Конечно же, Томасу предстояло повидаться с инспектором, который расследовал другое аналогичное убийство. Может, оба преступления ничто и не связывало, но игнорировать возможность такой связи представлялось абсурдным. Не исключался и такой вариант: его освободят от этого расследования. И он бы нисколько не возражал. Не чувствовал насущной необходимости заниматься им, как бывало в иных случаях. Тот, кто совершил это убийство, вышел за границы привычного мира преступления и наказания.

Дрожа от пронизывающего ветра, который гнал мусор по мостовым и тротуарам, Питт окончательно убедил себя в том, что совершенно не станет возражать, если расследование поручат кому-то еще. Он пересек улицу перед двухколесным экипажем. Мальчик, который сметал с мостовой лошадиный навоз, остановился и оперся на швабру. Его маленькие руки покраснели от холода, пальцы торчали из перчаток. Мимо промчалась карета, окатив их обоих грязью, смешанной с навозом.

Мальчик усмехнулся, заметив раздражение на лице Питта.

— Вам следовало спрятаться за меня, мистер! — весело воскликнул он. — Тогда бы и не запачкались.

Томас дал ему фартинг и сухо с ним согласился.

В полицейском участке его ждал неожиданно теплый прием.

— Инспектор Питт? Да, сэр. Полагаю, вы пришли насчет нашего убийства, сэр… такого же, как и ваше, совершенного этой ночью, да?

Томас удивился. Откуда молодой констебль мог знать о Губерте Пинчине? Его мысли, как обычно и бывало, отразились на лице, потому что констебль ответил на вопрос до того, как Питт его задал.

— Экстренные выпуски газет, сэр. Они кричат об этом на всех углах. Кошмар и ужас. Конечно же, я знаю, что они отходят от правды, добавляют выдуманные подробности, чтобы шокировать людей, нагнать на них страху. Но тем не менее…

— Я сомневаюсь, что здесь они что-то добавили, — прервал его Питт, размотал шарф и снял шляпу. Пальто перекосило, одна пола свисала ниже другой — должно быть, он опять застегнул его не на те пуговицы. — Позвольте спросить, кто ведет дело по другому убийству и здесь ли он?

— Да, сэр, это инспектор Паркинс. Полагаю, он будет рад встрече с вами.

Питт в этом сомневался, но последовал за констеблем в теплый темный кабинет размером побольше, чем у него, в котором пахло старой бумагой и восковой политурой. На столе стояла фотография женщины с четырьмя детьми. Паркинс, чернявый, одетый с иголочки, сидел за столом, глядя на стопку бумаг. Констебль не без торжественности представил Питта.

Мрачность мгновенно слетела с лица Паркинса.

— Заходите! — радостно воскликнул он. — Заходите… садитесь сюда… уберите эти папки, устраивайтесь поудобнее. Да, отвратительное дело. Вы хотите все о нем знать? Этого парня мы нашли в канаве. Без каких-либо признаков жизни. Мертвее не бывает. И окоченевшего… что, разумеется, неудивительно при такой погоде. И вывалянного в грязи! Дальше — хуже. Его убили ударом в спину, беднягу… длинным острым лезвием, вероятно, кухонным ножом или чем-то таким… — Он замолчал, чтобы перевести дух, скорчил гримасу, пробежался рукой по жидким волосам. — Мужчина был сутенером: труп нашла местная проститутка. В любом другом случае я бы сказал, что этого следовало ожидать. Полагаю, вы хотите забрать это дело, потому что они наверняка связаны. — В его голосе не слышалось вопросительных ноток.

Питт вздрогнул.

— Нет, — вырвалось у него. — Я подумал, что вы…

— Отнюдь. — Паркинс взмахнул руками, словно отказываясь от какого-то одолжения. — Отнюдь. Вы старше по званию и гораздо опытнее меня. Я восхищен вашим расследованием в Блюгейт-филдс. — От него не скрылось удивление на лице Питта. — Да, чего мы только не знаем… Друзья, слово здесь, слово там… — Он помахал пальцем, намекая, что его собеседник понимает, о чем речь.

Такое отношение коллеги польстило Питту. Приятно, знаете ли, когда твоей храбростью восхищаются… это очень грело душу. А ведь как он боялся во время расследования в Блюгейт-филдс; рисковал большим, чем мог себе позволить…

— Наш парень всего лишь сутенер, — продолжил Паркинс. — Без него только лучше… хотя, разумеется, особой разницы нет. Как только один уходит, другой занимает его место… вероятно, уже занял. Все равно, что зачерпнуть ведро воды из реки. Вода продолжает течь, и то, что в реке стало меньше на ведро, и не заметишь — как будто вовсе не брали! А ваш парень — врач? Добропорядочный гражданин… Вам лучше взять все документы, отчет о вскрытии и все такое. И, полагаю, вы хотите взглянуть на тело?

— Оно все еще здесь? — спросил Питт.

— Да, конечно… прошла только неделя, знаете ли. А с такой холодной погодой оно может лежать хоть вечность. Да, вам лучше взглянуть на него. Может, удастся определить, тот же самый это маньяк или нет.

Томас молча последовал за ним в морг. Паркинс открыл дверь, обменялся парой слов с дежурным, потом пригласил Питта войти. В большом помещении, сухом и холодном, чуть улавливался запах плесени.

Паркинс подошел к одному из белых, укрытых простынями столов и резко сдернул простыню, открыв не только лицо, но и все тело. Получилось как-то непристойно, даже по отношению к мертвому. У Питта возникло желание взять простыню и закрыть нижнюю половину тела, но он понимал, сколь нелепо это будет выглядеть. В конце концов, он пришел посмотреть именно на эту половину.

Рана отличалась от уже виденной им. Кастрировали этого мужчину грубо и неумело, причем яички и член отрезали по отдельности.

— Ясно. — Питт сглотнул слюну, в горле першило.

Паркинс вернул простыню на место и посмотрел на Питта; его губы скривила сухая, грустная улыбка.

— Отвратительно, правда? Вызывает тошноту. Вы его, случайно, не знали? Маловероятно, конечно, но все может быть. — Теперь он открыл только лицо.

Раньше-то Питт на него и не взглянул. Теперь посмотрел — и мгновенно ощутил панику. Он уже видел это смуглое, грубое лицо с тяжелыми веками и изогнутыми, чувственными губами. Почти не сомневался в том, что видел.

— Кто он?

— Макс. Пользовался двумя или тремя фамилиями: Брэкнолл, Ролинс, Данмоу. Держал несколько заведений, развлекал людей. А что? Вы его знаете?

— Думаю, да, — медленно ответил Питт. — По крайней мере, он напоминает человека, с которым я сталкивался несколькими годами раньше, когда расследовал убийства на Калландер-сквер.

— Калландер-сквер? — удивился Паркинс. — Едва ли место для такой личности. Вы уверены?

— Нет, не уверен. Он служил лакеем. Тогда его звали Макс Бертон… если это тот самый человек.

Голос Паркинса зазвенел от любопытства.

— Разве вы не можете это выяснить? Вдруг это важно? — Тут он улыбнулся. — Хотя едва ли. Очень уж изменился его образ жизни.

— Думаю, что смогу, — задумчиво ответил Питт. — Едва ли с этим возникнут трудности. Да, а где же рана, повлекшая смерть?

— Здесь, — ответил Паркинс, с таким видом, словно на мгновение тоже об этом забыл. — Его ударили в спину, примерно в это место. — И показал его на Томасе: у позвоночника, на дюйм или два левее. Ниже, чем у Пинчина, но на самую малость, и с той же стороны позвоночника. Однако ростом Макс был повыше Пинчина.

— Что за оружие? Длина? Ширина?

— Лезвие длиной в восемь дюймов, шириной в полтора у рукоятки. Возможно, кухонный нож. В каждом доме такой есть, обычное дело. Извините. — Паркинс приподнял бровь. — В вашем случае все то же самое?

Питту не понравилось, что Питчина назвали «его случаем», но он знал, о чем толковал Паркинс.

— Да, — признал он. — Почти. — И счел нужным добавить: — Только сегодня гениталии мужчине отрезали целиком и положили между колен.

Лицо Паркинса закаменело.

— Поймайте его, — ровным голосом попросил он. — Поймайте его, мистер Питт.

Холодное зимнее солнце только подчеркивало классическую элегантность особняка на Парагон-уок. Шарлотта прошла по тротуару и по подъездной дорожке для карет добралась до парадной двери особняка. Лакей открыл ее еще до того, как Шарлотта потянулась к веревке звонка. Естественно: в хорошо организованном доме окна буфетной выходили на подъездную дорожку, так что появление гостей не оставалось незамеченным.

— Доброе утро, миссис Питт, — вежливо поздоровался лакей.

— Доброе утро, Альберт, — ответила она, принимая его тактичное приглашение и переступая порог. Это так приятно, когда тебя узнают с первого взгляда. Создается полное ощущение, что ты вновь принадлежишь к прежнему миру.

— Леди Эшворд пишет письма, — доверительно сообщил ей лакей, следуя перед ней по большому холлу. Стены украшали портреты предков нынешних Эшвордов, с гофрированными воротниками и в нарядах времен королевы Елизаветы. — Но я уверен, что она с радостью примет вас.

Шарлотта, зная, что Эмили терпеть не могла писать письма, тоже в этом не сомневалась. Тем более что она пришла с экстраординарными новостями.

Лакей открыл дверь маленькой столовой.

— Миссис Питт, миледи.

Эмили поднялась, отложив ручки и отодвинув бумагу еще до того, как Шарлотта вошла в дверь. Не такая высокая, как сестра, с более светлыми волосами, которые чуть завивались, ложась широкими волнами. Шарлотта завидовала этому всю жизнь. Она направилась к двери, тепло обняла сестру, лицо сияло от удовольствия.

— Как хорошо, что ты пришла! Эти письма — скука смертная. Все они — кузинам Джорджа, а я их терпеть не могу. Знаешь, молодые девушки, которые только выходят в свет, с каждым годом становятся все глупее. А уж как плохо у них с юмором! Даже боюсь подумать, какими они будут в следующем году… Как ты? — Она отступила на шаг и критически оглядела Шарлотту. — Ты выглядишь слишком здоровой, чтобы даже заикаться о моде. Для этого надо быть хрупкой, как белая лилия, но никак не пышной розой. Такие нынче пристрастия. И разве ты не знаешь, это вульгарно — выглядеть такой взволнованной, что бы ни случилось. Но, если ты мне сейчас же не расскажешь, я… — нужной угрозы Эмили не подобрала, поэтому просто подошла к удобному креслу у камина и уютно в нем устроилась.

Шарлотта присоединилась к ней, сев на диван, радуясь идущему от камина теплу, всем довольная.

— Ты помнишь убийства на Калландер-сквер?

Эмили чуть выпрямилась, глаза засверкали.

— Что ты такое говоришь? Кто забудет убийство? А что, опять кого-то убили?

— Ты помнишь того отвратительного лакея, Макса?

— Смутно. С какой стати? Шарлотта, ради бога, прекрати ходить вокруг да около. Куда ты клонишь?

— Ты прочитала об убийстве доктора Губерта Пинчина во вчерашних газетах или сегодня утром?

— Нет, конечно же нет. — Эмили сидела теперь на самом краешке кресла, с прямой как доска спиной. — Ты же знаешь, Джордж дает мне только страницы светской хроники. Кто такой доктор Пинчин и каким боком он связан с этим неприятным лакеем? Честное слово, иной раз ты просто выводишь из себя!

Шарлотта откинулась на спинку дивана и неторопливо, но обстоятельно рассказала все, что знала.

Эмили сжала кулаки, комкая розовый шелк платья.

— Дорогая, как это ужасно! Но мне никогда не нравился этот человек, — честно добавила она. — Он ушел от Балантайнов, ведь так… до завершения той истории?

— Да. И похоже, стал весьма удачливым сутенером.

Эмили поморщилась.

— Тогда, может, и хорошо, что его нашли в канаве. Причем первым он попался на глаза проститутке. Ты полагаешь, у Бога есть чувство юмора? Или это уже святотатство?

— Он создал человека, — ответила Шарлотта. — И по меньшей мере прекрасно разбирается в абсурде. Газеты не подвергают сомнению респектабельность доктора Пинчина.

— Тогда что он делал в Девилз-акр? Проявлял милосердие и пользовал кого-то бесплатно или как?

— Не знаю. Надеюсь, что Томас выяснит.

— Что ж, любой уважающий себя мужчина, который хочет снять женщину на вечер, пойдет в мюзик-холл или на Хеймаркет.[3] Он никогда не отправится в опасные для жизни трущобы Девилз-акр.

Шарлотта грустнела на глазах. Получалось, что расследовать тут нечего.

— Может, женщины на Хеймаркет слишком дорогие. Раз Макс держал бордель, значит, он находил платежеспособных клиентов в Девилз-акр. Если доктор Пинчин был одним из них…

— Зачем его убивать? — прервала Эмили начинающую складываться логическую цепочку. — Только идиот убивает своих клиентов.

— Может, это сделала его жена.

Эмили вскинула брови.

— В Девилз-акр?

— Не самолично, глупая! Она могла кого-то нанять. Так сильно его ненавидела, что распорядилась покончить с ним… определенным образом.

Эмили помрачнела.

— Разумеется, такое можно себе представить. Но, дорогая моя, все мужчины время от времени пользуются услугами проституток, и, если они это не афишируют, у жен не возникает никаких подозрений. Если мужчина не объясняет, где он был, то женщине ради ее же блага не следует задавать лишних вопросов.

На это возражений у Шарлотты не нашлось. Действительно, худой мир представлялся предпочтительнее хорошей войны.

А у Эмили мысли потекли в другом направлении.

— И опять появился этот мерзкий лакей… В его присутствии мне всегда становилось не по себе. Интересно, а кто дал ему деньги для обустройства борделя? Я хочу сказать, кому принадлежал дом и кто заплатил за обстановку? Может, доктор Пинчин?

