— Нет-нет, так не пойдет, — сказала молодая женщина в длинном черном платье.

Она повернулась к сцене спиной, взяла с обитого малиновым бархатом кресла цветастую шаль и набросила ее на плечи. У женщины были гладкий лоб, красивые глаза орехового цвета, точеный носик и небольшая родинка над верхней губой. Блестящие каштановые волосы были собраны в пучок. Нахмуренные брови и плотно сжатый рот придавали ее лицу жесткое и решительное выражение.

— Оксана, Лена, Света, — хлопнула она в ладоши, — еще раз все сначала! И не забывайте: вы на подиуме, а не на базаре. Голову ровнее, походка от бедра, взгляд должен быть спокойным и торжествующим: вы знаете, что прекрасны и глаза сотен человек устремлены на вас.

По сцене прошел нестройный шепот. Несколько высоких девушек в обтягивающих маечках и трико выстроились в ряд и приготовились к тренировочному дефиле.

— Сережа, давай, — скомандовала женщина в черном платье, посмотрев куда-то вправо, под самый потолок.

Парень, чья светлая кудлатая голова маячила в крохотном оконце в правом верхнем углу темного зала, едва заметно кивнул, и гулкую тишину помещения нарушила громкая ритмичная музыка.

— Света, Света, — гневно выкрикнула женщина в шали, — ну нельзя же так!

Она закусила от досады губы и раздраженно мотнула головой. Темная прядь выбилась из прически и упала на висок.

Коротко стриженная блондинка растерянно замерла посреди сцены, в то время как ее коллеги продолжали двигаться по подиуму. Музыка внезапно стихла, пятерка девушек в нерешительности остановилась.

— Марина Рудольфовна, — чуть не плача взмолилась блондинка, — вы же видите, мы стараемся…

— Нет, не вижу, — задыхаясь от возмущения, произнесла женщина в шали, — если бы старались, не шли бы как слонихи на водопой, а ступали бы как нимфы. Не забывайте, что мы будем представлять молодежную коллекцию «осень — зима». Никто не требует от вас, чтобы вы порхали как балерины, но нельзя же ходить по подиуму так, как вы ходите по улице! И ведь мы с вами уже не первый раз отрабатываем этот кусок, в чем же дело?

Глаза Марины Рудольфовны, перебегая с одной девушки на другую, метали молнии. Она села в кресло, закинула ногу на ногу и принялась нервно покачивать правой ногой.

— Максим, — резко обратилась она к сидящему в зале черноволосому парню с застывшим от напряжения бледным лицом, — дай мне сигарету и подумай, что нам делать с этими неповоротливыми клячами.

Она с ядовитым злорадством еще раз обвела глазами подиум и, не наклоняясь, прикурила от зажигалки поспешившего на зов Максима. Стоящие на подиуме девушки неодобрительно зашушукались между собой.

— Хватит болтать, — вскочила с кресла как ужаленная Марина Рудольфовна, — все — на исходную позицию! Вы здесь не бесплатно трудитесь, извольте выполнять мои распоряжения.

Девушки безмолвно повиновались.

— Ну, как тебе этот бордель? — выпустила струю дыма прямо в лицо Максиму Марина Рудольфовна.

— Не знаю, что сказал бы Лешка по этому поводу, — растерянно пожал плечами худощавый брюнет, — ему, конечно, виднее, да и тебе тоже, — поторопился он добавить, — а вот мне кажется, что не все так плохо.

— Мнение Лешки с некоторых пор меня не интересует, он тряпками занимается, а я — телами! Ему легче — сиди, изобретай. Он ни от кого, по сути, не зависит… Портные свое дело знают, тем более что ему повезло с мастерами. Многие вещи он сам делает, так что ему проще.

— Ну, это с какого бока посмотреть, — осмелился противоречить Марине Рудольфовне Максим, но, наткнувшись на ее свирепый взгляд, осекся и замолчал.

— Сергей! — Марина Рудольфовна подняла глаза к потолку.

Снова грянула музыка, и в такт ее стремительным аккордам по сцене пошли девушки. Марина Рудольфовна, изображая равнодушие, краем глаза наблюдала за их движениями.

— Бог ты мой, — сорвалась она, — ты посмотри, как эта тупица идет!

Реплика относилась все к той же коротко стриженной блондинке. Произнесенная довольно громко, она подействовала на последнюю как удар хлыста. Светлана застыла как соляной столп, а потом, закрыв лицо руками, зарыдала.

Максим озадаченно посмотрел на ухмылявшуюся Марину Рудольфовну.

— Эмоции свои прошу держать при себе. Сергей, останови пленку, у нас тут своя музыка!

Марина Рудольфовна открыто потешалась над бедной манекенщицей. Девушки таращили друг на друга глаза, ни одна из них не решалась посмотреть в зал.

— Отправляйся к себе, приведи себя в порядок и снова за работу, — резко произнесла Марина Рудольфовна. — Объявляю перерыв. Десять минут.

Девушки кинулись к кулисам. Им не терпелось освободиться от присутствия Медузы Горгоны.

— Ты не представляешь, как я устала, — тяжело вздохнула Марина Рудольфовна и потянулась. Взгляд Максима потеплел. Ленивая грация жестокосердной укротительницы стройных девичьих тел подействовала на него магически.

— Может, поужинаем сегодня вместе? — вкрадчиво шепнул он, накрывая ладонью узкую кисть Марины.

— Ни в каких авантюрах я участия больше не принимаю, — холодно сказала она, высвобождая руку, — у меня завтра показ, дел по горло.

— Плутуешь, матушка, — с приторной фамильярностью отозвался Максим, — пара часов ничего не значит.

— Но может и значить… — лукаво улыбнулась Марина, поправляя на плечах свою испанскую шаль.

— …если проводишь ее с человеком, который тебе действительно не безразличен. Так что, поужинаем?

— Если бы не твои бархатные глаза, — с иронией в голосе сказала Марина, — я бы отказалась, но ты умеешь так проникновенно посмотреть на женщину в минуту, когда она колеблется…

Теперь в голосе и жестах Марины было столько соблазнительной томности и изящества, что оставалось загадкой, как она могла сочетать в себе свирепость тигрицы и кротость небесного ангела, хотя скорее, подумал Максим, ангела-искусителя.

— Ты видела Лешкину коллекцию? — с безразличным видом осведомился Максим.

— Кое-что… — уклончиво ответила Марина, — не бог весть что, надо сказать. Раньше он проявлял большую изобретательность. Пойми, юбки в крупную складку и широкие брюки хаки — для Запада вчерашний день. А он из этого хочет сделать революцию! Представляю, что об этом напишут газеты: «Замуруев представил потрясающую осенне-зимнюю коллекцию. Последний писк сезона — юбки в складку, пуловеры крупной вязки и объемные комбинезоны, асимметричные манто из искусственного меха и расшитые золотом унты». Ха-ха! Да это же мода для тинейджеров. Он что, уже настолько чувствует себя старым, что решил предложить дамам подростковые юбочки и брючки? Сдается мне, что теперь он руководствуется девизом: нам не до красоты и роскоши — лишь бы было доступно! Я бы назвала его новую коллекцию «Геронтофобия».

— Забавно, — усмехнулся Максим, — а ведь Лешка действительно уверен, что его новая коллекция произведет фурор.

— О да, не сомневаюсь в этом, вот только боюсь, что Ложка не поймет Лешку, — рассмеялась своему каламбуру Марина, — и лишний раз будет иметь повод задуматься, кого он снабдил миллионами и зачем это ему надо.

— Мне кажется, ты излишне критична по отношению к Лешке. Он по-настоящему талантлив…

— О да, Готье и Гальяно в одном лице! — язвительно сказала Марина, вставая с кресла. — Ладно, — пренебрежительно махнула она рукой, — оставим это. У меня с Замуруевым договор, я должна выполнять его параграфы, а все остальное мне глубоко безразлично. И потом коллекция твоей сестры мне нравится намного больше.

— Ну, это ты льстишь Марго, ей до Лешки, как мне до балерины!

— А не завелся ли в тебе, Макс, червячок мазохизма? Ты ведь должен ненавидеть Лешку, — Марина пристально посмотрела на Максима. — Или мужское начало…

— Я пытаюсь быть объективным, только и всего, — поднял на Марину невинный взгляд Максим, — не более. А насчет мужского начала… — Он поднялся с кресла и, приблизившись к Марине, обнял ее и приник к ее рту губами.

— Я не это имела в виду, — запротестовала та, отстраняя его. — Прекрати петь Лешке дифирамбы, или ты специально меня злишь?

Максим опять привлек к себе Марину, но в этот момент на сцену одна за другой стали выходить манекенщицы.

— Пусти! — Марина отпихнула Максима и обратилась к девушкам: — Итак, продолжим. Света, Лена и Оксана — в первый ряд, Оля и Мария — следом. Прогоняем весь кусок, а потом — в костюмах. Марго приготовила нам подарок. — Марина обворожительно улыбнулась Максиму.

— Ты прелесть, — шепнул он ей на ухо. — Лешка ни хрена не понял…

Если вы думаете, что еженедельник «Свидетель» освещает только криминальные события, происходящие в провинциальном Тарасове, то вы ошибаетесь. Мною как владельцем и главным редактором «Свидетеля» перед коллективом газеты поставлена вполне определенная и, в сущности, не такая уж сложная задача: быть свидетелем всего мало-мальски интересного в нашем городе.

Мой зам — Сергей Иванович Кряжимский — постоянно пытается мне доказать, что не надо распыляться, а лучше сосредоточить свои усилия на нескольких наиболее привлекательных для читателя рубриках. В принципе я с ним согласна: он человек с огромным жизненным и журналистским опытом, но нельзя же оставить без внимания такое событие, как показ осенне-зимней коллекции моделей, тем более что модельеры — наши доморощенные кутюрье. Один Алексей Замуруев чего стоит! Его последняя летняя коллекция, с которой он ездил в столицу, даже там не осталась незамеченной, и после ее показа в московских газетах пару раз упоминалось имя Замуруева.

Итак, бросив все дела, которых, честно говоря, у меня стараниями Сергея Ивановича было не так уж много, и прихватив с собой «Никон» на широком ярко-желтом ремне, я устроилась в своей «Ладе» и отправилась в Дом молодежи.

Как сообщалось в пригласительном билете, показ должен был начаться в двадцать часов, то есть почти через час. Но на такие мероприятия хорошо — знаю по опыту — приезжать заранее, чтобы занять места получше и вообще разведать обстановку. Так что за сорок минут до начала я, миновав двух грозных секьюрити на входе, поднималась по широкой лестнице городского Дома молодежи на третий этаж.

Народу было еще не очень много — в основном наша журналистская братия: ну как же они могут пропустить такое событие! С некоторыми я была лично знакома, кого-то знала только в лицо, а двоих молодых фотокорреспондентов так и вообще видела впервые. Ну ничего, Тарасов город маленький, обязательно еще где-нибудь столкнемся нос к носу. А может, еще и сегодня разузнаю, кто такие.

Высоченные двери зала были распахнуты, и через них туда-сюда сновали приглашенные и обслуга. Вырядились, конечно, все как на парад. Словно не им будут демонстрировать новую коллекцию моделей, а они сами решили блеснуть обновками. Я в своих скромных джинсиках «Big star» выглядела, как ворона, случайно залетевшая в стаю попугаев. Не то чтобы я не могла себе позволить что-нибудь подороже, просто не люблю выпендриваться. Кстати, покрой у «Big star» один из самых лучших, они так облегали мою попку и длинные ноги, что у некоторых крутых, припершихся на праздник моды со своими женами и подругами, просто отвисла челюсть.

Когда я сопливой шестнадцатилетней девчонкой приехала покорять Тарасов, моими любимыми нарядами были желтенькие маечки и оранжевые кофточки, которые я напяливала, отправляясь как на лекции, так и на дискотеки. Кажется, это было так давно…

Поприветствовав знакомых, я прошла в зал, который начал понемногу заполняться. Я не стала пробиваться к самому подиуму, откуда и снимков-то приличных не сделаешь, а решила занять крайнее кресло возле одного из проходов, радиально разрезавших зрительские места, тем более что «Никон» позволял мне снимать практически с любого расстояния. Отсюда мне было видно и сцену, и дорожку, по которой будут ходить манекенщицы, и можно было встать, не мешая зрителям, если понадобится изменить ракурс.

Рядом со мной сидели двое «новых русских» в одинаковых клубных пиджаках. Да и сами они были настолько похожи, что я сперва приняла их за близнецов. Они сразу же обратили на меня внимание, но, к моему счастью, не могли выказать свое восхищение, потому что постоянно давали по мобильникам какие-то распоряжения и читали послания, приходящие им на пейджеры.

Время подходило к восьми, зрители потихоньку подтягивались, и к началу представления в зале не осталось ни одного свободного места. Играла негромкая музыка, которую легко заглушал гомон переполненного зала. Наконец в зале погасили свет, и софиты вырвали из мрака сцену, на которой появился невысокий лысый мужчина в темно-сером костюме. Он поприветствовал публику, отпустил несколько плоских шуток и представил хозяйку шоу, владелицу модельного агентства «Сириус» Марину Киселеву.

Марина широко улыбнулась, открывая ровные, ослепительной белизны зубы. Она взяла у лысого микрофон и, сделав несколько шагов по подиуму, произнесла:

— Добрый вечер, дамы и господа. — Ее сильный, уверенный голос подействовал на публику завораживающе. — Сегодня агентство «Сириус» представляет осенне-зимнюю коллекцию нашего молодого талантливого модельера Алексея Замуруева. Многие из вас уже знакомы с его летней коллекцией, которую заметили даже в столице, а теперь у вас есть возможность первыми посмотреть новые работы Алексея. Те из вас, кому приглянется что-то из показа нашего кутюрье, могут тут же в конце вечера сделать Алексею заказы.

Киселева походкой модели прошла по подиуму к сцене, передала микрофон лысому в сером костюме и, плавно покачивая бедрами, скрылась за кулисами, из-за которых под грянувшую музыку начали выходить манекенщицы. Коротышка, подхватив микрофон, стал комментировать происходящее. Публика негромко переговаривалась, приветствуя аплодисментами особо понравившиеся модели. Зал то и дело озарялся вспышками фотоаппаратов. Я тоже сделала десятка полтора снимков и немного заскучала, озираясь по сторонам.

Мой сосед наклонился к своему «брату».

— Этого закройщика Гришка башляет, — громко произнес он, — столько «капусты» уже в него вбил.

— И че? — откликнулся второй.

— Да дохляк, кажись, — первый пожал плечами, — но он все это из-за сеструхи своей затеял. Этот фраер на ней женился, вот Гришка и суетится.

— Ему все равно бабки девать некуда, — завистливо произнес второй, — он уже третий джип меняет. Видел его последний «Линкольн»?

— Да уж, сарай крутой. — Первый выпятил губы и поднял глаза на сцену, где в это время снова появилась Марина Киселева.

— Дорогие друзья, — с улыбкой сообщила она, — сейчас небольшой перерыв, во время которого вы можете немного подкрепиться, а потом Алексей еще раз представит свою летнюю коллекцию, включающую в себя бикини с военной тематикой. А пока вы будете отдыхать, на сцене для вас работает тарасовская рок-группа «Ноги вниз».

Вспыхнул свет, зрители потянулись к шведским столам, установленным вдоль стен. На освободившуюся сцену вышли четверо музыкантов, непонятно во что одетых, и ошарашили присутствующих песенкой под названием «Кончай лясинг-трясинг», содержание которой сводилось к тому, что вместо того, чтобы болтать языком, приятель, лучше бы ты занимался делом.

Я сделала несколько снимков гостей в непринужденной обстановке, потом подошла к столу, чтобы перекусить немного.

— Лелек, привет! — Кто-то положил руку мне на плечо.

Обернувшись, я увидела художественного редактора «Тарасовских вестей» Мишку Голубя. Он широко улыбался, показывая прокуренные зубы. В руке он держал бокал с шампанским.

— Выпьем? — Кажется, он не собирался убирать руку с моего плеча.

— Миша, — я в упор посмотрела на него, освобождая плечо, — во-первых, ты знаешь, что я не пью…

— А во-вторых? — Он обхватил меня за талию.

— Во-вторых, где ты успел так набраться? Бар только открылся.

Мишка был на несколько лет старше меня и закончил университет в тот год, когда я туда поступила. Мы познакомились уже позже, когда я начала сотрудничать с газетой, где он трудился. Он постоянно клеился ко мне, но до сих пор безрезультатно, если не считать результатом несколько безответных поцелуев на редакционных праздниках. Вообще-то он был неплохим парнем, вот только в последнее время начал чересчур много пить. С другой стороны, кто сейчас не пьет, кроме трезвенников и язвенников, а уж какая для кого доза считается чрезмерной, по-моему, каждый должен знать сам. Мишка свою знал. Мне еще ни разу не приходилось видеть, чтобы он вырубился окончательно.

— Да я сюда похмелиться пришел, — весело произнес он, — на халяву. А ты, я смотрю, работаешь вовсю.

— Куда деваться, — вздохнула я, убирая со своей талии его руку, — кушать-то всем хочется.

— Да ладно прибедняться-то, — Мишка в два приема опорожнил бокал, — знаем, сколько ты имеешь со своего «Свидетеля».

— Это нетрудно подсчитать, зная тираж. — Я взяла со стола небольшой бутерброд с ветчиной.

— А что же ты тогда скромничаешь? — Он выпучил на меня свои светлые глаза. — Ладно, можешь не отвечать. Скажи лучше, ты здесь будешь? Я сгоняю еще за шампанским.

Я посмотрела, как он удаляется в сторону бара, и взяла еще один бутерброд. В это время всех пригласили на свои места. Я подождала, пока в моем ряду в середине все усядутся, дожевала бутерброд и приземлилась рядом с «братьями», но многие зрители вообще не стали садиться, а остались рядом со столами, откуда все происходящее было прекрасно видно.

