась и осенила себя крестом. Распятие, две статуэтки испанских святых, лампадка и маленькое кадило были выполнены из золота и позолоченного серебра. Кроме того, Жоффрей де Пейрак нанял итальянского художника, чтобы тот изобразил на позолоченном деревянном триптихе сцены Страстей Христовых. Миниатюры получились невероятно изящными, а богатство и яркость красок радовали глаз. Была здесь и пара четок: одни из розоватой слоновой кости на серебряной цепочке, вторые — из золота и янтаря.

Анна Австрийская объявила, что инфанта очень набожна и ее, несомненно, приведет в восхищение подобный подарок.

Она повернулась к кардиналу, чтобы обратить его внимание на прекрасные миниатюры, но тот все еще держал в руках и рассматривал принадлежности из несессера, медленно перебирая их пальцами и заставляя сверкать на солнце.

— Говорят, мессир де Пейрак, что золото само течет вам в руки, будто источник из скалы…

— Это сравнение как нельзя более верно, ваше высокопреосвященство, — тихо отвечал граф, — именно как источник, бьющий из скалы… Но скалу сначала нужно взорвать при помощи фитилей и пороха, разрыть, чтобы добраться до самых недр, разворотить ее, измельчить, сровнять с землей. И тогда, если повезет, из нее хлынет золото, и даже в изобилии, но только после того, как вы познаете тяжелый труд, потом и кровью добиваясь успеха.

— Вот превосходная притча о труде, который приносит свои плоды. Мы не привыкли слышать подобные речи от людей вашего ранга, но, признаюсь, мне они нравятся.

Улыбка не покидала губ Мазарини. Он вынул маленькое зеркало из несессера и украдкой бросил взгляд на свое отражение. Несмотря на румяна и пудру, которые он наложил, пытаясь скрыть желтизну кожи, на висках выступила предательская испарина, выдающая слабое здоровье, она увлажнила пряди волос под красной кардинальской шапочкой.

Болезнь изнуряла Мазарини уже многие месяцы; он-то как раз не лгал, когда объявил, что из-за приступа мочекаменной болезни не может выехать на встречу с испанским послом доном Луисом де Аро первым. Анжелика заметила, какими глазами посмотрела королева-мать на кардинала — это был обеспокоенный взгляд женщины, которую терзает тревога. Было видно, что она сгорает от нетерпения сказать ему: «Не говорите так много, вы утомляете себя. Вам уже пора выпить отвар из лечебных трав». Неужели правда, что королева, которой так долго пренебрегал ее чрезмерно целомудренный супруг, полюбила своего итальянца?.. Все вокруг шептались об этом, но правды не знал никто. Потайные лестницы королевского дворца умеют хранить тайны. Единственный, кто, возможно, знал истину, — ее ревностно оберегаемый сын, король. Не его ли называли доверенным лицом в своих письмах королева и кардинал? Но что же ему было доверено?..

— Я бы с радостью при случае побеседовал с вами о ваших трудах, — произнес кардинал.

А молодой король неожиданно добавил:

— Я тоже. То, что мне о вас рассказывали, вызвало мое любопытство.

И вдруг, то ли оттого, что король говорил со столь не свойственным ему оживлением, то ли по какой-то другой причине, но все присутствующие словно окаменели, и Анжелика с тревогой думала, когда же с придворных спадет это оцепенение.

Но тут раздался пронзительный голос Месье, брата короля:

— О, брат, взгляните, разве это не чудо?! Только посмотрите на платье мадам де Пейрак! Золото! Сколько золота! Оно все золотое! Золотая травчатая парча, золотое шитье, золотая гладкая парча!..

Словно по взмаху волшебной палочки все снова задвигались и заговорили.

Легкомысленное вмешательство Месье рассеяло минутную неловкость и напряжение, порожденное то ли всеобщим смущением, то ли неожиданными словами короля — оплошность, которую он себе вряд ли простит.

Анжелика, приседая в очередном реверансе, случайно поймала взгляд, брошенный королем на своего брата, и прочла в нем зависть и ревность.

Слишком многие вещи удавались младшему сыну Людовика XIII лучше, чем старшему.

В памяти монарха часто всплывали сцены из детства. Он видел себя, испуганного, заикающегося, неспособного произнести ни слова из подсказанных ему перед тем, как отвести к изголовью кровати, где лежал отец, который всегда его страшил и чье восковое, утонувшее в подушке лицо напугало его еще больше. Тогда как младший брат, которому в ту пору едва исполнилось три года, воскликнул, наученный своей воспитательницей: «Папа! До свидания!» — и от этого детского порыва на лице умирающего появилась улыбка.

Анжелика вздрогнула.

Король смотрел на нее.

Но тут же решила, что, должно быть, она ошибается. Анжелика поняла, что Людовику свойственна эта манера глядеть на всех и видеть каждого в отдельности. А может, и вовсе он созерцает толпу придворных, думая при этом о чем-то своем?

Впрочем, весь этот обмен ничего не значащими словами, взглядами, ощущениями, впечатлениями занял не больше минуты, едва ли не несколько секунд. Она слышала ответ Жоффрея, его красивый, звучный и любезный голос, любезный настолько, чтобы лишь выразить свое почтение, и не более того. Сейчас ему недоставало привычного покоряющего обаяния.

— Я всегда к услугам Вашего Величества и вашего высокопреосвященства.

Аудиенция завершилась.

Анжелика с мужем подошли поприветствовать монсеньора де Фонтенака, которого заметили в свите кардинала. Затем они обошли всех высокопоставленных лиц и всех знакомых. У Анжелики от реверансов заболела спина, но она пребывала в таком возбуждении, что не чувствовала усталости. Наконец-то настал этот день! Она увидела короля и королевскую семью.

Судя по комплиментам в ее адрес, она неплохо справлялась со своей ролью, что добавило чести провинции Лангедок. Несомненно, их пара привлекла всеобщее внимание. Кажется, никто, кроме нее, не заметил, что во время представления их монарху произошло кое-что необычное, и Анжелика спрашивала себя — быть может, только она одна пережила этот миг непонятной тревоги, безусловно связанный с естественными переживаниями, вызванными длительной церемонией, на которой все подчинено единственному мгновению встречи с королевскими особами?

Пока ее муж беседовал с маршалом де Грамоном, перед ней склонился молодой человек приятной наружности.

— Узнаете ли вы меня, о богиня, на миг спустившаяся с небес в солнечной колеснице?

— Конечно же! — воскликнула она, очарованная. — Вы — Пегилен!

И тут же извинилась:

— Простите мне мою фамильярность, мессир де Лозен, но что поделать, если повсюду все только и говорят о Пегилене. Пегилен здесь, Пегилен там! Вас все так любят, что, даже не успев снова увидеться с вами, я уже разделяю всеобщее восхищение.

— Вы очаровательны и наполняете радостью не только мои глаза, но и мое сердце. Знаете ли вы о том, что являетесь самой обворожительной женщиной на этом приеме? Многие дамы уже ломают веера и рвут в клочья носовые платки, изнывая от зависти, которую пробудил в них ваш наряд. Чего же ожидать от вас в день свадьбы, если таково начало?

— О, в тот день я померкну в сравнении с блеском свадебного шествия. Но сегодня меня представили королю… Я все еще ужасно волнуюсь.

— Он вам понравился?

— Разве король может не понравиться? — рассмеялась Анжелика.

— Вижу, вы уже прекрасно осведомлены, что можно и чего не следует говорить при дворе. А я вот не знаю, каким чудом все еще здесь. Скажу больше, меня даже назначили капитаном тех, кого прозвали «дворяне с вороньими клювами».

— Я в восторге от вашего мундира.

— По-моему, я выгляжу в нем довольно неплохо… Да-да, король — очаровательный друг, но будьте осторожны! Не вздумайте, играя с ним, царапать слишком сильно.

Он склонился к ее уху:

— А вы знаете, что я едва сумел избежать Бастилии?

— Что же вы натворили?

— Уже и не вспомню. Кажется, слишком крепко обнял малышку Марию Манчини, в которую он был безумно влюблен. Приказ о моем заключении без суда и следствия был уже готов, но меня вовремя предупредили. Я бросился в ноги королю и со слезами молил о помиловании. И вот что — он простил меня и вместо того, чтобы бросить в темницу, назначил капитаном. Видите, он очаровательный друг… Если, конечно, он не враг.

— Зачем вы рассказываете мне все это? — неожиданно спросила Анжелика.

Пегилен де Лозен широко раскрыл светлые глаза, с помощью которых умело кокетничал.

— Просто так, моя дорогая.

Он по-дружески взял ее за руку и увлек за собой.

— Пойдемте, нужно представить вас моим друзьям, которые жаждут с вами познакомиться.

Друзьями оказались молодые дворяне из королевской свиты. Анжелика была в восторге оттого, что оказалась среди самых привилегированных придворных. Сен-Тьерри, Бриенн[56], Кавуа[57], маркиз д'Юмьер, которого Лозен представил как своего вечного врага, Лувиньи[58], второй сын герцога де Грамона, — все они яркой, пышно разодетой вереницей проходили перед ней, веселые и любезные. Она заметила и де Гиша, к которому по-прежнему прижимался брат короля. Принц посмотрел на Анжелику странным взглядом, словно не узнавая. И повернулся к ней спиной.

— Не обижайтесь, моя дорогая, — прошептал ей на ухо Пегилен, — для Маленького Месье все женщины — соперницы, а де Гиш имел глупость приветливо посмотреть на вас.

— Знаете ли вы, что он не желает больше, чтобы его называли Маленьким Месье? — предупредил маркиз д'Юмьер. — После смерти своего дяди, Гастона Орлеанского, титул которого он унаследовал, следует говорить просто Месье.

Толпа придворных всколыхнулась, началась толкотня, и несколько услужливых рук потянулось к Анжелике, чтобы поддержать ее.

— Мессиры, берегитесь! — воскликнул Лозен, с видом наставника поднимая вверх указательный палец. — Не забывайте о знаменитой шпаге Лангедока!

Но на нее так наседали, что смеющаяся и немного смущенная Анжелика неизбежно оказалась зажатой между роскошными камзолами, благоухающими ирисовой пудрой и амброй.

Офицеры королевского рта[59] требовали освободить проход веренице лакеев с подносами и серебряными котелками. По залу пронесся слух, что Их Величества и кардинал ненадолго удалились, чтобы перекусить и немного отдохнуть от этого нескончаемого приема.

Лозен с друзьями откланялись, их призывала служба.

Анжелика поискала глазами тулузских знакомых.

Она страшилась встретиться лицом к лицу с неистовой Карменситой, но тут выяснилось, что незадачливый мессир де Мерекур, испив до дна чашу терпения, во внезапном припадке гордости решил отправить жену в монастырь. За этот опрометчивый поступок он впал в немилость, поскольку присутствие его жены при дворе было желанным.

Анжелика начала пробираться сквозь толпу придворных.

От запаха жареного мяса, смешанного с сильным ароматом духов, у нее разболелась голова. Было жарко и душно.

Анжелика никогда не жаловалась на отсутствие аппетита. Она подумала, что уже, наверно, почти полдень и если она прямо сейчас не отыщет мужа, то вернется в отель одна и перекусит ветчиной и вином. Должно быть, ее земляки собрались где-то, чтобы вместе пообедать. Вокруг она не видела ни одного знакомого лица. Голоса придворных, лишенные южного акцента, звучали для нее немного необычно. Быть может, за годы, проведенные в Лангедоке, и она переняла манеру говорить быстро и нараспев?

Так и не найдя мужа, она наконец очутилась в каком-то закоулке под лестницей и присела на банкетку, чтобы передохнуть и отдышаться. Да уж, решительно из этих домов, построенных на испанский манер с их потайными коридорами, не так-то просто выбраться! И точно, в нескольких шагах от нее в занавешенной гобеленами стене появилась щель, которая постепенно становилась все шире, так как сквозь нее протискивалась из соседней комнаты собака с украденной со стола куриной костью в зубах. Анжелика заглянула туда и увидела все королевское семейство, сидящее за столом вместе с кардиналом, архиепископами Байоннским и Тулузским, маршалом де Грамоном и мессиром де Лионном[60]. Прислуживавшие им офицеры королевского рта сновали туда-сюда, пользуясь другими потайными дверями. Король то и дело откидывал назад волосы и обмахивался салфеткой.

— Местная жара способна испортить самый лучший праздник.

— На Фазаньем острове погода гораздо лучше. Там дует ветер с моря, — произнес мессир де Лионн.

— Мне от этого мало пользы, поскольку, согласно испанскому этикету, я не увижу невесту до свадьбы.

— Но ведь вы поедете на Фазаний остров, чтобы встретиться там со своим дядей, испанским королем и вашим будущим тестем, — заметила королева, — именно тогда мирный договор и будет подписан.

Она повернулась к фрейлине, мадам де Моттвиль[61]:

— Я так волнуюсь! Я очень любила брата, и мы часто переписывались! Только подумайте, мне было пятнадцать лет, а ему десять, когда я покинула Испанию на этом самом берегу, и с тех пор я его ни разу не видела.

Отовсюду послышались возгласы умиления. Кажется, никто и не вспомнил о том, что этот самый брат, Филипп IV, был заклятым врагом Франции и что из-за его переписки с Анной Австрийской кардинал Ришельё подозревал королеву в измене и участии в заговоре. Теперь все эти события остались далеко в прошлом. На новый союз двух государств возлагали те же надежды, что и почти полвека назад, когда на этом самом берегу реки Бидассоа две страны обменялись принцессами, такими юными, с круглыми щечками и неловкими в своих платьях с пышными гофрированными воротничками: Анну Австрийскую выдали замуж за Людовика XIII, а Елизавету Французскую[62] за будущего Филиппа IV, которому предстояло в шестнадцать лет сменить на троне отца. Мария-Терезия, чей приезд ожидали сегодня, была дочерью той самой Елизаветы.

Анжелика, охваченная любопытством, увлеченно рассматривала великих мира сего в их узком кругу. Король ел жадно, но с достоинством, а пил мало и несколько раз просил, чтобы вино разбавили водой.

— Право слово, — воскликнул он внезапно, — самым примечательным из всего увиденного мною утром оказалась та весьма странная тулузская пара в черном и золотом. Какая женщина, друзья мои! Сокровище! Мне говорили о ней, но я не особенно верил сплетням. И она, кажется, искренне влюблена в своего мужа. Признаться, этот хромой смущает меня.

— Он смущает всех, кто с ним встречался, — вмешался архиепископ Тулузский с кислой миной, — я знаю его уже несколько лет и решительно отказываюсь понимать. Есть в нем что-то дьявольское.

«Ну вот, опять он принялся молоть этот вздор», — обеспокоенно думала Анжелика.

Ее сердце так радостно забилось от слов короля. Но вмешательство архиепископа пробудило былые тревоги. Прелат так и не смягчился.

Какой-то дворянин из свиты короля усмехнулся:

— Влюблена в собственного мужа! Вот уж поистине смешно. Этой юной особе полезно немного побыть при дворе. Здесь она избавится от этого нелепого предрассудка.

— По-вашему, мессир, двор — место, где адюльтер является единственным законом? — строго осадила его Анна Австрийская. — Супруги любят друг друга, это прекрасно и естественно. И ничего смешного здесь нет.

— Но любовь в браке такая редкость, — вздохнула мадам де Моттвиль.

— А все потому, что редко женятся по любви, — сказал король печально.

В комнате повисло напряженное молчание. Королева-мать обменялась с кардиналом озабоченным взглядом. Монсеньор де Фонтенак поднял руку и вкрадчиво произнес:

— Не огорчайтесь, Ваше Величество. Пути юного бога Эроса так же неисповедимы, как и пути Господа нашего. И коль скоро вы заговорили о паре, которая, кажется, тронула ваше сердце, то я могу утверждать, что этот дворянин и его жена впервые увидели друг друга только в день свадьбы и что я лично благословил их брак в Тулузе. Тем не менее, после нескольких лет совместной жизни, увенчанной рождением сына, их взаимная любовь настолько очевидна, что бросается в глаза даже тем, кто ничего не знает о них.

Анна Австрийская с признательностью посмотрела на него, и архиепископ важно выпятил грудь.

«Лицемерит или говорит искренне?» — терялась в догадках Анжелика.

Послышался чуть шепелявый голос кардинала:

— Сегодня утром мне показалось, будто я стал свидетелем какого-то спектакля. Этот мужчина безобразный урод, калека, но, когда он появился сегодня со своей красавицей женой и огромным мавром, одетым в белый атлас, я подумал: «Как же они прекрасны!»

— И вносят разнообразие в окружающие нас заурядные лица, — добавил король. — Верно ли то, что у него великолепный голос?

— Утверждают, что это так.

Дворянин, который однажды уже вмешался в беседу, снова насмешливо произнес:

— Какая трогательная история, ну просто волшебная сказка. Чтобы услышать нечто подобное, стоило приехать на Юг.

— Как же вы невыносимы со своими насмешками, — опять запротестовала королева-мать, — мне отвратителен ваш цинизм, месье.

Придворный склонил голову и, когда разговор потек своим чередом, сделал вид, что его внимание привлекла собака, улегшаяся в дверном проеме и грызущая кость. Увидев, что он направляется в ее сторону, Анжелика вскочила, намереваясь поскорее уйти.

Она сделала несколько шагов в сторону выхода, но шлейф ее платья был таким тяжелым, что зацепился за выступ консоли.

В то время как она наклонилась, чтобы освободиться, мужчина отпихнул собаку ногой и вышел из комнаты, снова закрыв спрятанную в гобелене дверь. Он рассердил королеву-мать и теперь, что весьма разумно, хотел, чтобы о нем забыли.

Мужчина равнодушно прошел мимо Анжелики, но затем обернулся к ней, чтобы рассмотреть внимательнее.

— Ба, да это же дама в золотом!

Она надменно взглянула на него и собиралась было уйти, но он преградил ей дорогу.

— Не так быстро! Позвольте и мне полюбоваться столь редким явлением. Так вы и есть та дама, влюбленная в собственного мужа? Да и в какого! Адониса!

Анжелика смерила его спокойным, презрительным взглядом. Мужчина был выше ее и весьма хорошо сложен. Лицо довольно красивое, но губы тонкие и злые, а миндалевидные глаза — желтые с коричневыми крапинками. Их невыразительный, заурядный цвет слегка портил его. Одет он был со вкусом и очень изысканно. Светлый, почти белый парик подчеркивал черты его молодого лица, придавая им некоторую пикантность.

Анжелика была вынуждена признать, что он весьма недурен, но сказала холодно:

— Совершенно верно, вы-то уж точно едва ли выдержите сравнение с ним. Там, где я выросла, цвет глаз, подобный вашим, называют «гнилыми яблоками». Понимаете, о чем я? А что до волос, то у моего мужа они, по крайней мере, настоящие.

Выражение оскорбленного самолюбия омрачило лицо дворянина.

— Неправда, он носит парик! — воскликнул он.

— А вы попробуйте подойти и потянуть за него, если у вас, конечно, хватит на это мужества.

Анжелика поняла, что нащупала его слабое место, она догадалась, что он носит парик оттого, что начал лысеть.

Однако к нему очень быстро вернулось прежнее хладнокровие. Мужчина сощурил глаза так, что они превратились в две блестящие щелочки.

— Так мы пытаемся кусаться? Решительно, у вас слишком много талантов для маленькой провинциалки.

Он быстро огляделся по сторонам и, схватив ее за руки, толкнул под лестницу.

— Пустите меня! — процедила Анжелика.

— Сейчас, моя красавица! Но сначала заплатим по счетам. — И, прежде чем она сумела угадать его жест, он запрокинул ей голову назад и безжалостно впился в губы. Анжелика вскрикнула. Ее рука молниеносно взмыла вверх и отвесила обидчику звонкую пощечину.

Годы, затраченные на изучение хороших манер, не до конца изжили в ней необузданный нрав пышущей здоровьем деревенской девушки, и в приступе гнева Анжелика вновь пускала в ход кулаки, как когда-то давно со своими маленькими крестьянскими приятелями. Пощечина оказалась настолько сильной, что у дворянина, должно быть, искры из глаз посыпались, так как он отшатнулся от нее, схватившись рукой за щеку.

— Честное слово, вы деретесь, словно какая-нибудь прачка!

— Пропустите меня, — повторила Анжелика, — или я так разукрашу вам лицо, что вы не сможете показаться перед королем.

Почувствовав, что свое обещание она сдержит, он отступил на шаг.

— О! Как бы мне хотелось на всю ночь заполучить вас в свои руки! — процедил он сквозь сжатые зубы. — Клянусь, что к утру вы бы стали смирной и мягкой, словно воск!..

— Ну что ж, — рассмеялась Анжелика, — обдумайте вашу месть… держась рукой за щеку.

Она пошла прочь и вскоре добралась до выхода из дворца. Толпа рассеялась, так как многие ушли, чтобы подкрепиться.

Прижимая к губе платочек, Анжелика чувствовала себя оскорбленной и униженной.

«Только бы было не слишком заметно… Что я отвечу Жоффрею, если он спросит? Он проткнет шпагой этого грубияна, а этого никак нельзя допустить. Если только, напротив, не рассмеется… Жоффрей-то как раз не питает иллюзий по поводу нравов этих разряженных сеньоров-северян… Я начинаю понимать, что он имел в виду, когда говорил, что королевский двор не мешает поучить хорошим манерам… Но у меня нет желания заниматься этим…»

Выйдя на улицу, она принялась высматривать свой портшез. Наконец, заметив его, Анжелика приказала носильщикам доставить ее домой.

На улицах было не протолкнуться. Город походил на потревоженный муравейник. Но там, где располагался их дом, было гораздо спокойнее.

Постепенно, деталь за деталью, она сняла великолепное золотое платье и, намереваясь вновь присоединиться к Жоффрею, переоделась в более удобный, но не менее элегантный наряд. У нее даже осталось немного времени на то, чтобы присесть за стол, на котором Маргарита накрыла легкий завтрак.

Но стоило Анжелике приняться за еду, как за дверью послышался шум голосов — звали ее. Это пришли посыльные от принцессы де Монпансье, которая приглашала графиню де Пейрак присоединиться к ней в самом сердце Сен-Жан-де-Люза около дома, где остановилась королева Анна Австрийская.

Так что Анжелике пришлось вновь сесть в портшез, но на этот раз носильщики и эскорт были одеты в цвета принцессы, поэтому то и дело раздавались аплодисменты и приветственные крики. Толпа зевак, пестрая смесь уроженцев края и приезжих со всех уголков Франции, научилась узнавать экипажи высокопоставленных особ, которые были большой редкостью в их местах и которым они теперь, пользуясь случаем, восторженно хлопали. Имя мадемуазель де Монпансье, кузины короля, было известно всем благодаря военным подвигам во времена Фронды, и Сен-Жан-де-Люз гордился тем, что принимает ее в своих стенах.

Посланный за Анжеликой конюший[63] попросил ее подождать немного на площади. Дома, выходившие на нее, буквально трещали по швам от бурной деятельности слуг и горничных, пытавшихся навести порядок, чтобы угодить своим господам, в то время как последние толпились на улице, переходили от одной группы знакомых к другой, продолжая разговоры, начатые в комнатах и салонах, которые они были вынуждены только что покинуть.

С любопытством рассматривая их, Анжелика ждала принцессу перед красивым зданием из красного кирпича — замком Асанедес.

Кто-то коснулся ее руки.

— Моя дорогая, я вас повсюду искала, — произнесла Великая Мадемуазель, внушительная фигура которой только что появилась рядом. — Я так измучилась, думая обо всех этих глупостях, что наговорила вам сегодня утром, не зная, кто вы. Увы! Когда такой праздничный день, а вы лишены привычного комфорта, нервы начинают шалить, а язык теряет всякую осмотрительность.

— Пусть Ваше Высочество не беспокоится, вы всего лишь сказали правду, хоть и не лестную. Я же запомню только то, что вы произнесли сейчас.

— Вы сама доброта. Я так счастлива, что мы соседи… Вы ведь еще одолжите мне вашего цирюльника, не так ли? Вы располагаете временем? По-моему, эти испанцы никогда не появятся…

— Я к услугам Вашего Высочества, — присев в реверансе, ответила Анжелика.

— Давайте прогуляемся! Полюбуемся на море… — предложила принцесса. Она, казалось, обрадовалась приятной и любезной компании. — Что вы хотите, моя дорогая! Нас поселили в таких тесных домах, на таких узких улицах, что мы только и мечтаем о том, как бы сбежать оттуда, чтобы вдохнуть полной грудью свежий воздух и полюбоваться прекрасным видом. Сен-Жан-де-Люз богатый городок, где судовладельцы-китобои построили прекрасные дома. Но он слишком мал, чтобы внезапно стать своеобразной столицей во всем ее великолепии. Ну же, посмотрите вокруг: всадники, украшенные перьями, скачут за каретами дам подобно свите королевы… Вон там я заметила трех епископов, которые словно решили составить синод[64]… А только что мы повстречали ученого, сочиняющего мадригал своему покровителю или речь для какого-нибудь маршала, которую тот собирается произнести перед королем. Вряд ли кто-то сможет сказать, что его приводит в восторг радушие этого провинциального городка, где невозможно принять каждого с почтением, соответствующим его рангу… Нет! Герцога или пэра селят в лачуге, не достойной даже его лакея. И что вы хотите? Как тут сохранить сдержанность и соблюсти хорошие манеры? Все разваливается! Все исчезает. О себе я могу сказать, что чувствую себя вполне в своей тарелке, мимолетное равенство сокращает дистанцию. Подумать только! Когда мы прибыли в город, один комедиант из королевской свиты стал отцом. И что же! Монсеньору герцогу Орлеанскому, брату короля, и мне предложили быть крестными. Ребенку дали неплохое имя — Филипп-Людовик!.. Многие осудили нас за то, что мы оказали подобную честь комедиантам, людям, отлученным от церкви. Но в наше время чего только не увидишь. Французские комедианты — представители лучшей театральной школы. Они первыми поставили великого Корнеля[65], и это делает им честь. Мы каждый вечер спешим на их представления и аплодируем им… Но королева Анна предпочитает испанских актеров, которых она повстречала здесь. Конечно, среди них она вновь может наслаждаться своей родной культурой. Но я не разделяю ее восхищения. Более того, хочу признаться, что, посетив их представление, я поняла, что именно разделяет испанцев и французов. Неужели наставники и дуэньи воспитывают инфантов и инфант, о которых говорят, что они подобны узникам в своих замках, на произведениях такого рода? Возможно ли? Их пантомимы я нашла возмутительными, так как они оскверняют религиозные таинства. Французы не приучены к таким грубостям…

Мадемуазель замолчала и несколько раз покачала головой, всем своим видом выражая недоумение и растерянность. Затем она продолжила:

— Я каждый вечер сопровождаю королеву Анну в театр, чтобы доставить ей удовольствие. Это мой долг. Она ведь моя тетя. И мы столько трудностей пережили вместе, взять хотя бы бегство в Сен-Жермен[66], где у нас не было даже кроватей и жуткий холод пробирал до костей! К счастью, парижане всегда хорошо ко мне относились, поэтому пропустили мой багаж и мебель! Королева и маленький король были так признательны мне за то, что я предоставила все, что имела, в их распоряжение. А маленького Месье, который был тогда болен, и вовсе забыли в Пале-Рояль[67]. К счастью, мессир де Фейанж вовремя вспомнил о нем и вывез из Парижа. Он завернул его в плащ, спрятал в одном из сундуков и так смог проехать через баррикады к воротам Сент-Оноре, не вызвав подозрения… Да, королева, я и мои сестры, которые были совсем малышками, никогда не забудем того, что нас объединяет… Испанская комедия — я о ней и слова резкого не скажу, чтобы не огорчить мою дорогую тетю…

В общении с Мадемуазель не требовалось подыскивать тему для беседы.

И, тем не менее, Анжелика воспользовалась короткой паузой, чтобы поделиться своими впечатлениями от первой встречи с королем. Сначала — хотя ей было известно о том, что ему всего двадцать один год, — она не могла поверить, что он так молод. А после была поражена величием монарха, особенно заметным на фоне его юности. Может, это из-за манеры смотреть на человека, как бы не видя его и в то же время замечая мельчайшие детали?..

— Он всегда был таким, — призналась Мадемуазель. — Даже в детстве его манера разглядывать придворных раздражала некоторых из них. Именно поэтому многие не любили его и за глаза сравнивали подобное поведение короля с неизменной приветливостью его брата, которого все без исключения находили очаровательным. Но меня так просто не запугать, и ему — меньше, чем кому бы то ни было. Даже когда он еще лежал в колыбели. Подумать только! Каким прелестным был этот ребенок! Ребенок — чудо, дарованное Богом!.. После двадцати пяти лет бесплодного брака! До рождения Людовика королева беременела два или три раза. Но надежды не оправдывались. Народ уже и не знал, каким святым ставить свечи! Я помню, какое счастье испытала, когда мне позволили взять дофина на руки — мне тогда было около десяти. Я нянчила малыша. Я называла его «мой маленький король, мой маленький муж». Эта мысль посещала меня с самых первых дней. Он ниспослан для того, чтобы стать моим супругом. Разве существует принц, более него достойный меня? И моего состояния. Тогда Его Величество не страдал бы от нищеты.

Принцесса замолчала и, погрузившись в воспоминания, замедлила шаг.

— Но тут появился кардинал. Он строго отчитал меня и велел, чтобы я… выкинула из головы глупую мысль, будто дофин предназначен для меня. Я имею в виду великого кардинала. Кардинала де Ришельё. Как жестоко было с его стороны запретить мне, маленькой девочке, нянчить этого прелестного младенца! Кардинал был не просто жестоким. Он был страшный человек! У монсеньора де Ришельё был только один бог — французское королевство. Можно подумать, для того чтобы поправить государственные дела, которые шли из рук вон плохо, нельзя было использовать мое состояние… Я пыталась воспротивиться ему, поверьте! Но это не помогло, и я получила приказ покинуть Сен-Жермен. Королева и мадам де Отфор[68] сделали все возможное, чтобы я осталась, но потерпели неудачу. Что до короля, то он выразил сожаление по поводу моего отъезда. Но я еще не закончила говорить о кардинале. Он заставил меня проехать через Рей, где обычно останавливался сам, когда король жил в Сен-Жермене. Он был так разгневан тем, что я называла дофина «своим маленьким мужем», что продолжил свои внушения там. Тот, кто не встречался лично с кардиналом, герцогом де Ришельё, не может представить себе тот ужас, который он внушал. Такой беспощадный взгляд… Все закончилось тем, что я расплакалась. Чтобы немного утешить, он угостил меня сладостями. Но все было напрасно. Я уехала в слезах. И была вне себя от ярости. Позже я получила право появляться при дворе — раз в два месяца, а вы знаете, что это такое. В Сен-Жермене у меня не было даже постели, и я не могла ради одной-единственной ночи каждый раз привозить с собой свою. Поэтому времени хватало только на то, чтобы поужинать с королевой, и снова приходилось возвращаться в Париж… Отчего Ришельё был так непреклонен? Когда речь идет о союзе двух столь именитых семейств, к чему поднимать шум из-за такого пустяка, как разница в возрасте? Ведь Филипп II[69], дед нынешнего испанского короля, сочетался браком с Марией Тюдор[70], дочерью Генриха VIII Английского. Она была не только на десять лет старше его, но и приходилась ему тетей, а я — всего лишь двоюродная кузина Людовика, дочь брата его отца. Видит Бог, братья были такими разными. Покойный король Людовик XIII был всегда мрачен и ставил мораль превыше всего, в то время как мой отец…

Голос Мадемуазель дрогнул.

— Я помню, как он весело насвистывал, когда дела шли из рук вон плохо… В то время как весь мир рушился… Я со своей стороны всегда старалась держаться подальше от сплетен, и сейчас также воздержусь от упреков и не стану уподобляться тем, кто позволяет себе высказываться в адрес королевы-регентши. Ее Величество королева Анна извлекла не так много радости из супружества с покойным Людовиком XIII. И хотя подобное поведение еще больше разрушило их отношения с мужем и навлекло на нее подозрение в измене, она не могла удержаться от переписки со своим братом, королем Испании. Это правда, она была замешана во многих заговорах… которые чаще всего затевал мой отец.

Принцесса остановилась. Ветер обвевал обеих женщин соленой свежестью. Для Анжелики это было новым и приятным ощущением.

Все еще с сожалением, но уже смиренно Мадемуазель покачала головой и продолжила прогулку.

— Почему только во Франции женщинам отказано в праве на трон?! Если бы Людовик Дьедонне не пришел в этот мир, по праву наследования королевой должна была бы стать я. Более того, я не помню, кто из правителей принял этот старинный закон. Думается мне, что это произошло после смерти Людовика X Сварливого[71], которого стоило прозвать «легкомысленный», ведь он оставил после себя одну-единственную дочь, да и ту незаконнорожденную. Бароны отказались признать ту, чья мать Маргарита Бургундская[72] принимала по ночам в Нельской башне[73] красивых юношей, которых после топили в Сене.

Они подходили к морю. Ветер усиливался.

Мадемуазель снова замолчала и остановилась, но на этот раз для того, чтобы покрепче завязать под подбородком наброшенную на голову шаль. Шарф, накинутый на плечи Анжелики, унесло порывом ветра, с которым теперь им приходилось бороться, — он словно решил сдуть город и их самих с лица земли, закручивая в вихре так, что захватывало дух.

Небо и земля, казалось, слились в каком-то причудливом танце, в котором волны, вдруг закипев белоснежной пенистой массой, обрушивались на прибрежные скалы, чтобы стремительно отступить назад, внушая ужас от мысли, с какой силой они вернутся обратно. Анжелика поняла, что впервые в жизни очутилась перед океаном и видит одно из тех волнующих явлений, которое называют бурей.

Ветер швырял летящих птиц из стороны в сторону, и их пронзительные крики сливались с возгласами, которые доносились до обеих женщин и которые они с трудом могли различить сквозь шум разбушевавшейся стихии. Оказалось, что это заливаются громким смехом несколько девушек, сбившихся в группку на небольшом расстоянии от Анжелики и Великой Мадемуазель. По элегантным платьям и плащам, которые безжалостно трепал ветер и которые они тщетно пытались удержать, можно было легко догадаться, что эти девушки — придворные дамы.

Мадемуазель подошла к ним. Она уже достигла цели своей прогулки, и, кроме того, в ее жизни случались и другие бури.

— Что здесь происходит, дамы?

Все еще смеясь, они указали на девушку, стоящую на коленях, молитвенно скрестив руки. Именно она вызвала такое веселье. Затем одна из дам приблизилась к мадемуазель де Монпансье и, задыхаясь от хохота и ветра, рассказала, что они пришли сюда большой компанией, а три дворянина, сопровождавших их, спустились на пляж с намерением искупаться, но волны унесли их в океан.

И тут — презабавное зрелище! — мадам де Брезиньи опустилась на колени и принялась громко молиться святому Антонию из Падуи, прося его спасти души трех утопленников…

— Она словно обезумела! — уверяли наперебой ее подруги.

— Позвольте… дамы, кто безумен, так это вы! — вскричала Анжелика, когда поняла суть этого невероятного рассказа. — Если трое мужчин действительно мертвы, то лишь одна мадам де Брезиньи повела себя достойно, помолившись за их души!

Тут девушки словно пришли в себя и, узнав мадемуазель де Монпансье, заикаясь, принялись оправдываться:

— Но мадам де Брезиньи вообразила, что она в лучшем мире, вместе с Господом Богом, и может их воскресить…

— Идемте, моя дорогая, — произнесла Мадемуазель, отводя Анжелику в сторону, — они потеряли рассудок. Вернемся в город. Там и поглядим, что можно сделать.

Несколько человек, среди которых они узнали мессира де Рокелора, спешили им навстречу. Там же были и местные — их выдавали большие плоские шляпы красного цвета — с баграми, снастями, связками тростника и охапками соломы в руках. Заметив принцессу, они остановились, чтобы поприветствовать ее и рассказать о трагедии, разыгравшейся на побережье.

— Эти дворяне стали жертвами воинской отваги, — сказал господин де Рокелор, — огромные волны они посчитали не более опасными, чем сражение с вражеской конницей. Но, разумеется, океан куда более грозен, ведь от разбушевавшейся стихии не спасут ни доспехи, ни оружие.

Кто-то перевел и слова сопровождавших его басков:

— Крестьяне, которых вы видите, — здешние рыбаки, и они уверяют, что этих сорвиголов уже не спасти.

— На море ничего не видно до самого горизонта, — заметила Мадемуазель.

— Местные утверждают, что знают те места, куда течение могло вынести тела погибших, и отведут нас туда. Так что мы похороним несчастных по-христиански. Однако ничего нельзя обещать. Они говорят, что море жадно и нелегко расстается со своей добычей… Но мы все-таки спустимся к берегу. Мне нужно будет сообщить друзьям погибших и королю, если то были его приближенные.

Мадемуазель де Монпансье и Анжелика пошли к городу. Чуть дальше Анжелика нашла свой шарф, который зацепился за куст. Она освободила его и тоже завязала тугим узлом под подбородком. Мадемуазель снова взяла ее под руку.

— Вот что я вам скажу. Решительно, люди сходят с ума! Их лишили привычного мира. И нет никого, кто бы подсказал им, что делать, куда идти… Сам король не знает, чем занять досуг своих придворных. Пока не объявится испанский монарх со своей дочерью, мы будем подобны этим птицам, пытающимся лететь против ветра… Вы улыбаетесь… Почему?

Анжелика призналась, что образ, нарисованный принцессой, очень выразителен. Птицы, пытающиеся лететь против ветра. Действительно, это так.

— Да, у меня особый взгляд на самые неожиданные события, даже весьма трагические, — призналась Мадемуазель. — Взгляд со стороны, словно я в театре, где каждый играет свою роль. Меня не всегда понимают. Но я в восторге от того, как вы только что закрыли рот этим безмозглым женщинам, которые хохотали, точно ненормальные. Вы мне нравитесь, мадам де Пейрак…

— Ваше Высочество оказывает мне честь. Позвольте сказать, что для меня огромная радость услышать мнение принцессы, чье имя покрыто славой, а мужество известно всей Франции.

Анжелика осмелилась сделать комплимент августейшей подруге, поскольку говорила искренне, от всего сердца. Мадемуазель де Монпансье оказалась именно такой, как о ней говорили, и не разочаровала молодую женщину. Ей было трудно осуждать принцессу за ее участие в Фронде. Недавнее прошлое беспорядочными картинами проплывало перед Анжеликой, как и настоящее, в котором все самое замечательное и лучшее, что было во Франции, временно объединилось здесь, в маленькой баскской провинции у Бискайского залива, в краю, известном своими штормами, куда часто заплывали киты, маня жителей отправиться к далеким берегам Америки.

У самого города разыгралась новая сцена. Их заметили трое священников в светской одежде и подошли, чтобы расспросить о прогулке. Но один из них, господин де Баланс, вскоре откланялся и, прося извинить его, объяснил, что должен идти:

— Мне необходимо рассказать его высокопреосвященству о том, что я и мои товарищи имели неосторожность отозваться о нем не самым лестным образом. Ибо и для меня, и для них лучше, чтобы он узнал о случившемся из моих уст, а не от проворной бестии аббата де Бонди, своего шпиона.

КУЧЕР натянул поводья, и лошади проезжавшего мимо экипажа остановились. Из окна кареты выглянули несколько дворян и стали просить мадемуазель де Монпансье присоединиться к ним. Они направлялись к берегу Бидассоа, чтобы взглянуть на знаменитый павильон, построенный не только для переговоров, но и для торжественных встреч. Когда туда съедутся члены королевских семейств и придворные, далеко не всем удастся полюбоваться его роскошью. Зная, что Мадемуазель и Месье, брат короля, были там накануне, они смели надеяться, что герцогиня де Монпансье представит их распорядителю строительства — испанцу, который возглавляет ведущиеся работы и отвечает за убранство дворца для грядущих праздников.

Мадемуазель и Анжелика поднялись в карету. Пока их экипаж с легкостью преодолевал те несколько лье, что отделяют Сен-Жан-де-Люз от пограничного берега реки, де Монпансье рассказывала о том, что во время вчерашнего краткого визита она мельком заметила в павильоне великолепные гобелены, которые торопливо вешали на стены, чтобы придать интерьерам величие и блеск, присущие королевским дворцам. Она также видела, что уже принесли два письменных прибора, выполненных из редких пород дерева и черепахового панциря в металлическом обрамлении с замками и принадлежностями из золота.

— Во всех комнатах потолки обиты tabi[74], а стены тканью с цветочным узором и роскошными цветными коврами. Что касается пола, то я рассмотрела его только в зале для переговоров, где короли обменяются клятвами. Боже! Какой будет волнительный день! Кромка ковров как раз прочерчивает границу, по обеим сторонам которой будут стоять монархи.

Испокон веков именно в этом месте на берегу реки Бидассоа для контрабандистов, дипломатов и паломников в Сантьяго-де-Компостела открывался путь в почти недосягаемую, скрытую за высокой горной грядой Испанию. Это были ворота в западной гряде Пиренеев, открытые Атлантике[75].

Здесь все еще ощущалось движение приливов и отливов, но вода была уже не такой соленой, поэтому Бидассоа вполне заслуженно можно было назвать рекой[76].

Оказавшись в Стране Басков в ее французской части, маленькая компания, которую взяла под крыло Мадемуазель, была очарована открывшимся перед ними зрелищем — в почти неподвижном зеркале воды отражался маленький дворец. Построенный на острове, он походил на плывущий по воле течения корабль из волшебной сказки. Именно в это хрупкое временное здание должны будут съехаться члены королевских семей со свитой, министрами, придворными, гостями и личной охраной, состав которой пришлось значительно ограничить. Павильон построили только потому, что испанский король во время своего визита ни под каким предлогом не пожелал ступить на чужую землю. Так что переговоры между монархами будут вестись через границу, и каждый при этом будет находиться в своей стране.

Кроме того, было оговорено, что нации не будут пытаться превзойти друг друга в величии. Вот для чего понадобилась еще одна, на этот раз воображаемая, граница, но уже внутри здания, которую запрещалось преступать и которая отделила друг от друга равное число комнат и одинаковое по площади пространство как для французской, так и для испанской стороны. Несмотря на то что исполнить задуманное было невероятно трудно, распорядителю строительных работ, обер-гофмаршалу[77], удалось разработать и осуществить проект, о котором Великая Мадемуазель во время первого визита одобрительно отозвалась как о «выверенном и взвешенном».

Фазаний остров находился не точно посередине реки, а ближе к испанскому берегу, так что с французской стороны пришлось протягивать более длинный плавучий мост и галерею. Правда, выгодное положение испанцев омрачалось неудобным из-за горного выступа пляжем, где этим утром тренировались несколько кирасиров[78]. В отличие от пляжа французов, он был узким и коротким. Во время первых переговоров министрам приходилось довольствоваться только понтонными мостами, чтобы достичь острова, идти по ним было крайне неудобно — так как они раскачивались и пружинили.

Зато теперь вместо прежних мостиков, беззащитных перед дождем и ветром, протянули длинные уютные крытые галереи, построенные на расположенных под водой сваях, по всей длине украшенные витражами и предназначенные для монархов и членов их семей.

Мадемуазель рассказала, что распорядитель работ, испанец, представившийся обер-гофмаршалом короля, угадав их высокий ранг, позволил Мадемуазель и Месье пройти туда.

С испанской стороны галерея образовывала угол, примыкающий к ступеням пристани. Ее решили построить, потому что испанский монарх должен был прибыть на остров морем.

А французы, живущие в Сен-Жан-де-Люзе, миновав живописные деревеньки, могли подъехать в своих каретах, запряженных четверкой, а то и шестеркой лошадей, вместе с мушкетерами, сотней швейцарских наемников, гвардейцами королевы и короля, а также с личной охраной принцев и принцесс, к самой воде — к понтонному мосту или к парадному входу крытой галереи, по углам которой располагались башенки для стражи христианнейшего короля Людовика XIV[79].

Архитекторы взвесили все «за» и «против» и, понимая, что в их руках находится честь великих королей, построили павильон так, чтобы он устроил и тех, и других.

Длина крытой галереи от французского берега до острова составляла 147 футов[80], от испанского — 137, но ее дополняла пристань в 44 фута длиной и еще одна галерея для стражи Его Католического Величества.

Пройдя к острову по одной из них, можно было попасть в просторный парадный зал, где вскоре соберется знать обоих королевств. И с той, и с другой стороны от него располагались три комнаты разного размера, разделенные узкими коридорами, которые вели к общему для двух монархов квадратному залу для переговоров. Именно там два короля встретятся, их представят друг другу, после чего они обменяются клятвами и скрепят подписями мирный договор… Одна из четырех дверей зала для переговоров была выполнена из хрусталя. Свет в помещение проникал через четыре огромных витража над каждой дверью. Сквозь расположенное в глубине комнаты окно виднелся уголок недавно разбитого на мысе острова сада, но вряд ли у королей найдется время погулять там.

Накануне Мадемуазель познакомилась с обер-гофмаршалом короля.

И поскольку сегодня именно он встретил их во французской крытой галерее, то принцесса принялась выпытывать у него, при посредничестве мессира де Виймара, говорящего по-испански, все, что обер-гофмаршалу было известно о приезде короля Испании.

Его Католическое Величество уже в пути?

С ним ли инфанта? В какой город они направляются? Король Испании остановится в Фонтарабии[81] или в Ируне?

Когда же закончится это томительное ожидание?

Мадам де Монпансье умоляла его ответить на вопросы и унять ее беспокойство. Разве не он был свидетелем того, как вот уже более года тому назад начались мирные переговоры, и не он ли готовил место для встречи министров? Итак, договор был подписан осенью! Но, кажется, пара подписей ничего не решала в дипломатических делах, пока оставалось огромное количество приложений, которые якобы до сих пор еще не обсудили и не утвердили. Но ведь теперь все улажено, и эти грандиозные приготовления — лишнее тому подтверждение. Мадемуазель упрашивала обер-гофмаршала развеять ее тревоги. Она приходила во все большее возбуждение. Не правда ли, столько трудов не могут не принести свои плоды? Вы согласны? И не могли же понапрасну притащить к самому берегу океана все дворянство страны, которое влезло в долги на несколько лет вперед, для того чтобы с пышностью отпраздновать бракосочетание, закрепляющее политический успех соглашения, — союз молодых и прекрасных наследников двух величайших народов в мире?!

Собеседник слушал ее с почтением, но при этом отвечал на вопросы Великой Мадемуазель молчанием слуги, который, хотя и выполняет важную миссию, все же не считает себя посвященным в тайны небожителей. Он отличался величественной осанкой и неразговорчивостью. Кроме того, было заметно, что обер-гофмаршал короля привык к капризам знати и умеет им противостоять.

Но даже он не смог устоять перед любезной настойчивостью Мадемуазель и признался, что его отправили сюда два месяца назад, чтобы он привел дворец в Фонтарабии в достойный для приема Его Величества короля Испании вид и закончил внутреннюю отделку павильона на Фазаньем острове, где будут проходить встречи монархов.

Почти все гобелены были развешены. Распорядитель пригласил Ее Высочество полюбоваться ими и высказать свое мнение.

Поскольку каждая из сторон — испанская и французская — участвовала в выборе предметов искусства для украшения дворца Фазаньего острова на время праздников, обе невольно обнаружили, таким образом, свои предпочтения, увлечения, пристрастия и выразили идеалы, к которым стремились.

Так, подойдя к входу в крытую галерею испанской половины зала, придворные оказались в окружении прекрасных гобеленов из шелка, шерсти или серебра, первый из которых изображал «Победу Добродетели над Пороком» и «Безобразие Греха», а второй из той же ткани — «Жизнь Ноя».

На противоположной, французской стороне того же зала, куда можно было попасть, пройдя по более длинному понтонному мосту, повесили, в конечном счете, двадцать два гобелена, на которых были изображены сцены из «Психеи и Амура»[82], юного бога любви, а в галерее — «Войны Сципиона и Ганнибала»[83].

В первой комнате испанской половины дворца стену украшал чудесный гобелен «Житие апостола Павла», а французской половины — расшитый золотом и серебром гобелен «Житие Иоанна Крестителя».

Во второй испанской комнате развесили полотна с поэтическими аллегориями и историями об античных героях, более или менее угодных богам, о деяниях которых можно слушать вечно: Икар, Ахилл, Орфей, Андромеда… На той же стороне, в третьей комнате, посетители в немом восхищении застывали перед привезенными из Португалии пятью чудесными и удивительными золотыми гобеленами на один сюжет «Сфера или глобус».

В зеркально расположенных французских комнатах на стенах красовались полотна, воспевающие радости Природы. В первой — семь сюжетов на тему «Времена года», выполненных из золота и шелка. Во второй — расшитые различными оттенками золотой и шелковой нити гобелены, изображающие «Кустарники и цветы». Можно было бесконечно предаваться созерцанию этих совершенных по красоте полотен.

Что до зала переговоров, общего для двух монархов, где должно будет состояться подписание мирного договора и обмен клятвами, то он отличался особой изысканностью цветов, тканей и всевозможных видов орнамента. Четыре пары гобеленов из золота, серебра и шелка на тему «Апокалипсиса» усладят взоры испанского монарха и инфанты.

Французы же выбрали более разнообразные сюжеты, отдав, впрочем, предпочтение «Метаморфозам» Овидия[84].

На полу границу двух королевств отмечали кромки очень дорогих ковров: персидских — на испанской половине, турецких — на французской. Выполненные из темно-красного бархата, который пересекали золотые полосы позумента, они создавали впечатление выложенного плиткой пола.

Мессир де Мере[85], человек обширных знаний, принялся разъяснять друзьям тонкие эротические аллюзии, скрытые под вполне невинными образами стихов римского поэта Овидия, друга Вергилия[86]. Его слушали с неподдельным интересом, но вскоре пришлось прерваться из-за того, что рабочие стали вносить столы. Их расставили друг напротив друга вдоль образованной кромками ковров линии, разделяющей комнату воображаемой границей на две равные части. Они дополнили довольно строгую меблировку, состоящую из кресел, табуретов и гобеленов. Сюда же внесли два письменных прибора в железных оправах с золотыми замками, которые накануне так восхитили Мадемуазель.

Вернувшись в украшенную витражами галерею, вся компания еще раз искренне поздравила и поблагодарила обер-гофмаршала испанского короля. Забота и вкус, с которыми была выполнена внутренняя отделка дворца, так восхитили их, что они не могли удержаться от восторженных возгласов. Короли и свита непременно будут довольны.

Великолепие цветов и оттенков ласкало взор, роскошь использованных материалов убеждала в богатстве обоих королевств. Разнообразие выбранных тем деликатно рассказывало об особенностях характера французского и испанского народов. При этом сюжеты не повторялись ни в одной из комнат. Единственное сходство — кроме Анжелики, его никто не заметил — можно было обнаружить в маленьких кабинетах, устроенных в углах зала переговоров, куда по коридорчикам, украшенным историей «Ромула и Рема» с испанской стороны, и «Знаменитыми матронами» с французской, удалятся министры со своими писарями, чтобы привести в порядок, проверить и подготовить многочисленные статьи договора, который, оставшись в самый ответственный момент наедине со своим государем, они и предложат ему на подпись.