Но в голову Шарлотты пришла куда более ужасная мысль, навеянная воспоминаниями о доме Балантайна, давнишними убийствами и вызванным ими страхом и внезапным молчаливым увольнением Макса.

— Да, — тут же согласилась она. — Да, могло быть и так. Тогда Томас обязательно до этого докопается.

Эмили подозрительно глянула на нее, но не стала развивать эту тему.

— Ты останешься на ленч?

Инспектор Паркинс, само собой, встретил Питта с распростертыми объятьями. Дело Макса Бартона у него уже забрали, и Паркинса это только радовало. Ему хватало нераскрытых преступлений, и он сомневался, что это убийство удастся раскрыть в самом скором времени.

— Ах, мистер Питт, заходите! Какой ужасный день. Что я могу для вас сделать?

Томас снял пальто и жуткую шляпу, пробежался пальцами по встрепанным волосам и сел на стул напротив Паркинса.

— Амброз Меркатт? — спросил он.

Лицо инспектора расслабилось, губы разошлись в сухой улыбке.

— Амброз Меркатт, — повторил он. — Элегантный сутенер с амбициями. Вы думаете, он мог убить Макса, чтобы устранить конкурента?

— Макс отбирал у него клиентуру.

Паркинс пожал плечами и закатил глаза.

— Вы знаете, сколько борделей в этом районе? — Вопрос задавался риторический.

Питт ответил в общем:

— В Лондоне восемьдесят пять тысяч проституток.

Паркинс провел ладонями по щекам.

— Господи… неужели так много? Я иногда смотрю на них и задаюсь вопросом: как же они до такого дошли? Глупо, конечно. Но здесь, на моем участке, их как минимум пара тысяч. Мы не можем их выставить, да и какой в этом смысл? Они займутся тем же в другом месте. Не зря их профессию называют древнейшей. Среди тех, кто пользуется их услугами, много богатых людей… и влиятельных. У полицейского инспектора, который усложняет им жизнь, храбрости должно быть гораздо больше, чем здравого смысла.

Питт понимал, что тот говорит неприятную, но правду.

— То есть вы не проявляли особого интереса ни к Максу, ни к Амброзу Меркатту?

Паркинс насупился.

— На всё нас не хватает. Лучше сосредоточиться на преступлениях, где есть жертвы и мы можем кого-то отправить в тюрьму, если поймаем: воров, грабителей, фальшивомонетчиков, насильников. Их достаточно много, чтобы полностью загрузить нас.

— А что говорили об отношениях Амброза Меркатта и Макса?

Паркинс вновь улыбнулся, откинулся на спинку стула.

— Пока не появился Макс, дела у Меркатта шли прекрасно. Но Макс смог предложить лучших женщин… я слышал, даже высокого происхождения. Одному богу известно, почему они это делали. — Выражение его лица говорило о том, что причины являлись для него загадкой, которую он пытался разрешить, но потерпел неудачу. — Да, у Меркатта были основания ненавидеть Макса. Но я не думаю, что только у него, ни в коем случае! Сутенерство — профессия опасная, могут и горло перерезать… — Он замолчал, вспомнив, что и Макс погиб от удара ножом, пусть и в спину.

— Где Макс добывал таких женщин? — Питт размышлял вслух. — Если высокородная женщина желает сходить на сторону, высшее общество предоставляет ей достаточно таких возможностей.

Паркинс с интересом глянул на Питта. Вся его профессиональная жизнь прошла в Девилз-акр или в схожих районах: Уайтчепеле, Спиталфилдсе, местах, где он никогда не говорил с представителями высшего света.

— Правда? — Паркинс словно заглядывал за пределы его собственного мира.

Питт приложил все силы, чтобы изгнать из голоса даже намек на снисходительные нотки.

— Мне известно несколько расследований, которые это выявили, — ответил он с легкой улыбкой.

— Женщины? — остолбенело спросил Паркинс.

Томас замялся. Паркинс работал в Девилз-акр, среди грязи и отчаяния. Большинство здешних обитателей родились с тем, чтобы каждый день цепляться за жизнь и умереть молодыми. И Питт понимал, что любому необходим идеал, пусть и недостижимый: без грез жить нельзя.

— Несколько, — он сознательно погрешил против истины. — Только несколько.

Паркинс вроде бы расслабился, озабоченность с лица ушла. Возможно, он тоже знал, что сказочной страны, которая существовала в его воображении, нет, но так хотелось, чтобы она была…

— Вы хотите узнать, где найти Амброза Меркатта? — спросил он.

— Да, пожалуйста.

Питт записал адрес, продиктованный Паркинсом, они еще немного поговорили, а потом он отбыл в холодный вечер. Небо очистилось, и восточный ветер острыми иглами вонзался в лицо.

Когда после десерта со стола убрали посуду, Огаста поднялась и дамы отбыли в гостиную, оставив джентльменов покурить, если будет на то желание, и выпить портвейна, который лакей Страйд принес в уотерфордском[13] хрустальном графине с серебряным горлышком и изящной рифленой пробкой.

Даже не зная, почему — вероятно, мысли эти в последние дни не выходили из головы, — Балантайн вернулся к Максу и Девилз-акр:

— Один из убитых — наш бывший лакей Макс. — Он наполнял стакан, поднял его, повернул, разглядывая на просвет рубиновую жидкость. — Питт приходил сюда. Попросил меня поехать с ним и опознать тело.

Лицо Росса оставалось бесстрастным. Он все держал в себе: для посторонних его мысли и чувства оставались тайной за семью печатями. Балантайн помнил Елену Доран, которую Росс любил до Кристины, и тут пришла тревожащая идея: может, так и не перестал любить? И огорчился: как за самого, Росса, так и за Кристину. Может, поэтому иногда она казалась такой уязвимой и становилась такой злой. Счастье Джемаймы, должно быть, сыпалось солью на ее рану.

Но при этом счастье скольких семейных союзов основывалось совсем не на проведенном вместе времени, а на разделенных убеждениях, ценностях? Пыталась ли Кристина завоевать любовь Алана Росса? Она располагала необходимыми для этого умом и красотой, а ее долг состоял в том, чтобы обрести мягкость и великодушие души, а потом продемонстрировать ему. Вновь генерал подумал о том, что должен попросить Огасту переговорить с дочерью.

Брэнди смотрел на него.

— Питт приходил сюда? Разве полиция не знала, кто такой Макс?

Балантайн опять переключился на бывшего слугу.

— Получается, что нет. Он использовал несколько фамилий, но Питт узнал его в лицо… или подумал, что узнал.

Они посидели в молчании. Вероятно, отдавали себе отчет, что убили не того Макса, который служил в этом доме. С тех пор он стал другим. Тогда он определенно не был для них личностью, хотя они жили в одном доме и видели его каждый день, — просто являлся атрибутом домашней обстановки.

— Бедняга, — наконец изрек Брэнди.

— Вы думаете, они когда-нибудь выяснят, кто это сделал? — спросил Росс, повернувшись к Балантайну. На лице читалось волнение. — Если он торговал женщинами, можно представить себе, за что его убили. Этот человек пал так низко…

— Еще ниже торговля детьми, — указал Брэнди. — Особенно мальчиками.

Росс поморщился.

— Господи! — выдохнул он. — Я как-то об этом не подумал. Какие же мы невежественные по части преступлений! Не могу представить себе, что может заставить человеческое существо идти на такое. И однако это делают тысячи, причем в моем родном городе. Я, возможно, каждый день моей жизни прохожу мимо них по улице.

— Мальчиками, — повторил генерал Балантайн, без вопросительных интонаций. Проведя тридцать лет в армии, он не мог не знать про склонности и отклонения от нормы мужчин, находящихся далеко от дома, особенно под воздействием тягот боевых действий. Вероятно, желания эти дремали, пока одиночество и отсутствие женщин не пробудили их, чтобы потом списать все на войну. Генерал не думал, что кто-то зарабатывал на жизнь, продавая детские тела для таких нужд. Он и представить себе не мог, что творилось в голове у таких людей.

— Макс предлагал детей? — спросил Балантайн.

— Думаю, женщин, — ответил Брэнди. — Так, во всяком случае, пишут в газетах. Но возможно, они не решились упоминать про детей. Люди не хотят знать, что в проституцию вовлечены дети. Женщин мы можем обвинить, назвать аморальными, и если с ними что-то случается, общество за них ответственности не несет. Проституция стара, как человечество, и скорее всего умрет вместе с ним. Мы можем просто ее не замечать: даже хорошо воспитанные женщины делают вид, что ничего о ней не знают. В этом случае реагировать нет нужды. Невежество — самая эффективная защита.

Балантайн вдруг подумал, что совсем не знает сына. В Брэнди появились злость и горечь, которых ранее он не замечал. Годы летели, но генерал никаких изменений в себе не ощущал, а потому полагал, что не менялся и Брэнди. Разница между сорока пятью и пятьюдесятью ничтожна, тогда как между двадцатью тремя и двадцатью восьмью может оказаться безмерной.

Он смотрел на своего сына и видел, как разительно отличается он от Алана Росса. Прямой нос, упрямый, решительный рот… Казалось бы, сыну положено походить на отца. Но много ли взял от него Брэнди? Если подумать… пожалуй, что нет.

— Почему мы такие безразличные? — спросил он вслух.

— Защищаем себя, — ответил Брэнди. — Инстинкт самосохранения.

Алан Росс провел рукой по волосам.

— Большинство из нас избегают смотреть на невыносимое, — заговорил он так тихо, что они едва его слышали. — Особенно если речь идет о том, чего мы изменить не можем. Нельзя винить женщину, если она не хочет знать, что ее муж пользуется услугами проституток… особенно, если проститутка — ребенок. Если она узнает, что этот ребенок еще и мальчик, ей придется уйти от мужа. Мы все знаем, что развод губителен для женщины. Даже в весьма терпимом обществе она перестает существовать. Становится объектом невыносимой жалости, не говоря уже о пересудах, которые обычно не столь милосердны. Нет. — Он яростно покачал головой. — Ей остается только одно: не разрушать секретность, которая окутывает его похождения, и не позволять себе усомниться в его верности. Ничего другого она позволить себе не может.

На этот раз Брэнди промолчал.

Балантайн посмотрел на мерцающие канделябры. Попытался представить себе, каково оказаться в таком положении, подозревать, осознавая при этом, что докапываться до правды себе дороже. Когда на кону собственное выживание и выживание детей, правду эту лучше зарыть как можно глубже. У него никогда не возникало сомнений, что Огаста — верная и всем довольная жена. Может, в этом проявлялись его невыносимое самодовольство, слепое, глупое бесчувствие? А может, это свидетельство его веры в нее, которую надо почитать за счастье? Он никогда не спал с проститутками, даже в первые годы службы в армии. Разумеется, иной раз, до свадьбы, сходил с пути истинного, но ради взаимного удовольствия, за деньги же — никогда. А после свадьбы всегда помнил о своем моральном долге: никаких случайных связей, если он или Огаста в отъезде или не в настроении. Огаста не была страстной женщиной; возможно, тому способствовали нормы приличия. И он давно уже взял под контроль свое тело и не позволял ему диктовать условия. Такой контроль для солдата обязателен. Усталость, боль и одиночество не должны мешать выполнению боевой задачи.

Алан Росс вновь провел рукой по волосам.

— Извините. Это не самая подходящая для обсуждения тема. Я испортил вам обед.

— Нет. — Балантайн сглотнул слюну и вернулся в настоящее. — Ты все говоришь правильно. Ситуация отвратительная. Но нельзя винить людей, если они не хотят узнавать то, что может их уничтожить. Бог свидетель, человек, который содержит публичный дом, заслуживает смерти. Но убийство не решает проблему. А эта кастрация — чистое варварство.

— Ты бывал в Девилз-акр, папа? — спросил Брэнди уже менее эмоционально, да и лицо стало спокойнее. — Или в каком-то другом трущобном районе?

Балантайн знал, к чему клонит сын. В борьбе за выживание, в беспросветной нищете люди превращаются в варваров. Внезапно вернулись воспоминания о военных лагерях, в Крыму, в Скутари, о нависающей над каждым смерти, о том, что делали люди в дни и ночи ожидания битвы. В любой день они могли превратиться в бездыханный труп, разлагающийся под солнцем Африки или замерзший в гималайских снегах. Если он не знал Брэнди, получалось, что и Брэнди не очень-то знал его.

— Я прослужил в армии тридцать лет, — ответил он. — Я знаю, что может произойти с людьми. Такого ответа достаточно?

— Нет. — Брэнди допил портвейн. — Он не в полной мере соответствует заданному вопросу.

Балантайн встал.

— Нам лучше присоединиться к дамам в гостиной до того, как они поймут, о чем мы тут говорим.

Поднялся и Алан Росс.

— Я знаком с одним членом парламента и хочу с ним повидаться. Составишь мне компанию, Брэнди? Возможно, мы ему поможем. Он готовит законопроект, который хочет представить на обсуждение.

— О чем? — спросил Брэнди.

— Разумеется, о детской проституции, — ответил Росс, — открывая дверь. — Но, если не возражаешь, не упоминай об этом в присутствии Кристины. Я думаю, эта тема ее расстраивает.

Балантайну последняя фраза Росса согрела душу. По реакции Кристины он сделал вывод, что она считает разговоры о проституции дурным тоном. Теперь же получалось, что все не так. Ее огорчало наличие этого социального зла. Генерал ощутил укол стыда из-за того, что составил себе неправильное мнение. Но изменить он уже ничего не мог: если бы начал извиняться, вновь затронул бы запретную тему.

Утром за ним послал начальник.

Дадли Этельстан поднялся из-за стола, когда Томас вошел в его кабинет. Костюм, сшитый по фигуре, сидел как влитой, но узел галстука сполз вбок, а воротник, похоже, сдавливал шею. На большом столе лежал ворох утренних газет.