Второе отделение началось с демонстрации пляжных костюмов. Сплошные купальники сменили раздельные, но довольно-таки широкие, а под занавес манекенщицы выходили на подиум почти совсем голые. Публика, особенно ее мужская половина, разогретая пищей и шампанским, неистово реагировала на мелькание голых женских ляжек и животов. Я сделала снимки двух особенно открытых купальников и собиралась уже отчалить, чтобы не достал Мишка, который сидел через ряд передо мной и подавал мне знаки руками, когда на подиум снова вышла Киселева и торжественно произнесла:

— А сейчас я прошу вас поприветствовать виновника сегодняшнего торжества, автора коллекции, которую вы посмотрели, нашего молодого, но уже известного модельера Алексея Замуруева.

Расшумевшийся было зал снова затих, ожидая объявленную знаменитость городского масштаба. Манекенщицы выстроились в ряд у задней стенки сцены, лысый коротышка стоял с одного края подиума, Марина с протянутой к кулисам рукой — с другого, когда, ослепленный ярким светом софитов, на сцену вышел высокий — выше стоявших рядом манекенщиц — молодой мужчина в темно-синем бархатном костюме. Его кудрявые волнистые волосы красиво обрамляли правильный овал лица с мужественным подбородком. Я даже поднесла «Никон» к глазам, чтобы лучше его рассмотреть.

Что-то сразу показалось мне в нем странным. Даже не то чтобы странным — каким-то болезненным. Лицо его было бледным, будто его посыпали сахарной пудрой, а в больших карих глазах читался испуг. Он слабо улыбнулся Марине, сделал несколько шагов по подиуму, согнулся вперед, как будто его ударили ногой в живот, потом распрямился, но не до конца, а так, словно он нес на плечах тяжелый металлический рельс, и упал на колени.

Мне прекрасно было видно в объектив, как гримаса ужаса и боли исказила его лицо, изо рта появилась слюна, превратившаяся в пену, и он повалился на бок, конвульсивно сгибая ноги и руки, будто сломанная марионетка. На этом его мучения, можно сказать, закончились, он каким-то образом дополз до края демонстрационной дорожки, перевернулся на спину, свесив голову вниз, и, дернувшись в судорогах, затих. Его лицо с хлопьями пены вокруг рта и страшно выпученными глазами смотрело прямо в объектив. По моей спине пробежал предательский холодок.

В зале повисла гробовая тишина, музыка, лившаяся из динамиков, оборвалась.

— Врача! — выкрикнул кто-то, и тут все забегали и зашумели. Поднялся настоящий переполох. Дамы истошно визжали.

Какой-то плотный мужчина в коричневом костюме из первого ряда кинулся к Замуруеву и стал щупать у него пульс.

«Неплохо бы вызвать милицию», — мелькнуло у меня в голове, и я уже потянулась за мобильником, как вдруг, словно услышав меня, над залом пронеслось четкое:

— Милиция, всем оставаться на местах!

— Так что пока приехала специальная бригада из прокуратуры, пока у всех взяли адреса… — сидя у себя в кабинете с Кряжимским, пересказывала я ему, позевывая, приключившуюся со мной вчера историю. — В общем, я попала домой после двух часов ночи.

— Что же с ним случилось? — Кряжимский потягивал кофе, с интересом слушая мой рассказ.

— Предположительно — отравление. — Я закурила сигарету.

— Отравление? — переспросил Сергей Иванович, поднимая на меня глаза. — Кого-нибудь подозревают?

— Подозревают всех и никого конкретно. В дальнем углу, за сценой и служебными помещениями, обнаружили пять ампул из-под стрихнина.

— Стрихнина? — удивился Кряжимский. — Очень редкий препарат.

— А вы что, интересуетесь ядами?

— Специально — нет. — Кряжимский покачал головой. — Просто вспомнил, что моему знакомому советовал его ветеринар. Для собаки.

— Он что, хотел умертвить собаку? — настал мой черед удивляться.

— Нет, Оленька, просто его собака перенесла какую-то редкую болезнь и получила осложнения, а стрихнин в небольших дозах, как, впрочем, и почти все другие яды, является лекарством. Вот мой приятель и просил меня помочь ему найти этот самый стрихнин.

— И что же, вы помогли ему?

— К сожалению, нет. Ты знаешь, оказывается, это сейчас большая редкость, не говоря уж о том, что яд хранится, соответственно, под строгим контролем. Так что даже я, с моими старыми связями, не смог ему помочь.

— Значит, если найти источник стрихнина, — во мне проснулся охотничий азарт, — то можно будет выйти на преступника?

— Наверное, — пожал плечами Кряжимский, — а ты никак собираешься снова заняться расследованием? — Он внимательно посмотрел на меня сквозь стекла очков. — Разве этим делом уже не занимается прокуратура?

— Заниматься-то занимается, — я хитро взглянула на него, — но все это произошло у меня буквально на глазах, и, если мы найдем преступника раньше, кому от этого будет хуже?

— Никому, конечно.

— А для тиража нашего еженедельника такая сенсация очень даже не повредит, а? Представляете, заголовки крупным шрифтом: «СМЕРТЬ НА ПОДИУМЕ», а дальше шрифт помельче: «Молодого тарасовского модельера убили за…»

— За что? — спросил Кряжимский, ставя пустую чашку на блюдце.

— Вот это-то нам и предстоит выяснить. Его могли убить из зависти — он не бесталанный, из ревности — он молод и красив, из мести, — начала перечислять я, — да мало ли из-за чего. Для начала надо собрать побольше информации о Замуруеве и его окружении: друзьях, родственниках, знакомых, работниках его ателье — это первое, этим займусь я.

— Только не надо мне никаких заданий, — взмолился Кряжимский, поднимая руки вверх, — у меня газета…

— Газета не убежит, Сергей Иванович, вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями, и я уже подумываю о том, чтобы повысить вам жалованье…

— Оленька, спасибо тебе, конечно, но мне, одинокому старику, вполне хватает денег, так что…

— Я ничего не хочу слушать, Сергей Иванович, — махнула я рукой, — если вам хватает денег, можете съездить отдохнуть куда-нибудь за границу, а поручение у меня к вам будет не такое уж и сложное: попытайтесь все-таки узнать, где в нашем городе можно найти стрихнин.

Если на Кряжимского надавить, он перестает сопротивляться и начинает сосредоточенно работать. Так и сейчас, зная, что перечить мне бесполезно, он тут же успокоился.

— Хорошо, я попробую, конечно, но ничего обещать не могу, я тебе уже говорил, что занимался этим вопросом.

— Попытка не пытка, — подбодрила я его, — если у вас ничего не получится, подключим еще кого-нибудь. Кстати, вы никогда раньше не слышали о Замуруеве?

— Только то, что он модельер, — развел руками Кряжимский.

— Ладно, Сергей Иванович, давайте выпьем еще по чашечке кофе для согрева и займемся каждый своими делами: я отправлюсь в ателье Замуруева, а вы…

— …а я — искать стрихнин, — закончил мою фразу Кряжимский.

— Молодец, Сергей Иванович, хватаете все на лету. Только вам не обязательно куда-то идти, можете заниматься поисками и по телефону.

— Ладно уж, я сам разберусь, — буркнул он и, выглянув за дверь, попросил Марину — нашу секретаршу и мою подругу — приготовить нам кофе.

Застегнув на ходу пиджак, я устремилась к моей «Ладе», припаркованной на стоянке у редакции. Несмотря на то что только что началась вторая половина апреля, погода напоминала конец предыдущего месяца, и люди терялись в догадках: где же оно, это нежное солнце, ласкающее молодую листву, которая только-только начинает покрывать ветви деревьев, где прозрачные, как хрусталь, полдни и лазурное небо?

Я тоже недоумевала по этому поводу, хотя сегодня мне было некогда задаваться разными вопросами по поводу природного вероломства, так как предстояло докопаться до корней вероломства людского. А как вы думали? Любое убийство, не беру, конечно, в расчет романтическое противостояние Кармен и Хозе, является актом предательства. Интересная концепция? Кто-то, может, думает, что убийство требует от человека вдохновения и мужества, принятия на себя полномочий бога, решимости и силы… Пусть думает. Я считаю себя свободной от комплекса сверхчеловека и потому уверена, что больше силы, энергии и героизма требуется на то, чтобы сохранить жизнь, будь то жизнь человека или его брата меньшего.

Я не оригинальна, скажете вы. Но ведь самое ценное в человеческой жизни, как правило, обычно и самое простое. Банальные истины, как это ни прискорбно, потому и выглядят непрезентабельно и затерто, что прошли немилосердную шлифовку огромным количеством серых будничных дней. Прошли и сохранили свою суть нетронутой, вечной, я бы сказала. Именно в этом и заключается их мнимая банальность, которая на моем языке присвоила себе эпитет «вечные».

Вот такая философия сложилась в моей голове.

Полная убежденности в собственной правоте, я остановилась у очередного светофора. Казалось, красный свет заело. Пешеходы уныло пересекали дорогу, недружелюбно поглядывая на колонну замерших автомобилей. Как-то равнодушно и отчужденно, словно нехотя, заморосил мелкий дождик, и прохожие пораскрывали зонты, также, впрочем, механически и отстраненно. Наконец моргнул зеленый, и я рванула с места. По обеим сторонам снова замелькали испещренные темной оспой дождя тротуары, стекла витрин, обезлюдевшие площади и нахохлившиеся остановки.

Ателье Замуруева располагалось в трехэтажном доме, изнемогавшем от декоративной пышности барочного фасада. Набережная встретила меня угрюмой пустотой и сизой пеленой тяжелых туч, готовых обрушиться в Волгу. Припарковав машину неподалеку и, как всегда, забыв зонт, я ринулась к входной двери. В лицо ударил порывистый ветер, на глазах выступили слезы. Ателье занимало весь первый этаж, остальное пространство заполнили разнообразные конторы и фирмы. Синие и красные таблички предупреждали входящего об их существовании с характерным официальным лаконизмом.

В дверном проеме я увидела недовольную физиономию угрюмого охранника.

— Добрый день, я в ателье, — сунула я ему под нос мою визитку.

Он бросил на нее не особенно любопытный взгляд и вяло кивнул. Его гигантское, тучное тело, водянистые глаза, напоминавшие мутные объективы, и дрябловатые щеки говорили о несокрушимой уравновешенности. Флегматичные жесты только дополняли впечатление.

Я пронеслась мимо него со скоростью тридцать миль в час и, миновав облицованный гулким мрамором холл, свернула направо. Застеленный ковровой дорожкой коридор привел меня к двери, на которой была прибита бронзовая табличка с надписью: «Ателье. Замуруев А. П., Кожемякина В. Д., закройщики Поливанов С. И., Градецкая С.Р., цех готовой продукции».

Фамилии шли сверху вниз. Я легонько постучала. Не получив отклика, толкнула дверь и переступила через порог. Мне открылась просторная комната, уставленная диванами и аквариумами разной формы и размеров. В глубине располагался овальный стол, за которым худощавая блондинка с резкими чертами лица и короткими топорщившимися волосами оживленно разговаривала по телефону. Она лишь краем глаза наблюдала за мной. Я сделала еще несколько шагов, ощущая под ногами ровную мягкость ковролина. Его синеватая расцветка гармонировала и с бежевой обивкой диванов, и с бледно-голубыми стенами, по которым, скрывая светлые кашпо, густо вилась кудрявая комнатная зелень.

Здесь не было пальм, что приятно поразило меня. Тропическая растительность, заботливо рассаженная по кадкам зажиточными обитателями нашего скромного провинциального города, некогда казавшегося мне едва ли не Нью-Йорком, успела меня изрядно утомить. Словно несла на себе черты претенциозности и снобистского тщеславия своих хозяев.

Я не пролетарий, нет, просто не люблю подражательной показухи и с трудом переношу людей, страдающих отсутствием собственного мнения и хорошего вкуса.

— Добрый день, — непринужденно поздоровалась я с блондинкой, закончившей разговор по телефону и теперь вопросительно смотрящей на меня.

— Добрый… — Она скептически улыбнулась и встала из-за стола. Было видно, что она не расположена вести беседу, но долг работника солидного ателье заставляет ее проявить минимум вежливости.

— Вы по поводу заказа? — осторожно полюбопытствовала она, с недоумением рассматривая висевший на моем плече «Никон». — Ах нет, вы, наверное, журналистка. Я правильно угадала?

В ее голосе послышался металл. Надо признаться, это очень шло к ее облику, отрывистым жестам, холодному испытующему взгляду и строгому, идеально сидящему на ее сухопарой фигуре костюму. Стальной цвет костюма и отсутствие украшений только усиливали впечатление «железной леди».

Я поняла, что этого подозрительного цербера в юбке просто так не смягчить и не разжалобить. Надо разыграть небольшой спектакль.

— Вы не далеки от истины в обоих случаях, — как можно любезнее сказала я. — Во-первых, я действительно пришла заказать кое-что, а во-вторых…

— Присаживайтесь, пожалуйста, — не дав мне договорить, указала блондинка на диван у журнального столика.

Я утонула в диванных подушках и, прежде чем успела рассмотреть экзотических обитательниц аквариума, прилаженного к белой колонне рядом со столиком, получила из рук секретарши несколько отлично изданных каталогов.

— Галочкой отмечено, какие модели в наличии, — лаконично прокомментировала блондинка, — а вот последняя коллекция Алексея…

Голос изменил ей, она с трудом перевела дыхание и отвернулась.

— Вы знакомы с ней? — выдавила она из себя, усаживаясь рядом.

— Частично, — равнодушным тоном произнесла я, перелистывая яркие глянцевые страницы.

— Ну, это вряд ли вам будет интересно, — она перевернула сразу несколько страниц, — это для дам в возрасте, а это коллекция вечерних туалетов. — Она выжидательно посмотрела на меня.

— Это меня, пожалуй, заинтересует, — улыбнулась я, фокусируя внимание на терракотовой шифоновой кофточке и палевой в коричневых листьях длинной юбке к ней, — по-моему, очень стильно…

— У вас хороший вкус, — со знанием дела отметила блондинка, — а что вы скажете об этом?

Она перевернула страницу и деликатно постучала зажатым между указательным и средним пальцами карандашом по фотографии манекенщицы с высоко взбитыми черными волосами.

Простое темно-фиолетовое платье на тонких бретельках красиво облегало стройную фигуру девушки. Густой оттенок ткани выгодно подчеркивал прозрачную белизну рук и плеч модели.

— Чудесно, — улыбнулась я, — восхитительно!

Блондинка с некоторым недоверием посмотрела на меня, в то время как я всем своим видом изображала сумасшедший восторг.

— Но боюсь, что к моим каштановым волосам пойдет что-нибудь… Вот, какая замечательная модель!

Не заботясь о приличиях, я ткнула пальцем в другую фотографию, изображавшую не менее стройную и красивую девушку с меланхоличным, как мне показалось, взглядом ореховых глаз и блестящими, рассыпанными по плечам каштановыми волосами.

— Господи, — вздрогнула я, — да это же та самая ведущая, как ее… Киселева, да-да, Марина Киселева!

На ней была белая кофточка, открывавшая живот и завязанная спереди живописным узлом. Но изюминка туалета заключалась в том, что блузка выглядела как кофточка только спереди, сзади же вся спина была открыта. Блузка держалась на фигуре благодаря двум тонким перекрещивающимся на спине тесемкам. Брюки с разрезами до колен дополняли этот откровенный наряд.

— Мне кажется, это слишком… слишком… — Блондинка недовольно поджала губы. — Хотя, — вспомнила она о коммерческом интересе ателье, — в некоторых случаях ничего лучше и придумать нельзя. Ох уж эти мужчины…

Она снисходительно улыбнулась и покачала своей коротко стриженной головой. В этот момент дверь в правом углу комнаты распахнулась и на пороге появился светловолосый парень в джинсовом комбинезоне. В его левом ухе болталась серьга в форме католического креста, длинные барашки волос рассыпались по плечам. На ярко-синей майке виднелась часть какой-то английской надписи. Карие глаза парня удивленно уставились на меня.

— Валентина Дмитриевна, можно вас на пару слов? — обратился он к блондинке.

— Станислав, — всплеснула она руками, сразу лишившись маски злобного цербера и неожиданно обретя женственность, — как ты прошел, почему я тебя не видела?

— Света все рассказала мне, — с оттенком горечи в голосе сказал Станислав. — Но мне нужно кое о чем спросить вас тет-а-тет.

— Конечно, конечно, — засуетилась Валентина Дмитриевна. — Посмотрите пока сами, — извиняющимся тоном обратилась она ко мне, — я отойду на секундочку.

— Пожалуйста, пожалуйста, — отозвалась я, принявшись как ни в чем не бывало листать каталог.

Валентина Дмитриевна и Станислав торопливо прошли к секретарскому столу. Она села на свое место, он — по другую сторону овального гиганта, и они стали о чем-то напряженно и озабоченно шушукаться. Иногда до меня долетали отдельные слова, передававшие основной смысл разговора. Я примерно знала, о чем шепчутся «железная леди» и Станислав. Речь, вне всякого сомнения, шла о смерти Замуруева, человека, обеспечивавшего их хорошей работой.

Мне довольно часто попадались фото Киселевой на страницах каталогов. Больше всего ей шло выражение задумчивой грусти или вызывающей пристальности, с которой она порой буравила взглядом смотрящего на фото. Но когда эта красивая шатенка улыбалась, меня не покидало ощущение какой-то холодной фальши. В общем, она казалась то милой и печальной, то соблазнительно-инфернальной. Улыбка подобно ядовитой змее скользила по ее губам, и горящий взгляд исподлобья вкупе с ледяной угрозой, притаившейся в углах рта, придавал ей застывшее очарование женщины-вамп. Пикантно смотрелась родинка над верхней губой.

«С такой неординарной внешностью и умением быть всегда разной Киселева — находка для модельного бизнеса, — подумала я. — Такие красотки должны разбивать мужские сердца и править судьбами».

Я незаметно повернула голову в сторону Станислава и Валентины Дмитриевны. Напряжение на их лицах уступило место какой-то туповатой рассеянности. По всей видимости, разговор подошел к концу. Пожав в очередной раз плечами и выпятив губы, Станислав встал с кресла и направился к двери, из которой появился. Проходя мимо меня, он одарил меня магнетически-вопросительным взглядом.

