В августе начинается такая безжалостная жара, что уже с утра столбик термометра поднимается до сорока градусов, а к вечеру опускается до пятидесяти, воздух пропитан влагой.

Во второй половине дня идет дождь. Иногда пять минут, иногда час. С черного хмурого неба низвергаются потоки воды. Над мокрым асфальтом клубится пар. Дождь тоже не приносит спасительной прохлады.

Солнце уходит за горизонт, но влажность, эта постоянная спутница жары, остается. Душно и ночью.

До самого конца лета во Флориде нечем дышать.

Говорят, что кровь не пахнет, но распластанное на полу тяжелое тело явно источает запах смерти. В кронах пальм роятся насекомые. Полнолуние. Циферблат наручных часов высвечивает двадцать минут двенадцатого. В тишине тикают часы. Хо Дао Бат вот-вот должен вернуться домой из «Пагоды». Придется задержаться, чтобы пожелать ему доброй ночи.

Те двое уже покинули этот мир.

Невинная шуточка, прости.

Их даже жалко — они так крепко заснули.

Очередь за Хо Дао Батом.

Он умрет в эту изнуряющую жару августовской ночи. И его будет жалко.

Район «Малая Азия» был густо населен азиатами — отсюда и такое название. В городе не любили цветных, поэтому со временем все китайцы, корейцы и японцы селились только в «Малой Азии», районе между Танго и Лангхорном, западнее Тамайами-Трейл. В начале века на этих двух с половиной акрах земли не было ничего, кроме публичного дома да салуна. Позже здесь, среди пальм, приткнулись десятка четыре деревянных домиков для цветных. Изнуряющими ночами обитатели домишек высыпали на улицу, бессмысленно томясь в ожидании бриза, охваченные воспоминаниями об их родной горной деревушке на другом краю планеты. Спасительного бриза ждать неоткуда.

В руках нож.

Правда, славный ножик?

В лунном свете, проникающем из окна, блеснуло лезвие ножа. В одном из домов в комнате на первом этаже около одной из трех коек распластались два окровавленных крохотных человечка — это от них исходил какой-то желто-красный запах крови. С настенного календаря поверх веера застенчиво улыбалась очаровательная китаянка в кимоно красного цвета, того самого цвета удачи и крови. Придется дождаться Хо Дао Бата. Пока он своего не получит, этот Хо, работа насмарку.

Часы показывают половину двенадцатого.

Хо, мой ножик жаждет встречи с тобой.

Через открытые створки окна в комнату, где навеки успокоились двое мужчин, с улицы доносится смех. Откуда-то издали слышится невнятное бормотание, хихиканье, переговоры мужчин и женщин. Там иная жизнь, там наслаждаются вязкой флоридской ночью, ну а ты, Хо, что же ты не спешишь приложиться к моему ножичку?

Ожидание тянется медленно.

Над кровавым месивом зажужжала муха.

Скоро он появится, Хо Дао Бат, последний из троицы. Главарь. Уже сегодня ночью он последует по пути, проторенному его застывшими в смерти дружками, в царство мертвых. Ну же, Хо, не сторонись компании, твои приятели остались довольны.

Я потешаюсь, прости меня.

Какое-то нашествие мух.

Полчища насекомых проникают через окно в комнату, где за минуту до этого звучали голоса и смех, и устремились к неподвижным искромсанным телам в надежде присосаться к кровоточащим ранам — настоящая мушиная вакханалия! Каково это будет на твой азиатский вкус, а, Хо Дао Бат?

Нож мелькает в воздухе.

Вот тебе, вот!

И тут зашуршал гравий на дорожке, ведущей к дому.

Кто-то подошел к входной двери.

— В Калузе нет других чернокожих с высоким верхом, — похвалился Уоррен Чамберс.

Мэтью подумал, что речь идет об автомобиле, о каком-нибудь «фэде» с высоким верхом или об иномарке особой конструкции. Он ждал звонка от страхового агента, поэтому весь ушел в мысли о машине.

— Потом я сделаю скос, — не унимался Уоррен и провел рукой по волосам.

Только теперь стало ясно, что он говорит о стрижке. Высокий верх. Казалось, будто Уоррену на голову приспособили цветочный горшок, а на затылке волосы тщательно выбрили. Мэтью даже не стал спрашивать, какой он из себя, этот скос. Прическа для мужчины столь же неприкосновенна, как и его дом: в шестьдесят пятом этому уделяли слишком много места. Время баталий прошло.

— Как съездил? — поинтересовался Уоррен.

— Замечательно.

— Не успел появиться, как тебя тут же озадачили? — Уоррен кивнул на газету «Геральд трибюн Калузы».

На первой странице красовалась фотография Стивена Лидза. Со дня его ареста фотография регулярно появлялась в газете. Материал по этому делу назывался: «СВИДЕТЕЛИ ОПОЗНАЛИ ЛИДЗА» и ниже: «Новый допрос жены».

— Это что за свидетели? — нахмурился Уоррен.

— Я попозже заскочу к Баннистеру. Он даже не удосужился прислать мне список.

— Неужели они кого-то откопали?

— Надеюсь, что нет.

— Зачем столько раз допрашивать жену?

— По городу пошли слухи, что они оба замешаны в этом деле. Жена Лидза — шаткое алиби.

— Так-так, — задумался Уоррен, как будто всерьез принялся за эту версию.

Уоррену было лет тридцать пять. Характер он имел деликатный, был сдержан и застенчив, а своими неизменными очками в роговой оправе походил скорее на бухгалтера, чем на частного детектива. До поступления в школу частных детективов в Сент-Луисе он два года проучился в университете штата Миссури, где благодаря своему завидному росту и худобе отличался в местной баскетбольной команде. Уоррен до сих пор виртуозно двигался и обладал спортивной статью. Следователем он был дотошным, при надобности брал мертвой хваткой. В деле его ничто не могло остановить. Его темные, под цвет кожи глаза глядели серьезно и задумчиво.

— Откуда тянется ниточка? — спросил адвокат.

— Вчера «Геральд трибюн» опубликовала письмо какого-то проходимца.

— Фальшивка?

— Без сомнения. Это их почерк.

— На сей раз дело затрудняется тем, что сами газетчики имеют свой интерес.

— И какой же?

— Лет за десять до своей смерти отец Лидза впутался в тяжбу за чужие земли. Южане, хозяева земли, процесс выиграли, но газетчики до сих пор мусолят эту историю.

— А ты откуда это знаешь?

— Сама «Трибюн» и писала, — ухмыльнулся Уоррен.

— Думаешь, можно рассчитывать на открытый процесс?

— Подадим прошение на рассмотрение дела в другом судебном округе, а там посмотрим. А чем Лидз объяснил, что его бумажник нашли на месте преступления?

— Единственное место, по его словам, где он мог обронить бумажник, — это лодка.

— Когда это произошло?

— В день преступления.

Уоррен задумался:

— Трудно себе представить, что истинный убийца в день преступления рыскает в лодке Лидза в надежде найти бумажник.

— Почему именно бумажник? Годилась любая личная вещь Лидза.

— Это одно и то же.

— Он искал хоть что-нибудь, чтобы пустить полицию по ложному следу. Обыскать лодку труда не составляет, не то что залезть в дом, Уоррен.

— Согласен.

— Мы должны раскопать, каким образом бумажник попал в хибару азиатов. И если его выронил сам Лидз…

— О’кей, патрон, — отрапортовал Уоррен.

— Ладно тебе, — хмуро кивнул Хоуп, — отправляйся-ка ты…

— …на лодочный причал?

Кристофер Хауэлл, высокий блондин с открытой обаятельной улыбкой и неизменным ровным загаром, в свои сорок лет, казалось, не мог конкурировать на корте с мужчинами из клуба «Бассейн и ракетка», зато пользовался неизменной симпатией у женской части клуба. Мужчин он разделывал под орех на корте — в этом ему среди членов клуба не было равных, однако с замужними тридцатилетними дамами он держался сверхкорректно, понимая, что заигрываний ему не простят. Мужчин он поражал своей знаменитой подачей и неотразимым крученым ударом слева, а женщины благоговели перед его учтивостью и удалью.

Кит — так он представлялся — появился в Калузе около года назад из родного Бостона. Он до сих пор не изжил легкий бостонский акцент, придававший ему привлекательный аристократический шарм. Мэтью благоволил ему, хотя и не ощущал особой раскованности в его присутствии.

В это субботнее утро он и вовсе плелся, как побитый пес.

Члены клуба, по строгим правилам, обязаны были появляться только в белом теннисном костюме. Мэтью проспал и не успел побриться, поэтому чувствовал себя паршиво. Шикарно загорелый Кит в своем белом костюме выглядел превосходно. Он был тщательно выбрит, хотя, будучи блондином, ему не было нужны бриться так часто, как Мэтью. Он олицетворял собою викинга перед сокрушительной схваткой с врагами. Он выглядел несравнимо лучше Мэтью, несмотря на три года разницы в возрасте.

Фрэнк, партнер Мэтью, выработал свою теорию человеческой эволюции. Жизнь мужчины он делил на двадцатилетние циклы. В двадцать лет — юноша, в сорок — пожилой мужчина, в шестьдесят — старик, в восемьдесят — покойник. У женщин свой расклад: их жизнь вмещается в пятнадцатилетние периоды. В пятнадцать лет она молодая, в тридцать — взрослая, в сорок пять — зрелая, в шестьдесят — пожилая, в семьдесят пять — старая, а в девяносто — бодренькая, бегает и везде сует свой нос.

Возможно, Фрэнк и прав.

Мэтью всегда мечтал осчастливить человечество неизменным возрастом: для мужчины это могло быть 38 лет, для женщины — 29. Сам он находился на возрастном пике.

Сегодня Кит взялся обучить его играть с левшой. Сам Кит, будучи от природы правшой, одинаково владел обеими руками. Многие помнили силу его левой подачи. Мэтью не мог дождаться начала игры. Одеваясь в спешке утром, он оторвал внутреннюю пуговицу у шорт и теперь не сомневался, что они, удерживаясь на одной пуговице, непременно спадут при первой же попытке отразить удар Кита. На теннисном корте Кит не знал пощады, шел на игру, словно в бой — смерть пленным. Эффект обучения был потрясающим. С прошлого октября, когда Мэтью стал брать у Кита уроки, он заиграл неизмеримо лучше.

— Когда соперник левша, необходимо постоянно держать в голове массу уловок, — явно рисуясь, пояснял Кит. — Если вы не против, то сегодня мы остановимся на двух главных.

— О’кей, — согласился Мэтью и подумал, что непомерное количество уловок — это перебор. Можно было их все свести к двум.

— Во-первых, нельзя забывать, что противник левша, — начал Кит. — Мне кажется, вы немного прибавили в весе.

— Да, — с огорчением произнес Мэтью, ощутив мгновенный холод под ложечкой.

— К сожалению, заметно, — добавил Кит.

Мэтью совсем пал духом.

— При обычной игре, — приступил к обучению Кит, — вы заранее рассчитываете, куда послать подачу, и ждете вполне определенного ответного удара. В данном же случае вам следует смириться с тем, что перед вами левша, коим он и останется до конца матча.

«Вся эта теория не применима к самому Кристоферу Хауэллу, — мелькнуло в голове Мэтью. — Уж он-то во время поединка может распорядиться руками на свой лад».

— Левша, левша, левша, — повторял с улыбкой Кит. — Стоит вам на миг забыть это обстоятельство, как вы окажетесь на лопатках. С первых минут игры вы должны вдолбить себе: «Он левша, он левша, он левша» и стараться послать мяч так, чтобы ему пришлось отбивать его справа. Это нельзя упускать из виду.

Мэтью с нетерпением ждал, каким будет второй пункт.

— Дальше, — сказал Кит. — Если левша бьет прямо, то мяч описывает над сеткой дугу, как в бейсболе. Если это не учесть, то обязательна постоянная задержка с ответным ударом. Всего-то надо помнить два правила: посылать левше мяч под правую руку и учитывать дугу над сеткой при прямом ударе. Ну что, приступим?

В игре он был беспощаден.

Он подавал мощные мячи Мэтью под левую руку, после которых мяч с силой ударялся о площадку, оставляя за собой легкое облачко серой пыли и отскакивая вверх на недосягаемую для ракетки Мэтью высоту. Только к концу первого сета Мэтью приспособился и отбил несколько подач. Ответные удары оказывались сокрушительными, но почему-то исключительно под левую руку. Мэтью как заведенный повторял магическое заклинание: «Он левша, левша, левша», но чем больше он на этом сосредоточивался и изнурял свой мозг командами, тем большее смятение его охватывало, и он настолько терялся, что забывал обо всем на свете. Он не успевал отреагировать, как мяч, описывая над сеткой низкий полукруг, отскакивал от земли и высоко пролетал над головой, оставляя его в полном недоумении.

Наконец Мэтью догадался, куда надо бить, и вложил в удар всю свою силу. Мяч, казалось, полетел со скоростью не меньше трех тысяч миль в час. Высокий, загорелый, светловолосый Кит в своем идеальном белом костюме спокойно готовился отразить этот достойный Уимблдона удар. Мяч на миг коснулся ракетки и продолжил движение со скоростью поезда, стоять на пути которого у Мэтью желания не возникло, и чтобы уберечь свою голову, он дернулся в сторону в надежде напрямую отразить удар, но мяч успел застигнуть его с ракеткой, прижатой слишком близко к груди. В свободном полете мяч летел в сторону Милуоки, штат Висконсин, где и приземлился точно в миллиметре от аута, подняв победную тучу пыли.