— Питт, заходите. Мы должны с этим что-то сделать… Это ужасно! Меня спрашивал об этом комиссар, сам пришел сюда. Остается только получить письмо от премьер-министра…

— Из-за трех убийств в трущобном районе? — Питт переводил взгляд с хаоса на столе на багровое лицо Этельстана. — Через день-другой случится очередной светский скандал, и они об этом забудут.

— Вы можете в этом поклясться? — Этельстан выпучил глаза и раскинул руки. — Устройте такой скандал, пожалуйста. Боже правый, вы не представляете себе, как отозвалось последнее убийство. Приличные люди боятся… — Он резко оборвал фразу.

— Заходить в Девилз-акр? — с улыбкой закончил за него Томас.

Этельстан поморщился.

— Вам-то просто проявлять благочестие, Питт. Объясняться с этими людьми — не ваша забота… И слава богу, иначе от лондонской полиции остались бы рожки да ножки! Некоторым очень влиятельным людям нравится развлекаться в таких заведениях, как у Макса Бертона. Они согласны на то, что с них запросят слишком много, ограбят на улице, даже врежут по физиономии. Но чтобы убили и кастрировали! Господи… они не хотят об этом слышать! И — скандал, стыд!

— Может, какой-то ретивый реформатор пытается таким образом закрыть все публичные дома? — усмехнулся инспектор.

— Могли бы и не дерзить. — По голосу не чувствовалось, что Этельстан сердится. — Не время сейчас для легкомыслия, Питт. — Он сунул палец под воротник, словно хотел его растянуть. — Эти преступления следует раскрыть и отправить маньяка в ад, где ему самое место. И мне без разницы, кто он — рехнувшийся священник, решивший собственноручно очистить Лондон от грешников, или жадный сутенер, устраняющий конкурентов, чтобы создать собственную империю. Насколько нам удалось продвинуться?

— Практически топчемся на месте, сэр…

— Обойдемся без оправданий, черт побери! Факты, свидетели… что нам известно?

Питт повторил результаты нескольких вскрытий.

— Пользы от этого немного. — В голосе Этельстана слышалось отчаяние.

— Свидетелей нет, — добавил Томас.

— Вообще нет?

Питт, чуть улыбаясь, пожал плечами.

— А откуда им взяться? Или кто-то из разъяренных людей, упомянутых вами, при этом присутствовал?

Этельстан бросил на него сердитый взгляд.

— А другие сутенеры… шлюхи, бродяги… кто угодно?

— Нет.

Этельстан закрыл глаза.

— Черт! Черт! Черт! Вы должны его поймать, Питт! — Он закрыл лицо руками. — Можете представить себе, что они с нами сделают, если следующей жертвой окажется аристократ или член парламента? Они нас распнут!

— А чего они от нас ждут? Мы должны патрулировать улицы Девилз-акр, на которых расположены публичные дома?

— Не говорите ерунды! Они хотят, чтобы мы избавились от этого маньяка, и все стало бы, как всегда. — Начальник смотрел на Питта, в глазах стояла мольба. — И мы должны это сделать! Привлеките всех ищеек. Всех информаторов! Заплатите, если возникнет такая необходимость. Только немного… не теряй головы! Кто-то заговорит, кто-то знает… Мотивы, соперничество, ревность… ищите все. Посмотрите, кто терял деньги. Мой совет — найдите того, кто убил этого сутенера Макса, и тогда удастся распутать весь клубок. Есть какая-то связь между Максом и этим доктором Пинчином?

— Пока мы ее не нашли, — ответил Питт, понимая, что это его неудача. Почувствовал, как напряглось лицо.

— Что ж, выметайтесь отсюда и найдите! — Этельстан сжал кулаки. — Ради бога, найдите, Питт! Посадите кого-нибудь за решетку. Мы должны остановить это… это… — Он скинул на пол газету, показав стопку писем на тисненой бумаге. — Они в панике. Важные люди очень обеспокоены!

Питт сунул руки в карманы.

— Да… я уверен, так оно и есть.

— Так займитесь этим! — раздраженно крикнул Этельстан. — Выметайтесь отсюда и сделайте что-нибудь!

— Да, сэр.

Миссис Вулмер повертела в руке визитную карточку с золотым тиснением, внимательно присмотрелась к ней. Качество безупречное, скромно и со вкусом. И, разумеется, титул: виконтесса Эшворд.

— Кто она, мама? — с интересом спросила Мей.

Свое подвешенное состояние она находила крайне утомительным. Никто, похоже, еще окончательно не решил, жертва ли Берти или нарушитель, получивший по заслугам. Да и сама Мей никак не могла прийти к какому-то выводу и, принимая у себя людей, не знала, как себя вести. С другой стороны, если бы она никого не принимала, то чувствовала бы себя, как в тюрьме.

— Понятия не имею, — ответила миссис Вулмер, ее тщательно выщипанные брови сошлись у переносицы. Она вновь надела лиловое — идеальный цвет для тех, кто еще не определился, носить траур или нет. Мей на этот раз отдала предпочтение черному, потому что в черном выглядела потрясающе: ее кожа светилась, как теплый алебастр под ярким солнцем.

Служанка присела в реверансе.

— Если позволите, мадам, она элегантно одета, мадам, и приехала в карете с гербом на борту и двумя лакеями, мадам, в ливреях. И с ней ее сестра, очень достойная женщина. Тоже выглядит как леди, хотя и не дала мне визитную карточку.

Решение миссис Вулмер приняла быстро. О социальном поведении суждение выносят, исходя из того, как быстро человек поднимается к высотам. Природа сделала ей роскошный подарок: ее дочь — первая красавица сезона. И это неправильно — испортить все неловким движением.

Она улыбнулась служанке.

— Пожалуйста, пригласи леди Эшворд и ее сестру войти, Мэриголд, а потом скажи кухарке, чтобы она приготовила угощение — чай, лучшие булочки и деликатесы — и принеси нам.

— Да, мадам. — И Мэриголд удалилась, чтобы выполнить полученные указания.

Как только Эмили и Шарлотта вошли, миссис Вулмер ощутила безмерное облегчение. В том, что виконтесса Эшворд леди, сомневаться не приходилось: хватало одного взгляда на качество и скромность ее наряда. Только высокородные умели должным образом сочетать хороший вкус с неограниченными финансовыми возможностями.

Мей тоже обрадовалась. Молодость дам сулила возможность посплетничать, и, возможно, она получила бы приглашение на обед… Почему нет? Она еще не успела обручиться с Берти! Чем больше Мей об этом думала, тем сильнее крепла в ней убежденность в том, что о ее отношениях с Берти лучше помалкивать. Пусть люди истолковывают такое ее молчание, как им угодно. Всем известно, что лучше ничего не сказать, чем взять какую-то сторону. Очень многие мужчины отдают предпочтение женщинам, которые не высказывают свое мнение по всякому поводу. И — это еще важнее, если хочется замуж — их матери придерживаются того же мнения. Молчание и нежная улыбка принимаются за послушность, чего, собственно, и ждут от невестки.

Леди Эшворд одевалась по последней моде, в пастельных тонах, отчего выглядела еще более элегантной. Ее сестра за модой не поспевала, но брала красотой. Такого удивительного лица Мей никогда не видела, а идущая от нее теплота располагала к себе.

— Моя дорогая. — Леди Эшворд с вытянутыми руками направилась к девушке и взяла руки Мей, прежде чем та успела произнести хоть слово. — Я так сожалею. Пришла, чтобы заверить вас в моем искреннем сочувствии вашему горю.

Мей горевала, но не по тому поводу, о котором наверняка думала леди Эшворд. Берти ей особо не нравился. Если на то пошло, она предпочла бы Бью Эстли: красавчик и такой весельчак… Но приходилось помнить и о прозе жизни. Он младший сын, и в этой жизни ему мало что светило — и стало бы светить еще меньше после того, как Берти женился бы и в Эстли-Хаус появилась новая хозяйка.

Мей отбросила эти мысли и печально улыбнулась.

— Благодарю вас, леди Эшворд, это так благородно с вашей стороны. Я до сих пор не могу поверить, что человеку, которого я знала, судьба уготовила такой жуткий конец.

Миссис Вулмер бросила на нее предупреждающий взгляд. Не надо говорить ничего такого, что могло накрепко связать их с Эстли. Как знать, вдруг выяснится, что ему свойственны порочащие джентльмена привычки! Несмотря на мягкость газетных статей, всем известно, где его нашли. Но Мей знала обо всех подстерегающих ее западнях и не собиралась попадать ни в одну.

Леди Эшворд представила свою сестру, миссис Питт, и обе дамы грациозно заняли предложенные им места.

— Жизнь может приносить жестокие сюрпризы, — изрекла Эмили и тяжело вздохнула. — Выдержать их иной раз очень непросто. — И она наклонила голову, вроде бы уйдя в свои мысли.

Мей чувствовала необходимость что-то сказать: этого требовали хорошие манеры.

— Действительно. Я… я осознала, сколь мало его знала. Не могла и представить себе такого… — и замолчала, потому что никак не могла решить, как закончить фразу. Перевела искренний взгляд на Сестру леди Эшворд, миссис Питт. — Наверное, я показала себя невероятно наивной. Боюсь, что менее милосердные уже смеются надо мной.

— Если смеются, то завистливые, — поправила ее миссис Питт. — Здесь они будут всегда. И единственный способ оставить их с носом — не показывать им то, что они жаждут увидеть и ощутить удовлетворенность. Заверяю вас, все достойные люди испытывают по отношению к вам исключительно сочувствие. Это ситуация, в которой может оказаться каждая женщина.

Мей нервно подумала, что миссис Питт все тонко прочувствовала и говорила о ее неопределенности по отношению к Бью Эстли, а совсем не о горе, вызванном убийством Берти. Не нравилось ей, что ее видят насквозь. Она посмотрела на леди Эшворд, нашла искреннее понимание в этих ясных синих глазах — и сразу решила, что этих леди следует отнести к союзникам. Мей гордилась умением разбираться в людях: точно определяла, кого может обмануть, а кого — нет.

Она выдохнула и обезоруживающе улыбнулась.

— Как приятно знать, что есть люди, которые действительно понимают тебя… Многие говорят добрые слова, но думают только о естественном горе, вызванном потерей друга.

Миссис Вулмер заерзала, скрестила руки на коленях. Такой поворот разговора ей не нравился, но она не знала, как изменить его направление, не допустив бестактности.

— Верно, — с легким кивком согласилась леди Эшворд, продолжая мысль Мей. — Иногда думаешь, что знаешь человека, а потом происходит что-то такое!.. Но что тут поделаешь? Если кого-то представляют респектабельные знакомые, это все, что требуется. Мы с мужем потрясены. — Она глубоко вдохнула. — Разумеется, я совсем не знаю сэра Бью…

Но Мей не собиралась так легко попадаться на удочку.

— Он вроде бы очень милый молодой человек, — бесстрастно ответила она. Изгнала из головы лицо Бью, возникшее перед ее мысленным взором, его смех, мягкий голос, воспоминания о танцах, ярких огнях, музыке, шуршании шагов, его руках, обнимающих ее. — Сэр Бертрам в моей компании всегда вел себя безупречно, — закончила она.

— Разумеется! — добавила миссис Вулмер, чуть быстрее, чем следовало.

— Я в этом уверена. — Леди Эшворд легонько провела пальчиками по юбке. — Уж вы простите мои слова, дорогая моя, но мужчины, как всем известно, ведут себя непредсказуемо, когда влюбляются. И даже братья начинают ненавидеть друг друга из-за красивой женщины.

Мей вдруг стало не по себе. Конечно же, она знала, что многие мужчины пожирали ее глазами. Разве не для этого предназначен сезон? Но пока она полагала эмоции чем-то несерьезным, частью некоей игры, в которой победители обретают мужей и будущее, обеспеченное социально и финансово, а проигравшим остается переосмысливать свою тактику к следующему сезону. Мей всегда знала свои сильные и слабые стороны, и умело их использовала. Она намеревалась закончить сезон среди победителей, так что ожидала столкнуться с завистью, но никак не с ненавистью, не говоря уже о страстях, которые могли привести к убийству.

— Я думаю, вы мне льстите, леди Эшворд, — осторожно ответила она. — Я не давала повода для таких чувств. — Возможно, следовало все-таки сменить тему, прежде чем любопытные глаза леди Эшворд обнаружили бы что-нибудь еще более шокирующее. — У меня нет амурных навыков многих леди с… — она чуть улыбнулась… — можем мы сказать, с «опытом»? Я терпеть не могу повторять слухи, но об этом говорят так часто и в стольких местах, что я не могу поверить, будто эти слухи ни на чем не основаны. Есть леди из хороших семей, которые ведут себя как женщины для наслаждений. Несомненно, они способны разбудить те ужасные эмоции, о которых вы упомянули.

Ее слова, как она и рассчитывала, произвели эффект взорвавшейся бомбы.

— Ерунда! — вскричала миссис Вулмер. — Ты не можешь такого знать. Женщины для наслаждений, это же надо! Я буду тебе благодарна, если ты придержишь язычок.

Леди Эшворд подняла голову, ее глаза широко раскрылись. Но, что удивительно, на помощь Мей пришла мисс Питт.

— Это крайне печально, — согласилась она, понизив голос до доверительного тона, — но я тоже слышала об этом. И должна признать, что моему источнику можно полностью доверять. Приходится даже задаваться вопросом, где можно знакомиться с людьми, а где — нет! Я уверена, у вас возникли те же сомнения, что и у меня. Я чувствую себя виноватой, подозревая людей, которые, возможно, чисты, как солнечный весенний день; и тем не менее я пришла бы в ужас, обнаружив, что из-за доброты души и избытка доверчивости оказалась в ситуации, из которой трудно выйти с незапятнанной репутацией… не говоря уже о кое-чем и похуже!