— Вы у нас что-нибудь заказываете? — спросил он.

— Именно, — суховато ответила я.

— И Валентина Дмитриевна снабдила вас всей этой белибердой, — улыбнулся он, обнажая в улыбке крепкие белые зубы.

У Станислава было скуластое лицо, крупный нос и волевой подбородок. «Такие, — подумала я, — должны нравиться неопытным смазливым дурочкам, но что касается меня… Мне подавай что-нибудь экзотическое!»

И все-таки в интересах дела я решила воспользоваться симпатией, которую вызвала у Станислава. Его мягкий взгляд красноречиво говорил об этом. То ли еще будет, когда я, например, встану и этот кудрявый блондин сподобится милости оценить мои длинные стройные ноги! Я слабо улыбнулась своим глупым мыслям и тут же подняла полный наивности взгляд на Станислава.

— А вы можете предложить что-нибудь лучше?

— Каталоги не дают полного представления о модели, — снисходительным тоном сказал он. — Картинки есть картинки…

— Ну, это ты зря, — расплылась в чарующей улыбке подоспевшая как раз вовремя Валентина Дмитриевна. — Конечно, всем мастерам свойственно это высокомерие…

Она заволновалась, кашлянула и кокетливо посмотрела на Станислава.

Как, эта конторская крыса ничем не отличается от молоденьких простушек? Ничем, что касается пристрастия к определенному типу мужчин? Я едва не засмеялась. Мне почему-то стало жаль Валентину Дмитриевну — такой несвоевременной и уязвимой показалась мне ее страсть… Нет, скорее любовь… или влечение, интерес к Станиславу.

— Валентина Дмитриевна, а что, если наша очаровательная клиентка пройдет в цех готовой продукции и на месте, как говорится, ознакомится с имеющимися в наличии моделями, а?

Станислав устремил на секретаршу жестокий по своей беззаботности взгляд. Надо было видеть, скольким трудам, какому героическому усилию воли была обязана ее вымученная улыбка, которую она все-таки сумела изобразить на своих изъеденных недовольством и скепсисом губах.

— Как вам будет угодно, — изображая безразличие, пожала она плечами.

Но голос выдал ее — он был обиженным и горьким.

— Вот и чудненько, — обрадованно всплеснул руками и растекся в сладкой улыбке Станислав. — Пойдемте.

Я понимала, что если поднимусь с кресла, то нанесу секретарше жестокий удар. Станислав тут же составит себе представление о моей классной фигуре.

Так и случилось. Едва я поднялась, Станислав прошелся по мне профессиональным взглядом. Валентина Дмитриевна, изобразив на лице холодное отчуждение, деловито и замкнуто собрала каталоги и вернулась на свое рабочее место. Я последовала за Станиславом, радуясь возможности поговорить о Замуруеве не с язвительной мымрой, которая сейчас пялилась на экран монитора, а с симпатизирующим мне молодым человеком.

У самой двери Станислав притормозил, галантно предоставляя мне право войти первой. Мы оказались в огромной, заставленной манекенами комнате. На манекенах были развешаны туалеты. У меня зарябило в глазах: разноцветные ткани, блестки, золотистые отделки, затканные серебром, усыпанные рубиновой и изумрудной крошкой лифы, сверкающие лазурью и жемчугом кофточки, металлические пряжки, украшенные драгоценностями аграфы, большие и маленькие брошки… Жалюзи были подняты, и все это великолепие, осветившееся невесть откуда появившимся солнцем, грозило ослепить меня.

Около одного манекена суетились и ворковали две девушки. Одна из них придерживала манекен за деревянный стержень, торчавший из его шеи, другая пыталась создать из складок тонкой розоватой материи чудо гармонии.

Лица последней я не разглядела: копна черных волос скрывала его, смазливая мордашка той, что придерживала манекен, была замечательна разве только выражением бездумной наивности. На девушках были мини-юбки, дополнением к коим выступали на одной — твидовый пиджак, на другой — бархатное болеро.

— Наташа, Юля, — обратился Станислав к девушкам, которые при нашем появлении оторвались от своего занятия, — это наша будущая клиентка… — Он замялся, вспомнив, что не знает, как меня зовут.

— Ольга, — помогла я ему.

Он благодарно улыбнулся и вопросительно посмотрел на меня: — С чего начнем?

— Не знаю. — Я растерянно озиралась по сторонам, глядя на десятки манекенов. — Может быть, деловой костюм? Не слишком строгий и оригинальный.

— Конечно, — Станислав показал рукой в дальний конец зала, — давайте пройдем туда.

Станислав показал мне несколько костюмов, но я все отвергла.

— Может быть, что-нибудь из последней коллекции? — Я подняла на Станислава глаза.

— Конечно, конечно, — он замялся, — вообще-то с этим есть небольшая проблема…

— Я была на вчерашнем показе, — с сочувствием в голосе произнесла я, — так что в курсе ваших проблем.

— Вот как, — удивился он, — а я-то смотрю и думаю, где я мог вас видеть? Кажется, вы были с этим шикарным «Никоном», да?

— Я профессионально занимаюсь журналистикой, — кивнула я. — Вы читали «Свидетель»?

— А-а, о-о! — вырвалось у него несколько междометий. — Достойная газета… Вы там работаете фоторепортером?

— И по совместительству главным редактором, — скромно улыбнулась я, — только работа фоторепортера нравится мне больше. Честно говоря, мне кое-что приглянулось из последней коллекции Замуруева, и я действительно не прочь что-нибудь для себя заказать, но я гораздо больше буду вам благодарна, если вы поделитесь со мной кое-какими фактами из биографии вашего бывшего начальника.

— Хотите перемывать косточки покойному? — разочарованно хмыкнул Станислав.

— Если я и собираю сплетни, — я сделала вид, что обиделась на его последний вопрос, — то только для того, чтобы раскрыть очередное убийство. Если бы вы угостили меня кофе и ответили на несколько моих вопросов, то я была бы вам очень признательна.

— Ну конечно, пойдемте в мой кабинет. — Он, наверное, понял, что погорячился, и пытался загладить свою вину.

Что ж, тем легче будет вызвать его на откровенный разговор. Я прошла следом за Станиславом в комнату, которую он называл кабинетом. Там стоял длинный широкий стол, покрытый светлым пластиком, на котором лежали большие и маленькие лоскуты тканей самых разнообразных фактур и расцветок, огромные ножницы, портновские лекала и несколько видов пуговиц в прозрачных пластиковых пакетиках.

Станислав щелкнул рычажком электрочайника, стоявшего на широком подоконнике, сдвинул в сторону тряпки, лежавшие на столе, и поставил на освободившееся место две маленькие чашечки.

— Ой, да вы садитесь, — опомнился он, пододвигая мне стул. — А может, коньячку?

— Я за рулем, — ответила я, присаживаясь к столу. — Но если немного в кофе…

— Ага, я сейчас. — Он суетливо порылся в стенном шкафу, заваленном выкройками и лоскутами, и извлек оттуда трехзвездочный «Дагестанский».

Наконец, закончив мельтешить перед глазами, он сел за стол рядом со мной.

— Если вы не возражаете, начнем с вопроса: кому это было выгодно? — Я сделала глоток кофе и закурила.

— Если вы имеете в виду бизнес Замуруева, то скорее всего никому, — задумчиво произнес Станислав.

— А можно пояснее?.. — выпустила я тонкую струю дыма в потолок.

— Можно и яснее. — Он ненадолго задумался. — Этот бизнес, — он обвел рукой помещение, в котором мы находились, — требует довольно больших затрат, окупающихся очень нескоро, поэтому без спонсора здесь не обойтись. В данном случае нас спонсировал брат Лешкиной жены — Гришка Ложкин, слышали?

— Кажется, он занимается торговлей автомобилями, — вспомнила я.

— Да, — кивнул Станислав, — так вот, со смертью Лешки мы получили двойной удар — потеряли нашего ведущего модельера, имя которого уже было наполовину раскручено, и спонсора, который вряд ли будет продолжать нас спонсировать после смерти своего родственника. Конечно, незаменимых людей нет, есть талантливые модельеры, может быть, и спонсор найдется, но к тому времени, как это произойдет, мы скорее всего просто перестанем существовать как Дом моделей.

Он грустно посмотрел в пустую чашку и, плеснув туда коньяку, залпом выпил его. Мне стало жаль его, и я попыталась его успокоить:

— Не стоит так отчаиваться, по-моему, у вас прекрасные сотрудники, выкрутитесь как-нибудь, всем сейчас не просто.

— А-а, к черту! — Он резанул воздух рукой. — Сдернуть бы из этой гребаной страны…

— Нет ничего невозможного, Станислав… — Я легонько похлопала его по плечу. — Так, значит, смерть Алексея была вам невыгодна, а врагов у него не было?

— Смотря кого считать врагами, — философски произнес Станислав. — Завистники, наверное, были, а явных врагов я что-то не припомню. Конечно, Ирке могло не нравиться, что Лешка погуливал от нее, но не настолько уж она ревнива, чтобы из-за этого пойти на убийство.

— Кстати, вы были вчера за кулисами перед выходом Алексея?

— Я следил за выступлением из-за кулис, Алексей там тоже суетился: то выбегал к сцене, то снова заходил в свою комнату.

— Говорят, что его отравили стрихнином, нашли ампулы.

— Слышал. — Станислав покачал головой. — Яд подсыпали в бокал с шампанским, Алексей к нему периодически прикладывался для снятия напряжения. Видно, кто-то зашел в комнату и вылил яд в бокал, когда там никого не было.

— Кто-то мог видеть, как убийца заходил в комнату…

— Да туда кто только не заходил.

— Станислав, а как вы думаете, Гриша Ложкин знал, что Замуруев изменял его сестре?

— Не знаю, он и его ребята периодически бывали здесь и о чем-то беседовали с Лешкой, но я ни разу не присутствовал при их разговорах и не знаю, что они обсуждали.

— Может быть, финансовые вопросы? — предположила я.

— Может, и финансовые. — Станислав налил себе коньяку. — Хотите еще кофе?

— Не откажусь.

Станислав подогрел воду и наполнил мою чашку.

— Пожалуйста. — Он добавил коньяку и пододвинул чашку ко мне. — Хотите еще что-нибудь узнать?

Я закурила сигарету и, закинув ногу на ногу, спросила:

— Ложкин был на вчерашнем показе?

— Конечно, он таскался на все Лешкины шоу и всегда сидел в первом ряду как спонсор, вы, наверное, видели его рекламу в зале.

— «Сервис-авто»?

— Ага, одна из самых крутых фирм в городе.

Он снова опорожнил свою чашку, глаза его немного затуманились.

— Может быть, перейдем на «ты»? — осмелев, спросил он.

— Не возражаю, — поддержала я его порыв, — если подскажешь мне, где я могу найти Ложкина.

— Его контора располагается на третьем этаже комплекса «Звездный», — Станислав предупреждающе посмотрел на меня, — но я бы тебе не рекомендовал соваться к нему с расспросами.

— Почему это? — с тревогой поинтересовалась я.

— Мафиози не любят, когда посторонние суют нос в их дела. Я Лешке давно советовал сменить спонсора, но он меня не послушал.

— Так ты все-таки считаешь, что Ложкин причастен к его смерти?

— Ничего я не считаю, но сам бы я такого спонсора иметь не хотел.

— Почему?

— Да что ты все заладила, почему да почему! — вспылил Станислав. — Потому что оканчивается на «у».

— Если бы ты мне высказал свои соображения по этому поводу…

— Ладно, — он резанул воздух рукой, — я тебе скажу. Если Ложкин причастен к смерти Замуруева и если он узнает, что ты копаешься в этом деле, он тебя даже предупреждать не станет, просто прикажет своим гоблинам грохнуть тебя и закопать где-нибудь на Кумыске. А мне бы этого очень не хотелось — ты хорошая девушка и, честно говоря, сразу мне понравилась. Так что подумай хорошенько, нужны ли тебе неприятности.

— Ты что, хочешь запугать меня? — Я достала из пачки сигарету.

— Просто объясняю тебе ситуацию. Не забывай, в какой стране ты живешь.

— Так ты что, считаешь, что нужно оставить все как есть?

— Пусть этим занимается милиция.

— А если милиция не найдет убийцу?

— Тебе-то это зачем надо?

— Значит, по-твоему, пусть преступник гуляет на свободе?

— По-моему, расследованием должны заниматься профессионалы.

— Многие преступления раскрываются журналистами. Неважно, кто найдет убийцу, лишь бы посадить его в тюрьму.

— А если журналисту это будет стоить жизни? — Станислав разошелся не на шутку.

— Не будем о мрачном. — Я сделала несколько глотков кофе. — Я не такой человек, чтобы останавливаться на полпути, так что не отговаривай меня. Мне не нравится философия всепрощения — это прерогатива убогих или очень сильных людей. Ни к тем, ни к другим я себя не отношу, но если я могу что-то сделать, чтобы жизнь в нашей стране стала немного лучше, я сделаю это.

— Да-а, — протянул Станислав, подперев голову рукой, — пафоса — хоть отбавляй, а если копнуть поглубже — ты просто гоняешься за очередной сенсацией для своей газеты.

Я медленно поднялась со стула. Волна праведного гнева ударила мне в голову. Самое главное, что отчасти он был прав, но меня уже понесло.

— Знаешь что, Стасик, — я посмотрела на него сверху вниз, — мне показалось, что ты приличный парень, а на деле получается, что ты… — Я запнулась, подбирая подходящее определение, и бросила ему: — Ты дерьмо и навсегда останешься им.

Направляясь к выходу, я надеялась, что он остановит меня и мы урегулируем непредвиденную ссору. Никто меня не остановил.

— Ну и черт с тобой, — сказала я. — До свидания, — проходя мимо Валентины Дмитриевны, кивнула я ей.

В течение целого часа я корила себя за несдержанность, проявленную мной при разговоре со Станиславом. Я читала себе разные проповеди и испытывала настоящее чувство стыда. «Уж не больно ли ты высокого мнения о себе? — мысленно спрашивала я себя, направляясь в редакцию. — Может, бросить все это, ограничиться газетными буднями, деловито подписывать бумаги, слушать доводы Кряжимского, пить кофе и подсчитывать прибыль?

Чушь, — одернула я себя, — во что превратится твоя хваленая газета, если ты спустишь все на тормозах, если активной жизненной позиции предпочтешь сугубо административную работу? И главное, во что превратишься ты сама? Сможешь ли ты себя уважать?»

Припарковав машину, я поднялась в редакцию, не переставая корить себя и песочить. Черт, такое самокопание тоже имеет свои минусы: вместо того чтобы быстро реагировать на ситуацию и моментально принимать решения, приходится отчитываться перед собой и с утра до вечера разбирать мотивы своих поступков.

Кряжимский встретил меня кислой миной.

— Что такое, Сергей Иванович? — спросила его я, когда мы вошли в мой кабинет.

— Пока ничего узнать не удалось, — горестно покачал он головой.

Убитый вид Кряжимского действовал на меня раздражающим образом.

— К чему такая печаль! — поддела я его. — Раскисать нам некогда, мне тоже повезло лишь отчасти. Давайте лучше перекусим.

Я подмигнула немного растерявшемуся заму и вызвала Марину. — Мариночка, организуй нам замор червячка, — намеренно беззаботно и весело, чтобы ободрить Кряжимского, сказала я секретарше.

Марина понимающе посмотрела на меня, потом на Сергея Ивановича, кивнула и исчезла за дверью. С моими гастрономическими пристрастиями она была более или менее знакома, и я была уверена, что она не подведет.

— Ты сказала, что тебе все же повезло, — вернулся Кряжимский к прерванному разговору.

— Собой я, конечно, не особенно довольна, а что касается дела… Мне удалось выяснить следующее: Замуруева спонсировал Ложкин, Замуруев был женат на его сестре и погуливал от нее. Но знал ли об этом Ложкин, да и сама его сестренка?.. В любом случае это не мешало бы узнать. Не исключено, что смерть Замуруева — дело рук Ложкина. Мотива два: финансовые проблемы, разборки то есть, и месть за поруганное имя сестры.

— Фамилия знакомая… — задумчиво произнес Кряжимский.

— Еще бы! Ложкин ведет автомобильный бизнес. Слышали о такой компании: «Сервис-авто»?

— Не один раз. — Сергей Иванович потер подбородок. — И что же ты намерена делать?

Кряжимский поднял на меня пытливый взгляд.

— Встретиться с сестрой Ложкина, а если понадобится, то и с ним самим.

Кряжимский даже присвистнул.

— Что такое, Сергей Иванович, вы чем-то удивлены? — спросила я, глядя в его расширенные от испуга глаза.

— Не нужно быть провидцем, чтобы понять, что Ложкин — мафиози. Весь автомобильный бизнес контролируется подобными экземплярами, и твое намерение встретиться с ним выглядит по меньшей мере наивно…

— Вы заметили, что в этой стране наивными называют всех, кто хочет хоть что-то сделать для ее блага? — язвительно сказала я, вспомнив разговор со Станиславом.

— Я не хотел обидеть тебя, Оля. Кому как не мне знать, что ты за человек и из каких передряг нам приходилось иной раз выбираться…

— И успешно, Сергей Иванович, выбираться, — подчеркнула я, — так что прочь скепсис и подавленность!

В этот момент дверь распахнулась и на пороге возникла Марина. Ее щеки полыхали пурпурным румянцем, глаза блестели.

— Что, на улице по-прежнему холод? — игриво спросила я.

— Ага. — Марина подошла к столу и стала выгружать гастрономические трофеи. — Пришлось до супермаркета прогуляться.

— Свежий воздух тебе на пользу, — повеселел Кряжимский.

Он с видимым удовлетворением разглядывал яркие этикетки.

— Сервелат московский, здесь «Данон», — Марина выгрузила упаковку йогуртов, — сыр, салат крабовый… Так, что еще? — Марина убрала с лица темную прядь.

— А как насчет ста граммов? — пошутил Кряжимский.