Итак, в секретных кабинетах, где будут решаться судьбы королевств, сюжеты гобеленов были одинаковые, хотя и выполнены разными мастерами. Это были «Страсти Христовы».

Казалось, все тот же тонкий, вдохновенный разум решил, что не стоит использовать мирские темы в подобном месте, дабы в решающий миг ничто не отвлекало двух доселе враждующих монархов, примиряющихся в этот день под сенью креста — символа их общей католической веры.

У края рощи четыре лошади-тяжеловоза жевали овес под присмотром крепких здоровяков кучеров.

Для того чтобы доставить в Сен-Жан-де-Люз шторы, гобелены, тяжелые рулоны шелка и шерсти с золотым и серебряным плетением, несколько месяцев назад на мануфактуры отправились повозки, запряженные лошадьми из породы булонских тяжеловозов, выведенных для того, чтобы изо дня в день перевозить от побережья на парижские рынки свежую морскую рыбу.

«Почему булонские, а не наши пуатевенские?» — размышляла Анжелика.

Вернувшись в Сен-Жан-де-Люз, маленькая компания горячо поблагодарила Мадемуазель за полученную привилегию первыми увидеть павильон на Фазаньем острове.

Им неожиданно посчастливилось стать очевидцами приготовлений к торжественным и важным приемам, политическим баталиям и церемониям, которые пройдут в залах, украшенных с таким вкусом и изысканностью, где продумана каждая мелочь для удобства и безопасности проведения не только празднеств, но и строгих дипломатических встреч. Придворные и участники переговоров соберутся в галереях и, как это водится, проведут немало времени, застыв в ожидании, пока монархи будут обмениваться клятвами, ставить подписи и вести длинные беседы, ведь членам королевских семей предстоит встретиться вновь или познакомиться и узнать друг друга ближе, а королю Людовику XIV — впервые увидеть невесту, которую он должен будет полюбить.

Время для придворных будет тянуться медленно, и созерцание великолепных гобеленов поможет его скоротать.

Жаль только, что «Метаморфозы» повесили в зале для переговоров, лишив тем самым придворных возможности скрасить ожидание, слушая рассказы мессира де Мере об эротическом символизме чудесных гобеленов, развернутых на французской половине. Ведь их смогут лицезреть только испанский король и его дочь инфанта, которые вряд ли будут расположены к разгадыванию скрытого очарования изображенных на них сюжетов.

Однако для того, чтобы незабываемые дни, которые все так ждали, наступили, Его Католическое Величество король Испании Филипп IV и его дочь — инфанта Мария-Терезия должны были наконец появиться на горизонте Бидассоа.

Пока Мадемуазель и ее спутники возвращались в Сен-Жан-де-Люз, они говорили о обер-гофмаршале. Все как один были поражены тем, как искусно он оформил залы. Мессир де Бар, ездивший с посольством в Мадрид просить руки инфанты, сообщил, что имя этого человека дон Диего Веласкес[87] и что он занимает при испанском дворе привилегированное положение, так как является придворным живописцем. Слава о его таланте уже достигла других королевств. Веласкес был необыкновенно горд и сознавал свой дар; он отказывался продавать свои творения и работал только для монарха, настойчиво добиваясь при этом чести стать кавалером ордена Сантьяго[88], одного из высших орденов Испании. Король обещал ему это, но члены совета ордена отказались принять живописца, воспротивившись воле монарха. Сомнению подвергли чистоту крови Веласкеса. «Limpieza de sangre»[89] крайне важна в Испании. Нет ничего хуже для аристократа, чем оказаться под подозрением в том, что он потомок еврея или мавра, обращенного в христианскую веру два-три века назад. Но еще сильнее членов ордена Сантьяго возмущало то, что Диего Веласкес был художником, то есть приравнивался к простолюдину, а это исключало для него всякую возможность возвыситься. И напрасно он уверял, что продает плоды своего труда только королю, — главы ордена упорно не желали его принимать.

Во время визита Анжелике бросилось в глаза, как мучает Веласкеса сильный кашель. Частые, продолжительные приступы буквально душили распорядителя. Очевидно, ему были вредны зимние туманы над устьем реки Бидассоа и морской ветер края.

Она вспомнила о своем брате Гонтране, который с таким невероятным упорством хотел стать художником, что заранее был готов сносить унижения, неизбежные в жизни простого ремесленника.

Воспоминания захватили ее. Возможно, их вызвало внезапное вторжение в ее мир жителей тех французских провинций, которых она не встречала со дня свадьбы… Например, из провинции Иль-де-Франс, королевского домена, сердцем и величайшей драгоценностью которого был Париж. Или из западных провинций — Нормандии, Анжу, ее родного Пуату, расположившегося между Бретанью и Мэном; из провинции Онис, с ее главным городом Ла-Рошель, и из Сентонж. И это только крохотная часть французских земель, откуда съехались представители самых знатных дворянских фамилий, чтобы встретить испанских грандов.

Бросив взгляд на солнце, нетрудно было понять, что уже сильно за полдень, но до вечера еще довольно далеко. Между тем путники пропустили dîner[90] и теперь намеревались перекусить в гостях у мессира де Лионна.

Анжелика же сообщила, что ей необходимо надеть более нарядное платье для вечернего приема. Кроме того, она хотела бы повидать сына и убедиться в его добром здравии. Мадемуазель с сожалением отпустила новую знакомую, предоставив мадам графине портшез и носильщиков, чтобы та могла вернуться как можно скорее.

— Вы придете на игру к королеве? — напоследок спросила герцогиня у Анжелики. — Ее Величество любит, когда все ее дамы при ней, и, несомненно, она также захочет вновь увидеть всех, кого ей представили сегодня утром. Для нее это прекрасная возможность лучше узнать супруг тех дворян, которых она чаще видела врагами, нежели друзьями. Не бойтесь рисковать. Королеве нравится, когда вокруг непринужденная обстановка. Затем мы будем сопровождать Ее Величество на испанскую комедию… Приходите, прошу вас! Мне интересно узнать ваше мнение и то, что вы скажете об этом святотатстве…

Носильщики в ливреях герцогини де Монпансье доставили портшез с Анжеликой прямо к порогу ее дома и остались ждать, чтобы, когда она будет готова, сопроводить ее в резиденцию королевы-матери.

Она нашла свое жилище незапертым и опустевшим.

Поваренок с кухни какого-то вельможи, расположенной на цокольном этаже дома напротив, сидя на пороге, ловко чистил овощи. Он-то и рассказал Анжелике, куда пропали ее домочадцы. Оказалось, все они, включая пожилую даму, уехали в город и повезли на прогулку маленького сеньора. Догадавшись, что «маленьким сеньором» был Флоримон, Анжелика успокоилась. В доме царил полнейший беспорядок, но сейчас ее это волновало меньше всего. Мысли Анжелики были заняты совсем другим. Никто не беспокоился о том, что их могли обокрасть, так как это было практически невозможно в городе, куда съехалась знать со всего королевства с прислугой и личной охраной, которой надлежало смотреть в оба и быть готовой защищать своих хозяев от пики или шпаги.

Анжелика быстро сменила корсаж платья и прикрепила шлейф, что добавило изысканности ее вечернему туалету, затем переменила серьги и ожерелье, положила в свой кошелечек несколько экю и пистолей для игры у королевы и спустилась к ожидающему ее портшезу.

Она была бы не прочь подкрепиться, так как уже успела проголодаться и ужасно хотела пить из-за жары, которую иногда смягчал налетающий с моря ветер. Несмотря на то что молодая женщина успела сделать несколько быстрых глотков вина, ее по-прежнему мучила жажда.

Когда Анжелика прибыла на место, ее тотчас окружила компания дворян, и в их числе — мессиры де Мейерей, де Мере, де Курсильон[91] и еще несколько из тех, с кем она уже встречалась сегодня у реки. Они повели ее в резиденцию Анны Австрийской, которая принимала визитеров и, кажется, не обращала внимания на царившую вокруг суматоху. Очевидно, манерами и интуицией — двумя столпами светскости — королева обладала в совершенстве. Умение тотчас угадывать намерения, замыслы и чаяния каждого помогало ей с точностью распределить должности и определить положение в обществе любого из приближенных и избежать бесполезных вопросов, объяснений и лести.

Как только Анжелика присела в реверансе перед той, кого раньше называли королевой-регентшей, а ныне королевой-матерью, та улыбкой и грациозным движением веера разрешила ей присоединиться к тем, кого уже увлекли карты. Графиня де Пейрак огляделась и, увидев, что находится в небольшой комнате, заполненной людьми, поняла, что оказалась в игральном зале. По большей части придворные просто стояли вокруг столов и наблюдали, но все равно возникало ощущение, будто они тоже участвуют в игре. Анжелика присоединилась к игравшим, снискав тем самым признательность всех тех, кто сегодняшним вечером боялся остаться без партнера.

Внимательные хроникеры, охотники за новостями, отмечали, что в этот день за игрой у королевы мадам де Пейрак обворожила весь французский двор чарующей утонченной красотой, смехом, непринужденностью и умением веселиться. Она стремительно ворвалась в их круг, принеся с собой свежий ветер новизны и очарования. А кроме того толику дерзости — впрочем, она могла позволить себе быть дерзкой, учитывая положение мужа, — и бравады, с которой она приняла скрытый вызов, не без злорадства брошенный ей французской знатью. Представление королю и ко двору напоминает сражение, игру на сцене, где непрерывно плетут новые интриги для новых побед или поражений. Двор — это театр, где приобретение почестей дарует высокое положение в обществе, но отнюдь не всегда приносит власть. Ведь здесь также исполняют роли забвения и неуверенности в успехе или своем будущем.

Анжелика приняла вызов с тем большей легкостью, что не подозревала о его серьезности.

Она согласилась провести еще одну партию при условии, что ей принесут пить. Как по волшебству, немедленно появились разнообразные напитки — от алкогольных до фруктовых и шербета, — но она отказалась от них, равно как и от вина и ликера, предпочтя стакан воды, которую, как ей сказали, привезли из горного источника. К огорчению партнеров по игре, кроме воды, Анжелика ничего не пила, и их расстроенные лица ее рассмешили.

— Господа, игра становится напряженной. Я должна — и вы обязаны мне в этом помочь — сохранить ясную голову. Сейчас не та минута, чтобы позволить себе опьянеть…

Все развлекались, и даже заядлые игроки напрочь забыли о расстоянии, которое отделяло их от спокойных и привычных мест, где они обычно тасовали карты или бросали кости, мест, где они по привычке искали удачу, — Лувр, Пале-Рояль, Тюильри, Люксембургский дворец и все те тайные уголки Парижа, которые не могли их предать.

Появившийся в самый разгар игры паж привлек всеобщее внимание. Он принес записку от графа де Пейрака. Кто-то из гостей услужливо распечатал письмо, другой поднес послание к лицу графини. Она с трудом прочла: «Мадам, к моему огромному сожалению, я не смогу присоединиться к Вам сегодня вечером. Встретимся завтра, на рассвете».

Поскольку руки у нее были заняты картами, Анжелика не сразу поняла содержание записки, а лишь ощутила мучительное разочарование. Но затем, узнав почерк мужа и его подпись, схватила письмо. Итак, вечером она его не увидит. Это показалось ей невыносимым. Анжелика хотела поцеловать строки, написанные его рукой, но, словно в разгар ночного сражения, внезапно вспомнила то, чему она училась у мужа, — никогда не забывать, где находится и какие люди ее окружают. Она опустила письмо за корсаж. Мессир де Марти-Буассо строил ей какие-то мерзкие гримасы, а остальные, глядя на него, покатывались со смеху. Многие сдержанно, одними кончиками пальцев, аплодировали.

Анжелика поняла смысл представления, только когда увидела, что де Марти-Буассо с угрюмым выражением лица отсчитывает ей порядочное количество экю. Вот так легко она выиграла игру. Это ее не удивило: Анжелике всегда везло в картах, кроме того, интуиция помогала ей обходить подводные камни, и не только в азартных играх.

Графиня де Пейрак оказалась в числе приглашенных на королевский ужин. Быть может, хотя бы там она наконец утолит жажду. Однако сам Людовик XIV отсутствовал, пожелав, как это иногда бывало, отужинать в одиночестве.

Количество шербетов, замороженных фруктов, сливочного мороженого и ледяных супов поистине впечатляло, и маркиз де Мейерей, живо интересовавшийся на Фазаньем острове нравами испанского народа, объяснил, что в испанской кухне лед или «снег», как они его называют, так же важен, как хлеб во французской. Они кладут его даже в бульон, жаркое и овощные блюда.

Вспомнили про одного идальго, который вознамерился было оставить мирскую жизнь и искать спасения души в монастыре, но отказался от своей затеи, узнав, что там нет «снега». Он был готов терпеть все лишения, в том числе длительные посты и бичевание, но отсутствие льда оказался не в силах перенести. Вот почему он предпочел службу в армии, где и снискал себе имя и добрую славу.

Те, кто в присутствии королевы оживлял подобными историями ужин в королевском дворце, заслуживали восхищения, ибо умение поддерживать беседу и при этом жонглировать бокалами с напитками и тарелками с закусками, не роняя их в суматохе и толчее, свидетельствовало о необыкновенной ловкости. Но при французском дворе к подобному привыкли. Придворные отличались словоохотливостью и легко восхищались даже заурядной остротой, коротким рассказом или любопытными сплетнями.

Они находили развлечение буквально во всем, искренне наслаждаясь приятным обществом, а мужчины — возможностью при случае рассказать неискушенным слушателям о своих подвигах или отправиться на новые завоевания.

Анжелика незаметно оказалась в крепкой, но в то же время мягкой паутине придворной жизни, где от каждого поступка, пусть даже случайного и необдуманного, расходились круги, как от брошенного в воду камня. Мадам де Пейрак знали все, ведь кто не слышал о почти ставшем легендой браке того, кого называли Великим Лангедокским Хромым? И все же Анжелика казалась каждому восхитительной юной незнакомкой, столь же прекрасной, как обещала молва. Она смеялась за карточным столом, при этом увлеченно постигая все правила и уловки, она внимательно слушала остроты многочисленных кавалеров и, что было редкостью для женщины, рассказы об их подвигах, отвечая при случае остроумной шуткой. Большего и не требовалось, чтобы все признали: за ужином у короля мадам де Пейрак блестяще справилась с ролью светской дамы.

Анжелика спустилась по узкой многолюдной лестнице, едва касаясь ногами ступеней, так как ее буквально на руках перенесли придворные, внезапно ставшие близкими и искренне дружелюбными.

К счастью, она не заметила среди них маркиза де Варда.

Молодую женщину спрашивали: «Отчего вы уезжаете так рано?» Ведь ужин у короля — значительное событие в «непринужденной» обстановке, которую, впрочем, с трудом можно было почувствовать, — еще не закончился. Но она обещала герцогине де Монпансье присоединиться к ней и посмотреть испанскую комедию, которая вот-вот начнется.

Толпа людей, теснившихся перед узкой дверью здания, где каждый вечер давали новый спектакль, втолкнула Анжелику внутрь. В зале было совсем темно. Она натыкалась на сидящих зрителей и тех, кто ждал, пока рассядутся другие, чтобы занять свое место. По периметру зала установили двойной помост, предназначенный для членов королевской семьи и их свиты. Анжелика попробовала протиснуться туда, но кто-то грубо схватил ее за руку, и она оказалась на скамье партера, не имея ни малейшего представления, кто может оказаться ее соседом. Во мраке тускло мерцали масляные лампы и факелы. Впереди угадывались пока еще пустые подмостки, где актеры разыграют представление, в ожидании которого зрители без умолку болтали по-испански.

Но тут началось какое-то движение: несколько танцоров, похожих на призраки, крадущимися движениями выскользнули из-за кулис и установили по углам сцены факелы. Зал же, где сидела публика, по-прежнему тонул в темноте.

Началось представление. Анжелика изо всех сил пыталась уловить смысл происходящего на подмостках действа, потому что сюжет испанской комедии, возможно старой, был ей не знаком.

На сцене мелькали комедианты, они прыгали и совершали шутовские кульбиты, многие были одеты в длинные одежды, и Анжелика поняла настороженность Мадемуазель, когда та догадалась, что актеры представляют монахов и священников. Невозможно было угадать, то ли они изображали пародию на ад, то ли на Страшный суд. Мелькали митры епископов и рога чертей. Вдруг, сквозь нестройную музыку и громкую напыщенную речь до молодой женщины донесся смех королевы Анны Австрийской, радостный смех веселящейся на переменке воспитанницы монастыря.

Внезапно произошло нечто странное, Анжелику охватило точно такое же непонятное чувство, что и утром во время представления королю. Ей показалось, что все лампы разом погасли и мгла волной поглотила зал до самой сцены.

Она видела только две горящие точки, которые блестели во тьме ярким, чуть колеблющимся светом; Анжелика завороженно глядела на них до тех пор, пока не поняла, что это глаза одного из актеров, переодетого монахом, чей силуэт метался и яростно жестикулировал в полумраке. Стало быть, вокруг не так темно, как ей кажется? Публика продолжала громко смеяться.

Анжелика хотела встать и уйти. Но два горящих глаза блуждающим во мраке взглядом по-прежнему смотрели прямо на нее. Молодая женщина почувствовала, что теряет сознание. «Мне дали что-то выпить, — подумала она, — только что… на ужине у короля».

Она снова с усилием поднялась, чтобы попытаться найти выход из зала. Чья-то сильная мужская рука поддержала ее, и голос тихо произнес: «Я помогу вам, мадам де Пейрак». Анжелика решила выяснить чуть позже, кому принадлежат рука и голос. Ее вели к выходу, и больше ей сейчас ничего не было нужно. Голос продолжал нашептывать: «Как все удачно складывается! Я как раз хотел вас просить кое о чем от имени Месье, брата короля…»

Тут внезапно Анжелику подхватили еще чьи-то руки и понесли, потащили куда-то над мелькающими лицами людей, похожих на волны темного моря, готового ее поглотить. «Я погибла», — подумала она, не имея сил, чтобы бороться.

В лицо ударил порыв свежего ветра, и это привело молодую женщину в чувство.

Она больше не тонула в толпе, ее больше никто не тянул за собой.

Анжелика вновь стояла на пороге зала, дверь в который захлопнулась за ее спиной. Перед ней была небольшая площадь Сен-Жан-де-Люза, освещенная тусклыми огнями над вывесками. Несмотря на поздний час, на улицах было довольно людно. Многочисленные прохожие направлялись по своим делам, некоторые куда-то бежали.

Они словно призраки выныривали из тумана, и Анжелика поначалу решила, что это пелена полуобморочного состояния застилает ей глаза. Но это был не туман, а внезапно начавшийся дождь. Мелкий освежающий дождик, капли которого упали на ее лицо, едва она попыталась выйти из-под навеса. Тогда Анжелика взглянула на того, кто все еще держал ее под руку, и узнала графа де Гиша, одного из сыновей герцога де Грамона.

— Мессир, благодарю вас за то, что помогли мне выйти. Мне стало дурно.

— Я провожу вас домой. Дождь может прекратиться, а может и усилиться. Говорят, весной в этом краю всегда так… Давайте подождем немного.

Дворянин вел себя гораздо любезнее и дружелюбнее, чем обычно. Анжелика спрашивала себя, действительно ли она пережила ту минуту ужаса и взгляд актера со сцены, который заставил ее буквально похолодеть от страха. Она попыталась объясниться.

— Боюсь, я выпила слишком много вина на ужине у короля. Должно быть, мне налили напиток, к которому я не привыкла…

Тонкий профиль молодого человека приблизился к ее лицу, и Анжелика сделала шаг назад, вспомнив маркиза де Варда. Но у де Гиша были иные, более прозаические намерения.

— Почему вы считаете, что много выпили? Я не чувствую ни малейшего запаха вина в вашем дыхании. Вам стало плохо из-за тесноты и духоты.

— Благодарю вас за помощь. Я была на грани обморока.

— Я догадался, что вы хотите уйти. Эти испанские комедии так грубы, их весьма трудно оценить, а так как у меня к вам срочное дело — речь идет о Месье…

Он спокойно глядел на нее, и Анжелика никак не могла понять, что за роль он сейчас играет.

Она даже не узнала его, хотя и сидела рядом. Видимо, он первый заметил ее и подошел. Должно быть, он видит в темноте, как кошка!

— Я попросил друзей, чтобы они как можно скорее вынесли вас на улицу, на свежий воздух, — пояснил де Гиш.

И жестом доброго старого товарища обнял ее за плечи, укрыв полой широкого плаща от дождя, который немного утих, но еще не прекратился.

Они пошли по улице.

— Куда вы ведете меня?

— К вам.

— Боюсь, я не сумею указать вам путь к дому, в котором мы поселились.

— Ничего, я знаю дорогу.

Он остановился, чтобы подозвать разносчика с огромным количеством всевозможных склянок и чашек, подвешенных к лежащей на плечах мужчины перекладине, которые тот с грехом пополам пытался прикрыть широкополой шляпой. Это был бродячий торговец прохладительными напитками. Во всякий час дня и ночи улицы Сен-Жан-де-Люза полны людей, которые хотят пить.

Граф де Гиш попросил у продавца ликер на местных травах. Они долго обсуждали, какой напиток окажется живительным для уставшей от длинного, полного развлечений дня дамы: зеленый или желтый? Выбрали желтый. Теплый ликер, налитый в крошечный бокал, действительно пошел на пользу.

Они отправились дальше.

Тихо накрапывал мелкий, похожий на влажный туман дождь, и Анжелика была признательна графу де Гишу за то, что тот укрыл ее своим плащом. Он был сшит из великолепного сукна с ощутимым запахом военного или, как еще говорили, благородных воинов, которые отправлялись на королевские праздники прямо с полей битв.

— Дело вот в чем, — начал де Гиш тоном человека, который все-таки решился выполнить трудное и деликатное поручение, — сегодня утром Месье поразила красота четок, которые вы подарили нашей будущей королеве. Он также был восхищен великолепным и оригинальным выбором подарков, преподнесенных человеку, не только любящему красивые вещи, но также отличающемуся добродетельностью и набожностью. Мессир желал бы сделать подобный сюрприз своей матери, Ее Величеству Анне Австрийской. Он возложил на меня обязанность раздобыть точно такие же четки, но здесь, вдалеке от Парижа, это нелегко сделать. Я обратился к торговцам драгоценностями из королевской свиты, в ларцах которых всегда можно отыскать прелестную вещицу в подарок, но они не знают, кто из ювелиров или золотых и серебряных дел мастеров мог изготовить такие роскошные четки, как те, что подарили вы…

Анжелика внимательно слушала де Гиша, одновременно следя за тем, как бы не промочить тонкие туфли. С самых первых нерешительных слов молодого человека она спрашивала себя — куда он клонит. Но он замолчал, и, казалось, ему больше нечего добавить.

Анжелика задумалась, стараясь понять ход мыслей графа и чего, собственно, он хотел. Она ответила, что подарками занимался ее муж, именно он привез их в Сен-Жан-де-Люз, а что до четок, то она не имеет ни малейшего представления о том, кому из ювелиров или золотых и серебряных дел мастеров супруг поручил выполнить такую работу.

Должно быть, это какая-то особая гильдия мастеров, и только у них можно найти или заказать подобные предметы.

Анжелика догадалась, что разочаровала графа — от нее было мало проку. Внезапно ей в голову пришла мысль, и она немедленно высказала ее своему спутнику. Сегодня утром, направляясь к Бидассоа в павильон на Фазаньем острове, она заметила недалеко отсюда, чуть в стороне от города на французском берегу, довольно большой лагерь торговцев и маркитантов[92], один из тех, которые всегда можно встретить в расположении армии, на ежегодных ярмарках или во время политических встреч и религиозных празднеств.

Среди них, несомненно, найдутся один или два представителя той самой гильдии ремесленников и продавцов предметов культа, четок, медальонов и крестов, которые смогут назвать вам славное имя мастера, способного изготовить драгоценные четки особой, тонкой работы. Слухами земля полнится, а кроме того, в этих краях сильно религиозное влияние паломничества в Сантьяго-де-Компостела.

Ведь здесь, на западе, — единственное место в недоступной цепи Пиренейских гор, где старые или больные паломники могут пройти в Испанию к заветной цели их усилий и покаяния, не преодолевая ужасный перевал Сомпорт, но зато рискуя увеличить число покаянных молитв.

Внимательно выслушав Анжелику, фаворит Месье заметно приободрился, словно она решила важную задачу, от которой зависела вся его карьера, если не жизнь.

Прохожих стало меньше, улица опустела — знак того, что они приближались к кварталу, где остановились граф и графиня де Пейрак. В этой части города было спокойно, в отличие от центра, жители которого, казалось, не нуждались в отдыхе ни днем, ни ночью. Узнав дверь своего отеля, Анжелика вздохнула с облегчением. По приглушенному свету, мягко струящемуся из маленьких окон, и царившей в доме тишине она догадалась, что все домочадцы уже вернулись и крепко спят.

Неспешная прогулка пошла молодой женщине на пользу. Недомогание оставило ее. Анжелика даже забыла, чем оно было вызвано. Однако ее мысли все еще путались.

Измученная необычными открытиями и странными встречами дня и взволнованная наполненной тревогами ночью, Анжелика начала сомневаться в своей способности рассуждать здраво, до сих пор не понимая смысла речей графа, но при этом не переставая удивляться тому, что молодой дворянин тратит столько сил на поиски каких-то четок, причем принимается за дело с таким пылом, словно бросается в атаку.

— И это все, о чем вы хотели поговорить со мной? — спросила она. — О четках? Вы это серьезно?

— Мадам, есть ли в мире вопрос более серьезный и достойный обсуждения, чем набожность?.. Почему вы не верите мне? Вы предпочитаете, чтобы я подобно всем остальным осыпал вас комплиментами. Я бы с радостью делал это, если бы не дружба с графом де Пейраком, которой я так дорожу.

— О нет, нет… Конечно, нет! — вскричала Анжелика. — Вы очаровательны, мессир де Гиш! Вы так мне нравитесь!

И она бы охотно расцеловала его в обе щеки, но тут дверь отворилась и появившаяся на пороге Марго увлекла госпожу внутрь дома.

Анжелика успела только помахать графу де Гишу на прощанье. Она удивилась, почувствовав, что нетвердо стоит на ногах, так как считала, что совсем немного выпила на ужине у короля.

Марго, не проронив ни слова, помогла ей подняться по лестнице на этаж, где находилась спальня супругов де Пейрак.

Жоффрея в комнате не было. Но ведь он предупредил ее об этом. Да и она сейчас не в состоянии размышлять о причине его отсутствия. Анжелика была так измотана, словно целый день шла пешком или скакала по тропинкам Черной Горы или Корбьер. Только сейчас ей было гораздо хуже, потому что это была другая, непривычная усталость. Усталость с оттенком страха и тревоги, которую невозможно понять и от которой ей никак не удавалось избавиться.

Проворно раздев госпожу, служанка протерла ее тело влажной губкой, смоченной в ароматной воде, а затем помогла надеть очень тонкую батистовую рубашку.

Анжелика упала на предназначенную для них с мужем немного узкую постель. Она спала как убитая, ведь ничто не восстанавливает силы лучше, чем безмятежный сон юности.

Когда она открыла глаза, от усталости, вызванной вчерашними развлечениями и страхами, не осталось и следа. Анжелика чувствовала себя совершенно здоровой и счастливой.

Босиком она выбежала на балкон.

Оттуда она заметила какое-то движение на улице и увидела мужа, а спустя миг, преодолев спящий дом, он был рядом с ней, радуясь, точно молодой любовник, улучивший мгновение, чтобы встретиться с возлюбленной.

Ей казалось, что они не виделись уже много дней. Жоффрей, ее любовь.

Счастливо смеясь, они бросились в объятия друг друга.

Нежное тепло солнца, сливаясь с утренней прохладой, заставляло забыть обо всем. Охваченные желанием, они любили друг друга почти украдкой прямо в этом укромном, тесном уголке дома, боясь разбудить хозяйку.

Анжелика чувствовала, как красивые руки Жоффрея скользят по ее спине, бедрам… Она погрузила пальцы в густые волосы мужа, наслаждаясь вольностью, на которую не решалась еще никогда.

Именно в такие мгновения близости молодая женщина, потрясенная и восторженная, вспоминала свои былые страхи. Она по-прежнему в его власти! Без Жоффрея она тосковала, ей нужно было его присутствие, его сила и настойчивость… «Вот мужчина, с которым никто не сравнится», — в упоении твердила она. Анжелика растворялась в муже, уступала силе его страсти, которая отнимала их обоих у каждодневных обязанностей и дарила им миг наслаждения и восторга. Внезапный порыв воспользоваться мимолетным очарованием спящего города, утомленного бессонной ночью, охватил их.

Солнце неумолимо поднималось, и его путь по небосклону сопровождался странным рокотом. Этот далекий шум, доносившийся откуда-то из-за крыш, был голосом Атлантического океана, долгое время носившего имя Сумеречного моря, пока не была разгадана тайна его бесконечного горизонта.

Пока они помогали друг другу одеться — сегодня не предполагалось никаких важных церемоний, — Анжелика поняла, что из всего, случившегося с ней накануне, наиболее ярко всплывает в ее памяти встреча с тремя священниками, один из которых, мессир де Баланс, направлялся к кардиналу, чтобы лично признаться в том, что вел непозволительные речи о его высокопреосвященстве. Он предпочитал сделать это первым, а не доставлять удовольствие одному из шпионов кардинала, например аббату де Бонди. Ее ничуть не рассмешило поведение священника, который не казался малодушным, к тому же был епископом и молодым цветущим мужчиной — ему не было и тридцати лет, — напротив, его поступок указывал на то, какая атмосфера страха царит вокруг и сколько осторожности и бдительности требуется от людей.

Анжелика поделилась своими опасениями с мужем.

— Жоффрей, вчера утром, когда мы разговаривали с Бине, я услышала от вас намек на кардинала. Вы сказали «плут-министр». Бине и тот казался обеспокоенным и призвал нас к осторожности.

Муж обнял ее за талию и, смеясь, закружил по комнате.

— Моя маленькая фея! Моя маленькая колдунья! Как я люблю вас, когда вы вот так наставляете меня!

Жоффрея, казалось, заинтриговали и позабавили слова Анжелики, но в его глазах она прочла обожание, с которым он порой смотрел на нее.

— Вы не перестаете удивлять и восхищать меня. Так, значит, мишура придворной жизни не ослепила вас, напротив, сквозь нее вы различили блеск спрятанных кинжалов?! И вы говорите мне: будьте осторожны!..

Она права. Вчерашний прием во многом был возможностью не только ближе познакомиться, но также присмотреться друг к другу и понять, кто чего стоит. Жоффрей сказал, что, по всей видимости, для него все складывается благополучно. Накануне его призвали в Сибур, где остановился кардинал, и последний после долгой беседы попросил его отправиться в замок, где собирались самые знатные дворяне Гиени.

Де Пейраку было поручено передать им приглашение на свадьбу короля, которое те все еще не получили, так как премьер-министр сомневался в их надежности. Так что сегодня графу придется вернуться туда, и поэтому вечером он, скорее всего, опять будет отсутствовать.

Как и Жоффрей с кардиналом Мазарини, Анжелика имела все основания полагать, что заручилась дружбой одной из влиятельнейших особ королевской семьи — мадемуазель де Монпансье, и теперь вряд ли удастся избежать просьб принцессы сопровождать ее куда-либо, если таковые повторятся. И точно, Мадемуазель появилась на своем балконе; ее голос звучал почти умоляюще:

— Не бросайте меня!

Можно было не сомневаться, что призванной королевой Анной Австрийской принцессе не удалось сомкнуть ночью глаз, а в соседний дом она смогла выбраться только для того, чтобы «прийти в себя». Все пребывали в беспокойстве, ожидая короля Испании. Мадемуазель должна была оставаться подле королевы, чтобы успокаивать ее. Она ждет Анжелику чуть позже и пришлет за ней портшез.

При свете дня Анжелика попыталась вспомнить и понять, что все-таки произошло там, в темноте театра. Ощущение страха не покидало ее, но молодая женщина никак не могла разобраться, чем же он вызван. Что до нелепого обморока, то она убедила себя, что, кроме графа де Гиша, его никто не заметил.

Но она ошибалась.

Несмотря на темноту, ее слабость заметили. Она пробудила всеобщее любопытство, удивление, тревогу и словно перенесла ощущение трагедии со сцены в зал. Но так как было темно, воспоминания о происшествии были весьма противоречивы, начиная от беспокойства королевы Анны до самодовольства последнего пажа, хваставшего, что он оказывал помощь упавшей в обморок графине де Пейрак.

Довольно большая группа придворных собралась после представления возле театра и, не желая возвращаться в тесные комнатушки, служившие им спальней, решила устроить на улице media noche[93] и обсудить удивительное явление — графиню де Пейрак, неожиданно появившуюся сегодня в узком кругу придворных, которые и не надеялись, что путешествие в отдаленный уголок королевства преподнесет им такое поразительное знакомство. Итак, все, даже король, были покорены, и сейчас, глубокой ночью, великодушно подарившей им несколько спокойных часов, каждый задавался вопросами. Что скажут придворные дамы о неожиданной и столь совершенной красоте графини?

Но сначала media noche.

Господин де Мере распорядился, чтобы на кухне, устроенной под навесом на открытом воздухе, раздули угли и поджарили маленькие булочки.

Принесли воду из колодца. Продавец ликеров бойко торговал своим зеленым и желтым зельем. Наконец, устроившись на лугу и наслаждаясь легким морским ветерком, можно было наговориться всласть. Итак, всех удивила та ловкость, с которой молодая женщина заставила двор говорить о себе. И какая удачная находка — надо отдать должное графине — лишиться чувств прямо в середине представления, на которое каждый из них приходил, как на проповедь, в надежде угодить королеве-матери!

Анна Австрийская выказала беспокойство о здоровье мадам де Пейрак и принялась расспрашивать о ней. Да и Мадемуазель, которая как обычно все обо всех знает, отзывалась о молодой даме с таким пылом! Никто и не слышал о юной графине до того момента, пока она не появилась в «золотом платье» — великолепный выход, — а потом к тому же сопровождала мадемуазель де Монпансье на прогулке! Вот так запросто!

Но всем известно, Мадемуазель доверчива, и, возможно, она просто ничего не знала об этой новой даме, появившейся во всем великолепии красоты и молодости из далеких южных провинций. Мадам де Пейрак родом с Юга, снискавшего опасную славу гнезда ереси, процветающей в неприступных крепостях, конец которой положило разрушение ее сердца — Монсегюра; память о нем вот уже почти четыре века кровоточащей раной терзала сердца южан.

Беседа коснулась кровавой истории южной ереси, отголоски которой и сегодня разделяли королевство надвое. Большинство сплетников даже не помнили, о какой ереси шла речь, зато все знали, что жестокие религиозные войны между католиками и протестантами только бередят старые раны, не давая им зажить. Появление при дворе необыкновенно женственной графини напоминало две грани одной медали. Ересь, близкая или далекая; красота, понятная или загадочная.

А все умудренные опытом знатоки древнего искусства под названием «Как, впервые появившись при дворе, сразу же привлечь внимание самых высокопоставленных лиц, желательно короля, и как приковать к себе все взгляды?» признали, что тоже не смогли устоять перед чарами южной феи.

Они ели румяные булочки, смаковали ликеры, соки и лимонад, лакомились драже и орехами, пробовали свежие овощи — более сытных блюд в этот поздний час никому не хотелось — и задавали себе и друг другу вопросы о покоряющем обаянии, жертвами которого они стали. В чем же оно заключалось? Может, в ее взгляде? Манере улыбаться? Чуть приоткрывать губы, слушая собеседника? Или же в том, с каким непревзойденным мастерством и изяществом она, одетая в платье из золотой парчи, умела склониться в глубоком реверансе?..

А может, все дело в том, что она появилась в тени и под покровительством влиятельного и богатого супруга, о котором мало что знали и чье имя было овеяно невероятными и противоречивыми слухами? Великий Хромой из Лангедока.

Но все же не только в этом.

ДОБРАЯ половина жителей Сен-Жан-де-Люза высыпала на французский берег реки Бидассоа и теперь толпилась напротив Фазаньего острова. Но любопытство привело их сюда слишком рано.

Король Испании вовсе не торопился туда, где будет заключен мирный договор, произнесены взаимные клятвы и где брак его дочери Марии-Терезии Австрийской, испанской инфанты, с Людовиком XIV, королем Франции, развяжет туго стянутый узел вековой ненависти двух стран. Оставалось еще немало вопросов, требующих решения.

А крылья ветра несли все новые известия, ведь жители этого края, испанские и французские баски, говорили на одном языке[94], и ни горы, ни границы не были для них помехой. При этом ни один гонец от Испании пока так и не появился на горизонте. Знали только, что в Толосе расквартировали полк, состоящий из 1200 хорошо вооруженных солдат, а Их Испанские Величества, то есть Филипп IV и его дочь, остановились у некого дона Франциско Фернандеса де Ародо. На следующий же день они переехали в более просторный дворец, из окон которого открывался чудесный вид на живописный берег реки Орио.

Как только Их Величества вошли в город, на маленькой площади в их честь исполнили торжественный танец, причем танцоров выбирали из числа самых известных и почетных горожан. Длился он всю ночь. С наступлением утра его сменил танец Шпаг.

Немногим позже король и его свита посетили знаменитые оружейные мастерские Толосы[95].

А затем перед дворцом возобновились торжественные танцы и, сопровождаемые великолепным фейерверком, снова длились до поздней ночи.

— Торжественные танцы! И исполняют их именитые жители города! — рассказывала Мадемуазель со своего балкона Анжелике. — Он посещает оружейные мастерские, а король Франции ждет его здесь, чтобы подписать мирное соглашение! О чем только думает испанский монарх?

Вскоре принесли более обнадеживающие новости. Его Католическое Величество выехал из Толосы, чтобы уже к вечерней трапезе прибыть в Эрнани[96]. К сожалению, в пути, как раз между двумя этими городами, произошло несчастье, омрачившее путешествие. Свита двигалась по дороге вдоль реки, и один из придворных, друг испанского короля, имя которого было хорошо известно некоторым французам — они очень сожалели, узнав о случившемся, — попытался проехать между королевской каретой и обрывом, но так неудачно, что сорвался вместе с конем в воду и утонул на глазах у всего двора!

— И у нас есть утопленники. Несчастье преследует подписание мирного договора, — заметила Великая Мадемуазель, — я постоянно нахожу этому подтверждение. Говорят, за успех великих событий приходится щедро платить, принося жертвы, и, как в древние времена — чаще всего человеческие…

В Эрнани испанцев ждали море и барон де Ватевилль[97], наместник Гипускоа, одной из испанских провинций Страны Басков.

Спустя некоторое время король Филипп IV и инфанта под оглушительные овации вошли в Сан-Себастьян.

Тем же, кто томился в Сен-Жан-де-Люзе, Сан-Себастьян казался очень далеким городом.

Они лелеяли надежду, что Его Величество Филипп IV и его дочь поселятся, по крайней мере, в Фонтарабии, где королевский распорядитель дон Диего Веласкес приготовил дворец к их прибытию. Но, видимо, Филипп IV собирался сначала объехать свои владения и показаться подданным.

На следующий день после приезда в Сан-Себастьян там состоялась церемония целования руки. Все жители окрестных деревень спустились с гор, пришли из долин или из крошечных поселений на побережье, чтобы преклонить колени перед монархом и приложиться к его руке, снискав тем самым силы и благословение до конца своих полных тяжелого труда дней.

Затем король и его дочь отправились в порт, где для них приготовили увеселения на воде. Вышло так, что в суматохе маленькое судно, полное местных детишек, перевернулось. Но не успела инфанта испугаться, как «отменно плававшие дети тут же снова забрались в лодку».

В ТОТ вечер король Испании и его дочь в очередной раз приняли приглашение присутствовать на рыбной ловле сетями. Их появление вызвало восторг у всех собравшихся в Сан-Себастьяне, которых день ото дня становилось все больше и больше. Люди приезжали сушей и морем отовсюду, изо всех уголков страны.

Французы из Сен-Жан-де-Люза усмотрели в волне народного воодушевления, поднявшегося вокруг рыбной ловли, намерение Их Испанских Величеств устроить праздник в честь восстановления на троне Карла Стюарта.

Двумя днями ранее королевский двор Франции облетела радостная весть о том, что английский монарх вернул себе корону.

Его мать, королева Генриетта, дочь Генриха IV, и его сестра, утонченная и прелестная принцесса, всю жизнь проведшая в ссылке, находились в Сен-Жан-де-Люзе.

Вечером англичане давали бал.

— А ведь и Карла прочили мне в супруги, — обратилась Мадемуазель к Анжелике. — Сказать по правде, я не верила в то, что сын короля, обезглавленного собственным народом, сумеет взойти на трон… Кажется, этот Карл довольно умен, хотя кардинал и попросил его в какой-то момент покинуть Францию, чтобы не злить Кромвеля. Политические требования редко согласуются с тактом. Королева Генриетта бежала в Европу, истратив все свое состояние, все драгоценности, только бы спасти династию Стюартов. Ревностная католичка, именно она убеждала мужа избавить Англию от пуритан[124], что и привело Карла I на эшафот, когда те одержали победу. Его семье пришлось искать укрытия во Франции, в Лувре. Они влачили жалкое существование. А Карл младше меня всего на три года. Мать подталкивала его ухаживать за мной. Разумеется, ведь, получив мое состояние, Карл обрел бы сторонников гораздо быстрее. Подумать только! Вопрос о разнице в возрасте влечет за собой вопрос о различии характеров. Слишком он был неловок, чтобы мне понравиться. Однажды в Лувре давали бал. Поскольку к Карлу относились как к королю, то для него поставили трон, к которому английский монарх даже не приблизился… А я, почувствовав сильную усталость от танцев, присела на него. Многие гости подходили ко мне, чтобы засвидетельствовать почтение, добавляя, что я наделена всем необходимым, чтобы стать королевой. И я стала бы ею! Но только рядом с королем, который действительно желает им быть и не боится, даже в ссылке, заявить о себе! Чем дольше я размышляю над всем этим, тем сильнее убеждаюсь, что отцовский престол слишком тяжкое бремя для такого человека, как Карл. Он, должно быть, связался со странными сектами, в которых обучают магическим формулам, чтобы добиться успеха и обрести власть. Говорят, англичане очень привержены ко всему необычному и мистическому. Их короли и королевы слишком часто заставляли своих подданных менять веру[125]. Для них это всего лишь еще один способ борьбы за власть. Однако Карл должен остаться католиком. Его мать никогда не потерпит даже малейшего отклонения с пути истинной веры. Но ведь тогда англичане его не поддержат[126].

Мадемуазель уверяла, что мадам де Пейрак единственная, с кем она может поговорить в эти полные тревоги дни, когда все с нетерпением ожидали решения, которое примет король Испании. Она повела Анжелику на прогулку к площади перед монастырем реколлетов[127]. Принцесса объяснила, что в доме, где остановилась королевская семья, слишком тесно и монахи предоставили одно из просторных помещений монастыря под королевскую гардеробную, чтобы роскошные наряды не мялись в сундуках. Некоторым счастливцам удается взглянуть на все эти чудесные вещи, так что прогулка обещала быть занятной.

Однажды во время посещения монастыря Анжелике показали графиню де Суассон, урожденную Манчини, ту самую Олимпию, племянницу кардинала, которая так долго пользовалась расположением короля, пока тот внезапно не воспылал чувствами к ее сестре Марии. Она вышла замуж за Энгерра де Каринья на Савойского, графа де Суассона, и, казалось, не слишком переживала из-за потери царственного возлюбленного. Она оставалась при дворе и сохранила дружбу короля. Графиня де Суассон по-прежнему блистала среди придворных. К ней относились с почтением. Она много выезжала.

Анжелика услышала, как Олимпия говорила одной своей подруге:

— Дорогая моя, я нашла превосходных гонцов, которыми необычайно довольна. Поистине баскские посланники быстрее ветра. Они способны пробежать более двадцати лье в день. Вы согласны со мной, что подобный изыск, когда впереди кареты бегут гонцы, извещая о вашем прибытии, а собаки лаем разгоняют толпу, придает респектабельности в свете?

Эти слова напомнили Анжелике, что Жоффрей, хоть и ценил роскошь, не любил обычай заставлять гонцов бежать впереди карет.

Да, кстати, а где же Жоффрей?

Король Испании принял французского графа де Марсена[128], которого хорошо знал, так как тот был сторонником Конде и сражался за него во Фландрии. Французы, обосновавшиеся в Сан-Себастьяне, напротив, встретили его с кислыми минами.

Граф де Марсен оказался в затруднительном положении, так как не знал, распространяется ли дарованное принцу Конде прощение и на него…

В тот же день Его Величество Людовик XIV вновь отправил к испанскому монарху посла, поручив передать Филиппу IV пожелания всяческого благополучия и преподнести свежие фрукты: землянику, вишню, яблоки, груши.

Минуло десять дней, как король Испании и инфанта прибыли в Сан-Себастьян.

Королева Анна Австрийская была больше не в силах скрывать терзавшую ее тревогу.

Никто из французов, дам или кавалеров, которые ездили развеяться в Сан-Себастьян и вместе с испанскими придворными сопровождали Их Величеств во время празднеств на воде, ездили смотреть на ловлю рыбы, присутствовали на трапезах, во время танцев и при осмотре галеонов из Америки, не могли дать достаточно точного описания инфанты, племянницы королевы-матери и ее будущей невестки.

И это было беспокойство не просто королевы, а скорее королевы-матери. А что, если испанцы скрывают что-то и во внешности инфанты есть какой-нибудь изъян? Если привезенные портреты лгут? Если ее лицо или тело имеют порок? Ведь тогда брачный союз будет ужасным.

Приходилось признать, что для тревоги были причины, потому как никто не мог сказать о внешности инфанты ничего более-менее определенного и обнадеживающего. Большинство французов видели ее издалека, когда она направлялась куда-либо со своим отцом, но даже в окне кареты она никогда не показывалась.

Послали за епископом Фрежюса. Тот выглядел удивленным. Когда он приблизился к инфанте, то нашел ее совершенно очаровательной, с прекрасными глазами и восхитительным цветом лица… Но так как именно епископ Фрежюса должен будет провести службу и благословить королевский брак на торжественной церемонии в Сен-Жан-де-Люзе, а до этого сыграть важную роль представителя Франции и ее короля Людовика XIV во время свадьбы по доверенности в Испании, было ясно, что он преследует свои интересы.

Графиня де Прати, в прошлом сезоне сопровождавшая в Мадрид супруга, объяснила причину замешательства, которое она испытала в начале своего пребывания при испанском королевском дворе.

По ее мнению, французы, как мужчины, так и женщины, ничего не могли сказать о красоте инфанты из-за того, что в первый миг они были неприятно поражены и ошеломлены ее ужасным одеянием. Следовало признать, что наряд, который испанская мода называла «страж инфанты»[129], лишал возможности лицезреть истинную фигуру дочери короля. Она попросила свою камеристку, мадемуазель де Воле, которая сопровождала графиню в посольстве, помочь описать, из чего состоит наряд, так востребованный благородными испанками, который, по их мнению, добавляет им величественности. Итак, это было громоздкое и безвкусное сооружение, необычайно вытянутое по бокам, так, что казалось, будто к внутренним юбкам в несколько кругов пришиты бочонки, и это не считая обручей, сплющенных спереди и сзади. Для того чтобы пройти в дверь, дамам приходилось становиться боком. Во время ходьбы нелепые юбки покачивались вверх-вниз и создавали впечатление «на редкость уродливой фигуры».

Послали за мессиром де Грамоном, возглавлявшим делегацию, отправленную королем Франции просить руки испанской инфанты.

Он поведал о своих впечатлениях от поездки. Когда герцог прибыл в Мадрид верхом в сопровождении всадников, одетых с истинно французской утонченностью в розовый атлас, расшитый золотым и серебряным сутажем[130], и увенчанных белыми плюмажами, то его поразил суровый аскетизм и скованность испанского двора, с ног до головы облаченного в черное, и множество маленьких слуг-карликов, также в черных одеждах, которые носились туда-сюда, разнося распоряжения и письма, и которых очень ценили за проворность их коротких ног и исключительную смышленость.

Затем его провели по длинным, запутанным коридорам, и он оказался перед королем Испании, который сидел с таким величественным видом и так неподвижно, что его можно было принять за изваяние. Инфанта тоже показалась ему маленькой статуей, застывшей вдалеке на своем роскошном троне. В итоге он толком так ничего не разглядел.

Многие задавались вопросом, отчего же епископ Фрежюса не был поражен «стражем инфанты». Быть может, оттого, что он был епископом, то есть привык к громоздким одеяниям и сложным драпировкам, или же потому, что он видел Марию-Терезию во время обеда и поэтому разглядел только фигуру до пояса и лицо. А лицо у нее красивое: прекрасные глаза, лилейная кожа, не знающая румян, хорошо очерченный рот и алые губы, не нуждающиеся в пурпурной краске.

Но несмотря на упомянутые достоинства и рассказ о «страже инфанты», некоторые опасения по поводу внешности королевской невесты все же оставались.

КОГДА Лувиньи предложил ей отправиться в один из дворцов, чтобы посмотреть на испанского короля, Анжелика наконец осознала, что она на испанской земле, в Сан-Себастьяне. Все вокруг казалось волнующим и необычным.

Морской бриз, пролетая сквозь город, напоминал о том, что это порт, в котором и она и ее только что прибывшие друзья — чужаки и иностранцы. Но это ощущение, несомненно, испытывала одна Анжелика. В те дни добрая половина города была заполнена французами и прочими иноземцами, и уж они-то, по-видимому, чувствовали себя вполне в своей тарелке.

27 мая — день, когда весь католический мир торжествовал, отмечая крупный религиозный праздник Тела Господня.

В 1264 году папа Урбан VI официально учредил его, дабы прославить пресуществление Иисуса Христа в евхаристии, однако римская церковь отмечала праздник Тела Господня еще в V веке. В этот день по городам проходили процессии, возвещая всем и каждому присутствие и благословение воплотившегося Бога.

Впервые праздник прошел в льежской епархии в 1246 году, что было вполне в духе Льежа, всеми силами стремившегося к независимости и к первенству во всех областях, в том числе и в духовной. Религиозный пыл герцогства охватил вскоре и всю Испанию, которая стала отмечать праздник Тела Господня пышными шествиями géants[131], представляющих прежних хозяев страны — мавританских правителей — и прочих знаковых фигур испанской истории.

Анжелика вспомнила, что во французских городах и деревнях тоже шли подобные процессии, и как в Монтелу она вместе с другими детьми срывала лепестки первых роз в саду мадам де Сансе и бросала их под ноги идущим.

Но здесь праздник Тела Господня проходил с куда большим размахом. Процессии сопровождались самыми прекрасными и, несомненно, самыми необыкновенными баскскими танцами.

Аббат де Монтрей снял у одной испанской хозяйки все окна на этаже для своих друзей. В Сан-Себастьяне он провел ночь, готовясь к приему гостей, а на рассвете вернулся, чтобы сопровождать карету, заполненную восторженными дворянами, в числе которых оказалась и Анжелика, привлеченная заманчивыми рассказами о празднике и поддавшаяся на уговоры Лувиньи, брата графа де Гиша, которого она хорошо знала и который тоже был здесь.