Выдержав час игры, Мэтью почувствовал, что выдохся. Его рубашка насквозь пропиталась потом, волосы облепили череп, лицо покраснело, на теннисных туфлях осел слой пыли. Ему показалось, что он потерял добрую половину из тех десяти фунтов, что набрал в Италии. Подойдя к сетке пожать Киту руку, он боковым зрением увидел у огороженного сеткой корта женщину. Она очень походила на Джессику Лидз. Обернувшись, он понял, что это и есть Джессика, и ощутил себя совсем грязным, потным и небритым. Когда рыжеволосая, длинноногая, в короткой плиссированной юбке и белоснежной тенниске с крохотной эмблемой над левой грудью дама, улыбаясь, подошла к корту, Мэтью охватило страстное желание, чтобы на корт приземлился космический корабль и унес его на Марс.

Он недоумевал, как она могла решиться приехать на корт, когда ее мужа только что арестовали и предъявили ему обвинение в убийстве. Неужели это прилично — играть в теннис, когда муж томится в тюрьме! Он прикинул, что, окажись здесь кто-нибудь из «Геральд трибюн Калузы», уже назавтра в номере появился бы соответствующий материал. Ее появление на корте может изменить ход дела. Она обязана была оговорить подобные вещи с ним, адвокатом. Все эти мысли уместились в те несколько секунд, пока она шла ко входу на корт.

— Здравствуйте, мистер Хоуп, — сказала она, улыбнувшись. — Похоже, Кит здорово погонял вас сегодня.

— Да, — ответил Мэтью.

— Он держался молодцом, — похвалил его Кит.

Надо же, Бог грома и молний снизошел до него, смертного!

— Извините, что опоздала, — мило произнесла Джессика.

— Ничего, — отозвался Кит.

— Рад был повидать вас, миссис Лидз, — обратился Мэтью к Джессике и добавил: — Спасибо, Кит, до следующей недели.

— Буду рад встрече с вами, мистер Хоуп.

Адвокат зачехлил ракетку и, обмотав полотенцем шею, направился к мужской раздевалке. За спиной равномерно запрыгал мяч — Джессика и Кит разминались перед игрой: звонкий удар мяча о ракетку и глухой — о синтетическое покрытие корта. Он еще раз обдумал ситуацию ее неразумного появления на корте, но она была здесь, и с этим ничего не поделаешь.

Он направился в душ.

В понедельник, двадцатого августа, утро выдалось жарким и влажным, небо было подернуто легкой дымкой. Мэтью поднялся на рассвете и в десять минут восьмого уже блаженствовал в бассейне. Где-то в четверть девятого зазвонил телефон. Он подплыл к бортику и потянулся за трубкой.

— Алло!

— Мистер Хоуп? Это я, Эндрю. Я все разузнал.

— Хорошо, Эндрю, я слушаю.

— Фильм «Касабланка» идет сто три минуты, то есть час сорок три минуты, сэр.

— Так. Хорошо, Эндрю.

Лидз утверждал, что они начали смотреть фильм сразу после ужина. Мэтью не спросил у Джессики, досмотрела ли она фильм до конца или тоже заснула где-нибудь посередине.

— В понедельник прилив был в час тридцать пополудни, — сказал Эндрю. — Отлив — в семь сорок четыре вечера.

Получается, что Лидз взял лодку первый раз во время прилива, а на обратном пути ему пришлось преодолевать течение, и он вернулся где-то около шести или в половине седьмого. Пока уцепиться не за что.

Но Чарли Стаббс свидетельствует…

— Следующий прилив начался в час сорок две в ночь на вторник, — продолжал Эндрю.

Значит, в десять тридцать вечера, между приливом и отливом, когда уровень воды достаточно высок, лодку могли взять. А на обратном пути лодка вновь попадала в прилив. Но невозможно строить защиту на навигационных особенностях Уиллоубийской бухты.

— Спасибо, Эндрю, — сказал он, — ты мне очень помог.

В десять часов утра Мэтью заглянул к себе в офис. На столе его ждал ответ из прокуратуры на дополнительный запрос.

Мэтью интересовался именами и адресами всех, кто располагал хоть какой-то информацией, взятой на вооружение обвинением. К первоначальному списку Патрисия добавила Чарльза Н. Стаббса. С помощью его свидетельских показаний она, конечно же, хотела подчеркнуть, что Лидз брал лодку во второй раз в половине одиннадцатого вечера, в ночь убийства.

На ее месте Мэтью поступил бы аналогично. Пока все события развивались предсказуемо. Мэтью терпеть не мог сюрпризов.

Мэтью также просил ознакомить его с запротоколированными показаниями. Патрисия направила ему свидетельские показания Стаббса. Протокол, подписанный следователем прокуратуры Фрэнком Баннионом, был датирован субботой, 18 августа, то есть позавчерашним днем.

Патрисия предоставила также в ответ на запрос Мэтью подробное описание вещественных доказательств, которые она предполагает передать на рассмотрение суда: желтая нейлоновая кепка из сетчатой материи с монограммой в виде двух переплетенных букв П и Б красного цвета и желтая куртка-ветровка с нейлоновым верхом на подкладке.

Вот это новость!

Мэтью попросил Синтию соединить его с Джессикой Лидз. Через минуту она перезвонила и сказала, что Джессика Лидз на проводе.

— Доброе утро, — поприветствовал свою клиентку Мэтью.

— Доброе утро. Я как раз собиралась вам звонить.

— Когда они у вас были?

— Вы говорите о полицейских?

— Да.

— Вчера вечером.

— Они предъявили ордер на обыск?

— Да.

— А кто приходил? Роулз и Блум?

— Нет. Какой-то следователь из прокуратуры.

— Вы узнали, как его зовут?

— Фрэнк Баннион.

— Он искал именно кепку и куртку?

— В ордере было отмечено: «Доказательства и следы преступления».

— А вы не помните, были там такие слова, как «обыск с целью обнаружения компрометирующих предметов по показаниям свидетеля» или что-то в этом роде?

— Да. В ордере подробно описывались кепка и куртка.

— А там указывалась ферма как место обыска?

— Да. Наш точный адрес.

— А кто расписался за понятых, сам Баннион?

— Возможно.

— Кем был выдан ордер?

— Подписан фамилией Аморес.

— Аморос. Через «о». Мануэль Аморос — судья округа.

— Да, кажется, так.

— Теперь в ее руках кепка и куртка.

— У нее?

— Дело ведет помощник прокурора Патрисия Демминг. Миссис Лидз, скажите мне, пожалуйста, вы уверены, что ваш муж никуда не выходил из дому в ту ночь, когда было совершено убийство?

— Абсолютно уверена.

— А сами вы были дома всю ночь?

— Да, конечно.

— Вы не могли куда-нибудь отлучиться, скажем, выйти погулять, а ваш муж, может быть, воспользовался вашим отсутствием?

— Нет, я была дома. Мы оба никуда не выходили. Стивен заснул во время фильма, а я досмотрела его до конца, потом еще немного поскучала у телевизора и тоже заснула.

— И проспали до утра?

— Да.

— А в девять часов вас разбудила полиция?

— Да.

— Вы не могли бы припомнить, когда видели кепку и куртку в последний раз?

— Стивен вернулся с морской прогулки до ужина, значит, именно тогда я видела его в кепке.

— А куртка? Была ли на нем куртка?

— Нет. В тот день стояла неимоверная жара.

— Куда ваш муж обычно кладет куртку?

— У нас в прихожей платяной шкаф.

— А кепку?

— Туда же, на полку.

— А в тот вечер он не мог изменить своим привычкам?

— Я затрудняюсь вам ответить, помню лишь, что домой он пришел в кепке, а куда он ее дел, не могу сказать. Я ведь не предполагала, что это кого-то заинтересует. А почему столько вопросов?

— Свидетели дали показания, что на убийце в момент преступления были кепка и куртка.

— Стивен никого не убивал. Он всю ночь был дома.

— Вы уверены в этом?

— На этот вопрос я отвечаю уже в который раз…

— Как крепко вы спите, миссис Лидз?

— Довольно крепко.

— Вы просыпались в ту ночь?

— Нет.

— Вы всю ночь крепко спали?

— Да.

— Вы можете с уверенностью утверждать, что ваш муж той ночью никуда не выходил?

— Видите ли…

— Вам придется ответить на этот вопрос прокурору, миссис Лидз.

— С полной уверенностью я, вероятно, сказать не могу…

— Значит, такая возможность у Стивена Лидза имелась?

— Предположительно — да…

— Он мог спуститься вниз, надеть эту желтую кепку, куртку…

— Да, но…

— …мог сесть в «масерати»?

— Нет.

— Почему?

— Я бы услышала шум мотора.

— Но ведь вы крепко спали.

— Ну… да…

— Значит, вы могли и не слышать, как он завел машину.

— Предположительно — да.

— Миссис Лидз, это свидетельствует о том, что вы не можете быть полностью уверены, где был ночью ваш муж?

— Господин адвокат, ваши вопросы наводят меня на мысль, что вы работаете на кого-то другого.

— На вас, миссис Лидз, вернее, на вашего мужа.

— Я начала в этом сомневаться…

— Нет, можете быть уверены. Я задаю вам вопросы, которые наверняка возникнут у прокурора, а вы — единственное алиби своего мужа. Если удастся бросить хоть малейшую тень сомнения на ваши слова…

— Мой муж не убивал их, — неожиданно произнесла Джессика. — Я признаю, что крепко спала и могла не слышать, что происходит в этом дурацком доме, но я уверена — он не выходил из дому и никого не убивал!

— Откуда такая уверенность?

— Я просто знаю.

— Да, но вы же спали!

— Но ведь он…

Она осеклась.

Повисло молчание.

Мэтью дал ей время собраться с духом.

— Вы начали говорить… — попытался он ее разговорить.

— Он…

И смолкла.

— Пожалуйста, продолжайте…

— Он уже отказался от этой мысли.

— От какой мысли?

— Убить их.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он собирался их убить.

«Нет, только не это!»

— Я хотела кого-нибудь нанять, чтобы их убили.

«Нет, не может быть, пожалуйста!»

— Вы с кем-нибудь это обсуждали?

— Разумеется, нет.

— Ваш муж был в курсе ваших планов?

«Скажи „нет“, — мысленно молил он ее, — скажи, что ты ему даже не намекала…»

— Да. Я сказала ему, что собираюсь… кого-нибудь найти… кто мог бы… покарать этих негодяев… убрать их с лица земли. Наверняка есть такие люди, которые за деньги занимаются таким промыслом.

— Такие люди есть, — согласился Мэтью.

— Стивен запретил мне даже думать об этом. Он убедил меня, что и так у насильников до конца дней будет на совести тяжкий груз. Бог их покарает, а что может быть страшнее этого?

«А как убедить в этом присяжных?»

— Миссис Лидз, — сказал он, — на суде ваш муж не был столь благоразумным.

— Он был в бешенстве, раздражен. К тому же я открылась мужу позже.

— Когда?

— Суд вынес решение в пятницу, а наш разговор состоялся в воскресенье.

— За день до убийства.

— Получается, что так.

Они помолчали.

«Боже, не допусти этой информации до Демминг!»

— Мой муж их не убивал, — повторила Джесси. — Поверьте мне, я уверена. Он просто не мог этого сделать.

Мэтью Хоуп подъехал к дому Лидзов в три часа пополудни. На краю бассейна в зеленом, под цвет глаз, купальнике сидела Джессика. Солнце играло в ее каштановых волосах, лоб был охвачен зеленой повязкой, на груди выступили бисеринки пота. Она предложила ему выпить — лимонада или чего-нибудь покрепче. Перед ней стоял бокал, наполненный джином с тоником. Он не стал отказываться, и она пошла в дом, чтобы приготовить коктейль.

Он присел, отдыхая взглядом на полях и высоком желто-сером небе. Дождь сегодня не успел пролиться — кто-то, видно, забыл завести будильник. Джессика вернулась минут через пять. Она прикрыла грудь коротким прозрачным шарфом. Протянув ему стакан, села напротив. После долгих часов, проведенных за чтением стенограмм в залитой солнцем комнате суда, очень кстати пришелся глоток холодного, шипучего и терпкого напитка.

— Мне страшно неловко, — начал адвокат, — но мне придется задать вам несколько вопросов.

— Понимаю, — согласилась она. — Ведь Стивен в тюрьме…

Она замолкла на полуслове.

— Сегодня утром я изучал стенограммы судебного дела, — сообщил он.

— И какое впечатление?

— Вам известно, почему их оправдали?

— Конечно. Чувство вины.

Он удивленно взглянул на нее.

— Нет, вы не поняли. Не их вины, — добавила Джессика. — Всеобщей вины американцев перед ними. За те ужасы, которые мы принесли Вьетнаму. Это было чем-то вроде компенсации.

— В этом есть доля истины, — согласился Мэтью, — но, я думаю, свою роль сыграла и более прозаическая причина.

— Какая же?

— Время.

— Время?

— Суд обратил внимание на расхождение во времени в ваших показаниях.

— Они все лгали, — убежденно произнесла она. — Лгали все трое. И про время тоже.

— А шеф-повар? Тоже лгал?

— Он их приятель, мог и он соврать.

— А полиция?

— Я вас не понимаю.

— Диспетчер показал на суде, что принял ваш вызов в двенадцать сорок.

— Верно.

— Полицейская машина — судя по протоколу, это была машина Дэвида — подъехала к вам через пять минут.

— Скорее всего так и было.

— Но, миссис Лидз, галерея закрывается в десять часов.

— Ну и что?

— Исходя из ваших слов в суде, можно понять, что вы приступили к замене колеса в четверть одиннадцатого.

— И что же?

— Разве не понятно, что насторожило суд?

— Что?

— Вы обратились в полицию спустя два часа двадцать пять минут после нападения на вас. Получается, что все это время…

— Да, все это время они меня насиловали!

— Суд не поверил, что это могло длиться столь долго!

— Но именно так все и происходило!

— Миссис Лидз, кино закончилось в одиннадцать часов…

— Черт возьми, мне…

— …из кинотеатра выходили люди…

— …наплевать…

— …они могли видеть…

— …на это проклятое кино!

Оба одновременно смолкли.