— А вот этого нам не надо, — смеясь, сказала я, — рановато еще, дел по горло!

— Кофе будет готов через несколько минут. — Выслушав благодарственные слова, Марина захлопнула дверь.

— Ой, тут и пирожные, ну прямо пир на весь мир! — облизнулся Кряжимский.

— Угощайтесь, — пригласила я Сергея Ивановича к трапезе, открывая пластиковую коробочку, где аппетитно розовело крабовое мясо.

— И когда ты планируешь навестить сестру Ложкина? — невнятно, с набитым ртом, поинтересовался Кряжимский.

— После того как вы узнаете, где сия гражданка проживает. В адресный стол обращаться не надо — всем известно, какие у вас, Сергей Иванович, обширные знакомства и связи… — Я бросила на Кряжимского взгляд заговорщицы.

Он чуть не поперхнулся.

— Узнать-то я могу, только вот… — Он замешкался.

— Не волнуйтесь вы так! Будем держать связь по мобильным, все будет нормально.

— Я вот думаю, а что, если Замуруеву отомстил кто-нибудь из его конкурентов?.. — Кряжимский уставился на меня.

— Вы хотите сказать, модельеров? — уточнила я.

Кряжимский кивнул.

— Вполне возможно. Но, как вы сами понимаете, в ходе любого расследования приходится рассматривать и вести несколько версий. Отработаем пока версию с Ложкиным, потом, в случае если он окажется непричастным к гибели Замуруева, займемся кем-нибудь другим.

Я приступила к сыру. Марина внесла поднос с кофейными чашками.

— Спасибо, — поблагодарила я ее. — Сергей Иванович, — обратилась я к Кряжимскому, — сегодня я уже на работе не появлюсь, так что звоните и… чуть не забыла, кроме адреса сестры Ложкина, мне нужно знать, где проживает и сей автомобильный босс.

Ложкина Ирина Викторовна жила в трехэтажном особняке за Сенным рынком. Я неплохо знала этот район, и найти краснокирпичное, довольно безвкусно оформленное строение мне не составило большого труда. Отделенный от остального мира высокой стеной дом скорее напоминал неприступную крепость.

Еще бы ров прорыли, как в средневековье, неодобрительно подумала я, привставая на цыпочки. Мне удалось разглядеть лишь верхний этаж и крышу. Псевдоготические башенки, призванные придать этому каменному чудовищу художественную неоднозначность, вызвали у меня ироническую усмешку. Заимствованные из неопознанного архитектурного стиля и перенесенные на неблагодатную почву новоявленных местных латифундистов, они были здесь сбоку припека и выглядели прямо-таки уморительно.

Рядом со стальной дверью я заметила звонок. Нажав на него без всяких колебаний, я услышала искаженный домофоном женский голос:

— Кто?

— Бойкова Ольга, — представилась я, не особенно, впрочем, рассчитывая, что мое имя произведет хоть какое-то впечатление на хозяйку, — мне нужно срочно с вами поговорить.

— У меня нет времени, — жестко произнес голос.

— Мне нужно поговорить о вашем муже, — твердо сказала я, — о Замуруеве Алексее.

— Если вам известно, что с ним случилось, то ваша настойчивость тем более непонятна, — отчеканил голос.

Мне казалось, что я разговариваю со средневековым рыцарем: голос был железным и глухим одновременно, точно шел из-под забрала.

— Как раз об этом я и хотела с вами побеседовать, — стараясь побороть отчаяние, громко произнесла я.

Повисла грозная пауза. Я не могла не отдать должное своей интуиции — через минуту дверь открылась и охранник, здоровый парень в камуфляже, появился на пороге.

— Че названиваешь? — хмуро спросил он. — Непонятно, что ли, не до тебя сейчас, иди своей дорогой.

— Мне нужно срочно поговорить с твоей хозяйкой, — сделала я последнюю жалкую попытку пробиться в особняк, — не смог бы ты передать ей записку?

Решение пришло ко мне спонтанно. Парень неуверенно пожал плечами.

— Валяй, — с вальяжной снисходительностью произнес он, привалившись к металлическому косяку.

Я достала из сумки ручку и, вырвав лист из блокнота, черкнула: «Я — главный редактор „Свидетеля“. Если вы упустите возможность поговорить со мной, не исключено, что это плохо отразится на вашем брате. У меня есть сведения, что милиция подозревает именно его».

Я не обольщалась надеждой, что эта записка окажется решающим аргументом в мою пользу, но чем черт не шутит?

Лениво взяв записку, парень скрылся. Металлическая дверь с гулким грохотом закрылась. Я осталась стоять на месте, лихорадочно соображая, с чего начать разговор с женой Замуруева. Вскоре до меня донеслись тяжелые шаги. Дверь открылась, и все тот же неторопливый охранник бросил мне:

— Можешь войти… ненадолго.

Я вступила во владение Замуруевых со смешанным чувством радости и тревоги. Двор был поистине огромным. Справа располагались гараж, баня и еще какое-то бесформенное, но добротное строение, слева — затянутый толстой полиэтиленовой пленкой бассейн.

Я пересекла двор под неусыпным контролем охранника и, поднявшись по ступеням, замерла в нерешительности перед высокой обитой деревом дверью. Я, конечно, подозревала, что основа у нее железная.

— Не бойтесь, — осклабился охранник, — входите.

Я надавила на бронзовую ручку и очутилась в просторном холле, дубовые стены которого были украшены картинами с русской тематикой и шкурами животных. Огромная голова бурого медведя, помещенная под самым потолком, уставилась на меня стеклянными глазами. Холл и гостиную красиво разделяла арка. Я сделала несколько шагов по направлению к ней и, заглянув в гостиную, увидела высокую блондинку с пышной, не умещавшейся в шелковом халатике грудью и крутыми бедрами. Блондинка стояла на площадке покрытой лаком деревянной лестницы, ведущей на второй этаж, и недружелюбно изучала мою удивленную физиономию.

Длинные прямые светлые волосы доходили ей почти до талии. Лицо не отличалось ни тонкостью, ни каким-либо особенно замечательным выражением. На нем застыло тупое недовольство и чванливое высокомерие.

— Здравствуйте, — смущенно сказала я, обводя взглядом заставленные чучелами бедных животных хоромы.

— Здравствуйте, — нехотя, как-то нараспев произнесла блондинка. — Садитесь, раз уж пришли.

Я присела на краешек кожаного дивана перед огромным, напоминающим пещеру камином.

Блондинка неторопливо спустилась и, подойдя к стойке бара, поблескивающей деревянной лаковой поверхностью, открутила пробку на темной пузатой бутылке и стала наливать себе в стакан какую-то коричневую жидкость.

«Виски, наверное», — решила я.

— А вы что пьете? — снисходительно осведомилась она у меня. — Виски, бренди, коньяк, водку?.. А может, коктейль?

Я следила за ее движениями. На миг она замерла со стаканом в руке, потом поднесла его к губам и залпом выпила все содержимое.

— Спасибо, я за рулем, — мягким голосом сказала я. — Если только соку…

— Может, вы сами о себе позаботитесь? — пренебрежительно бросила она. — Идите сюда, здесь все, что нужно.

Я подошла к бару. Хозяйка открыла незаметную на деревянной панели дверку в стене и вынула несколько коробок сока.

«Здорово придумано, — мысленно подивилась я стенному холодильнику. — Чего только не увидишь у наших богачей!»

Надо сказать, что роскошная обстановка гостиной была довольно безвкусной. Тяжеловесная мебель, выполненная под дорогую антикварную, почти полностью сливалась с красно-коричневыми стенами. Гармонии, на которую рассчитывали хозяева, не получилось. Не помогали ни шкуры, лежащие и развешанные всюду, где только можно, ни зеркала, ни безделушки.

— Слушаю вас. — Налив себе новую порцию виски, Замуруева прошла к дивану и устало плюхнулась на него.

На ее простом, даже грубом лице я не заметила следов переживаний и слез. Она казалась совершенно невозмутимой. Ее голос ни разу не дрогнул, взгляд не увлажнился. Да уж, гонора и заносчивости ей занимать не приходилось.

— Я уже представлялась, поэтому повторяться не буду, — уверенным голосом начала я, присев неподалеку на низкое широкое кресло. — Хотя для меня было полной неожиданностью известие, что вы знаете, кто я.

— Станислав звонил мне, говорил о вас. — Замуруева опрокинула в рот виски и, слегка поморщившись, шмыгнула своим утиным носом. — Вы были Лешкиной подружкой?

Она тупо посмотрела на меня. Сестра Ложкина явно относилась к тем людям, кто не терпит противоречий со стороны кого бы то ни было.

— Нет, я не была его, как вы выразились, подружкой…

Замуруева недоверчиво усмехнулась и икнула. Я подумала, что те две порции виски, которые она махнула в моем присутствии, не первые и не последние в ее дневном рационе.

— Странно, — с рассеянным видом произнесла она, — я так к этому привыкла… Вас, наверное, удивляет, что я не реву, не бьюсь в истерике… А мне, знаете, все это жуть как надоело. И прислуга надоела, и тусовки Лешкины, и рестораны, и его постоянные отлучки. Но теперь, — в ее голосе послышались всхлипы, — теперь он отлучился навсегда.

Она быстро справилась с волнением, только устало провела рукой по лбу, гладкому, как у куклы из универмага.

— Все, кончился праздник, — горько сказала она, — а мне наплевать!

«Это я вижу», — мысленно прокомментировала я ее реплику.

— Извините за нескромный вопрос, Алексей вам изменял? — Я бросила на Замуруеву сочувственный и невинный взгляд.

— А вот это не ваше дело! — взъерепенилась она, резко встала и поспешила к бару.

— Простите. Но ведь и милиция будет задавать вам такие же вопросы…

— Милиция… Ха-ха! Да мой брат только моргнет — и милиции след простыл. Вы верите в милицию, в этих козлов, которые только и знают, что попрошайничать?

Замуруева судорожно рассмеялась.

— Но ведь нельзя всех в одну кучу, — попыталась я восстановить справедливость.

— К черту! — махнула рукой Замуруева, бросая лед в стакан с виски.

Она выпила очередную порцию и теперь, облокотившись о стойку, тихо и печально раскачивалась в такт своим невеселым мыслям.

— А в каких отношениях был ваш брат с Алексеем?

— В дружеских, — по-идиотски захохотала Замуруева. — А если конкретнее, вы ведь любите конкретность, — произнесла она с вызовом, — Леша мой дорогой Грише зад лизал, ясно? Ну, это когда ему срочно денежки были нужны, а вот когда он чего-нибудь достигал, когда вокруг него начинали разные там журналисты виться, хвалебные песни ему петь да в своих продажных газетенках о его коллекциях статейки печатать, вот тогда мы гордыми становились, неприступными да еще приказывать норовили! А-а, ладно…

Она направилась к лестнице. Я как завороженная смотрела на нее.

— Я сейчас, — бросила она. — Пейте пока ваш сок.

Прошло по крайней мере минут пятнадцать, прежде чем Замуруева спустилась в гостиную. Теперь на ней были расклешенные велюровые джинсы и белая футболка, готовая, казалось, вот-вот треснуть на ее гигантской груди. Развинченной, шаткой походкой она подошла к дивану и медленно опустилась на него. Глаза ее странно блестели. Замуруева неожиданно растеклась в блаженной улыбке и, глубоко вздохнув, откинулась на спинку дивана, заведя руки за голову.

— Ой, как хорошо! — облегченно выдохнула она. — Совсем другое дело. Так на чем мы остановились?

В ее голосе появилась непринужденная интонация, словно она испытала умиротворяющее действие какого-то лекарства.

— Вы сказали, что у Алексея были подружки, — решила я вернуться к интересующей меня теме, надеясь, что Ирина уже не помнит, о чем мы говорили.

Она обвела задумчивым взглядом комнату и уставилась в окно.

— Ну были, и что? — Она перевела взгляд на меня.

— Вы имеете в виду, что он изменял вам? — била я в одну точку.

— Ха-ха-ха, изменял? — Ее лицо словно передернуло нервным тиком. — Наверное, изменял, все мужики одинаковые, пользуются, когда подвернется смазливая бабенка. А уж в шоу-бизнесе таких возможностей хоть отбавляй. Все эти показы, конкурсы, дефиле, длинноногие плоские модели неопределенного пола.

«Да уж, твою принадлежность к слабому полу никак нельзя назвать неопределенной», — глянула я на распираемую грудями футболку.

— Вы его ревновали? — спросила я, вынимая из кармана пачку сигарет.

— Не настолько, чтобы из-за этого травить его стрихнином, если вы это имеете в виду, — она с сожалением покачала головой, — но в постели он был хорош, не супер, конечно, но не дохляк. Да ты, наверное, и сама знаешь… — как бы невзначай бросила она.

«Да, она не дура, — подумала я, — или просто хитрит? Берет меня на пушку? Раз она перешла вдруг на „ты“, то и я „выкать“ не буду».

— Вчера на показе я его увидела первый и, как оказалось, последний раз, — твердо (тем более что так это и было) произнесла я и закурила.

— Правда? — Она смотрела куда-то в угол. — Ну ладно, может быть, и так, а что ты тогда лезешь со своими расспросами?

— Я уже раскрыла несколько убийств, может быть, это произошло и случайно, не знаю, но мне кажется, что у меня это получается. А ты не хочешь узнать, кто убил твоего мужа и за что? Или ты знаешь, что это сделал твой брат и поэтому предпочитаешь, чтобы все осталось в тайне?

Наверное, мне не стоило так вот в лоб спрашивать у нее о брате. Глаза Ирины налились кровью и выпучились, как у рака. Она медленно поднялась с дивана и двинулась на меня, явно не для того, чтобы чмокнуть меня в щечку. В руках у нее откуда-то появился тяжелый стакан из-под виски.

— Ты чего несешь, сучка? — процедила она сквозь зубы. — Хочешь Гришку подставить?

Я стала лихорадочно соображать, что можно предпринять в такой ситуации. С ней я, конечно, справилась бы — несколько уроков рукопашного боя, преподанных мне Витькиным приятелем из спецназа, оказались очень полезными и действенными, — но прибежит охранник, с которым мне не справиться. Не вызывать же сюда подмогу — и из-за чего? Нужно было выходить из положения, в которое я сама себя загнала, собственными силами. Как говорил Остап Бендер, спасение утопающих — дело рук самих утопающих. А может, это говорил не он?

В данный момент это не имело особого значения, потому как расстояние между мной и разъяренной, находящейся под воздействием алкоголя и какого-то «лекарства» Ириной Замуруевой катастрофически сокращалось. Между нами оставалось не более двух метров.

И тогда я применила испытанный не раз метод ошарашивания оппонента. Я называю его «психотушка» (от «психологическая колотушка»). Этот метод прост и психологически обоснован. Не буду вдаваться в подробности, просто скажу, что, когда объяснения и логические доводы не помогают утихомирить собеседника или насильника, нужно задать ему вопрос, которого он никак не ожидает от вас услышать.

На этот раз я немного рисковала, потому что сама суть задаваемого вопроса была для меня не ясна. Я не была уверена, что действительно догадалась, зачем Замуруева бегала наверх. Но даже если я и ошибалась в этом, вопрос все равно должен был подействовать.

— Почем кокаин берешь? — произнесла я негромко, но четко, глядя прямо в ее выпученные глаза.

— По сотке, — инстинктивно ответила Замуруева и опустила занесенный над головой стакан.

— Не фуфло? — продолжила я игру, встала и медленно отодвинулась в сторону.

— А ты чего, тоже балуешься? — уже без угрозы в голосе спросила Замуруева.

— Так, иногда, — невозмутимо ответила я, направляясь к стойке, где оставила свой стакан с соком, — когда нервишки расшалятся.

Замуруева подошла следом, поставила рядом свой стакан, которым только что собиралась раскроить мне голову, и, плеснув в него из бутылки, снова устроилась на диване. Я осушила свой стакан с соком до дна, только сейчас почувствовав нервную дрожь под коленками.

— Я думала, мне крышка, — сказала я, устраиваясь в кресле и закуривая сигарету.

Замуруева весело рассмеялась.

— Гришка — хороший человек, — произнесла она, немного успокоившись, — так что его не трогай. Я за него голову любому оторву.

— Верю, — усмехнулась я, выпуская дым через нос.

Мы посидели немного молча: она — потягивая из стакана, я — дымя сигаретой.

— Хочешь «дорожку»? — наконец спросила Ирина.

— Может быть, в другой раз, — отказалась я. — Ты не ответила на мой вопрос.

Я думала, что она уже забыла, о чем я ее спрашивала. Но она помнила.

— Хочу ли я узнать, кто убил Лешку? — Она сделала глоток из стакана и пожала плечами. — Какое это имеет значение?

— То есть как? — искренне удивилась я. — Неужели тебе все равно?

— Ну, представь, — она отбросила с лица прядь упавших волос, — что ты нашла его убийцу, и что дальше?

— Он понесет заслуженное наказание, — неуверенно произнесла я.

— Мне от этого станет легче? — Последовал еще один глоток из стакана.

— Только не говори мне, что тебе все равно, найдут убийцу Алексея или нет. — Я внимательно посмотрела на нее. — Я не поверю.

— Это твое дело. — Ирина пожала плечами. — Но, по-моему, Лешка получил то, что заслужил.

— Значит, ты знаешь, что за ним водились какие-то грехи?

— Грехи? — переспросила она и пожала плечами. — Наверное, их у него было не больше, чем у других. Я имею в виду, что за все в жизни приходится платить. Закон кармы.

— Закон кармы предполагает, что человек рождается, уже неся на себе грехи предыдущих поколений. Если следовать этой философии, то земная жизнь нам дается, чтобы попытаться искупить их. Только вот вопрос: как это сделать? Кто оценит, праведный поступок совершил человек или нет? Так что, мне кажется, все эти рассуждения о законе кармы, о всемилостивом боге, который якобы создал нас, но гарантировал отпущение всех грехов только при каких-то определенных условиях, — все это сказки для сирых и убогих, для тех, у кого нет индивидуальности, кого тянет в стадо. Может быть, ты говоришь так про Алексея потому, что он был творческим человеком, не связанным условностями морали?