Переправившись на лодках через Бидассоа вблизи Андея, компания в двух открытых каретах и верхом устремилась в Сан-Себастьян.

Все в этих краях выглядело диковинным. Многие нравы и обычаи местных жителей казались французам странными.

Их часто останавливали группы людей, которые направлялись в Сан-Себастьян, чтобы присоединиться к шествию, и мимоходом предлагали маленькому каравану различные прохладительные напитки в ослепительно-чистых стеклянных чашах: ледяную воду с корицей, кисловатой вишней или жасмином. Среди попутчиков не было ни одного пьяного, и вскоре путникам стало ясно, что неумеренная тяга к спиртному — самый позорный грех для испанца.

По большей части эти группки состояли из нескольких молодых женщин и юношей, за которыми заботливо присматривал священник. Они тряслись на телеге или на двуколке, а иногда шли пешком. Пешим предлагали место в карете, и когда все рассаживались, начинались разговоры. Все любезно предлагавшиеся напитки были ледяными, и Анжелика на собственном опыте убедилась, что «снег» в Испании ценится не меньше, чем хлеб во Франции.

Взвешенные размышления и сдержанные замечания попутчиков позволили французам заключить, что испанцам присуще совершенно особое понимание чести, и аббат де Монтрей, хороший исповедник и знаток сердец человеческих, высказал мнение о том, чем же больше всего отличаются друг от друга испанец и француз. Первый, сказал аббат, может прозябать в нищете и голодать неделями, но, если он «идальго», то есть «сын того-то», а значит, происходит из древнего и благородного христианского рода без примеси мавританской или еврейской крови, он будет чувствовать себя значительнее любого богатого купца, не знающего, куда ему девать деньги. И сколько не ищите, вам не найти знатного испанца, которого можно было бы назвать толстым. Кто-то слабо возразил, что, мол, монсеньор епископ Памплоны — весьма упитанный человек, хотя и испанец. На что аббат ответил, что епископ родом из Франш-Конте[132].

Французы признали, что подобного поведения им не понять. В их стране каждый, будь то принц или бедный крестьянин, искренне полагает, что его родина, да что там — весь мир, без него погибнет, и подобное убеждение, в конечном счете, наделяет всю нацию чувством глубокого самодовольства.

Так, сдобренный шутками и рассказами, путь показался короче, чем был на самом деле. Но Анжелика вдруг осознала, как же далеко она от Сен-Жан-де-Люза.

Сан-Себастьян — большой портовый город, где бросали якоря и поднимали паруса галеоны из Америки.

Король Испании, редко посещавший свои владения в Стране Басков, сегодня принимал в Сан-Себастьяне подданных. В сравнении с испанским городом, застывший в ожидании французский Сен-Жан-де-Люз, маленькое поселение китобоев на противоположном берегу реки Бидассоа, казался менее колоритным, несмотря на красивые дома, построенные купцами-судовладельцами.

Кроме того, в этот великий для всех христиан праздник Тела Господня большинство французских дворян перебрались из Сен-Жан-де-Люза в Сан-Себастьян. Французская знать буквально заполнила город, ведь праздник Тела Господня был и их национальным праздником. Улицы, по которым должна была пройти процессия, устлали зелеными ветками, а стены домов украсили гобеленами. Особенно хороши были дворцы маркиза Сан-Милло-и-Лос-Эхеберрис, маркиза Морлара и графа Виллы-казар, а на Главной улице дворец Баланги и некоторые другие дома украсили знаменами герцога Антонио Окандо, генерала дона Хуана Хавери, маркиза Вилларубы и многих других знатных персон, уроженцев Сан-Себастьяна.

Появление инфанты ожидалось только после того, как процессия минует резиденцию Марии-Терезии — дворец Сореги, расположенный в двадцати шагах от церкви Святой Марии — главного собора, откуда начиналось само шествие.

Но, поскольку несколько весьма недурных собой французских дворян и четыре или пять придворных дам в огромных, украшенных перьями шляпах непрестанно кружили вблизи дворца инфанты, «она, не в силах сдержать нетерпение, показалась два или три раза».

Железный балкон, на который выходила Мария-Терезия, выкрасили в голубой цвет, к перилам синими лентами привязали белые розы, под ноги постелили темно-красный бархатный ковер, а по краям развесили пять или шесть полотен из золотого сукна. Инфанта выходила одна, без своих фрейлин.

Тут Анжелика отстала от своих друзей.

Стоило им увидеть будущую королеву Франции, как аббат де Монтрей, стараясь ничего не упустить из предстоящей забавной церемонии шествия королей мавров, стремительно увлек своих спутников к дому, где он провел ночь и где хозяйка любезно предоставила ему балкон и несколько окон.

Казалось, весь город охвачен таким же волнением, и те, кто знали, как именно будет двигаться процессия, привлекали всеобщее внимание, именно к ним стекался народ. Вокруг временных алтарей, установленных перед некоторыми домами, собирались люди, решившие остаться там до появления дароносицы; их нещадно толкали те, кто пытался пробиться к другому алтарю.

Потеряв из виду Лувиньи, Анжелика остановилась, чтобы оглядеться, но в тот же миг аббата оттеснили от нее и спутники графини исчезли, подхваченные людским потоком. Анжелика позволила движению толпы увлечь себя, надеясь, что та, так или иначе, остановится, когда начнется знаменитое шествие.

Хотя Сан-Себастьян был более крупным городом, чем Сен-Жан-де-Люз, среди паутины улиц, улочек и площадей всегда можно было найти место, чтобы осмотреться.

Неистовый и добродетельный порыв овладел каждым. Приближение процессии Corpus Dei[133] требовало от всех религиозной сосредоточенности и не допускало никакого беспорядка.

Суета царила в городе вот уже несколько дней. Некоторые горожане опасались, что цветочных лепестков, которые принято бросать под ноги процессии, не хватит. Одни приводили в порядок углы своих домов, оббитые проезжающими повозками, другие крепили букеты цветов на натянутые белые полотна материи.

Анжелика медленно пробиралась вперед против движения толпы туда, куда, как ей казалось, направились ее друзья.

Тут она услышала чьи-то голоса. Они звали ее по-французски откуда-то сверху, перекрикивая музыку и шум толпы — горожан и гостей, — заполнившей Сан-Себастьян в день праздника Тела Господня.

— Мадам де Пейрак! Мадам де Пейрак!

Анжелика увидела аббата де Монтрея и большую часть своих спутников, которые расположились в широких оконных проемах и на маленьких балкончиках второго и третьего этажей очень красивого дома. Его фасад был обтянут золотым сукном, гобеленами и белой тканью с прикрепленными к ней букетами цветов, но при этом все окна и двери дворца оставались распахнутыми.

— Идите же сюда! — Ей показывали на входную дверь, открытую настежь, как и все двери в Сан-Себастьяне сегодня. Анжелика с трудом пробралась сквозь толпу к входу, через который подобно пчелам в улье непрерывно сновали туда-сюда люди. Ей не без усилий удалось протиснуться внутрь и приблизиться к первым ступенькам узкой винтовой лестницы.

Когда она достигла третьего этажа, случилось нечто странное. Каждый пролет оканчивался довольно широкой площадкой, с которой сегодня заведомо убрали мебель и сундуки. Пока Анжелика поднималась, движение на лестнице приостановилось.

Она случайно столкнулась с кем-то и, охваченная внезапной тревогой, замерла на мгновение.

И тут же отступила на несколько ступеней.

В полутьме винтовой лестницы на нее горящими глазами смотрел мужчина. Он усмехался.

Словно знал, что во внезапном приступе страха ее охватит желание убежать, спуститься вниз и что, едва достигнув первой ступени, она вернется. Но зато он не знал, что, вспоминая о недомогании, случившемся с ней во время испанской комедии, Анжелика упрекала себя за слабость и теперь, когда первое волнение удалось побороть, она предпочла встретить опасность лицом к лицу. И поскольку мужчина шел следом, она обернулась к нему и крикнула:

— Прекратите пугать меня, грубиян! Назовите имя вашего господина, я пожалуюсь ему!

Незнакомец одним неуловимым движением оказался рядом с ней.

— Нет более могущественного хозяина, чем мой, — произнес он. — Ведь ему известны все божественные тайны.

Анжелику злил тот страх, который незнакомец будил в ней, и она интуитивно, сама не осознавая, что делает, выпустила свою единственную стрелу:

— Это невозможно! Александрийская библиотека сгорела, и все тайны Бога исчезли вместе с ней[134].

Она тут же пожалела о своих словах, которые больше походили на причудливую шутку, чем на серьезный ответ, но мужчину они, по-видимому, поразили, черты его лица заострились, и оно приняло жесткое, почти пугающее выражение. Глаза по-прежнему сверкали, но Анжелика поняла, что так странно светятся они только в темноте. Он проговорил:

— Так, значит, это правда? Вам известна… тайна?

Внезапная слабость и растерянность вновь пригвоздили ее к месту. А незнакомец растворился в полумраке так же внезапно, как и появился.

Анжелика вышла из дома. Ее жгло желание схватить за шиворот этого человека, вытрясти из него имя хозяина и того, кто заплатил незнакомцу за попытки причинить вред ей или Жоффрею.

Она вновь оказалась на улице и побежала вперед, расталкивая людей, чтобы догнать обидчика, который не выглядел силачом. Сверху снова послышались крики.

— Мадам де Пейрак! Что вы там делаете? Процессия уже приближается. Уходите же с улицы!.. Поднимайтесь, скорее!

Анжелика вновь устремилась к лестнице. На четвертом этаже господа де Сент-Тьерри и де Кавуа встретили молодую графиню и увлекли за собой с нетерпением зрителей, боявшихся потерять лучшие места на балконе.

Сейчас она не променяла бы ни на что другое эту давку, которая становилась все ощутимее из-за того, что с каждым мгновением прибывали новые зрители, в том числе лакеи и служанки, по-детски горевшие нетерпением увидеть мавританских королей и тех гигантов, которые будут тащить повозки. Анжелика радовалась тесноте, радовалась тому, что находится в толпе людей, подобно виноградной грозди облепивших балкон, ведь это сулило избавление от леденящего душу страха, который она только что испытала.

— Скажите, он — француз? Вон тот мужчина, внизу! Тот, что стоит около стражника с алебардой, сдерживающего напор толпы. Вон там! Там!

Она трясла за плечо аббата де Монтрея, указывая на человека, которого заметила на улице. Анжелика пыталась перекричать неистовый звон колокольчиков, который, выбивая бешеный ритм, постепенно приближался и становился громче.

Аббат, желая угодить даме, внимательно посмотрел туда, куда она показывала.

— А! — воскликнул он. — Да это же Флегетан[135]. Интересно, что он здесь делает?

— Кто он? Как вы его назвали? Кто его хозяин?

— Этого я не знаю. Он занимается финансами. Ведет счета.

— В Сан-Себастьяне?

— Нет, конечно!.. В Сен-Жан-де-Люзе, он следит за расходами королевского двора.

— Так он француз?

Но тут на углу улицы показались одетые в белое мужчины с привязанными к ногам колокольчиками.

— Зачем он здесь? Зачем? — настойчиво твердила Анжелика.

Но аббат де Монтрей уже не слушал ее вопросов, потому что его внимание привлек долгожданный кортеж.

— Эспата!.. Баскский танец. Смотрите.

Более сотни мужчин заполнили улицу. Они исполняли танец со шпагами, причем острый конец каждой находился в левой руке у партнера, а резкие отблески стальных лезвий сопровождали стремительные движения.

Бубенчики отрывисто звенели в такт пляске, и от их звона можно было оглохнуть.

Анжелика снова взглянула туда, где недавно стоял испугавший ее человек. Мужчина исчез в бурном, белом и ярком людском приливе.

— Кто он? Кто он? Что он делает здесь? — нервно повторяла молодая женщина.

— Он здесь, чтобы проникнуться таинством праздника Тела Господня, — ответил стоявший рядом Сен-Тьерри, видя, что ее мысли по-прежнему заняты Флегетаном. — Плут, возомнивший, что способен проникнуть в тайный смысл вещей, — вот кто он.

Анжелика хотела было обернуться к Сен-Тьерри, который так любезно ответил на ее вопрос. Но ее самым нахальным образом отпихнули два или три человека, усердно работавших локтями, чтобы «лучше разглядеть» происходящее, и она вновь оказалась лицом к лицу с аббатом де Монтреем.

— А теперь посмотрите вон туда, — сказал он, — видите мальчиков?

С полсотни детей в бумажных и пергаментных масках с прорезями следовали за танцорами, повторяя ритм их колокольчиков на маленьких тамбуринах, но более мягко и мелодично.

Вдалеке, постепенно приближаясь и нарастая, слышался восторженный гул толпы, возвещающий о скором появлении гигантов.

— Мавританские короли! Мавританские короли!..

Вдруг на уровне их балкона, прямо перед собой, Анжелика увидела огромное черное лицо с бочку величиной, увенчанное белым тюрбаном, оскалившееся белозубой улыбкой, с огромными, размером с окна глазами, зрачки которых вращались.

Анжелика мгновенно забыла недавние заботы, так увлекло и восхитило ее происходящее действо. Семеро гигантов двигались по улице.

Три мавра, за каждым из которых шла жена, а замыкал шествие святой Христофор с младенцем Иисусом на руках — все они были «высотой с дом». За ними следовали такие же огромные дракон и морское чудище.

Затем показалась и сама процессия, и тут иностранцы наконец осознали, что это не карнавал, а религиозное шествие.

Воцарилась абсолютная тишина, изредка нарушаемая песнопениями, такими тихими, что нельзя было догадаться, откуда они идут. Голоса поющих возвещали о приближении Святого причастия — самого величайшего из дарованных людям таинств… пресуществления тела Христова. Вдруг словно зыбь пробежала по одетой в черное толпе, заполнившей улицы, — все в едином порыве опустились на колени. Приближался Бог…

Наконец появился епископ, несущий богато украшенную дароносицу со Святым причастием. Четверо вельмож держали над прелатом балдахин. За ними в одиночестве следовал охваченный благоговением король Испании. И нельзя было сказать с уверенностью, кто ступает более величественно — епископ с дароносицей или Филипп IV.

Испанский король поразил всех, кто подобно виноградным гроздям свешивался с окон третьего этажа, и, когда поток священников и поющих потек дальше, а улица вновь заполнилась горожанами, зрители поведали друг другу, что из всей процессии самое большое волнение у них вызвал именно Его Католическое Величество.

Французы признали, что ошибались:

— Не правы те, кто утверждает, будто у испанского монарха нет иного величия, чем величие его медлительной поступи и неподвижного взгляда. Хотя у него худое лицо и немного болезненный вид, ясно, что в молодости он был восхитительно красив и похож скорее не на испанца, а на фламандца, как и его отец — внук Карла V[136], родившегося в Генте.

Анжелика все еще стояла на балконе, перегнувшись через перила. Обилие впечатлений за последний час слегка оглушило ее.

Когда огромная золотая дароносица с белой гостией[137] в центре — такой маленькой, чистой и белоснежной, словно она вобрала в себя весь свет Неба и всю любовь и преданность коленопреклоненных людей, — проплыла мимо Анжелики, та, охваченная внезапным порывом и памятуя об испытанном страхе, прошептала: «Господь всемогущий, помоги мне!»

С болью в сердце прислушивалась она к угасающему вдали эху произнесенных слов: «Господь всемогущий» и вдруг увидела на улице выделявшийся среди толпы плюмаж и тюрбан Куасси-Ба. Она окликнула слугу по имени. Да, это действительно был Куасси-Ба, и он вел под уздцы двух лошадей. Анжелика обрадовалась ему больше, чем «мавританским королям».

Быстро распрощавшись с окружавшими ее знакомыми, которых уже не заботили ее причуды, она поспешила к лестнице.

В зале Анжелика увидела появившийся откуда ни возьмись огромный стол, покрытый белой скатертью и уставленный золотой и хрустальной посудой. Жизнерадостный сеньор, в котором она угадала хозяина дома, обратился к ней по-французски:

— Не убегайте так быстро, прекрасная дама! Мы приготовили для вас обед на бургундский манер. Горячие блюда, бокал вина, возможность оставаться за столом, сколько пожелаете, и отдельная солонка для каждого, как это принято у испанцев…

Анжелика была готова столкнуть с пути любого, кто попытается помешать ей спуститься к выходу и покинуть дворец.

Оказавшись на улице, она, усердно работая локтями, протиснулась сквозь толпу и вскоре, все еще не веря собственным глазам, очутилась рядом с Куасси-Ба. Он крепко держал под уздцы двух черных как ночь жеребцов с горящими глазами и искусно заплетенной гривой, которые нетерпеливо вскидывали головы.

Куасси-Ба сообщил, что мессир де Пейрак ждет ее на другом берегу Бидассоа.

— В Андее?

— Нет, там, где обнимутся короли.

Значит, речь шла о Фазаньем острове.

Куасси-Ба и все остальные слуги были прекрасно осведомлены о том, какие церемонии пройдут в павильоне на острове, ведь они участвовали в приготовлениях. Каждый участник должен был знать не только свою роль, но и обязанности, возложенные на остальных. Внимательность стала всеобщим девизом, и все, даже самые младшие из прислуги, сознавали важность происходящего.

Почувствовав всадников, лошади рванулись и несколько раз, что называется, «повели себя как в бою», когда в пылу рукопашной схватки конь, вставая на дыбы, расчищает место, чтобы всадник мог свободно орудовать саблей или шпагой, а затем стремительно понеслись вперед. Прохожие, испугавшись галопа, шарахались в стороны, а Анжелике казалось, будто она летит, как на крыльях.

Небо заволокло тучами.

Земля потемнела, и дорога, по которой они ехали, стала такой же бесконечной и мрачной, как те, что обычно преодолевают в ночных кошмарах.

Анжелика ощущала себя здесь чужой и страстно желала оказаться по другую сторону границы, среди французской непринужденности, чтобы вновь обрести покой, слушая беспечную болтовню родного народа.

Со скоростью стрелы, выпущенной из лука, они пролетели по дороге мимо освещенного городка, где все еще слышалось пение и люди танцевали на улицах.

Быть может, это Ирун?..

Свежий ветер придал сил лошадям, и они ускорили бег.

Анжелика думала, потребуется ли им разрешение испанского распорядителя, чтобы добраться до французского берега по проложенному к дворцу мосту.

Но когда вдалеке замаячили слабые огоньки охранного поста, Куасси-Ба направил лошадь к воде. Из тени появился понтон, которым управляли женщины. Они весело приветствовали Куасси-Ба, и он ответил им тем же.

Оказавшись на другом берегу, Анжелика тотчас заметила необычный, ставший для нее единственным в мире силуэт Жоффрея. Граф де Пейрак шел к ней.

Сквозь ночь, забыв обо всем, Анжелика устремилась, полетела навстречу к мужу.

Счастье, которое она испытала, упав в его объятия, вновь оказавшись в его власти и под его защитой, можно было сравнить лишь с радостью потерявшегося в толпе ребенка, который наконец нашел мать.

— Где вы пропадали? Уехали в Испанию вот так, не сказав мне ни слова!

Голос графа слегка дрогнул, и это было по отношению к ней впервые… или же она забыла? Анжелика обвила руками его шею.

— Да вы ревнуете! — воскликнула она. — О, как мне это нравится!

Она сияла от счастья, облегчения и нежности. Жоффрей был ее защитником, ее крепостью, и он беспокоился о ней.

— Любовь моя, — проговорил он, — разве вы не знаете, что в вас вся моя жизнь?.. Больше не исчезайте вот так!

— Что вы себе вообразили? Вы ведь прекрасно знали, где я и с кем. Доказательство тому то, что Куасси-Ба направлялся прямиком к дому доньи Марала, где аббат де Монтрей занял для нас окна.

Она запрокинула голову и увидела знакомую белоснежную улыбку Жоффрея. Как же чудесно снова оказаться в плену его объятий и под сенью его любви.

— Идемте, я отведу вас в мой бивуак, — ответил граф, — там нас ждет превосходный ужин.

Они направились вглубь пляжа, где среди хаоса теней, отмеченного кое-где тусклыми отблесками нескольких фонарей и чуть более ярким свечением костров, разведенных под походными котелками, расположились лагерем маркитанты и торговцы. Понемногу из темноты выступил целый городок, составленный из палаток и повозок, исколесивших все дороги и пути Франции и хранивших в своих недрах всевозможные сокровища.

Ночью жизнь кипела там еще сильнее, чем днем, пробуждая потаенные человеческие страсти и пороки, повсюду было слышно, как о дно бочки или перевернутого тамбурина ударяются брошенные игральные кости. Кочевники и чужеземцы тщательно поддерживали привычный для них образ жизни, готовясь с утра сдвинуться с места, а ночью стряпая привычную для них пищу, почти всегда одну и ту же — и это постоянство дарило им крепкое здоровье, в какие края их ни забросила бы судьба.

Так что даже глубокой ночью в лагере было шумно от незаметной в темноте, но напряженной работы. В воздухе витал насыщенный аромат пряностей, выпечки и рагу, настолько сильный, что запахи близлежащей деревушки едва ощущались.

Немного в стороне весело пылал костер, а вокруг суетились тени, вооруженные черпаками, блюдами и котелками. Анжелика увидела Альфонсо и двух его помощников — они встречали троих швейцарских гвардейцев из той самой роты, часть которой отправили охранять французскую половину Дворца переговоров.

На гвардейцах были валлонские воротнички и шляпы с перьями. Они принесли зажаренного на вертеле молочного поросенка, а еще котелки с овощами и соусами. Мясо было нежным, с хрустящей корочкой, и Анжелика наслаждалась приветливостью и добродушием, царившими на французской земле.

Окруженная заботой Жоффрея, сидящего рядом, она, словно по волшебству, забыла недавний страх. Муж вновь и вновь повторял ей, что сильно беспокоился из-за ее внезапного исчезновения.

Анжелика покачала головой, отказываясь признавать вину. — Нет, нет! Ведь вы прекрасно осведомлены, о какой прогулке шла речь. Аббат де Монтрей повсюду твердил только о ней. Может, вы так волнуетесь из-за того, что не знаете, кто из дворян сопровождал меня?

Они продолжили беседу в той же игривой манере.

Тихий уголок на берегу реки, ночная темнота скрыла супругов от всего мира и на несколько часов вернула их отношениям привычную близость и непринужденность.

К Анжелике возвращались силы. Неприятности, случившиеся с ней во время путешествия на испанскую землю, поблекли и теперь казались незначительными.

Она признала, что позволила увезти себя практически против воли. Праздник Тела Господня заразил ее всеобщим возбуждением. Яркие впечатления заглушили встречу с человеком с горящими глазами. Осмелится ли она когда-нибудь рассказать о нем Жоффрею? Анжелика вдруг вспомнила, что сегодня и, кажется, вчера забыла принять ставшую привычной пастилку с ядом, сделанную для нее мужем. Пастилка нашлась в кошельке для милостыни. Жоффрей протянул ей бокал свежей воды. Лошадей расседлали и увели под навес, где хранились запасы овса и ячменя и где конюхи или обитатели лагеря могли раздобыть все необходимое.

К графу и графине де Пейрак приблизились три тени.

Один из силуэтов принадлежал, несомненно, женщине, и на какое-то мгновение Анжелике показалось, что это Карменсита де Мерекур.

В суматохе минувших недель графиня почти забыла о ней. Но спутник прекрасной испанки представил им донью Франческу де Бобадила, после чего представился сам, назвавшись Робертом Бойлем[138]. Когда свет от костра осветил лицо мужчины, Жоффрей узнал гостя и, поднявшись, приветствовал по-английски, приглашая его и прекраснейшую донью Франческу, которой граф отвесил несколько галантных поклонов, присоединиться к ним.

Третьим оказался сопровождающий пару молодой аббат, который тотчас отправился на поиски подушек и каретных сидений, чтобы удобно устроиться у костра.

Между гостем и Жоффреем де Пейраком завязалась оживленная беседа, и Анжелика, довольно хорошо понимавшая английский, с первых слов догадалась, что мужчины уже встречались вчера или сегодня, и не где-нибудь, а в резиденции испанского короля.

Роберт Бойль остался стоять, весьма учтиво заметив по-французски, что не решается занять место подле графини де Пейрак, так как, видя мадам Анжелику впервые, поражен ее красотой и грацией и не смеет разрушить идиллию их совместного с супругом ужина.

Анжелика настаивала, приятно удивленная той сдержанностью, с которой изъяснялся англичанин. Куда более красноречивый Жоффрей де Пейрак представил гостя как одного из крупнейших ученых в мире. Молодая женщина заверила Роберта Бойля, что для них с мужем огромное удовольствие и честь разделить ужин с ним и его спутниками. Наконец, Бойль выполнил ее просьбу и сел, но отказался от жареного поросенка, отдав предпочтение «гамбасам»[139] под черным соусом.

Донья Франческа отказалась и от поросенка, и от «гамбасов». Она только выпила бокал знаменитейшего гипокраса, приготовленного из подогретого вина, подслащенного тростниковым сахаром с добавлением различных пряностей — перца, имбиря и корицы. Напиток подали горячим, и донья Франческа поставила его в «снег», чтобы остудить. В лагере маркитантов — вот чудо! — можно было найти все, что только душе угодно.

Кто-то объяснил, что в соус, поданный к «гамбасам», добавляют краску, которую выбрасывают кальмары, чем и объясняется его чернильный оттенок и исключительно тонкий морской вкус.

Одежда молодого аббата, несмотря на черный цвет, отличалась изяществом и была украшена несколькими рядами кружев. На его священный сан указывало лишь то, что он не носил парик.

Казалось, юноша здесь только для того, чтобы предугадывать и исполнять малейшее желание доньи Франчески. Застыв в немом созерцании, он смотрел только на нее.

Когда гипокрас оказался слишком горячим, он вскочил, нырнул в темноту и тут же появился вновь со «снегом». За оказанную любезность юного аббата одарили ослепительной улыбкой богини, в служении которой заключалась вся его жизнь.

Англичанин приказал принести бочонок лучшего вина, изготовленного из винограда сорта «Педро Хименес»[140]. Король Испании, сказал Роберт Бойль, вручил ему несколько таких бочонков, зная, что среди его соотечественников это вино очень ценится. Стало быть, заметила Анжелика, Его Величество умерил свою нетерпимость в отношении англичан! Однако Роберт Бойль опроверг ее слова. Он — ирландец, а следовательно, католик, и король Испании об этом знает. Ведь позволить приверженцу реформистской веры проехать на территорию Испании — значит, подать casus belius[141].

Ирландец рассказал, что во время короткого визита в Сан-Себастьян его больше всего удивило огромное количество французов на испанской, а точнее, баскской земле. Он был поражен и в то же время восхищен тем, что они, казалось, даже не задумывались о том, что любой из них может привлечь внимание святой инквизиции. Жоффрей де Пейрак ответил, что во Франции религиозные войны стали противоядием от ереси. После Нантского эдикта, изданного обращенным королем Генрихом IV[142], католики и протестанты пытались, хотя и с переменным успехом, жить в согласии друг с другом, во всяком случае, многие из них перестали опасаться исповедовать иную веру.

— Так в Испании нет протестантов? — удивилась Анжелика.

— Нет. В Испании костры инквизиции испепелили малейшие ростки Реформы, будь то немецкое лютеранство[143], швейцарское цвинглианство[144], английское пресвитерианство[145] или французский кальвинизм[146].

Анжелика попыталась представить свою родную провинцию Пуату без протестантских деревень, с их суровыми жителями, которые хоть и хоронили покойников ночью, но говорили на том же наречии, что и местные крестьяне-католики. А что сталось бы с семьей барона де Сансе де Монтелу, если бы не управляющий маркиза дю Плесси-Бельера, гугенот Молин, который из сострадания взял их под опеку, внушив, что только тяжким трудом они сохранят свои земли, даже если это и противоречит дворянским традициям?

Подобно всем ученым мужам, когда им было необходимо привести формулы, наглядно выразить в цифрах и их множествах материю или неведомую доселе мысль, оба собеседника переходили на латынь, которую учили с детства и которая, будучи универсальным языком, до сих пор оставалась вершиной Мироздания.

Анжелика без труда следила за разговором.

У нее была отменная память и музыкальный слух, поэтому ей легко давались иностранные языки. Она даже начала немного понимать баскский. Это обстоятельство никогда не было для Анжелики поводом для гордости, ведь она полагала, что способностью к языкам наделен каждый.

Радостный трепет охватил юную графиню, когда она невольно вспомнила очарование их жизни в отеле Веселой Науки, где каждый день появлялись новые посетители, приносящие с собой разнообразные открытия и рассказы о волшебных путешествиях.

Почувствовав, что Анжелика дрожит от холода, Жоффрей накинул ей на плечи свой плащ.

Он сделал это вовремя, так как с реки полз сырой туман. Их жесты и поступки, даже если они не всегда поддавались объяснению, так или иначе сближали Анжелику и Жоффрея, усиливали ту любовь, что жила в них.

Прижавшись к мужу и лакомясь земляникой, Анжелика несколько рассеянно слушала разговор и думала о событиях сегодняшнего дня. Рассказать ли мужу о человеке с горящими глазами?

Время шло, ночь окутывала ее своим теплым покрывалом, и Анжелика все больше боялась видений, что заводят на ложный путь, как это часто случается с персонажами средневековых книг. Подобно героям Данте, они блуждают в зловещих краях ада, и каждый встреченный ими поток уносит частицу разума и сводит с ума. Быть может, Бидассоа была Стиксом в ее сегодняшней эскападе?

Анжелика внимательно слушала, как ее муж и Бойль беседовали, время от времени переходя с одного языка на другой, и догадалась, что они оба удостоились аудиенции короля Испании, но один утром, а другой вечером. Она также поняла, что сэр Роберт Бойль изучает какие-то таинственные, невидимые глазу вещества, «пленники самих себя», которые он называл «газами»[147]. Ирландец говорил и о том, что ученые вынуждены защищать свои научные открытия от варваров инквизиции, а это неминуемо приведет к созданию тайных обществ, члены которых смогут узнавать друг друга только по особым, им одним известным знакам…

Шла живая беседа, собеседники обменивались мнениями, точные и наполненные смыслом слова порхали над неярким светом маленького костра на пляже.

Сонный взгляд Анжелики остановился на интригующей ее паре.

Прекрасная дама сидела с отсутствующим видом и не говорила ни слова, поэтому Анжелика никак не могла понять, следит ли она за ходом беседы или нет. Либо испанка понимала все, либо ничего.

Что до аббата, то он явно был из той породы исчезнувших музыкантов, странствующих рыцарей и вдохновленных поэтов, которые всю жизнь кладут на алтарь любви, чтобы, когда дама отвергнет его, умереть в тот же день. Анжелика задавалась вопросом о природе отношений англичанина и красавицы испанки. Случайные попутчики, встретившиеся на празднике? Или их сближают воспоминания о старой связи?

Может, она была его тайным советчиком, когда он приезжал на континент из туманного Лондона? Связывали ли этих двух непохожих и сильных людей узы, похожие на те, что с каждым днем все крепче и крепче соединяют ее с Жоффреем?

И почему они вместе? Потому что схожи их души? Потому что они понимают друг друга? Или желают? А может, потому что они не могут забыть друг друга и жить порознь? Или потому что они попросту не в силах расстаться?

Анжелика чуть улыбнулась, слушая оживленную беседу мужчин, рассказывающих друг другу о своих открытиях.

Жоффрей вел беседу в привычной для него манере — полунасмешливо-полусерьезно, словно прожил несколько жизней, собирая знания, накопленные во всех уголках света.

Стояла глубокая ночь.

Костры и факелы горели уже не так ярко, то там, то здесь их тушили, чтобы они не мешали обитателям лагеря отдыхать, погрузившись в быстротечный сон. Было еще очень темно.

Роберт Бойль встал, сообщив, что сегодня он должен отправиться в Сен-Жан-де-Люз, чтобы встретиться там с английской королевой.

Силуэты трех гостей растворились в темноте ночи. Анжелика смотрела им вслед и думала, что надолго сохранит в своей памяти образ странной, счастливой пары, подарившей ей надежду на то, что в мире, быть может, еще сохранились укромные уголки, где, ускользнув от враждебности окружающего мира, можно обрести счастье, осуществить надежды и мечты и, избежав опасности, выстоять и победить.

Другая встреча минувшего дня, так поразившая ее накануне, теперь казалась смешным и нелепым порождением мистической истерии от религиозной процессии. Сумасшедших везде хватает!..

Жоффрей тоже выглядел довольным случайной встречей и разговором с одним из крупнейших ученых мира.

Анжелика опустила голову на плечо мужа и закрыла глаза.

Проснувшись, она увидела розовое сияние зари, лившееся с востока из-за высокого мыса на испанском берегу.

— ВАШ супруг встречался вчера с королем Испании… И что, в каком настроении тот был? — так на следующий день начала разговор Мадемуазель. Анжелике не удалось принять более уместный в подобной ситуации озадаченный вид, однако принцесса, видимо, этого не заметила. Молодая женщина начинала понимать, что при дворе каждый предпочитал скрывать свои мысли, и ответила уклончиво:

— Пусть Ваше Высочество простит меня! В эти дни мне редко выпадает возможность поговорить с мужем, он ведь тоже так занят на службе у Его Величества…

— Я знаю, что отнимаю у вас много времени! Но кроме вас, мне здесь больше не с кем поболтать. Даже в подобном хаосе вы не теряете головы. А вот я со вчерашнего дня не нахожу себе места. Так что же рассказал вам супруг?

Анжелика заметила, что в вопросах внешней политики мужья, как правило, не откровенничают с женщинами, и в особенности — с женами.

— Кажется, ваша пара и в этом случае является исключением, — не отставала от нее Мадемуазель.

Анжелика понимала, что несколько обнадеживающих слов ничего не будут ей стоить, а принцесса де Монпансье жаждет узнать, состоится ли свадьба.

И тогда, стараясь унять волнение принцессы, графиня де Пейрак заверила Мадемуазель, что убеждена в благополучном исходе.

Как и обер-гофмаршал, она заявила, что хотя ей неизвестны тайны небожителей, но все же она может сказать — Анжелика особо выделила слово «может», — что, по ее мнению и по мнению ее мужа, все решится в течение двух-трех дней или даже часов. Она также добавила, что благоприятный исход зависит от доброй воли министров, которые должны вычеркнуть пару-тройку пунктов из договора, дабы успокоить гордость испанского монарха… И от Марии-Терезии!.. Ведь с тех пор, как инфанта увидела письмо короля Франции — то, которое ей не позволили прочесть, — она вряд ли так просто откажется от союза со столь галантным монархом. Так что, когда наступит подходящий момент, Мария-Терезия сделает решающий ход.

— Дочь властвует над сердцем отца! — облегченно промолвила Мадемуазель.

После она рассказывала всем, кто хотел ее слушать: «Мадам де Пейрак намекнула, что ее муж сумел получить аудиенцию у испанского короля. Подумать только, у этих дворян с Юга связи повсюду и даже горы им не помеха». И повторяла с таинственным видом: «Дочь властвует над сердцем отца!» Вскоре ее слова твердили повсюду.

Оптимисты утверждали, что инфанта — которую они даже не видели — непременно заставит короля уступить.

Другие же считали, что конец гегемонии Испании в Европе — утопия, в которую не поверит ни один здравомыслящий человек.

Но все они немного опоздали со своими суждениями.

«Здравомыслящие люди», то есть кардинал Джулио Мазарини и дон Луис де Аро де Гусман, снова встретились с глазу на глаз. Кардинал был серьезно болен, но сейчас недомогание не могло его остановить… Нужно было искать выход из тупика, так что оба министра с головой окунулись в работу.

28 мая главный распорядитель королевского гардероба Людовика XIV отбыл с приказом справиться об Их Величествах, которые, любезно приняв посланника, отправились на ежедневную прогулку к морю.

На следующий день в королевский дворец Сан-Себастьяна съехалось столько французов, что пришлось просить их посторониться и пропустить слуг испанского короля, но никто даже с места не сдвинулся. Все жаждали увидеть инфанту.

Над головами, как по волнам, истончая соблазнительные ароматы, плыли огромные блюда с яствами, и французские дворяне увлеченно обсуждали каждое из них: жаркое из крольчатины, куропатки с латуком, колбаса из мяса птицы на подложке из сливочного бисквита, свиные хрящики с артишоками… Кулинарное искусство высоко ценили при королевском дворе Испании, ведь всем известно, что королевский повар, служивший еще Филиппу III, отцу нынешнего монарха и Анны Австрийской, Франческо Мартинес Монтино[148], составил сборник рецептов, получивший название «Трактат о том, как накрывать праздничный стол».

29 мая, вероятно, из-за толпы и давки на улицах, Филипп IV и инфанта отменили привычную прогулку к морю. Все были страшно огорчены. «Все кончено», — вздыхали пессимисты. Чем крепче становилась уверенность, что мирный договор наконец подпишут, тем больше препятствий возникало на пути к нему. Казалось, король Испании не пойдет навстречу.

Но однажды ночью внезапно прискакал всадник, стремительно преодолевший расстояние от Сен-Жан-де-Люза до Сан-Себастьяна.

Разбудили короля Испании.

Всадник оказался гонцом, отправленным первым министром доном Луисом де Аро к государю со срочным донесением, в котором сообщалось, что переговоры закончены и обе стороны совершенно удовлетворены их исходом.

Король принял решение завтра же выехать вместе с инфантой в Фонтарабию. Но, поскольку завтра уже наступило — было два часа ночи второго июня, — то до отъезда Их Величеств оставалось всего несколько часов.

Кареты Филиппа IV и инфанты покинули Сан-Себастьян около восьми утра и медленно поползли по дороге мимо деревень Пасая.

В Рентерии они пересели в великолепную габару и в сопровождении множества лодок и габар с музыкантами переправились на другой берег залива.

Несмолкающее пение скрипок заглушало разноголосый шум — аплодисменты и прощальные выкрики местных жителей на родном языке.

Часто непокорные их кастильским королям баски понимали, что инфанта едет в Фонтарабию, чтобы выйти там замуж и стать королевой Франции.

Мария-Терезия, которую они несколько дней видели рядом с ее августейшим отцом на берегу реки в летящей по волнам позолоченной лодке или осматривающей галеоны из Америки, их инфанта, восхищающаяся ловкостью закидывающих сети баскских рыбаков и их виртуозными танцами, скоро пересечет невидимую границу, разрезавшую надвое воды Бидассоа и исчезнет за горизонтом Франции. Больше они ее никогда не увидят.

Она слышала прощальные крики и пожелания.

Их Величества прибыли в Фонтарабию в шесть вечера.

Город встретил их многочисленными залпами пушек, а гвардейский полк — ружейной стрельбой, склонив знамена в знак приветствия.

Собралась огромная толпа.

Французов прибыло видимо-невидимо. Стоило им услышать о благополучном завершении переговоров, как они тотчас устремились на другой берег. Повсюду исполняли праздничные танцы, страстные и стремительно легкие.

Провинция Гипускоа снова оказывала монарху ту же услугу, что и его отцу в 1615 году, когда два государства обменялись французской и испанской принцессами. Услуга заключалась в готовности принять у себя на границе до десяти тысяч человек, но из Каталонии с Филиппом IV приехали только шестьсот всадников и столько же пехотинцев из личной охраны короля. Командовал ими подполковник Педро Нуно Португальский, герцог де Верагуа, потомок Христофора Колумба[149], адмирал и аделантадо[150] обеих Индий[151]. Солдаты были одеты в желтые мушкетерские плащи, украшенные двухцветной бахромой, с прорезями для рук. На их груди и спине красовался королевский герб, а на плечах — бургундские кресты[152]. Пехотинцы были вооружены пиками и мушкетами.

Теперь король Испании желал ехать как можно быстрее.

По прибытии в город, среди шума танцев и грохота ружейных залпов, Филипп IV решил, что церемония отречения Марией-Терезией от наследства и испанской короны произойдет тем же вечером.

В восемь часов прибыли свидетели: Алонсо Перес де Гусман[153], патриарх обеих Индий, и Фернандо де Фончека Руис де Контрерас, маркиз де Ла Лапилла, государственный секретарь. Последний зачитал вслух оба документа. Патриарх, в свою очередь, принял торжественную клятву инфанты.

Брак по доверенности должен был состояться на следующий день, 3 июня, в церкви Фонтарабии.

После объявления о столь ошеломляющем и необычайно скором решении королева Анна Австрийская и оба ее сына провели часть ночи в поисках самых великолепных вещей, которые только могли отыскать в подарок будущей королеве Франции.

Со своего балкона Мадемуазель поведала Анжелике новости этой лихорадочной ночи, в событиях которой она, к ее величайшему огорчению, не участвовала.

— Что в шкатулке, я не видела. Но она довольно большая и сделана из ароматной древесины каламбукко[154], что растет в Америке. Внутрь, насколько мне известно, положили все самое прекрасное, что только можно себе представить, кроме драгоценностей, принадлежащих французской короне, потому что они не являются собственностью королев и никогда не покидали пределов страны… Но в любом случае сегодня шкатулка останется здесь — пока инфанта не вышла замуж, она не имеет права принимать подарки короля… Признаюсь, мне так жаль, что не довелось увидеть, какие сокровища в нее положили.

Пока она говорила, две женщины заканчивали одевать ее в строгое черное платье.

— Я намерена присутствовать на свадьбе по доверенности, — оживляясь, продолжала принцесса, — вчера, как только мы узнали о прибытии в Фонтарабию Их Величеств, Филипп и я тут же стали собираться на завтрашнюю церемонию, чтобы посмотреть на обряд бракосочетания и наконец-то увидеть испанского короля и инфанту. Кардинал ничего не имел против, но король запретил брату появляться там. Он заметил, что будь на месте Месье — возможного наследника трона Франции — наследник испанского престола, он бы ни за что не ступил на чужую землю.

«Ведь даже испанские гранды и знатные сеньоры не соизволили приехать в Сен-Жан-де-Люз, чтобы взглянуть на французский королевский двор… Король пожелал, чтобы и принцесса, его кузина, также воздержалась от поездки».

— Но я настаивала на своем, уж можете мне поверить.

Это привело к целой проблеме. Министры собрались в комнате кардинала, все еще прикованного к постели подагрой. Брат короля, хорошо понимая, что уж ему-то окончательно отказано в разрешении появиться на церемонии в иностранном королевстве, изо всех сил старался — «что довольно подло» — добиться того же запрета и для Мадемуазель.

Но король, напротив, неожиданно передумал и дал свое согласие.

Просто-напросто королева Анна объявила, что может довериться только мнению Мадемуазель и что настал момент, когда кто-нибудь здравомыслящий наконец опишет ей инфанту, чтобы «ее материнское сердце успокоилось». Лишь уверившись в красоте невестки, она сможет подготовиться к торжественному и волнительному моменту встречи на Фазаньем острове, которого так ждала.

Кардинал понимал, что следует уважать трепетное отношение испанцев к независимости их земель, и потому сообщил дону Луису де Аро, что на церемонию инкогнито прибудет Великая Мадемуазель. Месье Лене[155], поверенному принца Конде, поручили ее сопровождать. Принцесса приказала одолжить на время простую карету, чтобы фамильный герб на экипаже не выдал ее.

Так что сегодня Бине не надо заниматься прическами!

— Пусть мои волосы останутся не завитыми. Конечно, эти бесцветные плоские пряди меня не красят, но зато так нас точно никто не заметит.

Великая Мадемуазель была одета в платье из черного сукна и черную атласную вуаль, а скромное жемчужное ожерелье и серьги были единственными украшениями, уместными во время траура. Она была полностью готова к своей миссии.

Пудриться принцесса не стала.

К поездке готовились в строжайшей тайне, чтобы герцогине де Монпансье не досаждали просьбами те, кто жаждал бы к ней присоединиться. Так что Мадемуазель взяла с собой только Анжелику и еще трех дам.

В Андее, на берегу Бидассоа, их ждали заранее приготовленные Лене лодки. Это были три габары с «великолепной росписью и позолотой», портьерами из голубого узорчатого шелка с крупной бахромой из золотой и серебряной нити и всей необходимой для комфортного путешествия мебелью.

Лодочники рассказали им, что уже перевозили нескольких французских дам в Фонтарабию.

— Я уверена, что это кое-кто из свиты королевы и мадам де Моттвиль. Она боялась поставить под угрозу мое инкогнито, потому что уж ее-то испанцы знают. Держу пари, утром она завтракала с Пиментелли…

Всю весну тайный эмиссар испанского короля дон Антонио Пиментелли де Прадо[156] ездил по окрестностям Парижа, тайно спеша в Лувр, как только ему подавали знак.

Все его знали, и каждый хотел видеть, чтобы обсудить события наполненного мучительным ожиданием года. Его привязанность к королевскому двору Франции, а точнее, привязанность двора к нему, появилась во время поездки в Лион, куда он прибыл с доброй вестью и словами: «Инфанта ваша».

Мадам де Моттвиль действительно обедала у Пиментелли. Ее и еще нескольких дам заметили в окнах его дома. Позже стало известно, что дон Антонио угощал их шоколадом, который очень ценился в Испании, и бисквитами.

На пристани Фонтарабии путешественников ждала открытая карета, запряженная шестеркой лошадей. И хотя Мадемуазель не сомневалась в успехе своего инкогнито, она, тем не менее, была уверена, что карету предоставили именно ей. Король Испании отличался редкой учтивостью. А главное — и это очень понравилось Мадемуазель — уважал родственников короля. Его предупредили о прибытии важной особы, и он бы не позволил смутить гостя ранга принцессы де Монпансье встречей с грубой толпой плебеев.

Не считая придворных, сопровождавших короля из Мадрида, множество дворян рангом пониже появились в последний момент в Фонтарабии, откликнувшись на летящий над горами радостный клич. Они боялись пропустить захватывающее зрелище, событие, казавшееся еще совсем недавно абсолютно невозможным, — подписание мирного договора между Францией и Испанией.

Фонтарабия — небольшой город, расположенный в горах, — на все лады воспевал честь и славу Испании. Среди тех, кого поток военных, всадников и музыкантов отнес к дверям церкви Святой Марии, были епископ Памплоны, граф де Фуэнсалдана[157], герцог де Верагуа, барон де Ватевилль и дон Антонио Пиментелли де Прадо, тайный посланник короля Испании в Лионе.

Испанский хроникер отмечал, что улицы заполнила шумная толпа, «но она только добавляла зрелищности и красочности спектаклю. Граф де Фуэнсалдана ослепил всех изысканностью своего наряда, великолепием одежд слуг и окружавшей его многочисленной семьи».

Там же находился дон Карлос д'Эсте, маркиз де Бургомайн[158] — рыцарь Золотого руна[159], командующий немецким полком и генерал-сержант Армии. Был и дон Хениго де Беландия, рыцарь и командор ордена Святого Иоанна[160], а также генерал и главнокомандующий артиллерией Милана — могущественного и знаменитого итальянского города, где императоры Священной Римской империи продолжали короновать королей Ломбардских. А также дон Николас де Кордога, рыцарь ордена Сантьяго, полковник от инфантерии[161] и генерал Армии; дон Хосе де Борха, рыцарь ордена Монтезы[162], капитан кавалерии; дон Диего де Фонсека, капитан от инфантерии; дон Хосе де Кордоба, рыцарь ордена Калатравы[163] и также капитан от инфантерии; дон Хосе де Эскобедо, назначенный на галеоны; дон Антонио де Роблес, рыцарь ордена Сантьяго, капитан кавалерии, и наконец сержант-майор Габриэль де Сифра.

Вместе с бароном Ватевиллем, сеньором Бро, аббатом де Болме, а также Вирджинио Ваалем — братом ордена Святого Иоанна, сержант-майором и полковником, здесь также были барон де Сен-Морис, полковник от немецкой инфантерии, и дон Фернандо де Лухан виконт де Сен-Map — капитан стражи правителя Милана. Пожаловали дон Франциско де Салазар, сын графа Салазара, и дон Хуан Антонио Абурто[164] — оба блистательные капитаны кавалерии, а также маркиз де Рисбург, полковник от валлонской[165] инфантерии.

Прибыли полковник от немецкой инфантерии барон де Вик, граф д'Утрехт, маркиз Арпано, граф Эреди и полковник кавалерии дон Альфонсо Перез де Лос Риос. Герцога де Верагуа сопровождали рыцарь ордена Калатравы, капитан от инфантерии дон Луис де Аларкон и дон Хуан де Ватевилль, маркиз де Конфлан, а также полковник кавалерийских частей граф де Бассолен. Дополняли великолепный сонм многочисленные представители дворянства горных баскских провинций Испании — Наварры, Бискайи, Гипускоа и Араба[166]. По словам испанского хроникера, «знатные баски, наряду с дворянами и простолюдинами Франции добавили зрелищу еще больше пышности».

Все возглавляющие кавалерию принцы прибыли к церкви верхом и теперь, красуясь, гарцевали, восхищая всех талантом наездника и великолепием нарядов. Дон Карлос д'Эсте, маркиз де Бургомайн, выделялся особенно, поскольку носил орден рыцаря Золотого руна. Не менее яркой фигурой были Хениго де Беландия, рыцарь и командор ордена Святого Иоанна, и дон Педро д'Арагон, капитан бургундской стражи. Они напоминали Великих герцогов Запада[167], которые, мечтая воскресить легендарное королевство Лотаря[168], простиравшееся от севера до юга, ослепляли Европу великолепием и щедростью и находились в родстве как с Габсбургами, так и с королями Испании.

Орден Золотого руна представлял собой цепь из перемежающихся золотых звеньев в виде пластинок, на которых изображены золотые огнива, исторгающие языки пламени в форме буквы «В», что означало «Бургундия». К центральному звену цепи или же на широкую алую ленту подвешивали золотого барашка.

На паперти и у входа в церковь уже толкались охваченные волнением люди, одни протискивались внутрь, другие стояли в проходе, чтобы посмотреть, как в церковь будут входить король и инфанта, некоторые, напротив, пробирались к выходу, пытаясь отыскать знакомых.

Беспокойная толпа зевак разлучила Анжелику и Мадемуазель, к которой неожиданно подошли два гордых идальго, разыскивающих «родственницу месье Лене», и весьма почтительно проводили ее внутрь храма.

Ожидание затянулось.

Скучающие священники беседовали с француженками, и мадам де Моттвиль не раз ужаснулась речам, которые они вели, пользуясь царившим в храме полумраком.

«Perdone. Déjeme pasar»[169], — неожиданно произнес по-испански чей-то хриплый голос позади Анжелики. Она оглянулась и, посмотрев вниз, увидела рядом престранное создание. Это была карлица с невероятно уродливым лицом, настолько маленькая и полная, что казалась квадратной. Ее пухленькая рука сжимала ошейник черной борзой. Следом шел карлик в яркой, как и у его спутницы, одежде, толстощекий, с хитрой физиономией, при виде которой каждому хотелось смеяться.

Толпа раздвинулась, пропуская маленьких людей и собаку.

— Это карлица инфанты и ее шут Томасини, — произнес кто-то. — Кажется, она забирает их с собой во Францию.

— И зачем ей эти уроды? Во Франции у нее найдутся другие поводы для смеха.

— Она утверждает, что только ее карлица умеет готовить шоколад с корицей.

Наконец, за Анжеликой пришел сам Лене. Анна Австрийская поручила заботу о Мадемуазель и ее свите поверенному принца Конде, с которым возобновила старую дружбу, связывавшую их еще до Фронды.