У Джессики в глазах вспыхнул огонь. Она отпила из своего бокала. Мэтью наблюдал за ней.

— Извините, — произнес он.

— Вам незачем извиняться, — ответила она. — Ведь вы тоже сомневаетесь во мне. Или я ошибаюсь?

— Я просто пытаюсь восстановить события.

— Нет, вам необходимо знать, кто давал ложные показания на суде — я или они. Я утверждаю, что меня насиловали в очередь много раз и продолжалось это более двух часов! — Она сердито мотнула головой и пригубила джин. — Но к чему это ворошить? Их судили и оправдали, и теперь уже не имеет значения, что там было на самом деле.

— Разве кто-нибудь подвергал сомнению тот факт, что вас изнасиловали?

— Нет, все внимание суд сосредоточил на том, причастны ли эти сволочи к насилию. И вынес решение, что они невиновны. Так что кому это теперь интересно?

— Одна дама явно заинтересуется — Патрисия Демминг.

— Что за Патри… а, прокурор!

— Да. Я уверен, она привлечет вас к суду в качестве свидетеля.

— Свидетеля чего?

— Вашего же изнасилования.

— Зачем?

— Ей нужны доказательства, что ваш муж убил этих троих из-за слепой ненависти. И она добьется своего, заставив вас воспроизвести сцену изнасилования.

— Она вправе так поступить?

— Конечно. Чтобы выявить мотив преступления. Более того, она сделает упор на том, что приговор суда был справедливым. Она докажет, что эти трое невинных юношей никак не могли вас изнасиловать в указанное время.

— Но ведь так оно и было!

— Она будет стоять на своем, что вы видели их в восемь часов, когда ставили свою машину около ресторана…

— В это время там никого не было…

— …и что вы поздоровались с ними…

— Нет, нет, нет…

— …и потом по ошибке признали в них тех, кто вас действительно изнасиловал. Поверьте, она выжмет из этого дела все, что ей необходимо. Если она доказательно убедит суд в невиновности этих троих и правильности вынесенного приговора, ей без труда удастся доказать, что преступление, совершенное вашим мужем, вдвойне чудовищно. Мало было ему совершить зверское кровавое злодеяние, так он еще покусился на жизнь безгрешных людей. Вы понимаете, о чем идет речь?

— Да.

— Я прошу вас рассказать все по порядку.

— В стенограмме все отражено…

— Расскажите мне еще раз.

— Мне нечего добавить к сказанному.

— Прошу вас, пожалуйста.

Она отрицательно покачала головой.

— Я вас очень прошу.

Она колебалась.

— Вам придется выступить в суде, миссис Лидз. Она не уступит. Я хочу быть готовым к этому.

Джессика вздохнула.

Он ждал.

Она отвернулась, чтобы не встречаться с ним глазами.

— Я вышла из галереи в десять часов, — начала она, — и пошла к ресторану. Он еще работал в это время. Было около десяти, когда я подошла к машине.

…Она припарковала ее за рестораном, который очень походил на пагоду, он так и назывался — «Пагода». До Рождества осталось всего четыре дня. Около галереи выстроился ряд машин, но ее машина — особая, с решеткой на бампере. Она выбирает для стоянки эту пустую площадку за «Пагодой», около низкого заборчика, за которым начинается пустырь. Она идет к ресторану, стоянка почти пустая, там остаются лишь машины возле здания Театрального комплекса. Было минут десять одиннадцатого, так ей показалось, когда она принялась укладывать в багажник только что купленные рождественские подарки.

Площадка за китайским рестораном освещена. Не то чтобы очень ярко, но и не настолько темно, чтобы бояться. И потом, ярко светит круглый диск луны, которая только что начала убывать. К тому же и время было не совсем позднее, всего лишь начало одиннадцатого. И места здесь не такие дикие, чтобы женщине страшиться сесть в машину, стоящую на прилично освещенной стоянке, вечером во вторник, за четыре дня до Рождества. К тому же у переднего входа курят трое мужчин. Они в рубашках с короткими рукавами и в длинных белых фартуках. Видимо, рабочие кухни. Она последовательно проделывает все привычные действия: открывает машину и садится, захлопывает дверцу, включает фары, поворачивает ключ зажигания и подает немного назад, к низкому заборчику, и в последний момент понимает, что спущена шина.

— Тут начинается кошмар, — с трудом подбирая слова, продолжает Джессика. — Я вышла из машины. На мне была… впрочем, в стенограмме все отражено, защитники расспрашивали подробно, во что я была одета.

В: Верно ли, что в тот вечер на вас были черные трусы-бикини?

О: Да.

В: Отделанные кружевом?

О: Да.

В: И пояс для чулок?

О: Да.

В: Пояс был черный?

О: Ваша честь, протестую!

Скай Баннистер, не сдержавшись, вскочил со своего места.

О: К чему это вы клоните, господин Сильберклейт?

В: Я скоро поясню, ваша честь.

О: Да, уж будьте добры. Свидетель может отвечать на вопрос, повторите его, пожалуйста.

В: Пояс был черный?

О: Да, черный.

В: На вас были нейлоновые чулки со швом?

О: Да.

В: И тоже черные, не так ли?

О: Да.

В: И короткая черная юбка?

О: Да.

В: Это была узкая юбка, я прав?

О: Нет, не очень узкая.

В: Но ведь это не была юбка в складку?

О: Нет.

В: А тем более не юбка клеш?

О: Нет.

В: Это была скорее прямая юбка, вы согласны?

О: Пожалуй, да.

В: Во всяком случае, она была достаточно короткая и облегающая, чтобы подчеркнуть…

О: Я протестую!

О: Протест принят. Ближе к делу, господин Сильберклейт.

В: На вас были черные кожаные туфли на высоком каблуке?

О: Да.

В: Какого цвета была блузка?

О: Белая.

В: Без рукавов, не правда ли?

О: Да.

В: Шелковая?

О: Да.

В: Был ли надет на вас бюстгальтер под блузкой?

О: Я протестую, ваша честь!

О: Свидетель может отвечать.

В: Был ли на вас бюстгальтер, миссис Лидз?

О: Нет.

В: Скажите, миссис Лидз, вы всегда так одеваетесь, когда отправляетесь за…

О: Протестую!

В: …рождественскими покупками?

О: Ваша честь, я протестую!

О: Можете отвечать, миссис Лидз.

О: Да, именно так я была одета.

В: Благодарю вас, мы знаем, как вы были одеты. Я спрашиваю вас не об этом.

О: А о чем вы спрашивали?

В: Это ваша обычная манера одеваться, когда вы едете в город за рождественскими покупками?

О: Да, я всегда так одеваюсь.

В: Когда едете в галерею, я правильно вас понял?

О: Да.

В: Вы надеваете короткую, узкую черную юбку, черные чулки со швом, черные туфли на высоком каблуке. Кстати, какова высота каблука?

О: Не знаю.

В: Передо мною список одежды, которая была на вас в ту ночь. В описании указано, что высота каблуков семь сантиметров. Как вы считаете, это соответствует действительности?

О: Да.

В: Высота каблуков семь сантиметров?

О: Да.

В: Чтобы ходить по магазинам за покупками?

О: Я люблю обувь на высоких каблуках: мне в ней удобно.

В: Вероятно, не менее комфортно в бикини с кружевной отделкой, в черном поясе и черных чулках со швом?

О: Да, именно так.

В: И вы любите носить белые шелковые блузки без бюстгальтера?

О: Да!

В: Другими словами, вы предпочитаете одежду, которую можно найти на страницах «Пентхауза»?

О: Нет! На страницах «Вог»!

В: Спасибо, что поправили меня, миссис Лидз. Тем не менее эту одежду всякий мужчина волен считать соблазнительной и провоцирующей.

О: Протестую!

О: Протест принят.

В: Миссис Лидз, в тот вечер вы специально отправились в город в поисках…

О: Нет.

В: Позвольте мне закончить вопрос. Разве вы поехали не развлечься?

О: Нет!

В: Как еще можно назвать явное заигрывание с тремя молодыми людьми?

О: Протестую!

В: …а когда они отвергли ваши провокации…

О: Протестую!

В: …вы предъявили им обвинение в насилии!

О: Протестую! Протестую! Протестую!

…Она умеет справляться с мелкими поломками, а уж сколько приходилось менять спущенных шин — не счесть. Она не из тех беспомощных красоток, годных лишь на то, чтобы нежиться в шезлонгах за чтением романов. Она достала из багажника гаечный ключ, взяла запасную шину, положила ее на землю рядом с задним бампером, присела на корточки около правого крыла и принялась отвинчивать болты, которыми колесо крепится к подвеске. Она справилась с первым болтом, положила его в перевернутый колпак от колеса, когда…

С первых же мгновений она не сомневалась в их намерениях.

Чьи-то сильные руки рывком тянут ее на себя. Гаечный ключ падает на землю. Кто-то перехватывает ее шею рукой, она задыхается, крик застревает в горле. Руку резко заводят назад. Боль иглою пронзает мозг. Она знает, что сейчас произойдет. Тот, кто подошел, отступает в сторону, и она, оставшись без опоры, падает на землю, больно ударившись затылком об асфальт. Силой воли она удерживает сознание, не позволяя себе отключиться.

Их трое.

Это те, кто стоял около ресторана.

Двое распластали ее на земле, держа за руки. Третий, вцепившись ей в волосы и зажимая рот, держит ее. Все происходит в считанные мгновения. Сквозь пелену она слышит их голоса, грубые повелительные голоса, ей кажется, что они говорят по-китайски, и это вселяет в нее неосознанную надежду, что все обойдется, что они не посягнут на ее честь, что причина нападения — деньги. Она готова им все отдать, пытается сказать им об этом, но тут один из них, явно главарь, с редкими усиками над верхней губой, сует ей в рот носовой платок, испачканный в земле. Он бьет ее по левой щеке, чтобы она не пыталась выплюнуть кляп, бьет справа, он правша, она фиксирует это. Щека горит от удара, но не распухает.

О: Нет, это неправда.

В: Вот как? Но в медицинском заключении…

О: У меня были синяки…

В: Да?

О: На груди.

В: ?

О: И на бедрах.

В: Понятно. Но ведь у вас не был, к примеру, сломан нос?

О: Нет, но…

В: У вас не было также кровотечения из носа? Или у вас было носовое кровотечение, когда вы обратились в полицию?

О: Нет, но…

В: У вас были выбиты зубы?

О: Нет. Но у меня была шишка на затылке, когда я ударилась головой об…

В: А синяки под глазами?

О: Нет.

В: Кровоподтеки или синяки на других участках тела?

О: Я же сказала. Грудь и бедра были…

В: Вы ведь не утверждаете, что синяки на груди и бедрах появились в результате того, что вас били кулаками?

О: Нет, но…

В: Или пинали ногами?

О: Нет, этого не было.

В: Можно ли говорить о том, что вам нанесли телесные повреждения?

О: Да! Они меня изнасиловали!

В: Миссис Лидз, эти люди, бывшие на кухне ресторана в то время, когда, по вашим словам…

О: Протестую!

О: Вопрос снимается.

В: Вас били те же люди, которые, по вашему заявлению, применили к вам насилие?

О: Нет, они…

В: Да, да. Мы были бы вам чрезвычайно признательны, если бы вы конкретно описали действия подозреваемых, вместо того чтобы повторять, что вас изнасиловали.

О: Они схватили меня.

В: Понятно.

О: Засунули мне в рот кляп.

В: Что из себя представлял кляп?

О: Носовой платок.

В: Ясно. Миссис Лидз, вы часто смотрите кино?

О: Протестую.

О: Протест принят.

В: Каковы были их последующие действия?

О: Они… угрожали мне.

В: Вот как? На каком же языке?

О: Мне трудно сказать, на каком языке. Я просто…

В: Ах, вот как. Значит, вы не особо бегло говорите по-вьетнамски?

О: Их намерения были очевидны.

В: По каким же признакам вы составили свое мнение?

О: Я почувствовала.

Тот, с жидкими усами, в котором она сразу разгадала главаря, отдавал негромким голосом указания. Он, видимо, велел сорвать с нее трусы, потому что его подручные молниеносно проделали эту несложную операцию. Еще несколько резких слов, и ее рывком поднимают с земли и кидают на капот автомобиля. Она пытается обратиться к ним, умолить ее не трогать, она — порядочная замужняя женщина, но ей мешает грязный платок во рту, и главарь, тот, что с усами, сильно бьет ее по щеке и что-то шепчет товарищам.

— Это был Хо. Главным у них был Хо. Я хорошо разглядела его лицо при свете луны…

Они рванули блузку на ее груди, перламутровые пуговицы, поблескивая, рикошетом отскакивали от капота и падали на землю. Парни, прижав ее к капоту, рывком раздвинули ей ноги. Хо, главный, пристроился у нее меж ног, в тишине было слышно, как он рванул «молнию» на брюках. Послышались ободряющие слова, кто-то приглушенно, совсем по-девичьи, захихикал. Один из насильников прильнул к ее груди. В темноте что-то блеснуло, отражая лунный свет, она поняла, что это — стеклянный глаз.

— Это был Нго. У него стеклянный глаз. Потом он меня… он… меня… больнее всех… потом… когда они… они…

Все трое, один за другим, надругались над ней.

Она до конца своих дней будет ненавидеть роскошный автомобиль, ставший для нее ложем пыток, слишком удобным оказался у «масерати» капот. Крик боли беззвучно тонет в грязном кляпе, алчные пальцы впиваются в бедра, двое держат ее за руки и лапают ее груди. Она покажет дежурному врачу эти синяки, особенно заметные вокруг сосков. От черных трусов остался клок, один чулок сполз по ноге вниз.

Когда третий из них удовлетворился…

— Это был Ван Кон, самый молодой. После ареста выяснилось, что ему всего восемнадцать. Он… он был последним, когда я… когда я лежала на спине, а они держали мне ноги… держали ноги. И потом, когда они… они кончили… то… то… они…

Хо отдал приказ.