Меня куда-то понесло, но, к моему удивлению, Ирина внимательно слушала мой небольшой экспромт. Она забыла про свой стакан и даже приоткрыла рот к концу моего монолога.

— Потрясающе! — наконец произнесла она. — Здорово! Может быть, продолжишь свою мысль?

— Да вообще-то я все сказала, что хотела, — немного осадила я ее. — Не забывай, что мы говорили об Алексее. Ты хочешь, чтобы его убийца был наказан?

— Хочу, хочу! — вдруг выкрикнула она, приподнимаясь с дивана. — В глубине души, — произнесла она уже тише и не так уверенно.

— Ты любила его?

— Сначала — да, любила, — задумчиво сказала она и опорожнила стакан. — Но все проходит, так что, если хочешь знать, я жалею о его смерти только как о смерти приятеля — не больше.

— Ты так и не сказала, он изменял тебе?

— Не знаю, свечку не держала. — Замуруева снова повысила голос. — Какое это теперь имеет значение?

— Может, его убила любовница? — предположила я. — Больно уж способ убийства какой-то женский.

— Почему это? — подняла брови Замуруева.

— Ну как бы это тебе объяснить… Мужчина бы воспользовался ножом или пистолетом, понимаешь? А здесь яд. В наше время довольно редкое орудие убийства. Кстати, вы в доме не держите стрихнин?

— Ты опять за свое? — насупилась Ирина, но как-то не всерьез. — Нет, стрихнин не держим. Может, все-таки кокаинчику, а?

Я поняла, что больше от нее ничего не добьюсь, и, отказавшись, стала прощаться.

— Ты заходи как-нибудь — поболтаем, — предложила она на прощание. — С тобой интересно. Или если нюхнуть захочешь…

Я поблагодарила ее и поинтересовалась, где я могу найти ее брата.

— Он частенько обедает в кафе «Дрюон», — с укоризненным вздохом ответила она.

«Да, вдову Замуруева не назовешь безутешной, — думала я по дороге в кафе. — Она трезво смотрит на вещи, несмотря на то, что выпивает и употребляет кокаин». Хотя она и разговорилась к концу нашей беседы, но, суммируя то, что я от нее узнала, я пришла к выводу, что, по существу, мне не удалось добиться от нее абсолютно ничего.

Ну да ладно, отрицательный результат — тоже результат. По крайней мере у меня сложилось о ней определенное мнение, что тоже немаловажно. Умная и хитрая дамочка, которая постаралась произвести на меня впечатление этакой простушки. Одно ее восклицание «потрясающе!» чего стоит. А может быть, и виски, и наркотики — это тоже игра? Только зачем ей все это нужно? Хотя с наркотиками, наверное, так ловко сыграть нельзя. В общем, впечатление неоднозначное.

Кафе «Дрюон» встретило меня полумраком и низкими сводчатыми потолками, под которыми плавали легкие слои сигаретного дыма. Закинув «Никон» за спину, я устроилась на высоком табурете у стойки бара. Зал был полупустой или наполовину заполнен — мне лично больше нравится первое определение. Я спокойно ждала, когда бармен, занятый разговором с низким бородатым крепышом, закончит беседовать с ним и обратит на меня внимание. Точнее говоря, внимание-то он на меня обратил, но, видимо, разговор был достаточно серьезным, чтобы он мог бросить своего босса и кинуться ко мне. То, что этот коротышка — начальник, сразу было видно: он не слушал ничего, что пытался ему объяснить бармен — высокий худощавый парень в белой сорочке с галстуком-бабочкой и в коричневой кожаной жилетке, — а сам говорил без умолку, не глядя на собеседника и делая резкие смешные движения. Бармен все поглядывал в мою сторону — кажется, нравоучения ему порядком надоели.

Наконец, освободившись, он подошел ко мне, сделав незаметный для хозяина жест рукой, означавший: что поделаешь, начальник… Я понимающе улыбнулась ему и заказала персиковый сок.

— К сожалению, персиковый закончился, есть замечательный сок ассорти из бананов, ананасов, киви, манго и апельсина… — Он выжидательно смотрел на меня, готовый выполнить мой заказ.

— Хорошо, пусть будет ассорти, — согласилась я, доставая пачку сигарет.

— Вам со льдом? — уточнил он.

— Да нет, просто охлажденный.

Пока он доставал из холодильника пакет с соком и наливал его в высокий стакан, я окинула взглядом зал. Мое внимание привлек сидевший у стены блондин лет тридцати двух, только что закончивший трапезу и потягивавший какой-то напиток из такого же, как у меня, стакана. У него было вытянутое лицо с круглым подбородком, длинный мясистый нос и короткий ежик пепельно-желтых волос. Одет он был в тонкий кашемировый джемпер светло-терракотового цвета с черным орнаментом и какую-то бесформенную куртку, рукава которой были отстегнуты, и таким образом она была превращена в жилетку.

— Пожалуйста. — Игорь Чикин — а именно это имя я прочла на бэйдже — пододвинул мне стакан.

— Спасибо. — Я поманила его пальцем. — Слушай, Игорь, ты знаешь того блондина? — кивнула я головой в сторону стены.

— Что, понравился? — ухмыльнулся он и отрицательно покачал головой. — Что-то не припомню.

— А ты подумай. — Я положила на стойку пятидесятирублевку, которая тут же исчезла в жилетном кармане.

— Гриша Ложкин, — уважительно произнес Чикин, к которому сразу же вернулась память, — крутой дяденька, не смотри, что он так вырядился.

— А сестра похожа на него, — скорее про себя, чем вслух, произнесла я, но Игорь расслышал меня.

— Ты знаешь Ирину? — удивился он.

— Немного. — Я равнодушно пожала плечами, забрала стакан с соком и, пройдя через зал, села за свободный стол позади Ложкина.

Положив «Никон» на стол, я потихонечку пила сок. В кафе подтягивались новые клиенты — все больше молодежь в возрасте двадцати — двадцати пяти лет, большинство из которых подходили к стойке. Мне показалось странным, что долго они там не задерживались — выпивали полстакана минералки, расплачивались и тут же исчезали под входной аркой.

Что у них там, засуха, что ли? Погода ведь стоит не жаркая, мягко говоря. Когда очередной посетитель — парень в рыжей замшевой куртке — занял место на табурете, я прислонилась к стене и, поднеся фотоаппарат к глазам, нашла его в видоискатель. Мощный объектив многократно сократил расстояние, и я прекрасно видела его руки с зажатой в них бумажной купюрой. К сожалению, я не рассмотрела ее достоинства, но почему-то не сомневалась, что ее обладатель получит взамен стакан минералки.

Так оно и случилось. Парень сделал из стакана пару глотков и снова поставил его на стойку. Ладонь свободной руки он положил на то место, откуда поднял стакан, что-то взял со стойки и, быстро сунув себе в карман, направился к выходу.

Черт побери, снова наркотики? Неужели вот так — внаглую? Я опустила аппарат на стол и задумалась. Что мне это может дать? Я достала из пачки сигарету и закурила. Мимо сновали официанты в белых сорочках, обслуживая посетителей. Я допила сок, оказавшийся действительно очень вкусным, и, накинув ремешок «Никона» на плечо, направилась в туалетную комнату, чтобы привести себя в порядок.

Проходя мимо бара, я заметила в зеркальной стене, что Ложкин, встав со своего места, не спеша движется за мной. Он сделал знак Чикину, кивнув тому головой в мою сторону. Сердце мое опустилось до самых пяток. «А что, если Ложкин видел, как я наблюдала за Чикиным при помощи фотоаппарата? Нет, он не мог этого видеть, потому что сидел спиной ко мне, — успокоила я себя. — А если он видел это в зеркале? Тоже нет, зеркало расположено слишком высоко и со столика в нем невозможно увидеть свое отражение».

И почему это ты решила, что Ложкин знает, чем занимается бармен и имеет к этому какое-то отношение? Кажется, в романах это называют интуицией или голосом свыше. Так или иначе, но Ложкин с Чикиным направлялись за мной.

Не слишком ли ты высокого мнения о своей персоне? Может, Ложкину просто нужно в туалет? Но для этого не обязательно звать с собой бармена. Да и жест Ложкина, которым он подзывал Игоря, не оставлял тому никакого выбора. Если бы Ложкин хотел, не знаю уж почему, прикончить меня, то вполне бы мог справиться с этим один — когда я увидела его отражение в полный рост, я по достоинству оценила его богатырскую комплекцию. Но если они не собираются меня трогать, значит…

Такой вот сумбур полусвязных мыслей пронесся в моем воспаленном мозгу за те секунды, которые мне понадобились, чтобы дойти до дверей в туалет. То ли со страху, то ли под действием какого-то странного магнетизма, но я почему-то открыла дверь, на которой висела табличка с дымящейся трубкой, и вошла. Там никого не было, и, лишь увидев на стене эти фаянсовые штучки, которыми могут пользоваться только мужчины, я поняла, что очутилась в мужском туалете. Этого мне еще не хватало! Но вместо того, чтобы пулей вылететь обратно, я как завороженная стояла на кафельном полу, а сзади уже слышались неумолимо приближающиеся шаги.

Какая-то сила заставила меня открыть дверь кабинки и толкнула внутрь. Я осторожно, чтобы не шуметь, закрыла задвижку и поднялась на две ступени к унитазу, дабы вид моих симпатичных ножек, обутых в милые замшевые туфельки, не смутил направлявшихся сюда мужчин.

Когда они открыли дверь и вошли, я определила в одном из говоривших Чикина. Он был радостно возбужден и лепетал бодро, но заискивающе:

— Григорий Викторович, сегодня прямо паломничество какое-то, идут и идут, у меня уже товар кончается, я поэтому и делал вам знаки, чтобы сообщить.

— Ты идиот, Гоша! — Второй голос, грубый и властный, принадлежал, без сомнения, Ложкину, которого Гоша называл по имени-отчеству. — Что, нельзя было записку передать?

— Ну… это… — начал было оправдываться Чикин, но Ложкин бесцеремонно перебил его:

— И запомни, я тебе «добро» на торговлю здесь не давал, но если уж ты сам решил, что тебе так проще, то если что — ты меня не знаешь, понял?

Тугая струя ударила в писсуар, в то время как Гоша пытался что-то промямлить в свое оправдание:

— Так я ведь…

— Товар получишь, как обычно, — снова не дал ему договорить Ложкин. — Если нужно больше, так бери больше сразу, я тебе сюда таскать его не буду. Да деньги гони, если все уже распихал.

— Еще одна доза осталась, Григорий Викторович…

— Ну ты и хам, Гоша. — Казалось, что Ложкину нравится проговаривать имя Чикина. — Ты, Гоша, получаешь от меня товар на реализацию по семьдесят, толкаешь по сотне да еще с деньгами думаешь меня динамить. Да я, Гоша, тебе такое динамо устрою!..

Голос Ложкина опустился до шепота, но был таким грозным, что тонкие перегородки в туалете завибрировали.

— Ну что вы, я, конечно… я уже и сам приготовил, — залебезил Гоша. — Вот, пересчитайте, тысяча четыреста, за двадцать доз.

— Я считать не буду, — немного мягче произнес Ложкин. — Ты ведь знаешь, что ошибаться не в твоих интересах. Ты как сапер, Гоша, — хохотнул Григорий Викторович, — можешь ошибиться только один раз. Второй возможности тебе, Гоша, не представится.

— Да, ну… конечно, Григорий Викторович, я все понимаю, только хотел попросить вас: следующий раз дайте тридцать.

— Как скажешь, Гоша, — пробасил Ложкин. — Только теперь деньги вперед, понял?

— Так ведь…

— Понял, я спрашиваю? — не дал ему договорить Ложкин и затопал к выходу. — Скажи еще спасибо, что я тебе отдаю по той же цене.

— Спасибо, спасибо, Григорий Викторович, я все понял, — послышалось уже из-за двери.

Минуты три я неподвижно стояла над журчащим унитазом, переваривая услышанное, потом открыла дверь, выбежала из мужского туалета и забежала в свой родимый.

Взглянув на себя в зеркало, я поразилась, каким бледным было мое лицо. Да-а, пожалуй, Ирине не стоит бояться, что кто-то может обидеть ее брата. Такой и сам сумеет постоять за себя.

Быстренько припудрив лицо и подкрасив губы, я вышла в зал. Ложкина за столиком уже не было, и я присела на табурет у стойки. Чикин, не знавший, что я слышала их недавний разговор, с веселой улыбочкой поспешил ко мне.

— Еще соку, красавица?

Я отрицательно покачала головой и достала из сумочки стодолларовую купюру.

— Нет, Гоша, минералки. — Я положила сотню на стойку.

У Гоши заблестели глазки, но он деньги не взял — видимо, кому попало товар он не отпускал.

— У меня сдачи нет, — хмуро произнес он.

— Да ладно тебе, меня же Ирка послала, — решила я блефануть.

На этот раз я попала прямо в «яблочко».

— Чего ж ты сразу не сказала. — Сотня исчезла со стойки, и на ее месте появился стакан, под которым я заметила белый прямоугольничек.

Я подняла стакан и, накрыв прямоугольничек ладонью, сунула его в сумочку.

— А теперь, Гоша, — я поманила его пальцем, — мне нужно тебя кое о чем спросить.

— Чего еще? — недовольно спросил он, но подошел поближе.

— Ты знал Лешу Замуруева?

— Ну, знал. — Он оторопело посмотрел на меня.

— В каких отношениях он был с Ложкиным?

— Ты че, летишь, подруга? — с угрозой в голосе произнес он.

— Нет, Гошенька, я не лечу, — спокойно ответила я, — а вот если ты не ответишь мне на мои вопросы честно и откровенно, полетишь прямехонько на нары, понял? — Я приподняла свой «Никон» над стойкой так, чтобы он его увидел. — Здесь у меня зафиксировано, как ты торгуешь наркотой. Итак?..

Гоша отрицательно покачал головой:

— Он меня убьет.

— Никто, кроме меня, не узнает, что ты мне сказал, — произнесла я. — И потом я же тебя не спрашиваю, где он берет кокаин, просто скажи мне, как общались Леша и Гриша, вот и все. Но если ты не хочешь говорить… — Я сделала вид, что собираюсь уйти.

— Погоди, — остановил он меня, — ладно, только учти: если он узнает, и мне, и тебе — конец.

— Догадываюсь. — Я снова опустилась на табурет.

— Ну, деловые у них были отношения, что тебя еще интересует?

— Они не ругались?

— Было как-то раз, но о чем они говорили, я не слышал. Только Ложкин вскочил, схватил Замуруева за грудки и почти приподнял над полом.

— Когда это было?

— Не помню точно…

— Гоша… — укоризненно произнесла я.

— Ну говорю же: не помню, — прошептал Чикин, беспокойно озираясь по сторонам, — примерно с месяц назад.

— Вот и умница, Гоша, — похвалила я его, — больше от тебя ничего и не требовалось. — Я достала белый прямоугольный пакетик из сумочки и бросила его на стол. — А порошок свой забери, он мне без надобности.

Гоша мигом смел ладонью белый прямоугольничек и застыл с непроницаемым лицом.

Когда я добралась до машины, поднявшийся на улице ветер основательно растрепал мои волосы. Я запустила двигатель и, пока он прогревался, привела свою голову в божеский вид, не слишком, впрочем, усердствуя. Я уже включила поворотник, собираясь отчалить, как запиликал мобильник. Поставив рычаг переключения передач в нейтральное положение, я вытянула антенну и поднесла трубку к уху.

— Оленька, — услышала я голос Кряжимского, который радовался, словно мальчик, — я узнал!

— Что вы узнали, Сергей Иванович?

— Как что? — удивился он. — То, что ты просила — где у нас можно найти стрихнин.

— И где же?

— Я должен был сразу догадаться, — начал самобичевание Кряжимский. — Ведь мой приятель лечил свою собаку от какого-то нервного осложнения.

— Господи, какая собака, Сергей Иванович? — Теперь настала моя очередь удивляться.

— Ну как же, я недавно тебе говорил, что приятель просил меня найти стрихнин для его собаки.

— Да-да, я вспомнила.

— Ну так вот, стрихнин, оказывается, используют для лечения нервных и психических отклонений, а значит, он может быть в городской психиатрической клинике, — гордо закончил Кряжимский.

— Спасибо, Сергей Иванович, вы молодец, — похвалила я его, — оперативно сработали, занимайтесь пока газетой, а я еду в «Сириус».

— Тебе что-нибудь уже удалось узнать? — поинтересовался он.

— Да, — ответила я, — я узнала, где в нашем городе можно приобрести кокаин.

— А зачем тебе кокаин, — недоумевал Кряжимский, — это же наркотик.

— Действительно, мне он не нужен, — вздохнула я, — зато информация о том, где его можно найти, бывает иногда очень даже полезной.

Я еще раз поблагодарила Кряжимского и нажала на газ. Начинался час пик, но мне удалось кружными путями добраться до Дома молодежи, где располагалось модельное агентство «Сириус», минут за пятнадцать. Еще через несколько минут с огромной коробкой шоколадных конфет под мышкой, прихваченной мной в супермаркете, я проследовала мимо зала, в котором вчера произошла эта трагедия, и ступила в широкий коридор. В него выходило несколько дверей, на каждой была прикреплена латунная табличка.

Пройдя мимо двери с табличкой «директор», я остановилась напротив репетиционного зала. Постучав для проформы пару раз, я открыла дверь и оказалась в просторной комнате с большими зеркалами на стенах и с балетным станком. «Да, — подумала я, — для того чтобы несколько минут сверкать на подиуме, нужно ежедневно потеть у станка. Не позавидуешь их работенке».

Зал казался совсем пустым, но из-за ширмы, стоящей в его дальнем конце, слабо доносились голоса. Я направилась туда, и навстречу мне, видимо, услышав, что хлопнула входная дверь, вышла высокая, на полголовы выше меня, жгучая брюнетка со стрижкой каре.