Дворцы испанского короля и его дочери находились недалеко от церкви, но, чтобы до нее добраться, пришлось бы несколько раз подниматься в гору. Так что Их Величества поехали в карете. Инфанта сидела по левую руку от отца.

Словно рябь по водной глади, по толпе пробежала волнительная дрожь предвкушения встречи с монаршей семьей, а когда король Испании вышел из кареты, то шепот восхищения перерос в рев обожания.

В честь важного события поля шляпы Филиппа IV удерживали две самые впечатляющие драгоценности из сокровищ короны: исключительно крупный бриллиант, названный «Зеркалом Португалии»[170], и жемчужина, единственная в своем роде по форме, величине и перламутровому блеску — «Пелегрина»[171].

Мадемуазель прошептала на ухо Анжелике:

— Это означает «Паломница» на испанском…

Филипп IV, бледный как смерть, шел по главному нефу. Хор пел «Те Deum».

Инфанта следовала за отцом одна, одетая в белое атласное платье с богатой вышивкой. Но «страж инфанты» так искажал ее фигуру, что французам не удавалось составить верное суждение о внешности своей будущей королевы. Ее главная камер-дама, графиня де Приего, несла шлейф этого внушительных размеров одеяния.

Король склонился перед алтарем «с неповторимым величием», как потом говорила Мадемуазель.

Их Католические Величества поднялись на возвышение, расположенное под главным сводом храма и застеленное роскошными турецкими коврами. Король и инфанта сели перед алтарем с Евангелием, а придворные дамы и фрейлины на некотором расстоянии от него.

По другую сторону от алтаря на табурете, обшитом темно-красным бархатом, сидел дон Луис де Аро. Испанские гранды прошли к скамьям.

После молитв, обязательных, когда на богослужении присутствовали королевские особы, епископ Памплоны начал мессу.

Вскоре Мадемуазель ни с того ни с сего принялась взволнованно озираться по сторонам, что тотчас привлекло внимание сидевших недалеко от нее французов.

Уже прошла добрая половина мессы, а одно место среди тех, что были приготовлены для гостей, все еще пустовало.

Это было место епископа Фрежюса, единственного француза, официально приглашенного принять участие в церемонии. На него возложили ответственность предъявить доверенность, составленную королем Людовиком XIV на дона Луиса де Аро, чтобы тот представлял интересы французского монарха на церемонии. Так что монсеньор являлся также единственным свидетелем отсутствующего супруга. Епископ до сих пор не появился, но, по-видимому, это никого не тревожило и не волновало. Среди испанцев все было спокойно. Наконец, командор де Сувр[172] заметил обеспокоенность Мадемуазель и тоже обратил внимание на отсутствие монсеньора. Он сказал об этом Пиментелли и де Лионну, который, в свою очередь, отправил аббата на поиски епископа. Ведь без французского представителя и, в особенности, без документа, который находился у него, брак не мог быть заключен.

Тут появился и епископ Фрежюса, один и явно разгневанный тем, что его не встретили и не предоставили сопровождения. О чем только думает распорядитель церемоний! Монсеньор бросил вскользь, что как-никак он — епископ и его полагается разыскивать со свечами. Проходя мимо дона Луиса, он вполголоса пожаловался, что «можно было позаботиться о том, чтобы его предупредили» — его, единственного француза, получившего официальное приглашение.

Итак, дневная месса подходила к концу. Вот-вот должна была начаться церемония бракосочетания по доверенности.

Когда епископ Памплоны в праздничном облачении появился в сопровождении патриарха обеих Индий, французского епископа с той самой свитой, которая только что вручила дону Луису де Аро документ, предназначенный для Его Католического Величества, король и инфанта встали.

Вперед вышел королевский нотариус и зачитал вслух документ, который мессир де Ломени-Праслен отвозил на подпись Людовику XIV в ноябре прошлого года и который французский король подписал в Тулузе 10 ноября 1659 года, разрешив дону Луису де Аро исполнить роль короля Франции при заключении брака по доверенности.

Затем нотариус зачитал разрешительную грамоту, выданную папой Александром VII и дозволяющую брак при кровном родстве супругов.

После епископ Памплоны обратился к инфанте со словами, дает ли она согласие стать супругой Людовика XIV. Он задал ей три «свадебных вопроса», как и положено при бракосочетании.

Инфанта три раза оборачивалась к отцу, спрашивая позволения ответить. И получив согласие, тихо отвечала «да» — так тихо, что ответ можно было скорее угадать, чем услышать.

Гости радостно зашептались, забыв, что находятся в стенах храма. И французы, и испанцы, присутствующие на церемонии, были людьми благородного происхождения и знали, как должно вести себя у алтаря, но волнение слишком захватило их.

Когда подошел момент давать клятву, инфанта и дон Луис протянули друг другу руки, но их пальцы так и не соприкоснулись. Затем, встав на колени, инфанта взяла отца за руку и поцеловала ее.

По восковым щекам короля потекли слезы.

Мадемуазель шумно высморкалась.

Именно в этот миг каждый осознал, насколько важный сегодня день.

Состоялось великое событие.

Из храма Мария-Терезия шла по главному нефу справа от Филиппа IV.

Отныне она стала королевой, отныне она стала равной своему отцу.

Фонтарабия — город на холмах, и поэтому с церковной паперти открывался великолепный вид на окрестности.

У входа в храм собралось множество французов, которые обменивались поздравлениями и впечатлениями.

Анжелика заметила в толпе Жоффрея и подошла к нему. Они не виделись со вчерашней ночи, когда муж отправился домой, чтобы сменить одежду и побриться, а ее задержала Великая Мадемуазель. Анжелике тоже пришлось переодеваться в спешке три или четыре раза. Она поспала от силы несколько часов, но подкрепляя силы хорошим вином, оставалась бодрой. О Флоримоне можно было не беспокоиться. За ним присматривала Марго. Будучи гугеноткой, она осуждала праздники и, хотя заботливо хлопотала вокруг госпожи, когда та прихорашивалась, прислугу, которая находилась в ее подчинении, держала в строгости.

Анжелика, просияв, добралась до мужа и коснулась его веером.

Он галантно поцеловал ей руку. Довольно забавно было играть в эту игру на публике, облекая любовь и влечение друг к другу в самые простые жесты нежной привязанности. Но таковы правила светского театра. Люди вокруг них обсуждали наряды гостей на церемонии. Французы высмеивали привычки испанских придворных.

Сегодня, более чем когда-либо, была заметна любовь последних к тесным одеждам. Испанские мужчины буквально тонули в обилии кружев, а их обувь из прекрасной кожи больше напоминала туфли-лодочки, так как была напрочь лишена каблука. «Они настолько преисполнены собственным величием, что у них нет нужды подчеркивать его при помощи маленького куска древесины», — заметила мадам де Моттвиль.

«Но, — продолжала она, — справедливости ради стоит признать, что и наряды французов перешли всякие границы: обилие рюш и оборок, ширина рингравов, множество рядов кружев на чулках и манжетах, галстуки — так называемые „крылья бабочки“, больше напоминающие сегодня „крылья мельницы“, — все это выглядело так гротескно и нелепо, что меня вовсе не удивлял смех испанцев». Но, так или иначе, наряды поражали воображение и выглядели впечатляюще, подчеркивая атмосферу праздника, царящую в городе.

— В Испании, — добавил кто-то, — молодые и привлекательные женщины остаются дома. А что до остальных, то «страж инфанты» придает им приличествующее их рангу величие.

Анжелика подумала о том, что Жоффрей выглядит здесь самым элегантным мужчиной. Он не походил ни на испанца, ни на француза, и каждый, а особенно каждая, — смотрел на него так, словно он — заморский принц.

Муж снова поцеловал ей руку и руки еще нескольких дам и удалился, сказав только, что заметил человека, с которым должен встретиться.

Анжелика отправилась вместе со всеми посмотреть, как обедает испанский монарх.

— Нам сюда, в этот зал. Там уже накрывают на стол. Согласно испанскому этикету король должен есть один, следуя очень сложному церемониалу.

На стенах зала висели огромные гобелены, выполненные в приглушенных коричневато-золотистых тонах, слегка оживленных красным и серо-голубым. Сюжеты для них позаимствовали из истории Испании. В зале было не протолкнуться. Стоять приходилось в невероятной тесноте.

Внезапно наступила полная тишина.

Вошел король. Анжелике удалось влезть на маленький табурет.

— Он похож на мумию, — прошептал Пегилен.

И действительно, кожа Филиппа IV была желтой, как пергамент. Больная, слишком жидкая кровь окрашивала нездоровым румянцем щеки монарха. Он прошел к своему столу, шагая, словно марионетка на ниточках. Большие тусклые глаза, не мигая, смотрели прямо перед собой. Выдающийся вперед худой подбородок, красные губы и редкие медно-золотистые волосы только усиливали его болезненный вид.

Однако, проникнувшись сознанием своего почти божественного величия, он не допускал ни единого жеста, который бы не предписывал этикет. Филипп IV был закован в свою власть, как в доспехи, и, в одиночестве сидя за столом, ел гранат маленькой ложечкой так торжественно, словно совершал богослужение.

Между тем толпа бурлила и разрасталась. Сзади напирали все новые зрители, и первые ряды внезапно подались вперед, к королю. Еще немного — и его стол бы перевернули.

В зале было нечем дышать, и Филиппу IV стало нехорошо. На мгновение все увидели, как он поднес руку к горлу, чтобы отодвинуть душивший его кружевной воротник и глотнуть воздуха. Но тотчас снова принял величественный вид, словно добросовестный актер, готовый ради роли на любые муки.

— Кто бы мог подумать, что этот призрак плодит детей, как петух? — не унимался неисправимый Пегилен де Лозен, когда они собрались на улице после окончания обеда. — Его незаконнорожденные отпрыски заполнили своими криками кулуары дворца, а вторая жена продолжает рожать заморышей одного за другим. Только вчера они лежали в колыбели, а сегодня уже покоятся в усыпальнице Эскориала.

— Последний, говорят, умер, когда мой отец отправился послом в Мадрид просить руки инфанты, — вступил в разговор Лувиньи, один из сыновей герцога де Грамона. Правда, с тех пор родился еще один, но и он уже одной ногой в могиле.

— Нет-нет, — возразил граф де Сент-Амон, — это не совсем так. Инфант Фелипе-Просперо[173] еще жив. Но жизнь в нем едва теплится. В четыре года его силы поддерживает только молоко кормилицы. Молодая королева Мария-Анна Австрийская вновь беременна. Это одна из причин, по которой она не смогла сопровождать короля. Испанцы надеются, что на этот раз на свет появится здоровый наследник.

— Он умрет, — произнес маркиз д'Юмьер, — и кто тогда унаследует трон Карла V? Инфанта — наша королева!

— Вы заглядываете слишком далеко в будущее и судите чересчур поспешно, маркиз, — возразил герцог Бульонский, известный пессимист.

— Откуда вам знать, что такую вероятность не предвидели его высокопреосвященство кардинал Мазарини, а возможно, и Его Величество?

— Да-да, наверно, вы правы, но избыток честолюбия никогда не способствовал установлению мира.

Втягивая длинным носом принесенный ветром морской воздух, словно учуял какой-то подозрительный запах, герцог Бульонский проворчал:

— Мир! Мир! Да от него и следа не останется через десять лет!

Анжелика увидела, что пришли за Мадемуазель, чтобы сопроводить ее в комнаты инфанты, ныне королевы Франции, которая давала обед.

Из-за толчеи молодая женщина не смогла присоединиться к принцессе и предпочла остаться на месте. Тем временем французский и испанский дворы продолжали соперничать друг с другом в изысканности нарядов и танцев. Мадемуазель вскоре вернулась, безмерно довольная тем, что ей удалось встретиться с дочерью испанского короля и новой королевой Франции.

Герцогиня де Монпансье дрожащим от волнения голосом рассказала, что ее проводили к Марии-Терезии, которая обедала в присутствии камер-фрейлин и менин[174]. Великая Мадемуазель присела в реверансе перед молодой королевой, и та ответила ей прелестной улыбкой. «Она показалась мне одновременно такой любезной и величественной, что я уверена — Ее Величество очень понравится французам».

Во время обеда молодая королева то и дело поглядывала на французскую принцессу, свою новую родственницу. Перед тем как выйти из зала, она приблизилась к ней и промолвила с чудной грацией: «Un abrauto le quierodar a escondidas»[175]. Как только королева удалилась в свои апартаменты, главная камер-фрейлина сообщила Мадемуазель, что Их Величество Мария-Терезия хотела бы ее видеть. Встретившись вновь, они присели на карро и немного побеседовали в непринужденной обстановке, а барон де Ватевилль исполнял роль переводчика. Королева спрашивала Мадемуазель о том, красивы ли ее сестры, увидит ли она их в Сен-Жан-де-Люзе?.. Очевидно, Ее Величество испытывает тревогу, но ценит то, что в такой день французская принцесса из ее новой семьи пренебрегла этикетом, чтобы разделить вместе с ней свадебное волнение.

«Это было веление сердца», — говорила Мадемуазель. Но оно явно пришлось не по душе испанскому хроникеру Леонардо дель Кастильо, которому поручили записывать все без исключения события грандиозного праздника. Увлеченный возложенной на него задачей, он не стал скрывать несогласие с тем, будто встреча королей на Фазаньем острове сможет рассеять неприязнь, установившуюся между двумя народами.

«На бракосочетании присутствовала мадам Орлеанская, дочь герцога Орлеанского и двоюродная кузина Его Католического Величества, которая была приглашена во дворец инфанты и присутствовала на обеде Ее Величества. И хотя она прибыла инкогнито, но позволила всем себя рассмотреть и узнать, со свойственной французам бесцеремонностью и полным отсутствием такта».

— Наш король дает бал сегодня вечером, поезжайте домой, вам нужно переодеться, — сказала Мадемуазель Анжелике.

«Испанцы в печали. Они потеряли инфанту. Но мы — мы получили новую королеву».

«Король желает танцевать. Я пришлю за вами портшез».

Мадемуазель де Монпансье наспех поужинала в Андее и тотчас отправилась к королеве-матери, чтобы рассказать обо всем, что ей довелось увидеть. Она отыскала Анну Австрийскую у кардинала и подробно поведала о своем путешествии, доставив королеве немалое удовольствие.

Так как третьего июня отмечали небольшой религиозный праздник, Мадемуазель отправилась вместе с королевой в церковь к вечерней молитве, а затем вернулась к себе, чтобы переодеться к балу, где она не появлялась со дня смерти отца… Из украшений принцесса, как и ее сестры, предпочла жемчуг, который, как уверяли, являлся вполне уместным во время траура.

— Поторопитесь, мадам!

Что действительно впечатлило Марго, так это то, что приглашение принес паж из королевского дворца.

Анжелика любила танцевать.

Случалось, что, выйдя из игрального зала, не желавшая спать молодежь брала с собой скрипачей и лютнистов и отправлялась на поиски помещения — зачастую обычной конюшни или сарая, — чтобы немного потанцевать. Однажды вечером вместе с душой компании Филиппом де Курсильоном, у которого был дар веселиться и устраивать развлечения, Анжелика научила всех провансальской вольте[176], исполнив танец под ритм тамбурина.

— Скорее, мадам!

Маргарита приготовила для госпожи красное платье того светлого оттенка, который буквально загорался, когда на него падал свет. На этот раз служанка немного волновалась.

Она выведала у пажей некоторые подробности о предстоящем празднике. Не сумев заполучить для танцев достаточно просторный зал у риколлетов, бал решили провести в помещении театра, где ставили испанские комедии. У одной из стен установят помост для музыкантов, а на подмостках в центре разместятся те, кто не пожелает танцевать.

Узнав, что бал состоится в театре, Анжелика недовольно поморщилась, но потом смирилась.

Действительно, только театральный зал был единственно подходящим по размеру помещением.

Время шло, а портшеза, обещанного принцессой, все не было.

Нарядная Анжелика покорно ждала.

Ночь давно опустилась на землю, и король, должно быть, уже открыл бал.

Анжелика ужасно расстроилась. Она так хотела увидеть, как танцует король. Все признавали, что делал он это бесподобно.

Ближе к полуночи она попросила Марго помочь ей снять платье, корсаж, воротничок, манжеты и распустить прическу. Ей хотелось спать. Она выпила холодной воды и собралась ложиться. В воздухе витало что-то необычное. Это был вечер знаменательного дня, когда случилось невероятное: дочь короля Испании вышла замуж за французского монарха.

Маргарита отлично «чувствовала», отчего Мадемуазель не прислала за мадам де Пейрак портшез. Анжелика же не «чувствовала» этого и попросила служанку объясниться.

По мнению Марго, весь высший свет сегодня вечером наблюдал, как король Людовик XIV в двадцать один год прощался с юностью, и поэтому ни к чему, чтобы взгляд короля привлекла новая красавица, тем более что его бывшие любовницы и так ссорились из-за расположения монарха.

— Ты преувеличиваешь, — пожала плечами Анжелика.

Она не могла себе представить, что Мадемуазель может сыграть с ней такую дурную шутку. Принцесса выглядела искренней, когда приглашала ее на бал.

— Но, — возразила Марго, — принцесса не может замечать все, особенно в такой день, как сегодня. Не первый и не последний раз приказы Мадемуазель не выполняются! Или их истолковывают по-своему. Слуги сильных мира сего славятся умением угадывать намерения хозяев лучше их самих.

Анжелика велела служанке замолчать, потому что сейчас она напоминала ей кормилицу…

Об истинной причине Маргарита догадалась чуть позже, когда домой вернулся граф де Пейрак. Анжелика все еще спорила с Марго, но появился Жоффрей, и все разочарования вмиг исчезли. Никакой бал не сравнится с возможностью быть рядом с ним. Она бросилась мужу на шею.

Марго сделала реверанс и ушла.

А супруги удалились наверх, в свою комнату, где ощущалось свежее дыхание ночи и куда время от времени доносился легкий шепот волн.

Жоффрей не стал скрывать, что известие о королевском бале в Сен-Жан-де-Люзе заставило его покинуть иностранных гостей, с которыми он встречался по просьбе кардинала. Граф хотел как можно быстрее прибыть на великолепный праздник, чтобы опередить поклонников жены и самому пригласить прекрасную графиню де Пейрак на танец, если только он не испортит его своей неуклюжестью. Как и Анжелика, Жоффрей любил танцы! А она знала, что некоторые из них для него не сложнее ловких выпадов стремительной дуэли.

— Да вы ревнуете, — снова с наслаждением упрекнула Анжелика графа, — надеюсь, вы не из тех мужей, которые мечтают запереть супругу дома, чтобы скрыть ее от посторонних взглядов?

— Кто знает? — отвечал он, напустив на себя злодейский вид. — Особенно если супруга — самая красивая, самая изысканная и самая обворожительная? Кто знает?..

Они игриво спорили.

Они теряли себя в объятиях друг друга.

Они любили друг друга.

Они были счастливейшими из смертных и умели смаковать отпущенные им мгновения счастья, когда окружающий мир вдруг исчезал и во всей Вселенной они оставались одни.

ПРИДВОРНЫЕ кружились в танце на той же сцене, на которой ставили испанскую комедию, рассказывает испанский хроникер. Королева-мать и те дамы и господа, которые не желали танцевать, входили через огромную дверь и поднимались на помост посреди зала. Четверть часа спустя король и его придворные вошли в театр через другой вход. Музыканты расположились вдоль стены.

Хроникер увлеченно называет имена танцоров, которые, преисполнившись оживления и нетерпения, забывали в танцевальных па и сложных движениях о серьезности церемонии, на которой присутствовали, — к слову, без приглашения! — по другую сторону границы, в Фонтарабии.

Среди всеобщего ликования по случаю королевской свадьбы особенно выделялась глубокая печаль испанцев, которые прощались со своей инфантой, но это была далеко не единственная причина их уныния.

И хотя это казалось довольно странным — видеть, как король Франции открывает бал, чтобы отпраздновать свадьбу с женщиной, которую он еще даже не видел, — самыми радостными на балу выглядели именно французы. Собравшись вокруг своего молодого короля, их неизменного спутника в сражениях и празднествах, они дарили себе и друг другу этот бал в память о минувших годах, прожитых в непрерывной череде развлечений и битв, где среди размеренной непринужденности приемов и танцев они вкусили опьянение юности, стоя на пороге великих свершений, предначертанных им и их монарху.

Помимо короля, Месье и Мадемуазель в Фонтарабию приехали мадемуазель де Шемро и мессир д'Арманьяк[177], принцесса де Бад и герцог де Креки[178], а также герцогиня де Валентинуа[179] и, конечно, принцесса Генриетта Английская[180]. Хроникер писал о ней как о даме, которая «необычайно грациозна во всем, что было особенно заметно, когда она танцевала. А праздничный наряд делал ее еще более прекрасной. Одним словом, она была великолепна!».

Здесь роль хроникера была отведена французу, и каждый с легкостью распознает в описании стиль аббата де Монтрея. Граф де Суассон, мессир де Тюренн, герцог Бульонский, герцог де Валентинуа и еще несколько дам не танцевали, то ли оттого, что не любили танцы, то ли потому, что полагали, будто танцы в театре не слишком приличествуют их рангу.

Кроме того, на бал явились пять или шесть испанских сеньоров.

Среди дам, даривших наслаждение взору своей красотой, грацией и изяществом движений, выделялась герцогиня де Валентинуа, хотя ей было далеко до прекрасной мадемуазель де Менвиль[181]. И несмотря на то что последнюю все единогласно признали самой обворожительной женщиной, герцогиня танцевала гораздо лучше. Первой же красавицей объявили мадемуазель де Ламотт[182], к тому же в искусстве танца она превзошла остальных. Возможно, секрет скрывался в партнерах, от которых многое зависит во время наиболее сложных танцевальных фигур.

Все поддались очарованию вечера, чуть тронутого ноткой грусти и волнения. Увлеченные царящим вокруг весельем и задором музыканты непревзойденно сплетали ударные ритмы сельских танцев с более медленными мотивами, требующими при исполнении известного изящества.

Среди мужчин хроникер выделил господ де Вилькье[183], де Сан-кура и де Гонтери.

«Не осмеливаюсь говорить о короле, — пишет аббат де Монтрей, — который привлекательностью и изысканностью превзошел всех, а кроме того, прекрасно танцевал…»

Были такие, кто в упоении от блистательного бала сожалели об отсутствии дона Хуана Хосе Австрийского, сына короля Испании, необыкновенно привлекательного мужчины и прекрасного танцора.

Но настойчивые призывы к молчанию заставили болтунов прикусить языки. Неужели они позабыли о скандале, виновником которого стало ужасное чудовище Капитор, шут дона Хосе?

Дон Хуан Хосе повсюду возил с собой шута, дабы тот постоянно развлекал его, как это было принято у испанских грандов и в старину при дворах. Во время поездки в Лувр шут также был при нем. Вернее, это была женщина по имени Капитор, переодетая мужчиной — на боку у нее даже висела шпага. Капитор открыто обсуждал Марию Манчини и жестоко ее высмеивал, изображая, будто Манчини, худая смуглая итальянка — королева. Вот почему весь двор догадался о страсти короля, до этого момента тщательно от всех скрываемой. Перепуганная Мария потребовала немедленно убрать карлицу, которая, возможно, лишь исполняла чью-то волю — извечная роль шутов, вестников любовных признаний или приказов и зачастую разоблачителей многих тайн. Действительно, этот скандал вынудил Людовика XIV просить руки племянницы Мазарини, и тут пришел черед пугаться кардиналу.

Мирные переговоры с Испанией вот-вот завершатся подписанием соглашения и свадьбой инфанты с Людовиком XIV, а тут последний собирается пойти на поводу у своей страсти. Да какой!

Как известно, за этим последовали ожесточенные споры, и чем они закончились, ясно всем, ибо король женился на инфанте. Кардинал победил.

Не давая веселью потухнуть, Филипп де Курсильон, всегда полный разнообразных идей и острот, тут же загладил в памяти гостей воспоминание о скандале, построив всех для сарабанды[184], такой длинной, что танцорам пришлось выйти на улицу и танцевать под луной.

Затем все вернулись в зал — там настала очередь танцев, в которых пары двигались мелкими шажками, а значит, можно было мимоходом коснуться руки партнера и посмотреть ему в глаза.

Сегодня вечером жизнь била ключом для всех.

Все были так же молоды, как и король.

Открыв бал с королем, своим кузеном, Мадемуазель подошла к Анне Австрийской и села рядом, чтобы поговорить о привлекательности и обаянии будущей королевы Франции. Вспомнили о рассказах епископа Фрежюса и аббата де Монтрея.

«Инфанта небольшого роста, но превосходно сложена. В ней есть все, чтобы восхитить самых взыскательных критиков женской красоты: ослепительная белизна кожи, такая, что выделяет ее из всех остальных дам. Она — блондинка, и это ее истинный цвет волос — светлый, серебристый, оттеняющий нежный румянец и перламутровую кожу. Голубые глаза очаровывают блеском и излучают нежность». Красоту ее губ воспели многие — они чувственные и ярко-алые. Нельзя упрекать аббата де Монтрея за то, что он был очарован инфантой… Когда он предоставил свой отчет, в нем говорилось: «Губы, созданные для того, чтобы их целовали короли…»

Что до ее рук, то они не столь красивы, как у Анны Австрийской. Но вряд ли стоило ожидать иного, ведь у королевы-матери самые красивые руки и шея во всей Европе.

Мария-Терезия справлялась о тете и о кардинале. Желание инфанты поскорее увидеть свою тетушку Анну было таким трогательным. Согласно этикету, о короле, своем супруге, она пока не смела говорить.

Мадемуазель не стала подробно передавать свое впечатление о короле Филиппе IV, который на первый взгляд показался ей «старым и надломленным».

Но она особо отметила, что, несмотря на суматоху и хлопоты, связанные с церемонией бракосочетания, этот великий монарх позаботился о том, чтобы в порту Фонтарабии ее встретили две запряженные шестеркой лошадей кареты и идальго, которым поручили присматривать за «родственницей месье Лене». А во время мессы в церкви король приказал отдернуть занавеску со стороны Мадемуазель, чтобы она могла лучше видеть его и саму церемонию.

«Подобная предупредительность показалась мне весьма почтительной и необычайно любезной», — добавила герцогиня де Монпансье.

Она также поведала королеве и о том, с каким «неповторимым величием» король преклонил перед алтарем колени.

«Так трогательно! Так волнительно!» — думала Анна Австрийская, и ее сердце рвалось из груди от переполнявшего ее сладостного нетерпения.

Завтра! Завтра, 4 июня, состоится первая встреча на Фазаньем острове.

4 ИЮНЯ — день долгожданной встречи с королем Испании на Фазаньем острове.

Королева Анна Австрийская намеревалась отправиться туда без свиты, в сопровождении кардинала, нескольких фрейлин, державшихся поодаль, и охраны из пары-тройки дворян и мушкетеров.

Все ее существо стремилось к безмятежности и умиротворению той минуты, когда она, королева-регентша, а вскоре просто королева-мать, снова увидит любимого брата, с которым долгие годы поддерживала запрещенную переписку. Анна Австрийская всего лишь писала брату, а ее, королеву, считали из-за этого предательницей в собственной стране, ведь Филипп, испанский монарх, то и дело вторгался на территорию Франции со своей грозной пехотой, и матери даже начали пугать им детей.

На этот раз Людовик XIV настоял, чтобы его брат Филипп присутствовал при встрече царственных особ.

— Вы прекрасно говорите по-испански и сможете занять инфанту беседой, пока мать и дядя будут предаваться радости долгожданной встречи. Инфанта наша ровесница, и с радостью обретет в вас брата…

В действительности Людовика глубоко уязвляло, что он сам лишен права даже мельком увидеть ту, которая со вчера является его супругой.

А все из-за проклятого испанского этикета. Он запрещал осквернять святость брака малейшим проявлением плотского влечения до тех пор, пока не свершится обряд венчания и на союз французского короля и инфанты не снизойдет Божья благодать.

Людовик увлек брата в сторону и долго о чем-то с ним беседовал. Ему в голову пришла великолепная идея.

К слову сказать, Филипп, сильно привязанный к матери, действительно говорил с ней только по-испански. А Людовик по достижении совершеннолетия — то есть с четырнадцати лет — делал вид, что уже не понимает забытого языка детства, и всякий раз, когда ему предстояла встреча с испанцами, требовал переводчика.

Не потому ли, что Людовик до сих пор помнил ужасную сцену, происшедшую, когда он был ребенком? Его брат тоже присутствовал при ней, но тогда он еще даже не начал ходить. В тот день великий кардинал Ришельё явился к их матери и, угрожая отобрать у нее сыновей, осыпал ее упреками за то, что она воспитывает детей на языке врага Франции!..

Перед глазами короля всплывал образ умоляюще сложившей руки матери, в слезах стоявшей на коленях перед кардиналом.

Человек с холодным волчьим взглядом был преисполнен презрения и ненависти к этой женщине, своей королеве, за заговоры, которые она устраивала против него и короля вместе с сумасбродными Лорренами, Шеврёзами[185] и Гастоном Орлеанским. Она предала мужа, объединившись со своим братом, испанским монархом, беспрестанно разрушая и без того шаткое перемирие, которое с таким трудом приходилось восстанавливать вновь и вновь, спасая страну от вторжения вражеских армий. Удастся ли ему на этот раз вразумить ее?

Кардинал Ришельё сожалел, что королева не настолько умна, чтобы стать его союзницей. Тогда, не имея иных средств воздействия, он парализовал ее страхом потерять детей.

Ужаснейшая из угроз! Не наказание — пытка! Ее дети, ее любовь, ее сокровища, подаренные ей самим Небом после стольких молитв!

Два чудесных сына! В них заключалась вся ее радость! Вся ее жизнь!

Она обещала кардиналу сделать все, как он хочет. Она подчинилась. Она больше не будет говорить с детьми по-испански!

Обещание свое королева Анна, разумеется, не сдержала. Упорство, с которым она противостояла злейшему врагу, не имело пределов.

А потом Ришельё умер. Это случилось почти за год до смерти того, кого кардинал защищал и чье государство старался укрепить, — короля Людовика XIII.

Даже великие кардиналы смертны.

Ему на смену пришел другой кардинал, итальянец с бархатным взглядом и вкрадчивым голосом. Именно он занял место рядом с королевой-регентшей, которая так нуждалась в совете, внимании и любви.

— Сразу видно, что у нашего короля в жилах течет испанская кровь, — сказала Мадемуазель Анжелике. — В гневе он прекрасно владеет собой, и только его лицо немного бледнеет от ярости. А сейчас Людовик взбешен.

— К чему вся эта комедия? — с сожалением произнесла Мадемуазель. — Королю Франции пришлось приехать к берегам Бидассоа, но ему и на шаг запрещено приближаться к супруге, чтобы они могли, по крайней мере, увидеть друг друга. По его словам, это вызов! Я уверена, он что-то задумал.

В Фонтарабии в три часа пополудни король Филипп IV и Мария-Терезия сели в карету и в сопровождении нескольких слуг направились к пристани.

На воде покачивались две габары, которые барон де Ватевилль приказал построить прямо на месте.

Ту, что предназначалась для короля и его дочери, полностью покрыли позолотой. По левому борту трепетало королевское знамя, нос судна украшала фигура купидона, сидящего верхом на фантастическом животном — полульве-полузмее. На корме художник изобразил падение Фаэтона, тут же укрепили сигнальный фонарь, по обеим сторонам которого красовались золотые розетки.

Крышу квадратного полуюта[186] выполнили из позолоченных, тщательно обтесанных деревянных планок, стены обили бело-золотой парчой, а окна габары «открывались, как в карете». Нижнюю часть полуюта расписали сказочными сюжетами, «и даже стулья для короля и его дочери обтянули парчой».

Вторая габара была тех же размеров, что и королевская. И ту, и другую вели на буксире три лодки с гребцами, одетыми в костюмы из темно-красного дамаста[187]. В первую габару вместе с Филиппом IV и Марией-Терезией сели главная камер-дама графиня де Приего, главный конюший маркиз д'Орани и барон де Ватевилль. Вторую занимал дон Луис де Аро вместе с камергерами королевского двора и другими дворянами, служившими королю.

Хотя количество лодок всячески пытались сократить, к острову все равно направилась целая флотилия, а жители Ируна, стоя на берегу, провожали их аплодисментами и стреляли в воздух из ружей.

Были там и суда с музыкантами, играющими на трубах и скрипках, а также целая стая лодочек, плывущих за королевскими габарами.

Приехав из Сен-Жан-де-Люза к берегу Бидассоа, король Людовик XIV тотчас взлетел в седло гнедого скакуна и галопом помчался к друзьям. Он решил с их помощью устроить маленькое представление, но не давать повода кардиналу и королеве-матери читать ему нравоучения. Де Креки должен был обратиться к Мазарини с просьбой разрешить задуманное и убедить его высокопреосвященство позволить Людовику действовать по своему усмотрению. Если кардинала удастся уговорить, тот сумеет задобрить дона Луиса де Аро, своего дипломатического коллегу, и министров. Тогда смелая затея может оказаться удачной.

Месье, его брат, тоже был предупрежден и уже находился на месте.

Вот так и выигрывают сражения!..

Де Креки отправился на задание, словно взрывчаткой начиненный убедительнейшими аргументами и готовый взорвать бастионы противника.

Из Фонтарабии прибыли королевские габары.

Испанский монарх сошел на берег.

Он и инфанта прошли по портику из шести арок, украшенных гербовыми щитами, в крытую галерею с витражами, ведущую в первый зал.

Тщательно заботясь о том, чтобы не выйти за пределы испанской территории, Филипп IV прошел в общий зал для ведения переговоров, который пересекала пограничная линия между Францией и Испанией, отмеченная кромками ковров.

И вот наконец-то здесь, во временном дворце, где вершились судьбы двух держав, да и всей Европы, посередине маленькой, никому не известной реки, во временном дворце, в зале, украшенном гобеленами, картинами и прочими предметами искусства, встретились брат и сестра, не видевшиеся сорок пять лет. Сейчас их разделяла только пограничная линия — кромка персидского и турецкого ковров.

Король Испании держался скованно, так как привык нести бремя строгого придворного церемониала, не дозволяющего проявление чувств в присутствии подданных.

Филипп IV лишь склонил голову к королеве, почти коснувшись ее волос, но когда она протянула руки, чтобы обнять брата, отпрянул так далеко, что сестра не смогла до него дотянуться. «Однако это не было проявлением холодности или равнодушия, — рассказывали те, кто наблюдал встречу, — слезы радости наполняли их глаза. Но суровые правила испанского этикета требовали от каждого, и от Его Католического Величества более других, умения владеть собой».

Инфанта упала на колени и хотела поцеловать тетушке руку, но Анна Австрийская удержала ее и, подняв племянницу с колен, прижала к груди с почти материнской нежностью, видя в юной супруге сына исполнение всех своих самых смелых надежд.

Министры понимали, что случившаяся встреча, несмотря на официальную и торжественную обстановку, очень важна для королевских особ. Им было крайне необходимо увидеться и побеседовать без посторонних в атмосфере непринужденности и радушия.

Дон Луис де Аро принес стул своему королю, а графиня де Флекс, придворная дама Анны Австрийской, своей госпоже. Брат и сестра сели друг напротив друга у пограничной линии зала переговоров. Главная камер-дама испанской королевы графиня де Приего распорядилась, чтобы молодой королеве, ее госпоже, принесли карро, и Мария-Терезия села рядом с отцом. Младший брат короля, Филипп, опустился на табурет подле матери.

И вот, собравшись вместе, они начали беседу. Королева говорила о войне, которая долгие годы заставляла их жить по своим правилам, опутав судьбы близких людей дьявольской сетью взаимной вражды. Анна Австрийская сетовала на ее длительность, и тогда Филипп IV промолвил:

— Увы! Мадам, это дело рук дьявола.

Королева страстно желала стереть все тени, которые омрачали их с братом привязанность друг к другу, и поэтому сказала:

— Надеюсь, Ваше Величество простит меня за то, что я была слишком француженкой. Но это мой долг перед сыном и Францией.

— Я ценю это в вас, — отвечал ей Филипп IV, — королева, моя жена, поступала так же и, будучи француженкой, думала только о благе моих королевств.

Он говорил о своей первой жене, дочери Генриха IV, память которой чтила вся Испания.

Затем брат с сестрой предались воспоминаниям об их брате, кардинале-инфанте Фердинанде, которого уже не было в живых. Он долгое время воевал во Фландрии против французов, пока в Брюсселе его жизнь не унесла трехдневная лихорадка.

Но тут Мазарини и дон Луис Аро почтительно приблизились к Их Величествам и доложили, что некий иностранный дворянин просит позволения войти.

Король Испании дал свое согласие, дверь отворили, и на пороге появился красивый молодой человек в роскошном, шитом золотом и серебром наряде и шляпе с великолепным плюмажем, украшенной зелеными лентами.

Королева Анна покраснела, узнав в «иностранном дворянине» сына, а молодая королева побледнела, без труда догадавшись, что видит собственного супруга, который был весьма хорошо сложен и превосходил ростом обоих министров.

Спустя мгновение «дворянин» удалился и дверь закрылась.

Испанский хроникер отмечает, что сорок пять лет жизни в стране, славившейся искусством ведения светской беседы, не прошли для Анны Австрийской даром, наделив ее всеми необходимыми навыками, чтобы сейчас ловко подхватить нить разговора, оборванную разыгранным спектаклем, сколь же неприличным, столь и смелым. Королева с удовольствием узнавала знакомые с детства тонкости испанского этикета, но, благодаря годам, прожитым во Франции, сейчас считала нужным немного смягчить их дружелюбием и снисходительностью. Анна Австрийская взглянула на брата, более бледного и неподвижного, чем когда-либо, и с улыбкой спросила, позволяет ли он дочери высказать свое мнение о недавнем посетителе. На что Филипп IV, не любивший, когда его к чему-то принуждали — да и кто бы осмелился, — резко ответил:

— Нет! По крайней мере, пока она не переступит порог этой двери!

Так он всех поставил на место. Пока его дочь, будь она хоть трижды королевой Франции, подчиняется ему, а не мужу, она обязана соблюдать испанский этикет. Приличия запрещают ей высказывать мнение о человеке, который, не имея на то права и не представившись, вошел к ней, и который не существовал для нее, пока она с разрешения отца не переступила границу Испании.

Но тут герцог Орлеанский, брат короля, уже не в первый раз сгладил неловкость. Он склонился к инфанте, которая сначала побледнела, затем покраснела, и спросил у нее с лукавой улыбкой:

— Сестра моя, как вам нравится эта дверь?

Мгновенно угадав истинный смысл вопроса, она с улыбкой ответила:

— Мне она кажется красивой и доброй.

Радость и оживление, которые она испытала при виде того, кто стал ей мужем, окрылили ее и придали смелости.

Даже король Испании, казалось, смягчился.

Обратившись к сестре с неким подобием улыбки, он удовлетворенно отметил:

— У меня красивый зять… У нас непременно будут внуки.

Отвечая на приветствия испанских грандов, ошеломленных его появлением, Людовик XIV уверенной походкой прошел по крытой галерее к выходу из дворца и покинул Фазаний остров. Своим отважным и сумасбродным, хоть и одобренным министрами, поступком король навсегда завоевал сердце венценосной жены.

Он запрыгнул в седло и поскакал к ожидавшим его неподалеку друзьям.

Сначала, рассказывал он, «уродливая одежда молодой королевы смутила его», но потом он увидел, что Мадемуазель верно описала инфанту. Голубые глаза, лилейная кожа, румяные щечки, чудесный рот и очень светлые волосы, которые ему удалось рассмотреть, хоть их и скрывали накладные пряди. Мария-Терезия выглядела юной и свежей, как роза. Людовик решил, «что сумеет ее полюбить».

Итак, все оказалось к лучшему. Друзья разделили его радость. Они поддержали своего суверена сегодня точно так же, как и тогда, когда его сжигала безумная любовь к Марии Манчини, когда он воспротивился кардиналу и поразил королеву-мать, пренебрегая своим королевством, грозясь отречься от престола. Они были верными соратниками во время безумных вылазок, когда он мчался к возлюбленной; они охраняли их покой, стоя на страже под окнами; они разгадывали ловушки, подстроенные шпионившей за Марией мадемуазель де Венель, гувернанткой, приставленной к племяннице кардиналом; они вынашивали заранее обреченные на провал планы похищения Марии, их с Людовиком совместного побега и тайной женитьбы, надежда на которую немного утоляла боль разлуки. Ради своего господина они были готовы вынести и испытать все, прекрасно зная его и понимая, что, в конечном счете, чувство долга и несгибаемая воля возьмут над Людовиком верх.

Он был королем.

Приближалась новая эпоха.

Прежде их жизнь состояла из череды дуэлей и любовных приключений зимой и военных кампаний летом. И если война вдруг прекратится, что они будут делать?

Король Испании и его дочь вернулись в Фонтарабию в сопровождении все той же флотилии маленьких лодочек и идущей вдоль берега неутомимой толпы людей, решивших во что бы то ни стало проводить Их Католических Величеств на другой берег. Королева-мать, кардинал Мазарини и Месье возвращались в Сен-Жан-де-Люз в карете, а король Людовик XIV со своей свитой верхом.

Когда следовавшая за позолоченной королевской габарой флотилия под звуки музыки и приветственные крики подплыла к устью реки, на французской стороне появился красивый всадник и, пустив лошадь галопом вдоль берега, так, чтобы она скакала рядом с габарой, приветствовал монарха с дочерью, размахивая в воздухе широкополой шляпой, украшенной бриллиантами, а также белыми и зелеными перьями.

Молодой человек скакал за ними, пока не начались болота и русло реки не сузилось. Тогда он спрыгнул с лошади и низко поклонился Их Католическим Величествам. Очарованные любезностью всадника, Филипп IV и Мария-Терезия вышли на палубу и ответили ему столь же учтивым приветствием.

«Инфанта, отныне королева, была счастлива, — писал хроникер, не знавший о досадном нарушении испанского этикета во дворце на Фазаньем острове, — она смогла впервые увидеть своего супруга!»

Габара исчезла за поворотом реки, а всадник отправился в Сен-Жан-де-Люз, где его ждали мать и кардинал.

Вечером того же дня, четвертого июня, в Фонтарабии, Мария-Терезия на вопрос главной камер-фрейлины сеньоры Молины о том, нашла ли она короля привлекательным, взволнованно ответила:

— Он мне очень понравился! Он так красив, молод и так любезно сопровождал нас в пути[188]. Она была счастлива.

Сегодня каждый, кто присутствовал при встрече брата и сестры, спешил поделиться с другими испытанной на острове, у пограничной линии, радостью.

«Всегда любезный король Франции рано утром отправил де Берингена, первого конюшего королевской конюшни, вознести хвалу августейшим гостям Фонтарабии: королю Испании и… королеве Франции. Вечером туда же отбыл герцог де Ноай с поздравлениями и выражениями глубочайшей признательности…»

Тем временем от Филиппа IV к Людовику XIV приехал самый опытный конюший испанского монарха дон Кристобаль де Габино, за которым следовали конюхи, ведущие под уздцы двенадцать великолепных лошадей, покрытых попонами, украшенными золотом и бахромой, на которых шелковой и золотой нитью был вышит герб Его Христианнейшего Величества, короля Франции.

Брат французского монарха, которого испанский король продолжал величать герцогом Анжуйским, получил восемь лошадей в не менее роскошных попонах.

Пятого июня каждый испытывал то же волнение, что и накануне. Тем не менее день прошел спокойно. Все считали часы, готовясь к завтрашнему дню, шестому июня, когда оба правителя должны будут встретиться и приветствовать друг друга, когда зачитают дополнения к брачному договору и все бесконечные статьи мирного соглашения и когда, наконец, короли обнимут друг друга.

Никто не мог избавиться от ощущения невероятности благополучного исхода, никто не мог поверить, что после стольких лет вражды, передававшейся из поколения в поколение, возможен мир.

Опасались не столько импульсивности молодого Людовика XIV, сколько непредсказуемости испанского монарха, от которого требовали слишком много жертв.

Королева Анна Австрийская рассказала придворным дамам, что ей удалось перекинуться парой слов с доньей Марией Молиной из свиты инфанты. От нее она узнала, что еще до заключения брака король Испании приказал зачитать ему и придворным грандам брачный договор, заключаемый между французским монархом и Марией-Терезией, после чего воскликнул, осуждая сам себя за статью об отречении от испанского престола: «Вот оно, слабое место! Если мой сын умрет, моя дочь унаследует все мои королевства».

Торжественный день, который все ждали с таким нетерпением, наконец наступил.

Великий день встречи королей.

День, когда будет принесена клятва на Библии и Распятии, клятва о сохранении мира.

Сегодня, шестого июня, в воскресенье, яркий солнечный свет струился на живописную деревню, расположенную между Сен-Жан-де-Люзом и Бидассоа. Вдоль дороги, ведущей к Фазаньему острову, пели и танцевали в своих лучших нарядах местные крестьяне.

Мимо них то и дело проезжали всадники и кареты.

Ранним утром король Испании отправил приветствовать Анну Австрийскую и Людовика XIV дона Амьеле де Гаймара-и-Каррафа, сына герцога Лукара, который, спеша выполнить приказ, направлялся в Сен-Жан-де-Люз с необыкновенной пышностью, в окружении дворян, разместившихся в семи каретах, и с сотней слуг.

Давка на дороге стала невыносимой. Кареты, запряженные шестерками лошадей, с трудом прокладывали себе путь.

На испанском берегу Бидассоа, у подножия высокого мыса, выстроился каталонский полк королевской охраны из шестисот пехотинцев под командованием полковника герцога де Верагуа. А кроме того, пятьсот всадников во главе с доном Балтазаром де Урбина.

Испанский хроникер, кропотливо записывавший все, что происходило в тот день, шестого июня, с оттенком сожаления отмечал, что из-за холмистой местности солдатам Филиппа IV пришлось тесниться в строю друг к другу. Испанский берег реки Бидассоа был гористым.

Французский берег был, напротив, равнинным, и это позволило «выстроить армию в одну длинную линию, что выглядело необыкновенно красиво». Щепетильный хроникер указал, что французов было больше, так как помимо охраны Людовика («которая равнялась по численности испанской») здесь находились гвардейцы королевы-матери, Месье и кардинала, причем только последних насчитывалось около трехсот человек.

Французский берег был усеян плюмажами военных, и солнце, отражаясь в кирасах, слепило глаза. Взор улавливал только их, со всех сторон спешащих к реке, передавая и выполняя приказы, словно они готовились к предстоящей битве. Каждую минуту одни кареты и скромные экипажи подъезжали к Бидассоа, другие уезжали, но на их месте тотчас появлялись новые.

Трубачи и литаврщики ходили взад-вперед, то и дело принимаясь наигрывать марши, производя столько шума и переполоха, что казалось, будто вот-вот что-то произойдет. Потом они внезапно замолкали и на короткое время воцарялась тишина, столь же внезапно взрывающаяся новым «концертом».

Рано утром весь цвет французского дворянства отправился на Фазаний остров, постепенно заполняя отведенные для них залы. На этот раз Анжелика ехала в карете семейства де Грамон. Сегодня она не стала надевать золотое платье. Ведь они с мужем — не более чем одна из многочисленных пар французских придворных, которых представят королю Испании.

Церемония представления знатнейших дворян двух королевств монархам должна была состояться после принесения клятвы.

На берегу толпились дамы и кавалеры, и множество лодок перевозило их на остров.

Заполненные роскошно одетыми пассажирами, они легко скользили по речной глади.

Судно, в котором сидела Анжелика, причалило к берегу. И, пока она ждала своей очереди, чтобы сойти, один из придворных поставил ногу на скамью, где она сидела, едва не раздавив ей пальцы массивным деревянным каблуком. От боли Анжелика с трудом сдержала крик. Подняв глаза, она увидела того самого дворянина, что так жестоко и грубо вел себя с ней в день представления королю.

— Это маркиз де Вард, — произнесла юная принцесса Генриетта, сидевшая рядом с ней. — Он это сделал нарочно, можете мне поверить.

— Да он просто животное! — возмутилась Анжелика. — И как только такого грубияна терпят в окружении короля?

— Он забавляет короля своей наглостью, кроме того, в присутствии Его Величества Вард втягивает когти. Но при дворе у него плохая репутация. О нем даже сложили песенку.

И она напела:

— Замолчите, Генриетта! — вскричал кто-то. — Если вас услышит мадам де Суассон, то она придет в бешенство и пожалуется Его Величеству, что вы оскорбляете его фаворита.

— Подумаешь! Мадам де Суассон давно уже не пользуется расположением короля. Теперь, когда он женат…

— А почему вы так уверены, мадам, что жена, пусть она даже инфанта, имеет больше влияния на супруга, чем его бывшая любовница? — спросил Лозен.

— Дамы, господа, прошу вас, перестаньте! Будьте же милосердны! Строить подобные предположения в такой момент?! — запричитала мадам де Моттвиль, камер-дама королевы-матери.

Тут Анжелика увидела среди толпы, собравшейся на французском берегу, Жоффрея, и ее сердце радостно забилось. Он ждал, как и она. Молодая женщина тут же подошла к мужу, но он только рассеянно взглянул на нее.

— А! Вот и вы.

— Жоффрей, мы ведь не виделись два дня. Я ужасно скучала. Неужели и вы поддались всеобщему предубеждению, будто супружеская любовь нелепа и выказывать свои чувства прилюдно недопустимо? Быть может, вы стыдитесь меня?

Он непринужденно рассмеялся и обнял ее за талию.

— Нет, любовь моя. Но я увидел вас в столь приятной компании царственных особ…

— Приятной! Скажите на милость! — поморщилась Анжелика, украдкой потирая палец на пораненной руке. — Я едва уцелела в этой компании. А вы, Жоффрей, что делали вчера? А позавчера?

— Я собирал друзей по просьбе кардинала, беседовал то с одним, то с другим.

С реки послышались звуки музыки. Поднимаясь вверх по Бидассоа, к острову приближалась флотилия испанского короля.

Невероятное событие, которое нельзя не отметить, — сегодня Филипп IV и его дочь прибыли первыми.

Вдоволь полюбовавшись стройными рядами блистательной испанской армии — и неважно, что войска стояли теснее, чем обычно, так они выглядели еще более внушительно, — король и Мария-Терезия отправились в один из маленьких залов на испанской стороне. Возможно, в тот самый, что был обтянут золотым сукном и драгоценными гобеленами под названием «Сферы», привезенными из Португалии.

А в это время в Сен-Жан-де-Люзе король, королева-мать, Месье, Мадемуазель с сестрами, мадам де Навай[189] и принц де Конти садились в карету.

Королева Анна надела обычное для нее черное платье, а из украшений жемчужный крест и очень красивые серьги. Шляпы короля и его брата украшали бриллианты. В этот день все без исключения признали, что молодой король выглядит счастливым.

Во второй карете ехали принцессы де Кариньян и де Бад, дочь одной из них — принцесса Палатин, известная красавица Анна де Гонзаг[190], герцогини д'Узе, де Грамон и де Ноай.

За ними тянулся кортеж кардинала. Его составили герцоги и те, кто должен был помогать его преосвященству во время различных церемоний, как религиозных, так и светских, где каждый шаг должен быть выверен и учтена каждая мелочь.

По прибытии на остров их взору открылось чудесное зрелище.