Леди Эшворд вдруг захватило какое-то всесокрушающее чувство. Она яростно закашлялась и закрыла лицо носовым платком. Ее плечи тряслись. Кожа порозовела до корней волос. К счастью, в этот самый момент служанка вернулась с чаем и сладостями, и они смогли привести леди Эшворд в чувство. Лицо ее по-прежнему пылало, но в остальном она взяла себя в руки.

Однако миссис Питт все сказала правильно. Не представлялось возможным иметь что-то общее с женщинами, которых только лишь подозревали в подобном поведении. Мей порылась в памяти, чтобы понять, кто из ее знакомых мог этим заниматься. Несколько имен пришли на ум, и Мей дала зарок по возможности их избегать. Возможно, ей следовало предупредить и мисс Питт, в благодарность за ее доброту?

— Вы знакомы с Лавинией Хоксли? — спросила она.

У леди Эшворд округлились глаза. Никаких объяснений не требовалось. Мей откровенно привела еще несколько имен, а потом они провели полчаса за приятным разговором о моде и романтических увлечениях известных личностей, которые грозили перерасти в скандал. Попытки миссис Вулмер перевести разговор на знакомых Эшвордам молодых людей — потенциальных женихов — результата не принесли.

В четыре часа служанка открыла дверь и спросила, примут ли леди мистера Алана Росса, который приехал, чтобы выразить сочувствие от лица его семьи.

Леди Эшворд вскочила, схватила миссис Питт за руку.

— Пошли, Шарлотта, мы действительно не должны занимать всю вторую половину дня. — Она повернулась к Мей. — Боюсь, нам так понравилась ваша компания, что мы забыли о хороших манерах. Если позволите, мы хотели бы уйти до появления мистера Росса, чтобы не создать у него впечатления, будто мы пытаемся его избегать.

Миссис Вулмер вздрогнула.

— Разумеется, если… если вы того желаете. Мэриголд, будь так любезна, проводи мистера Росса в утреннюю гостиную, чтобы он подождал там минуту-другую.

Мэриголд закрыла за собой дверь.

Леди Эшворд наклонилась к Мей и доверительно прошептала:

— Мы с сестрой познакомились с семьей мистера Росса во время трагических событий, которые очень его опечалили. Я думаю, вы проявите доброту, дорогая моя, не упомянув ему наших имен. Я уверена, вы понимаете.

Мей совершенно не понимала, но в ситуацию вникла.

— Конечно. Вы — две леди, которые просто заезжали в гости. Я ценю вашу щепетильность и надеюсь, мне еще представится возможность увидеться с вами при более благоприятных обстоятельствах.

— Я в этом не сомневаюсь, — заверила ее леди Эшворд, сопроводив свои слова легким кивком.

Мей поняла. Этого Эмили и добивалась.

Тремя днями позже Эмили удалось получить приглашения для Шарлотты, себя и Джорджа на небольшой бал. Она заранее выяснила, что там будут Балантайны и Алан Росс с Кристиной. Под каким предлогом Шарлотте удастся уйти из дома, ее не касалось.

Эмили не могла точно сказать, что за сведения надеялась раздобыть, но она достаточно хорошо знала привычки джентльменов светского общества. Для нее не являлись тайной экстраординарные подвиги многих из них. Они могли всю ночь веселиться в дорогих борделях на и около Хеймаркет, а потом приходить домой и восседать с семьей за завтраком в тишине и покое. Каждое их желание выполнялось в мгновение ока, каждое слово имело силу закона. Эмили выбрала жизнь в светском обществе и наслаждалась его привилегиями. Поэтому, пусть лицемерие ее не радовало, она против него не бунтовала.

Эмили испытывала неприязнь к Кристине Росс, но она верила, что Кристина сочувствует тем немногим женщинам, которые вырвались из жестких социальных рамок и ведут с мужчинами свою игру, даже рискуя потерять все, и бывают в таких домах, как у Макса в Девилз-акр. Эмили думала, что это невероятная глупость! Только безмозглая женщина могла ставить так много, получая взамен жалкие крохи… и такой идиотизм Эмили презирала.

Но она отдавала себе отчет, что скука иной раз может лишить женщину разума, даже заставить забыть об инстинкте самосохранения. Они видела замученных скукой домохозяек, которые воображали себя влюбленными и бросались в омут головой, совсем как последовавшие за Дудочником крысы, где и находили свою погибель. Обычно молодых, в сердцах которых впервые вспыхивала страсть. Но, возможно, с годами менялась только внешность: вырабатывались привычки, позволяющие замаскировать ранимость. Однако живущее внутри отчаяние оставалось прежним. Поэтому волей случая среди знакомых Кристины Росс на этом балу вполне могла оказаться как минимум одна из женщин Макса.

Эмили хотела, чтобы Шарлотта пошла на бал, потому что она, как никто, умела наблюдать за людьми. Где-то сестра проявляла удивительную наивность, но в другом ее проницательность не знала равных. Возможно, именно за это Кристина и не любила ее, может, даже и ревновала. А люди, обуреваемые сильными эмоциями, иной раз выдавали себя. Шарлотта превращалась в удивительную красавицу, когда наслаждалась жизнью, уделяя кому-либо все свое внимание, как это произошло — по непонятной пока причине — с генералом Балантайном. Если что-то и могло заставить Кристину потерять выдержку и уверенность в себе, так это заигрывания Шарлотты с генералом… или даже с Аланом Россом.

Таким образом, Эмили, Джордж и Шарлотта прибыли на бал лорда и леди Истерби, устроенный в честь их старшей дочери. Опоздали они лишь на чуть-чуть, не выйдя за рамки приличия, и их встретил одобрительный шепот уже собравшихся в зале гостей.

Эмили, как обычно, отдала предпочтение светло-зеленому цвету, который так хорошо сочетался с ее белоснежной кожей. Подсвеченные длинные локоны волос напоминали ореол. Выглядела она богиней раннего английского лета, когда всё в цвету, а воздух насыщен прохладой и светом.

Эмили тщательно продумала и наряд Шарлотты, с тем чтобы он привлек внимание генерала и по этой самой причине досадил Кристине. И Шарлотта вплыла в зал в ярко-синем сверкающем платье, с изящным воротником под горло, на фоне которого ее волосы сияли отсветом старой меди. Она напоминала тропический вечер в те самые мгновения, когда золото солнца уже погасло, но земля еще сохраняет тепло дня. Если она и знала о замысле Эмили, то никоим образом это не выказывала. Эмили полагала, что оно и к лучшему, поскольку совесть Шарлотты никогда не позволила бы ей реализовывать этот замысел, как бы ей ни нравилась его идея. А если бы Шарлотта попыталась флиртовать, у нее ничего не вышло бы. Но ей давно уже не предоставлялся шанс роскошно одеться, показать себя во всей красе и танцевать весь вечер. Шарлотта даже не представляла себе, как же ей этого хотелось.

Их встретили с любопытством. Титула Джорджа и того факта, что Шарлотта — новое лицо в обществе, а потому личность загадочная, вполне хватило, чтобы они привлекли всеобщее внимание. Опять же, выглядели сестры потрясающе, а этого уже хватало, чтобы домыслы и слухи по их части поддерживали разговор в самых разных домах в течение ближайшего месяца.

И это обстоятельство лило воду на мельницу Эмили: Кристина не любила, когда в центре внимания оказывался кто-то еще. Правда, на мгновение Эмили охватили сомнения: а вдруг она ошиблась в расчетах, заполучить нужные сведения не удастся, а неприятностей будет куда больше, чем она предполагала? Но она тут же выбросила эту мысль из головы. Все равно что-то менять слишком поздно.

С ослепительной улыбкой Эмили пересекла зал, чтобы поприветствовать леди Балантайн, которая, казалось, застыла, выпрямившись во весь рост, с царственной осанкой.

— Добрый вечер, леди Эшворд, — холодно поздоровалась Огаста. — Лорд Эшворд, как приятно видеть вас вновь. Добрый вечер, мисс Эллисон.

Внезапно Эмили кольнул стыд. Она посмотрела на Огасту. Ее плечи напряглись; на шее, под рубиновым ожерельем, натянулись жилы. Камни кровавого цвета выглядели холодными и тяжелыми. Огаста испугалась Шарлотты? Неужели она любила своего мужу? А эта мягкость, появившаяся у рта генерала, его чуть расправившиеся плечи… неужели речь о чем-то больше, чем легкий флирт с приятной во всех отношениях женщиной? Что-то такое, задевшее душевные струны, не дающее покоя, оставляющее пустоту, которую ничем другим не заполнить… и Огаста это знала?

Бальный зал заполняли смеющиеся, разодетые люди, но на мгновение Эмили перестала их замечать. Под потолком сверкали люстры, мелодично играли скрипки, лакеи с подносами элегантно лавировали в толпе, предлагая гостям шампанское и фруктовый пунш.

Она стремилась лишь к одному: вывести Кристину из привычного равновесия, чтобы та, потеряв бдительность, проболталась о женщинах из светского общества, которые могли бывать в борделе Макса. И меньше всего Эмили хотелось кому-то навредить. Только бы Шарлотта знала, что делает!

Ее мысли прервались: на балу полагалось вести светскую беседу. Слушала она вполуха, вставляла какие-то глупые фразы о том, какая лошадь может выиграть или не выиграть скачки, даже не зная, о каких именно речь — «Дерби»[21] или «Оукс».[22] Естественно, упоминалось имя принца Уэльского.

Прошло минут тридцать или около того, прежде чем тема иссякла, и Алан Росс спросил Эмили, окажет ли она ему честь, позволив пригласить на следующий танец. Ощущения возникали странные: находиться так близко от другого человека, двигаться одновременно, иной раз соприкасаться, но при этом обходиться без слов; они так быстро сближались и расходились, что не представлялось возможным обменяться хоть фразой.

Эмили всматривалась в его лицо. Не такое красивое, как у Джорджа, но чувственное, и оно становилось все более притягательным по мере того, как она лучше узнавала Алана. События на Калландер-сквер всплыли из глубин памяти, и она задалась вопросом: сколь сильным оказался для него удар? Не составляло секрета, что он любил Елену Доран. Рана так и не зажила? Натянутая кожа щек и морщины у рта — результат душевной боли?

Возможно, в этом веская причина резкости Кристины, ее очевидного желания задеть Шарлотту. Сестра помнила Елену, а теперь переступила границу допустимого флирта, завязав дружеские отношения с генералом. Это понятно, пусть и грубо, если все ограничивается высотой груди и округлостью бедра. Но задействовать разум, сострадание, воображение… это уже выходило за общепринятые правила.

Какие же правила соблюдала сама Кристина? Или обращала на них внимание?

Эмили оглядела зал, когда поворачивалась в руках Алана Росса. Поверх его плеча она увидела Кристину, прижимающуюся к кавалерийскому офицеру в великолепной форме. Она громко смеялась, глядя ему в глаза, и выглядела сногсшибательно. Офицер млел от восторга.

Эмили перевела взгляд на Алана Росса. Он все это, конечно же, видел — мгновением раньше смотрел в ту сторону, — но выражение его лица не изменилось. То ли он к такому привык, то ли научился скрывать чувства, то ли поведение Кристины его больше не волновало.

Тут же пришла мысль — очевидная, но при этом настолько неприятная, что на мгновение Эмили сбилась с ритма и едва не наступила на ногу партнеру. В другое время очень бы огорчилась, но в свете этой новой мысли неловкость в танце выглядела сущей банальностью.

Была ли Кристина сама одной из женщин Макса? Хм… Алан Росс и не старый, и уж точно не зануда. Но возможно, обаяние Алана, недостижимость его внутреннего мира, побуждали к завоеванию расположения других — неважно кого — еще сильнее, чем скука?

Внезапно враждебность, которую Эмили испытывала к Кристине, обратилась в жалость. Она по-прежнему недолюбливала ее, но более не ощущала безразличия. Теперь она держалась ближе к Алану Россу; чувствовала сквозь перчатку материю его фрака, двигалась в такт его телу. Едва касаясь, они превратились в единое целое. Знал он о Кристине или только догадывался? Его ли разъяренное тщеславие, так долго подавляемое, в конце концов, привело к тому, что Макса убили и изуродовали после смерти?

Это нелепо! Она, одетая в светло-зеленый шелк, танцевала под всеми этими огнями, то оказываясь в объятьях, то удаляясь от мужчины, с которым разговаривала, как с другом, а мысленно следовала за ним по темным и грязным проулкам в поисках лакея, превратившегося в сутенера, чтобы убить его из ненависти и таким образом отомстить за падение жены.

Как два таких несопоставимых мира могли существовать бок о бок или даже накладываться друг на друга? Как далеко отсюда Девилз-акр? В трех милях, в пяти? А как далеко он в мыслях?

Сколь многие из этих мужчин в белоснежных рубашках и с безупречными манерами в удобные для них вечера шли пить, ласкать какую-нибудь шлюху и прелюбодействовать с ней в таком же борделе, как у Макса?

Танец закончился. Эмили в нескольких формальных словах поблагодарила Алана Росса, гадая, имел ли он хоть малейшее представление о ее мыслях. Или в своих мыслях был так же далеко от нее, как она — от этого сверкающего бального зала?

Леди Огаста разговаривала с молодым человеком со светлыми бакенбардами. Шарлотта ранее танцевала с Брэнди Балантайном, но теперь генерал выступил вперед и предложил ей руку — не для танца, а с тем, чтобы увести в сторону огромного зимнего сада. Он расправил широкие плечи, но голову наклонил к Шарлотте, сосредоточив все внимание только на ней, и что-то говорил. Чертова Шарлотта! Иногда она вела себя так глупо, что Эмили хотелось влепить ей пощечину. Разве она не видела, что мужчина влюбляется в нее? Пятидесятилетний, одинокий, интеллигентный, привыкший сдерживать свои чувства… и невероятно, отчаянно беззащитный.