Посмотрев со своих метра семидесяти трех на нее снизу вверх, я показала на «Никон», с которым почти никогда не расставалась (разве что не спала), и, широко улыбнувшись, произнесла:

— Добрый день, я Ольга Бойкова, фоторепортер из еженедельника «Свидетель». — Там, где можно было не врать, я предпочитала говорить правду и на собственной шкуре убедилась, что это зачастую гораздо выгоднее.

— Здравствуйте. — Брюнетка без особой любезности смотрела на меня.

— Может, попьем чайку? — Протянув коробку с конфетами, я увидела, как загорелись ее глаза.

Видимо, сладости и мучное были исключены из ее рациона.

— А-а, сегодня можно, — махнула она рукой и взяла коробку, — проходите, у нас здесь девичник.

Наташа, так звали брюнетку, познакомила меня с тремя своими подругами, сидящими на диване за ширмой. Улыбчивая шатенка Людмила, женственная, но немного манерная, с изнеженной грацией, точно я была мужчиной, протянула мне свою длинную руку. Я легонько пожала ее.

— Я ваша поклонница, — приветливо сказала она. — Ваша газета одна из немногих, которые стараются выглядеть презентабельно.

— Польщена, — ответила я на ее похвалу, которую, не скрою, слушать было чертовски приятно.

— В ней нет ничего «желтого»… — хотела было продолжить петь дифирамбы Людмила, но субтильная Катя с поразительно правильными чертами лица и густыми русыми волосами, собранными на затылке в пышный хвост, не дала ей этого сделать.

— И желтого, и зеленого, и розового, и голубого, — шутливым тоном произнесла она.

У нее был по-детски звонкий голос и немного угловатые движения, что придавало ей неповторимое очарование юности. Одета она была подчеркнуто просто и стильно: темно-синяя облегающая блузка и черные клеши. На ногах — замшевые туфли.

— Опять ты, Кэт, за свое! — сочла нужным назидательно попенять Кате черноволосая манекенщица, которую я встретила первой.

— Оставь… Чем бы дитя ни тешилось… — усмехнулась та самая блондинка, которая рекламировала на последнем показе коллекции Замуруева понравившийся мне купальник. — Света.

Ее короткие волосы были зачесаны назад.

— Девочки, сейчас не время дурачиться, — серьезным тоном сказала черноволосая красавица Наташа, — во-первых, скоро Киселева придет, а во-вторых…

— Мне хотелось бы с вами со всеми побеседовать на предмет вашей работы и… — я прочистила горло и только после этого выговорила: — трагической гибели Замуруева.

Я окинула взглядом симпатичный кружок сразу переставших улыбаться и нахохлившихся девушек.

— Прежде всего меня интересует ваша руководительница. Что она, кто она, ваши с ней отношения, ее отношения с Алексеем…

— С Алексеем? — недоверчиво переспросила Катя, которая, видно, была моложе всех и держалась на удивление естественно.

— Но вначале неплохо было бы организовать чай, вы как? — Я поняла, что взяла слишком официальный тон, и хотела исправить положение.

— Чайник я уже включила, — сказала Наташа, которая действительно на несколько минут отлучалась в соседнюю комнату.

— Так вот, давайте начнем с Киселевой Марины… — Я замялась, не зная, как отчество директрисы.

— Рудольфовны, — помогла мне все та же живая и непосредственная Катя.

Я одарила ее теплым, благодарным взглядом и уже вопросительно посмотрела на остальных. Я предоставила девушкам время собраться с мыслями. Закурила, предложила им свой «Винстон». Наташа поблагодарила меня и без колебаний взяла сигарету из протянутой пачки. За ней последовали Света и Люда.

— Она у нас еще не курит, только карамельки сосет, — беззлобно подколола Катю Людмила в ответ на мой ворос, почему Кэт манкирует сигаретой.

— А это, между прочим, в дальнейшем может отрицательно сказаться на ее фигуре, — приняла эстафету веселого подтрунивания Наташа.

— Курение в этом смысле губительнее любого шоколада и карамелек, — надула розовые губки Кэт.

Она задорно посмотрела на меня и рассмеялась.

— Вот так мы и развлекаемся, — иронично подытожила Наташа. — А насчет Киселевой… Я, например, работой довольна, мне нравится стиль Марины Рудольфовны. Может, кому-то он кажется излишне резким, а по мне это лучше, чем заискивание и мягкотелость.

— Ну, это ты так считаешь, — с вызовом сказала Кэт, — а мне, например, противно, когда со мной обращаются, как с цирковой лошадью.

— А как же ты думала, милочка, — криво усмехнулась Наташа. — Не все коту масленица…

— Да никакой масленицы не надо, просто в людях нужно прежде всего людей видеть, а не скот! — вмешалась вскипевшая вдруг Светлана. — Меня лично эта Киселева достала!

Я заметила, что ее глаза горят настоящей злобой.

— Это все потому, что ты двигаться толком не умеешь, — настаивала на своем Наташа. — Вместо того чтобы все на Киселеву валить, лучше бы перед зеркалом поучилась топать.

— Не тебе судить! — взъерепенилась Света. — На себя посмотри: ты вся состоишь из треугольников и квадратов!

Я видела, что ее бьет нервная дрожь.

— Уж кто из треугольников состоит, так это твоя любимая Кэт! А еще эта… как ее… Терещенко. Помните, девчонки, какая она была грациозная? — Наташа захихикала.

— Ты потому так говоришь о Лиле, что тебя вместо нее на первые роли взяли, а она, между прочим, человеком была! — выпалила Кэт.

— Мы не о морали какой-то сейчас говорим, а о внешних данных и профессиональных навыках, — отчеканила Наташа. — И не забудь, прежде чем сюда попасть, я ой какой отбор прошла! А знаешь, благодаря кому Лилька сюда попала, а потом в передовики вылезла? — В темных глазах Наташи полыхнула ненависть.

— Благодаря Замуруеву, — лениво произнесла все это время как будто дремавшая Людмила.

— Вкус у Леши был чертовски испорчен… — язвительно сказала Наташа, — что неудивительно, достаточно посмотреть на его милую женушку. Помните, как она напилась на презентации летней коллекции, а потом скандал устроила, грозилась нас всех серной кислотой облить?

Наташа судорожно захохотала, Людмила вымученно улыбнулась.

Вначале я хотела вмешаться в разгоравшуюся ссору, чувствуя себя очень неловко — ведь это я затеяла разговор, который развел девушек по разные стороны баррикады. Но потом, естественно, в корыстных целях решила промолчать, надеясь, что из такого «обмена любезностями» смогу почерпнуть больше информации, чем из тихоструйной заунывной беседы. Обуреваемые страстями люди иногда, сами того не замечая и не желая, признаются в таком, что на десять романов хватит! Это был именно такой случай.

— Че ты глаза на меня пялишь, невинность ты наша? — враждебно обратилась к удивленной Кэт разгневанная Наташа. — Или не знала? Да всем известно было, что Лилька ваша за Лешкой бегала, сбиваясь с ног, как говорится…

— Ты сейчас об этом потому треплешься, что Лешка на тебя плевал, а вот Лильку по достоинству оценил, — вмешалась Светлана.

— Ой, не тебе судить, сама на себя посмотри, давно ли Ложкин тебя пинком под зад…

— Заткнись, корова! — неистово завизжала Светлана, у которой, по всей видимости, нервная система оставляла желать лучшего. — Думаешь, я не знаю, что ты с Гошкой…

Наташа бросилась на Свету с кулаками. Такого я не ожидала и решила вмешаться самым серьезным образом. Но и другие девушки, точно вспомнив о моем присутствии, кинулись разнимать подруг.

Лица у обеих едва не подравшихся девушек были красными, возбужденными.

— Лучше я за чаем схожу, — приглаживая волосы, сказала успокоившаяся раньше Светланы Наташа.

Она выскользнула за дверь.

— Че у вас тут за шум? — На пороге стоял вихрастый светловолосый парень. Он усиленно ковырял в ухе.

— Ничего, Серега, ничего. Киселева не пришла? — Людмила грациозно потянулась. — А то наши амазонки уже рвутся в бой.

— Нет, не пришла.

Сергей растерянно посмотрел на меня, потом на Людмилу, словно спрашивая у нее, кто это?

— Знакомься, Сергей, — притворно важным тоном произнесла Людмила, — фотокорреспондент газеты «Свидетель» Бойкова Ольга. А это наш звукосветонепроницаемый Серега, — с юмором добавила она.

— Очень приятно, конечно, — отозвался последний, — но я, кроме технических журналов, ничего не читаю.

— Оно и видно, — задиристо усмехнулась Кэт.

Сергей выглядел невыспавшимся и каким-то помятым. У него были узкие синие глаза под припухшими веками, прямые повисшие брови и небрежная походка. Джинсы обвисли на коленях, старая трикотажная майка казалась нестираной.

— Ну ладно, дуй к себе, у нас тут девичник, — бесцеремонно сказала ему Светлана.

— Знаю я ваши девичники. — Сергей плутовато усмехнулся и щелкнул указательным пальцем по шее.

— Не суди по себе, — огрызнулась Светлана. — Это ты у нас, парень, выпить не промах.

— Ну, салют! — Сергей дурашливо отдал честь и, развернувшись, вышел из комнаты.

— Утомил, — простонала Людмила. — Куда теперь Наташка пропала? Иди, Кэт, проверь.

Катя с неохотой поднялась со стула и направилась к двери, за которой исчезла Наташа.

— Так вы спрашивали нас о Киселевой? — неторопливо обратилась ко мне Людмила. — Я во многом с Натали согласна, но у меня есть свое мнение. — Она выпрямилась и сосредоточенно посмотрела в окно. — Марина баба классная, стервозная, конечно, но потому и классная. Умеет мужиками крутить, — с достоинством пояснила она.

— А в отношении работы? — спросила я с невинным выражением лица.

— И в работе толк знает. Она ведь сама была манекенщицей…

— Это я знаю. Как давно она стала заведовать этим агентством? — начала я интервью с флегматичной, а потому казавшейся самой уравновешенной и рассудительной из этой четверки девушкой.

— Три года. Сама основала его…

— Она что, богата? — полюбопытствовала я.

— Наверное, — пожала плечами Людмила.

— А Замуруева она давно знает?

— Наверное, — так же лаконично и меланхолично ответила она.

— То есть?

— Ну, знаю, что они познакомились задолго до «Сириуса». — Людмила вальяжно откинулась на спинку кресла. — Еще сигареткой не угостишь?

— Пожалуйста, — протянула я пачку.

— Мерси. — Людмила глубоко затянулась. — Ты уж нас извини, сама понимаешь, работа нервная, организмы юные, слабые, — томно произнесла она.

— Ничего, ничего. — Я ободряюще улыбнулась, хотя сидевшая напротив меня девушка в моем сочувствии не нуждалась. Мне вообще было странно, как это она меня замечает?

— Алексея все тут по-своему любили. Иногда, конечно, потешались над ним…

— Это почему же? — заинтересовалась я.

— Скорее не над ним, а над собой. Уж очень он любвеобилен был, ну никакого сладу с ним не было. Обычно модельеры либо педики, либо зануды дистанцированные, ну ты меня понимаешь? — Казалось, последнюю реплику она не выговорила, а промурлыкала. — Он спал со всеми, вот мы и потешались. Вначале скандалы друг другу устраивали, разборки кровавые, сама знаешь, что такое ревность… А потом поняли, что Лешке на роду написано из одной постели в другую перескакивать. Примирились. Не обошлось без драм, конечно. Вот Светка, например, — она одарила материнским взглядом сидевшую в углу и все еще нервно вздрагивавшую Свету, — вешаться собиралась, пока мы ее не отговорили. Свет, ну чего ты?

— Да отстань ты! — огрызнулась та.

— Ладно, ладно, успокойся. — Людмила снисходительно посмотрела на подругу и перевела дыхание. — Так вот, я думаю, что Лешка пал жертвой какой-нибудь ревнивой и мстительной женщины… Ой, — спохватилась она, — а ты что, статью собираешься обо всем об этом писать?

— Собираюсь, но не только об этом, — уклончиво ответила я.

В зеленых глазах Людмилы мелькнуло беспокойство.

— Нам тогда Киселева башки поотшибает! — Ее кошачья грация уступила место резким движениям: она молниеносно выпрямилась, закинула ногу на ногу и наклонилась ко мне.

— Да не беспокойся ты так, я ведь не работы лишать вас пришла сюда. Мне просто нужна определенная информация. Дело в том, что наша газета заинтересована в расследовании обстоятельств смерти Замуруева. Хочешь — верь, хочешь — нет, я сама этим занимаюсь.

Беспокойство в глазах Людмилы сменилось уважением.

— Правда, что ли? Пойми, потерять такую работу…

— …да еще в наше смутное время, — понимающе продолжила я. — Не волнуйся. Лучше скажи, в каких отношениях были Киселева и Замуруев?

Людмила подозрительно посмотрела на меня.

— Ты на что это намекаешь?

— Ни на что. Просто мне надо все максимально прояснить… Малейшая деталь может оказаться решающей. — Я бросила на Людмилу взгляд из разряда тех, которыми пользовались боевые командиры, поручая младшему составу выполнение какого-нибудь суперважного задания.

— Можно сказать, что они ладили… — без особой убежденности произнесла наконец Людмила.

В эту минуту дверь, за которой исчезла сначала Наташа, а потом Катя, открылась и обе подруги появились на пороге. У Наташи было заплаканное лицо. Физиономия Кэт носила следы детской растерянности.

— Привет… — Людмила уставилась на парочку. — А мы тут голову ломали, куда это наши красотки пропали…

— Люд, — умоляющим голосом сказала Наташа, — хватит юморить…

Шаткой походкой она прошла к стулу у стены и устало опустилась на него.

— А где же чай? — Люда была в своем амплуа. — Вы что, весь его уже выпили? Кэт, обслужи-ка нас на высшем уровне.

Кэт поплелась назад и вскоре внесла огромный поднос с чашками. Она поставила его на стол и открыла коробку принесенных мною конфет.

— Угощайтесь, — механически, утратив свою живость и беззаботность, сказала она.

— Будь лапочкой, передай чашку. — Людмила адресовала Кэт тягучий меланхоличный взгляд. — Мы тут о Замуруеве треплемся. Я, между прочим, сказала, что мы почти все спали с ним.

— Ну ты даешь, подруга. — Наташа пришла в себя и, кажется, обрела присущий ей бесцеремонно-компанейский стиль общения.

— А Киселева? — спросила я, пристально глядя на Людмилу.

— Вот этого я не знаю. Марина Рудольфовна, сдается мне, принадлежит к числу женщин, к которым просто так не подъедешь.

— Ой, прямо королева! — точно глубоко задетая репликой Люды, насмешливо сказала оживившаяся Светлана.

— Королева — не королева, — назидательно произнесла Людмила, — а держать себя с мужским полом умеет. Лешка и с ней, мне кажется, хотел закрутить ля мур, только не…

— Да, может, Киселева просто не в его вкусе была, — перебила ее Светлана, по-видимому, ненавидевшая директрису. — Возьми Макса, например, что он из себя представляет — так себе… А наша мымра с ним шуры-муры ведет, или я не права?

— А кто этот Макс?

— Брат другого известного в городе модельера. Вы слышали про Маргариту Назарову, так вот Максим — ее родной брат. Он был приятелем Замуруева, их частенько видели вместе. Поговаривали, что Макс крутил с Иркой Замуруевой, но потом пронесся слух, что якобы Лешка нарочно поручил Максу свою жену, чтобы самому удобней за другими бабами стрелять было. Не знаю уж, правда ли это, но на показах и презентациях Макс действительно появлялся с Иркой. Но стоило Лешке куда-нибудь отлучиться, она бросала Макса и летела на всех парах разузнавать, где ее муженек и чем он занимается. А муженек где-нибудь в уголочке какую-нибудь курочку-цыпочку обхаживал. Вот тут скандал и разгорался, пощечины, упреки, битье-колотье, истерика дикая… Гости шарахались, одни посмеивались, другие хлопали глазами. Ирка орет, ногами стучит, в драку лезет, братом угрожает… — Людмила сделала глоток из своей чашки.

«Значит, Ложкин знал, что Замуруев изменял его сестре», — пронеслось у меня в голове.

— А Киселева? — упрямо повторила я свой вопрос.

— А что Киселева?.. — встрепенулась Наташа. — Она тут ни при чем, по крайней мере никто из нас не видел, чтобы она с Замуруевым цацкалась.

Ее решительный тон был убедительнее всяких аргументов.

— А что представляет собой Назарова? — спросила я, допив чай.

— Талантливый модельер, но до Лешки ей далеко… — невозмутимо дала свою оценку Людмила.

— А вот твоя обожаемая Киселева так не считает. Мне Сережка говорил, что слышал, как она расхваливала Маргариту, — вставила-таки ей шпильку Светлана.

— Но почему-то предпочитала иметь дело с Замуруевым, — вместо Людмилы парировала Наташа.

— Просто он более раскручен был, вот и все, — нашлась Света.

— А теперь вот Назарову раскручивать будут, — печально заметила молчавшая в процессе всего чаепития Кэт.

— Кэт у нас расстроена, она была последним увлечением покойного мэтра, — с едкой иронией сказала Наташа.

Кэт бросила на нее укоризненный взгляд, словно Наташа предала ее. Она казалась сейчас такой хрупкой и незащищенной. Я даже решила, что она вот-вот расплачется. Ну прямо малое дитя. Ее красивое личико утратило свою безукоризненную симметричность и стало напоминать отражение в кривом зеркале.

— Да не хлюпай ты, — приказала ей Людмила. — Все равно он не остался бы с тобой надолго. Тем более что моя подруга недавно видела его с какой-то немолодой, но богатой бабой.

— Мало ли кто это мог быть, — всхлипнув, сказала Катя.

Еще через секунду она расплакалась.

Светлана принялась гладить ее по голове. Трогательное и печальное зрелище. Но сидящий во мне червь журналистики неусыпно подтачивал цветущие яблони сентиментальной экзотики и плодоносящие смоковницы слезливой романтики. В голове у меня мелькнула газетная полоса, украшенная фотографией плачущей Кэт и снабженная броским заголовком: «Последняя страсть отравленного кутюрье», или «Офелия тарасовского подиума оплакивает неверного кутюрье», или «Смерть на подиуме — прекрасные глаза плачут, завистники злорадствуют». Что-нибудь в этом роде.