Поскольку погода была ясной и сухой, на испанском берегу без труда можно было разглядеть войско, выстроенное в образцовом порядке, — кавалерию и пехотинцев в желто-красной форме.

«На французской стороне стояли стройные шеренги французских и швейцарских гвардейцев, королевской стражи и мушкетеров».

Сын герцога Медины де лас Торрес[191] вышел вперед и произнес приветственную речь от имени Его Католического Величества в честь Людовика XIV и королевы-матери.

Давно кануло в Лету высокомерное молчание первых дней, когда о новостях узнавали только благодаря баскским пастухам и голубиной почте!

«Первые лица королевства в сопровождении двадцати гвардейцев прошли по застекленной галерее к покоям. У входа их ожидали подарки от испанского короля — четыре или пять больших сундуков, обитых золотыми лентами».

Позже Мадемуазель расскажет, что в них находились всевозможные благовония. Сундуки перенесли на французский берег. Церемония продолжалась.

«Именитых особ» приветствовали все собравшиеся, после чего они прошли в зал для переговоров. Мазарини оттеснил толпу дам и кавалеров, следовавших за ними по пятам. Еще не время, их черед придет позже.

Сначала в зал вошли только король Франции, его мать, брат, кардинал и одна из придворных дам королевы — госпожа де Навай.

Как и было условлено, оба короля появились в зале для переговоров одновременно — каждый со своей стороны. За Филиппом IV следовала дочь, юная королева Франции, за французским монархом — мать и брат.

Увидев друг друга, короли приблизились один к другому и, сняв шляпы, обменялись приветствиями, но не обнялись.

Затем, все еще стоя, монархи обменялись несколькими любезностями, которые переводил Мазарини, поскольку при подданных король Франции утверждал, что не понимает испанского. Кардинал также исполнил роль переводчика, когда Людовик подошел к супруге и весьма учтиво ее приветствовал.

Испанский хроникер, до глубины души растроганный церемонией, писал, что на этот раз инфанта и ее муж видели друг друга совсем близко, а не с берега реки, но, несмотря на это, Людовик только поприветствовал инфанту через кардинала. Хроникер подмечал, что молодой король, сдерживая переполнявшие его чувства политической и дипломатической победы, внимательно разглядывал монарха и видел в нем не тестя, не обретенного дядю, но Филиппа IV, короля Испании и Властелина Мира, с которым он, король Франции, должен заключить союз и положить конец войне и начало мирной жизни.

Покончив с приветствиями, все расселись каждый на своей половине зала.

Справа от Филиппа IV сидела Мария-Терезия, напротив — Людовик XIV, по правую руку от которого расположилась мать, а по левую брат. Месье, единственный из всех, сидел на табурете. Остальным же принесли кресла с подушками. Кардинал и еще несколько человек из свиты отошли в сторону, чтобы дать венценосным особам возможность спокойно «разместиться».

В глубине дворца, в отведенных для придворных залах, двери которых выходили к мостам, оба королевских двора гудели, словно пчелиный рой, на смеси испанского и французского языков с вкраплениями немецкого, английского, фламандского, валлонского, конечно же, баскского и прочих диалектов юга Франции и севера Испании. Граница между испанцами и французами понемногу стиралась, и вскоре они перемешались, бывшие друзья и бывшие враги встретились вновь.

Сегодня обе нации объединились и встретились так близко, как ранее встречались только на поле битвы. Вот почему присутствие дам выглядело несколько необычно. Их изящество, смех, непосредственные высказывания вносили нотку легкости во встречу, над которой властвовала мрачная и суровая действительность мужских противоречий.

Анжелика прониклась удивительным зрелищем примирения воинов. Она была счастлива находиться рядом с Жоффреем, который на этот раз сопровождал ее.

Муж познакомил Анжелику со своим давним другом доном Бальтазаром. Оказалось, что именно он предоставил в их распоряжение черных коней в день праздника Тела Господня, чтобы она смогла скорее добраться из Сан-Себастьяна к Фазаньему острову. Глаза испанца засверкали, когда Анжелика рассказала ему о волшебном ощущении полета, которое она испытала, несясь верхом на одном из них. Он объяснил, что это самая замечательная порода, какую только можно найти в провинции Фриза — самом северном регионе, где луга словно сливаются с бушующим морем, бьющемся с грохотом о плотины, насыпанные для защиты от грозной стихии. Дон Бальтазар относился к тому типу испанцев, из которых невозможно вырвать нидерландские корни: там, в Голландии, он родился и сражался. Он считал, что кальвинизм чужд прекрасной стране звонких колоколов, ярмарок и страстных любителей тюльпанов. Но, увы, уже слишком поздно! Богатые и плодородные земли стянули тиски Реформации, душу которой не распознал великий император Карл V. Завязался разговор о Реформации, об императоре Карле, последовал обмен мнениями и воспоминаниями, но лишь потом, когда пройдет время, они поймут, что именно тогда прежняя Европа, еще прикрытая средневековыми доспехами, начала разваливаться.

Наконец королева-мать ввела в зал для переговоров Мадемуазель, ее сестер и дам из свиты, чтобы представить их королю Испании и молодой королеве Франции, Марии-Терезии. Проходя мимо Анжелики, Мадемуазель подала ей знак, но та предпочла остаться с мужем среди ожидающих своей очереди придворных. Она наслаждалась тем, что находится рядом с Жоффреем и в кругу друзей.

Тем временем под сенью величественных и прекрасных испанских гобеленов, среди которых были «Победа Добродетели над Пороком» и «Безобразие греха» — темы, на которые не мешало поразмыслить толпе роскошно разодетых придворных, а также под сенью французских гобеленов с более приятными сюжетами из «Психеи и Амура», продолжалась встреча королей. В этот день испанскую половину павильона на Фазаньем острове охраняли испанские и немецкие гвардейцы, а также личная стража Филиппа IV, тогда как на французской стороне расположились швейцарские гвардейцы и королевская стража Их Величеств Людовика XIV и Анны Австрийской. Все они были при полном параде.

Высокие испанские морионы[192] — одни с белыми, другие с красными перьями — напоминали шлемы швейцарских гвардейцев.

Молодые дворяне из свиты короля Людовика XIV красовались в серых муаровых плащах с подкладкой из золотой парчи, отороченных золотыми кружевами и подхваченных горевшими на солнце застежками. Постепенно павильон, где проходила встреча, стал походить на сказочный дворец.

Среди собравшихся Анжелика заметила знакомого мужчину, и прошло несколько мгновений, прежде чем она его узнала. Он отличался величественной осанкой и изысканностью костюма. На испанце был богато обшитый серебряным кружевом наряд, украшенный кастильским воротником, и короткий плащ с вышитым на нем красным крестом Сантьяго. На шее сверкала золотая орденская цепь. Она узнала королевского распорядителя, того, который показывал им дворец, — знаменитого дона Диего Веласкеса, придворного живописца Филиппа IV.

Мессир де Бар радостно сказал Анжелике:

— Он все-таки получил орден Сантьяго, несмотря на подозрение в «lipieza de sangre». Кажется, Его Величество Филипп IV лично обратился к папе Александру VII с просьбой почтить художника особой милостью. На этот раз главы ордена Сантьяго не посмели возразить и подчинились приказу короля, но подчеркнули, что этот рыцарь всегда будет ниже рангом и останется парией среди них.

— Не важно, мне кажется, что он счастлив. А вы заметили ножны и эфес его шпаги из чеканного серебра, выполненные знаменитым итальянским мастером? Какая великолепная, тонкая работа!

Должно быть, для Веласкеса это — великий день: он видел, как столь пышная церемония проходит на маленьком острове посреди Бидассоа в атмосфере всеобщего согласия и в уютной обстановке созданного им дворца.

Но Анжелика обратила внимание на то, что распорядителя по-прежнему мучил навязчивый кашель. Она подумала: «Интересно, есть ли у испанцев тайная медицина — ведь она есть у всех. Или они отправили на костер почти всех знахарей, а заодно с ними арабских и еврейских врачей?»

Прошел еще час.

Неожиданно стихли все голоса и во дворце наступила полная тишина. В конце длинного коридора за стеклянной дверью началось какое-то движение: министры приблизились к королям и дали знак, что пришло время принести клятвы и подписать мирный договор.

Как только короли встали, стеклянные двери тотчас же отворились и в зал вошли свидетели. Со стороны Франции это были принц Конти, граф Суассон, герцоги, маршалы и офицеры Франции, а также офицеры короля, королевы и Месье. Премьер-министры поставили в центре комнаты по обе стороны от пограничной линии два стола.

Короли вышли вперед и остановились лицом к лицу.

Маркиз де Малфика, дворецкий испанского монарха, принес подушку, и Филипп IV опустился на нее на колени. Аббат де Куаслен, в свою очередь, сделал то же для короля Франции.

Затем дон Алонсо Перес де Гусман, патриарх обеих Индий, положил на стол перед Филиппом IV распятие и раскрытое Евангелие. То же самое проделал и Мазарини для Людовика XIV.

Дон Фернандо де Фончека Руис де Контрерас, маркиз де Ла Лапилла, секретарь Филиппа IV, проговорил текст клятвы, стоя перед королем Испании, а мессир де Бриенн, государственный секретарь Франции, — перед своим правителем. После довольно долго зачитывали брачный договор. И наконец, торжественно, преамбулу мирного соглашения.

«Не имея иного мотива или намерения, кроме чувства сострадания к бедам их верных подданных, оба короля ради всеобщего блага выражают отеческое желание облегчить страдания измученных войной христиан. Они нашли способ положить конец невзгодам, забыть причины вражды и искоренить разделение народов, дабы во славу Господа и ради торжества святой католической веры установить искренний, добрый, нерушимый мир и братские отношения…»

Когда чтецы замолчали, королей попросили принести клятву на распятии.

Филипп IV ответил решительным голосом:

— Si, уо juro[193].

А Людовик добавил:

— А я клянусь не только в мире, но и в дружбе.

Оба монарха поднялись с колен и нежно обнялись, а королева-мать заплакала.

Вошли французские придворные, и Мазарини представил каждого испанскому королю, в то время как дон Луис де Аро называл Людовику XIV имена подходящих к монарху испанских дворян.

Когда перед Филиппом IV предстал Анри де ла Тур д'Овернь, виконт де Тюренн, представитель одной из старейших и благороднейших дворянских фамилий Франции, потомок Гийома Молчаливого, принца Оранского, по линии матери Елизаветы де Нассау, король долго разглядывал его, после чего пробормотал:

— Me ha dado de muy mala noches![194]

Несмотря на сарказм, в голосе испанского короля прозвучало восхищение воинской доблестью противника.

Под темно-красным бархатным с золотым орнаментом потолком, среди великолепных гобеленов на темы из «Апокалипсиса» и с сюжетами из «Метаморфоз» Овидия собралось столько знатных особ, что торжественный день подписания Пиренейского мира навсегда вошел в историю человечества. Ведь здесь, в маленьком дворце на Фазаньем острове, встретились Людовик XIV в самом расцвете молодости, на заре славы и Филипп IV, который правил вот уже сорок лет, неизменно сохраняя гордый и величественный вид, что, казалось, ни недуги, ни заботы, ни несчастья не в силах его сломить. Две королевы — обе дочери Австрии, о чем свидетельствует их титул. Черные одежды первой говорили о жизненном опыте, особенно заметном на фоне невинности ее юной невестки. Кардинал-итальянец, на плечи которого легла мантия Ришельё, пожинающий плоды своих трудов, предвкушая славное будущее Франции в этом новом союзе. Хладнокровный и ловкий дон Луис де Аро, принимающий почести, приличествующие его новому рангу, — только что испанский монарх пожаловал ему титул Принца Мира. А также Тюренн, увенчанный славой победы в дюнах, старый маршал де Вильруа и молодой герцог де Креки, Медина де лас Торрес — воплощение и образец истинного испанского гранда, и молодой романтик де Гиш; Монтерей и Эллиш, Ноай и д'Аркур, Гусман и Толеда… И наконец, знаменитый Веласкес, придворный живописец и распорядитель испанского монарха.

Представление придворных королям закончилось. Наступил решающий момент церемонии — монархи должны были скрепить подписями мирный договор, после чего он наконец вступит в силу.

По узким коридорам, один из которых был посвящен «Ромулу и Рему», а второй — «Знаменитым матронам», короли и министры прошли в узкие кабинеты, называемые «ретрет»[195], которыми оканчивался каждый коридор. В маленькие комнатки открывалась одна-единственная дверь, а стало быть, ни один шпион под видом участника действа не смог бы проникнуть туда в этот торжественный и судьбоносный момент вместе с сильными мира сего. Больше того, сегодня министры не позволили бы войти в кабинеты даже слуге с перьями и чернилами. И вот, в уединенных комнатках, немного напряженную атмосферу которых усиливали полотна, изображающие «Страсти Христовы», монархи подписали и скрепили печатью бесчисленные документы, выверенные и продуманные ранее их министрами, Мазарини и доном Луисом де Аро, до мельчайших подробностей.

Приближенные, стоявшие снаружи, поджидали момент, когда короли появятся на пороге и нужно будет суметь открыть двери так, чтобы оба правителя покинули кабинеты одновременно. Так и вышло. Вернувшись в зал, где они совсем недавно принесли клятву, Людовик XIV и Филипп IV попрощались друг с другом с исключительной галантностью и почтением. Молча, кланяясь вместе с придворными, они постепенно отступали назад, словно в хорошо отрепетированном танце. Сердце каждого из присутствующих замирало от переполнявшего их волнения.

Стоило королям поставить подписи, как снаружи, с испанского и французского берегов реки, раздались оглушительные залпы мушкетов и аркебуз. Следом загрохотали пушки Фонтарабии, оповещая подданных обеих стран, что «союз двух королевских семейств только что скрепили печатями и наконец-то наступил мир».

Офицеры королевского дома и их секретари спрятали бесценные документы в сумки из вышитого бархата.

Фазаний остров потонул в радостном шуме, выкриках и восклицаниях, но вскоре всеобщее ликование сменилось ощущением, что уже все темы исчерпаны и им, участникам торжественной церемонии, больше нечего сказать друг другу.

Снаружи, под голубым небом Страны Басков, многочисленные лодки и мелкие суденышки, украшенные орифламмами, облепили берег. Сидящие в них музыканты исполняли торжественные мелодии. Тем временем солнце клонилось к закату.

Испанский король сообщил, что вернется завтра, к трем часам.

После чего Филипп IV с дочерью покинули дворец, дошли до пристани и, сев в лодку, уплыли в Фонтарабию, а Людовик XIV, его мать, брат и кардинал возвратились в Сен-Жан-де-Люз.

Наступил новый день. Или точнее — день расставания.

В Фонтарабии рано утром король зашел в комнату дочери, чтобы попрощаться с ней наедине. Его страдания были невыносимы. Глядя на них, Мария-Терезия разрыдалась. Нетрудно догадаться, что в то последнее утро они предавались воспоминаниям о пережитых ими мгновениях счастья, о жизни отца и дочери, наполненной взаимной привязанностью и уважением, радостью и весельем торжественных светских и религиозных празднеств, среди восторженно приветствующих их испанцев.

В два с половиной часа пополудни король покинул дворец. Его шляпу, как и во время свадебной церемонии по доверенности, украшали удивительные драгоценности испанской короны: бриллиант «Зеркало Португалии» и знаменитая жемчужина «Пелегрина».

Их Величества сели в карету.

На пристани они прошли к ставшей уже привычной габаре и отплыли от берега под аккомпанемент музыкальных инструментов, в сопровождении неизменной флотилии из нарядно украшенных лодочек, с орифламмами, развевающимися по ветру.

В это же время в Сен-Жан-де-Люзе королевская семья и кардинал Мазарини готовились выехать к Бидассоа в карете, обитой вишневым бархатом, с темно-красными, украшенными золотым и серебряным позументом шторами и запряженной восьмеркой белоснежных лошадей.

Сегодня, в день последней встречи и расставания, первую скрипку играла Анна Австрийская. Именно сестре и ее охране Филипп IV должен был передать свою дочь, ее невестку и племянницу. Именно ей предстояло впервые провести Марию-Терезию по французской земле и обеспечить молодой королеве достойный прием в новой стране. Ведь до обряда венчания юный король не имел права сопровождать и защищать супругу…

Торжественная церемония бракосочетания произойдет послезавтра в церкви Сен-Жан-де-Люза.

Королева-мать появилась на берегу, шествуя между сыновьями — Людовиком, королем Франции, и Филиппом, герцогом Орлеанским, в сопровождении камер-дамы и одной из фрейлин.

Анна Австрийская распорядилась, чтобы мадемуазель де Монпансье и все придворные дамы остались в ее дворце и готовились оказать достойный прием молодой королеве, когда вечером та прибудет.

Костюм короля Людовика XIV и черное платье вдовствующей королевы сверкали великолепными драгоценными камнями, а наряд Филиппа Орлеанского хоть и отличался некоторым избытком кружев и лент, тем не менее являл собой прекрасный образец французской элегантности.

Оба королевских двора также прибыли во Дворец переговоров.

Великой Мадемуазель стоило немалых усилий отказаться от последней встречи на Фазаньем острове, но сейчас гораздо важнее направить все внимание и все заботы на создание уютной обстановки для королевы Марии-Терезии, благодаря которой на Европу снизошел мир. И поэтому принцесса смирилась и, как и просила Анна Австрийская, старалась изо всех сил, чтобы оказать инфанте достойный прием на французской земле.

В последний раз в роскошной резиденции на Фазаньем острове великие мира сего остались наедине. Министры и придворные отошли в дальний конец зала.

Августейшие особы беседовали о каких-то пустяках, обменивались первыми приходящими на ум бессмысленными и пустыми словами, неуместными в столь важный момент. В последний раз эти близкие друг другу люди любовались золотым блеском и яркими красками гобеленов. Едва встретившись, они были вынуждены расстаться вновь. Миг разлуки неумолимо приближался.

И вот время расставания пришло.

Все поднялись, король Филипп IV крепко обнял сестру. Та хотела взять руку племянницы, а теперь и невестки, чтобы привлечь ее к себе, но Мария-Терезия упала к ногам отца и, обливаясь слезами, принялась целовать ему руки, а Людовик XIV и Филипп Орлеанский во внезапном порыве бросились к испанскому королю, раскрывшему им свои объятия.

Кромку ковров — пограничную линию между королевствами — истоптали и смяли. Августейшая семья, отныне единая, позабыв о ней, в слезах и объятиях изливала скорбь расставания, которое, как все понимали, было навсегда и с которым не могли согласиться и смириться ни душа, ни тело.

Наконец королеве-матери удалось завладеть рукой инфанты и прижать племянницу к себе. Но Людовик XIV и его брат никак не могли расстаться с испанским королем — они плакали и повторяли, что он — брат их матери, их родной дядя, их отец, которого они почти не знали, и самый близкий родственник на земле. С трудом вырвавшись из объятий племянников, Филипп IV обратился со словами прощания и благодарности к кардиналу Мазарини и, отвернувшись, пошел по галерее. В одиночестве он прошел по ней, в одиночестве сел в позолоченную габару, в одиночестве среди следующих за ним бесчисленных лодок достиг Фонтарабии. Во дворце он бросился на свою постель, не в силах более сдерживать слез.

— Мое сердце рвалось на части при виде рыданий сестры и дочери. Но когда эти мальчики бросились мне на шею, плача, как дети, я был так потрясен, что мне пришлось уйти! — рассказывал Филипп IV.

Не прошло и часа, как король выехал из Фонтарабии в Уазу и, отужинав в доме сеньора Мартена де Амольезы, поскакал верхом по дороге на Рентерию. Вечером того же дня он прибыл в Эрнани. Филипп IV вовсе не был таким уж старым и больным, каким его хотели видеть недруги.

В среду, девятого июня, на рассвете он вновь отправился в путь и к ночи уже был в Толосе.

Вечером четырнадцатого числа он приехал в Мондрагон. В субботу пятнадцатого пересек долину Салинаса[196] и еще до захода солнца успел в Витторию, где его встречали пушечными выстрелами и фейерверком. В воскресенье шестнадцатого Филипп IV провел ночь в Миранде-де-Эбро. Двадцатого июня в честь прибытия короля устроили большой праздник в Вальядолид. Двадцать второго он проехал через Эскориал и двадцать шестого прибыл в Каса-де-Кампо.

Казалось, король бежал от собственной скорби, стремился поскорее встретиться с семьей — четырехлетним сыном, цепляющимся за жизнь несмотря на слабое здоровье, и молодой женой, к счастью, снова носившей под сердцем ребенка, и можно было надеяться, что это будет здоровый сильный мальчик.

Дома, в соборе Нотр-Дам д'Аточа, испанский монарх наконец-то смог преклонить колени перед Богоматерью Утешающей и помолиться. Чем обернется для Испании этот почти противоестественный союз с потомком французских королей, извечных врагов испанцев? Не пошатнул ли он, не поставил ли под угрозу наследие своего прадеда, Карла Первого Испанского и Карла Пятого Австрийского в одном лице — великого императора, во владениях которого «никогда не садилось солнце»? Положившись на милосердие Господа, Филипп IV принялся за письмо к «монахине в синем».

7 ИЮНЯ в Сен-Жан-де-Люзе Анжелика предложила свои услуги Мадемуазель, но та, скрепя сердце, отказалась, сказав, что у нее в подчинении и так слишком много помощниц, вместе с которыми они готовят дом королевы-матери к приезду Марии-Терезии. Именно здесь новой королеве, согласно обычаю, присягнут на верность старшие офицеры и принцесса Палатин, которая станет главной камер-фрейлиной. Затем королева сможет удалиться в приготовленные для нее покои и отдохнуть.

На следующий день, вечером накануне свадьбы, состоится короткое, без претенциозности представление ей королевского двора.

Неисправимый аббат де Монтрей собрал друзей, чтобы те смогли разделить с ним радость. Из окон дома, где поселился мессир де Лионн, открывался прекрасный вид на дорогу, ведущую к дворцу, так что оттуда можно будет во всех деталях рассмотреть прибытие молодой королевы в Сен-Жан-де-Люз. Аббат сумел получить в свое распоряжение все окна второго этажа, чтобы вместе с друзьями насладиться зрелищем, которое невозможно пропустить, — прибытием Марии-Терезии, супруги короля Людовика XIV, в сопровождении личной охраны и военных в первый город ее королевства. Сен-Жан-де-Люз встречал новую королеву овациями.

Анжелика позволила аббату еще раз уговорить себя присоединиться к ним, так как уверилась в его непричастности к заговору на празднике Тела Господня. Поразмыслив, молодая женщина пришла к выводу, что никакого заговора или злого умысла не было и в помине. Просто она еще не привыкла к напоминающей всеобщее сумасшествие суматохе, которая неожиданно захватила и закружила ее в водовороте светской жизни, тогда как придворные считали подобное существование естественным. Они давно привыкли к беспокойству и легкой театральности королевского двора, вечного спутника монархов, олицетворяющего их величие.

Удобно устроившись перед окнами с шербетом в руках, они беседовали, ожидая появления процессии.

Говорили о разочаровании Мадемуазель, которой пришлось остаться в Сен-Жан-де-Люзе и заняться подготовкой дворца к прибытию новой королевы, что помешало ей присутствовать на Фазаньем острове в торжественный момент. Неожиданно вспомнили отца принцессы, Гастона Орлеанского, и кое-кто из придворных заметил, что герцог много потерял, не дожив до нынешних празднеств. Он умер почти внезапно — как раз тогда, когда двор только собирался в путешествие к границе, на свадьбу короля.

Смерть унесла двух законнорожденных сыновей Генриха IV, разорвав звенья непрерывной цепи поколений. Гастон Орлеанский был еще довольно молод, на целых семь лет моложе своего брата Людовика XIII, умершего в сорок два года.

Смерть герцога Орлеанского стала для многих большой утратой. При дворе так не хватало его приятной компании.

Гастон, как это часто бывало, исчез именно тогда, когда на него больше всего рассчитывали.

Герцог де Виваре рассказал о заговоре в Амьене, в котором он, будучи еще совсем юным, участвовал, хоть и без особого пыла.

В те годы считалось хорошим тоном пытаться уничтожить Ришельё, даже если поводом для заговора служила всего лишь месть за гибель де Шапелля и де Монморанси-Бутвилля[197], неисправимых дуэлянтов, обезглавленных за неподчинение новым эдиктам о дуэлях, согласно которым участников поединка ждала смертная казнь. Мать одного из осужденных, их друзья и вся знать бросились в ноги Людовику XIII с мольбой: «Сир! Пощадите!» Но и это не помогло. Оба дворянина были прилюдно обезглавлены на площади. А народ, собравшись у эшафота, пел Salve Regina[198].

Так вот, Амьенский заговор должен был свершиться 1 января 1627 года.

На этот раз заговорщики не сомневались в успехе. Их словно охватило предвкушение чуда.

Они условились ждать появления кардинала на верхних ступенях лестницы огромного и величественного здания ратуши. Именно там участники заговора решили наброситься на Ришельё, когда тот спустится до середины, и каждый должен был ударить его кинжалом.

На герцога Орлеанского возложили задачу подать сигнал.

И вот на верхних ступенях появился Ришельё и стал совершенно спокойно спускаться вниз.

А вдруг его заметят? Как всегда, впечатлительность брата Людовика XIII взяла верх. Вместо того чтобы подать сигнал, он вздрогнул и побежал по лестнице к входу в ратушу. Господин де Pea, его секретарь, кинулся вслед за ним, чтобы остановить, прежде чем на странное поведение герцога обратят внимание. А заговорщики застыли на месте с кинжалами, спрятанными под полами камзолов. Кардинал Ришельё, целый и невредимый, продолжал спокойно спускаться, а затем исчез в полумраке кареты.

— А как же чудо?

— Ах, это! Чудо в том, что кардинал, которого всегда обо всем предупреждала армия шпионов и доносчиков, на этот раз даже не подозревал о заговоре! Ни накануне его, ни в тот день, ни даже в самый драматический момент!

— Пытаться предвидеть все — напрасный труд, — с горечью заметил господин де Рокелор.

— А устраивать заговоры?

— Видимо, тоже, ведь кардинал умер в своей постели.

Герцог де Виваре рассказывал с таким воодушевлением, так красочно изображал озадаченные, взволнованные лица заговорщиков, что немало всех позабавил. Господин де Вамбрехт, нидерландский философ, для которого составило немало труда добраться сюда из Утрехта, заметил, что нужно родиться французом, чтобы смеяться над подобными трагедиями.

Внезапно мадам де Лионн вскрикнула и указала на алеющий фасад дворца на противоположной стороне площади.

Он был сложен из кирпича и необработанного камня, и каждый раз в лучах заходящего солнца загорался ярко-красным огнем. Сейчас дворец словно пылал, а значит, день близился к закату. Вечерело.

Но новая королева, с которой они расстались в зале для переговоров у входа в крытую галерею, до сих пор не появилась. Что же случилось? Какие еще дипломатические преграды мешали счастливому завершению сложных политических встреч?

Мессир де Рокелор отправился разузнать, что к чему, и вскоре вернулся, призывая всех к терпению.

Действительно, произошла небольшая заминка. Молодая королева чуть было не вернулась в Испанию, но, к счастью, все закончилось благополучно.

Когда Мария-Терезия направилась к французскому берегу и уже готовилась сойти на него, ее попросили проститься с главной камер-дамой графиней де Приего и еще с тридцатью придворными из свиты, которые возвращались в Испанию. Молодая королева страшно разволновалась и наотрез отказалась. Она была уверена, что графиня последует вместе с ней во Францию. Она знала ее всю свою жизнь, ведь та состояла еще в свите прежней королевы, матери Марии-Терезии. Молодая королева настояла на своем, и вскоре графиня де Приего, как, впрочем, и остальные придворные, сошла на французский берег.

Когда досадное недоразумение уладили, королеву пригласили к ambigú, попробовать приготовленное прямо на берегу угощение.

Когда-то давно в испанском языке под словом «ambigú» подразумевали антракт в театре или опере, когда в перерыве между представлениями подавали прохладительные напитки и холодные закуски. Но позднее им стали обозначать еще и длинный стол с множеством холодных блюд, который накрывают чаще всего летними вечерами, после длинного жаркого дня, когда на землю опускаются сумерки.

Кроме того, здесь, конечно, были корзины с превосходными и разнообразными спелыми фруктами.

Приободрил ли молодую королеву вид соблазнительного стола под сенью мимоз?

Так или иначе, она отдала должное первому обеду на французской земле, и многие расценили это как «чревоугодие». Мария-Терезия пожелала попробовать все блюда, возможно считая подобное поведение правилом хорошего тона и проявлением учтивости по отношению к тем, кто устроил пир в честь благополучного и долгожданного прибытия королевы.

Ее аппетит удивил многих, ведь еще совсем недавно Мария-Терезия выглядела такой опечаленной расставанием с отцом, она казалась убитой горем, и вдруг столь внезапный голод и шокирующая невоздержанность в еде. Но Анжелика, узнав о поступке королевы, ничуть не удивилась.

Оказавшись на французской земле, Мария-Терезия немного растерялась, а тут еще недавнее переживание, когда ее едва не разлучили с самой близкой придворной дамой, а ведь в соглашении об этом не говорилось ни слова, да ощущение, что каждый шаг все дальше отдаляет ее от отца. Поведение юной супруги французского монарха являлось не чем иным, как естественной реакцией здорового организма на потрясение. Молодая двадцатилетняя женщина была напряжена до предела, а значит, либо она не сможет проглотить ни кусочка, либо восстановит силы наиболее приятным, насколько это возможно в ее состоянии, образом, а именно угостится от души. Сегодня она проведет первый вечер среди новой семьи и подданных и должна будет с честью выдержать предстоящее испытание.

Позже стало известно, что королева Мария-Терезия сожалела об отсутствии Мадемуазель.

Время пролетело незаметно. Наступило утро восьмого июня, и надлежало срочно закончить все приготовления к торжествам, намеченным на следующий день.

К счастью, восьмое июня выдалось свободным, и каждый смог еще раз внимательно рассмотреть свои наряды, чтобы выбрать наиболее подходящий.

Инфанта не стала исключением. И хотя Мария-Терезия втайне сожалела о «страже инфанты», она «покорно и терпеливо» облачилась в сшитое по французской моде платье.

Расхаживая из комнаты на балкон и обратно, в перерывах между примерками платьев и мантий, Мадемуазель поведала Анжелике о досадном происшествии, случившемся, когда определяли порядок шествия. Оно касалось уважения к сану.

Королевская мантия Марии-Терезии крепилась поверх юбки и ниспадала к земле длинным, очень тяжелым шлейфом. Мадемуазель благодаря высокому положению и представительному виду должна была его поддерживать. Казалось, все так чудесно устроилось.

Но затем вспомнили, что герцогине де Монпансье также принадлежит право передать во время мессы новой королеве Святые Дары, а значит, шлейф за Марией-Терезией она нести не сможет. Тогда выбор пал на сестер Великой Мадемуазель, но королевская мантия оказалась слишком тяжелой для юных принцесс, и к ним присоединилась мадам де Кариньян.

Герцог де Рокелор вызвался нести шлейф принцессы де Монпансье, но остальные герцоги отказали в подобной услуге ее сестрам. Так что, как с горечью сообщила Мадемуазель, пришлось смирить гордость! И хотя она с нежностью отозвалась о графах де Сен-Мене, де Гондрене и де Ла Фейаде, которые любезно предложили свою помощь юным принцессам, случившееся сильно уязвило герцогиню.

— Мои младшие сестры внучки Генриха IV, и они ничуть не хуже его остальных внуков. Их мать, принцесса Лотарингская[199] — потомок старинного рода. И вот! Стоило месье Гастону Орлеанскому, брату покойного короля Людовика XIII, умереть, как тут же выясняется, что никто более не желает оказывать ему и его дочерям то уважение и то почтение, какими их окружали, когда он был жив! Ах! Я-то понимаю, что отец был человеком редкой чувствительности. Теперь при дворе таких не осталось. Он никогда не мог решиться отправить человека на смерть, хотя ранг вменял ему в обязанность вершить человеческие судьбы. Он любил искусство, музыку. Я отлично помню, что даже когда провалился заговор Сен-Мара[200], отец не унывал и все так же весело насвистывал.

Она вытерла слезы.

— Поверьте мне! Все очень изменилось. Нас окружают мелочные, безразличные и жадные людишки… Ну полно, хватит о грустном. Пойдемте, дорогая моя. Праздник еще не кончился. Мне нужна ваша помощь.

Так Анжелика покинула ряды простых зрителей испанских празднеств. Мадемуазель сильно волновалась. Для нее королевская свадьба была семейным торжеством, на котором она чувствовала себя немного хозяйкой. Она старалась успеть одновременно повсюду и увлекала за собой Анжелику, поручая ей нескончаемое множество мелких дел.

— Вы споете для нас? — спросил король.

Жоффрей де Пейрак вздрогнул и, обернувшись к Людовику XIV, смерил его высокомерным взглядом, как какого-нибудь незнакомца, которого ему забыли представить. Анжелика в порыве неясного страха схватила мужа за руку.

— Спой для меня, — прошептала она.

Граф улыбнулся и подал знак Бернару д'Андижосу, который тут же выбежал из зала.

Вечер близился к концу. Рядом с королевой-матерью, кардиналом, королем и его братом, гордо расправив плечи и опустив глаза, сидела инфанта. Она навсегда покинула родную Испанию. Филипп IV, с истерзанным сердцем, спешил со своими идальго в Мадрид, оставив в залог нового мира гордую и непорочную инфанту…

Юный скрипач Джованни протиснулся сквозь ряды придворных и подал графу де Пейраку лютню и бархатную маску.

— Зачем вам маска? — спросил король.

— У любви есть голос, но нет лица, — ответил де Пейрак, — когда перед глазами прекрасных дам проплывают грезы, их не должно смущать никакое уродство.

Он настроил музыкальный инструмент и запел, чередуя старинные песни на провансальском языке и модные любовные напевы.

Когда высокий и чистый тенор Золотого голоса королевства покорил сердца слушателей, он присел возле молодой королевы и с жаром бросился в неистовый испанский мотив с хриплыми выкриками на арабском языке, в котором воплотились вся страсть и пыл Иберийского полуострова.

С первых аккордов испанской песни молодую королеву охватило волнение, и она забыла о невозмутимости, которую, подражая отцу, старалась хранить на публике. Веки Марии-Терезии затрепетали, и все увидели, как заблестели ее прекрасные голубые глаза. Возможно, она в последний раз переживала мгновения замкнутой жизни маленького божества, растущего под присмотром графини де Приего в окружении придворных дам и карликов, которые ее смешили. Она прощалась со строгим и неспешным, но привычным для нее существованием, вспоминала, как они играли в карты, встречались с монахинями, которые предсказывали будущее или устраивали легкие завтраки с вареньем и пирожными, украшенными цветками апельсинового дерева и фиалками.

Выражение страха промелькнуло на лице инфанты, когда, подняв глаза, она вспомнила, что отныне ее окружают одни французы.

— Вы очаровали нас, — сказал король певцу, — теперь я желаю только одного — как можно чаще слушать вас.

Глаза Жоффрея де Пейрака странно сверкнули из-под маски.

— Никто не желает этого больше, чем я, сир. Но ведь все подвластно Вашему Величеству, не так ли?

Анжелике показалось, что монарх слегка нахмурился.

— Да, это так. Я рад слышать подобные речи из ваших уст, мессир де Пейрак, — немного резко ответил он.

Вернувшись с мужем домой далеко за полночь, Анжелика, не дожидаясь помощи служанки, сорвала с себя платье и, устало вздохнув, упала на постель.

— Жоффрей, я совершенно разбита. Наверное, я еще не привыкла к придворной жизни. И откуда они черпают силы, чтобы столько развлекаться днем да еще успевать изменять друг другу ночью?

Граф прилег рядом с ней. Было так жарко, что даже прикосновение простыней к телу казалось невыносимым. Время от времени сквозь открытое окно падал свет проносимых мимо факелов, освещая красноватым отблеском постель, полог которой они оставили поднятым. Охваченный предпраздничной суетой Сен-Жан-де-Люз не спал, продолжая готовиться к намеченному на завтра событию.

— Если сейчас я хоть немного не посплю, то упаду во время церемонии, — пробормотала Анжелика, зевая.

Она потянулась, затем прижалась к смуглому худощавому телу мужа.

Он протянул руку и погладил ее бедро, казавшееся в полумраке белоснежным, скользнул по изгибу талии, отыскал маленькую упругую грудь. Сначала едва касаясь, потом все настойчивее его пальцы скользили по нежной коже, медленно спускаясь к животу. Когда же граф позволил себе более смелую ласку, Анжелика запротестовала сонным голосом:

— О, Жоффрей, я так хочу спать!

В душе он сожалел о равнодушии жены, ведь утомленная, сонная Анжелика была соблазнительна как никогда, но, тем не менее, не настаивал. Анжелика украдкой взглянула на мужа из-под опущенных ресниц, убеждаясь, не сильно ли он разочарован отказом и отсутствием у нее стойкости, присущей всем светским дамам. Опершись на локоть, Жоффрей смотрел на нее с легкой улыбкой на губах.

— Спи, любовь моя, — прошептал он.

КОГДА Анжелика проснулась, Жоффрей по-прежнему смотрел на нее, словно, пока она спала, он так и не шелохнулся. Она улыбнулась мужу. Было прохладно. Ночной сумрак еще не рассеялся, но небо уже приняло холодный зеленоватый оттенок — предвестник зари. Предутреннее оцепенение охватило городок, и он замер в предвкушении праздника. Еще немного сонная Анжелика потянулась к Жоффрею, и их руки сплелись в страстном объятии.

Он научил ее долгим наслаждениям, научил искусному, любовному поединку, с его притворными дерзкими наступлениями и подчинениями, научил терпению, с которым два любящих существа в сладостном единении ведут друг друга к вершинам блаженства. Когда, насытившись страстью, утомленные, они наконец оторвались друг от друга, солнце уже стояло высоко в небе.

Яркое, величественное солнце баскского неба ознаменовало своим появлением начало нового дня — дня королевской свадьбы.

Наступило долгожданное девятое июня.

— Неужели нам предстоит еще один утомительный день? — рассмеялась Анжелика.

В дверь настойчиво постучала Марго.

— Мадам! Мадам, вам пора! Кареты уже направляются в собор, и если вы задержитесь, то не найдете места, чтобы увидеть кортеж.

Окутанный голубой дымкой город тонул в синеве неба и в оглушительных звуках труб, разносящихся до самого океана.

Это старались изо всех сил тринадцать трубачей короля, четверо от парламента, трое от легкой кавалерии, столько же из королевской стражи и еще двое — все в бархатных синих полукафтанах с золотыми нашивками.

Анжелика, в платье из зеленой парчи, отороченном серебряным кружевом, вертелась перед зеркалом, разглядывая свое отражение. Днем ранее она немного опасалась, что наряд не будет полностью готов к дню свадьбы, а ведь именно в нем она собиралась присутствовать на всех сегодняшних церемониях.

Анжелика видела, что Жоффрей не сводит с нее сияющих глаз. Он же думал: «Она будет самой красивой! Впрочем, как обычно».

Изящество и совершенная красота жены восхищали его, но они же были и причиной легкой тревоги. Той, что вынудила его вскочить на лошадь и галопом мчаться в Сен-Жан-де-Люз тем вечером, когда он узнал о предстоящем королевском бале в честь свадьбы по доверенности в Фонтарабии. Он ведь отлично понимал, что его Анжелика будет самой красивой…

Но сегодня девятое июня, и с этим приходилось считаться.

День королевской свадьбы, куда все приглашенные прибыли, как один, из-за которой многие разорились и о которой на время забыли в лихорадочной атмосфере мирных переговоров на Фазаньем острове.

Свадебный кортеж оказался небольшим.

По дороге, устланной коврами, шло несколько человек.

Открывал шествие блистательный, отважный и немного своенравный Арман де Бурбон, принц де Конти. Его тщательно подобранный наряд с множеством складок искусно скрывал сутулость. Брат и союзник Великого Конде во времена Фронды, а ныне управляющий Гиени, Конти возглавлял королевский кортеж и своим присутствием подтверждал желание обеих сторон забыть о трагедиях прошлого.

За ним, утопая в длинной пурпурной мантии, шел кардинал Мазарини.

На некотором расстоянии от него шествовал король, в наряде из золотой парчи, богато украшенном широким черным кружевом. По обеим сторонам от него следовали маркиз д'Юмьер и маркиз де Пегилен, капитаны дворян с «вороньими клювами», оба с голубыми жезлами — символами их чина — в руках.

За ними шла инфанта, молодая королева, которую справа сопровождал Месье, а слева — ее первый кавалер, мессир де Бернонвиль. На ней было платье из серебряной парчи и фиолетовая бархатная, десять локтей в длину мантия, расшитая множеством золотых лилий. Юные кузины короля, мадемуазель де Валуа и мадемуазель де Алансон поддерживали ее по бокам, а мадам де Кариньян несла конец. Две дамы держали над головой инфанты корону.

Королева-мать в черном одеянии вдовы, расшитом серебряной вышивкой, следовала за молодой четой в сопровождении придворных дам и личной охраны. Замыкала шествие мадемуазель де Монпансье, также в черном траурном платье, но ее шею украшали двадцать ниток жемчуга.

Великолепная процессия с трудом пробиралась по улице, вдоль которой выстроились швейцарские и французские гвардейцы и мушкетеры.

Королевский дворец располагался неподалеку от церкви, и все-таки не обошлось без замешательств. Пегилен и д'Юмьер поссорились на виду у всех.

В церкви оба капитана встали по обе стороны от короля и сопровождали его до дарохранительницы вместе с графом де Шаро, капитаном королевской стражи, и маркизом де Вардом, капитаном-полковником швейцарских гвардейцев.

Людовик XIV принял свечу в двадцать луидоров из рук Месье, которую тому вручил главный церемониймейстер двора, и передал ее Жану д'Ольсу, епископу Байоннскому.

Мадемуазель исполняла те же обязанности при Марии-Терезии, что и Месье при короле: она протянула молодой королеве свечу, держа в руках чашу из позолоченного серебра, наполненную золотыми монетами.

Сразу за дарохранительницей начиналась лестница, поднимающаяся к своду храма, где тысячами огней мерцали свечи.

Анжелику едва не ослепил огонь неопалимой купины. Густой аромат фимиама и ангельское пение усиливали чарующую атмосферу религиозной радости.

Словно просыпаясь от чудесного сна, толпа и главные действующие лица медленно, будто нехотя покидали храм, сожалея, что церемония закончилась так быстро, но все еще находясь под впечатлением столь редкого мистического и благодатного действа.

Позже стало известно, что вышла крупная ссора из-за старшинства между епископами и герцогами, которая едва все не испортила, по словам тех, кого окончательно выбили из колеи последние препятствия на пути королевской свадьбы. Но Анжелику мало интересовали преграды, которые пришлось преодолеть ради осуществления монаршего брака, принесшего столько радости и хлопот.

Ее восхитила прекрасная церемония и все то, что увидели сегодня гости, очарованные свершившимся действом, а не занимающиеся поиском недостатков. Анжелика немного задержалась, чтобы осмотреть внутреннюю часть церкви Сен-Жан-де-Люза.

Во мраке, окутавшем своды и боковые нефы, чуть светились золотом расположенные друг над другом в три этажа балконы, возвышающиеся по обе стороны от главного нефа. При этом на одной половине храма собрались мужчины, а на другой — женщины.

Когда Анжелика рассматривала узкую лестницу, ведущую к балконам, она заметила наверху чей-то бледный и величественный силуэт. Монсеньор де Фонтенак в сиреневом атласном одеянии и короткой мантии с капюшоном, отороченным мехом горностая, прошел на один из позолоченных балконов. Он перегнулся через перила. Глаза прелата сверкали каким-то зловещим огнем. Он говорил с кем-то, кого Анжелика не видела.

Охваченная внезапной тревогой, она подошла ближе, чтобы разглядеть его собеседника. У подножия лестницы стоял Жоффрей де Пейрак и, запрокинув голову, с ироничной усмешкой смотрел на архиепископа.

— Помните ли вы о «золоте Тулузы»? — произнес монсеньор вполголоса. — Когда Сервилий Сципион разграбил тулузский храм, его поразила божья кара за святотатство. Вот почему всем известное выражение «золото Тулузы» намекает на беды, которое несет богатство, добытое нечестным путем.

Граф де Пейрак по-прежнему улыбался.

— Вы мне нравитесь, — тихо произнес он, — более того, я вами восхищаюсь. Вы наивны и жестоки, как истинный праведник. В ваших глазах я вижу пламя костров инквизиции. Стало быть, вы меня не пощадите?

— Прощайте, месье, — процедил архиепископ, поджав губы.

Отблеск свечей падал на лицо Жоффрея де Пейрака. Его взгляд был задумчивым.

— Что еще произошло? — прошептала Анжелика.

— Ровным счетом ничего, моя красавица. Всего лишь наша вечная вражда.

Благодаря покровительству Мадемуазель Анжелика присутствовала на всех последующих за церемонией бракосочетания торжествах: на пиршестве и балу.

Настало время новобрачным удалиться. Придворные гадали, поедут ли молодожены в резиденцию короля или Марии-Терезии? Скорее всего, они выберут соседний с дворцом королевы-матери дом, который накануне приготовили для новой королевы, ведь она уже попривыкла к его обстановке. Или же король все-таки предпочтет свои апартаменты, сочтя их наиболее подходящими для брачной ночи?

Анжелика сопровождала Мадемуазель повсюду и присутствовала на всех праздничных обедах, которые сегодня давали почти в каждом доме, а иногда прямо на улице; на балах, которые устраивали знатные сеньоры, и уличных гуляньях. Мадемуазель приветствовала то одних, то других. Она выглядела крайне взволнованной.

— Вы согласны, что во время обряда венчания я исполнила свой долг перед королем так же достойно, как и другие? — спросила она у Анжелики.

— Разумеется, Ваше Высочество, вы были великолепны.

Мадемуазель гордо вскинула голову.

— Я рождена для церемоний и убеждена, что умею играть свою роль столь же блистательно, сколь блистательно звучит имя, которое я ношу.

НАСТУПИЛО десятое июня. Утром в опочивальню молодой королевы явилась свита, чтобы сопроводить ее к мессе, после которой Мария-Терезия отправилась на прогулку с королевой-матерью и королем. Людовик пребывал в превосходнейшем настроении. Он шутил, смеялся, был нежен с молодой женой и оказывал ей знаки внимания, на которые было приятно смотреть. И все же в воздухе витало какое-то скрытое напряжение.

Поутру король объявил супруге о своем окончательном решении: она должна расстаться с испанской câmara-mayor, поскольку ее присутствие нарушает установленный при французском дворе обычай, согласно которому эту должность может занимать лишь дама из французской знати.

Несмотря на то что молодая королева была влюблена в своего блистательного супруга и ее сердце покорил оказанный французским двором любезный прием, эта новость стала для нее тяжким ударом. Она снова и снова повторяла, что ее обещали не разлучать с любимой câmara-mayor.

Как ни старались сохранить протест молодой королевы в тайне, слухи о сказанных ею словах вскоре распространились среди придворных, и те с интересом ожидали, примет ли она решение Людовика с той же кротостью и покорностью, которые выказывала до сих пор. Мария-Терезия ответила королю, что отныне воля царственного супруга для нее закон, что она оставила нежно любимого отца, родину и все самое дорогое, все, к чему она была привязана, чтобы полностью отдать себя ему. Она согласилась на это с радостью, но теперь молит супруга оказать в ответ ей незначительную милость — позволить всегда находиться рядом. Если Его Величество тоже покинет ее, разочарованию Марии-Терезии не будет предела.

Неудивительно, что польщенный Людовик тотчас выразил готовность оказать супруге эту милость. Он позвал главного квартирмейстера двора и приказал ему «никогда не разлучать короля с королевой во время путешествия в Париж, какими бы крохотными ни были дома, в которых им придется останавливаться».

Уже к полудню взволнованная, утирающая слезы толпа стояла на берегу Бидассоа. Графиня де Приего и почти все испанцы возвращались к себе на родину. Кардинал Мазарини вручил графине украшенную бриллиантами шкатулку с портретом короля. Молодая королева хотела поделиться счастьем с родными и попросила главную камер-даму взять шкатулку с собой, произнеся на прощание: «Скажите там, в Испании, что оригинал похож на портрет, но только еще красивее».

На следующий день, когда Анжелика бесцельно бродила по главной площади, какая-то дама остановила ее, обратившись со словами возмущения.

Король есть король, да или нет? Как и положено мужьям, он должен настоять на своей воле и оставить в окружении Марии-Терезии только пятерых испанцев: исповедника, врача, хирурга, племянника Молины и саму Молину — главную испанскую камер-фрейлину, которая служила еще матери Марии-Терезии и к которой молодая королева привыкла с детства. Их нельзя разлучать. Графиня де Приего тоже служила Изабелле Бурбонской в должности главной камер-дамы, но это не имело значения. Роль придворной дамы, больше того, главной камер-дамы, слишком важна во Франции, чтобы поручить ее иностранке, да к тому же испанке, не имеющей ни малейшего представления о французской моде. Этот «страж инфанты» чудовищен! К тому же какое оскорбление для мадам де Навай, которая приложила столько усилий, пытаясь заполучить эту должность! Поначалу ее труды не увенчались успехом, ведь вместо нее назначили жену маршала де Гебриана, но та скончалась перед самым отъездом к границе, так и не успев приступить к своим обязанностям, и тогда мадам де Навай наконец удостоилась желанной должности.

Мария-Терезия вскоре привыкнет к новому окружению, тем более что теперь рядом с ней куда более улыбчивые лица, чем в мадридских дворцах или в Эскориале. Конечно, у королевы были все основания возмутиться, что, собственно, она и сделала! Никто не ожидал подобной смелости от миниатюрной инфанты! Она сказала королю, что взамен принесенных ею жертв она просит у мужа «незначительной милости» — всегда быть рядом и не причинять «разочарования» своим уходом. Даже при плохом знании французского этикета и традиций она, как истинная инфанта, отлично сознавала свои права наследницы Габсбургов… Она так и сказала — «разочарование»!

— Король ничуть не смутился, — трещала дама, — он любезно, как всегда, дал ей это обещание… Есть надежда, что он в нее влюблен… Хм! Есть надежда…

Анжелика хотела уйти, но дама задержала ее.

— Удивительно, что король согласился!.. Он такой скрытный. У них сейчас медовый месяц, и он должен… Но вчера он ужинал один в комнате, а королева — в приемной… Это что-то значит. Вы как полагаете?

Анжелика пожала плечами и ушла, так ничего и не ответив.

Пока длился расцвеченный последними сплетнями монолог неизвестной дамы, Анжелика даже не вспомнила имени своей собеседницы, хотя та, несомненно, состояла в свите Мадемуазель. Слушая ее болтовню, молодая женщина ненадолго позабыла тревоги. Словно ничего и не случилось. Жизнь шла своим чередом: Сен-Жан-де-Люз отмечал королевскую свадьбу, праздники сменяли друг друга, сплетники без устали обсуждали малейшую деталь, любое событие, невзирая на собственную роль в каждом из них. И не было ничего важнее непрерывной череды церемоний и заранее продуманных действий, из которых ткалось полотно мира между двумя народами.