Подручные бросили ее на капот лицом вниз.

Она закричала: «Нет!»

Но их не остановить, нет, не остановить.

— Больше двух часов… они… они измывались надо мною, — не глядя на Мэтью, продолжала Джессика. — На суде же они пытались доказать, что я сама искала приключений, обвинив их. Они-де были в это время на кухне и уже поэтому не могли потешаться надо мною.

Наконец она посмела повернуться к нему лицом.

В ее глазах стояли слезы.

— Я не могла ошибиться. Меня насиловали именно эти подонки, — страстно произнесла она.

Она тщетно повторяла на суде эти слова: «Они меня насиловали, они меня насиловали, они меня насиловали, они меня насиловали». О края бассейна билась вода, высоко в небе гудел невидимый самолет. Но все остальные звуки заглушались этими: «Они меня насиловали, они меня насиловали, они меня насиловали».

— Меня до сих пор по ночам донимают кошмары, — пожаловалась она. — Я была вынуждена весь месяц принимать по две таблетки снотворного, чтобы забыться, но страшные видения не оставляли меня.

Она отвернулась, устремив взгляд на упирающиеся в горизонт поля. Она была восхитительна: классический нос и подбородок, откинутые со лба каштановые волосы, горящие щеки.

— Не знаю, смогу ли я избавиться от кошмаров, — произнесла она. — Теперь, когда они мертвы, возможно, придет конец моим мучениям?

— Миссис Лидз, — решился прервать ее Мэтью. — Вы принимали снотворное в ночь убийства?

Она обернулась.

— Так как?

— Нет, — ответила она.

— Но в доме есть снотворное?

— Да.

— Вам его прописал врач?

— Да. Мой врач, доктор Вайнбергер. Марвин Вайнбергер.

— Он практикует в Калузе?

— Да.

— Рецепт выписан на вас?

— Да.

— Вы не вспомните, когда в последний раз по этому рецепту брали лекарство?

— Точно не могу сказать.

— Сколько таблеток осталось в пузырьке?

— Не знаю. Какое-то время назад я прекратила пить снотворное.

— Ну, скажем, пузырек наполовину пустой, или там осталось три четверти таблеток?

— Примерно наполовину.

— Вы уверены, что в ту ночь не пили таблеток?

— Вне всякого сомнения.

— Вы уверены, что ваш муж не вставал с постели в ту ночь?

— Ну, я…

— Вас об этом непременно спросит прокурор, миссис Лидз.

— Нет, наверняка сказать не могу.

— Миссис Лидз, муж знал, что в доме было снотворное?

— Вероятно. Почему вы спрашиваете?

— Он сказал мне, что до фильма после ужина вы пили спиртное. Вы помните, что вы пили?

— Я пила коньяк. А что пил Стивен, не знаю.

— После этого вы смотрели фильм?

— Да.

— И он заснул?

— Да.

— А вы заснули позже?

— Да.

— И крепко спали всю ночь?

— Да. Я не слышала, как завелась машина. Мне тогда надо было…

— Но вы же крепко спали.

— Ну… да.

— Стало быть, вы и не могли услышать, как завелась машина.

— Полагаю, что нет.

— И стало быть, вы просто не можете утверждать наверняка, что ваш муж пробыл с вами дома всю ночь.

Мэтью хотел знать, попалась ли на глаза Роулзу и Блуму полупустая баночка со снотворным в то утро, когда они пришли арестовывать Лидза. Еще он был бы не прочь узнать, известно ли Патрисии Демминг о существовании в Калузе доктора Марвина Вайнбергера, прописавшего снотворное Джессике Лидз. Он надеялся, что она об этом не узнает.

В противном случае она может предположить, что измученная кошмарами Джессика Лидз крепко заснула в ту ночь, потому что перед сном выпила коньяк, в который ее муж, Стивен Лидз…

Мэтью гнал от себя подобные мысли.

— Это было вскоре после полуночи, — начал свой рассказ Тринх Манг Дук. — Мне не спалось. Мой сын обещал вернуться за мной и не приехал.

Он говорил так, как говорили все в его родной деревне. Май Чим поначалу с трудом понимала этот диалект, но в конце концов освоилась. Было одиннадцать часов утра, вторник. Тринх паковал свои немудреные пожитки, собираясь в дорогу. Племянник заедет за ним на машине и отвезет в Орландо, где его сын и невестка предполагают открыть вьетнамский ресторанчик не раньше чем через неделю, но старик боится, что его забудут. Он должен быть начеку.

Тринх как будто сошел с экрана телевизора, таких стариков часто показывали во время вьетнамской кампании. Они рыдали, присев на корточки около соломенных хижин, изредка поглядывая на камеру. Только одет он был не традиционно, вместо черных шорт, рубашки и островерхой соломенной шляпы на нем была полосатая тенниска, брюки цвета хаки и сандалии. Но в остальном он ничем не отличался, то же скуластое, испещренное морщинами узкое лицо, смуглая кожа, те же темные глаза, редкая седая бороденка. Он пытался восстановить события той ночи, в которую убили трех его соотечественников, не переставая шаркать ногами от одной коробки к другой, укладывая свою одежду и те немногие милые его сердцу пустячки, которые путешествовали с ним по миру.

Он вспоминал ночь прошлого понедельника.

Тринадцатое августа. Минула целая неделя с того дня, унесшего покой, когда его сын с женою уехали в Орландо в надежде подыскать там жилье и вернуться за ним. От них не было никаких известий, и он уже было решил, что забыли нарочно.

В этот год Тринху исполнилось шестьдесят восемь лет, по традициям его родины подошло то время, когда человек должен жить со своими близкими в мире, прислушиваясь к самому себе, и готовиться к уходу, ему следует встречаться с друзьями, подыскать опытного геоманта, который подскажет, где следует подготовить могилу и какой сделать гроб.

Но он оказался на старости лет далеко в Америке.

До Тринха доходили слухи, что в этой стране со стариками не церемонятся, случается, они умирают в забвении или оказываются в чужом доме, где их нехотя обихаживают посторонние люди. Кто может поручиться, что и его сыну не надоело содержать немощного старика, от которого всего-то толку что легенды и поверия? А что, если их переезд в Орландо был простой уловкой, легким способом избавиться от него? Все эти думы беспокоили старика в ту ночь неделю назад.

Май Чим что-то уточнила у него, он кивнул в знак согласия:

— Да, именно, восемь дней назад. Я был встревожен…

…Столько времени уже прошло с тех пор, как его сын уехал в Орландо. Кое у кого из его соседей по «Малой Азии» был телефон, они бы тут же сообщили ему, что звонил сын, но он затаился, возможно, не смог подыскать нужного помещения, возникли непредвиденные проблемы, но почему не подать весточку отцу? Зачем заставлять старика гадать и волноваться?

Сквозь дрему он услышал крик.

Ему даже показалось, что именно крик его и разбудил. Впрочем, нет, он прилег около десяти часов, но маялся без сна. Он пребывал в тревоге, оттого и прислушивался к ночным звукам. Вдали загудел паровоз. Лаяли собаки. Кто-то вскрикнул.

Он попытался в темноте разглядеть цифры на светящемся диске своих часов, купленных им в Гонолулу в самом начале долгого путешествия в Америку. Он вспомнил долгую дорогу по четырем штатам и семи городам, дорогу, которая еще может закончиться благополучно в Орландо.

Часы показывали десять минут первого.

Его убогое ложе пропиталось влагой этой жаркой ночи и тоской ожидания. Он откинул верхнюю простыню, свесил тощие ноги через край узкой кровати, побрел к двери и выглянул на улицу сквозь решетчатую дверь.

По дороге бежал человек.

— Он наблюдал за ним через решетку? — спросил Мэтью.

Май Чим перевела вопрос. Тринх ответил:

— Да. Через решетку.

«Значит, он мог и ошибиться», — подумал Мэтью.

— Я хорошо разглядел его при лунном свете, — словами старика говорила Май Чим. — На нем была… желтая куртка и желтая кепка.

Крупный высокий человек спешил к обочине дороги, где стояла машина. Человек открыл дверцу машины со стороны водителя…

— Он запомнил лицо этого человека? — спросил Мэтью.

Май Чим перевела вопрос.

— Да, это был белый мужчина.

— Это был Стивен Лидз?

Вопрос был переведен на вьетнамский, и был получен ответ:

— Он узнал Лидза на опознании.

Создавалось впечатление, что переводчица и Мэтью ведут свой диалог, а слова старика являются лишь фоном главной темы разговора, в центре внимания опознание Лидза.

— Сколько человек было на опознании?

— Семь.

— Все белые?

— Трое белых, трое негров, один азиат.

Это нечестно, кроме Лидза было только двое белых.

— Во что он был одет?

— Все были в тюремной одежде.

Значит, очная ставка состоялась где-то сразу после ареста Лидза до отъезда Тринха в Орландо, то есть между вторником четырнадцатого и четвергом шестнадцатого августа. О свидетелях Мэтью узнал из утреннего выпуска «Геральд трибюн» в пятницу.

— Когда проходило опознание? — спросил он.

— Накануне моего отъезда в Орландо.

— В среду, пятнадцатого?

— Да, наверное.

— Вам приходилось раньше видеть в газетах фотографии Лидза? Или по телевизору?

— Нет.

— Вы смотрите телевизор?

— Да. Но я не видел фотографий того белого человека, который убил моих земляков.

— Откуда вам известно, что Лидз их убил?

— Так его в этом обвиняют.

— Кто вам сказал?

— У нас в районе об этом все говорят.

— Говорят, что белый человек по имени Стивен Лидз убил ваших земляков?

— Да.

— А нет ли таких предположений, что человек, которого вы опознали, и убийца — одно и то же лицо?

— Да, говорят и такое.

— Разговоры велись до опознания?

— Я не понял вашего вопроса.

— Я спрашиваю: не случалось ли вам сразу после убийства перемолвиться об этом с кем-нибудь, кто мог видеть его фотографии?

— Я со многими разговаривал.

— Среди них были те, кто мог видеть его фотографии?

— Конечно.

— Вам могли описать его внешность?

— Как будто нет.

— Вы знакомы с человеком по имени Тран Сум Линх?

— Знаком.

— До опознания вы встречались с Тран Сум Линхом?

— Думаю, да.

— Он говорил вам, что видел человека в желтой кепке и куртке, который входил в дом, где потом нашли трупы?

— Нет, не говорил.

— Значит, до опознания вам никто не описывал внешность Стивена Лидза?

— Никто.

— А Тран Сум Линх не упоминал в разговоре, что в ту ночь он видел человека в желтой кепке и желтой куртке?

— Нет, не упоминал.

— Следовательно, вы впервые увидели этого человека в десять минут первого…

— Да.

— Ночью тринад… вернее, в ночь с тринадцатого на четырнадцатое августа, правильно?

— Да.

— Вы видели, как он бежал к своей машине на обочину?

— Да.

— С какой стороны он бежал?

— От дома, где жили мои земляки. Те самые, которых убили.

— Вы видели, как он выходил из дома?

— Нет. Но он бежал по направлению оттуда.

— Понятно. Он бежал к машине?

— Да.

— Какой марки была машина?

— Я не разбираюсь в американских машинах.

— А в итальянских машинах вы разбираетесь?

— Нет, тоже не разбираюсь.

— Какого она была цвета?

— Темно-синяя. Или зеленая. В темноте было не разглядеть.

— Но ведь была ясная лунная ночь.

— Да, только машина стояла под деревом.

— Значит, это была темно-синяя или темно-зеленая машина?

— Да.

— Но не красная.

— Нет, не красная машина.

— Это была спортивная машина?

— Я не знаю, что такое спортивная машина.

Май Чим перевела ответ старика Мэтью и принялась что-то обстоятельно объяснять тому по-вьетнамски, скорее всего, что такое спортивная машина. Тринх внимательно ее слушал, согласно кивнул и наконец произнес:

— Нет, это была не спортивная машина. Это была обыкновенная машина.

— С двумя дверцами или четырьмя?

— Я не заметил.

— Но лицо подозреваемого вы разглядели?

— Да. Я лучше разбираюсь в лицах, чем в машинах.

— Что-нибудь еще вы заметили? — устало спросил Мэтью.

Тринх кратко ответил по-вьетнамски. Май Чим кивнула. Она была бесстрастным переводчиком.

— Что? — нетерпеливо спросил Мэтью.

— Он запомнил номер машины, — сказала она.

Спортзал полицейского управления не уступал по размерам хорошему школьному залу, он был неплохо оснащен, вовсю работали кондиционеры, и сейчас, около пяти часов дня, там было малолюдно.

Во всем огромном гулком зале, помимо Мэтью и Блума, тренировались еще двое. Один без устали нанизывал круги на беговой дорожке, другой в темно-синих плавках занимался штангой. Палящее солнце пробивалось сквозь стекла высоких, широких окон, стояла ясная погода. Как, впрочем, и вчера. В городе поговаривали, что это проделки русских. А у них там гласность. Новые идеи с трудом приживались в штате Флорида.

Блум был в серых тренировочных штанах и такой же футболке, с эмблемой полицейского управления Калузы. Мэтью натянул черные спортивные брюки и белую тенниску. Оба были в кроссовках. Блум возвышался над Мэтью сантиметров на десять и был тяжелее его на несколько фунтов. Он предполагал обучить Мэтью таким приемам борьбы, которые сводили на нет это преимущество.

— Ты немного поправился, — покачал он головой.

— На десять фунтов, — ответил Мэтью.

— Многовато, приятель, у тебя даже живот наметился.

— Знаю.

— Походи сюда каждый день, побегай.

— Да, надо бы.

— Столкнись ты с теми двумя ковбоями теперь, они прокатили бы тебя по всей 41-й улице до самого Форт-Мейерса.