— На твое замечание, детка, могу добавить, что Замуруев обнимался с неизвестной гражданкой. Она подвезла его к ресторану на красивой тачке, что-то типа длинного американского гроба с музыкой, и, горячо расцеловавшись с ним, укатила. Так что не хнычь, беби, не стоит он твоих слез, уж поверь мне, — терпеливо и наставительно убеждала Людмила Катю, самодовольно улыбаясь.

— Действительно, что ты по нему убиваешься? — поддержала Людмилу Светлана. — Рано или поздно это должно было случиться…

— У Замуруева было много врагов? — решила уточнить я.

— Обманутая женщина — хуже любого врага, — снисходительно пояснила Людмила.

— Понятно…

— Так что чему быть — того не миновать, — философски продолжила Люда, — а с Киселевой он бы все равно не совладал. На нее порой такое накатывает…

— Интересно… — Я выжидающе посмотрела на нее.

— Месяц назад взяла и уволила хорошую манекенщицу, главное, ни за что ни про что.

— Кого это?

— Терещенко Лильку. Старательная была, ответственная…

— У богатых свои причуды, — едко заметила Светлана.

— Так вы в полном неведении относительно причины ее увольнения? — спросила я.

— Так и есть, — грустно констатировала Людмила.

— Но самое гадкое, что не знаешь, что ждет тебя, когда вот так просто увольняют нормальных людей, — произнесла Светлана с горечью.

— Тебя, допустим, если уволят, то за твою походку, — язвительно сказала Наташа, пренебрежительно глядя на Свету. — В твоем случае все ясно как божий день.

— Перестаньте, девочки, — осадила подруг Людмила.

Я тоже забеспокоилась — на губах Наташи застыла змеиная ухмылка, глаза Светы налились слезами и злобой.

— Ну, о Лильке нам переживать не надо, — попробовала разрядить обстановку Кэт. — Она неплохо пристроена.

— И где она работает? — поинтересовалась я.

— В другом агентстве, в «Афродите», — уточнила она.

— Это то, реклама которого все время мелькает в «Тарасовских известиях»?

— Ага. — Кэт потянулась за еще одной конфетой, но в это время дверь распахнулась и перед нами грозно предстала Киселева.

Ее лицо было бледным и, как мне показалось, взволнованным. Кожа утратила красивый золотистый оттенок, рот был злобно перекошен. На ней было элегантное немного приталенное пальто леопардовой расцветки нараспашку, под ним — черный деловой костюм. В ушах — тонкие золотые кольца, на шее — темный шелковый шарф.

— Что это вы тут устроили? — завизжала она с ходу. — Вместо того чтобы в зале быть, болтовней занимаетесь. Переодеваться — и в зал! — гневно скомандовала Марина, подозрительно косясь в мою сторону.

Решение, как всегда, пришло ко мне спонтанно: я вскочила, поднесла «Никон» к глазам, открыла объектив и начала щелкать, радостно и провокационно выкрикивая:

— Улыбочку, пожалуйста, так, еще, еще!..

— Что вы себе позволяете, — зарычала взбешенная моими действиями Киселева, — без разрешения!

— Газета «Свидетель»! — весело крикнула я, продолжая снимать.

— Вон отсюда! — замахала руками Киселева, закрывая лицо.

Я скосила глаза на девушек — все они, кроме Наташи, давились смехом.

— Вон! — рявкнула директриса с такой силой, что мне показалось, что из здания сейчас повылетают стекла. — Вон!

— Спасибо, вы очень помогли мне… — Я пулей пронеслась мимо Киселевой. — До свидания.

— Су… — расслышала я за спиной ее шипение и, не оглядываясь, быстро пошла по коридору.

Подкатывая к первому попавшемуся на дороге киоску «Роспечать», чтобы купить «Тарасовские известия», я пыталась разложить по полочкам ту информацию, которая имелась у меня на данный момент.

Версия с Ложкиным оставалась в силе — теперь я была уверена, что он знал об изменах Замуруева и вполне мог вступиться за честь сестры. Несмотря на аморальный характер своих «подвигов», по большей части мафиози руководствуются в жизни допотопными стереотипами абстрактной справедливости и кровной мести. Они скупают недвижимость по всему миру, но до космополитов им далеко.

Чтобы почувствовать себя гражданином мира, необязательно объездить все курорты и сфотографировать все достопримечательности, зафиксировав таким образом свое посещение их, достаточно иметь свободное от социальных предрассудков сознание, жажду знаний, известный романтический настрой, уметь наполнить смыслом каждое прожитое мгновение, быть любознательным непоседой и верить, что все люди — братья.

Верить, конечно, не слепо, а с поправкой на возможные разочарования. Еще необходимо развивать в себе умение созерцать, много читать, но до определенного момента, до тех пор, пока не почувствуешь, что книга мира с шелестом открылась перед твоим чутким, любящим сердцем.

Главный для меня закон существования сводится к простому, но наполненному переливчатым и разноголосым смыслом глаголу «любить». Это единственное, по сути, что должен уметь человек, чтобы сознавать себя полноценным и нужным. Есть такое понятие — «человек мыслящий» и такое — «человек играющий», пора говорить о «человеке любящем».

Киоскерша протянула мне сдачу, удивленно глядя на меня: наверное, ее поразило мое задумчиво-отрешенное выражение лица. Я села в машину и развернула газету. Перелистнув несколько страниц, нашла рекламное объявление агентства «Афродита»: «… проводит конкурсный отбор на высокооплачиваемую работу девушек не моложе шестнадцати лет, не ниже метра семидесяти пяти…»

Ниже были даны телефоны и адрес. Улица Пахмутовой, сорок три. В центре. Я включила зажигание и плавно тронулась с места.

После припадка истерической радости в «Сириусе» на меня накатило мечтательное и грустное настроение. Сердце сжималось сладостно-щемяще, хотелось думать о чем угодно, только не об этом проклятом убийстве, которое я обязалась расследовать.

А тут еще выглянуло солнце, превратив город в лучистый топаз. Я ехала вдоль оживленных тротуаров, запруженных толпами прохожих. Тонкий рассеянный свет облекал их прозрачной желтизной, попадая же на стекла витрин, отскакивал ослепительно хлесткими бликами. В моем сознании по-прежнему маячил образ брата супруги Замуруева, но наряду с ним возникло и начинало потихонечку густеть и компоноваться бесформенное облако печальной любовной истории, которая, по мнению манекенщиц, и была причиной гибели Алексея.

Хотя дух трезвого мышления, некий сидящий во мне умудренный опытом старичок, протестовал против такого романтического поворота событий. Неужели век потребления так необратимо испортил нас, что мы только с большим трудом можем допустить существование в реальной жизни, рядом с нами шекспировских персонажей? Мы привыкли все объяснять унылым коммерческим расчетом и выгодой.

Я остановила машину у четырехэтажного дома, на розоватом фасаде которого рельефно выступал орнамент из листьев и стеблей аканта. Мило. Агентство занимало весь второй этаж. Я приветливо улыбнулась консьержке — подслеповатой толстушке неопределенного возраста, — не преминув показать ей удостоверение, и стала не спеша подниматься по широкой лестнице, застеленной изрядно истоптанной посетителями красной ковровой дорожкой.

Я намеревалась прояснить всю эту историю с Терещенко. Вполне возможно, что это даст новое направление моим мыслям, поможет понять что-то важное. То обстоятельство, что Замуруев, говоря народным языком, был бабником, заставило меня пересмотреть мой весьма односторонний взгляд на сложившуюся ситуацию.

Если принять во внимание женскую месть, то число женщин, которые решили свести с Замуруевым счеты при помощи стрихнина, может быть огромным. Меня насторожило сообщение Людмилы о трогательном прощании Алексея с немолодой богачкой. Кто она, какое место занимала в его жизни? Нужно также было учитывать, что в случае с Замуруевым могло иметь место пересечение конкурентно-коммерческих и личных интересов. Это, конечно, затруднило бы дело, но ведь и жизнь сама по себе бежит от однозначных оценок.

Я постучала в высокую двустворчатую, выкрашенную бежевой краской дверь, на которой висела табличка: «Зал репетиций». До меня доносилась приятная плавная музыка. Я открыла дверь и проникла в тускло освещенное помещение. По сцене в шикарных вечерних платьях двигались манекенщицы. Рядом с подиумом на низеньком стульчике сидел пожилой мужчина. Я приблизилась так, чтобы получше рассмотреть его. Это был руководитель.

Седоволосый и степенный, он сидел на своем стульчике, гордо выпрямив спину и устремив одухотворенный творческой работой взор на сцену. Его благородный лоб был иссечен глубокими продольными морщинами, вокруг глаз появлялись гусиные лапки, когда его лицо озарялось снисходительной мягкой улыбкой. На нем были темно-зеленая рубашка, черные жилет и брюки, вокруг шеи был повязан черный в изумрудный горошек шелковый платок. На мизинце левой руки тускло светился обсидиан.

— Лариса, — сочный вежливый голос джентльмена был под стать его благородной наружности, — не нужно так жестикулировать, мягче, женственнее.

— Лев Леонидович, сейчас же наш выход, помните, вы говорили, что это дефиле будет смешанным? Тогда почему они так встали? — Наполовину выступивший из-за темных кулис высокий курчавый блондин неодобрительно посмотрел на столпившихся на сцене девушек, а потом перевел вопросительный взгляд на директора.

— Павлик, ты же не был на последней репетиции, мы все решили переиграть, тебе что, ребята не сказали? — терпеливо объяснил Лев Леонидович. — Обратись к ним.

Павлик пожал плечами и скрылся за кулисами.

— Еще раз все сначала. Улыбки, улыбки, попрошу вас не забывать. Радость, удовольствие, свежесть. — Привстав, Лев Леонидович с артистической грацией всплеснул руками: — Музыку!

В зал полились аранжированные в современном ключе «Времена года» Вивальди. Девушки начали свое триумфальное шествие.

— Лев Леонидович, извините, — обратилась я шепотом к мэтру, — здравствуйте, я из газеты «Свидетель».

Я широко улыбнулась. Лев Леонидович минуту пребывал в замешательстве, но потом громко прошептал:

— Но позвольте, мы никого не приглашали…

Он продолжал удивленно смотреть на меня, и я сочла нужным пояснить:

— Я к вам по личному вопросу.

— По личному? — Казалось, мое пояснение озадачило его еще больше.

— Мне нужно срочно поговорить с Терещенко Лилией. Мне говорили, что она работает у вас.

— Да-а, — протянул Лев Леонидович, продолжая недоверчиво коситься на меня, — но сейчас ее нет.

— А где она? — спросила я.

— Я бы сам хотел это знать, — усмехнулся Лев Леонидович. — Анжела, Анжела, дай же ей пройти.

Музыка стихла. По залу пробежал растерянный шепот. Руководитель имел в виду темноволосую девушку в жемчужно-синем сильно декольтированном платье, которая столкнулась со статной блондинкой в маленьком черном платье a la Шанель. Это и была Анжела. Она с невозмутимым видом посмотрела на мэтра, скептически пожала плечами и заняла исходную позицию.

— Начинаем все сначала, будьте предельно внимательными!

Живые звуки Вивальди опять заполнили зал, манекенщицы точно куклы задвигались по подиуму.

— Так, значит, она не явилась на работу? — снова обратилась я ко Льву Леонидовичу.

— Не вышла, — хмуро отозвался он. — С утра ее ждем.

Я почувствовала, как под ложечкой неприятно засосало.

— У нее есть телефон?

— Нет, девочки говорят, что она снимает квартиру. Соня, — окликнул он стоящую в правом углу сцены жгучую брюнетку с красивыми чувственными губами и пышной прической, — подойди, пожалуйста, сюда, побеседуй с нашей гостьей.

Брюнетка направилась в нашу сторону.

— Это подруга Лили, можете поговорить с ней, а я, простите, занят.

— Конечно, конечно, спасибо большое.

— Ну что вы, не стоит благодарности. — Лев Леонидович мягко улыбнулся.

Я подумала, что его галантность и хорошие манеры стоят, пожалуй, молодости ветреных юнцов. Подтянутый, элегантный Лев Леонидович — я была уверена — имел успех не только у дам своего возраста, но и у молодых леди.

— Здравствуйте, — сказала я Соне, когда та спустилась в зал и подошла ко мне, — я фотокорреспондент газеты «Свидетель», мне нужно кое о чем вас спросить…

— Привет, — непринужденно ответила та, принявшись разглядывать меня с детской непосредственностью.

— Меня беспокоит отсутствие вашей подруги.

— Лильки?

— Именно. Вы узнавали, почему она не вышла на работу?

— Не успела еще, — беззаботно сказала Соня. — А что такое?

— У вас есть ее адрес? — ответила я вопросом на вопрос.

— Вторая Дачная, знаете? Сойдете с троллейбуса, дорогу перейдете и в гору. Улица Лунная, слышали про такую? Почти до самого леса нужно дойти. Дом один, квартира двадцать четыре, первый подъезд, шестой этаж.

— Спасибо большое. А вообще вы не заметили в ее поведении в последнее время чего-нибудь странного?

Соня выпятила губы, сильно морща при этом лоб, и неуверенно пожала плечами.

— Да нет, может, чуть более нервная стала, да она всегда чувствительной была…

— Насколько вы с ней близки? — Ну, как сказать… — запинаясь, произнесла Соня, — пару раз устраивали у нее вечеринки — у меня-то родители, пару раз на проспекте в кафе сидели.

— А когда вы ее видели последний раз?

— Вчера в «Сириусе» показывали новую коллекцию… — Она внимательно посмотрела на меня. — Так вы же там тоже были, я помню ваш фотоаппарат на этом желтом ремешке.

Я согласно кивнула.

— Так вот там и видела, — продолжила Соня. — Не представляю, как она до дома добралась, может, на тачке, знаете ведь, во сколько все это закончилось.

— У вас есть какие-нибудь общие знакомые, я имею в виду — мужчины? Может, она у кого-нибудь зависла? — предположила я.

Соня недоуменно округлила свои и без того большие миндалевидные глаза.

— Есть один, но не наш общий, как вы сказали, — в ее голосе мелькнула легкая укоризна, — а непосредственно ее. Не так давно у нее появился парень… Олег, кажется. Он встречал ее после работы. Но его неделю уже не видно. Я спросила у Лильки, где, мол, он и почему за ней не заходит, она ответила, что поссорилась с ним и знать о нем ничего не хочет. И все. Сколько я ее ни спрашивала, в чем дело, она ничего мне больше не сказала.

— А как найти этого Олега, ты случайно не знаешь?

— Лилька говорила, что у него в Крытом рынке отдел есть на втором этаже.

— Спасибо. Если Лиля вдруг объявится, пусть позвонит вот по этому телефону. — Я достала из кармана визитку и, написав на обратной стороне номер своего мобильного, протянула ее Соне. — Это номер моего сотового. Только обязательно!

— Хорошо. — Соня склонилась над визиткой.

— До свидания, Лев Леонидович, — попрощалась я с директором.

— Всего доброго. — он с непринужденным изяществом махнул мне рукой. — Надеюсь, вы нас еще посетите.

— Непременно.

К вечеру ветер переменился и немного потеплело. Я опустила стекло, подставляя лицо свежему воздуху. Поток машин поредел, но до Второй Дачной я добиралась минут двадцать. У первого подъезда дома номер один какая-либо стоянка отсутствовала, а крошечный пятачок плотно укатанного газона, который использовался в качестве оной, был занят шикарным черным «БМВ» и «копейкой» неопределенного цвета. Мне пришлось сдать назад и пристроить свою «ладушку» у торца здания.

Дом, где снимала квартиру Лиля Терещенко, действительно находился у самого леса, который начинался почти от подъезда и поднимался по крутому склону холма метров на триста до самой вершины.

Я вошла в подъезд и нажала кнопку вызова лифта, который не только работал да еще, к моему удовлетворению, находился на первом этаже. Но сразу отчалить не удалось.

— Погодите, не уезжайте, — раздался сзади запыхавшийся голос.

В кабинку вбежал моложавый мужчина лет сорока в рыжей замшевой куртке нараспашку. Он был высокий и худощавый, с бородой и усами, которые уже давно нуждались в уходе. На его орлином носу поблескивали очки в тонкой металлической оправе.

— Спасибо, — поблагодарил он и, посмотрев на меня, улыбнулся. — Вам какой?

— Шестой, — ответила я.

— Нам по пути. — Мужчина вдавил черный прямоугольник в панель и снова посмотрел на меня. — Классный у вас аппарат, — похвалил он «Никон», болтавшийся на моем плече.

— Не жалуюсь, — улыбнулась я.

— Вы что, профессиональный фотограф?

— Я работаю в газете.

— Ха, — усмехнулся он, — значит, мы коллеги, я тоже работаю в газете.

— Вы, наверное, художник? — предположила я.

— Ха, — он опять хохотнул, — как вы догадались? А-а, — он шутливо погрозил мне пальцем, глядя на меня поверх очков, — наверное, по моему экстерьеру, да?

Я не успела ответить, потому что лифт завершил свое движение и распахнул двери. Художник галантно пропустил меня вперед и вышел следом.

— Так вы к Лильке? — увидев, что я повернула направо, спросил он.

Вообще-то он меня начал немного раздражать, нет, не беспардонностью, а скорее настырностью, поэтому я решила его подколоть:

— А вот и нет, я в соседнюю квартиру.

— Ха, — снова усмехнулся он, — вот это здорово, значит, вы ко мне?

— С какой это стати? — Я уже была почти возмущена, еще, чего доброго, начнет приставать.

— Потому что в соседней живу я, — невозмутимо произнес художник.

— Тогда я к Лиле.

Я позвонила в квартиру Терещенко, а художник сбоку от меня начал греметь ключами, отпирая свою дверь.

— Лилька, наверное, еще на репетиции. — Он перешагнул порог своей квартиры, но дверь не закрывал.