Казалось, еще немного, и Марию-Терезию не будет видно под грудой подарков, которыми ее завалили в надежде, что она забудет боль разлуки и по достоинству оценит счастливую звезду, которая привела ее во Францию и сделала королевой самого блистательного народа в мире. А пока ее приходилось утешать, подробно расписывая удивительные подарки, на которые у королевы едва хватало времени взглянуть.

Кардинал прислал драгоценных камней стоимостью более двенадцати тысяч ливров, и среди них «восхитительно крупный алмаз». Его высокопреосвященство не мог не чувствовать признательность к юной королеве — хрупкому существу, которому он был обязан ярчайшей, неожиданнейшей и самой великолепной дипломатической победой из когда-либо одержанных им, победой, поставившей точку в кровавой Тридцатилетней войне, так долго опустошавшей Европу. Война в Германии завершилась еще в 1648 году подписанием Вестфальского мирного договора, но до последнего времени во Франции и Нидерландах все еще лилась кровь из-за ошибки отца Марии-Терезии, отказавшегося подписать Мюнстерский договор и всячески поддерживающего участников Фронды.

На этот раз дело было сделано. Вот он, мир. Истерзанная Франция обязана молодой королеве возможностью вздохнуть свободно, подняться из руин, возродить земледелие и виноградарство, чтобы накормить голодный народ и возобновить торговлю. Непритворное ликование, сопровождавшее инфанту на всем пути, было свидетельством радостных ожиданий, которые породило заключение брачного союза.

Кардинал старался угодить вкусам инфанты. Помимо драгоценных камней, он отправил королеве роскошную посуду: золотые столовые приборы, тарелки, блюда, миски, а также три кареты, упряжь и шестерку лошадей для каждой.

Анжелика не смогла устоять перед искушением взглянуть на подарки королевы и окунуться в водоворот восхитительного, пьянящего изобилия. При виде сказочных даров толпу охватил безумный восторг, но справедливости ради следовало признать, что при их совершенстве и утонченной элегантности здесь было от чего потерять голову.

Первая карета была обита алым бархатом и украшена золотым шитьем. В нее были впряжены шесть буланых коней, доставленных из Московии. Вторая — зеленого бархата с серебряной вышивкой и к ней шестерка лошадей из Индии, по мнению многих — необыкновенно красивого цвета и стати. Третья…

Увлеченно рассматривая роскошные экипажи, Анжелика, не переставая, надеялась, что вот сейчас, среди этого радостного хаоса появятся Жоффрей и Куасси-Ба. Вот уже два дня от них не было никаких известий.

К этому времени прибыли четыре повозки и двадцать четыре мула в богатой сбруе с нарядами и личными вещами молодой королевы. Обоз сопровождал в Сен-Жан-де-Люз королевский дворецкий и хранитель драгоценностей граф де Реал Мануэль Мунос-и-Габон с двумя помощниками. Ранее испанцам пришлось стать свидетелями решительных возражений королевы, огорченной потерей привычной свиты и «вещей, принадлежащих ей с детства», эмоциональную ценность которых в глазах Марии-Терезии не могли возместить никакие подарки, будь то даже прекраснейшие в мире бриллианты.

Оставалось уповать, что привезенных вещей окажется достаточно, чтобы приободрить ее и развеять грусть, навеянную воспоминаниями о прошлом. Двадцать четыре мула, торжественно цокая копытами, прошли по городу, наполнив улицы мерным перезвоном колокольчиков.

Тринадцатого июня кардинал в последний раз отправился на Фазаний остров, который позднее войдет в историю как Остров Переговоров или Остров Клятв. Он пробыл там три часа, но ни один хроникер не упоминает, зачем Мазарини туда ездил и с кем встречался. Возможно, он в одиночестве вспоминал о том, как почти два года вел здесь мирные переговоры.

Уже начали разбирать временный дворец, воздвигнутый и украшенный по случаю предстоящих торжеств распорядителем испанского короля, доном Диего Веласкесом, который простудился и умер через несколько месяцев после свадьбы Людовика XIV.

Исчезли ковры и гобелены, картины и мебель.

Как только прошли последние мулы королевского обоза, разобрали опоры временных мостов. Под грохот снимаемых и увозимых досок постепенно возрождалась прежняя водная граница.

Оглядывая места, где в воздухе витали воспоминания недавних побед, Мазарини вспоминал о том теперь уже далеком времени, когда, казалось, все было потеряно. Изгнанный в далекий Кёльн, он оттуда наставлял королеву-регентшу, вселяя в беспечную от природы женщину удивительное мужество. Она высоко держала голову и достойно сопротивлялась стае оскалившихся волков, шакалов и стервятников. Она ждала его — любимого и любящего ее мужчину, черпая в ожидании силы, чтобы бороться, и радость, чтобы жить. Он вставал стеной между ней и ее врагами, вел бесконечные переговоры, сносил любые оскорбления. Наконец враги выдохлись, и тогда Мазарини сокрушил их — одного за другим.

Ненависть переполняла всех. Не найдя ничего лучше, народ, парламент, герцоги и даже принцы сплотились против кардинала. И тогда Мазарини исчез, чего от итальянца никак не ожидали. Исчезновение — не бегство. Он лишь отступил на время. Покидая страну, Мазарини выпустил на свободу гаврских заключенных: Конде, Лонгвиля и Конти, позволив им ввергнуть страну в хаос[201].

Быть может, именно в последний день пребывания на Фазаньем острове, когда Мазарини воскрешал в памяти статьи мирного договора, согласно которым Франция без единого выстрела, ловкостью, уверенностью, хитростью и тонким расчетом расширила границы королевства, и зародилась в его голове заманчивая идея.

Там, далеко на севере, у границы с испанскими Нидерландами находились цветущие равнины Артуа, откуда враг некогда вторгся во Францию и серьезно угрожал Парижу. На юге, у восточного подножия Пиренейских гор, расположилась Сердань — часть Каталонии, входившей в состав королевства Арагон и стремившейся обрести независимость от испанской короны.

Верхняя Сердань[202], лежащая с французской стороны Пиренеев, с наполненными солнечным светом долинами между неприступными горами и полями пшеницы в предгорьях. Руссильон, с его реками, несущими игривые воды к Средиземному морю, колыбели великих цивилизаций и извечной арене многочисленных битв и противостояний. Сам Руссильон когда-то входил в состав французского королевства. Сегодня его судьба была решена окончательно.

Артуа, Сердань, Руссильон. Добавьте к ним Эльзас — германские земли на левом берегу Рейна, которые он, Мазарини, заполучил для Франции в 1648 году, согласно Мюнстерскому договору. Эльзас и его сердце, свободный имперский город Страсбург[203], который Франция тоже когда-нибудь завоюет.

Сегодня кардинал мечтал возвести в Париже величественный дворец, который откроет двери уроженцам новых земель. Под опекой доброжелательных хозяев они познакомятся с французским языком и проникнутся французской культурой. Этот дворец станет олицетворением дипломатических побед Мазарини.

Позабыв о злобе, с которой к нему относились парижане, кардинал мечтал оставить свой след в городе, где собрано столько прекрасных произведений искусства. Он мог бы находить новые, скупать их и собирать в Париже, городе, залитом мягким и живым светом, с его Сеной, подобной которой нет нигде в мире.

Самое трудное — отыскать для строительства подходящее место. Мазарини мечтал о дворце, выстроенном в соответствии с последними архитектурными новшествами, который сочетал бы в себе французское изящество и элегантность с величием древнего Рима.

Кардинал решил написать Жану Батисту Кольберу, чтобы тот немедленно начал работать над проектом строительства белокаменного дворца, который станет храмом культуры и центром изучения французского языка — Коллежем Четырех Наций[204].

Двенадцатого июня в Сен-Жан-де-Люз прибыл граф Фуэнсалдана, чрезвычайный посол короля Испании. Его встречали в Урруни представители французского посольства маршал де Клерамбо[205] и месье Шарбен-Боней и ожидала присланная королем карета. Их сопровождали придворные в пышных богатых одеждах.

Обоз графа превосходил по величине тот, что прислали для королевы. Он состоял из тридцати восьми навьюченных мулов, по испанской моде покрытых вельветовыми попонами пурпурного цвета, на которых золотой нитью были вышиты гербы; тридцати ухоженных, лоснящихся коней; восьми карет, запряженных шестерками лошадей, и множеством разодетых стражников. Караван с музыкой и рукоплесканиями подвели к дому, где от лица короля посла встретил герцог де Креки.

Четырнадцатого июня его пригласили на испанскую комедию, а затем — на устроенный его высокопреосвященством чудесный ужин, включавший двадцать четыре перемены блюд.

Посол Испании! Здесь, во французском королевстве! Поистине, наступали новые времена.

Когда Анжелика осознала, что с момента исчезновения Жоффрея прошло всего лишь несколько дней, в ней с новой силой вспыхнула надежда. Конечно же, вот-вот появится ликующий Куасси-Ба, а с ним и граф.

Она скрыла от Лозена ночное появление мавра. Анжелика усилием воли останавливала готовое сорваться с губ признание в том, что ей страшно. Она боялась, что друзья пропустят мимо ушей тревожный рассказ о ночи, когда верный слуга, швырнув на солому скомканную ливрею и украшенный султаном из перьев тюрбан, схватил оружие и вскочил в седло.

Столкнувшись на улице с д'Андижосом, Анжелика сказала ему, что Жоффрей пропал, но, как она и опасалась, маркиза ничуть не удивило исчезновение графа де Пейрака, его друга и покровителя.

— Подумаешь, всего несколько часов, — заметил он. Упоминание Анжелики о внезапном появлении глубокой ночью Куасси-Ба, который искал свою саблю, окончательно успокоило маркиза.

— Ну, разумеется! — вскричал он с таким видом, словно Анжелика с луны свалилась. — Мессир де Пейрак просто опередил королевский двор, который собирается возвращаться в столицу. Он говорил мне, что намерен уехать пораньше, чтобы успеть приготовить парижский отель к вашему приезду. Вы же лучше меня знаете, каков он, когда принимает внезапное решение!

— Но тогда Куасси-Ба передал бы мне записку, пусть пару строк! Муж сообщил бы мне о своем отъезде.

— Ба! Мавр забыл о письме или потерял его…

То же самое сказал бы Лозен, поделись она с ним рассказом о появлении Каусси-Ба. Кто способен сохранять ясную голову, когда вокруг столько торжественных и грандиозных праздников?

Вся без исключения челядь пребывала в восторге оттого, что в городских фонтанах вместо воды текло вино, находясь в состоянии абсолютного блаженства, легкости и беззаботности, что не замедлило отразиться на выполнении ими своих обязанностей.

Анжелика старалась не вспоминать, что Куасси-Ба был с ног до головы покрыт пылью и что его растерянный вид свидетельствовал о покушении на господина. Несмотря ни на что, она изо всех сил цеплялась за легкомысленное объяснение, данное д'Андижосом. Действительно, всего каких-то несколько часов. Она ходила взад-вперед, то возвращаясь в дом, то направляясь к маленькой площади поблизости, пытаясь вспомнить направление, в котором ускакал верный мавр.

Несколько часов постепенно превратились в несколько дней, о которых у Анжелики не осталось четких воспоминаний, словно она пребывала в каком-то сне. Каждый раз, стоило ей присесть, верная Маргарита ставила перед ней блюдо с фруктами или чашку с бульоном. Когда наступал вечер, служанка вела ее к постели и заставляла молодую женщину поспать хотя бы несколько часов. Марго потихоньку принялась складывать вещи, собирать лакеев, кучеров и слуг эскорта.

Четырнадцатого июня король, обе королевы и весь двор, пользуясь чудесной погодой, провели часть дня на побережье. На завтра, пятнадцатое, назначили триумфальный отъезд в столицу.

Все эти дни Анжелика жила, словно в тумане, с трудом воспринимая происходящие вокруг события. Всякий раз она выходила из отеля со слабой надеждой встретить кого-нибудь или что-нибудь разузнать. Но ее обволакивала непроницаемая пелена придворного этикета и приличий.

Раньше всех тяготил груз ответственности перед грядущим важным событием, теперь же каждый постепенно сознавал, что все волнения остались позади и пора собираться в обратный путь. Лакеи, слуги и прочая челядь понемногу избавлялись от усталости, вызванной палящим солнцем и томительным ожиданием, последовавшим за ним успехом и счастливым завершением дерзкого дипломатического предприятия, в котором каждый должен был четко сыграть свою роль.

Это было превосходное приключение.

Продавца прохладительных напитков еще то и дело останавливали на улице, чтобы напоследок угоститься стаканчиком фруктового сока. А вот актерам из испанской комедии и труппе, исполнившей трагедии Корнеля, настало время уходить за кулисы. Позабыли и о младенце Людовике-Филиппе, крестнике Мадемуазель и Месье, который перестал быть сокровищем, дарующим удачу.

Город заполнили повозки для мебели, ковров и посуды. Появились лошади и кареты, которые нужно было тщательно осмотреть и проверить перед тем, как Его Христианнейшее Величество со свитой предпримет триумфальное возвращение в Париж, а остальные дворяне отправятся в свои вотчины по дорогам королевства к родным провинциям.

Анжелика по-прежнему совершала короткие прогулки в город, все еще надеясь встретить человека, который передаст ей какую-нибудь весть, или пытаясь обнаружить какой-то знак, а может быть, вновь увидеть англичанина, с которым она познакомилась в ту ночь на пляже в лагере торговцев. Пусть он был бессилен что-либо сделать, но он был другом Жоффрея.

Друг. Кто-то, кого связывали с мужем общие воспоминания, кто походил на него характером, манерой поведения и глубокими научными познаниями. Но едва ли он смог бы хоть чем-то помочь. Пожалуй, даже наоборот.

Неожиданно общество разделилось на собиравшихся в дорогу гостей, среди которых был король, и тех, кто оставался: горожан, местных жителей и басков. Целых два месяца они представляли собой одно целое, вместе переживали капризы погоды, укрывались от мощных весенних ливней и удушающей жары, делили радости и невзгоды. Внешне все выглядели довольными достигнутым результатом. Повсюду виднелись приветливые лица, слышались радостные речи, и казалось, прощание дается им с легкостью, граничащей с безразличием.

И все же невысказанная печаль тончайшей вуалью окутала край, куда возвращалась провинциальная безмятежность и тишина. Истинные чувства покоились где-то в глубине души под маской невозмутимости.

Дни торжеств подошли к концу, и радостно-возбужденные гости укладывали багаж. Их волнение, одновременно непосредственное и умело скрываемое, подобно морскому ветру и пульсу приливов и отливов, исчезая, оставляло после себя пустоту. Отголоски смеха, громких возгласов, музыки и звуков фанфар, ржания лошадей и скрипа карет постепенно затихали.

Молодая королева отправлялась навстречу своей судьбе.

Милостью небес французский народ полюбил новую королеву. На всем протяжении долгого путешествия в столицу, апогеем которого стал торжественный въезд в Париж, прекраснейший город на земле, Марию-Терезию встречали радостные, ликующие подданные. Ослепительное солнце Сен-Жан-де-Люза, очарование и богатство Франции надолго заслонили печальную правду о том счастье, в котором юная королева, возможно, не сомневалась и в котором, возможно, не усомнится, довольствуясь по своей наивности тем, что выпало на ее долю.

Ею будет часто пренебрегать тот, кому придется все прощать, ведь он был неотразимо красив и обладал безграничной властью. Из-за плохого знания французского языка ей так и не удастся по-настоящему сблизиться со своим окружением. Когда королевы-матери не станет, Мария-Терезия по-прежнему будет ощущать себя иностранкой среди пышного французского двора, под легкостью, веселостью и беззаботностью которого всегда скрывалась наглость, больно ранившая получившую строгое воспитание испанку, оскорбляя то, что для нее дорого и свято.

Судьбой ей была уготована грустная жизнь. Король, которого она боготворила, лишь изредка будет снисходить до ее просьб о любви. Зато никто и никогда, раздвинув утром занавесь ее ложа, не обнаружит Марию-Терезию одну, без супруга, как это случалось с другими французскими королевами. От подобного оскорбления она будет избавлена. Так Людовик сдержит свое обещание, данное супруге однажды утром в Сен-Жан-де-Люзе, — никогда не покидать ее.

Но пока грядущее скрыто во мраке, а ход истории нетороплив. Сен-Жан-де-Люз вскоре оправится от бурного нашествия именитой толпы. Остров на реке Бидассоа, избавленный от мостов и галерей, зазеленеет молодой порослью. Отдохнувшие от праздничной суеты прекрасные контрабандистки из пограничных деревень Пасая вновь поведут свои лодки через залив. Жизнь вернется в привычное русло.

КОРОЛЕВСКИЙ двор возвращался в Париж. Позади, за холмами и равнинами, оставался Сен-Жан-де-Люз и Страна Басков.

Городок, в котором прогремели столь яркие исторические события, вскоре растерял блеск и внешне перестал отличаться от сотен подобных ему провинциальных городков.

На одном из поворотов дороги Анжелика отодвинула занавеску и выглянула в окно, чтобы в последний раз полюбоваться величественным пейзажем. Она уже не понимала, отчего так рвется сердце: то ли это ее раненая любовь, то ли ненависть к местам, где исчез Жоффрей.

Единственной четкой линией теряющегося в дымке пейзажа оставалась фиолетовая гряда Пиренейских гор, простиравшихся неприступной цепью от Средиземного моря до Атлантического океана.

Там, за ними, оставалась блистательная и мрачная Испания.

Преодолевая горы и долины, пересекая засеянные поля и пастбища, тянулся длинный караван: кареты, запряженные четырьмя, шестью или восемью лошадьми, повозки со всевозможной утварью, кроватями, сундуками и гобеленами, навьюченные мулы, лакеи и отменно вооруженная стража верхом на лошадях.

Из каждого встречного города навстречу королевскому кортежу по пыльной дороге выезжали представители: эшевены или консулы[206] — и протягивали к королевской карете на серебряном подносе или на бархатной подушке символические ключи от города.

Анжелика вместе со всем двором тоже ехала в Париж.

— Поскольку вам ничего не говорят, то и вы ведите себя так, словно ничего не произошло, — советовал ей Пегилен.

Он то и дело говорил: «Тс-с-с!» — и подскакивал при малейшем шуме.

— Ваш муж собирался ехать в Париж, так что и мы туда отправимся. Там все и выяснится. В конце концов, все это может оказаться простым недоразумением.

— Пегилен, что вам известно?

— Мне? Ничего… Я ничего не знаю.

Он беспокойно озирался и, подхлестнув лошадь, скакал паясничать перед королем.

Анжелика решила отослать в Тулузу часть своих карет, слуг и багажа, попросив д'Андижоса и Сербало сопровождать ее в Париж. Она оставила только одну карету и повозку, а также Марго, молодую служанку — няню Флоримона, трех лакеев и двух кучеров. В последний момент цирюльник Бине и малыш-скрипач Джованни уговорили мадам графиню взять с собой и их.

— А вдруг мессир граф ждет нас в Париже, а меня не окажется с вами? Он будет весьма недоволен, уж будьте уверены, — говорил Франсуа Бине.

— Ах, увидеть Париж! Увидеть Париж! — повторял юный музыкант. — А вдруг мне посчастливится встретить там королевского менестреля, Жана Батиста Люлли[207], о котором столько рассказывают?! Я уверен, что он заметит меня и я стану великим музыкантом!

— Будь по-вашему, садитесь, великий музыкант, — сдалась Анжелика.

Она пыталась улыбаться, стараясь не уронить достоинство и цепляясь за последние слова Пегилена, как за спасительную соломинку: «Это всего лишь недоразумение».

Действительно, если не считать внезапного исчезновения графа, то как будто ничего не изменилось, не просочилось ни малейшего слуха о том, что он в немилости.

Великая Мадемуазель не упускала случая, чтобы по-дружески побеседовать с молодой женщиной. Принцесса со свойственными ей простодушием и прямотой не стала бы лицемерить.

То тут, то там Анжелику с искренним любопытством спрашивали, где же граф де Пейрак? Она решила всем отвечать, что муж заранее уехал в Париж, чтобы все приготовить к приезду семьи. Однако прежде чем покинуть Сен-Жан-де-Люз, она тщетно попыталась разыскать монсеньора де Фонтенака. Но тот уже отбыл в Тулузу. Она хваталась за любую соломинку, лелеяла самые нелепые предположения, только чтобы уверить себя, что все обойдется. Быть может, Жоффрей просто-напросто в Тулузе?..

Флоримон, лишившись кормилицы и своего негритенка, постоянно капризничал и отказывался от свежего молока, которое Марго доставала для него в деревнях.

Он выглядел беспокойным, возбужденным, плаксивым и то и дело звал:

— Па-па! Па-па!

«Папа!» на языке детей — это молитва божеству, которое непременно придет и защитит. Первый осознанный крик Флоримона, появившийся раньше, чем «мама». Сомнений не осталось. Ребенок ощущал отсутствие отца и страдал от этого.

— Папа! Папа!

— Ты еще его увидишь, мое сокровище. Я тебе обещаю, — шептала ему Анжелика.

Когда караван пересекал раскаленные песчаные ланды, произошло удручающее событие, возвратившее молодую графиню к трагической действительности.

Навстречу вышли жители одной из окрестных деревень и, представившись, попросили нескольких стражников помочь им в облаве, устроенной на страшное черное чудище, которое проливает кровь на их землях.

Андижос подскакал к карете Анжелики и зашептал ей, что речь, несомненно, идет о Куасси-Ба. Она подозвала крестьян. Оказалось, что это пастухи, которые водят стада овец по местным пескам, передвигаясь на ходулях, потому что только так и можно идти через дюны.

Они подтвердили опасения молодой женщины.

Да, несколько дней тому назад, услышав доносившиеся со стороны дороги крики и выстрелы, они побежали на шум и увидели, как карету преследовал черный всадник, размахивавший кривой турецкой саблей. К счастью, у пассажиров оказался пистолет. Должно быть, черного человека ранили и он убежал.

— А кто был в карете? — спросила Анжелика.

— Не знаем, — ответили сразу несколько голосов, — занавеси оставались опущены, но в эскорте было пятеро или шестеро мужчин. Они дали нам денег, чтобы мы похоронили того, кому чудовище отрубило голову.

— Отрубило голову? — переспросила ошеломленная Анжелика.

— Да, мадам, да так лихо, что нам пришлось разыскивать ее в канаве, куда она укатилась.

Местные жители объяснили, что в последнее время разбойничьи нападения сильно участились. Вот они, трагические последствия королевской свадьбы.

Разве приехав в эти края в мае, король не повелел в честь грядущего радостного события освободить заключенных? Как и следовало ожидать, помилование наводнило большие дороги грабителями.

Путешественники двигались в облаке пыли, мимо проплывала пустынная, застывшая равнина — ланды.

Изредка на неподвижном фоне возникали силуэты, казавшиеся почти фантастическими: пастухи на высоких ходулях среди огромного стада белых овец, почти незаметных на фоне желтого песка дюн.

Словно оазис в пустыне или караван-сарай на Шелковом пути, появился гостеприимный Дакс, унаследовавший от Рима старинные термы с горячей водой, прекрасные особняки в окружении зеленых садов, уютные дворцы, где можно отыскать все для удобства гостей, даже если они в пути захворали. Здесь были даже конюшни с маленькими лошадками, знаменитыми баскскими пони.

Всем захотелось остаться тут на ночь, а еще лучше — на несколько дней, впрочем, говорить об этом вслух никто не отваживался. К тому же Дакс встретил короля и новую королеву триумфальной аркой, установленной при въезде в город, на ней красовалось изображение дельфина, выпрыгивающего из воды. Смелая надпись на латыни объясняла этот символ-пожелание от подданных Их Величествам: «Пусть после прохода королевской четы через воды Дакса на свет появится маленький дофин!»[208]

Казалось, невозможно более радостно пожелать супружеского счастья монархам, брак которых, состоявшийся после столь долго тянувшихся мирных переговоров, все французы встретили ликованием.

Прием продолжался до глубокой ночи, начались танцы, в темном небе взрывались фейерверки, но Анжелика предпочла ехать дальше: ее толкало вперед непреодолимое желание спешить туда, где, как она надеялась, можно было бы получить хоть какие-то сведения об исчезновении мужа, которое она в глубине души называла похищением.

Несмотря на сильную усталость, она продолжала бесконечно долгий путь через ланды, оставляя позади шум, музыку, овации, пение и радостную, веселящуюся толпу.

В эту ночь ей вновь пригрезился зловещий зов.

«Гаспаша! Гаспаша!»

В безудержном волнении Анжелика проснулась. Ее постель располагалась в единственной комнатке фермерского домика, хозяева которого отправились спать в конюшню. Колыбелька Флоримона стояла около очага. Марго и малышка-служанка спали вдвоем на соломенном тюфяке.

Анжелика увидела, как Марго встала и надевает юбку.

— Куда ты?

— Это Куасси-Ба, я уверена, — прошептала та. Анжелика вскочила.

Обе женщины осторожно открыли разболтанную дверь. К счастью, ночь была очень темной.

— Куасси-Ба, сюда! — прошептала Анжелика.

В темноте что-то зашевелилось, и через порог ввалилась огромная пошатывающаяся фигура мавра. Женщины усадили его на скамью. При свете свечи они увидели, что кожа у него сероватого оттенка и сам он очень осунулся. Одежда была перепачкана кровью. Раненый, он три дня бродил по дюнам. Марго порылась в сундуках, нашла бутыль со спиртом и заставила его сделать большой глоток. После чего он смог заговорить.

— Только одна голова, хозяйка, я отрубил только одну голову.

— И этого достаточно, поверь мне, — ответила Анжелика с грустным смешком.

— И я потерял большую саблю и лошадь.

— Получишь другие. А сейчас помолчи… Ты нас нашел, это главное. Когда хозяин увидит тебя, он скажет: «Куасси-Ба — молодец!»

— Увидим ли мы снова хозяина?

— Увидим, даю тебе слово.

Разговаривая, она щипала корпию[209]. Сначала Анжелика опасалась, что пуля застряла в теле, но потом обнаружила два отверстия — у ключицы и под мышкой. Она обмыла обе раны спиртом и туго их перевязала.

— Что же нам с ним делать, мадам? — спросила перепуганная Марго.

— Возьмем с собой, черт побери! Он поедет в повозке.

— А что люди скажут?

— Какие «люди»? Неужели ты думаешь, что кому-то есть дело до моего мавра… Каждый озабочен лишь тем, чтобы вкусно поесть, получить хорошую лошадь и удобный ночлег. Его никто не заметит под навесом повозки, а в Париже все устроится само собой.

И она решительно повторила, больше стараясь убедить саму себя:

— Понимаешь, Марго, все это просто недоразумение. Анжелика втайне поздравляла себя с тем, что именно этой ночью она решила покинуть шумный королевский кортеж. Благодаря чему несчастный Куасси-Ба смог догнать ее, не привлекая к себе лишнего шума. Она быстро постаралась скрыть следы ночного происшествия, опасаясь, как бы на рассвете на дороге не показались отряды гвардейцев или мушкетеров, которые обычно скакали во весь опор, возвещая о приближении королевского кортежа. Но не считая нескольких одиноких повозок, местечко, где они остановились, было на удивление спокойным.

Короля тронул теплый прием, оказанный ему в Даксе, и он решил задержаться там на два дня.

Под защитой стен хижины с соломенной крышей, которую ей уступили молчаливые, но приветливые хозяева, она смогла наконец узнать детали странного покушения на мужа.

В Сен-Жан-де-Люзе, вскочив на лошадь и прихватив саблю, Куасси-Ба бросился в погоню за таинственной черной каретой, увозящей его хозяина, и сумел ее догнать. Он яростно сражался, но в конце концов был ранен и отстал от похитителей. Он не знал, слышал ли его хозяин. Сердце Анжелики сжималось от боли, когда она думала, что в черной карете с закрытыми окнами, возможно, был тот, кого она так любила. Быть может, его связали или ранили.

— Их лица скрывали маски, — рассказывал Куасси-Ба. — На дверях кареты не было гербов. Они сражались свирепо, но без единого звука… Злые люди прекрасно владеют саблей, и я смог отрубить лишь одну голову!

Пусть это будет только страшный сон!

Ловкость и мужество Куасси-Ба, позволившие ему выжить и отыскать хозяйку, достойны восхищения. Несколько дней он скрывался в пустынном краю, где были только дюны да тощий кустарник, преследуемый местными пастухами, которым не составило бы большого труда догнать на ходулях «черное чудище». И тем не менее он выжил и сумел найти мадам де Пейрак. Правда, у мавра были кое-какие преимущества. Он говорил на провансальском диалекте и еще на нескольких южных наречиях. А здесь, в ландах, французов-северян не очень-то привечали, если не сказать ненавидели. Куасси-Ба прятался то тут, то там, кое-как находил пропитание и, разглядев на горизонте первые кареты королевского кортежа, нашел помощь и участие среди лакеев, пажей и кучеров, справляясь о графине де Пейрак. Вскоре он разыскал хозяйку, которая направлялась вместе со всеми в Париж.

Его надежно спрятали в повозке, так что теперь он мог спокойно продолжить путь вместе с госпожой. Раны быстро затягивались.

Анжелика со своей немногочисленной прислугой вновь присоединилась к шумной процессии карет и всадников — поток подхватил молодую женщину. Она больше не задавала себе вопросов — решение было принято, а значит, так тому и быть. Анжелика доверилась судьбе. Плавное течение счастливой жизни нарушилось. Тягостные события поездки в иное время вызвали бы тревогу, но сейчас — она убеждала себя в этом — дарили надежду и рождали исступленное желание разгадать неразрешимую загадку и разобраться в происходящем.

Промелькнули Бордо, Сент, Пуатье, на которые Анжелика, погрузившись в собственные мысли, едва обращала внимание.

Оставалось верить, что и таинственная черная карета с зашторенными окнами проехала здесь, двигаясь к той же цели. Анжелика мечтала лишь об одном: поскорее приехать в Париж, в прекрасный отель, который выстроили в столице по приказу графа де Пейрака.

Там, наконец, она окажется «у себя» — в доме, возведенном Жоффреем специально для нее. Это будет ее первый шаг навстречу ему.

КАРЕТА ехала по лесной дороге в окрестностях Орлеана. Стояла невыносимая жара. Анжелику разморило, Флоримон дремал на коленях у Марго. Внезапно раздался оглушительный треск.

Затем резкий удар и перед глазами Анжелики мелькнул глубокий овраг. Карета с ужасным грохотом опрокинулась, подняв в воздух облако пыли. Флоримон, которого придавила служанка, пронзительно завопил. Слышалось ржание лошадей, крики щелкавшего кнутом кучера. Снова раздался тот же сухой треск, и Анжелика увидела, как в стекле морозным цветком расцвела странная трещина с маленькой круглой дырочкой посередине. Анжелика попыталась сесть в повалившейся набок карете и дотянуться до Флоримона.

Кто-то снаружи резким движением сорвал дверь с петель. Показалось лицо Пегилена де Лозена.

— Все целы?

От волнения в его речи появился южный акцент.

— Раз все кричат, стало быть, живы, — отозвалась Анжелика.

Ей слегка оцарапало руку осколком стекла, но рана оказалась незначительной.

Она передала графу кричавшего Флоримона. Тут появился шевалье де Лувиньи и, протянув ей руку, помог выбраться из кареты. Оказавшись на дороге, она тотчас взяла на руки сына, стараясь успокоить его. Но тот кричал так, что невозможно было произнести ни слова.

Прижимая к себе ребенка, Анжелика заметила, что вслед за каретой графа де Лозена остановились кареты его сестры Шарлотты, графини де Ножан, экипажи братьев де Грамон и других придворных. Отовсюду к месту происшествия спешили дамы, друзья и слуги.

— Что произошло? — спросила она, как только Флоримон немного угомонился.

Казалось, кучер был растерян. Анжелика знала, что на него не всегда можно положиться: болтун и хвастун, он постоянно что-то напевал и любил приложиться к бутылке.

— Ты пьян или просто заснул?

— Нет-нет, госпожа! Что вы! Конечно, в такую жару приходится несладко, но я крепко держал вожжи. Лошади шли спокойно, но тут из-за деревьев показались двое мужчин. У одного из них был пистолет. Он выстрелил в воздух, лошади перепугались, поднялись на дыбы и стали пятиться. Карета повалилась в овраг, а один из негодяев схватил лошадей за уздечку. Ну, я и приложил его кнутом что было сил. А второй перезарядил пистолет, подошел к карете и выстрелил. Хорошо, что вовремя подъехала другая карета, а потом и эти господа верхом… Те двое дали деру…

— Любопытно, — проговорил Лозен, — вообще-то дорога под надежной охраной. Солдаты прочесали лес и выгнали из него всех бродяг перед тем, как здесь проедет король со свитой. А как выглядели эти молодчики?

— Даже не знаю, господин граф. Уж точно не разбойники. Одеты хорошо, чисто выбриты. Я вам вот как скажу: больше всего они похожи на слуг из хорошего дома.

— Двое слуг, которых прогнали и которые теперь ищут, чем бы поживиться? — предположил де Гиш.

Рядом остановилась громоздкая карета, и в приоткрытую дверцу выглянула мадемуазель де Монпансье.

— Так это вы, гасконцы, наделали столько шума! Хотите своими громкими голосами распугать всех птиц Иль-де-Франса?

Лозен подбежал к Великой Мадемуазель и рассыпался в приветствиях. Затем он рассказал о происшествии, только что случившемся с графиней де Пейрак, и добавил, что ей потребуется время для починки кареты.

— Пусть она садится к нам, пусть едет с нами! — вскричала мадемуазель де Монпансье. — Милый Пегилен, где она? Дорогая, идите сюда, у нас как раз есть свободное место, вы с малышом чудесно устроитесь. Несчастный ангелочек! Бедный малютка!

Она сама помогла Анжелике подняться в карету и устроиться там поудобнее.

— Вы ранены, друг мой. Как только мы остановимся, я позову к вам своего врача.

Смущенная Анжелика догадалась, что в глубине кареты рядом с Мадемуазель сидит сама королева-мать.

— Простите, Ваше Величество!

— Вам незачем извиняться, мадам, — доброжелательно отвечала Анна Австрийская. — Мадемуазель совершенно права: вы должны ехать с нами. Скамья очень удобная, вы быстро придете в себя после пережитого волнения. Но меня беспокоят те вооруженные мужчины, что напали на вас.

— Боже правый, а вдруг они нападут на королеву или на короля? — всплеснула руками Мадемуазель.

— Кареты Их Величеств под надежной охраной, и за короля с королевой нечего опасаться. Но я, не мешкая, поговорю с лейтенантом королевской стражи.

Только теперь Анжелика по-настоящему испугалась. Она побледнела как полотно и, прикрыв глаза, откинулась на мягкое сиденье. До ее сознания дошло, что незнакомец стрелял прямо в окно кареты и только чудом никто из пассажиров не пострадал. Она прижала к себе Флоримона. Под легкой одеждой малыша угадывалось похудевшее тельце, и она остро почувствовала свою вину. Ребенок страшно устал от бесконечных разъездов и шума, которые не давали ему как следует отдохнуть. Малыш продолжал хныкать, а время от времени пронзительно и яростно вопил. Анжелика напрасно старалась укачать его и снова принялась извиняться перед королевскими особами, пригласившими ее в свою удобную карету.

Мадемуазель несколько снисходительно успокоила ее.

— Не волнуйтесь, бедняжка. Ее Величество и я, мы знаем, каково терпеть лишения с малолетними детьми. Когда двор бежал в Сен-Жермен, мне пришлось ночевать в Новом дворце[210], в роскошной комнате, с росписью, в позолоте, но без очага и с незастекленными окнами, а это не слишком подходит для января. Матрас положили прямо на пол, и моя младшая сестра, которой в ту пору было столько же, сколько вашему сыну, спала со мной. Чтобы убаюкать ее, мне приходилось петь, а она все равно то и дело просыпалась. Можете себе представить, как с ней было трудно. Она вскакивала, кричала, что ее пугает какой-то зверь; мне приходилось снова петь… И так до утра. К тому же накануне ночью в Париже я почти не спала, да и всю зиму меня мучила боль в горле и ужасный насморк. И все же, несмотря на все невзгоды, я выстояла.

Пока герцогиня говорила, Флоримон. перестал плакать и только смотрел на нее блестящими глазенками, а когда она замолчала, улыбнулся ей.

— Подумать только! Малыш словно бы понимает, о чем я говорю, — удивленно воскликнула крайне довольная собой Мадемуазель.

— У Вашего Высочества очень приятный голос, и то, как вы рассказываете, рассеивает грустные мысли, — сказала Анжелика, которая тоже успокоилась и перестала дрожать.

Мадемуазель была тронута. Среди комплиментов, которыми ее осыпали, такой она слышала впервые.

— Приятно иногда вспомнить былые невзгоды, чтобы отвлечься от сегодняшних, — произнесла она. — Жизнь настолько сложна, что я действительно счастлива, оттого что спокойно еду в карете и мне не нужно спасаться бегством.

— Вы помните, — обернулась она к королеве-матери, словно призывая ее в свидетели, — как было тяжело? У меня даже не было перемены белья. Мою ночную рубашку стирали и отбеливали днем, а дневную — ночью. Не было служанок, которые помогали бы одеваться и причесываться; так неудобно! Я ела вместе с Месье[211], у которого был очень скудный стол, но все же я старалась быть веселой, и Месье восхищала моя стойкость и то, что я никогда ни на что не жаловалась.

Казалось, что королеву не слишком расстроили воспоминания о том нелегком времени.

Но в ее голосе появились гневные нотки, когда они заговорили об ограблениях, которым то и дело подвергались монаршие повозки по дороге к Сен-Жермену. Среди них были даже три телеги с мебелью, постелями, гобеленами, бельем, одеждой и серебряной посудой, которые с криками «Хватай! Тащи!» разграбила чернь предместья Сент-Антуан.

— Я не слишком обязала вас тем, что одолжила свои вещи? — спросила Мадемуазель, не упускавшая случая напомнить об оказанных ею услугах и никогда не вспоминавшая о допущенных ошибках.

Собеседницы согласились с тем, что герцогиня де Монпансье оказала неоценимую помощь королеве-регентше, которую осуждали из-за ее связей с Испанией и по множеству других причин, тогда как принцесса, дочь Генриха IV, сумела понравиться бунтовщикам и добилась, чтобы они позволили ее людям пройти в Тюильри и взять все необходимое. Об этом случае Великая Мадемуазель рассказывала Анжелике в Сен-Жан-де-Люзе.

— Парижане всегда вас любили, — признала Анна Австрийская, и хотя она не прибавила «увы!», тон ее говорил сам за себя.

По выражению лица Мадемуазель было видно, что та, хоть и старалась сдержаться, была рада услышать эти слова из уст королевы.

Но даже самые печальные воспоминания могут служить развлечением.

Обе дамы припомнили, как среди привезенной королевой одежды оказался сундук с перчатками из Испании. И когда бунтовщики принялись рыться в нем, проверяя, не спрятано ли где оружие, они расчихались из-за пропитавших ткань сильных ароматических средств!

Анжелика невольно улыбнулась. Эти разговоры воскресили в ее памяти дни, проведенные в Сен-Жан-де-Люзе, и убедили ее в том, что они не пригрезились ей, что она делила их вместе с живым и невредимым Жоффреем, который тоже был частью королевского двора, а значит, не мог просто так взять и исчезнуть.

Она непременно найдет его. Он вернется.

Мягкие женские голоса убаюкали Флоримона.

Во сне он вздыхал, и на длинных ресницах, отбрасывавших тень на щечки, блестели невысохшие слезы. Он чуть приоткрыл круглый ротик, яркий, как вишенка. Анжелика вынула платок и осторожно промокнула его выпуклый белый лоб, покрытый капельками пота.

Великая Мадемуазель вздохнула:

— Из-за этой жары можно свариться заживо!

— Когда мы ехали в тени деревьев, было легче, — ответила Анна Австрийская, обмахиваясь большим черным веером, — а сейчас мы проезжаем места, где леса практически нет.

В воздухе повисло молчание, потом Мадемуазель высморкалась, вытерла глаза и дрожащими губами произнесла:

— Мадам, как жестоко с вашей стороны напоминать о том, что и так разрывает мое сердце. Да, лес принадлежит мне, но мой покойный отец вырубил значительную его часть, чтобы оплатить свои долги, и мне почти ничего не досталось. Я потеряла по меньшей мере сто тысяч экю — сколько прекрасных бриллиантов, какой жемчуг можно было бы купить на эти деньги!

— Ваш отец никогда не отличался рассудительностью, моя дорогая.

— Какой ужас — все эти пни, торчащие из земли! Если бы я сейчас не ехала в карете Вашего Величества, то могла бы подумать, что меня обвиняют в преступлении против короля, потому что по обычаю вырубают те леса, хозяева которых совершили подобное злодеяние.

— По правде говоря, стоило бы, — заявила королева-мать.

Мадемуазель залилась краской до самых ушей.

— Ваше Величество так часто повторяли мне, что давно обо всем забыли! Я не осмелюсь даже предположить, в чем заключается намек.

— Я знаю, что не права, говоря так с вами. Что вы хотите — сердце порывисто, даже если разум стремится быть милосердным. Но я вас всегда любила. Да, когда-то я была сердита на вас. Я, вероятно, простила бы вам Орлеан[212], но ворота Сент-Антуанского предместья и пушки Бастилии… Попадись вы мне тогда, я бы вас задушила.

— И я это заслужила, так как прогневала Ваше Величество. К несчастью, я оказалась с людьми, которые принуждали меня делать то, что я делала, ссылаясь на честь и чувство долга.

— Не так-то просто понять, в чем заключается долг и к чему призывает честь, — медленно произнесла королева.

Они обе глубоко вздохнули.

Слушая их, Анжелика сказала себе, что ссоры вельмож и бедняков похожи. Но там, где простолюдин бьет кулаком, дворянин бьет из пушки. При этом крестьянам остается глухая вражда между соседями, а знати — тягостные воспоминания и клубок опасных интриг. Они говорят, что забыли прошлые обиды, они улыбаются народу, они принимают принца де Конде, чтобы угодить испанцам, они обласкивают господина Фуке, чтобы вытрясти из него деньги, но в глубине души они помнят все.

Если бы однажды письма из маленького ларца, спрятанного в башенке замка Плесси, увидели свет, разве не стали бы они той самой искрой, готовой в любое мгновение превратить тлеющие угли во всепоглощающее пламя? Таких бочек накопилось уже с лихвой…

Анжелике казалось, что она спрятала ларец в самой себе и теперь он свинцовым грузом раздавил ее жизнь. Она сидела, прикрыв глаза. Ей стало страшно от странных видений, против воли возникших перед ее мысленным взором: принц Конде склоняется над пузырьком с ядом или читает строки письма, которые он только что подписал: «Для господина Фуке… Я клянусь служить ему и только ему».

Анжелика чувствовала себя такой одинокой. Никому нельзя доверять до конца. Эти милые разговоры с придворными дамами не стоят ни гроша. Все они жаждут лишь покровительства и щедрот, и чуть только над нашей семьей нависнет тень немилости, они тут же отвернутся от нас. Бернар д'Андижос предан ей, но он такой легкомысленный! Едва маркиз въедет в ворота Парижа, как его и след простынет: он бросится в объятия своей любовницы, мадемуазель де Монмор, окунется вместе с ней в водоворот балов или же в компании гасконцев примется исследовать каждую таверну… А впрочем, все это пустяки! Просто надо поскорее добраться до Парижа. Там она обретет почву под ногами. Она поселится в своем чудесном отеле в квартале Сен-Поль, а потом начнет поиски мужа. Она готова на все, чтобы узнать, где он и что с ним случилось.

Они ехали по красивой ровной дороге в превосходной карете.

Анжелика, должно быть, задремала и сквозь сон услышала задумчивые слова королевы-матери:

— А вы поняли, какую шутку он с нами сыграл, уехав под предлогом того, что желает осмотреть порт Ла-Рошель? Мне рассказали, что он едва ли не бегом посетил пару кораблей и сразу умчался в Бруаж.

— Но ведь ее там уже не было!

— Марии? Конечно нет, и он об этом знал. Но это даже хуже. Он хотел увидеть дом, где она жила, лечь на кровать, на которой она спала. Он проплакал всю ночь.

Они опять вздохнули.

— До чего жесток закон любви, — сказала Мадемуазель.

— Лучше бы вовсе не знать ее, — сказала королева-мать.

Помолчав немного, они вернулись к столь занимавшему их предмету.

— Но после этой выходки он как будто бы каждую ночь проводит с королевой, — произнесла Мадемуазель.

— Да, потому что мы его вынудили. Пока он слушает и слушается нас, но я знаю, что когда-нибудь он станет более жестким и скрытным, чем его отец, мой покойный супруг — король Людовик XIII.

Снова надолго воцарилось молчание. Мысли Анны Австрийской обратились к происходящему и к предстоящим событиям.

— Еще одно возвращение в Париж… Опять въезд короля в столицу.

Карета покатилась медленнее — лошади шли в гору. Переход на шаг после галопа разбудил Анжелику. Она старалась не двигаться, чтобы не потревожить глубокий сон Флоримона.

— Столько возвращений! — продолжала королева-мать. — И чаще всего — в тревоге, никогда не зная наперед, придется ли дрожать от страха или от радости… И не окажемся ли мы вновь пленниками этих стен.

Возвращение из Сен-Жермена… Возвращение из Компьена… После мира в Рюэле…[213]

Ее голос зазвенел радостью и гордостью.

— Но он становится все красивее! Все царственнее! И все чаще крики ненависти сменяются криками любви: «Да здравствует король! Да здравствует король!» А теперь еще и торжественный въезд вместе с юной королевой! Кардинал принес нам мир!.. Я даже представить себе не могу, как будет ликовать народ.

— Да, это будет великолепно, — восторженно отвечала Мадемуазель.

КОРОЛЕВСКАЯ свита, сопровождавшая своего сюзерена, остановилась в Фонтенбло — великолепной резиденции французских монархов, раскинувшейся к юго-востоку от Парижа; но Мадемуазель, торопившаяся в Тюильри, оставила ее. Нужно было дать столице немного времени, чтобы та успела принарядиться к одному из крупнейших празднеств XVII века и воздвигнуть триумфальные арки.

— Мы прибудем в Париж еще до полудня, — сообщил Андижос Анжелике, когда на следующий день она вместе с Флоримоном устроилась в своей уже починенной карете, чтобы присоединиться к кортежу.

— Надеюсь встретить там мужа и рассчитываю, что все объяснится, — отозвалась Анжелика, — но почему такая кислая мина, маркиз?

— Да ведь вас вчера едва не убили. Не перевернись карета так вовремя, вторым выстрелом этот бродяга попал бы в цель. Пуля пробила стекло, а нашел я ее в подушке скамьи — как раз там должна была быть ваша голова.

— Ну, так вы сами видите, что удача на нашей стороне! Это, должно быть, счастливое предзнаменование: теперь фортуна будет к нам благосклонна.

Сознание того, что они скоро доберутся до Парижа, заметно улучшило настроение.

Начиналось настоящее утро Иль-де-Франса — свежее, бодрящее, ослепительно солнечное. Дорога вскоре стала более оживленной, а это означало, что они приближались к большому городу.

Все чаще попадались дворцы и отели, огороженные коваными решетками. Между маленькими, плотно стоящими домами, все более многочисленными, еле втискивались огороды и фруктовые сады, и все это сливалось в деревеньки и поселки, следовавшие друг за другом почти без перерыва.

Анжелика решила, что они в Париже, когда карета еще только катилась по пригороду. Оказавшись за воротами Сент-Оноре, Анжелика была разочарована при виде узких грязных улиц. Их шум отличался от уличного шума в Тулузе, он казался более резким, более крикливым и беспокойным. Громкие голоса торговцев, правивших экипажами кучеров и бежавших перед портшезами лакеев сливались в сплошной рев, напоминавший раскаты грома перед грозой. В горячем, смрадном воздухе Парижа не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка.

Более двух часов карета Анжелики, сопровождающий ее верхом Бернар д'Андижос, повозка с вещами и оба конных лакея добирались до квартала Сен-Поль. Затем они выехали на улицу Ботрей и замедлили ход.

Зеваки пристально разглядывали экипаж, стараясь рассмотреть гербы на дверце. Кое-кто с возмущенным видом отвернулся. Уличные ребятишки сперва с криками подбежали к экипажу, потом с криками отпрянули и, наконец, снова окружили карету и всадников, показывая на них пальцем.

Анжелика, у которой из-за тряски уже болела спина, пыталась отыскать глазами нужный дом среди целого ряда новых зданий и не обращала внимания на происходящее. Но когда кучер остановил лошадей перед перегородившей дорогу повозкой с сеном, она услышала, как какой-то человек, стоя на пороге маленькой лавки, воскликнул: «Это герб дьявола!» После чего он нырнул внутрь и захлопнул за собой дверь.

— Кажется, местные жители принимают нас за цыган, — поджав губы, изрекла Марго. — Жаль, что мессир граф не построил свой отель возле Люксембургского дворца. В свое время я прислуживала там его ныне покойной тетке.

— Может быть, Куасси-Ба вышел из повозки и так напугал этих людей?

— Тогда это еще одно доказательство того, что они невежи и варвары, ни разу не видевшие мавра.

Карета остановилась перед огромными воротами из светлого дерева с резными бронзовыми запорами и дверным молотком. За невысокой стеной, сложенной из белого камня, были видны двор и здание, построенное по последней архитектурной моде: облицованное каменными плитами, с высокими оконными проемами и прозрачными стеклами, со слуховыми окнами. Крыша, покрытая новой черепицей, блестела на солнце.

Лакей открыл дверцу кареты.

— Мы на месте, мадам, — произнес маркиз д'Андижос.

Но сам остался сидеть верхом на лошади и лишь ошеломленно смотрел на портик. Анжелика спрыгнула на землю и направилась к маленькому домику, который, видимо, был предназначен для привратника, охранявшего дом.

Начиная волноваться, она позвонила. То, что привратник не вышел открыть главные ворота, выглядело как недопустимое пренебрежение обязанностями. Но звука колокольчика как будто никто не слышал. Стекла в домике были грязными, и весь он казался нежилым.

Только тогда Анжелика обратила внимание на портик, который Андижос продолжал разглядывать с таким изумлением. Она приблизилась. Поверх портика была наброшена сеть из красных бечевок, густо заляпанная восковыми печатями. Воском был прикреплен и яркий от солнечного света белый листок бумаги.

Анжелика прочитала:

Открыв рот от изумления, она непонимающе смотрела на листок.

Тут дверца домика приоткрылась и в щель высунулась голова слуги, а затем в мятой, жеваной ливрее появился он сам. Увидев карету, он быстро захлопнул дверь, затем, одумавшись, снова открыл ее и, явно колеблясь, сделал шаг вперед.

— Вы привратник? — спросила молодая женщина.

— Да… да, госпожа, я… меня звать Батист… Я узнал… ливреи моего… моего хозяина, графа де Пейрака.

— Прекрати бормотать! — вскричала Анжелика, топнув ногой. — Отвечай немедленно, где граф де Пейрак?

Слуга беспокойно огляделся.

Вокруг было пустынно. Тогда он немного успокоился, приблизился к Анжелике и, встретившись взглядом с графиней, внезапно рухнул перед ней на колени, все так же испуганно оглядываясь по сторонам.