Этот кошмар до сих пор преследовал Мэтью. Двое парней из Ананбурга однажды здорово намяли ему бока в баре. Он их догнал и отделал по первое число. Но самое страшное состояло в том, что его охватил страх. Он боялся, что они нападут на его след и ему не поздоровится. Блум постоянно твердил, что успех заключается не в удаче, а в мастерстве. В умении опередить противника и проломить ему башку до того, как он доберется до твоей. Блум втолковывал ему, что поднять руку на человека можно лишь освободившись от страха. Вам никогда не научиться драться по-настоящему, если у вас нет злости на таких ковбоев, которые готовы поиздеваться над вами, прежде чем выпустить вам кишки. Эти парни стали воплощением страха. Для того чтобы их одолеть, придется понатореть в выдавливании глаз и ломке хребтов.

— Если хочешь, давай сначала разомнемся, хорошо? — предложил Блум.

Они подошли к матам. Блум двигался достаточно грациозно для человека его комплекции. Мэтью, с едва намечающимся брюшком, не таким уж пока и солидным, передвигался куда медленнее и был неловок в ближнем бою. Пыхтя и отдуваясь, он крутился около Блума, пока наконец не смог провести стоящий апперкот.

— Порядок, — дернул головой Блум.

Последовал резкий удар в плечо Блума. Борись они по-настоящему, Блуму пришлось бы нелегко.

— Ну что, мы с тобой опять по разные стороны баррикад? — спросил Блум, тяжело дыша, и, сделав ложный маневр, нанес два быстрых коротких удара в челюсть. Было очень больно. Мэтью отступил назад и принялся кругами обхаживать Блума.

— Ты ведешь дело Лидза?

— Да, пришлось взяться.

— Подтверждаешь свою репутацию?

— Какую же?

— Отбираешь самые верные дела. — Блум улыбнулся. Это он так шутил. Три последних дела Мэтью можно было назвать как угодно, только не верными.

— Мы стараемся, ловим преступников и считаем дело сделанным, — говорил Блум. — А тут заявляешься ты и путаешь нам все карты. Скажи, Мэтью, почему бы тебе не сделать мне подарок?

— Что за подарок?

— Стал бы ты прокурором. Мы бы работали в одной связке.

— Да? — удивился Мэтью. — А что, Скай уходит на покой?

В противоположном конце зала штангист занялся боксерской грушей. Ритмичные глухие удары сопровождали их бой. Правда, это нельзя было назвать настоящим боем, они пританцовывали друг против друга, то сближаясь, то расходясь, делая большие круги, и время от времени доставая другого кулаком, пот заливал им лицо, футболки потемнели от влаги.

— Скай метит на Север, в Талахасси, — ответил Блум.

— А что это за крупную дичь он собирается подстрелить, Мори?

— Крупную дичь? — состроил Блум невинные глазки.

— До меня слухи дошли, — сказал Мэтью.

— И кто этот осведомитель?

— Маленькая желтая пташка.

— Что до меня, так я глух, слеп и нем, — сказал Блум.

— Может быть, журналисты чего-нибудь раскопают. Я не теряю надежды.

— Возможно, мы тоже все ждем.

— Чего?

— Спроси у своей пташки. Ну что, на сегодня хватит?

— Вполне, — обрадовался Мэтью.

Они подошли к своим сумкам, вытащили полотенца и принялись вытирать лицо и шею. Оба тяжело дышали.

— Можно тебя кое о чем спросить? — произнес Мэтью.

— Только не об этом деле.

— Нет, про арест Лидза.

— Давай.

— Расскажи мне, как это было.

— Да ничего особенного. Мы пришли к нему утром с бумажником, тем, что обнаружили на месте преступления. Это был явно его бумажник. Он вышел к нам в пижаме и не стал отрицать принадлежность бумажника. По нашей просьбе он пошел с нами. В кабинете капитана мы его допросили, и когда поняли, что ему не отвертеться, подключили Ская.

— Когда это было?

— Ты спрашиваешь, когда появились улики?

— Да.

— Когда позвонил Тран Сум Линх.

— И что он сказал?

— Сказал, что видел человека, который убил его друзей.

— И что дальше?

— Мы устроили очную ставку. Он опознал Лидза и сказал, что уверен, что именно Лидз выходил в ту ночь из дома убитых.

— А когда появился второй свидетель?

— На следующий день. После того как Лидзу было предъявлено обвинение.

— В среду?

— Может быть.

— Пятнадцатого?

— Точно не скажу, но похоже на то, — старался ничего не упустить Блум. — 911-й принял вызов в шесть тридцать утра четырнадцатого августа, во вторник. Звонил их приятель — от этих вьетнамских имен можно сойти с ума, — они всегда ездили вместе на работу, он обнаружил трупы. Ты ведь знаешь, что эти убитые парни днем работали на фабрике, а вечером — в ресторане. В общем, диспетчер направил туда машину Чарли, тот позвонил и подтвердил, что произошло тройное убийство. Капитан сразу же позвонил мне домой, на месте преступления я встретился с Роулзом, было часов восемь утра или чуть позже. Обнаружив бумажник, мы тотчас отправились на ферму Лидза. Я еще не встречал таких богатых фермеров, а ты?

— Бывает и такое.

— Да… — протянул Блум и принялся натягивать оранжевый, с оранжевыми завязками и штампом на спине «Собственность службы охраны побережья США» спасательный жилет. — Короче, в тот же день Тран его опознал, и мы отложили допрос второго свидетеля на другой день. Да, точно, это было в среду, пятнадцатого. Знаешь, зачем я натягиваю этот жилет?

— Вероятно, в спортзале ожидается наводнение, — пошутил Мэтью.

— Очень остроумно, — сказал Блум, но не улыбнулся. — Я собираюсь прикрыть от твоих ударов плечи и шею, понял?

— Скажи, Мори, когда вы приехали на ферму, вы не заметили там следов какого-либо вторжения?

— У нас были иные цели, Мэтью.

— Но вы не заметили следов взлома на дверях или окнах?

— Я же тебе сказал: мы не искали ничего такого.

— Хочу туда кого-нибудь послать, чтобы проверить.

— Конечно, только не забудь доложить Пэт, если обнаружишь что-нибудь.

— Не называй ее так, Мори.

— Но послушай меня, Мэтью. Ты даром теряешь время. Я понимаю, куда ты клонишь. Ты предполагаешь, что кто-нибудь залез к ним и украл эту куртку и кепку, так, да? Но тогда бы ему пришлось вернуться и положить их на место в шкаф. А еще он должен был бы украсть ключи от машины миссис Лидз, подложить ей их снова в сумочку, она лежала на верхней полке шкафа. Конечно, он мог сделать дубликат ключей, которые хранились у Лидза, но тогда кто вернул их на туалетный столик в спальне? Разве не так? Тебе уже известно, что…

— Да, Чарли Стаббс видел…

— Он видел Лидза, подъезжающего к лодочной станции на «масерати» около половины одиннадцатого вечера.

— А если это был не Лидз?

— А кто же?

— Мужчина в желтой куртке и желтой кепке.

— Не забудь, они принадлежали Лидзу.

— Такие кепки в свое время раздавали всем подряд, а куртку он купил в универмаге «Сиерз». Мало ли у кого в городе могли оказаться подобные кепка и куртка.

— По твоей логике, у всех этих гипотетических преступников могли оказаться ключи от «масерати», на которой ехал твой человек в желтой куртке и желтой кепке?

— Да, тут надо подумать…

— А ключи от лодки?

Мэтью вздохнул.

— Да, — твердо сказал Блум, — что касается двух твоих предыдущих дел, я, положим, ошибся. Но на этот раз у тебя не выгорит. Брось ты эту канитель. Мэтью. У Демминг это первое дело в нашем городе, она полностью выложится, чтобы одолеть тебя. Сделай мне одолжение, а? И тебе не придется отмахиваться от неприятностей. Ну, пожалуйста, а?

Мэтью промолчал.

— Ладно, — смирился Блум. — Сейчас я покажу тебе, как меня можно парализовать.

Дорога к побережью тянется вдоль строительной площадки поместья Твин-Три, которое соседствует с заболоченными землями и заливом Уиллоуби, выходит по Хенли-стрит на Саут-Тамайами-Трейл, где за складом фирмы по производству игрушек сливается с грязной проселочной дорогой. Взору открываются ржавеющие железные днища лодок, сложенных под навесом. За лодками виднеется бетонный дом, где живет Чарли Стаббс со своей женой и золотисто-рыжей собакой по кличке Шадрак. Дом стоит прямо у воды, из окна прекрасно видны все двадцать стапелей, которые он сдает в аренду владельцам лодок.

Общепринятая версия такова, что вечером тринадцатого августа Стивен Лидз снял свою лодку «Блаженство» с двенадцатого стапеля и отплыл в ночь, чтобы убить трех человек.

— У нас когда-то было еще два пса, — рассказывал Стаббс Мэтью. — Сучка по кличке Мешак и кобель Абеднего.

Он наклонился и почесал за ухом большого рыжего пса, довольного таким обхождением: он прикрыл глаза и вывалил наружу язык, его огромные львиные лапы упирались в деревянные доски настила. Стаббс и адвокат стояли около лодочной станции. Через открытую дверь Мэтью заметил на доске с деревянными крючками ключи от лодок, поверх крючков небрежно были выведены краской номера стапелей. Мэтью подумал: была открыта эта дверь в ночь убийства?

— Мы тогда жили на севере, может, слышали, есть такой маленький городишко Вест-Довер, в штате Вермонт. Славные места, но зимой лютый мороз. Мы с женой переехали сюда в сорок седьмом, мечтали приобрести мотель, а смогли купить только лодочную станцию, хотя я в лодках ни черта не разбирался. Как-то зимой, еще в Вермонте, пропали у нас две собаки, Мешак и Абеднего, мы тогда решили, что их украл какой-нибудь заезжий лыжник из Нью-Йорка, там в цене породистые собаки. А наши были — глаз не отвести. Моя жена рыдала от горя. Она безумно любит собак, особенно сук. Но вот весной звонит мне наш сосед, смотритель охотничьего домика, и рассказывает, что чистил он пруд от веток и всякой дряни и наткнулся на дне, как ему показалось вначале, на двух оленей, но это были собаки. Он мне и позвонил, когда увидел ошейники. Это были наши собаки. Мы решили, что они просто заигрались и провалились под лед, а выбраться не сообразили. Правда, ужасная смерть?

Мэтью подумал, что вряд ли бывает сладкая смерть.

— Моя жена так их любила, — произнес Стаббс таким грустным голосом, почесывая пса за ухом, что Мэтью догадался: старик любил своих собак не меньше жены.

— Мистер Стаббс, — сказал он. — Извините, что приходится вас беспокоить.

— Какое это беспокойство!

— Но мне хотелось бы вас кое о чем спросить.

— Да, конечно.

— Во-первых, я хотел узнать… Там на доске у вас висят ключи от лодок, верно?

— Да.

— На каждом написан номер стапеля?

— Да, всего их двадцать один.

— Мистер Стаббс, а ночью дверь запирается?

— Конечно.

— А в ту ночь, когда Стивен Лидз брал лодку, она была заперта?

— Я на ночь всегда ее запираю. У владельцев лодок имеются свои ключи, а здесь мы держим запасные, на всякий случай, иногда лодку передвинешь или еще что-нибудь.

— Значит, Стивен Лидз воспользовался своими ключами?

— Конечно, своими. Он запасные не трогал, ведь станция была заперта.

— Мистер Стаббс, вы не возражаете, если я подошлю к вам помощника, чтобы осмотреть окна и двери?

— С какой стати?

— Возможно, мы обнаружим следы взлома.

— Поступайте по своему усмотрению, — пожал плечами Стаббс. — Я бы заметил, если бы кто залез. Что такое, старина? — обратился он к собаке. — Есть хочешь, но ведь мама кормила тебя утром. Ты нас скоро по миру пустишь со своим аппетитом, да ладно, пойдем домой, разве я позволю тебе умереть с голоду?!

Мэтью и собака поплелись вслед за ним. Старик достал с полки внушительную пластмассовую миску чуть ли не с голову собаки.

— Налетай, парень, — сказал он, потрепав пса по морде и радуясь его аппетиту. В этот момент к одному из стапелей пытался причалить пятидесятифутовый «Морской луч». Стаббс насторожился.

— Вы только поглядите, каждый раз одно и то же!

На лице капитана лодки застыло хорошо знакомое Мэтью выражение паники, ему не раз приходилось видеть таких растерянных людей, он и сам частенько попадал в подобную ситуацию, когда кажется, что неуправляемая стихия неумолимо надвигается на неподвижный объект и никто не в силах предотвратить столкновение. Ни один человек. Как ни крути руль, как ни налегай на румпель — мало толку, все равно эта чертова лодка…

— Сейчас врежется, — обреченно сказал Стаббс.

Со страшным скрежетом лодка боком протаранила вход в стапель. Капитан попытался дать задний ход, но повернул руль в противоположную сторону. На палубе пыталась сохранить равновесие блондиночка в черном купальнике-бикини, она в равной степени могла быть капитану и дочкой, и подружкой, здесь, на юге Флориды, с этим всегда путаница. На ее лице застыло крайнее изумление, она, казалось, пыталась сообразить, единственный ли это способ причалить. Приложив фантастические усилия, капитан смог подобраться поближе и надрывно крикнул, чтобы девушка прыгала на берег. Она немного поколебалась, потом легко одолела те два фута, что отделяли лодку от причала. В полете одна грудка выглянула из крохотного купальника. Нисколько не смутившись, девица быстро отправила ее на место и обернулась, чтобы успеть поймать трос, брошенный ей капитаном.

— Пойду-ка лучше помогу им, — сказал Стаббс, — пока этот болван не свалился в воду.

Скорым шагом он направился к причалу. Со словами: «Я займусь этим, мисс», — он перехватил у нее из рук трос и ловко уложил его кольцами.