Но Эмили не могла быстрым шагом догнать Шарлотту, оторвать от генерала и поучить уму-разуму. Более того, если бы сестре растолковали, что она делает, ее душа наполнилась бы болью — поскольку она действительно не имела об этом ни малейшего понятия! Ей просто нравился этот мужчина, и в своей неискушенности она выражала это естественным для себя способом: дарила ему свою дружбу.

Джордж уже стоял рядом с Эмили и что-то говорил.

— Что-что? — рассеянно переспросила она.

— Балантайн, — повторил он. — Действительно очень странно, учитывая его воспитание.

Эмили могла бы поделиться свои размышлениями на предмет Шарлотты, на тот момент далеко не благостными, но она ни от кого не потерпела бы критики своей сестры. Даже от Джорджа.

— Представить себе не могу, о чем ты, — сухо ответила она. — Но если ты принесешь извинения, я их приму.

Он ошеломленно уставился на нее.

— Я думал, тебя интересует реформирование общества. — Он покачал головой. — Это ты первой подняла этот вопрос… и Шарлотта тоже.

Теперь в замешательство пришла она. Нетерпеливо посмотрела на мужа. О чем он все-таки толковал?

— Что с тобой такое? Тебе нехорошо? — спросил Джордж. И тут же тень подозрительности пробежала по лицу. — Эмили! Что ты задумала?

Джордж крайне редко позволял себя интересоваться ее делами, но она всегда подстраховывалась, заранее подготавливая убедительные ответы. Конечно, от правды они отличались, но не настолько, чтобы у него возникло желание проверить ее слова. Теперь же он захватил ее врасплох, и придумать убедительную ложь Эмили не успевала. Не оставалось ничего другого, как уйти от прямого ответа.

— Извини, — проворковала она. — Я наблюдала за Шарлоттой и генералом Балантайном. Боюсь, она не совсем понимает, что делает. Я думала, ты говорил об этом. Теперь, само собой, понимаю, что нет.

— Я думал, ты это и замышляла, — искренне ответил Джордж. — Дала ей это платье… Наверняка знала, как хорошо она будет в нем смотреться.

Конечно же, Эмили знала и вновь почувствовала угрызения совести. Но она это планировала, даже если сейчас ситуация вышла из-под ее контроля.

— Я думаю, получается у нее неплохо. — В голосе Джорджа слышалось удивление.

Лорд Эшворд познакомился с Шарлоттой еще до того, как та вышла замуж за Питта. Она едва не доводила мать до слез, потому что не желала смешивать в своем поведении очарование, откровенность и обман, волнение и юмор в пропорциях, необходимых для успешного флирта. Но время и возросшая уверенность в себе изменили ее к лучшему. Да и не флиртовала она в прямом смысле этого слова, а предлагала Балантайну не легкое, ни к чему не обязывающее развлечение, а настоящую дружбу, когда боль и радость делятся на двоих и каждый отдает другому частичку себя.

Эмили вдруг подумала, что ей понадобится Джордж.

— Так что ты говорил о социальной реформе? — спросила она.

Может, муж почувствовал ее печаль, а может, просто продемонстрировал свои хорошие манеры.

— Брэнди Балантайн говорил о социальной реформе, — объяснил он. — Эти отвратительные события в Девилз-акр произвели на него очень сильное впечатление. Я думаю, он действительно намерен что-то предпринять.

— Джордж, что за люди ходят в Девилз-акр, — вырвалось у нее, — в такие дома, как у Макса?

— Знаешь, Эмили… я не думаю… — К ее изумлению, выглядел он так, будто ему не по себе и, несмотря на все его здравомыслие, неудобно обсуждать с ней эту тему.

Глаза Эмили широко раскрылись.

— Ты туда ходишь, Джордж?

— Нет, не хожу! — Такое предположение потрясло его до глубины души. — Если бы меня интересовали подобные заведения, я бы пошел на Хеймаркет или… Черт, но в Девилз-акр не пошел бы никогда.

— А что бы ты подумал обо мне, если бы туда пошла я? — спросила Эмили.

— Не говори глупостей. — Ее вопрос он не мог воспринять серьезно.

— Там должны быть женщины, — пояснила она, — или там не было бы борделей. — Она словно забыла эвфемизм для подобных заведений.

— Разумеется, там есть женщины, Эмили, — ответил Джордж, объясняя терпеливо, как ребенку. — Но эти женщины… что ж, это женщины, с которыми мужчина не стал бы ничего делать, кроме как…

— Совокупляться, — решительно закончила Эмили, опустив еще один эвфемизм.

— Именно. — Джордж порозовел, но она решила, что вызван румянец смущением за мужчин в целом и не является признанием личной вины.

Эмили прекрасно понимала, что ее супруг не всегда может служить эталоном, но ей хватало ума не наводить справки. Любопытство не приносило ничего, кроме неприятностей. Насколько она могла судить, он сохранял ей верность после свадьбы, и на большее она, собственно, рассчитывать и не могла.

Эмили улыбнулась ему с искренней теплотой.

— Но Бертрам Эстли ходил.

Тень накрыла глаза Джорджа, на лице отразилось замешательство.

— Странно, — пробормотал он. — Я не думал, что ты будешь этим интересоваться, Эмили. Все это так грязно… Я не возражаю против твоего участия в расследованиях Шарлотты, когда они достаточно респектабельны… если уж ты без этого не можешь. — Он знал, в каких пределах мог употребить власть, не вызывая отрицательных эмоций, и он терпеть не мог их вызывать. — Но я не думаю, что ты должна влезать в некоторые преступления. Тебя это только огорчит.

Внезапно Эмили захлестнула волна теплых чувств к Джорджу. Он на самом деле тревожился о ней: знал мир, который она начала открывать для себя, его пороки и извращения. Не хотел, чтобы она прикоснулась к этому миру, а он навредил ей.

Эмили взяла мужа за руку, придвинулась к нему. Она и не собиралась влезать в этот мир; знала, что она куда как более сильная, чем он предполагал, и испытывала приятные ощущения, осознавая, что он представляет ее себе такой нежной, такой далекой от жестокостей жизни. Конечно, он ошибался, но в этот вечер, до того, как стихнет смех и погаснут огни, она собиралась притворяться тем самым невинным существом, каким он ее видел.

Возможно, и Джорджу следовало немного попритворяться, с учетом жестокой смерти Эстли и Макса и страха за Алана Росса, который так ему нравился.

В раннем утреннем свете Сибрук-уок выглядела невзрачной и серой. После дождя чистой улица не стала — только мокрой.

Питт отыскал нужный ему дом и подошел к двери. Как и всегда, медлить не имело смысла; утрата не причинила бы меньшей боли, зато он мог узнать что-то важное. Где-то что-то наверняка связывало этих мужчин: общий знакомый, склонности, какая-то причина, по которой все они вызывали такую дикую ненависть… И Питт понимал, что любой ценой должен найти эту связь. Время ждать не собиралось. Как и убийца.

На узких цветочных клумбах в такое время года ничего не росло, только чернела земля. Трава казалась безжизненной — все-таки на дворе зима, — кусты лавра под окнами едва проступали из тени. На всех окнах висели тюлевые занавески. Еще час, и их закроет черная материя траура.

Томас поднял полированную дверную колотушку и отпустил ее. Прошло несколько секунд, прежде чем дверь приоткрылась, и в щели появилось заспанное лицо молоденькой служанки: так рано в дверь обычно никто не стучал.

— Да, сэр?

— Мне надо поговорить с миссис Поумрой. Это срочно.

— О-о-ох, не знаю, сможет ли она вас принять. Она еще даже не… — служанка сглотнула слюну и вспомнила, что о домашних порядках незнакомцам рассказывать не принято, — …даже не позавтракала. Можете вы вернуться через час или два, сэр?

Питт пожалел девочку. Видел, что она не старше тринадцати или четырнадцати лет, и это наверняка ее первая работа. Если бы она потеряла ее, чем-то не угодив хозяйке, то оказалась бы в сложном положении. Могла бы даже закончить уличной проституткой, менее удачливой, чем те женщины, которые благодаря опыту и внешним данным оказывались в борделе под крылышком какой-нибудь Виктории Долтон.

— Я из полиции. — Питт снял с нее ответственность. — У меня плохие новости для миссис Поумрой, и будет жестоко, если она узнает об этом из слухов, а не от нас.

— О-о-ох! — Девушка распахнула дверь и позволила Питту войти. Посмотрела на воду, капающую с одежды: даже в критический момент она не забывала о своих обязанностях. — Вы же весь мокрый! Лучше снимите это и отдайте мне. Я попрошу кухарку повесить все в посудомойне. Вы подождите здесь, а я пойду наверх и скажу миссис Поумрой, что вы пришли по срочному делу.

— Спасибо.

Питт снял пальто, шарф и шляпу и протянул служанке. Она ушла, сгибаясь под тяжестью мокрой верхней одежды. Инспектор остался стоять, дожидаясь появления миссис Поумрой.

Он оглядел комнату. Просторная, с массивной мебелью из темного дерева. В скудном свете полировка не блестела. На спинках стульев вышитые салфеточки, на сиденьях никаких подушечек. С развешенных по стенам картин на него смотрела Италия с избытком ярко-синего: синее небо, синее море под слепящими солнечными лучами. Картины эти Томас нашел скверными и отталкивающими; Италию он всегда представлял себе прекрасной. Над каминной доской увидел полоску материи с вышитым над ней религиозным текстом: «Цена добродетельной жены выше жемчугов».[23] Задался вопросом, кто выбирал эту фразу.

На шифоньере стояла ваза с искусственными цветами. Лепестки из шелка радовали глаз нежностью и красотой, выделяясь в этой прозаичной гостиной.

Адела Поумрой остановилась на пороге, глядя на Питта. Лет на пятнадцать моложе мужа, в лавандовом халате с кружевами у горла и на запястьях. Волосы падали на спину. Укладывать она их не стала. Правильные черты лица, грациозная шея. Еще несколько лет ее красота оставалась бы нетронутой, но потом морщинки нервного напряжения начали бы вгрызаться в кожу, разрезая его грубыми полосами.

— Верди сказала мне, что вы из полиции. — Она вошла и закрыла за собой дверь.

— Да, миссис Поумрой. Сожалею, но у меня для вас плохие новости. — Он бы предпочел, чтобы она села, но Адела оставалась на ногах. — Этой ночью мы нашли человека, и есть основания думать, что это ваш муж. При нем обнаружены письма, позволяющие его опознать, но, разумеется, мы должны в этом удостовериться.

Адела стояла, не шевелясь, выражение лица не изменялось. Может, слишком рано. Она просто в шоке.

— Сожалею, — повторил он.

— Он мертв?

— Да.

Она оглядела комнату. Взгляд задерживался на знакомых вещах.

— Он ничем не болел. Несчастный случай?

— Нет, — ровным голосом ответил Питт. — Боюсь, это убийство. — Она бы все равно узнала. Притворство ничего хорошего принести не могло.

— Ох, — тихий, лишенный эмоций голос.

Она медленно подошла к дивану и села, автоматически запахнув шелковые полы халата на коленях. Питт вдруг подумал, что она ослепительная красавица. Вероятно, лицо Поумроя не отражало его богатства и щедрости. Как знать, может, он видел не прижимистость, а пустоту смерти… Может, этот человек очень любил свою жену и экономил деньги только для того, чтобы дарить ей предметы роскоши: цветы, халат… Питт почувствовал, как в нем нарастает неприязнь к женщине, основанная только на том, что на ее лице не отражалось скорби.

— Как это произошло? — спросила она.

— На него напали на улице, — ответил Питт. — Ударили ножом в спину. Вероятно, он умер быстро. Если и почувствовал боль, то на мгновение.

Поначалу лицо Аделы не менялось. Потом появилось легкое удивление.

— На улице? Вы хотите сказать, что его… его ограбили?

А чего она ожидала? Ограбление — не такое уж редкое преступление, хотя далее не всегда оно сопровождается столь жестоким насилием. Может, он имел при себе что-то ценное, но грабители не могли этого знать — во всяком случае, заранее.

— Денег при нем не нашли, — ответил Томас. — Но часы лежали в кармане, вместе с очень хорошим бумажником для визитных карточек и писем.

— Он никогда не носил с собой много денег. — Она по-прежнему смотрела перед собой, словно общалась не с Питтом, а с бестелесным голосом. — Гинею или две.

— Когда вы в последний раз видели его, миссис Поумрой? — Питт понимал, что должен поделиться с ней и остальным: где его нашли, в каком виде. Будет лучше, если бы она узнала об этом от него…

— Вчера вечером, — ее голос ворвался в его мысли. — Он собирался передать книгу одному из своих учеников. Он был учителем. Но вы, вероятно, это знаете… учителем математики.

— Нет, я не знал. Он называл вам фамилию ученика, его адрес?

— Моррисон. Боюсь, адрес я не знаю… но это недалеко. Он собирался дойти пешком. Адрес наверняка есть в его бумагах. Его отличала педантичность.

В голосе Аделы опять не звучало никаких эмоций, за исключением легкого удивления, словно она не могла представить себе, что такая трагедия могла произойти со столь ординарным человеком. Она встала и подошла к окну. Худенькая и хрупкая, как птичка. Даже в состоянии оцепенения миссис Поумрой сохраняла удивительную грациозность и высоко держала голову. Питт подумал, что ему сложно представить ее в объятьях мужчины, которого он видел в Девилз-акр. Но, с другой стороны, так сложно понять, почему люди кого-то любят, а кого-то ненавидят… И с чего такая предубежденность? Он ничего не знал ни об одном из них.

— Есть ли причина, по которой он мог пойти в Девилз-акр, мадам? — спросил Томас. Конечно же, грубый вопрос, но Адела все не выходила из оцепенения, и Питт решил, что более подходящего момента, возможно, и не найти.