— Ах, бедная молодая хозяйка! Бедный хозяин! Ах… Какое ужасное несчастье!

— Да говори же! Что случилось?

Она яростно трясла его за плечи.

— Встань, болван! Я не понимаю ни слова из твоей болтовни! Где мой муж? Он мертв?

Слуга, пошатываясь, поднялся и прошептал:

— Говорят, он в Бастилии. Отель опечатан, я головой отвечаю за его сохранность. Госпожа, бегите отсюда, бегите, пока не поздно.

После пережитого только что леденящего душу страха упоминание о печально знаменитой крепости-тюрьме Бастилии, вместо того чтобы все перевернуть в душе Анжелики, почти успокоило ее. Ведь из тюрьмы можно выйти. И, кроме того, она знала, что самой страшной тюрьмой в Париже была тюрьма при архиепископстве, где камеры для узников находились ниже уровня Сены, так что зимой их могло затопить. Для нищих предназначались Шатле и приюты Народной больницы[214]. А в Бастилии держали аристократов. Вопреки мрачным легендам, ходившим о камерах ее восьми донжонов, было известно, что сам по себе факт заключения в Бастилию не запятнал чьей-либо репутации.

Анжелика вздохнула и решила смотреть правде в глаза.

— Думаю, здесь мне лучше не оставаться, — сказала она Андижосу.

— Да, да, мадам, лучше поскорее уезжайте, — подхватил привратник.

— Хорошо бы я еще знала, куда мне ехать. Хотя… В Париже живет моя сестра. Я не знаю адреса, но ее мужа зовут мэтр Фалло, он королевский прокурор. Кажется, после свадьбы его даже называют Фалло де Сансе.

— Едем во Дворец правосудия, там все и узнаем.

И карета снова покатила по улицам Парижа.

Анжелика не испытывала ни малейшего желания смотреть по сторонам. Ее больше не привлекал город, столь враждебно принявший ее. Флоримон плакал. У него резались зубки, и не помогала даже смесь меда и измельченного укропа, которой Марго усердно натирала ему десны.

Наконец им удалось найти адрес королевского прокурора. Как и большинство судей, он жил недалеко от Дворца правосудия, на острове Сите[215], в приходе Сен-Ландри.

Анжелике предстояло направиться на улицу Ада, что она сочла зловещим предзнаменованием. Почти все дома здесь были в готическом стиле: серые, с заостренными крышами, узкими окнами, украшенные скульптурами и горгульями.

Карета остановилась перед домом, казавшимся таким же мрачным, как и остальные, хотя на каждом его этаже имелось по три довольно больших окна. На двери первого этажа, где находилась контора, была прикреплена табличка: «Мэтр Фалло де Сансе. Королевский прокурор».

На пороге кабинета скучали два клерка. Завидев Анжелику, еще не успевшую выйти из кареты, они метнулись к ней и тут же обрушили на нее поток слов на каком-то непонятном жаргоне. Она поняла только, что ей на все лады расхваливают мэтра де Сансе, ибо только в его конторе люди, заинтересованные в том, чтобы выиграть процесс, могут получить правильное руководство и быть уверенными в благополучном исходе.

— Я не насчет процесса, — удалось вставить Анжелике, — я приехала повидаться с мадам Фалло.

Разочарованные клерки показали ей на дверь слева, которая вела в жилище прокурора.

Анжелика взялась за бронзовый молоточек. Что и говорить, если бы не история с исчезновением ее мужа, она вряд ли нанесла бы визит Ортанс. У нее никогда не складывалось особенно теплых отношений с сестрой, так непохожей на нее характером. Но сейчас она поняла, что в глубине души рада тому, что снова увидит Ортанс. Воспоминания о маленькой Мадлон связывали их невидимой нитью. Анжелика подумала о тех ночах, когда они, устроившись втроем на большой кровати, прислушивались к легким шагам Белой Дамы — призрака Монтелу, которая, протянув перед собой руки, бродила по комнатам. И они были почти уверены, что однажды зимней ночью им удалось увидеть ее входящей в их спальню…

Анжелика, волнуясь, ждала, когда отворится дверь. Появившаяся на пороге полная служанка в белом чепце и безупречной чистоты платье провела ее в прихожую. В этот самый момент на лестницу вышла Ортанс, заметившая карету в окно.

Анжелике показалось, что сестра сначала была готова броситься к ней на шею, но внезапно передумала и приняла отчужденный вид. Впрочем, в прихожей было так темно, что нельзя было судить об этом с уверенностью. Они обнялись без особой теплоты.

Ортанс, казалось, стала еще костлявее и выше.

— Бедная моя сестра! — с пафосом проговорила она.

— Почему ты называешь меня «бедной сестрой»? — спросила Анжелика.

Мадам Фалло показала ей жестом на служанку и увлекла Анжелику в свою комнату. Это было просторное помещение, служившее, видимо, также и гостиной, поскольку повсюду здесь были расставлены кресла, табуреты, а вокруг кровати с красивым пологом, покрытой стеганым одеялом из желтого дамаста, стояли стулья и скамьи. Анжелика спросила себя: неужели сестра принимает многочисленных подруг, лежа на кровати, как одна из жеманниц? Прежде Ортанс слыла остроумной и бойкой на язык.

В этой комнате было мрачновато еще и из-за цветных оконных витражей, но в такую жару это было даже приятно. Тут и там на плиточном полу были разбросаны пучки зеленой травы. Анжелика вдохнула их сильный, свежий аромат, напомнивший ей деревню.

— Хорошо здесь у тебя, — сказала она Ортанс.

Но эта фраза не тронула сестру.

— Не пытайся меня обмануть своим жизнерадостным видом. Я прекрасно знаю, что произошло.

— Твое счастье, потому что, честно говоря, я нахожусь в полном неведении относительно происходящего.

— Как неосторожно с твоей стороны появиться в самом центре Парижа! — воскликнула Ортанс, возводя очи к потолку.

— Послушай, Ортанс, не нужно так закатывать глаза. Не знаю, как твоего мужа, но лично меня всякий раз, когда ты строила гримасу вроде этой, так и тянуло отвесить тебе пощечину. Давай я расскажу тебе, что знаю сама, а потом ты поделишься со мной тем, что известно тебе.

И она рассказала историю о таинственном исчезновении графа де Пейрака в Сен-Жан-де-Люзе после свадьбы короля. Кое-кто из друзей уверял, будто он отправился в Париж, так что она тоже решила ехать в столицу. А здесь обнаружила, что дом опечатан, а мужа, очевидно, заключили в Бастилию.

Ортанс сурово проговорила:

— А ты отдаешь себе отчет в том, что своим появлением здесь средь бела дня ты можешь скомпрометировать высокопоставленного чиновника, королевского прокурора? И все же ты приехала!

— В самом деле, странно, — парировала Анжелика, — но моей первой мыслью в тот момент было обратиться за помощью к родным.

— Только в подобном случае ты и вспоминаешь о своей родне! Я совершенно уверена, что, если бы ты поселилась в твоем новом красивом доме в квартале Сен-Поль, я вряд ли удостоилась бы твоего визита! Отчего же ты не попросила крова у блестящих друзей твоего богатого и красивого мужа, всех этих герцогов, маркизов, принцев, а решила доставить неприятности своим появлением именно нам?

Анжелика с трудом сдержалась, чтобы не выскочить из комнаты, хлопнув дверью, но тут ей послышался с улицы плач Флоримона, и она взяла себя в руки.

— Ортанс, я не строю иллюзий. Ты, нежная и преданная сестра, выставляешь меня за дверь. Но со мной ребенок, которого нужно выкупать, переодеть, накормить. К тому же темнеет. Если я сейчас отправлюсь на поиски еще какого-нибудь прибежища, все кончится тем, что мы будем спать на улице. Прими нас на одну ночь.

— Даже одной ночи достаточно, чтобы подвергнуть опасности мой дом.

— Неужели у меня настолько скандальная репутация?

Мадам Фалло поджала свои и без того тонкие губы, и ее маленькие живые темные глаза засверкали.

— Твоя репутация небезупречна. А репутация твоего мужа попросту ужасна.

Анжелика не смогла удержаться от улыбки, до того драматически прозвучали эти слова.

— Уверяю тебя, мой муж — лучший из мужчин. Ты быстро поняла бы это, если бы вы были знакомы.

— Избави боже! Я бы умерла от ужаса. Если то, что мне рассказывали, — правда, то я не понимаю, как ты смогла провести столько лет под одной крышей с ним. Должно быть, тебя заколдовали.

И после секундного размышления добавила:

— По правде сказать, ты еще ребенком была предрасположена ко всем недостаткам и всякого рода порокам.

— Как ты любезна, дорогая! А вот ты в юности уже была предрасположена к злословию и жестокости.

— Час от часу не легче! Теперь меня оскорбляют в моем собственном доме!

— Но почему, почему ты мне не веришь? Я ведь говорю: то, что мой муж в Бастилии, — просто недоразумение.

— Если он в Бастилии, значит, правосудие существует.

— Если оно существует, его очень скоро освободят.

— Позвольте вмешаться, дамы, в ваш замечательный разговор о правосудии, — послышался сзади чей-то бас.

В комнату вошел мужчина. Ему, должно быть, было около тридцати, но он казался старше своих лет. В выражении его полного, чисто выбритого лица, обрамленного каштановыми завитками парика, было что-то от торжественности церковника. Голова чуть склонена набок, словно его профессия сформировала в нем привычку постоянно прислушиваться к исповеди собеседника. Костюм из черного сукна, удобный, немного топорщившийся у роговых пуговиц, чистые, но простые брыжи. Анжелика поняла, что видит перед собой зятя, королевского прокурора.

Она присела в реверансе, чтобы расположить его к себе. Он подошел и очень торжественно поцеловал ее в обе щеки, как и положено родственнику.

— Не сомневайтесь, мадам. Правосудие существует. И во имя его и из-за того, что оно существует, я принимаю вас в своем доме.

Ортанс подскочила, словно ошпаренная кипятком кошка.

— Гастон, да вы с ума сошли! Разве мыслимо так рисковать? С тех самых пор, как я вышла за вас замуж, вы непрестанно твердите мне, что ваша карьера для нас превыше всего и она зависит только от милости короля…

— И от правосудия, моя дорогая, — мягко, но решительно оборвал ее судья.

— Это не мешает вам уже который день опасаться появления моей сестры под нашей крышей. Признайтесь, учитывая то, что вам известно об аресте ее мужа, ее пребывание здесь может обернуться для нас катастрофой.

— Замолчите, мадам, вы заставляете меня жалеть о том, что я выдал, если можно так выразиться, профессиональную тайну. Вам известно, что я узнал об этом случайно.

Анжелика решила сыграть на самолюбии Фалло.

— Вам что-нибудь известно? Месье, будьте милосердны, расскажите мне! Я в полном неведении.

— Увы! Мадам, я не буду скрывать от вас правду ни за притворным молчанием, ни за словами утешения. Но я сразу признаюсь, что мне известно немного. Я видел только официальный документ Дворца правосудия — ордер на арест графа де Пейрака, и это повергло меня в изумление. Кроме того, я прошу вас, для вашего блага и для блага вашего мужа, не возлагать на сообщаемые мною сведения особых надежд, по крайней мере, пока я не сообщу вам о новом приказе. Впрочем, повторяю, этот документ не слишком ценен. Так вот, арест вашего мужа проведен на основании письма «третьей категории» — королевского указа о взятии под стражу без суда и следствия. Обвиняемый чиновник или дворянин должен добровольно и тайно последовать в сопровождении королевского комиссара[216] туда, куда ему укажет король. Что касается вашего супруга, то его сначала отвезли в Форт-Эвек, а оттуда, согласно приказу, скрепленному подписью Сегье[217], — в Бастилию.

Сердце Анжелики готово было выпрыгнуть из груди от волнения и облегчения. Он говорил о Жоффрее как о человеке, которого перевозят из одного места в другое, которого бросают в тюрьму — но этим он возвращал его в мир живых. Жоффрей нашелся.

— Благодарю вас, месье, за то, что вы сообщили мне утешительные новости. Многие попадали в Бастилию и были освобождены тотчас же, как только удавалось доказать, что обвинения, выдвинутые против них, ложны.

— Вы не теряете головы и сохраняете спокойствие, — сказал Фалло, одобряюще кивая ей, — но мне не хотелось бы подавать вам ложную надежду, будто все уладится легко и само собой; мне также известно, что в реестре записей о заключении под стражу нет подписанного королем приказа об аресте графа, как нет и обвинения, выдвинутого вашему супругу.

— Несомненно, дело в том, что король не желает нанести оскорбление одному из своих верных подданных, не разобравшись, в чем дело. Он хочет оправдать его без лишнего шума…

— Или забыть.

— Как это — забыть? — повторила Анжелика, чувствуя, как по спине пробегает холодная дрожь.

— О многих заключенных уже забыли, — произнес мэтр Фалло, отводя глаза в сторону и глядя куда-то вдаль, — забыли так, словно они уже покоятся в могиле. Да, быть заключенным в Бастилии само по себе не бесчестье, там побывало немало принцев крови, и на их репутации это никоим образом не отразилось. Но я особенно подчеркиваю, что быть заключенным без имени, быть брошенным в тюрьму втайне — о, это серьезное дело.

Анжелика не могла произнести ни слова. Внезапно на нее обрушилась накопившаяся усталость, и желудок свело от голода. Или от страха?

Она посмотрела на прокурора с надеждой найти в нем союзника.

Головокружение, которое она всегда чувствовала при мысли о том, что с Жоффреем может случиться непоправимое, никак не оставляло ее.

— Вы были добры ко мне, месье, вы просветили меня. Скажите же, что я должна предпринять?

— Повторяю, мадам, то, что я делаю, я делаю не из доброты, а во имя справедливости. Во имя справедливости и правосудия я принимаю вас под крышей своего дома, а поскольку вы просите у меня совета, то я порекомендую вам юриста. Боюсь, что если я сам приму участие в этом деле, меня сочтут пристрастным и заинтересованным в нем из личных побуждений, хотя наши семьи виделись не так часто.

Ортанс, потеряв терпение, вскричала с той язвительностью, что отличала ее в молодости:

— Вот это вы верно подметили! Пока она жила во дворцах и купалась в золоте этого хромого, она нас не замечала. А вам не кажется, что граф де Пейрак, член парламента Тулузы, мог бы сделать для вас что-нибудь, рекомендовать вас магистратам из парижского Дворца правосудия?

— У Жоффрея почти не было связей в столице.

— Еще бы! Только ничего не стоящие знакомства с наместником Лангедока и Беарна, с кардиналом Мазарини, королевой-матерью и королем!

— Ты преувеличиваешь…

— В конце концов, вас пригласили на свадьбу короля, ведь так?.. И, кстати, твой муж неплохо знал столицу, раз построил здесь роскошный дом, сам выбирал для него мебель, зеркала и картины!

Анжелика молча вышла из комнаты. Непохоже, что спор этот когда-нибудь закончится. В любом случае, Фалло согласился принять их, и она пошла за Флоримоном. Спускаясь по лестнице, она неожиданно для себя самой улыбнулась. Они с Ортанс быстро вспомнили привычные ссоры!.. Так что Монтелу еще жив. Лучше оттаскать друг друга за волосы, чем чувствовать себя чужими.

На улице она увидела на подножке кареты Франсуа Бине со спящим на его руках Флоримоном. Молодой цирюльник сказал, что, видя, как малыш мучается, решил воспользоваться собственным средством, состоявшим из смеси опиума и перетертой мяты. Как и все люди этой профессии, он был немного хирургом и немного аптекарем. Анжелика поблагодарила его. Она спросила, где Марго и нянька Флоримона. Выяснилось, что за долгим ожиданием служанка не смогла устоять перед зазываниями слуги банщика, который во все горло распевал на перекрестке:

Как и все гугеноты, Маргарита относилась к воде с особым трепетом, что Анжелика одобряла целиком и полностью.

— Я и сама с не меньшим удовольствием последовала бы сейчас примеру святой Жанны, — вздохнула она.

Лакеи и оба кучера, устроившись в тени кареты, угощались копченой селедкой, запивая ее кларетом: была пятница, а они оба были католиками. Анжелика оглядела свое запачканное пылью платье и Флоримона, перемазанного соплями и медом до самых бровей.

До чего жалкий у них вид!

Но он, должно быть, показался великолепным жене небогатого прокурора, так как Ортанс, спустившаяся следом за Анжеликой, усмехнулась:

— Ну, милая моя, для женщины, которая жалуется, что будет спать на улице, ты неплохо подготовлена: карета, фургон, шесть лошадей, четверо или пятеро лакеев и две служанки, убежавшие мыться!

— У меня и кровать есть, — предупредила ее Анжелика, — приказать, чтобы ее подняли наверх?

— Ну, это уже лишнее. У нас хватит постелей, чтобы принять тебя. Но вот твоих слуг девать некуда.

— Ведь ты сможешь найти место в мансарде для Марго и девушки? А мужчинам я дам деньги, пусть переночуют в гостинице.

Поджав губы, Ортанс с ужасом смотрела на этих мужланов с юга, которые, не утруждая себя знаками почтения по отношению к жене какого-то прокурора, продолжали свою трапезу и бесстыдно разглядывали ее.

— Да они настоящие разбойники, твои слуги, — приглушенным голосом прошептала она.

— Ты напрасно наделяешь их такими достоинствами. Все их злодеяния в том, что они не прочь подремать на солнце.

Анжелика осторожно приняла Флоримона из рук Франсуа Бине. Молодой цирюльник встал и с таким почтением склонился перед Ортанс, что та немного успокоилась и с притворным смирением вздохнула.

— Ну ладно, я поселю девчушку и, может быть, этого мальчика — у него хорошие манеры. А вот что ты будешь делать с каретой и лошадьми, я не знаю. Взгляни сама на нашу конюшню.

И она с саркастическим видом показала на задворки, где стояло деревянное кресло на колесиках, в которое нельзя было запрягать лошадей, но его должен был толкать слуга.

— Вот мой экипаж! А мальчишка, который занимается растопкой и свечами, толкает его, когда мне нужно нанести визит друзьям, живущим слишком далеко. Что касается лошади Гастона, то ее держат в общественной конюшне, где чиновники могут арендовать стойло за ежемесячную плату.

Дело кончилось тем, что решили сгрузить два сундука, а карету, повозку и остальной багаж отправить в общественную конюшню.

В просторной комнате на третьем этаже Анжелика наконец-то смогла отдохнуть, погрузившись в чан с освежающей, прохладной водой. Она даже вымыла волосы и худо-бедно причесалась, стоя перед металлическим зеркалом, висящим над камином. Комната темная, мебель неуклюжая, но зато здесь было все, что нужно. Флоримона уложили в маленькую кроватку на чистые простыни. После лекарства, которое ему дал цирюльник, малыш все еще спал.

Она наложила немного румян, догадываясь, что зять невысоко ценит женщин, слишком усердно пользующихся краской. Выбрать платье оказалось более сложной задачей. Самый простой из ее туалетов казался роскошным рядом с бедной одеждой Ортанс, серое суконное платье которой было украшено всего лишь несколькими бархатными вставками, а корсаж — лентами.

Наконец она остановилась на костюме палевого цвета с довольно скромной золотой вышивкой, заменив кружевную пелерину черным атласным платком.

Когда она уже заканчивала одеваться, с извинениями за задержку появилась Марго. Она с презрением отзывалась о парижанах, сравнив их с неотесанными крестьянами.

Купальни святой Жанны ни в какое сравнение не шли с римскими банями Тулузы, где даже небогатые горожане имели возможность воспользоваться парилкой. А здесь вода хоть и была горячей, но простыни были сомнительной чистоты, и в любой момент кто угодно мог заглянуть к банщику, который был и цирюльником, и хирургом, то он брил клиентов, то вскрывал нарывы. Потом Марго пришлось ждать няньку и буквально силком тащить ее домой, поскольку той, разумеется, хотелось хоть мельком взглянуть на город.

Опытной рукой она возвратила прическе своей госпожи привычную элегантность и аккуратность и тут же, не удержавшись, обрызгала ее ароматной водой.

— Осторожнее. Я не должна быть чересчур элегантна. Нужно, чтобы я внушила доверие своему зятю-прокурору.

— Увы! У ваших ног были такие блестящие кавалеры, а теперь вы наряжаетесь, чтобы обольстить какого-то прокурора!

— Это гораздо труднее, чем кажется. Я должна оставаться сдержанной, но при этом привлекательной. Как по-твоему, у меня получается?

— Пока ваши глаза сверкают, как драгоценные изумруды, вы никогда не будете выглядеть скромницей, — возразила служанка. — Даже когда я впервые увидела вас в замке Монтелу и вы были совсем юной девушкой, вы смотрели на мужчин так, словно хотели им сказать: постарайся чуть-чуть, и я твоя!

— Я? Марго! — воскликнула возмущенная Анжелика.

И строго добавила:

— Откуда такие мысли? Ты с большей уверенностью, чем кто бы то ни было, можешь подтвердить, что я веду добродетельный образ жизни.

— Ну, это оттого, что у вас ревнивый и бдительный супруг, хотя и не показывает вида, — парировала Марго. — Я повидала немало благородных дам, ведущих добродетельный образ жизни, и могу смело сказать, что вы принадлежите к самой опасной их разновидности.

— Я? — повторила, недоумевая, Анжелика.

Ее всегда удивляла эта крупная женщина, чье поведение напоминало властные манеры ее старой кормилицы.

— Вы, мадам. Потому что вы вызываете у мужчин не просто склонность, не мимолетное увлечение, а глубокую любовь, такую любовь, которую проносишь через всю жизнь. А когда такое происходит одновременно с несколькими мужчинами — это становится даже обременительно. Вам известно, что один тулузский юноша утопился в Гаронне из-за вас?

— Нет, не знала.

— Я не стану называть вам его имени, вы все равно никогда его не замечали. Вот поэтому он и покончил с собой.

Их прервал ужасный вопль, донесшийся с первого этажа, и они выскочили на лестницу. Внизу кричала женщина, явно чем-то испуганная. Анжелика со служанкой сбежали вниз и остановились в прихожей перед кучкой людей, на лицах которых читалось полное недоумение.

Крики стали тише, скорее даже приглушеннее, и, казалось, исходят они из высокого сундука эбенового дерева, стоявшего тут же.

Прибежавшая на шум Ортанс открыла сундук, и оттуда вылезла толстая горничная, та самая, что отворяла дверь Анжелике, и двое детей лет восьми и четырех, цеплявшихся за ее юбку. Мадам Фалло для начала влепила служанке звонкую пощечину, а затем спросила, что ее так перепугало.

— Вон там! Вон! — бормотала бедняжка, тыча пальцем куда-то в сторону.

Анжелика посмотрела туда, куда она показывала, и увидела Куасси-Ба, со скромным видом стоявшего позади. Ортанс было подскочила, но сразу взяла себя в руки и сухо проговорила:

— Это всего лишь мавр. Зачем было так кричать? Ты что, никогда не видела мавра?

— Н-нет, нет, мадам.

— Да в Париже все видели мавров! Сразу видно, что ты из глухой деревни. Дурочка!

Приблизившись к Анжелике, она бросила ей:

— Мои поздравления, дорогая! Из-за тебя в доме переполох. Привести сюда дикаря! Наверное, горничная возьмет расчет. А мне ведь стоило немалых трудов найти ее.

— Куасси-Ба! — крикнула Анжелика. — Эти дети и девушка боятся тебя. Так покажи им, как ты умеешь веселить людей.

Негр одним прыжком оказался рядом с ней. Служанка заверещала и вжалась в стену так, словно хотела слиться с ней. А Куасси-Ба сделал в воздухе несколько кульбитов, затем вытащил из карманов разноцветные мячики и принялся очень ловко жонглировать ими. Казалось, недавняя рана совсем не беспокоит его. Когда дети заулыбались, он взял гитару Джованни, уселся по-турецки на пол и принялся играть, напевая приятным, бархатистым голосом.

Анжелика подошла к своим слугам.

— Я дам вам денег, чтобы вы могли поселиться в гостинице и поесть.

Кучер сделал шаг вперед и, теребя красное перо, украшавшее его богатую ливрею слуги графа де Пейрака, произнес:

— Пожалуйста, госпожа, не могли бы вы дать нам и остаток нашего жалованья? Ведь это Париж, все дорого.

Молодая женщина, поколебавшись, удовлетворила их просьбу. Марго принесла ей шкатулку, и она отсчитала каждому, сколько полагалось. Слуги поблагодарили ее и откланялись. Джованни сказал, что возвратится завтра и будет к услугам госпожи графини. Остальные ушли молча. Марго что-то крикнула им с лестницы на лангедокском диалекте, но они не ответили.

— Что ты им сказала? — задумчиво спросила Анжелика. Она поняла слова служанки, но хотела, чтобы Марго их повторила.

— Что если они не приступят завтра к выполнению своих обязанностей, хозяин наведет на них порчу.

— Думаешь, они не вернутся?

— Боюсь, что нет.

Анжелика устало провела рукой по лбу.

— Не нужно было говорить, что хозяин нашлет на них порчу, Марго. Твои слова вряд ли испугают слуг, но могут навредить господину. Вот что, отнеси-ка шкатулку в мою комнату и приготовь бутылочку для Флоримона, чтобы покормить его, когда он проснется.

— Мадам, — раздался тонкий голосок около Анжелики, — отец прислал меня сказать, что ужин подан и что мы ждем вас в столовой, чтобы прочитать молитву.

Это был тот самый мальчик, который прятался в сундуке.

— А ты больше не боишься Куасси-Ба? — спросила она у него.

— Нет, мадам, я очень рад, что увидел черного человека. Теперь мне все друзья будут завидовать!

— Как тебя зовут?

— Мартен.

Окна столовой были открыты, чтобы было светлее и можно было бы подольше не зажигать свечей. Над крышами горел ровный розовый закат. Зазвонили колокола, призывая к вечерней молитве. Низкие и высокие, звуки колоколов наплывали друг на друга и, казалось, возносили молитву высоко над городом.

— Какой красивый перезвон у вас в приходе, — заметила Анжелика, стараясь рассеять неловкость, когда молитва закончилась и все уселись за стол.

— Это колокола Нотр-Дама, — ответил мэтр Фалло, — наш приход — это приход Сен-Ландри, но кафедральный собор совсем близко отсюда. Если вы выглянете в окно, то увидите две высокие башни и шпиль.

Маленький Мартен обошел всех с чашей, наполненной ароматной водой, и с полотенцем. Каждый ополоснул пальцы. Мальчик выполнял свою работу с необыкновенной серьезностью. Его худая мордашка походила на лицо Ортанс. Кроме него, за столом сидел еще один мальчик лет шести, коренастый, как и его отец, и девочка, которой можно было дать года четыре. Она так низко опустила голову, что Анжелике удалось разглядеть только каштановые кудряшки.

Ортанс сказала, что двое других ее детей умерли в младенческом возрасте. Малышка выжила только благодаря кормилице, которая пестовала ее с самого рождения и увозила к себе домой, в деревню Шайо, что недалеко от Парижа. Вот почему она такая застенчивая и все просится обратно к выходившей ее крестьянке и своему молочному брату. Тут девочка подняла головку, и Анжелика увидела ясные светлые глаза.

— Ой, да она зеленоглазая! — воскликнула она.

— К несчастью, да, — раздраженно вздохнула Ортанс.

— Боишься, что рядом с тобой растет вторая Анжелика?

— Не знаю. Но этот цвет не внушает мне доверия.

На другом конце стола чинно восседал старый дядя мэтра Фалло, бывший судья, и упрямо хранил молчание.

Перед едой и он, и племянник одинаковым торжественным жестом бросили в стакан кусочек рога единорога. Это напомнило Анжелике, что утром она забыла проглотить пастилку с ядом, принимать которую ее просил Жоффрей.

Служанка принесла суп. На накрахмаленной белой скатерти виднелись ровные квадраты — следы от глажки. Столовое серебро было довольно красивым, но семья Фалло не пользовалась вилками — в ту пору они были еще недостаточно распространены. Анжелика научилась пользоваться вилкой только после замужества, и она вспомнила, как неуклюже обращалась с этим прибором в день своей свадьбы в Тулузе. Кроме того, подали несколько рыбных блюд, яйца и разнообразные молочные продукты. Анжелика подозревала, что сестра отправила слуг в закусочную за готовыми блюдами, чтобы обед был более изысканным.

— Не стоит ничего менять в привычном для тебя образе жизни из-за моего присутствия.

— Не нужно думать, что семья прокурора питается только кашей и капустным супом, — едко возразила сестра.

Вечером Анжелика долго не могла уснуть, несмотря на усталость.

Она прислушивалась к шуму чужого города, поднимавшемуся из сырых расщелин улиц.

Прошел торговец вафлями, потряхивая своим кульком. Его ждали в домах, где вечер еще не кончился и игроки в кости перекусывали легкой выпечкой.

Немного погодя до нее донесся голос глашатая, звонящего в колокол по усопшим.

АНЖЕЛИКА сняла тяжелую деревянную створку, затем начала сражение с окном, зеленоватые стекла которого были скреплены свинцовым переплетом. Наконец ей удалось его открыть. Нужно быть настоящим парижанином, чтобы спать при закрытых окнах в такую жару. Она глубоко вдохнула свежий утренний воздух, потом взглянула на улицу и застыла в неподвижном восхищении. Комната находилась в другой части дома, и окна ее выходили вовсе не на улицу Ада. Перед молодой женщиной сверкало зеркало воды, гладкое, вызолоченное первыми лучами солнца; по воде скользили лодочки и тяжело плыли груженые баржи.

На противоположном берегу в густом тумане ярким белым пятном выделялось суденышко с прачками. До Анжелики доносились их крики, стук вальков, возгласы речников и ржание лошадей, которых слуги вели к водопою.

Ноздри раздражал сильный и между тем неприятный сладковато-гнилостный запах. Анжелика перегнулась через подоконник и увидела, что деревянные сваи, поддерживающие дом, уходят в илистое дно, а рядом с ними свалены кучи гниющих фруктов, над которыми вьется целый рой ос.

Справа, в конце острова, находилась маленькая пристань, заполненная сейчас лодками. Из них выгружали вишню, груши и виноград. Мальчишки-оборванцы с на редкость красивыми лицами, усевшись на носах лодок, грызли яблоки: они откусывали от плода кусок побольше, а остальное швыряли в реку. Небольшие волны сначала подталкивали надкушенные яблоки к стенам домов, а потом они медленно погружались в непрозрачную речную воду. Деревянный мостик, выкрашенный в ярко-красный цвет, соединял Сите с маленьким островком.

За судном с прачками начинался длинный пляж, весь загроможденный лодками торговцев. Там были горы бочонков и каких-то мешков, и там же можно было запастись сеном для конюшен из огромных стогов.

Речники баграми цепляли плоты, которыми сплавляли лес, подтягивали их к берегу, где нанявшиеся на эту работу бродяги подхватывали бревна и тащили их в одну кучу.

И на всю эту утреннюю суету лился нежный золотисто-медовый свет, придавая каждой сценке на берегу акварельную размытость, словно погружая город в царство мечты; иногда пастельные оттенки взрывались сверкающей белизной отраженного в реке полотна, которое стирала прачка, или ее чепца, или ослепительной чайки, садившейся на воду.

— Сена, — прошептала Анжелика.

Сена — это Париж. Разве не изображен на гербе города серебряный корабль, символизирующий заслуги торговцев, которым город обязан своим богатством?

Накануне Анжелика видела лишь пыльные, зловонные улицы. Но сегодня Париж открылся ей с новой стороны, и это чуть-чуть примирило ее с городом. Она с надеждой думала о предстоящих ей хлопотах.

Для начала нужно идти в Тюильри просить аудиенции у Великой Мадемуазель. Ей можно прямо описать ситуацию: муж пропал, дом опечатан, никто ничего не знает, никакого объяснения она не получила. Лишь от родственника-прокурора ей удалось кое-что узнать, но до него долетело только эхо случившегося. У этой своей подруги Анжелика надеялась выведать, не плелись ли вокруг Жоффрея интриги, приведшие к его аресту. Быть может, Великая Мадемуазель устроит ей аудиенцию у короля? Ведь если король подписал указ об аресте без суда и следствия, то на каком основании? Анжелика должна узнать причину! Время от времени она спрашивала себя: а если все это только плод ее воображения? И она вспоминала атмосферу всеобщего ликования в Сен-Жан-де-Люзе, царившие там счастье и роскошь; каждый думал только о нарядах и драгоценностях, о том, как бы получить удобное место в соборе или в кортеже, как бы ничего не пропустить.

И внезапно голос Жоффрея замолк для Анжелики.

Пустота. Она вдруг ощутила страшное одиночество.

В дверь постучали.

Вошла служанка Ортанс с кувшинчиком молока в руках.

— Молоко для малыша, мадам. Я сбегала с утра пораньше на площадь Пьер-о-Лэ, крестьянки только-только приехали. Так что молоко у них было совсем теплое, свежее.

— Как вы добры, моя милая, что так позаботились о нас. Нужно было разбудить девушку, что приехала со мной, и отдать кувшин ей, чтобы вам самой сюда не подниматься.

— Мне хотелось посмотреть, проснулся ли малютка. Я так люблю детей, мадам! До чего жаль, что госпожа Ортанс своих поручила кормилице. Полгода тому назад я отнесла нашу новорожденную в деревню Шайо. И каждый день у меня сердце кровью обливается, как подумаю, что она умрет: у кормилицы молока-то почти не было, я думаю, что она ее кормит «мьоле» — хлебом, вымоченным в воде и вине.

Служанка была круглолицая, с румяными щеками и наивными голубыми глазами — Анжелика почувствовала к ней внезапный прилив симпатии.

— Как тебя зовут?

— Барба, мадам, и я к вашим услугам.

— А знаешь, Барба, я сначала кормила моего ребенка сама, так что надеюсь, он будет расти сильным.

— Ничто не заменит материнской заботы, — с чувством произнесла Барба.

Флоримон проснулся. Он сел, схватившись ручонками за бортики кровати и изучая черными блестящими глазками новое лицо.

— Ты мое сокровище, моя сладкая малютка, привет, моя радость! — мурлыкала девушка, беря на руки малыша, влажного после сна.

Она понесла его к окну, чтобы показать лодки, чаек и корзины с фруктами.

— Как называется эта пристань? — спросила Анжелика.

— Сен-Ландри, фруктовая пристань, а дальше — Красный мост, он ведет к острову Сен-Луи. Напротив него тоже разгружается много лодок. Есть пристань, куда свозят сено, лес, зерно и вино. Эти товары, по большей части, предназначены для богатых господ из ратуши, вон того низкого здания на другом берегу.

— А что это за площадь перед ней?

— Гревская площадь.

Барба прищурилась, чтобы получше рассмотреть.

— А сегодня там, на площади, много народа! Наверняка кого-то повесили.

— Как повесили? — ужаснулась Анжелика.

— Мадам, это место казни. Мне из моего слухового окошка все видать, я еще ни одной казни не пропустила, хоть площадь и далеко. Но это и хорошо, что далеко, у меня чувствительное сердце. Чаще всего вешают, но пару раз и головы рубили, а однажды сожгли колдуна.

Анжелика отшатнулась от окна. Теперь открывающийся оттуда вид не казался ей таким радостным.

Она оделась достаточно элегантно, ведь ей предстояло отправиться в Тюильри, и попросила Марго взять накидку и сопровождать ее. За Флоримоном присмотрит девочка-нянька, а за ними обоими — Барба. Анжелика радовалась тому, что служанка, сначала испугавшаяся мавра, теперь явно не собиралась оставлять свое место. Это важно для Ортанс, у которой было совсем мало прислуги. Кроме Барбы, на хозяйстве еще были судомойка и слуга, который носил воду и дрова для растопки, занимался свечами и мытьем полов.

— Боюсь, ваш экипаж не будет таким блестящим, как прежде, — сказала Марго, поджав губы, — случилось то, чего я и опасалась, мадам. Слуги и кучер сбежали. Управлять каретой некому и ходить за лошадьми — тоже.

После секундного замешательства Анжелика обрела хладнокровие.

— Ну и пусть, оно к лучшему. У меня с собой всего четыре тысячи ливров. Я отправлю маркиза д'Андижоса в Тулузу за деньгами. Но поскольку наше будущее туманно, мне все равно нечем платить слугам. Я продам лошадей и карету владельцам общественной конюшни, а мы… Что ж, мы пойдем пешком. Очень хочется посмотреть на город.

— Мадам не отдает себе отчета в том, насколько грязно на улицах! Кое-где лужи с нечистотами по самые лодыжки.

— Сестра сказала, что в деревянных башмаках можно легко пройти по грязи. Ну, Марго, дорогая, не ворчи! Мы идем смотреть Париж, разве это не чудесно?

Спустившись вниз, Анжелика увидела в прихожей Франсуа Бине и маленького музыканта.

— Спасибо за вашу верность, но я полагаю, что отныне наши пути разойдутся, так как мне нечем платить вам. Бине, если хочешь, я рекомендую тебя герцогине де Монпансье. Учитывая твой успех у нее в Сен-Жан-де-Люзе, думаю, она возьмет тебя к себе или же найдет тебе место у какого-нибудь дворянина.

К ее безмерному удивлению, молодой ремесленник отклонил предложение.

— Благодарю, мадам, за вашу доброту, но, думаю, я просто наймусь на службу к цирюльнику.

— Но ведь ты самый искусный цирюльник Тулузы! — возразила Анжелика.

— К несчастью, я не смогу найти иную работу в этом городе, гильдии мастеров здесь — это закрытые сообщества.

— Но при дворе…

— Добиваться признания светских людей, мадам, дело долгое и утомительное. А когда речь идет о скромном ремесленнике вроде меня, то лучше не оказываться вдруг и сразу в центре всеобщего внимания. Одно слово, один ядовитый намек — и вы падаете на дно и оказываетесь в такой нищете, какая вам никогда бы не грозила, оставайся вы в тени. Милость вельмож — особа ветреная. Если у вас есть имя, оно может погубить вас.

Анжелика пристально поглядела на Бине.

— Ты хочешь дать им время, чтобы они забыли, что ты был цирюльником графа де Пейрака?

Он опустил глаза.

— Сам я никогда не забуду его, мадам. Пусть мой хозяин расправится со своими врагами, и я тут же вновь буду к его услугам. Но я — лишь простой цирюльник.

— Ты прав, Бине, — сказала с улыбкой Анжелика, — и мне нравится твоя честность. Нет никакой нужды в том, чтобы из-за нас ты попал в немилость. Вот сто экю и пожелание удачи в придачу.

Молодой человек поклонился и вышел, забрав свой сундучок с инструментами.

— Ну а ты, Джованни, хочешь ли ты, чтобы я устроила тебе встречу с господином Люлли?

— О! Да, госпожа! О да!

— А ты что будешь делать, Куасси-Ба?

— Я хочу идти с тобой, гаспаша.

Анжелика улыбнулась.

— Хорошо. Тогда мы идем втроем в Тюильри.

Дверь отворилась, и в комнату вошел мэтр Фалло. Его каштановый парик был растрепан.

— Я услышал ваш голос и хотел бы переговорить с вами, мадам.

Анжелика сделала знак троим слугам подождать ее.

— Я в вашем распоряжении, месье.

Зять провел Анжелику в свой кабинет, где суетились клерки и писари. Навязчивый запах чернил, скрип гусиных перьев, полумрак и черные, бедные одежды людей в помещении — это было не самое приятное место. По стенам были развешены черные сумки с судебными делами.

Мэтр Фалло указал Анжелике на маленькое бюро, у которого стоял какой-то человек. Прокурор представил его:

— Мэтр Дегре, адвокат. Мэтр Дегре отныне в вашем распоряжении, он займется делом вашего мужа.

Потрясенная Анжелика разглядывала представленного ей человека.

И это — адвокат графа де Пейрака! Сложно было найти более потрепанную мантию, более поношенное белье, более невзрачную фетровую шляпу. Прокурор, который отзывался о нем с уважением, рядом с ним казался одетым роскошно. У молодого человека не было даже парика. Его длинные волосы были словно из той же коричневой шерсти, что и его одежда. Но при этом, несмотря на бросающуюся в глаза бедность, говорил он весьма самоуверенно.

— Мадам, — тотчас же заявил он, — не нужно говорить в будущем времени, не нужно использовать условное наклонение — я уже в вашем распоряжении. Теперь расскажите мне все, что вы знаете, и ничего не бойтесь.

— Даю слово, — довольно холодно отвечала Анжелика, — что мне известно немного.

— Тем лучше, значит, мы не столкнемся с необоснованными предположениями.

— Есть одна зацепка, — вмешался мэтр Фалло, — королевский указ об аресте без суда и следствия, подписанный самим королем.

— Именно так. Король. Начать следует с короля.

И молодой адвокат взялся за подбородок и нахмурил брови.

— Не слишком удобно! Только напали на след, а выше короля и нет никого.

— Я собираюсь к герцогине де Монпансье, кузине короля, — сообщила Анжелика. — Мне кажется, что от нее я смогу получить наиболее точные сведения, особенно если речь идет о дворцовых интригах. Кроме того, с ее помощью мне, вероятно, удастся дойти до короля.

— Герцогиня де Монпансье, пфф! — с презрительной гримасой отозвался Дегре. — Она такая неловкая. Не забывайте, мадам, она — бывшая участница Фронды, она стреляла по войскам своего августейшего кузена. Так что ей не слишком доверяют при дворе. К тому же король немного завидует ее огромному богатству. Она быстро поймет, что не в ее интересах защищать вельможу, попавшего в немилость.

— Я верю, и многие это подтвердят, что у Мадемуазель поистине благородное сердце.

— Дай Бог, чтобы так оно и было, мадам! Что до меня, то я — дитя Парижа, и я не доверяю вельможам, которые пичкают народ плодами, выросшими на почве разногласий, плодами столь же гнилыми и горькими, как те, что свалены в кучу перед вашим домом, господин прокурор. Но действуйте, мадам, сделайте этот шаг, если вы верите Мадемуазель. Я же, в свою очередь, могу посоветовать вам разговаривать с ней с такой же легкостью, как и с прочими высокородными особами, и не делать упор на том, что с вами обошлись несправедливо.

Анжелика слушала его, и в ее сердце вползало сомнение. Она так рассчитывала на Мадемуазель. А этот адвокатишка в стоптанных башмаках, похоже, не сомневался, что Анжелика несколько недель по-приятельски болтала с Мадемуазель, но и не считал, что та может оказать настоящую помощь.

Она достала кошелек и отсчитала несколько экю.

— Вот вам на расходы. Они, вероятно, случатся во время расследования.

— Благодарю, мадам, — ответил адвокат и, бросив на деньги удовлетворенный взгляд, сунул их в тощий кожаный кошелек, который носил на поясе.

Он учтиво распрощался и вышел.

Тут же огромный датский дог, белый в коричневых пятнах, терпеливо ждущий хозяина за углом дома, вскочил на лапы и последовал за ним. Адвокат же весело насвистывал, заложив руки в карманы.

— Не внушает мне доверия этот человек, — призналась Анжелика зятю, — по-моему, он просто тщеславный, бездарный остряк.

— Блестящих способностей молодой человек, — возразил прокурор, — хоть и беден, как большинство ему подобных. В Париже избыток адвокатов, претендующих на должность. Этот, должно быть, унаследовал должность своего отца, купить ее ему не по средствам. Я рекомендовал вам его, поскольку, с одной стороны, я отдаю должное его уму, а с другой — его услуги не обойдутся вам слишком дорого. Вы дали ему небольшую сумму, но с помощью этих денег он сотворит настоящее чудо.

— Деньги — не проблема. Если необходимо, мой муж получит помощь самых опытных юристов.

Мэтр Фалло бросил на Анжелику одновременно высокомерный и хитрый взгляд.

— У вас с собой неисчерпаемая казна?

— Со мной — нет, но я отправила маркиза д'Андижоса в Тулузу. Он должен повидаться с нашим управляющим, и если срочно потребуются деньги, то он продаст какие-нибудь земли.

— А вы не боитесь, что на вашу собственность в Тулузе наложили арест так же, как на дом в Париже?

Анжелика ошеломленно поглядела на него.

— Это невозможно, — пробормотала она, — почему они так поступают с нами? За что? Почему все ополчились против нас? Мы никому не причинили вреда.

Юрист сделал неопределенный жест.

— Увы! Мадам, в этот кабинет приходит множество людей, и все они говорят то же самое. Послушать их, так никто ни в чем не виноват, никто никому не причинил никакого вреда. Но процессы-то начинаются…

«Так же, как и работа для прокуроров», — подумала Анжелика.

Эта новая беспокойная мысль прочно засела у нее в голове, и во время прогулки она почти не обращала внимания на Голубиную улицу, улицу Мармозеток и улицу Фонарную, которые привели ее к Дворцу правосудия. Затем она прошла по набережной Орлож[218] к Новому мосту[219] на стрелке острова. Оживление, царившее на нем, привлекло внимание ее спутников. Вокруг бронзовой статуи Генриха IV стояло множество фургонов, в которых устроили прилавки, и торговцы на все лады расхваливали свой товар. Здесь можно было найти чудесный пластырь, без боли вырвать зубы, купить флаконы с подозрительной жидкостью, убирающей пятна с одежды, книги, игрушки или черепаховые бусы, помогающие от болей в животе. На установленной тут же сцене хрипели трубы, и акробаты жонглировали стаканчиками. Некто в поношенном костюме вынырнул из толпы, сунул в руку Анжелике лист бумаги и потребовал десять су. Она машинально протянула их ему и положила листок в карман, а затем поторопила свою свиту, пребывающую в полном блаженстве.

У нее не было настроения предаваться безделью. Кроме того, на каждом шагу перед ней вырастали нищие, показывали гнойные раны, культи, замотанные кровавыми лохмотьями; нищенки совали ей в лицо своих покрытых корками детей, над которыми кружились мухи. Попрошайки появлялись из теней портиков, вставали со ступенек лавочек, и если сначала их просьбы о милостыне звучали умоляюще и жалобно, то потом они приобрели угрожающий тон.

У Анжелики не было больше мелких денег, от вида попрошаек ее мутило, и она попросила Куасси-Ба прогнать их. Мавр тут же оскалил свои белые зубы, похожие на зубы каннибала, и протянул руки к ближайшему нищему, который тут же ринулся прочь с удивительной для хромого прытью.

— А все из-за того, что мы идем пешком, как деревенщина, — повторяла рослая Марго, приходя во все большее негодование.

Их маленький отряд двигался вдоль нескончаемой галереи Лувра, соединявшей замок с Тюильри.

Огромная галерея, выстроенная из серого камня того же светлого оттенка, что и парижское небо, располагалась у самой кромки воды, демонстрируя путникам свои полукруглые и треугольные фронтоны и простой фасад, украшенный только коринфскими колоннами с листьями аканфа.

Анжелика была сейчас безразлична к этой почти суровой красоте, и стены показались ей просто до бесконечности длинными, да еще и зловещими. Рассказывали, что галерею приказал построить Карл IX, преступный король, который в случае восстания собирался бежать из Парижа, не выходя из своего дворца. В самом деле, по галерее Лувра можно было пройти прямиком в конюшни Тюильри, оседлать лошадь и тут же оказаться за городом.

У Анжелики вырвался вздох облегчения, когда она заметила увитую плющом деревянную башню, часть старой городской стены Парижа. Затем появился Павильон Флоры. Примыкавшая к нему галерея здесь заканчивалась, соединяясь через павильон с замком Тюильри.

Здесь воздух был свежее. С Сены веяло легким ветерком, рассеивавшим городское зловоние.

Наконец показался Тюильри — дворец, украшенный множеством архитектурных изысков, увенчанный белым, как облако, высоким куполом, в помещениях которого было множество светильников. Дворец, где царила женская грация, ибо он был задуман женщиной и для нее построен. Этой женщиной была Екатерина Медичи, наследница блестящей династии флорентийских герцогов и супруга короля Генриха II. Обезумев от горя, она приказала снести Турнельский дворец[220], ристалище, на котором у нее на глазах во время турнира погиб ее обожаемый супруг, когда копье его противника, Монтгомери, прошло сквозь забрало королевского шлема и попало ему в глаз. Облачившись до конца жизни в траур, Екатерина отвернулась от мест, «предназначенных для королевских игр», и удалилась в другой конец Парижа.

Она решила построить перед Лувром дворец, который бы предназначался только для нее и который выходил бы за городскую черту. Его воздвигли на месте старых черепичных мастерских, откуда он и получил свое имя[221]. Там Екатерина смогла бы оплакивать супруга и предаваться воспоминаниям.

Вот только удалось ли ей спокойно пожить в этом дворце?

Ее, страстную католичку, которая долгое время управляла страной как регентша при сыне Карле IX, в ту эпоху, когда королевство раздирала вражда католиков и кальвинистов, обвиняли в массовом убийстве гугенотов, известном как Варфоломеевская ночь.

Но дворец не хранил никаких видимых следов мрачных событий — ни давно прошедших, ни недавних.

Хотя и соединенный с Лувром, Тюильри ничуть не походил на него — изящный дворец, наполненный светом, проникавшим в него сквозь колонны, — типично женская черта в архитектуре, как подчеркивал его создатель Филибер Делорм[222], стремившийся к тому, чтобы его творение учитывало все желания королевы. Камни, окна, статуи, балконы заливало солнце, беспрепятственно проникавшее во дворец и не оставлявшее места тени.

Итак, здесь кончался Париж.

На запад уходили, как их славословили хронисты, «великолепные сады, чудесные парки, тихие дороги», леса и холмы, маленькие деревеньки и благочестивые монастыри — и так до самого горизонта.

В Тюильри им велели подождать. Великая Мадемуазель отправилась в Люксембургский дворец, чтобы подготовить свой переезд туда, так как Месье, брат короля, решил оспорить ее право на Тюильри, хотя она жила там уже долгие годы. Он вместе со всей свитой обосновался в одном из крыльев дворца. Мадемуазель назвала его «мелочным» и долго возмущалась. В конечном счете она уступила — впрочем, как всегда.

Она действительно была слишком добра.

Мессир де Префонтен, камергер, который и рассказал все это Анжелике, поднял глаза к небу и попросил молодую женщину пройти в маленький салон, окна которого выходили в сад. Там он возобновил жалобы. Ах! И это еще не все! Мадемуазель хотела сама проверить, в каком состоянии находится имущество, оставленное ее покойным отцом. Она вернулась три дня тому назад и, окружив себя толпой юристов, с головой ушла в изучение старых бумаг, словно она сама собирается сделаться адвокатом.

Мало того — посланник португальского короля был отправлен с миссией устроить брак своего монарха с богатой наследницей.

— Но это же чудесно, — сказала Анжелика, — Мадемуазель прелестна, и я уверена, что она уже получала множество лестных предложений от правящих монархов.

— О да, — согласился мессир де Префонтен, — в том числе полгода назад ей предлагали выйти замуж за принца, который еще лежит в колыбели. Но с Мадемуазель непросто. Не знаю, решится ли она когда-нибудь на брак. Ей так хорошо в Париже, что, боюсь, она не найдет в себе мужества перебраться в маленький скучный двор где-нибудь в Италии или в Германии. Что до Его Величества Альфонса VI Португальского[223], она просила меня внимательно выслушать его послание. Так что сейчас я должен идти. Прошу мадам простить меня.