— Давайте другой, — обратился он к капитану и быстро справился с другим концом троса.

— Будем крепить трал? — спросил капитан.

— Разве вам хочется, чтобы она моталась целый день в разные стороны? — с ухмылкой спросил Стаббс.

Минут через десять лодка была надежно закреплена в стапеле. Все это время девушка внимательно наблюдала за происходящим, пытаясь хоть что-нибудь запомнить. Мэтью прикинул, что ей лет двадцать с небольшим. Моложе Май Чим годков на восемь. И что это Май Чим пришла ему на ум? Может быть, потому, что девушка никак не вписывалась в антураж пристани, и Май Чим была во Флориде пришлой.

Стаббс вернулся в док. Он проводил взглядом парочку до стоянки машин и вернулся в домик.

— Стоило бы поменьше трахаться с этой малышкой, глядишь, и научился бы причаливать, может, стал бы даже классным моряком, — проворчал Стаббс. — Когда приезжаешь сюда с севера, то сразу понимаешь, что во Флориде только два стоящих занятия — трахаться и пить. Этот парень из Мичигана здорово освоил оба.

Стаббс покачал головой.

— Когда придет ваш коллега насчет окон и дверей? — спросил он.

— Я переговорю с ним, когда вернусь на службу, — сказал Мэтью. — Его зовут Уоррен Чамберс, он к вам уже…

— Да, на прошлой неделе, — вспомнил Стаббс. — Славный парень. Хохмач. Если уж кто и может что-то откопать, так это он. Нет, ну что за пес, а? Можно подумать, что его месяцами не кормят. — Он в изумлении уставился на свою собаку. Потом обернулся к Мэтью: — Ну, если вы закончили, то я пойду поработаю.

— Пожалуйста, уделите мне еще минутку, — попросил Мэтью. — Послушайте вот это!

— Послушать?

— Да, сэр, — сказал Мэтью и вынул из кармана портативный магнитофон «Сони», который он вчера брал с собой на работу.

— Что это? — спросил Стаббс.

— Я записал кое-что на пленку.

Он нажал на кнопку, пленка завертелась.

— Послушайте.

«Алло, это Стивен Лидз, — сказал мужской голос. — Я хотел вас предупредить, что собираюсь совершить прогулку на лодке, где-то около десяти — половины одиннадцатого, пожалуйста, не беспокойтесь, когда услышите мои приготовления на пристани».

Стаббс уставился на магнитофон.

Он молчал.

Кассета продолжала вращаться.

— Это голос того человека, который звонил вам вечером в понедельник? — задал вопрос Мэтью.

— Можно еще раз прослушать? — попросил Стаббс.

— Ради Бога.

Мэтью перемотал пленку, снова нажал на кнопку.

«Алло, это Стивен Лидз. Я хотел вас…»

— Чертовски похоже на голос мистера Лидза.

«…предупредить, что собираюсь совершить прогулку на лодке, где-то около десяти — половины одиннадцатого, пожалуйста, не беспокойтесь, когда услышите мои приготовления на пристани».

На этот раз Стаббс кивнул:

— Да, это несомненно мистер Лидз.

— Я не об этом хотел вас спросить, — перебил его Мэтью. — Это голос того же человека, который звонил вам в понедельник вечером?

— Как вам сказать… — сказал Стаббс. — Прокрутите еще раз, ладно?

Мэтью дал ему прослушать запись еще раз.

«Алло, это Стивен Лидз. Я хотел вас предупредить…»

— Нет, — твердо ответил Стаббс.

Мэтью нажал на кнопку «стоп».

— Я уверен, что это голос мистера Лидза, — сказал Стаббс, — но мне звонил другой человек.

Сколько же здесь этих чертовых окон и дверей, никак не меньше, чем в каком-нибудь водевиле на Бродвее. Прямо рай для взломщика. Да шепни какому-нибудь громиле, что на Тимукуэн построили такой домище, где при стольких окнах не подумали об охранной сигнализации, он просто в штаны наделает от радости. Даже матерый взломщик обрадуется таким нежданным каникулам.

Заурядным взломщик начнет с окон. Всех его способностей хватит лишь на то, чтобы разбить окно. Высадил стекло, и все дела. Даже если он мастер взламывать замки на окнах и проникать сквозь двери, а он этого не умеет, он не станет попусту тратить время. Куда как проще разбить окно кирпичом или молотком, залезть внутрь, быстро похватать все, что попадется под руку, и смыться.

Матерый взломщик умеет обращаться с замками и охранной сигнализацией. Для него нет препятствий, он справится с любыми запорами, с какой стати нарываться на неприятности? Звук разбитого стекла знаком каждому. Даже если на расстоянии пяти миль отсюда кто-нибудь мирно похрапывает, то, услышав звон разбитого стекла, непременно вскочит с кровати и в страхе примется названивать по телефону. Проникнув подобным образом в дом, вы объявляете всему свету о намечающейся краже со взломом. Это равнозначно тому, что ходить по округе с парой цимбал. Профи пользуется дверью. Уоррен когда-то читал книгу «Двери» о взломщиках, только не помнил автора.

Проникнуть в дом Лидзов вовсе не составляло труда. Даже двухлетний несмышленыш смог бы спокойно зайти в дом. Запора не было ни на одном окне. Входная дверь и несколько других дверей с внешней стороны дома были защищены детскими замками, которые закрываются при помощи маленькой кнопочки, такие замки ставят в ванных комнатах. Если кому-то необходимо ворваться в дом, такие замки не преграда. Раздвижные двери с фасада дома были оборудованы защелками под ручками, они легко открывались с помощью отвертки. Уоррен искал на дверях и окнах следы насильственного вторжения, которые позволили бы с уверенностью сказать, что дом подвергся взлому, но он понимал, что это бесполезная затея. В этот дом можно проникнуть безо всяких ухищрений. Было бы желание. Да и то не слишком выраженное.

Он проверял дверь, одну из последних дверей…

Конец уже близок.

Он нажал на ручку и совсем не удивился, когда дверь распахнулась без малейшего усилия с его стороны.

— Помочь вам? — услышал он голос за спиной.

Уоррен обернулся.

Перед ним стоял высокий, никак не меньше 190 сантиметров, симпатичный белый парень в рабочем комбинезоне и массивных грубых ботинках. Уоррен прикинул, что ему лет двадцать шесть — двадцать семь. Короткие рукава рубашки еле сдерживали резко очерченные бицепсы. На правом предплечье у него красовалась толстозадая обнаженная русалка. Рыжие волосы падали ему на лоб. Зеленые глаза с хитринкой. Он улыбался не слишком дружелюбно, что вполне оправдано, ведь грабитель пойман на месте преступления. Возможно, он радовался, что застукал на месте преступления «негритоса». Поди разбери, что на уме у этих типов, они все чертовски дружелюбны и вежливы.

— Миссис Лидз знает о том, что я здесь, — поспешил обезопасить себя Уоррен.

— Не сомневаюсь, — ответил парень.

— Меня зовут Уоррен Чамберс, я работаю на адвоката Мэтью Хоупа, который ведет дело мистера Лидза.

С неизменной улыбкой рабочий продолжал изучать Уоррена.

— Спросите у хозяйки, — неуверенно произнес Уоррен.

— Непременно. Пойдем-ка со мной?

Выражение его глаз не оставляло сомнений относительно подтекста произнесенной фразы: а то потом костей не соберешь.

Как два закадычных друга, совершающих утренний моцион, завернули они за угол дома. Всего полчаса назад Уоррен разговаривал на этой террасе с Джессикой Лидз. Она сидела за чашечкой кофе рядом с круглым стеклянным столом лицом к бассейну. Под нейлоновой накидкой сочного зеленого цвета угадывалась ночная рубашка. Она сидела, закинув ногу на ногу. Джессика предложила ему кофе, но он под предлогом срочной работы вежливо отказался. Он-то предполагал отыскать следы взлома, откуда ему было знать, что попасть в дом не составляет труда. Миссис Лидз на террасе не было. Посуда была убрана.

— Я с ней только что разговаривал, — растерянно сказал Уоррен.

— Ага.

— Я частный детектив, — продолжал он убеждать парня. — Позвольте, я покажу вам лицензию.

— Всю жизнь мечтал увидеть, — буркнул тот.

Он внимательно следил, как Уоррен полез в карман пиджака. Он был настроен сурово: попробуй только вытащить нож или еще что-нибудь! Но Уоррен вытащил из бумажника закатанное в пластик удостоверение и протянул его парню в комбинезоне. Удостоверение и лицензия класса «А» на проведение частных расследований в штате Флорида стоили ему сто долларов, их нужно было возобновлять каждый год до полуночи тридцатого июня. Он заплатил в придачу еще пять тысяч долларов за право участвовать в расследовании более широкого круга дел, как частных, так и общественных. Парень в комбинезоне остался невозмутимым.

— Зачем вы собирались войти в дом? — спросил он прежним тоном.

В его глазах читалось: «Негру место в поле. Только домашний негр может войти в дом».

— Я не собирался этого делать, — оправдывался Уоррен. — Я всего лишь осматривал дверь. Не могли бы вы мне вернуть удостоверение?

Парень протянул ему документы.

— С какой стати осматривать дверь, если не собираешься заходить? — задал он вполне резонный вопрос и криво усмехнулся. Уоррен уже прикинул, как он станет защищаться. Когда имеешь дело с таким гигантом, бить надо в самые уязвимые места.

— Я искал следы взлома, — по возможности спокойно сказал он.

— Ага.

— Нам нужно проверить, не мог ли кто-нибудь проникнуть в дом в ночь убийства.

— Ага.

— Послушайте, позовите миссис Лидз, пожалуйста. Она все вам объяснит.

— Да, конечно, объяснит. Только я думаю, стоит позвать полицейских, а?

— Хорошо, зовите. — Уоррен уже выдохся.

— Нэд?

Наконец-то Бог послал спасительницу.

— Что случилось, Нэд?

— Ничего не случилось, — бросил через плечо парень.

Нэд. Самое подходящее имя для такого осла в комбинезоне. «Что там случилось, Нэд! Ничего не случилось. Всего делов переломать ему кости».

— Миссис Лидз? — крикнул Уоррен. — Не могли бы вы подойти к нам?

В ответ тишина.

Она что, забыла, что в доме находится частный детектив?

Может, она решила, что он пришел подрезать пальмовые листья на ее ферме? «Пальмовые листья, госпожа? По десять долларов за дерево? Хорошо, годится, моя цена шесть пятьдесят».

— Минуточку, — наконец отозвалась она.

Нэд усмехался.

Уоррен покорно ждал.

Она появилась по крайней мере через десять минут. На ней были модельные джинсы и изумрудно-зеленая футболка. Прямо под цвет глаз. Уоррен подумал, что зеленый — ее любимый цвет. Она, наверное, переодевалась, решил Уоррен. Но ее ноги были босы и под тонкой простой футболкой ничего не было.

— Вам понадобилась помощь? — спросила она.

Почти тот же вопрос задал десять минут назад юный Нэд.

— Нэд решил, что я взломщик, — ответил Уоррен.

— Да?

Казалось, ее это позабавило.

В зеленых глазах сверкали искорки, губы растянулись в улыбке.

— Я заметил, что он пытается открыть дверь, — пробубнил парень.

— Я знала, что он здесь, Нэд.

— Просто я хотел проверить, вот и все, — пожал он плечами. — Поди знай, кто ломится в дверь.

Он чуть было не сказал: «Какой-то черномазый».

— Это Уоррен Чамберс, — представила его Джессика. — Нэд Уивер.

— Очень рад с вами познакомиться, — сказал Уоррен, но руки не подал. Уивер тоже не пожелал ручкаться.

— Уоррен хочет выяснить, не мог ли кто-нибудь проникнуть в дом, — пояснила Джессика.

— Скажите, миссис Лидз, — поинтересовался Уоррен, — вы когда-нибудь запираете двери?

— Нам здесь некого бояться, — отозвалась она. — Правда, Нэд?

Она сказала это и как-то по-особому взглянула на парня.

Их соединяло нечто неуловимое.

— Кого тут бояться, — ухмыльнулся Уивер и многозначительно посмотрел на хозяйку.

Уоррен сразу решил, что парень крутит шашни с фермерской женой.

Ниточка взаимопонимания, соединяющая Уивера и Джессику, вдруг, подобно тонкому хрусталю, надорвалась. Уивер отбросил со лба прядь волос, освещенная солнцем русалка, казалось, только что появилась на водной глади. Уивер перехватил взгляд детектива.

— Красивая татуировка, — заметил Уоррен.

— Спасибо, — сказал Уивер.

Вновь на мгновение встретились взглядом Джессика и парень.

Копнем глубже, подумал Уоррен.

— Флот? — спросил он.

— Нет, — отмахнулся Уивер.

— Я тоже всегда мечтал о татуировке, — не унимался Уоррен. — Сан-Диего? Здесь, в Калузе, накололи?

— Сан-Диего, — ответил Уивер.

«Значит, не на флоте», — подумал Уоррен.

— Там большая морская база, да? — спросил Уоррен. — В Сан-Диего?

— Понятия не имею, — ответил Уивер. — Я не служил.

Сомнений относительно наколки не оставалось.

— Вы меня, надеюсь, извините, — сказала Джессика и вернулась в дом.

— Я хотел бы проверить оставшиеся двери, — вслед ей сказал Уоррен.

— Мне тоже надо работать, — усмехнулся Уивер.

Растерянный Уоррен остался стоять в одиночестве на солнцепеке.