Она не повернулась, так и стояла спиной к нему. И ему показалось — а может, он это только вообразил, — что под лавандовым халатом напряглись худенькие плечи.

— Понятия не имею.

— Но вы знали, что он там бывает, время от времени? — гнул свое Питт.

Она на мгновение замялась.

— Нет.

Настаивать не имело смысла. Пока она просто не верила. Томас ждал. Возможно, она бы проговорилась.

— Его нашли там? — спросила Адела.

— Да.

— В таком… в таком же виде, как и остальных?

— Да. Сожалею.

— Ах…

Она стояла у окна очень долго, и у Томаса возникла мысль, что она пытается спрятать от него какие-то чувства, которые могли проявиться на лице. Он не знал, позвать ли ему служанку, чтобы та принесла ей что-нибудь бодрящее, или Адела предпочла бы, чтобы ее оставили одну. А может, просто ждала, что он заговорит снова.

— Мне позвать служанку, чтобы она вам что-нибудь принесла? — спросил он, нарушив тишину, потому что та очень уж на него давила.

— Что?

Питт повторил предложение.

Наконец Адела повернулась. На лице по-прежнему не читалось никаких эмоций.

— Нет, благодарю вас. Вы хотите узнать что-нибудь еще?

Питт обеспокоился — такой бесслезный, спокойный шок таил в себе немалую опасность — и решил, что обязательно попросит кого-нибудь из слуг сбегать за врачом.

— Да, пожалуйста. Я хочу знать фамилии и адреса его учеников, а также знакомых, с которыми он мог видеться в последние недели.

— Его кабинет по другую сторону коридора. Возьмите все, что сочтете нужным. А теперь, если вы меня извините, я хочу побыть одна. — Не дожидаясь ответа, она прошла мимо него — он ощутил аромат ее духов, что-то сладкое и цветочное — и скрылась за дверью.

Оставшиеся утренние часы Питт провел, проглядывая книги и бумаги в кабинете Поумроя, пытаясь сформировать впечатление о нем самом, его характере.

Получалось, что Поумрой был педантичным, ничем особо не выделяющимся человеком, который преподавал математику с тех пор, как закончил университет. Большинство его учеников составляли подростки от двенадцати до четырнадцати лет, средних способностей, за исключением одного, действительно талантливого. Обучал он их на дому — и мальчиков, и девочек. Трудился добросовестно; никаких пороков за ним не замечали, но и веселью, похоже, в его жизни места не находилось. Яркие шелковые цветы в гостиной он купить не мог. Как, собственно, и лавандовый халат с кружевами: только на последний у него не хватило бы денег.

Кухарка, которая начинала плакать всякий раз, когда Томас к ней обращался, предложила ему ленч. Уже во второй половине дня, переписав фамилии и адреса нынешних учеников Поумроя и некоторых бывших, а также знакомых и владельцев магазинов, из которых поступали счета, инспектор отбыл, не попрощавшись с Аделой Поумрой.

Он пришел домой раньше, чем обычно, — уставший, промерзший до костей. Его разбудили новостями о еще одной смерти, он отправился в Девилз-акр, чтобы увидеть еще один обезображенный труп, оставленный на ступенях у двери приюта, потом сообщил скорбную весть вдове, никак на нее не отреагировавшей. Затем провел несколько часов, вникая в подробности жизни незнакомого ему человека, пытаясь определить, что именно привело его в Девилз-акр… и почему его там убили. Питт собрал множество фактов, но ничего важного так и не обнаружил. Он чувствовал себя совершенно беспомощным, обложенным со всех сторон горем и пустяками.

Если бы Шарлотта отпустила какую-нибудь шутку или задала вопрос, он бы на нее наорал.

На следующий день, едва наступило время визитов, горничная сообщила генералу, что мисс Эллисон ждет в утренней комнате и спрашивает, сможет ли генерал ее принять.

Волнение охватило Брэндона; он почувствовал, как кровь прилила к лицу. Нелепо: она пришла за письмами. Ничего личного. И уйдет, как только получит их.

— Да. — Он сглотнул и попытался встретиться взглядом с горничной, чтобы показать, что ничего особенного не происходит. — Конечно. Она пришла, чтобы взглянуть на некоторые исторические документы, поэтому проводите ее в библиотеку, а потом принесите чай.

— Хорошо, сэр. — Горничная нашла все это странным, но на ее лице ничего не отразилось.

Генерал поднялся, одернул пиджак. Руки сами собой поднялись к галстуку. Узел на месте, крепко затянут. Он чуть распустил его и подошел к зеркалу, чтобы убедиться, что завязан галстук должным образом.

Шарлотта ждала его в библиотеке. Повернулась, и ее губы разошлись в улыбке, едва генерал переступил порог. Он не заметил теплого красного цвета ее уличного платья или промокших ботов. Видел только ее сияющее лицо.

— Добрый день, генерал, — быстро поздоровалась она. — Я очень вам признательна за разрешение почитать письма. Надеюсь, мой приход не помешал вам?

— Нет… отнюдь. — Ему бы хотелось, чтобы Шарлотта обращалась к нему по имени, но такую просьбу она могла счесть за фамильярность. Чтобы не смущать ее, не оставалось ничего другого как держаться с достоинством. Так что лицо его осталось бесстрастным. — На ближайшее время никаких встреч у меня нет. — Он собирался выпить чая с Робертом Карлтоном, но это не имело значения. Они старые друзья, так что такую договоренность он мог и нарушить.

— Как это великодушно с вашей стороны. — Шарлотта продолжала улыбаться.

— Пожалуйста, присядьте, — предложил Балантайн, указав на большое кресло у камина. — Я попросил служанку принести чай. Надеюсь, вы согласитесь выпить чашечку?

— Да, конечно, благодарю вас. — Она села и положила ноги на решетку. Только тут генерал заметил, что боты у нее совсем промокли и довольно потрепанные. Отвернулся, потом направился к книжному шкафу и достал письма.

Полчаса они изучали их вместе. Служанка принесла чай, Шарлотта наполнила чашки, а потом они вернулись в совершенно чужой им мир Испании начала века. Солдат писал с такой честностью, что они понимали его мысли, ощущали эмоции, чувствовали близость других людей и битвы, выдерживали с ним бесконечные марши по сожженным солнцем холмам, голод, долгие часы ожидания, за которыми следовал внезапный страх…

Наконец Шарлотта откинулась на спинку кресла, с широко раскрытыми глазами, все еще полными видений далекого мира.

— Знаете, этими письмами солдат подарил мне часть своей жизни. Я чувствую себя такой богатой! Большинство людей втиснуты в рамки одного места и времени, а я удостоилась чести увидеть другое, да так ярко, словно побывала там и вернулась, не получив ран и не понеся никаких расходов.

Генерал смотрел на ее лицо, светящееся удовольствием, и, что странно, чувствовал глубокую удовлетворенность. Ощущение одиночества исчезло, как уходит ночь, когда земля поворачивается к солнцу.

Внезапно он понял, что улыбается ей. Инстинктивно протянул руку и на мгновение коснулся руки Шарлотты. Ее тепло мгновенно разлилось по всему его телу. Тут же Балантайн с неохотой убрал руку. Он мог позволить себе одно мгновение, но боялся продлить его.

Однако мог ли он сказать, что честен сам перед собой? Порушил бы момент, чтобы вернуться к расхожим и придуманным кем-то другим банальностям?

— Я рад, — признался он. — Для меня эти письма тоже многое значат. Я почувствовал, будто знаю этого солдата лучше, чем большинство людей, с которыми я вижусь и разговариваю, жизнь которых, как я думал, понимаю.

Глаза Шарлотты оторвались от его глаз, и она глубоко вдохнула. Он смотрел на округлости ее тела, грациозную шею, нежную линию щеки.

— Жизнь рядом с людьми не означает, что ты их знаешь, — задумчиво ответила она. — Тебе лишь известно, как они выглядят.

Генерал подумал о Кристине.

— Человеку свойственно верить, что других людей волнует то же самое, — продолжила она. — И он испытывает шок, когда выясняется, что это не так. Я не могу выбросить из головы убийства в Девилз-акр, но большинство моих знакомых предпочитают ничего о них не слышать. Обстоятельства напоминают нам о бедности и несправедливости, а это больно. — Она чуть повернулась, чтобы встретиться с ним взглядом, и ощутила легкое смущение. — Извините… вы находите недостойным упоминание этих убийств?

— Я нахожу оскорбительным и путающим тот факт, что кто-либо готов их игнорировать, — искренне ответил генерал.

Сочтет ли Шарлотта его помпезным, как и Кристина? Она же лишь на несколько лет старше его дочери. Осознание этого пронзило генерала неожиданным и резким уколом боли. Лицо раскраснелось, он почувствовал себя неловко. Умиротворенность последнего часа как ветром сдуло. Конечно же, он просто смешон.

— Генерал Балантайн. — Шарлотта заговорила очень серьезно, рука касалась его рукава. — Вы просто не хотите меня огорчать? Вы уверены, что я не оскорбила вас, затронув эту тему?

Он откашлялся.

— Разумеется, уверен. — Откинулся назад, максимально вжался в прямую спинку стула, чтобы не чувствовать ее тепла, не вдыхать слабый аромат лаванды и чистых волос, сладость ее кожи. Дикие желания разбушевались в нем, и он пытался подавить их железной волей рассудка. Услышал свой голос, словно доносящийся издалека. — Я пытался это обсуждать. Брэнди очень озабочен случившимся, Алан Росс тоже. Но женщин это отталкивает. — Вот она, помпезность.

Но Шарлотта вроде бы ничего такого не заметила.

— Разумеется, Кристину это расстраивает. — Молодая женщина смотрела на свои руки, лежащие на коленях. — В конце концов, она знала сэра Бертрама Эстли и знает мисс Вулмер, на которой тот собирался жениться. Для нее случившееся более болезненно, чем для вас или меня. И вполне естественно, что полиция задается вопросом: а вдруг сэр Бью Эстли ненавидел брата достаточно сильно, чтобы убить его, поскольку наследовал и титул, и состояние? И, кстати, мисс Вулмер от него в восторге: находит его таким обаятельным… Кристина, которая хорошо с ним знакома, конечно же, ему сочувствует. Он оказался в крайне щекотливом положении. И утрата брата, и подозрения, которые не преминут высказать жестокосердные люди.

Балантайн обдумал ее слова. Кристина никакого сочувствия не выказывала. Более того, у него создалось впечатление, что вся эта история ей неприятна. Шарлотта приписывала его дочери эмоции, которых у той не было и в помине.

— Да еще этот Макс Бертон служил в вашем доме лакеем, — продолжила Шарлотта. — Хотя его дальнейшая жизнь вас совершенно не касается, неприятно осознавать, что человек, которого знаешь, встретил такой конец.

— Как вы узнали, что это тот самый человек? — удивленно спросил генерал. Он не помнил, чтобы в газетах упоминались убийства на Калландер-сквер или предыдущая карьера Макса. И Бертон — не такая уж редкая фамилия.

Шарлотта зарделась и отвела взгляд.

Балантайн сожалел о том, что смутил ее, однако полагал важным, что наедине они могут говорить честно, ничего не скрывая друг от друга.

— Шарлотта?

— Боюсь, я слушала сплетни, — чуть настороженно ответила она. — Мы с Эмили пытаемся привлечь внимание некоторых влиятельных людей к положению тех, кто вовлечен в проституцию, особенно детей. Вероятно, законодательно сделать что-либо невозможно, но можно так сформировать общественное мнение, что у пользующихся услугами малолеток земля начнет гореть под ногами.

Теперь она решилась встретиться с ним взглядом, готовая к возражениям. Но он не нашел для этого ни единого довода. Наоборот, ощутил радость, потому что встретил женщину, которая думала так же, как и он.

— Моя дорогая, у меня нет на это ни малейшего желания!

В глазах Шарлотты мелькнуло недоумение.

— Простите?

— Разве вы не ожидали, что я попытаюсь убедить вас изменить свою точку зрения, начну вас осуждать?

Ее лицо расслабилось, засияло улыбкой, и, к своему ужасу, генерал почувствовал, что ему с невероятной силой хочется прикоснуться к ней. Единства разумов уже не хватало; одна только речь не могла передать то, что он сейчас чувствовал. Какие-то эмоции, так долго дремавшие в нем, вдруг забурлили и прорвали сдерживающие барьеры, нарушив привычное ему душевное равновесие. Как же хотелось, чтобы эта вторая половина дня растянулась до бесконечности, не обрываясь вечером, удерживая от возвращения Огасту, которая принесла бы с собой привычный порядок… и одиночество…

Шарлотта смотрела на него. Она прочитала эти мысли на его лице? Свет ушел из ее глаз, она отвернулась и спокойно ответила:

— По этому вопросу — нет. Я знаю, что права. Но есть много других, по которым я соглашусь с вами, если вы найдете, что правота не на моей стороне. Я и сама знаю свои недостатки.

Балантайн не понимал, о чем она говорит, и не решился спросить. Но не думал, что говорит она для того, чтобы произвести эффект, из ложной скромности. Ее действительно мучило чувство вины.

— Недостатки есть у всех, дорогая моя, — мягко сказал он. — В тех, кого мы любим, их перевешивают достоинства, и это главное. А те качества, которые не так чтобы хороши, мы предпочитаем не замечать. Мы их знаем, но они нам не мешают. Будь люди без слабостей и устремлений, разве они смогли бы оценить то, что мы можем им предложить?

Шарлотта резко поднялась, и на мгновение он подумал, что у нее на глазах выступили слезы. Она знала, о чем он думал, что пытался сказать… и одновременно не сказать? Он ее любил. Наконец-то эта мысль четко сформировалась в голове.

Но генерал никоим образом не имел права смущать ее. При любых обстоятельствах от него ждали достойного поведения. Он расправил плечи и выпрямил спину.