Людей, от которых Анжелика получала сведения, она встречала раньше в Сен-Жан-де-Люзе. Они не только узнавали ее, но и обращались с ней так, словно и не расставались. На самом деле, ведь на обратном пути она смешалась с королевским кортежем. Видели, как она садится в карету Мадемуазель де Монпансье и королевы-матери. У нее появилось успокаивающее и одновременно абсурдное ощущение, что отныне она — часть королевского двора. Ее словно провели через невидимую завесу, отделяющую их мир от ее мира, словно возвели на Олимп, на который обычный мир привык взирать с почтением и страхом. Как и в Сен-Жан-де-Люзе, она чувствовала его притягательность, но, занятая тревожными мыслями о Жоффрее и его участи, она также чувствовала эгоизм, царящий при дворе и создававший препятствия для возникновения дружеских связей.

Она упрекнула себя за чувство недоверия, возникшее у нее почти интуитивно и как раз именно в тот момент, когда она собиралась воззвать к милосердию и доброй воле этих баловней судьбы. Нужно было заинтересовать их, уговорить, взволновать, чтобы получить помощь, в которой она так нуждалась. Оставшись одна, Анжелика убедила себя набраться спокойствия и терпения. Она подсела к окну и принялась разглядывать чудесные сады. В облаках цветущих фруктовых садов виднелись мозаичные амфитеатры беседок, дальше — стройные ряды зеленых деревьев и между ними — кроличьи садки.

АНЖЕЛИКА поднялась на сумрачные верхние галереи собора. Церковные служители, шаркая туфлями, устанавливали на алтаре чаши и кувшинчики для воды и вина, которые используются для причащения, подливали воду в кропильницы, чистили подсвечники.

Она вошла в первую попавшуюся исповедальню.

В висках у нее стучала кровь, пока она рассказывала о совершенном грехе супружеской измены. Получив отпущение, она прослушала мессу, затем заказала три службы за упокой души своей служанки Маргариты.

Выходя из собора, она чувствовала умиротворение.

Час угрызений совести миновал. Теперь ей предстояло собрать все свое мужество, чтобы бороться и вырвать Жоффрея из тюрьмы.

Она купила у маленького уличного торговца еще теплые вафельные трубочки и принялась за них, осматриваясь по сторонам. На соборной площади нарастало оживление. К следующим мессам, которые во множестве служили в соборе Парижской Богоматери, подъезжали знатные дамы в каретах.

Перед дверями больницы Отель-Дьё монахини складывали в ряд тела умерших этой ночью, наглухо закрытые саванами.

Телега увезет их на кладбище Невинных[226].

Хотя площадь собора Парижской Богоматери была огорожена невысокой стеной, она, тем не менее, сохраняла тот беспорядочный и живописный вид, который некогда сделал ее самым популярным местом в Париже.

Пекари всегда продавали здесь задешево хлеб для бедняков, испеченный на прошлой неделе. Зеваки толпились перед Великим Постящимся — огромной гипсовой статуей, покрытой свинцом, которую парижане видели на этом самом месте испокон веков. Неизвестно, кого изображал этот памятник: человек, в одной руке держащий книгу, а в другой — жезл, оплетенный змеями.

Он был самым известным персонажем в Париже. Ему приписывали способность говорить в дни восстаний, выражая чувства народа, и сколько же тогда появлялось пасквилей, подписанных «Великий Постящийся Нотр-Дама»…

Сюда, на паперть собора Парижской Богоматери, веками приводили преступников в рубахе смертников, с огромной свечой в пятнадцать ливров весом[227] в руках, чтобы они принесли публичное покаяние в соборе Парижской Богоматери перед костром или виселицей.

Вспомнив о зловещих призраках, Анжелика почувствовала, как по коже пробегает озноб.

Сколько их было здесь, оглушенных злобными выкриками толпы, преклонивших колени под слепыми взглядами старинных статуй святых, высеченных из камня!

Она тряхнула головой, чтобы отогнать мрачные мысли, и уже собиралась возвращаться в дом прокурора, когда ее догнал церковник в повседневном облачении.

— Мое почтение, мадам де Пейрак. Я как раз собирался к мэтру Фалло, чтобы поговорить с вами.

— Я в вашем распоряжении, господин аббат, но я не могу припомнить ваше имя.

— В самом деле?

Аббат одним движением снял широкополую шляпу и парик с короткими белыми волосами, и изумленная Анжелика узнала адвоката Дегре.

— Вы! Но к чему этот маскарад?

Молодой человек снова надел парик и проговорил вполголоса:

— Потому что вчера в Бастилии нужен был священник.

Он извлек из складок своего одеяния маленькую табакерку, взял понюшку, расчихался, высморкался и затем спросил:

— Как вы находите? Правдоподобно, не так ли?

— Несомненно. Я сама попалась на вашу удочку. Но… скажите, вам удалось попасть в Бастилию?

— Тс-с-с! Идемте к господину прокурору. Там мы сможем поговорить спокойно.

Дорогой Анжелика едва сдерживала нетерпение.

Узнал ли что-нибудь адвокат? Видел ли он Жоффрея?

Дегре очень степенно, тяжело шагал рядом с ней со смиренным видом достойнейшего набожного викария.

— И часто вам с вашей профессией приходится вот так переодеваться?

— С моей профессией — нет. Моя профессиональная гордость адвоката даже противится подобному маскараду. Но выживать-то надо. Когда я устаю от охоты на клиентов на ступенях Дворца правосудия, чтобы заполучить ведение дела, которое не принесет мне и трех ливров, я предлагаю свои услуги полиции. Если бы это стало известно, мне бы это навредило, но я всегда могу сделать вид, что действую в интересах своих клиентов.

— А не слишком ли смело переодеваться священником? — спросила Анжелика. — Ведь вас могут обвинить в святотатстве.

— Я не претендую на совершение таинств, я вызываю людей на откровенность. Мой костюм внушает доверие. Нет никого, кто кажется наивнее молоденького викария, только что покинувшего стены семинарии. Чего только ему не рассказывают. Ах! Я, конечно, не такой уж мастер. То ли дело ваш зять Фалло, который был моим соучеником в Сорбонне. Вот он далеко пойдет! Пока я играю роль аббата, семенящего рядом с прелестной девушкой, этот серьезный судья проведет все утро, стоя на коленях во Дворце и слушая судебную речь господина Талона на процессе о наследстве.

— Почему на коленях?

— Такова судебная традиция, существующая с правления Генриха IV. Прокурор готовит процесс, адвокат ведет дело в суде. Он гораздо выше рангом, чем прокурор. Тот должен стоять на коленях, пока адвокат говорит. Но зато у адвоката живот прилип к позвоночнику, а у прокурора брюхо набито. Еще бы! Он получил свою долю добрую дюжину раз на разных стадиях расследования.

— Мне все это кажется сложным.

— И все же постарайтесь запомнить эти детали. Они могут иметь значение, если нам удастся начать слушание дела вашего мужа.

— Неужели может дойти до этого? — воскликнула Анжелика.

— Это необходимо, — сурово ответил адвокат, — это его единственный шанс на спасение.

В маленьком кабинете мэтра Фалло он стянул с головы парик и пригладил руками жесткие волосы. Лицо, только что казавшееся таким веселым и оживленным, мгновенно приняло озабоченное выражение. Анжелика села у маленького столика, машинально вертя в руках одно из гусиных перьев прокурора. Она не осмеливалась задать Дегре вопрос. Наконец, не в силах более сдерживаться, она спросила:

— Вы его видели?

— Кого?

— Моего мужа.

— О! Нет, об этом и речи не может быть. Его пребывание в тюрьме окружено строжайшей тайной. Комендант Бастилии отвечает головой за то, чтобы ваш муж не мог ни с кем ни говорить, ни переписываться.

— С ним хорошо обращаются?

— В настоящее время — да. У него есть кровать и два стула, и он питается так же, как и комендант. Позволю себе также сказать, что он часто поет, что он исписал стены своей темницы математическими формулами, пользуясь маленьким кусочком гипса, и ему удалось приручить двух огромных пауков.

— О! Жоффрей, — прошептала Анжелика с улыбкой, хотя глаза ее наполнились слезами.

Итак, он жив, он не сделался слепым и глухим призраком, стены Бастилии оказались недостаточно толстыми, чтобы подавить его жизнелюбие.

Она подняла глаза на Дегре.

— Благодарю, мэтр.

Адвокат с досадой отвел взгляд.

— Не нужно меня благодарить. Дело это крайне сложное. Должен признаться, я израсходовал всю сумму, которую вы дали мне, чтобы добыть эти незначительные сведения.

— Деньги не проблема. Просите у меня столько, сколько нужно, чтобы продолжить расследование.

Но молодой человек упорно продолжал смотреть в сторону, как если бы чувствовал смущение, несмотря на свою словоохотливость.

— По правде говоря, — резко произнес он, — я спрашиваю себя, не должен ли я вернуть вам эти деньги. Думаю, я взял на себя слишком много, решив заняться этим делом, которое кажется мне чрезвычайно сложным.

— Вы отказываетесь защищать моего мужа? — воскликнула Анжелика.

Еще вчера она не могла отделаться от чувства недоверия к этому юристу, который, несмотря на блестящую рекомендацию, был всего лишь бедняком, не каждый день евшим досыта.

Но сейчас, когда он заикнулся о том, что собирается отказаться от защиты, ее охватила паника.

Он проговорил, качая головой:

— Чтобы его защищать, нужно, чтобы его обвинили.

— А в чем его обвиняют?

— Официально ни в чем. Его просто нет.

— Но тогда ему ничего не могут сделать.

— О нем могут навсегда забыть, мадам. В подземелье Бастилии некоторые заключенные томятся уже тридцать-сорок лет, забыты не только их преступления, но и их имена. Вот почему я говорю: наибольший шанс спасти вашего супруга — это начать судебный процесс. Но даже тогда процесс, вероятно, будет закрытым, адвокату запретят присутствовать. Так что вы напрасно потратите ваши деньги!

Она встала перед ним и пристально на него поглядела.

— Вы боитесь?

— Нет, но я не перестаю задавать себе вопросы. Что предпочтительней для меня — оставаться адвокатом, не ведущим своего судебного процесса, или рисковать оскандалиться? Что предпочтительней для вас — скрыться в провинции с ребенком и теми деньгами, которые у вас остались, или распрощаться с жизнью? Что предпочтительней для вашего мужа — провести долгие годы в тюрьме или быть вовлеченным в процесс… по обвинению в колдовстве и святотатстве?

У Анжелики вырвался глубокий вздох облегчения.

— Колдовство и святотатство!.. Так вот в чем его обвиняют?

— По крайней мере, именно это послужило поводом для ареста.

— Но это не серьезно! Это только очередная глупость архиепископа Тулузского.

И она подробно рассказала молодому адвокату об основных причинах ссоры между архиепископом и графом де Пейраком. О том, как последний нашел способ добычи золота, скрытого в некоторых горных породах, но которое можно извлечь из них благодаря науке, о том, как архиепископ, завидуя богатству графа, решил узнать его секрет, на деле бывший всего лишь химическими опытами.

— Нет никакого волшебства, это только научная работа.

Адвокат состроил мину:

— Мадам, в этих вопросах я некомпетентен. Если эти научные исследования и являются основой для обвинения, то нужно собрать свидетелей, устроить перед судьями демонстрацию и доказать им, что речь не идет о магии и колдовстве.

— Мой муж не праведник, но по воскресеньям он посещает мессы, постится и причащается по большим праздникам. Он щедр к Церкви. Однако архиепископ боится его влияния, и вот уже долгие годы они враждуют.

— К несчастью, быть архиепископом Тулузским — это кое-что значит. В некотором отношении этот прелат имеет больший вес, чем архиепископ Парижский, и даже больший, чем кардинал. Вспомните, что именно он — единственный из оставшихся во Франции представителей святой инквизиции. Между нами говоря — мы-то люди современные, — подобная история не кажется правдоподобной. Инквизиция на грани исчезновения. Но она еще бушует в некоторых регионах юга Франции, прежде всего — в Тулузе и в Лионе. Но в конечном счете, в этом конкретном деле я боюсь не столько гнева архиепископа и обвинений инквизиции, сколько… Вот, прочтите-ка это.

Он вытащил из потертой бархатной сумки маленький лист бумаги, в углу которого стояло слово «копия».

Дегре объяснил:

— На менее загадочном языке это все означает, что церковный суд, осудив вашего мужа заочно, то есть без ведома обвиняемого, заранее признал его виновным и передал его дело в светский королевский суд.

— И вы полагаете, король поверит такому вздору? Все это — плод зависти архиепископа, который хотел бы властвовать над всей провинцией и верит россказням недалекого, полубезумного монаха вроде Беше!

— Считаться стоит только с фактами, — отрезал адвокат. — Итак, это все доказывает, что архиепископ тщательно старается остаться в тени во всей этой истории: посмотрите, в самом акте не указано даже его имя, и тем не менее нам ясно, что именно ему мы обязаны первым судом за закрытыми дверями. Зато имеется королевский указ о взятии под стражу без суда и следствия, подписанный королем и канцлером Сегье, президентом трибунала. Сегье честный человек, но слабый. Он стоит на страже судебной системы. Указ короля для него — все.

— Но если начнется суд, ведь все равно им придется считаться с мнением присяжных заседателей?

— Да, — поколебавшись, признал Дегре. — Но кто назначит присяжных заседателей?

— А чем, по вашему мнению, грозит моему мужу этот процесс?

— Пыткой, сначала обычной, затем особой, а потом — костром, мадам!

Анжелика побелела, к горлу подступила тошнота.

— Но все же, — повторила она, — они не смогут осудить дворянина столь знатного рода, основываясь только на глупых россказнях!

— Они их используют только как повод. Хотите знать мое мнение, мадам? Архиепископ Тулузский никогда не собирался предавать вашего мужа светскому суду. Несомненно, он рассчитывал, что церковного суда окажется достаточно, чтобы смирить его гордость и сделать его покорным Церкви. Но его преосвященство, затеяв интригу, сам того не ожидая, завел дело слишком далеко. Знаете почему?

— Нет.

— Потому что есть кое-что еще, — произнес Франсуа Дегре, поднимая палец. — Конечно, среди завистников вашего мужа должны быть враги, которые многое бы выиграли от его смерти. А интрига архиепископа пришлась им как нельзя кстати. Прежде врагам потихоньку подсыпали яд. Теперь в моду вошел другой способ избавляться от них: обвинение, суд, приговор. И совесть при этом спокойна. Если состоится слушание дела вашего мужа, поводом для обвинения послужит колдовство, но настоящего мотива мы не узнаем никогда.

Перед Анжеликой вновь мелькнуло видение шкатулки с ядом. Сказать ли об этом Дегре? Она колебалась. Если сказать, то, возможно, это вызовет необоснованные подозрения, еще больше запутает и без того неясные следы.

Она поинтересовалась, не уточняя деталей:

— А что это за мотив, который вы подозреваете?

— У меня нет ни малейшей идеи. Все, о чем я могу вам сообщить, — это то, что, едва сунув нос в это дело, я испугался, поняв, какие высокопоставленные лица замешаны в нем. Короче говоря, я повторю вам то, о чем говорил накануне: след ведет к королю. Если он подписал письмо об аресте, значит, он арест одобрил.

— Подумать только, — прошептала Анжелика, — когда он просил Жоффрея спеть для него и говорил ему самые любезные слова, он уже знал, что его арестуют!

— Вполне возможно. Наш король прошел хорошую школу лицемерия. Как бы то ни было, лишь он мог отдать подобный приказ о секретном аресте. Влиятельности Ле Телье или тем более Сегье и им подобных судейских здесь было бы недостаточно. Пока король еще не приехал, нужно пробовать обратиться к королеве-матери, она имеет большое влияние на сына, или к его исповеднику-иезуиту, или даже к кардиналу.

— Я встречалась с Великой Мадемуазель, — сказала Анжелика. — Она обещала разузнать что-нибудь и сообщить мне. Но она также предупредила меня, что не стоит особо надеяться на новости до торжественного въезда… короля… в Париж…

Анжелика с трудом закончила фразу. Уже несколько минут, после того как адвокат упомянул о костре, она боролась с недомоганием. На висках у нее выступил пот, она боялась, что с ней случится обморок. Она услышала, как Дегре согласился со сказанным:

— Я разделяю ее мнение. До празднования прибытия короля лучше ничего не предпринимать. Самое правильное для вас сейчас — набраться терпения и ждать. А я попытаюсь продолжить расследование.

Словно в тумане, Анжелика встала и протянула руки вперед. Ее холодная щека коснулась грубой ткани сутаны.

— Так что же, вы не отказываетесь его защищать?

Молодой человек произнес угрюмо после секундного молчания:

— В конце концов, я никогда не боялся за свою шкуру. Я десятки раз рисковал ею в глупых трактирных драках. Так что могу еще раз рискнуть ею, и пусть это будет достойная причина для риска. Но только вам придется дать мне денег, а то у меня их не больше, чем у нищего, а старьевщик, у которого я беру костюмы, — настоящий вор.

Эти слова ободрили Анжелику. Молодой человек оказался куда серьезнее, чем показался поначалу. Под грубыми и несколько бесцеремонными манерами скрывалось глубокое понимание судейского крючкотворства, и можно было ожидать, что он возьмется за работу со знанием дела.

Анжелика подозревала, что такое можно сказать далеко не обо всех молодых адвокатах, закончивших университет, которые, имея богатых отцов, только и знали, что распускать перья.

Обретя хладнокровие, она отсчитала сто ливров. Франсуа Дегре быстро распрощался и вышел, кинув перед этим загадочный взгляд на утонувшее в полумраке пропахшего краской и воском для печатей кабинета бледное лицо, на котором, словно драгоценные камни, сверкали зеленые глаза.

Анжелика, держась за перила, вернулась в свою комнату. Конечно, в ее слабости было повинно волнение предыдущей ночи. Она собиралась прилечь и поспать немного, чтобы не слышать сарказмов Ортанс. Но едва она вошла к себе, как на нее нахлынула тошнота, и она едва добежала до тазика.

«Что со мной?» — подумала она со страхом.

А вдруг Марго была права и ее действительно пытались убить? Несчастный случай с каретой… Покушение в Лувре… Может, сейчас ей подсыпали яд?

Но внезапно ее лицо просветлело, на нем заиграла улыбка.

«Как же я глупа! Я просто-напросто беременна!»

Она вспомнила, что, уезжая из Тулузы, она уже догадывалась, что ждет второго ребенка. Теперь все подтвердилось, сомнений не оставалось.

«Как же будет рад Жоффрей, когда выйдет из тюрьмы!» — сказала она себе.

Это открытие смягчило горечь прошлой ночи. Небо словно сжалилось над ней в ответ на ее отчаяние. Несмотря на страшные удары, жизнь продолжалась.

Ей не терпелось поделиться с кем-нибудь своей чудесной тайной, но Ортанс не преминула бы ехидно пройтись по поводу сомнительного отцовства ребенка. Зятя-прокурора, который в эту самую минуту стоял на совсем уже одеревенелых коленях перед адвокатом Талоном, эта новость оставила бы равнодушным.

В конце концов Анжелика спустилась на кухню, где нашла Флоримона, взяла его на руки и поделилась счастливой новостью с ним и со служанкой Барбой.

АНЖЕЛИКА задержалась на кухне, играя с Флоримоном, который теперь бодро ползал по всему дому, путаясь в длинном платьице. Маленькие кузены обожали малыша. Вместе с Барбой и служанкой из Беарна они так его избаловали, что теперь он чувствовал себя абсолютно счастливым, и его щечки снова округлились. Анжелика сшила для него красный чепчик, в котором его очаровательное личико, обрамленное черными кудрями, вызывало восторг всего семейства. Даже Ортанс растаяла, отметив, что дети в таком возрасте прелестны. Сама она — увы! — не имела средств, чтобы содержать домашнюю кормилицу, и ее дети возвращались к ней из деревни, только когда им исполнялось четыре года. В конечном счете, ведь не каждая женщина может выйти замуж за хромоногого изуродованного сеньора, нажившего состояние благодаря сделке с Сатаной, и уж лучше оставаться скромной женой прокурора, чем потерять душу.

Анжелика делала вид, что не слышит. Чтобы снискать расположение родных, она каждое утро отправлялась на мессу в не слишком веселой компании сестры и зятя. Она начинала понемногу знакомиться с обычаями Сите, населенного в основном судейскими.

Большинство из них придерживались строгого и размеренного образа жизни. Утром они торопились к мессе, затем спешили во Дворец правосудия, а к полудню возвращались к себе в конторы, где их ждали новые дела. Они прекрасно знали, как люди умеют лгать, ненавидеть и завидовать, и извлекали выгоду из низменных страстей и неприглядных человеческих качеств, но светлая сторона человеческой натуры была им неизвестна. Когда им хотелось развлечься, они шли на набережную играть в шары под изумленными взглядами прохожих, которых приводил в недоумение их профессиональный жаргон. По воскресеньям они с друзьями нанимали кареты и отправлялись за город, где у каждого служащего был клочок земли, часто с маленьким виноградником.

Если присмотреться, то становилось понятно, что они делили Сите с певчими собора Парижской Богоматери и проститутками с улицы Глатиньи. Знаменитый «Приют любви» находился рядом с Мельничным мостом, и шум мельничных колес заглушал звуки поцелуев и других, менее невинных развлечений.

В будние дни местность вокруг Дворца правосудия, собора Парижской Богоматери, приходов Сент-Эньян и Сен-Ландри кишела судебными исполнителями, прокурорами, судьями и советниками; черные шерстяные пальто или мантии, непременные брыжи. Судейские сновали взад и вперед со стопками документов, так называемых «полезных пачек», в руках и сумках, заполняя лестницы Дворца и прилегающие к нему улочки. Местом встреч их был кабачок «Черная голова». Там, над дымящимся рагу и пузатыми бутылками, сияли лоснящиеся физиономии судей.

На другом конце острова шумный Новый мост представлял собой тот Париж, который вызывал сильное возмущение служителей правосудия, видящих, как он процветает на фоне их повседневных забот и трудов.

Если на ту сторону реки отправляли с поручениями лакея, то скорость его возвращения зависела от песен, звучавших на Новом мосту.

Вокруг лавочек на мосту кипела суматоха, там рождались песни, стихи, пасквили и памфлеты. На Новом мосту знали все обо всех. И знатные люди научились остерегаться грязных листков, которые приносил оттуда ветер с Сены.

Однажды вечером, выходя из-за стола, пока остальные угощались айвовым и малиновым вином, Анжелика вытащила из своего кармана листок бумаги.

Она с недоумением посмотрела на него и с трудом вспомнила, что купила его за десять су у бедняка на Новом мосту, как раз тем самым утром, когда она решилась на тот ужасный поход в Тюильри. Кажется, это было так давно! Она машинально прочла вполголоса:

Ее прервали возмущенные вопли. Старый дядя мэтра Фалло, поперхнувшись, отставил в сторону стакан. Сам мэтр Фалло с неожиданной для него живостью, противоречащей его обычно высокомерному виду, вырвал у Анжелики из рук злополучный листок, скомкал его и вышвырнул за окно.

— Какой позор, сестра! — вскричал он. — Как вы могли принести в наш дом эту дрянь! Держу пари, вы купили его у одного из этих писак с Нового моста?

— Ну да. Мне сунули его в руку и потребовали десять су. Я не смогла отказать.

— Бесстыдство этих людей не имеет границ. Их перо не щадит даже судейских. И вот результат: грязных писак бросают в Бастилию, словно они — порядочные люди, а ведь даже черная тюрьма Шатле для них слишком хороша.

Муж Ортанс сопел, как разъяренный бык. Анжелика никогда бы не подумала, что он способен так разволноваться.

— Памфлеты, пасквили, песни — они завалили нас ими. Они не щадят никого — ни короля, ни двор, их не смущает даже богохульство.

— В мое время, — вмешался старый дядюшка Фалло, — эта порода писак только-только начинала распространяться. А сейчас они стали настоящими паразитами, позором нашей столицы.

Он всегда был более чем скуп на слова и открывал рот лишь для того, чтобы попросить рюмку айвового вина или свою табакерку. Произнесенная им только что длинная фраза показала, насколько его потрясло чтение памфлета.

— Ни одна уважающая себя женщина не ступит на Новый мост, — отрезала Ортанс.

Мэтр Фалло высунулся в окно.

— Ручей унес эту мерзость. Мне интересно, не стояла ли под ней подпись Отверженного Поэта?

— Я в этом не сомневаюсь, — ответил дядя, — только у него такой ядовитый язык.

— Отверженный Поэт, — тихо произнес Фалло, — человек, критикующий все наше общество, бунтарь с рождения, паразит! Однажды я видел его в ярмарочном театре, он развлекал толпу невесть какими язвительными россказнями. Его прозвали Клод Ле Пти. Подумать только, эта тощая жердь с волосенками цвета репы нашла способ заставить скрипеть зубами короля и высшую знать. Как печально жить в подобную эпоху! Когда же полиция избавит нас от этих шутов?

Он повздыхал еще несколько минут, и разговор зашел о другом.

В последующие дни Анжелика была так занята, что не обращала внимания на поведение Ортанс. Та напустила на себя заговорщический вид, и на ее лице то и дело появлялась сочувствующая и в то же время победная улыбка.

Анжелика еще не оправилась от испытанного в Тюильри потрясения и равнодушно наблюдала гримасничанье сестры, памятуя о том незавидном для нее происшествии, в которое она попала. Но через некоторое время она поняла, что своими ужимками Ортанс хотела намекнуть, что заметила отсутствие Марго. «Ха-ха! Вот тебе и верная служанка! Она тоже оставила тебя, — читалось на ее лице. — Стоило выказывать ей свое расположение!»

Анжелика поняла смысл речей, которыми за обедом время от времени и без всякого на то повода разражалась сестра: «Все слуги трусы, вот почему необходимо относиться к ним строго», или «Слабого хозяина всегда обманут. Слабый хозяин — беда для всех!» Ортанс обладала умом и проницательностью, когда речь шла о людях, которые ее окружали. Она хотела узнать, что же произошло. Исчезновение Марго показалось ей подозрительным. Она завидовала симпатии, связывавшей Анжелику с этой проворной, надежной южанкой, и злилась оттого, что не могла заставить слуг работать на нее с таким рвением, которого она бы хотела от них добиться.

Анжелика тихо радовалась, что доверилась своей интуиции, подсказавшей ей не открываться сестре. Сначала ей было немного горько оттого, что, вопреки ее ожиданиям, родственники не готовы во всем ее поддержать, но сейчас она не могла сдержать грустной улыбки, представляя себе реакцию Ортанс, если бы та узнала, что ее родную сестру едва не убили в королевском дворце, а сопровождавшая ее служанка рассталась там с жизнью.

После кошмара, пережитого в Лувре и Тюильри, как будто раздавившего ее, Анжелика с некоторым удивлением осознала и оценила спокойствие и порядок, царившие в доме сестры. Она была признательна ей и мэтру Фалло за то, что они предоставили ей кров, поэтому было бы лучше, чтобы они не догадывались, какие таинственные, но грозные опасности исходили от блистательного королевского двора, на который они взирали с таким восхищением, обожанием и поклонением. Семья сестры служила ей защитой, и не стоило рассеивать питавшие их иллюзии по поводу собственного существования.

В следующие дни Анжелика старалась набраться терпения.

Как-то утром пришел ее бывший кучер с предложениями о продаже повозки и лошадей от владельца конюшен, в которых Анжелика их оставила. Анжелика поспешила заключить сделку.

— Так ты здесь прочно обосновалась?! — набросилась Ортанс, следившая за разговором.

— Ортанс, я должна дождаться, когда король въедет в Париж, — спокойно ответила Анжелика. — Тогда я пойду в Лувр и, возможно, на аудиенции у Его Величества все прояснится.

Ортанс передернуло. Она не скрывала своего недоверия.

— Король! Король! Вечно ты со своим сумасбродством! Права была Пюльшери, когда говорила, что ты — сама непоследовательность! Ты отдаешь себе отчет в том, что ты сама в опасности и, оставаясь здесь, подвергаешь опасности мою семью?

Слова Ортанс произвели на Анжелику большее впечатление, чем последняя бы этого хотела. Но, хотя Анжелика более реально оценивала положение дел, стараясь, впрочем, это по привычке скрыть, у нее не было другого выхода, кроме как ждать прибытия короля в столицу.

— Почему ты решила, что я в опасности? — с твердостью в голосе возразила она. — Потерпи! Как только король и двор окажутся в городе, все изменится. А пока я продам карету, и вырученных денег хватит, чтобы оплатить тебе расходы на наше содержание. Я тем временем присмотрю другое жилье и перееду, как только маркиз д'Андижос и Куасси-Ба вернутся из Лангедока с необходимой суммой.

Ортанс закатила глаза, с недоверием отнесясь к известию о деньгах из Лангедока, но настаивать не стала.

Анжелика считала на пальцах, за сколько дней Бернар д'Андижос и Куасси-Ба смогут галопом доскакать до Тулузы и привезти ей оттуда деньги и известия. Каждое утро она надеялась, что именно сегодня настанет тот самый день, когда они вернутся. Ведь теперь мирное время, поездка из Парижа в Лангедок уже безопасна: нет разбойников, нет разрушенных мостов и дорог, разбитых во время сражения. Двор много путешествовал, дворяне из всех концов страны съехались на свадьбу короля, поэтому во всех провинциях должны были поправить дороги.

Те самые дороги, что когда-то утвердили незыблемость римского мироустройства[228].

Анжелика все еще находилась в доме мэтра Фалло, расположенного в глубине квартала Сен-Ландри. Адвокат посоветовал ей ждать. Ждать прибытия короля в Париж. Как ни тягостно ей было ожидание, торжественность события требовала масштабной подготовки. Въезд монархов в Париж был поводом для населения выразить любовь к своему монарху, устроить празднество и незабываемые увеселения.

Ее успокаивало то, что Сен-Ландри был островом на острове.

Вечером она вслушивалась в шум большого города. За Сите, где она чувствовала себя в безопасности, по обеим берегам Сены жил многоликий беспокойный город, носящий имя Париж. За стенами одного из его зданий, в одной из его крепостей, был Жоффрей.

Теперь — спасибо адвокату Дегре! — она была уверена в этом. Жоффрей был жив, пусть даже в лишенной удобств тюремной камере. Она посылала ему мысленное «Я люблю тебя», и в глубине души «ты» произносилось легче, чем раньше, когда она цепенела в его присутствии. Она закрывала глаза и воскрешала в памяти то время, когда он постепенно завоевывал ее, когда она наконец оказалась побеждена и обезоружена собственным желанием полностью принадлежать ему.

И когда Анжелика слышала измышления Ортанс о репутации «этого человека», которые та цедила сквозь зубы, она с трудом сдерживала слабую улыбку — столь бездонной ей казалась пропасть между ужасными обвинениями и правдой о том, кто правил в далеком Лангедоке.

Жоффрей де Пейрак, ее муж, ее любовь. Она с ужасом видела пропасть между лживыми сплетнями и настоящими выдающимися качествами того человека, которого она любила, человека, который умел как никто другой окружить ее своей любовью, и она понимала, что не перестает открывать его заново. Он был необъятным. Он столько всего знал. Он знал все. И она только изумлялась, что сумела внушить «этому человеку» любовь.

Она сгорала от нетерпения броситься ему на помощь.

Упасть к ногам короля!

Но когда же он, в конце концов, вступит в Париж!

Июль подходил к концу.

За ним пришел август, и старый дядя Фалло заметил, что в этом году, в разгаре лета, никто не отдавал себе отчета, что оно проходит.

Дело было не в том, что август принес страшную жару, худшую даже, чем в июне, когда гремели грозы, приносящие на некоторое время прохладу.

Но по обычаю, в августе высшая знать, дворяне и мещане покидали Париж со всеми домочадцами и слугами, чтобы устроиться в своих более или менее просторных загородных резиденциях, во дворцах и маленьких усадьбах: одни — чтобы подышать свежим воздухом, многие — чтобы проследить за тем, как проходит жатва в их имениях, и все — чтобы насладиться вечерами на берегу реки под звездным небом.

Однако этим летом Париж жил ожиданием торжественного въезда короля и новой королевы, и в город стекались толпы людей. В отсутствие надежных сведений относительно даты торжества все боялись пропустить захватывающее зрелище, слишком редкое, чтобы увидеть его дважды в жизни: въезд короля и королевы в столицу и пышные празднества.

Несмотря на нетерпение, все прекрасно понимали, что въезд короля Людовика XIV и новой королевы Франции, Марии-Терезии Австрийской[229], непременно состоится и что заключенный союз означает, что граница между Францией и Испанией теперь будет определяться Пиренейским договором, обеспечивающим вечный мир между двумя державами.

Все смирялись с тем, что приготовления к празднеству будут длительными и кропотливыми.

Адвокат Дегре еще так и не вернулся.

Анжелика понимала, что до торжественной церемонии въезда короля в Париж сделать ничего нельзя, не удастся найти никаких известий или поддержки. Но томительное бездействие ожидания в квартале Сен-Ландри обернулось для нее настоящим испытанием.

Да еще Ортанс с ее талантом усложнять жизнь близким. Ей удалось отравить даже лучшие воспоминания. Анжелике казалось нелепым то, что она огорчалась, как ребенок, при мысли, что добрая Пюлынери злословила о ней, когда они с Ортанс без умолку болтали зимними днями, склонившись в тусклом свете над шитьем в больших пустых комнатах замка Монтелу. Заявляя, что Анжелика — «сама непоследовательность», Ортанс тем не менее ценила то, что сестра составляла ей компанию, пока сама она сидела у окна и вышивала или чинила одежду.

Но, как и раньше, в Анжелике вспыхивала непреодолимая потребность броситься вон из дома, хотя она и гасила ее усилием воли, упрекая себя за то, что сама приближается к подкарауливавшей ее непонятной опасности.

Однажды в полдень, спускаясь по лестнице, она заметила в вестибюле старого дядюшку, который, пошатываясь и опираясь на трость, подошел к входной двери и, украдкой оглядевшись по сторонам, отодвинул задвижку.

Она подошла к нему и взяла под руку, помогая переступить порог.

— Я хочу выйти, — с подозрением глядя на нее, проговорил старик.

— Видит Бог, я не собираюсь мешать вам, месье. Я бы тоже хотела выйти, да боюсь заблудиться, оказавшись в Париже без сопровождения. Не согласитесь ли вы быть моим проводником?

Они пустились в путь, держась под руки, и Анжелика чувствовала облегчение оттого, что она не одна и не привлекает лишних взглядов. Этот немощный спутник позволил ей смешаться с толпой, которая на этой узкой улице за собором была особенно плотной. Здесь она была просто молодой женщиной, сопровождающей старика в его ежедневной прогулке.

После нескольких шагов дядя перестал скрывать свое удовлетворение. С тех пор как стали сказываться возраст и слабость, ему пришлось отказаться от удовольствия погреться на солнце во время коротких прогулок. Но сегодня ему захотелось посмотреть приготовления ко въезду короля, которые проводились на мосту Нотр-Дам, и он решился пройтись до этого места, помогая себе тростью. Предложение Анжелики пришлось как нельзя кстати. Кроме того, он радовался, что идет под руку с прелестной юной женщиной.

У моста Нотр-Дам, рядом с больницей Отель-Дьё, толпа стала еще плотнее. И пересуды распространялись быстро. Поговаривали, что обычно путь монархов идет через остров Сите с последующим подъемом на мост Менял, чтобы затем кортежем выйти на более широкую, идущую с севера на юг старую улицу Нор-Сюд[230], что тянется мимо величественного и нескончаемого Дворца правосудия, ступени которого в такие дни пестрят строгими черными и белыми с алым подбоем горностаевыми мантиями. Почему же в этот раз предпочли мост Нотр-Дам, выходящий к Старому рынку, с его изобилием предлагаемых торговцами цветов и трав…

Дело, несомненно, было в том, что король хотел показать молодой супруге лучшее, что имелось в городе.

И все, как коренные парижане, так и гости столицы, признавали, что мост Нотр-Дам с его шестьюдесятью восемью домами из красного кирпича, мраморными колоннами посередине, навесами магазинчиков и яркими вывесками со стороны мощенной камнем улицы, производящими такое впечатление, словно вы находитесь на твердой почве, а не над водой; его галереями, нависающими над рекой, — мост Нотр-Дам считался самым необыкновенным не только в Париже, но и во Франции, да и во всех европейских столицах. Сегодня по обоим его концам высились огромные, легкие, ярко украшенные триумфальные арки.

Арка у входа на мост была посвящена Миру и Супружеской Любви.

На ней был изображен Марс, сраженный Гименеем и обезоруженный Амуром; Меркурий и Ирида, держащие рядом портреты молодых супругов под материнским взором Юноны — Анны Австрийской. Дальше шли аллегорические пары персонажей, напоминавшие о благах счастливого союза. Честь и Плодовитость или, к примеру, Верность, несущая обручальное кольцо, и Брачный Союз с двумя сердцами, пронзенными стрелой.

Со стороны Нового рынка на главной картине был нарисован Геркулес с лицом короля и Минерва с лицом королевы, а посредник между ними, Меркурий, — кардинал Мазарини. С небес спускались святой Людовик и Бланка Кастильская, чтобы благословить молодоженов, а на земле Амуры и объединенные народы пели «Гименей! Гименей!».

На самом мосту, по всей длине улицы, где с домов сняли вывески, высились гигантские кариатиды высотой с первый этаж. На вытянутых руках они держали по одному-два медальона, «выкрашенных под бронзу», с портретами всех французских королей в порядке наследования престола, начиная с Фарамона и заканчивая Людовиком XIV. Основание моста было увито гирляндами цветов и плодов, раскрашенных весьма правдоподобно.

Ожидая возможности подобраться поближе и рассмотреть украшения, Анжелика вновь оказалась в толпе и услышала рассказ о самой ужасной катастрофе, которую когда-либо знал Париж — не считая войн и массовых убийств. Эта история была связана с первым мостом Нотр-Дам, на котором тоже стояли дома, и представляла собой одну из самых известных и страшных городских легенд, всегда заставлявшую слушателей задерживать дыхание. В преддверии нового века, точнее, в 1499 году, несколько плотников предупредили, что «некоторые сваи моста настолько износились, что вот-вот треснут, и что необходимо удалить их и заменить новыми».

Как это часто бывает с предупреждениями, простейшими формами пророчеств — а Бог свидетель, что в своем отечестве нет пророков, — эшевены пренебрегли новостью, принесенной плотниками, и не задумывались о ней вплоть до пятницы 25 октября, предшествовавшей празднику Всех Святых. В тот день в семь часов утра другой плотник явился к королевскому судье по уголовным делам и предупредил, что колокола еще не отзвонят полдень, как мост Нотр-Дам со всеми домами рухнет в реку. Напрасно у входа на мост поставили лучников, чтобы те не пускали туда зевак, напрасно жители пытались спасти свое имущество и товары!..

Вскоре после девяти часов мост развалился на части и упал в воду.

Сваи и опоры моста были окончательно раздавлены под весом домов. Поднявшаяся при падении пыль была такой плотной, что в воздухе стало темно.

Из тех, кто оказался в это время на месте катастрофы, выжили очень немногие.

Вспоминали о спеленатом и положенном в колыбель младенце, которого выловили из реки лодочники.

Словно для того, чтобы поставить точку в этом ужасном происшествии, Сена захлестнула остров огромной волной, затопив улицу Валь д'Амур.

Дядя рассказывал об этом так, словно катастрофа произошла только вчера, точно она сохранилась в памяти города и могла повториться вновь. Он отметил, что Новому мосту уже полтора века, что, готовясь ко въезду короля, его перегрузили огромными кариатидами и триумфальными арками на римский манер. Никто не мог гарантировать прочность дубовых свай, несмотря на то что их обожгли в огне, установили довольно далеко друг от друга на разных концах моста на одной линии и с одинаковым промежутком, чтобы они лучше держали конструкцию. И уж конечно, за все это время никто не собрался проверить, не подгнили ли они!..

Его так и называли — Новый мост Нотр-Дам.

В ответ какие-то люди сказали, что, несмотря на зимние паводки, восстановление моста шло и работы только что закончены, пусть и с опозданием. Тогда дядюшка мэтра Фалло напомнил, что он сам жил в одном из этих новых домов, которые выставили на продажу: тот, кто хотел его купить, должен был «подтвердить, что готов содержать его в течение девяти лет и выплачивать 20 золотых экю в год за аренду». Жить на мосту Нотр-Дам было замечательно. Помимо остальных нововведений, дома на Новом мосту снабдили номерами, написанными золотыми римскими цифрами от 1 до 68 на табличке небесно-голубого цвета. По словам дядюшки, это было гениальным изобретением, подобно тому, как первая попытка нумерации домов в Париже немедленно повлекла за собой следующее усовершенствование, заключавшееся в делении на две серии номеров, с одной стороны улицы — четных, с другой — нечетных. Но уцелеют ли таблички после прохода королевского кортежа? Лошади, кареты, римские колесницы, бесчисленные мулы кардинала Мазарини…

Выдержит ли Новый мост?..

На Цветочном рынке приготовили бочонки с цветочными лепестками и зелеными ветвями, чтобы устилать ими землю. Анжелика почувствовала всеобщее оживление и увлеченность подготовкой к приезду короля и ощутила себя менее изолированной, не такой чужой.

Анжелика испытала необычные для нее чувства: она была обязана ими верноподданническому умонастроению старого дядюшки, для которого личность короля была необыкновенно притягательной, перед которым он преклонялся и которого безмерно уважал. Именно здесь, среди будущих зрителей церемонии вступления монарха в город, в каждом присутствующем просыпались такие чувства: всякий человек, сколь бы он ни был незначительным, надеялся на личную встречу с королем, особенно если дело касалось правосудия. Когда-то этот порядок установил король Людовик IX, впоследствии причисленный к лику святых: он садился под дуб и приказывал допускать до него каждого, кто надеялся исправить допущенную в отношении него несправедливость.

И Анжелика доказывала себе, что они оба — она и Жоффрей — подданные французского короля и имеют право взывать к королевскому правосудию, хотя они и принадлежат к знати, а этот обычай создан в интересах простых людей. Иногда она вспоминала устремленный на нее невидящий взгляд молодого монарха, смотревший на нее и сквозь нее, но, успокоенная собравшейся вокруг воодушевленной толпой, вновь обретала надежду. Ведь эта толпа королю доверяла.

Пока же в Париже вовсю работали пилы, молотки и кисти, город переполняли слухи, рассказывающие о продвижении королевского двора, последние приготовления к королевским праздникам пробуждали надежду или разочарование в предстоящих празднествах. Стало известно, что 17 июля король повез молодую жену полюбоваться замком Во, бывшим, по его мнению, одним из самых изысканных и совершенных в провинции Иль-де-Франс, где владелец этих мест Никола Фуке, суперинтендант финансов, во второй раз принял их с обычной для него галантностью и пышным гостеприимством.

27 июля в Венсенне кардинал Мазарини преподнес своим гостям так восхитившую собрание пьесу талантливого автора, известного под именем Мольер, которого и кардинал, и король высоко ценили. Наконец, вдоволь поохотившись и натанцевавшись в Фонтенбло, двор приблизился к Парижу. Венсенн был одной из старейших и наиболее выдающихся резиденций французских монархов. Замок больше напоминал крепость, но в нем многочисленная свита имела все необходимое для развлечений и удовольствий в условиях полной безопасности. Там были просторные апартаменты для приема иностранных гостей и менее просторные — в мощном, неприступном донжоне, откуда можно было следить за тем, что происходит в Париже. Донжон мог служить тюрьмой тем, кого хотели избавить от мрачных стен Бастилии.

У подножия замка разросся густой лес — единственная защита против вражеской армии, надвигайся она из столицы или с другой стороны. Именно там под сенью дуба святой король Людовик IX творил когда-то справедливый суд для беднейших из своих подданных, в том случае если их обидели соседи или даже сами судьи и правосудие было попрано. Приговор, вынесенный королем, отменял постановления плутов и крючкотворов, осуждавших невиновного.

В Венсенне, в роскошных апартаментах, устроенных архитектором Ле Во, кардинал Мазарини был у себя дома. С тех пор как здоровье его высокопреосвященства ухудшилось, он предпочитал жить именно здесь, говоря, что с какой точки зрения ни посмотри, для него воздух в Венсенне лучше, чем в столице.

Политика требует очень тонкого и терпеливого подхода, ведь за несколько мгновений можно потерять все, к чему шел долгие годы. После почти двух лет поездок по Франции со всей своей свитой, бесчисленных переговоров, согласований статей договора, сложнейшей дипломатической борьбы, с чередованием маленьких побед и отступлений, он был почти готов к тому, чтобы предъявить «столь мятежным и переменчивым» парижанам свое грандиозное достижение, которое обеспечит им мирную жизнь: Марию-Терезию, дочь испанского короля Филиппа IV, ставшую королевой Франции.

После стольких лет хаоса, непоправимых ошибок, непримиримой ненависти — кто бы мог подумать, что этот момент настанет?

В Венсенне королевская семья, собравшись вокруг кардинала, также готовилась к торжественному вступлению в столицу. День ликования! День «великой любви» между столькими сердцами, переживающими минуты всеобщей радости, единый порыв энтузиазма, когда все наслаждаются сплоченностью, столь редко выпадающей на долю людей, которые ищут осуществления своих самых заветных надежд, самых дорогих желаний.

Торжественный въезд короля в Париж в последние дни августа 1660 года занимал все умы и сердца в городе.

ПО случаю предстоящего торжества между Анжеликой и ее сестрой неожиданно наметилось некоторое сближение.

Как-то Ортанс вошла в комнату Анжелики, изобразив самую сладкую улыбку, на какую она была способна.

— Только представь, что произошло! — воскликнула она. — Ты помнишь мою старую подругу по пансиону Атенаис де Тон-не-Шарант, с которой мы были неразлучны в Пуатье?

— Нет, совсем не помню.

— Неважно. Так вот, она в Париже. Она всегда была интриганкой, и здесь ей уже удалось сблизиться с несколькими очень влиятельными людьми. Короче говоря, в день въезда короля в Париж она сможет отправиться в отель Бове, как раз на улице Сент-Антуан, откуда начнется движение кортежа. Наверное, нам достанутся самые верхние окна, но это даже удобнее, чтобы все как следует рассмотреть.

— Почему ты говоришь «нам»?

— Потому что она предложила нам присоединиться и вместе воспользоваться этим счастливым случаем. С ней будут ее сестра, брат и еще одна подруга, тоже из Пуатье. У нас будет маленькая карета земляков из Пуату. Это очень заманчиво, не правда ли?

— Если ты рассчитываешь на мою карету, то напоминаю — я продала ее.

— Я знаю, знаю. Ах! Не беспокойся насчет кареты. Атенаис повезет нас в своей. Она немного разбита, ведь семья моей подруги переживает сложные времена, особенно учитывая, что Атенаис очень расточительна. Мать дала ей одну служанку, лакея, старую карету и отправила в Париж, наказав поскорее подыскать себе удачную партию. О! Она в этом преуспеет, она уже достигла некоторых успехов. Но вот… Для въезда короля… Она дала мне понять, что у нее недостаточно нарядных туалетов. Понимаешь, мадам де Бове, уступившая нам одно из слуховых окон, весьма влиятельна в высшем свете. Говорят даже, что королева-мать, кардинал и другие важные особы собираются у нее отобедать и наблюдать за шествием с балконов ее отеля. Ну, мы тоже будем в первых рядах. Но ведь нельзя, чтобы нас приняли за камеристок или бедняков и уж подавно, чтобы лакеи выгнали нас вон.

Анжелика молча открыла один из своих огромных сундуков.

— Посмотри, не найдется ли здесь что-нибудь для нее и для тебя. Ты выше меня, но юбку легко удлинить, нашив кружево или воланы.

Ортанс подошла ближе, и ее глаза заблестели.

Она не могла скрыть своего восхищения, когда Анжелика раскладывала на постели великолепные наряды. Когда она увидела платье из золотой парчи, у нее вырвался восторженный возглас.

— Полагаю, оно будет не вполне уместно для нашего слухового окна, — предупредила ее Анжелика.

— Разумеется! Ты была на королевской свадьбе и можешь позволить себе заноситься.

— Уверяю тебя, я очень довольна. Никто не ожидает въезда короля в Париж с таким нетерпением, как я. Но я начинаю опасаться, что Андижос не привезет достаточно денег, и тогда мне придется продать это платье. Зато все остальные туалеты в твоем распоряжении. Ведь из-за меня у тебя прибавилось расходов.

В конечном счете, после долгих колебаний, Ортанс выбрала небесно-голубое атласное платье для своей подруги Атенаис и яблочно-зеленое для себя. Этот цвет немного оживил ее неброскую внешность брюнетки.

В то утро 26 августа, накануне празднества, Анжелика разглядывала принарядившуюся сестру. Благодаря фижмам худая фигура Ортанс стала выглядеть более женственной, а насыщенный зеленый цвет платья придал недостающую яркость ее матовой коже. Ее волосы, негустые, мягкие и тонкие, были красивого каштанового цвета. Анжелика покачала головой и заявила:

— Уверена, Ортанс, ты была бы почти хорошенькой, если бы не твой желчный характер.

К ее полной неожиданности, Ортанс не разозлилась. Она вздохнула, глядя на свое отражение в большом металлическом зеркале.

— Я тоже так думаю, — сказала она, — но что ты хочешь, мне никогда не нравились монотонные будни, а ничего иного в моей жизни нет. Я люблю беседовать с блестящими, прекрасно одетыми людьми, я обожаю спектакли. Но куда денешься от работы по хозяйству! Этой зимой мне удалось выбраться на прием, который устраивал писатель-сатирик, поэт Скаррон[231]. Ужасный человек, немощный злой старик, но какое остроумие, дорогая моя! У меня остались самые лучшие воспоминания о том приеме. К несчастью, Скаррон очень болен. И приходится возвращаться к серым будням.

— Сейчас ты не внушаешь жалость. Ты прекрасно выглядишь.

— Уверена, что это же платье на «настоящей» жене прокурора не производило бы такого эффекта. Благородного происхождения не купишь, а у нас оно в крови.

Они склонились над драгоценностями, подбирая подходящие к наряду, и их переполняла гордость за свое высокое происхождение. Они забыли о темной комнатушке, о безвкусной мебели, о выцветших бергамских коврах[232] на стенах, сотканных на самом деле в Нормандии и рассчитанных на непритязательные семейные пары.

На рассвете долгожданного дня господин прокурор уехал в Венсенн, где собирались важные сановники, чтобы поприветствовать своего короля и обратиться к нему с речью.

Словно в ответ на звон церковных колоколов гремели пушечные выстрелы.

Городское ополчение в парадных мундирах, с пиками, алебардами и мушкетами обеспечивало порядок на улицах, где стоял невообразимый гам. Его усиливали крики глашатаев, раздававших листы с распорядком празднеств, указанием пути следования королевского кортежа и описанием триумфальных арок.

К восьми часам утра перед домом Фалло остановилась довольно облезлая карета мадемуазель Атенаис де Тонне-Шарант. Это была красивая блондинка со свежими румяными щеками и прекрасным перламутровым цветом лица, выгодно оттененным мушкой. Голубое платье чудесно шло к ее сапфировым глазам, пожалуй, чересчур выпуклым, но живым и умным.