Кабинет инспектора Мориса Блума в здании управления общественной безопасности украшали вставленные в рамку фотографии тех бригад, которыми он руководил, будучи на службе в графстве Нассау на севере. Они висели рядышком с настенными табличками из Главного департамента Полиуш графства Нассау, парой газетных вырезок, упрятанных под стекло из «Нью-Йорк дейли ньюс» и лонг-айлендской газеты «Ньюсдей» с заметкой об отважной операции по захвату двух грабителей банка в Минеоле, бандиты были схвачены полицейским Морисом Л. Блумом. Поблизости висело несколько фотографий его жены. На книжной полке стоял кубок, полученный на соревнованиях по боксу, когда он служил во флоте, и тут же — игрушечный пес Скупи — подарок его девятнадцатилетней дочери. На ошейнике болталась надпись: «Лучшей ищейке в мире. С любовью, Марк».

Блум просматривал свежий номер «Геральд трибюн Калузы». Его внимание привлек заголовок: «КРУПНЕЙШЕЕ ЗА ВСЮ ИСТОРИЮ ФЛОРИДЫ ДЕЛО О НАРКОТИКАХ».

— Я уже решил, что началась третья мировая, — вместо приветствия произнес Мэтью.

— Угу, — ответил Блум.

— Заголовок бросается в глаза.

— Угу.

Статья под броским заголовком начиналась на довольно истерической ноте: утром 21 августа сего года захвачена крупнейшая в юго-западной Флориде партия наркотиков, в так называемом Боливийском районе Калузы арестовано 12 человек. В статье отмечалось, что расследование, которое длилось около четырех месяцев и привело к описываемым событиям, было начато по инициативе прокурора штата Ская Баннистера, явилось совместной акцией прокуратуры и департамента полиции с привлечением штата шерифа, именно это сыграло свою роль в успехе операции по пресечению подпольного бизнеса. В ходе рейда было конфисковано несколько тысяч килограммов кокаина, миллионы долларов наличными и такой арсенал ручного и автоматического оружия, что его хватило бы на оккупацию всей Центральной Америки. В статье приводились жесткие слова Ская Баннистера: «Если вы торгуете наркотиками — мы вас арестуем, посадим и покараем. Долгое время таким людям удавалось избегать наказания. Теперь я лично займусь этим. Мы не потерпим торговлю наркотиками в нашем штате». В конце автор статьи выражал надежду, что эта операция действительно положит конец торговле наркотиками во Флориде.

— Так вот что там готовилось.

— Да, вот это там и готовилось.

— Можно считать, что Скай уже в Талахасси.

— Плакать никто не будет, — скривился Блум.

— Теперь понятно, зачем ему было нужно спихнуть это дело об убийстве.

— Видимо, так.

— Выдвинет обвинения, выслушает приговор и отправится домой к маме.

— Угу.

— Стоит ему проиграть это дело…

— …а проигрыш этот весьма ощутим, Мэтью.

— Да уж.

— Ложный шаг и — прощай, Талахасси.

— Это моя забота, чтобы он проиграл.

— Мне кажется, шансов у тебя негусто, — сказал Блум.

— Ты так думаешь? Неужели реальна ситуация, что мой клиент вчера вечером вырвался из тюрьмы, чтобы побродить по берегу океана?

— Подражательное убийство, Мэтью. Просто и элементарно.

— В тебе берут верх корпоративные интересы, инспектор.

Краткая, в несколько строк, заметка об убийстве появилась на четырнадцатой странице газеты рядом с большим, почти на целую полосу, рекламным объявлением универмага «Куртис Бразерз». В заметке сообщалось, что пять минут третьего ночи полицейским патрулем на магистрали Норт — Тамайами в районе лодочной станции обнаружен труп 68-летнего Тринха Манг Дука, безработного иммигранта из Вьетнама, проживавшего по адресу Танго-стрит, 1224.

Стивен Лидз находился в тюрьме десятый день, на его лице проступила бледность и угрюмость. Рутина, на которую он жаловался Мэтью, уже начала угнетать его. Подержи его в тюрьме дольше, и он выдохнется, станет похожим на смертника, приговоренного к электрическому стулу.

Они сидели по обе стороны длинного стола, посреди так называемой комнаты для частных консультаций, сокращенно П. С. Р. Это была сумрачная квадратная комнатка для встречи адвокатов со своими подзащитными. Свет проникал сверху из единственного зарешеченного окна. Было девять часов утра, пятница, за окном моросил нудный дождик, капли дождя шлепали по листьям пальм, высаженных вдоль дорожки за окном. В такую мерзкую погоду, когда дождь непрерывно хлещет за окном, эта крошечная унылая комната кажется почти уютной. Лидз сгорбился за столом, положив перед собой сцепленные в замок руки. Он напряженно слушал Мэтью, который интересовался его отношениями с шурином, братом Джессики, и не вышло ли у них ссоры…

— Он у меня в печенках сидит, — не выдержал Лидз.

— Почему?

— Потому что я честный фермер, а он закоренелый преступник. Этого вполне достаточно, об остальном можно не говорить.

— Зачем же вы его взяли работать на ферму?

— Джессика просила ему помочь.

— С какой стати?

— Она считает, что он может вновь попасть в беду. Это ее слова. Но такие типы рано или поздно все равно во что-нибудь впутаются. Я вам скажу, что ограбление банка — это было не первое его дело. Тогда он просто сумел выпутаться.

— А что он натворил?

— Да он совершил все преступления, какие только возможно.

— Вы преувеличиваете.

— Наркотики, убийство, изнасилование, ограбле…

— Изнасилование?

— Да.

— Когда это было?

— Что именно?

— Расскажите-ка все по порядку.

— Первый раз его арестовали за наркотики, когда ему было лет тринадцать или четырнадцать. Судья расчувствовался, и его осудили условно. Он выглядел таким невинным, чистым ребенком. Этакий простой американский парнишка с соседней улицы, трудно даже заподозрить в нем законченного негодяя.

— Можно поподробнее про нападение и изнасилование?

— Ему было в то время шестнадцать лет. Он напал на старушку в парке, выхватил у нее из рук сумку и скрылся. Джесси утверждает, что старушка на следствии опознала другого человека, может быть. Они перевернули весь дом в поисках сумки, особенно комнату Нэда, но так ничего и не нашли.

— А что за история с изнасилованием?

— Нэду было семнадцать, девчонке — тринадцать. К тому же она была умственно отсталой.

— И опять ему удалось выкрутиться?

— Джесси говорит, что он этого не делал. Суд тоже так решил. Его адвокат выставил на суде пять свидетелей, и они подтвердили, что в указанное время он играл с ними в мяч, и суд им поверил.

Эффект матрешки, как говорил Уоррен.

В семнадцать лет Нэд Уивер обвинялся в изнасиловании, и его оправдали.

Много лет спустя его сестра стала жертвой насилия, и вновь оправдательный приговор.

— Но в следующий раз ему не повезло, — продолжил Лидз. — Он ограбил банк. Джесси опять его оправдывает, говорит, что его завлекли силой в это дело. Нэд задолжал какому-то итальянцу некоторую сумму, и тот заставил его участвовать в ограблении, чтобы рассчитаться, понимаете? Джесси так это преподносит, что все упирается в этот долг. Но почему тогда он чуть не застрелил охранника в банке?

— Действительно.

— Он отъявленный негодяй и уголовник, вот почему он это сделал. А в результате, посмотрите, какой ему выносят приговор — девять лет. Ему всю жизнь везло на добросердечных судей и податливых присяжных.

— Но ваша жена считает иначе.

— Да, ее послушать, он сама невинность. Просто ему не повезло в жизни, вот и весь сказ. Но я уверен, он еще что-нибудь выкинет.

— Все аресты были произведены в Калифорнии? — спросил Мэтью.

Он не мог понять, почему компьютер выдал сведения только об одном аресте и приговоре.

— Нет, впервые его арестовали в Южной Дакоте, — пояснил Лидз. — Он был еще подростком, но совершенно испорченным типом. Трудно поверить, что они с Джесси из одной семьи. Она старше его на семь лет, ей тридцать шесть. Их родители погибли в аварии, и она была ему вместо матери. Я думаю, поэтому она и захотела, чтобы он пожил у нас на ферме. Ему было восемнадцать лет, когда они переехали в Сан-Диего, как раз подоспело время ввязаться в очередную историю. Случай с изнасилованием остался позади. Они оказались в новом городе, вновь безупречная репутация, можно начинать все сначала.

— Вы там с ней и познакомились? В Сан-Диего?

— Нет, нет, мы встретились здесь, во Флориде. Она раньше работала манекенщицей, вы знаете?

— Нет, впервые об этом слышу.

— Да, она выступала в разъездном шоу. Мы разговорились, я назначил ей свидание… с этого все и началось.

— Когда это было?

— Мы женаты уже шесть лет.

По его лицу пробежала тень.

Свадьба. Воспоминания. Счастливое прошлое.

А будущее выглядит беспросветным, как дождь за окном.

— Я не знал, что у нее есть брат, — продолжал он. — Когда мы поженились, он был в тюрьме, и Джесси никогда о нем не говорила. Я впервые узнал о его существовании, когда прошлым летом он объявился на ферме. Я хорошо запомнил тот день — самый жаркий день в году…

…Солнце огненным шаром заполнило небо, испепеляя жаром округу, по дороге из города к ним, поднимая клубы пыли, мчалось такси. Лидз был занят чем-то в сарае, сейчас уже и не вспомнить чем. Может быть, латал порванную подпругу — он с малолетства брался чинить кое-какую мелочь. У него руки горели на всякое дело. Он прикидывал, кто бы это мог заявиться к ним из города, и не смог признать человека, который выходил из машины.

Он отложил в сторону подпругу — да, теперь он вспомнил, что занимался именно ею, — и подошел к дому, где парень расплачивался с водителем такси, тот отсчитывал ему сдачу. Ему показалось, что молодой человек очень похож на его жену — те же зеленые глаза, рыжие волосы, только у Джессики они потемнее, скорее каштанового оттенка. Он отмечает это машинально, ему и в голову тогда не могло прийти, что они окажутся братом и сестрой.

Парень оборачивается и протягивает ему руку.

На нем рубашка с короткими рукавами и открытым воротом, голубые джинсы и ковбойские ботинки.

На правой руке извивается наколотая русалка.

У русалки длинные желтые волосы, голубые глаза и хвост, багряные губы, грудь с красными сосками.

Нэд Уивер, представляется заезжий гость, протягивая ему руку.

Это же девичья фамилия Джессики, Джессика Уэллес, Уэллес — по фамилии матери, получается, что парень — ее двоюродный брат или что-нибудь в этом роде?

Куда там, он вовсе ей не двоюродный брат.

Из дома с радостным возгласом босиком выбегает Джессика в коротких шортах и зеленой футболке, парень роняет на землю сумку, широко распахивает ей навстречу объятия, прижимает к себе, ее длинные волосы (она тогда еще не подстригалась) падают ей на лицо, прикрывая волной руки, пряча русалку с желтыми волосами и красными сосками.

«Ах, Нэд, — кричит она, — Господи, как я счастлива тебя видеть!»

— Она писала ему все время, пока он находился в тюрьме, — продолжал свой рассказ Лидз. — У нее был свой абонентский ящик в городе. Я даже не знал, что она предложила ему работать у нас на ферме. Это выяснилось позже, когда мы уже познакомились, смех и восторги стихли и мы пили за встречу возле бассейна.

Мне и в голову не могло прийти, что он уголовник, пока однажды в постели она не поведала мне его печальную, печальную историю. Она всегда выставляла его невинной жертвой, бедный, несчастный малыш Нэд, чище снега зимой. Нортон Альберт Уивер, он был назван так в честь своего отца, который, к счастью, умер прежде, чем его сын стал отъявленным головорезом. Нортон Альберт Уивер, порочный сукин сын. Это выяснилось после того случая с собакой. Это произошло…

…В прошлом году, в конце октября, под занавес сезона ураганов.

Безоблачное небо высится над обильными полями, легкий ветерок дует с залива. На ферме есть искусственный пруд для разведения форели, около которого всегда колготятся птицы, они вмиг рассыпаются, когда на поверхность всплывает крокодил.

В штате Флорида крокодилы находятся под охраной, их отстрел запрещен.

Время от времени кто-нибудь из фермеров или владельцев цитрусовых плантаций подстреливает крокодила, и тогда на столе появляется изысканный бифштекс, хотя об этом не принято говорить вслух. В штате Флорида происходит немало вещей, о которых предпочитают помалкивать и не обсуждать с соседями. Например, дождливую погоду. Или холодную погоду. Или убийство крокодила.

В течение последних лет на столе у Лидзов уже трижды появлялось жаркое из необычного мяса пришельцев, облюбовавших себе для жилья их пруд с форелью. В один из солнечных октябрьских дней в пруду поселился очередной постоялец.

— Мы все слышали, как визжал Джаспер, — рассказывал Лидз. — Совсем как человек. Мы все кинулись к пруду. Крокодил пожирал бедного пса, его пасть истекала кровью — вы когда-нибудь видели крокодильи зубы? Кто-то привязал Джаспера к старому дубу на берегу пруда. Джаспер кружил вокруг дерева, пытаясь спастись от крокодила, пока не кончилась веревка и он не угодил ему прямо в пасть. — Лидз покачал головой. — Это брат Джессики привязал его к дереву.

— Почему вы так решили?

— Да он сам почти признался в этом.

— Когда?

— Сразу после суда. Мы были вне себя, когда огласили приговор и этих троих выпустили после того, что они сделали с Джесси. Нэд сказал тогда, что, будь его воля, он бы этих негодяев посадил на веревку около дуба, как беднягу Джаспера. У меня тогда и мелькнула мысль, что это он расправился с псом, его выдали глаза.

— Значит, он практически признался, что хотел бы их убить?

— В общем-то да. Но суть не в этом, он возжелал поступить с ними как с Джаспером…

— Да, я понимаю. Он сказал это всерьез?

— Без сомнения, — ответил Лидз. — Мы тогда все хотели их смерти.

— Да, но я хочу понять… По-вашему, это была не пустая угроза? Что он вам сказал?

— Насчет мести?

— Да. Вы считаете, он способен был их убить?