— Вы с Эмили занимаетесь нужным и благородным делом. — Он молил Бога, чтобы голос его звучал естественно, не отстраненно, не слишком покровительственно.

— Да. — Она по-прежнему стояла к нему спиной, смотрела в окно на сад. — Леди Камминг-Гульд также встревожена этим, и мистер Сомерсет Карлайл, член парламента. Думаю, мы уже чего-то достигли. — Наконец-то она повернулась и улыбнулась ему. — Я так рада, что вы одобряете наши действия. Теперь, раз уж вы это сказали, признаюсь, я бы огорчилась, если бы осудили.

Генерал почувствовал, как кровь вновь приливает к лицу; он ощущал и радость, и боль. Встал, потом взял со стола солдатские письма. Ему так не хотелось, чтобы она уходила, но он не мог допустить, чтобы она осталась. Не имел права выдать себя. В нем бушевали такие сильные чувства, что он уже не мог за себя ручаться. Оставалось только извиниться и уйти.

— Пожалуйста, возьмите их и прочитайте снова, когда возникнет желание.

Шарлотта прекрасно поняла, что означают его слова, и с благодарностью взяла письма.

— Я буду относиться к ним с величайшей осторожностью, — заверила она его. — Чувствую, он стал другом нам обоим. Спасибо вам за этот чудесный день. До свидания, генерал Балантайн.

Он глубоко вдохнул.

— До свидания, Шарлотта.

Потянулся к шнуру звонка. Когда вошел лакей, наблюдал, как она уходит, с прямой спиной, высоко подняв голову. Застыл на месте, пытаясь сохранить ее образ, но золотой кокон ее теплоты растаял, и он вновь остался один.

Шарлотта прибыла в дом Балантайна в приличествующее для визитов время, отчасти с тем, чтобы ее приняли, а по большей части — в уверенности, что застанет генерала одного: она не сомневалась, что леди Огаста отправилась в гости.

Лакей открыл дверь и вопросительно посмотрел на нее.

— Добрый день, — уверенно поздоровалась Шарлотта.

Господи, ей же надо помнить, что ее здесь знают как мисс Эллисон! Она едва не представилась миссис Питт… Шарлотта понимала, что эту ложь придется объяснить, но не хотелось начинать с лакея.

— Добрый день, мисс Эллисон, — вежливо ответил лакей. Если он и заметил простую одежду или мокрые, ободранные на мысках боты, то не подал виду. — Ее светлости нет, но генерал дома, и мисс Кристина. — Он широко распахнул дверь в молчаливом приглашении.

Шарлотта тут же вошла, надеясь, что ее поспешность он отнесет к желанию укрыться от пронизывающего ветра и мокрого снега, а не к стремлению побыстрее свидеться с Балантайном.

— Благодарю вас, — с достоинством, как она надеялась, компенсирующим торопливость, произнесла Шарлотта. — Я бы хотела поговорить с генералом, если есть такая возможность. — Предлог она уже нашла. — По поводу писем с Пиренейской войны, с которыми он любезно позволил мне ознакомиться.

— Разумеется, мадам, не сочтите за труд пройти сюда.

Лакей закрыл дверь, отсекая холодный зимний день, и провел ее в маленькую гостиную. Она пустовала, но в камине ярко пылал огонь. Генерал, вероятно, находился в библиотеке, скорее всего в компании Кристины. Об этом Шарлотта не подумала. Она бы предпочла не говорить с генералом в присутствии Кристины — та быстро все схватывала и ревниво относилась к любой женщине, которая появлялась рядом с отцом. Она приложила бы все силы, чтобы визит Шарлотты закончился максимально быстро. Все свелось бы к обмену шпильками. Шарлотта принялась лихорадочно вспоминать важные подробности солдатских писем.

Лакей ушел, но несколько минут спустя вернулся и проводил ее в библиотеку. Слава богу, Кристина уже ушла, возможно, решив, что Шарлотта и ее письма слишком скучны, чтобы тратить на это время.

Генерал Балантайн стоял спиной к огню; напрягшись, он ожидал гостью, не отрывая глаз от двери.

Лакей тут же исчез, оставив их наедине.

— Шарлотта… — Брэндон не знал, шагнуть к ней или нет. Внезапно он почувствовал себя таким неловким, его чувства так рвались наружу, что это раздражало, даже пугало.

Она подготовила сбивчивый комментарий по письмам. Теперь необходимость в нем отпала: предлог для визита более не требовался. Во рту у нее пересохло, горло сжало.

— Лакей сказал мне о письмах. — Генерал пытался ей помочь. — Вы что-то в них нашли?

Шарлотта не решалась встретиться с ним взглядом, смотрела на огонь.

Тут Брэндон сообразил, что она замерзла и промокла, а он забирает все тепло, идущее от камина. Балантайн быстро отошел, его голос смягчился.

— Подойдите сюда. Согрейтесь.

Шарлотта улыбнулась. В любое другое время она оценила бы его поступок по достоинству. За свою жизнь Шарлотта привыкла к тому, что мужчина автоматически занимает самое близкое к огню место.

— Спасибо вам.

Она сразу почувствовала, как тепло приятно растекается по коже. Еще несколько мгновений, и оно доберется до онемевших ног сквозь мокрые юбку и боты.

Оттягивать время дальше не имело смысла.

— Я пришла не из-за писем. — Шарлотта смотрела на языки пламени, наблюдала за ними, чтобы избежать его глаз. Он стоял чуть позади, и она не повернулась бы ни за что на свете. — Я пришла по поводу убийств в Девилз-акр.

Повисла тишина. Балантайн имел полное право предположить, поскольку Эмили представила ее как мисс Эллисон, что она развелась с Питтом… и она никоим образом не разубеждала его. Теперь мысль об этом вызвала у нее жгучий стыд. Она повернулась к генералу. Тот пристально смотрела на нее с таким ранимым, незащищенным лицом. И однако Шарлотта не могла не сказать ему все. С каждым приходом сюда совесть мучила ее все сильнее. При этом она никак не могла подсластить пилюлю. Любая попытка — мягкость, стыд, жалость — только унизила бы его.

Шарлотта начала быстро, чтобы отрезать себе путь к отступлению.

— Оправданий у меня нет, разве что мне очень хочется найти того, кто убил этих мужчин в Девилз-акр, и положить конец этой системе проституции и…

— Мне хочется того же! — с жаром воскликнул генерал, а потом осознал боль, написанную на ее лице. — Шарлотта… Что такое? — Балантайн не двинулся с места, но ей показалось, что он приблизился, думая только о ней, о том, что она рядом.

— Я вам соврала, — Шарлотта сознательно использовала это грубое слово. Если бы она отвела взгляд, то проявила бы трусость, а ей требовалось и наказать себя. Поэтому она смотрела ему в глаза. — Эмили представила меня как мисс Эллисон, потому что хотела, чтобы вы видели во мне одинокую женщину. И я ей позволила, потому что Макс работал в вашем доме и мы думали, что нам удастся здесь что-нибудь выяснить. — О подозрениях насчет Кристины она все-таки не упомянула. — Я по-прежнему замужем за Томасом Питтом, — прошептала она. — И я счастлива.

Лицо генерала вспыхнуло. Он отвернулся от нее, желая это скрыть.

Она его использовала. И теперь ощущала жгучий стыд, боль, потому что видела в нем друга, дорожила его хорошим отношением к ней. Если бы он стал презирать ее за содеянное, эта боль надолго осталась бы с ней.

— Мне очень стыдно, — продолжила она. Следовало ли ей притвориться, что она ничего не знает о его любви к ней? Спасет ли это его гордость, позволив задавить это чувство, сделать вид, что его и не существовало? Или еще сильнее оскорбит его, обесценив величайший дар, который он ей предлагал?

Шарлотта попыталась прочитать выражение его лица, но могла видеть только нежность в глазах и замешательство. Свет лампы отражался от кожи, обтягивающей скулы. Ей хотелось прикоснуться к нему, обнять… но как бы это выглядело? Балантайн почувствовал бы себя оскорбленным, даже испытал бы отвращение. Он бы не понял, что, любя Питта, Шарлотта питала к нему самому глубоко личные, теплые чувства. Он мог бы счесть объятье за жалость, а хуже этого ничего не могло быть.

— Я лгала, говоря не всю правду, — уточнила она, чтобы нарушить тяжелое молчание. — Но не сказала ничего такого, что не соответствовало бы действительности. — Она все-таки пыталась оправдаться.

— Пожалуйста, ничего не объясняйте. — К Балантайну наконец-то вернулся дар речи. Он глубоко вдохнул, потом выдохнул. — Меня тоже тревожат и эти убийства… и Девилз-акр. Как я уже понял, вы пришли не из-за писем. Тогда в чем причина?

— Но письма меня тоже волнуют! — воскликнула Шарлотта, как ребенок, и из глаз ее брызнули слезы. Она всхлипнула, достала носовой платок, высморкалась и посмотрела на него. — Есть очень тревожные сведения. Я… я подумала, что вы захотите незамедлительно их узнать.

— Я?.. — Генерал уже понял, о чем пойдет речь: ему причинят новую боль. Он инстинктивно подался назад, его волнение усилилось. — Что вы узнали? — спросил он.

— Макс держал два дома… — Слово «бордель» она произнести не смогла. Слишком грубо.

Он, похоже, не понимал, что это значит.

— Правда? — В его голосе слышалось замешательство. Теперь они разговаривали формально, словно момента близости и не возникало. Так было проще обоим.

Шарлотта рванула с места в карьер, чтобы не думать об эмоциях.

— Один — обычный, каких в Девилз-акр много. Второй — для очень высокопоставленных клиентов. — Она горько улыбнулась, хотя смотрела на камин. — Которые приезжали в каретах. Он даже предлагал им женщин благородного происхождения, по заказу.

Генерал молчал. Она попыталась представить себе, что он чувствует. Не верит, ужасается… или знает? Но, несомненно, чувствовал он и боль.

Шарлотта медленно выдохнула.

— Адела Поумрой — одна из них.

Он по-прежнему молчал.

— Поумрой был педерастом. Я думаю…

Шарлотта замолчала, пытаясь найти оправдание для этой женщины. Почему? Чтобы оправдать и Кристину в его глазах? Балантайн этого не заслуживал. Вновь на нее нахлынуло невероятно сильное желание обнять его, прижать к груди, прикоснуться к недостижимой ране… сделать что угодно, лишь бы облегчить боль! Идиотизм. Если это что-то изменит, то лишь к худшему. Он и так раздражен и обижен; любовь, которую он к ней испытывал, уже наверняка раздавлена ее же двуличием… не говоря еще и о новой угрозе.

— Извините, — она все смотрела в камин.

— А что известно о других? — спросил генерал. Истолковать интонации она не смогла.

— Доктор Пинчин делал аборты проституткам, и не всегда удачно. Оплату главным образом брал натурой. Миссис Пинчин очень мрачная и очень респектабельная.

— А Берти Эстли? — настаивал Балантайн. Он интересовался только фактами, маскирую свои чувства к ней… или к Кристине, или к кому-то еще, стремлением эти факты понять.

— Ему принадлежала чуть ли не целая улица в Девилз-акр: жилые дома, мастерские, кабак. Разумеется, Бью Эстли мог убить его из-за денег. Недвижимость приносила большой доход. — Тут Шарлотта посмотрела на Балантайна.

— Вы в это верите? — Он выглядел совершенно спокойным, разве что лицо его напряглось и левая рука сжалась в кулак. На мгновение, пока он не посмотрел в сторону, Шарлотта увидела блеск его глаз.

— Нет, — с усилием ответила она.

Дверь распахнулась, и в библиотеку вошла Кристина, с побледневшим лицом, сверкая глазами, в пальто — видать, собралась уходить — и с большой красивой сумкой.

— Ах, мисс Эллисон, как приятно видеть вас вновь! — заговорила она, пожалуй, излишне громко. — Должна сказать, вы самый усердный человек из моих знакомых. Наверное, скоро сможете читать лекции о жизни солдата на Пиренейской войне для научных обществ. Вы и сейчас обсуждаете именно это, так?

Заранее приготовленная ложь тут же сорвалась с губ Шарлотты:

— Мои знания очень ограничены, миссис Росс. Но у меня есть родственник, которого очень заинтересовали эти письма. Я хочу их ему показать, вот и пришла, чтобы испросить разрешения у генерала.

— Как благородно с вашей стороны прибыть сюда лично. — Кристина подошла к письменному столу, не отрывая глаз от Шарлотты, выдвинула ящик. — Другая женщина вполне обошлась бы письмом, особенно в такой ужасный день. Улицы уже побелели от снега, а снегопад только усиливается. Вы совершенно замерзнете, пока доберетесь до дома. — Ее лицо дернулось. Она что-то достала из ящика, сунула в сумку, громко щелкнула застежкой.

Генерала очень разозлило столь пренебрежительное отношение дочери к Шарлотте, и он даже не поинтересовался, что она взяла.

— Домой мисс Эллисон поедет, естественно, в моей карете! — фыркнул он. — Ты, конечно же, приехала в своей, и моя тебе не понадобится?

— Конечно же, папа. Неужели ты подумал, что я воспользовалась общественным омнибусом? — Она прошла к двери и открыла ее. — До свидания, мисс Эллисон. Я надеюсь, ваш… родственник… получит от Пиренейской войны не меньше удовольствия, чем, похоже, получаете вы.

И она вышла, захлопнув за собой дверь. Через несколько мгновений хлопнула дверца кареты, и они услышали стук копыт на мостовой.

— Вроде бы она что-то у вас взяла, — заметила Шарлотта, с тем чтобы нарушить гнетущую тишину, не придавая этому какое-то значение.

Балантайн подошел к столу, выдвинул ящик, из которого Кристина взяла некий предмет и переложила в свою сумку. На его лице отразилось недоумение. У рта появились морщинки боли, ранее отсутствовавшие.