— Ну, я…

— Вы считаете, что это дело его рук?

По всему было видно, что эта мысль не закрадывалась в голову Лидза. Братишка Нэд в роли мстителя? Нэд Уивер — Ночной Линчеватель? Но в таком случае…

— То есть вы хотите сказать…

Он впервые задумался над возможностью причастности Нэда к этому преступлению. Если Нэд их нашел и убил, значит, это он подбросил на место убийства его бумажник, это он его подставил…

— Сукин сын, — процедил он.

— Он на это способен? — задал вопрос Мэтью.

— Подлости ему не занимать, — вздохнул Лидз.

— Вы видели его вечером или в ночь убийства?

— Да, он заглянул к нам сразу после ужина.

— Он всегда так поступал?

— Частенько. Джесси его сестра, вы же знаете, они очень близки.

— Зачем он приходил?

— Пожелать доброй ночи. Было около восьми или чуть меньше, мы только что поужинали и собирались включить телевизор.

— Он долго у вас пробыл?

— Несколько минут. Джесси предложила ему пропустить с нами стаканчик, он отказался под предлогом, что у него дела.

— Какие, он не сказал? — поинтересовался Мэтью.

— Нет.

— Во сколько он от вас ушел?

— Примерно часов в восемь или около того. Мы еще не встали из-за стола.

— Его кто-нибудь проводил до входной двери? — спросил Мэтью.

— Нет, зачем? Он сам знает дорогу, он приходит и уходит, когда хочет, в любое время.

— Значит, до двери он шел один?

— Да.

— Он прошел через дом?

— Да, скорее всего.

— Прошел через дом к входной двери?

— Да.

— А вы с Джесси остались сидеть за столом?

— Да.

— Сколько времени он провел в доме?

— Простите, я не понял.

— Он пожелал вам спокойной ночи и пошел к входной двери…

— Конечно.

В ночь убийства кто-то приехал на «масерати» Джессики Лидз на лодочную станцию и взял их лодку. Этот кто-то был в желтой куртке и кепке Лидза, потом его видели около ресторана «Скандалисты» и в районе «Малой Азии». Куртка с кепкой лежали на полке в шкафу прихожей, прямо у входа. Кабинет оставался слева, две ступеньки вниз. Ключи от «масерати» висели на медном крюке в кабинете, там же были и ключи от лодки.

— Вы слышали, как захлопнулась дверь? — спросил Мэтью.

— Я… не могу точно сказать.

— Значит, вы не знаете, сколько времени он пробыл в вашем доме после того, как попрощался с вами?

— Нет, не знаю, — задумался Лидз.

Мэтью кивнул. Во всяком случае, можно строить догадки.

Лидз помрачнел, его глаза потухли, уголки рта опустились. Он понял ход мысли Мэтью, но это его вовсе не обрадовало. Им овладело отчаяние.

— Мы ведь не обязаны искать настоящего убийцу, вы же понимаете, — попытался расшевелить его Мэтью.

— Да, конечно, — согласился Лидз и хрустнул сцепленными пальцами.

— Наша задача доказать, что вы к этому не причастны.

— Да.

— И теперь у нас появилась такая возможность.

— Разве?

— Да, конечно, — уверил его Мэтью. — У нас есть свидетель, видевший номер машины, который, правда, оказался…

— Ваш свидетель мертв, — мрачно заметил Лидз.

— Свидетельские показания Тринха внесены в протокол, у нас есть его заявление, а его смерть может нам помочь.

— Каким образом?

— Убийца Тринха расправился со всеми остальными.

— В материалах следствия записано, что это подражательное убийство.

— Материалы следствия отражают пожелания прокурора.

— Он ненавидел моего отца, — сказал Лидз. — За то, что тот хотел перекупить их земли.

— Я знаю. Пусть вас не беспокоят материалы следствия. Ведь это еще не вердикт судьи и присяжных заседателей.

— Мне кажется, что это одно и то же.

Он склонил голову к своим сцепленным рукам. Дождь на улице продолжал терзать пальмовые листья. Физически ощущалось мрачное настроение Лидза. Мэтью не знал, чем его утешить.

— Мы взяли в оборот Стаббса, — попробовал он закинуть новый шар.

Лидз никак не отреагировал.

— Он готов показать в суде, что в тот вечер не вы звонили ему по телефону.

Молчание.

— Это хорошие новости. Он был их основным свидетелем.

Лидз погрузился в раздумья. Он сидел, разглядывая свои руки, за его спиной шумел дождь. Наконец он поднял глаза и произнес настолько тихо, что Мэтью еле разобрал слова:

— Пускай бы это оказался Нэд. Но если вспомнить, кого он обычно выбирал своими жертвами… — Он тяжко вздохнул. — Охранник в банке случайно попался ему под руку. А все остальные… — Он дернул головой и уставился на свои руки. — Старушка… умственно отсталая девочка… тихая безобидная собака…

Он посмотрел на Мэтью.

В глазах у него стояли слезы.

— Нет, мистер Хоуп, — произнес он, — думаю, это был не Нэд. У него просто духу не хватило бы.

Утро Мэтью Хоуп начал с заплыва на сто метров в бассейне. Встав на весы после разминки, он расстроился: вместо ожидаемых ста восьмидесяти фунтов стрелка показала на два фунта больше. В семь сорок, одев белый теннисный костюм, Мэтью собирался ехать в клуб на тренировку, на этот раз он чувствовал себя в куда лучшей форме, чем в тот день, когда Кит Хауэлл учил его своему беспощадному удару левой.

Он испытывал огромное удовольствие, просыпаясь на рассвете вместе с солнцем и птицами и завтракая в полной тишине. Когда он вышел из дому за машиной, на лужайке еще сверкала роса. На противоположной стороне улицы появилась в длинном розовом халате и мягких шлепанцах миссис Хеджес, она направилась к ящику за корреспонденцией. Они поприветствовали друг друга взмахом руки. Мэтью попытался представить, как выглядит Патрисия Демминг без четверти восемь утра. Она потрясающе смотрелась под проливным дождем, была хороша в спортивном костюме, но какова в начале дня? Вы что, совсем не спите? — съехидничала она. Правда, они виделись до того, как Фрэнку Банниону проломили череп каким-то тупым предметом.

На стоянке возле клуба было тихо. Мэтью подумал, успел ли кто-нибудь из игроков, лениво выползающих спозаранку из собственных автомобилей, проглядеть заголовки утренних газет. Они были знакомы с Фрэнком Баннионом. После вчерашнего дождя утро выдалось солнечным и ярким, пока еще не очень донимала жара, и день обещал быть славным. Кто в такой день отяготит себя думами о мертвом инспекторе? Интересно, Патрисия Демминг принадлежит к их числу? Так ли уж она теперь уверена в версии о подражательных убийствах и в том, что какой-то ненормальный душегуб прохлаждается на свободе, пока Стивен Лидз мается в тюрьме?

Он зашел в туалет мужской раздевалки, чтобы облегчиться перед матчем, вымыл руки, посмотрел на свое отражение в зеркале и дал себе установку: «У тебя все получится, Хоуп. Ты победишь Кита Хауэлла».

Он подмигнул сам себе, вытер насухо руки, взял ракетку и уверенной походкой вышел на учебный корт.

Он жил в одном из тех домиков на сваях, которые тянулись по побережью на север от Уиспер-Кей-Вилладж. В это время года, и особенно ночью, таинственное молчание окутывало деревянные постройки на пляже. В пик курортного сезона здесь не смолкает музыка, смех и голоса молодых людей, которые не знают, как применить свою силу. Сегодня ночью было тихо. Темные силуэты домиков на сваях напоминали болотных птиц, устремленных в небо. Было около полуночи, но в комнате на втором этаже горел свет. Мэтью поднялся по лестнице и постучал.

— Кто там?

Знакомый голос, этот голос было не забыть. Голос Джона Кеннеди.

— Это я, — ответил он. — Мэтью Хоуп.

— Одну минуту.

В голосе хозяина домика послышалось замешательство, все-таки было около двенадцати ночи.

Дверь открылась.

Он стоял на пороге комнаты босиком, в теннисных шортах и без рубашки. В свои сорок один год он выглядел довольно моложаво, обычно в его возрасте так выглядят спортсмены. Хорошо очерченные мышцы на руках, ногах и груди, мягкие белокурые волосы, добродушная улыбка. Этакий Типичный Американский Парень. С одной оговоркой — он совершил пять убийств за последнее время.

— Привет, Кит, — сказал Мэтью. — Извини, что пришлось заехать так поздно.

— Да ничего, проходи, — пригласил его войти радушный хозяин.

Мэтью прошел в комнату. Просторное помещение с закутком для кухни и туалетом, отделенным от комнаты шторой. Окно с видом на океан, около окна — двуспальная кровать. На стенах — фотографии в рамках. В основном — Кристофер Хауэлл на теннисном корте. На одной из фотографий он, улыбающийся, в военной форме, окруженный солдатами, кое-кто из них в комбатовских шлемах, с патронташами наперевес, у некоторых в руках — оружие. В углу комнаты несколько теннисных ракеток, прислоненных к стене. Посреди комнаты несколько дешевых зачехленных кресел. На тумбочке около кровати — телефон. Там же настольная лампа, свет которой он увидел снаружи. Кондиционера нет, окна раскрыты настежь. Со стороны моря слышен шум прибоя.

— По-моему, наконец-то я составил план игры.

Хауэлл непонимающе заморгал.

— Хотите узнать?

— Ну. В общем…

Часы показывали полночь.

— Конечно, — кивнул он.

— Вам известно, что в штате Флорида у всех взятых внаем машин номера начинаются на «Z» или «Y»?

Хауэлл внимательно посмотрел на него.

— Да что вы говорите! — воскликнул он.

— Об этом мало кто знает, — улыбнулся Мэтью. — Однако это так.

— Так, — эхом отозвался Хауэлл.

— А знаете ли вы, что фирмы, сдающие машину в аренду, ведут списки своих клиентов? Имя, адрес и так далее.

— Мистер Хоуп, вы уж извините, но время позднее, — напомнил Хауэлл.

— Ваше время действительно вышло, — произнес Мэтью.

За окном огромная волна с шумом разбилась о берег и шипя отступила назад. Снова воцарилась тишина.

— Прежде чем заглянуть к вам, — продолжал Мэтью, — я обзвонил все фирмы, занимающиеся арендой машин. Ну, я немного преувеличил, мне повезло на шестой раз.

— Мистер Хоуп, на самом деле уже поздно.

Широко распахнутые голубые глаза, невинный взгляд, полный удивления. Озадаченное детское выражение на лице.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Я как раз уверен, что ты все отлично понимаешь, Кит.

— Нет, на самом деле я…

— Я говорю о машине, которую ты брал напрокат.

— О машине?

Вот, значит, как он произносит слова. С особой интонацией, растягивая гласные.

— Я имею в виду день тринадцатого августа, — уточнил Мэтью. — «Олдсмобиль кутласс сьюприм», номер ZAB 39…

Не успел Мэтью закончить фразу, как у Хауэлла в правой руке оказалась ракетка. У него были мощные руки и сокрушительная подача, он одинаково хорошо владел обеими руками. Мэтью моментально догадался, каким тупым предметом был убит Баннион.

— Ну, теперь расскажи мне свой план игры, — сказал Хауэлл и замахнулся ракеткой, целясь Мэтью в голову.

Никакого плана, естественно, у Мэтью не было.

Хауэлл точно наметил цель. Он не пытался отбить мяч, не старался принять его в центр ракетки. Он бил ребром ракетки в голову Мэтью. Ракетка в руках Хауэлла превратилась в орудие нападения. Несмотря на свою кажущуюся легкость, алюминиевая ракетка была довольно массивной, и удар оказался настолько убедительным, что от стены отлетел кусок штукатурки. Мэтью сделал единственно возможное в данной ситуации движение: он уклонился в сторону и вжал голову в плечи. Мощный удар пришелся на стену. Хауэлл отступил назад, выбирая позицию для следующего удара.

— Догадайся, какой рукой я буду бить? — оскалившись в улыбке, спросил он и перекинул ракетку в другую руку. Он пританцовывал босыми ногами, настраиваясь на матч Большого кубка.

Мэтью стремился к тому, чтобы ему проломили череп.

«Если противник вооружен, а ты нет…»

Голос Блума. Спортивный зал, прошлый вторник. Он делился с Мэтью секретами своего мастерства, учил планировать игру.

«Не пытайся его разоружить… Ты отдашь концы, прежде чем догадаешься, как это сделать».

Хауэлл, двигаясь толчками, наступал на противника. Он мгновенно перекидывал ракетку из рук в руки. С какой стороны он нанесет удар? Справа, слева?

«Забудь про его оружие».

Хауэлл принял стойку.

В следующий миг он размозжит Мэтью голову.

Он взметнул ракетку для удара. Это был его коронный удар наотмашь с левой руки. Мэтью знал силу этого удара по корту. Череп был бы снесен. Глаза Хауэлла блестят дьявольским огнем, рот сжат в узкую полоску, рука напряжена как пружина и поднята до уровня груди, еще мгновение — и ребро ракетки со свистом опустится…

Мэтью ударил его, когда рука с ракеткой была занесена назад.

Он плечом навалился на Хауэлла, когда основная тяжесть тела приходилась на отставленную ногу. Не ожидавший такой прыти от Мэтью, Хауэлл на секунду замешкался, он тщетно пытался сохранить равновесие, но занесенная в ударе рука и чуть откинутое туловище тянули назад. Он безуспешно порывался преодолеть притяжение, но под тяжестью налегающего Мэтью рухнул на пол. Упал на правый бок и хотел перекатиться, но Мэтью, не раздумывая, ткнул его ногой в пах. Даже не ударил, а немного вдавил каблуком яйца в ковер, как учил его Блум…

Обессиленный борьбой, Мэтью направился к телефону.

Хауэлл с диким ревом катался по полу.