Кристина была одной из женщин Макса. Шарлотта уже поняла, что Балантайн или знал об этом, или догадался. А как же Алан Росс?

Балантайн выпрямился во весь рост, его глаза широко раскрылись, лицо побледнело.

— Она взяла мой револьвер.

На мгновение Шарлотту парализовало. Потом она вскочила.

— Нам надо ехать за ней. Найдите кеб, — скомандовала она. — Она только что отъехала. На снегу останутся следы — мы последуем за ней. Куда бы они ни поехала, мы успеем ее остановить… а потом помочь ей!

Генерал широкими шагами подошел к двери, позвал лакея. Вырвал из его рук пальто Шарлотты, свое не взял. Схватил ее за руку и потащил к двери. В следующее мгновение они уже угодили в метель. Белый сумрак едва рассеивал свет уличных фонарей.

Балантайн перебежал через подъездную дорожку на покрытую снегом траву под деревьями. Карета Кристины пересекла площадь и теперь притормозила, поворачивая за угол. По западной стороне площади, от одного светового фонарного пятна к другому медленно катил кеб.

— Извозчик! — закричал Балантайн, размахивая руками. — Извозчик!

Шарлотта спешила за ним по траве и опавшим листьям, промокла до щиколоток, стараясь не отстать. Ее лицо онемело от холода, а пальцы, пусть и в перчатках, теряли чувствительность. Она прилагала все силы, чтобы держаться рядом с генералом.

В кебе уже сидел сэр Роберт Карлтон.

Балантайн распахнул дверцу.

— Срочное дело! — прокричал он, перекрывая шум ветра. — Извини, Роберт! Кэб нужен мне!

Полагаясь на долгую дружбу и покладистый характер Роберта, генерал протянул руку и буквально вытащил его из кеба, после чего повернулся к Шарлотте, обнял за талию и подсадил на подножку. Потом велел извозчику ехать к улице на дальней стороне площади, следом за каретой Кристины. Он сунул пригоршню монет в руку изумленного извозчика и чуть не свалился на пол от рывка кеба: извозчик от блеска золота превратился в Йиуя.[25]

Шарлотта плюхнулась на сиденье и схватилась за опору для руки. Она не успела даже поправить юбки. Кеб уже огибал угол; Балантайн выглядывал из окна, пытаясь разглядеть карету Кристины, надеясь, что они не потеряли ее метели.

Стук копыт глохнул в мягком снежном покрывале. Кеб бросало из стороны в сторону: колеса скользили, катились, вновь скользили. В любое другое время Шарлотта перепугалась бы до смерти, но сейчас могла думать только о том, что Кристина где-то впереди, с револьвером генерала. Так что собственная безопасность нисколько ее не волновала. Кеб, опасно кренясь, мчался сквозь белую мглу, а Шарлотту душил другой страх: как бы Кристина никого не убила. Она собиралась застрелить Алана Росса? Неужели все-таки он убил сначала Макса, а потом остальных… и Кристина это знала? Она собиралась застрелить его? Или предложить покончить с собой?

Балантайн подался назад, более не выглядывал в окно. Кожа раскраснелась от ветра, снег налип на волосы.

— Они впереди. Одному Богу известно, куда она направляется! — Его лицо так замерзло, что губы едва шевелились.

Шарлотту бросило на него, когда кеб, чуть ли не перевернувшись, огибал очередной угол. Балантайн поймал ее, на мгновение прижал к себе и отпустил.

— Я не знаю, где мы, — продолжил он. — Ничего не вижу, кроме снега и, время от времени, уличных фонарей. Не узнаю эти места.

— Она едет не домой? — спросила Шарлотта и тут же пожалела о своем вопросе.

— Нет, мы вроде бы повернули к реке. — Он тоже подумал об Алане Россе?

Они летели сквозь белый мир без стука копыт и скрипа колес. Слышалось только щелканье кнута да крики извозчика. Падающие снежинки в круге света от уличного фонаря сменялись холодной темнотой, чтобы появиться вновь под следующим фонарем. Кэб сбросил скорость, теперь они поворачивали все чаще. Вероятно, не теряли карету Кристины из виду, потому что извозчик новых указаний не спрашивал.

Куда она ехала? Предупредить Аделу Поумрой? Или нет? Та наняла какого-то психа, чтобы убить своего мужа?

Ответы кружились в голове Шарлотты, и ни один из них не представлялся правильным. Впрочем, сердцем она уже все поняла. Кристина возвращалась в Девилз-акр. В один из публичных домов… чтобы кого-то убить!

Сидевший рядом с ней Балантайн молчал. Какие бы кошмары ни разворачивались перед его мысленным взором, он боролся с ними в одиночку.

Еще один угол, еще одна выбеленная снегом улица — и наконец-то они остановились. В окне появилась голова извозчика.

— Ваша дама пошла туды! — Он махнул рукой, Балантайн распахнул дверцу и выскочил из кеба, предоставив Шарлотте выбираться самой. — Туды, — повторил извозчик. — В публичный дом сестер Долтон. Не знаю, чевой-то ее туда понесло, ежли спросите меня. Ежли туды хаживает ее муженек, так ей лучше притворяцца, что она не знает об этом, а не мчацца за ним, как угорелой! Енто непристойно! И смыслу в ентом нет. Чем меньше гришь женщинам, тем лучшее! Для них… Леди лучше остаться в кебе. Хосподи! Вам низзя брать ее с собою!

Но Балантайн не слушал. Он уже пересекал улицу к ступенькам, ведущих к нужному ему дому. На свежевыпавшем снегу Кристина оставила четкие следы.

— Эй! — Извозчик вновь попытался остановить Шарлотту. — Мисс!

Но Шарлотта уже спешила за генералом, бежала по снегу, подхватив юбки. Она догнала его уже на лестнице. Никто не помешал им зайти. Дверь закрывалась на задвижку, которая не выдержала и легкого толчка. Дверь распахнулась.

Коридор вывел их в большую комнату с красным бархатом обивки, газовыми рожками, розовыми стенами. В столь раннее время клиенты еще не подошли, не было и проституток. Они увидели только Викторию Долтон в коричневом платье и ее сестру Мэри — в синем, с белыми кружевами по воротнику и манжетам. Перед ними стояла Кристина с револьвером в руке.

— Вы совсем рехнулись! — Голос Кристины перешел на визг, руки тряслись. Но ствол револьвера по-прежнему смотрел в грудь Виктории. — Мало вам было убить Макса, так вы его еще и кастрировали. А потом убили еще троих! Почему? Почему?! Почему вы убили других?! Я этого не хотела… я вас об этом не просила!

Лицо Виктории оставалось бесстрастным, гладким, как у ребенка. Только глаза выдавало эмоции, сверкая яростью.

— Если бы тебя продали в проститутки в девять лет, ты бы об этом не спрашивала! Ты торгуешь своим телом ради забавы… позволяешь пользоваться им таким животным, как Макс. Если бы мужчины спускали в тебя с тех пор, когда ты ребенком сидела на коленях матери; если бы ты лежала в своей кровати и слышала через тонкую стенку, как кричит твоя семилетняя сестра, когда они наваливаются на нее своими большими, голыми, грязными телами, пыхтя и потея, лапая повсюду, — ты бы ощутила радость, вонзая в них нож, вырывая их…

Руки Кристины напряглись, ствол револьвера поднялся чуть выше. Шарлотта прыгнула вперед и ударила ногой. Она находилась слишком далеко, чтобы добраться до револьвера, но сшибла Кристину с ног, а револьвер, не выстрелив, упал на пол.

Раздался яростный вопль, Шарлотта почувствовала, как ее схватили сильные, когтистые руки. Она упала, приложившись к полу бедром, запуталась в юбках. Вытянула руки, чтобы ударить или дернуть. Нашла волосы, схватила, дернула. Раздался крик боли. Чье-то тело тяжело рухнуло на нее, юбок добавилось, ее крепко пнули в бок.

Новые вопли, ругань Кристины. Шарлотту придавили к полу, она задыхалась под горой материи и тел. Волосы рассыпались по спине, упали на лицо. Чья-то рука схватила их, дернула. Боль пронзила голову. Она сжала руку в кулак, ударила. Где револьвер?

— Прекратите! — прогремел голос генерала Балантайна. Никто не обратил на него ни малейшего внимания.

Кристина стояла на четвереньках, с перекошенным от ярости лицом и кричала на Викторию Долтон. Мэри Долтон отвела руку и отвесила Кристине такую крепкую оплеуху, что зазвенело в воздухе. Кристина сумела подняться и пнула Мэри. Удар пришелся в плечо, и та со стоном повалилась на пол.

Виктория рванулась к револьверу, но Шарлотта перехватила ее, схватив за волосы и отчаянно дернув. Юбка Шарлотты порвалась до талии, открыв нижнее белье и длинную полосу белого бедра. Крича, не замечая, что ее туалет не в порядке, она лихорадочно огляделась в поисках револьвера.

Внезапно их оглушил выстрел. Все застыли, словно пуля поразила каждую.

— Прекратите! — Голос Балантайна дрожал от ярости. — Встать! Я пристрелю первую, кто не выполнит мою команду!

Очень медленно они поднялись — поцарапанные, в разорванной одежде, с растрепанными волосами. Шарлотта попыталась завязать края дыры, чтобы скрыть голое бедро.

— Боже мой! — Балантайн стоял, нацелив на них револьвер, с бледным как мел лицом. Кожа так обтягивала скулы, что, казалось, сейчас порвется.

Кристина шагнула к нему.

— Стоять! — рявкнул генерал.

Шарлотта почувствовала, как слезы подступают к глазам. Теперь она знала все ответы, но ничего не могла сделать: ни для Балантайна, ни для Виктории или Мэри, ни для Алана Росса.

— Эти женщины убили Макса Бертона? — Он говорил с Кристиной, словно здесь больше никого не было.

— Да! Они сумасшедшие! Они… — Она замолчала, ахнула, лицо генерала привело ее в дикий ужас.

Генерал повернулся к Виктории Долтон.

— Почему теперь? Почему вы так долго ждали?

Лицо Виктории напоминало каменную маску, глаза блеснули.

— Она мне заплатила. — Чувствовалось, что бандерша говорит честно. — Сначала сама сношалась с Максом, потом ложилась под других мужчин по его просьбе… А когда того обуяла жадность и он начал ее шантажировать, она испугалась. Поняла, что должна от него избавиться. — Ее лицо дернулось от жалости — жалости к Россу — и презрения к Кристине. — Она испугалась, что ее муж, бедняга, прознает обо всем! Она оставила только одного любовника — Бью Эстли.

Шарлотта смотрела на Балантайна. Его лицо перекосило от боли. Но он не ставил под сомнения слова Виктории, не пытался отвергнуть правду.

— А почему Пинчин? — спросил он, не опуская револьвера.

— Он заслуживал смерти, — холодно ответила Виктория. — Мясник!

— А чем заслужил смерть Берти Эстли?

Губы Виктории пренебрежительно изогнулись.

— Ему принадлежала вся эта улица. Он сдавал комнаты богатым мужчинам и их проституткам, когда те хотели уединения. Он собирал ренту. Его семья содержала богатые гостиные и своих благородных дам на прибыли с нашей грязи!

— И его брат должен быть нам благодарен! Ему бы заплатить нам… — начала Мэри, но Виктория оглянулась и влепила ей пощечину, да так сильно, что на щеке отпечаталась ладонь.

В то же мгновение Шарлотта прыгнула вперед, пытаясь добраться до револьвера. Ее руки сжали руку Балантайна И нацелили револьвер на Викторию.

Та провела рукой по комоду. Блеснули ножницы, и сложенные лезвия вонзились в грудь Кристины. Брызнула кровь. Прогремел выстрел. Пуля ушла в потолок.

Балантайн подхватил дочь, когда та медленно падала на колени, удержал в объятьях, не позволив рухнуть на пол, словно куче тряпья.

Шарлотта схватила с пола подставку для ног и изо всей силы ударила Викторию по голове. Та свалилась на пол и застыла на красном ковре. Шарлотта выпрямилась, вновь подняв над головой подставку. Мэри, охваченная страхом, что Виктория умерла и она осталась одна, наклонилась над сестрой, плача, как заблудившийся ребенок.

Где же Питт? Это уже перебор; боль слишком сильная, и некуда от нее деваться. Шарлотта более не злилась; ушли все чувства, кроме жалости, и тело болело от синяков. Слезы потекли по лицу, но на рыдания сил не хватило.

Балантайн осторожно опустил Кристину на пол. Она лежала с закрытыми глазами, лиф платья покраснел от крови.

Шарлотта протянула руку к голове Балантайна, коснулась его волос. Погладила, потом еще раз, более нежно. Повернулась и увидела стоящего в дверях констебля. За ним возвышалась такая знакомая, пусть и напоминающая пугало, фигура Питта. Естественно — выстрелы! Питт, должно быть, держал полицейских снаружи: он все раскрыл сам, ее вмешательство оказалось лишним.

Томас медленно направился к ней, протиснувшись мимо констебля, который рылся в карманах, чтобы достать наручники для Мэри и Виктории. С Балантайном он не заговорил. Да и что мог сказать? Ужас ситуации говорил сам за себя. Да и Кристина уже отошла…

Осторожно обняв Шарлотту, Питт коснулся ее рук, плеч, отбросил с лица волосы.

— Ты выглядишь нелепо! — В его голосе вспыхнула ярость, едва он понял, что она не ранена и все кости целы. — Великий Боже, ты выглядишь отвратительно! Иди домой! И чтобы такого больше не было! Никогда! Отныне будешь делать только то, что я тебе говорю! Ты меня слышишь?

Шарлотта молча кивнула, сокрушенная ужасом и жалостью, осознанием, что ее безопасность — в его любви. Да и что она могла сейчас сказать?