В квартире Лили была мертвая тишина, и я, надавив на кнопку, несколько секунд держала ее прижатой, прислушиваясь к веселой трели звонка.

— Она скоро должна прийти, — сообщил художник. — Если хотите, можете подождать пока у меня. Да не бойтесь вы, я вас не укушу. У меня срочная работа: нужно сделать шарж на одного нашего крупного предпринимателя — его сотрудники заказали, — пояснил он, — на юбилей. Ну проходите, у меня мало времени.

Он сделал шаг в сторону, давая мне дорогу.

Ну не укусит же он меня, в самом деле, — я смело шагнула через порог.

— Меня зовут Александр. — Художник запер за мной дверь и пригласил в комнату.

— Ольга, — представилась я.

— Ха, — непонятно по какому поводу хохотнул Александр, — замечательно. Присаживайтесь.

Я огляделась по сторонам, примериваясь, куда бы можно было приземлиться. На диване лежала неубранная постель, а единственное кресло было завалено разнообразной одеждой. Наконец я заметила обшарпанный стул, на котором лежал лист ватмана. Я приподняла его, освобождая себе место, и положила на стол, поверх рулонов бумаги, акварельных красок, карандашей, фломастеров и баночек с гуашью.

Александр, не обращая на меня никакого внимания, готовился к работе. Он достал со шкафа тубус, вынул из него лист ватмана и прикрепил к чертежной доске, сняв с нее предварительно несколько небольших эскизов, которые бросил на стол поверх остального хлама. Затем он достал из внутреннего кармана куртки фотографии полного лысоватого мужчины и прикрепил их в ряд к верхнему обрезу чертежной доски. Только после этого он снял куртку и, бросив ее на кресло, устроился за импровизированным мольбертом.

— Александр, — спросила я, решив хоть как-то использовать сложившуюся ситуацию, — а вы хорошо знаете Терещенко?

— Лильку-то? — не оборачиваясь от доски, переспросил он. — Она здесь уже полгода квартиру снимает. Нинка — хозяйка квартиры — переехала к своему хахалю в центр, а квартиру решила пока сдать.

Александр быстрыми точными движениями сделал несколько легких эскизов в углу листа ватмана и, выбрав один, начал переносить его на большой лист.

— Она ведь не замужем? — снова спросила я.

— Кто, Нинка? — водя карандашом по бумаге, спросил Александр.

— Да нет, Лиля.

— Ха, — он как-то неопределенно мотнул головой, — до вчерашнего дня вроде была не замужем.

— А вы вчера ее видели?

— Видел, — кивнул он. — Я вчера утром у нее тридцатник занял на опохмелку, сегодня обещал отдать.

Да ты, дружок, поддаешь, как все люди искусства. То-то мне в лифте показалось, что пахнуло спиртным.

— А сегодня вы ее не видели?

— Нет, — он отрицательно покачал головой. — Сегодня у меня работы полно было, я рано ушел, а она обычно дрыхнет часов до одиннадцати.

— А вчера вечером?

— Ха, вчера я рано уснул, часов в девять, перебрал маленько, но до девяти ее точно не было. Хотя… — карандаш повис над листом ватмана, — кажется, ночью, сквозь сон, я слышал какой-то шум…

— Шум чего?

— Закрывающейся двери… — Он снова начал водить карандашом по бумаге.

— У вас здесь такая хорошая слышимость?

— Ха, так дом же у нас панельный — мне всегда слышно, когда у нее дверь хлопает. Да, Оля, — он вдруг как-то встрепенулся, но от работы не оторвался, — идите-ка на кухню — заварите чайку.

Я пожала плечами и, оставив «Никон» на стуле, отправилась в указанном направлении. Там был такой же беспорядок, как и в гостиной, которая одновременно служила и спальней, и мастерской, ну и так далее. Поставив чайник на плиту, я нашла чай, сполоснула заварочный чайник и пару стаканов. Мысль о том, куда запропастилась Терещенко, не давала мне покоя. Получается, что вчера, то есть сегодня ночью домой она вернулась. Неизвестно только, одна ли она пришла? Но если даже и не одна… Непонятно, где она находится сейчас? На работу она не явилась — значит, что-то с ней случилось. Нужно осмотреть ее квартиру, может быть, это что-то прояснит. Я вернулась в гостиную.

— Александр, у вас случайно нет ключей от квартиры Лили?

— Ха, вы что, думаете, что я… — Его плечи затряслись от смеха. Наконец он успокоился. — Нет, девушка, ключей у меня нет. Если хотите, можете сходить к Нинке, у нее есть запасные, только вот вопрос: даст ли она их вам?

— Вы знаете ее адрес? — с надеждой в голосе произнесла я.

— Сейчас посмотрю.

Нина Воротынцева жила на улице, носившей имя героя гражданской войны Василия Чапаева. Новый девятиэтажный дом стоял во дворе, проезд в который перегораживал полосатый металлический шлагбаум. Я остановила машину у арки, прикидывая, как быть дальше? Я уже собиралась выйти и повернуть полосатую трубу, чтобы освободить проезд, как рядом с моей машиной появился невзрачный мужичок в темно-синей замызганной куртке и в клетчатой кепке, из-под которой выбивались редкие сальные волосы.

— Куда направляетесь, дамочка? — прошепелявил он, потирая небритый подбородок.

— Пресса. — Я сунула ему под нос редакционное удостоверение.

— Вообще-то у нас проезд платный, — вздохнул он и поплелся открывать шлагбаум.

Наконец путь был свободен, и я въехала во двор. Уже начинало смеркаться, и на очистившемся от туч небе появились первые звезды. Вход в подъезд закрывала металлическая дверь с ручкой в виде шара, рядом с дверью был приделан домофон. Я набрала номер квартиры, в которой жила Воротынцева, и через несколько секунд мне ответил приятный женский голос, немного искаженный радиопомехами:

— Кто там?

— Меня зовут Ольга Бойкова, — сказала я в микрофон. — Мне нужна Нина Михайловна.

— Это я, а что вам нужно?

— Я разыскиваю вашу квартирантку Лилю Терещенко, она сегодня не пришла на работу.

— Не понимаю, что вы хотите от меня? Я не видела Терещенко с начала месяца.

— Нина Михайловна, если вы меня впустите, я вам все объясню.

В домофоне повисло тягостное молчание — видимо, Воротынцева соображала, что предпринять.

— Хорошо, заходите, — наконец услышала я.

Что-то щелкнуло в замке, и, потянув за ручку двери, я вошла внутрь и направилась к лифту. Когда я поднялась на четвертый этаж, из приоткрытой двери квартиры выскочил белый бультерьер с коричневой спиной и, обнюхав меня, снова исчез за дверью.

— Не бойтесь, — успокоила меня Нина Михайловна — дамочка с круглым холеным лицом, — проходите.

Опасливо поглядывая на собаку, я миновала широкую прихожую и очутилась в просторной гостиной.

— Присаживайтесь. — Воротынцева показала на огромное бежевое кресло, а сама устроилась на стуле и выжидательно посмотрела на меня. — Я работаю в газете. — Почему-то мне не хотелось посвящать Нину Михайловну в события предыдущей ночи. — Мы договорились с Лилей об интервью с фотографиями, но ее дома не оказалось, на работу она сегодня тоже не вышла…

— Как вы узнали мой адрес? — Она испытующе взглянула на меня.

— Мне его дал Александр.

— А-а, Саша. — Она понимающе кивнула. — Он делал эскизы для Жоржа… Я все-таки не понимаю, чем я могу вам помочь? — пожала она плечами. — Я даже не предполагаю, где она.

— Не могли бы вы съездить со мной на Лунную и посмотреть квартиру?

— Но…

Мне показалось, что Нина Михайловна собирается мне отказать, и я опередила ее:

— Я на машине, у нас не займет это много времени, ну, пожалуйста.

— Хорошо, — скрепя сердце согласилась она. — Только Жоре записку оставлю. А вы действительно из редакции?

— Конечно, вот мое удостоверение.

Она щурилась долго, рассматривая его, потом вернула мне.

— Сейчас я переоденусь.

«Переодевание» у Нины Михайловны заняло почти полчаса, и, когда мы подъехали на Лунную, было уже совсем темно. Мы поднялись на шестой этаж, Воротынцева отперла дверь и вошла в прихожую. Я двинулась за ней, закрыв за собой дверь.

Вешалка в прихожей моталась на одном гвозде, и вся одежда, находившаяся на ней, валялась на полу, загораживая проход.

Я осторожно переступила через эту импровизированную баррикаду и вслед за Воротынцевой зашла в комнату.

— Господи! — воскликнула Нина Михайловна, войдя в гостиную, и взмахнула руками.

На ней было темно-серое пончо с бахромой по краям, и из-за ее спины мне не было видно, что заставило ее прореагировать подобным образом. Я хотела обогнуть ее, чтобы все получше рассмотреть, но мне не пришлось этого делать, так как Воротынцева вдруг начала оседать и, если бы не стоящий рядом стул, на который она опустилась, рухнула бы на пол.

Открывшаяся мне картина повергла и меня в шок. На полу возле широкой тахты лицом вниз лежала девушка с короткой стильной стрижкой. Она была в ярком шелковом халатике, едва прикрывавшем ягодицы. Левая рука ее была вытянута вперед, а правая, из-под которой на паркетный пол натекла лужица крови, была прижата к животу. Казалось, что молодая женщина пытается до чего-то дотянуться, но у нее это никак не получается. Я почему-то обратила внимание, что на столе у тахты в пепельнице лежит окурок с изжеванным фильтром.

— Это Лиля? — спросила я Воротынцеву.

Она только молча кивнула.

В это время в прихожей зазвонил звонок. Я вздрогнула от неожиданности и, пройдя в прихожую, посмотрела в «глазок». На лестничной площадке стоял сосед Терещенко — Александр. Пока я глядела на него, он позвонил еще раз. Я открыла дверь.

— Ха, Ольга? — удивленно произнес он. — А где Лилька? Я слышал, как хлопнула дверь.

Я не представляла себе, что обычно говорят в таких случаях, и брякнула первое пришедшее в голову:

— С ней произошло несчастье.

— Погоди-ка. — Александр легко отстранил меня и прошел в квартиру.

— Вот это да! — присвистнул он, увидев лежащую на полу Терещенко. — Она убита.

— Саша, — я тронула его за рукав, — кроме шума ночью, ты ничего не слышал?

— Я же сказал, что нет. — Он как-то сразу засуетился и повернулся к двери. — Я, пожалуй, пойду. Да, девчонки, — обернулся он уже у выхода, — меня в это дело не впрягайте, у меня срочная работа.

— Надо вызвать милицию. — Я вытащила из кармана мобильник и набрала 02.

Ответив худощавому, вертлявому и к тому же шепелявому лейтенанту на все заданные им вопросы, популярно объяснив, зачем мне понадобилось искать Терещенко и на основании чего я занимаюсь расследованием обстоятельств гибели Замуруева, я прямиком направилась домой. Мне нужно было отдохнуть, собраться с мыслями, да и подкрепиться.

Я приняла душ, пожарила картошку и, достав из холодильника банку соленых помидоров, привезенных из Карасева моей любимой мамочкой, приготовилась поужинать. Надо сказать, что соленья вообще и приготовленные моей мамой в частности я просто обожаю. Раньше я за один присест спокойно могла уговорить литровую банку таких вкусностей, теперь мои аппетиты поуменьшились, но тем не менее под жареную картошечку полбанки осилить я вполне еще могла.

Только я поставила сковороду с картошкой на стол и достала из банки крепкий ядреный помидор с блестящей кожурой розово-оливкового цвета, как запиликал мобильник.

— Ах ты, чтоб тебя! — Я проглотила слюну и пошла за трубкой, которая надрывалась в кармане куртки. — Слушаю.

— Оленька, это Кряжимский, у тебя все в порядке?

— Да, а что случилось?

— У нас все в порядке, я беспокоюсь о тебе, ты с обеда не даешь о себе знать.

«Ох, Сергей Иванович, — подумала я, — беспокойный вы наш. Если бы ты позвонил на полчасика попозже…»

— Были дела, — ответила я в трубку.

— Я вот что еще хотел у тебя спросить…

Мне казалось, что Кряжимский говорит страшно медленно, растягивая слова словно жвачку.

— …ты завтра с утра будешь в редакции?

— Боюсь, что нет, а что такое?

— Я набросал начало редакционной статьи по поводу вчерашнего убийства, подобрал к ней кое-какие фотографии, которые ты сделала на показе мод… — продолжал он спокойно. — Мне хотелось бы знать, оставить мне место для окончания в этом номере или мы дадим окончание или продолжение в следующем?

— Ну, — задумалась я, — сразу я вам сказать не могу, это будет ясно… скорее всего завтра или послезавтра.

— Оля, тогда я сделаю вот что, — не унимался Кряжимский, — я сделаю материал как бы с продолжением, а ниже дам какую-нибудь заметочку, если не получится до завтра, то выпустим так, а если будет продолжение или окончание, то заметку уберем и поставим твой материал.

Честно говоря, я мало что поняла из его предложения, но, зная, что на Иваныча можно положиться, согласилась.

— Конечно, Сергей Иванович, так и сделайте.

— А у тебя есть что-нибудь новенькое?

От Кряжимского не так-то легко было отделаться, он опутывал своей вежливостью, как паук паутиной. Не могла же я ему ответить, что ничего нового нет.

— Есть, Сергей Иванович, у меня есть новый труп, совсем свежий, — в лучших традициях черного юмора ответила я.

— Не шути так, Оля, — укоризненно произнес Кряжимский.

— Я и не думаю шутить. — Я устроилась в большом мягком кресле, подобрав под себя ноги. — Я была сегодня в «Сириусе» и узнала, что не так давно Марина Киселева уволила одну из своих моделей, как говорят девочки, совершенно ни за что.

— Ну и что? — недоумевал Кряжимский.

— А то. Я поехала к ней на работу — сегодня она там не появилась, поехала на квартиру, которую она снимает, — никто не открывает. Я нашла хозяйку квартиры, вместе с ней мы едем к Терещенко…

— А кто такой Терещенко?

— Не такой, а такая — это та самая Лиля Терещенко, модель, которую уволила Киселева.

— Так-так, — Кряжимский заинтересованно поторопил меня, — и что же?

— Мы обнаружили ее в квартире с огнестрельным ранением в живот. Кто-то пристрелил ее. Причем сосед слышал, что она вернулась домой ночью. Она была на том самом показе мод, в «Сириусе».

— Да-а-а, — протянул Кряжимский, — дела-а. Ты думаешь, что эти два убийства связаны между собой?

— У меня пока еще не было времени, чтобы все это обмозговать. Сами понимаете — милиция, протоколы, вопросы, я только что вошла в дом. Но думаю, что такую версию исключать нельзя, больно уж все переплетается между собой. Кстати, Леша Замуруев был тот еще ловелас, практически со всеми девушками из «Сириуса» у него были романы. Его жена наверняка все знала, но мне об этом говорить не захотела. И вообще прикидывалась дурочкой, хотя на самом деле эта особа довольно умна. Она балуется кокаином. Не знаю, насколько далеко у нее это зашло, но, предположительно, к наркотикам ее приучил братец. Он, кроме автомобилей, продает в нашем городе и кокаин, а может, и еще какие-нибудь наркотики. Кстати, вы узнали его адрес?

— Ты знаешь, — замешкавшись, промямлил Кряжимский, — пока не получилось, но скоро, наверное, узнаю.

— Сергей Иванович, — строго сказала я, — мы сколько с вами работаем вместе?

В трубке повисло продолжительное молчание.

— Что, не помните? Могу напомнить.

— Помню, помню, — вздохнул Кряжимский, — можешь не напоминать.

— Тогда выкладывайте адрес и не пытайтесь строить из себя эдакого ангела-хранителя.

— Поселок Мирный, улица Ангарская, дом шесть. И все-таки я не советовал бы тебе к нему ездить. По крайней мере одной. Я бы мог тебя сопровождать, если ты все-таки поедешь.

Забота Кряжимского тронула меня до глубины души, а то, что он предлагал мне свои услуги, вообще чуть не вышибло у меня слезу. Но я собралась с духом и спокойно ответила:

— Ладно, спасибо, я подумаю над вашим предложением. У вас все?

— Все, — угрюмо ответил он.

— Тогда спокойной ночи.

Я положила трубку рядом с собой и начала снова перебирать все события в обратном порядке, начиная с сегодняшнего обнаружения трупа Терещенко в квартире Воротынцевой и заканчивая вчерашним убийством Алексея Замуруева.

Судя по предварительному заключению эксперта-криминалиста, Терещенко была убита из пистолета калибра семь-шестьдесят два примерно в полдень. «Плюс-минус полтора часа», — как он сказал. Ничего из ценных вещей и денег украдено не было, так что убийство с целью грабежа исключалось.

Сосед Терещенко — Александр (вот черт, я даже не спросила, в какой газете он работает и как его фамилия) показался мне довольно подозрительной личностью, но если бы Лилю убил он, то скорее всего выгреб бы у нее все деньги. Хотя кто знает, какие у них были отношения? Вдруг они были любовниками, чего исключить было нельзя, а она ему изменяла — ведь говорила же Соня про какого-то Олега. Нужно будет завтра попробовать его отыскать, может быть, он прольет свет на последние события?

Так, дальше. Гриша Ложкин. Наркоделец и торговец автомобилями. Брат жены Замуруева. Около месяца назад у них с Замуруевым была какая-то стычка. Может быть, кроме этой стычки, свидетелем которой оказался Гоша Чикин, были и другие? Замуруев тащил из Гриши деньги, а вот с отдачей, видно, было не совсем ладно. Так что, Ложкин убил Замуруева из-за денег? Для того чтобы прийти к подобному заключению нужно было отбросить сомнение, состоящее в том, что финансовые заморочки могли давно привести к такому плачевному исходу. Почему именно сейчас Ложкин решил свести счеты с Замуруевым? Может, лопнул какой-нибудь совместный проект, казавшийся поначалу очень прибыльным? И потом, убив Замуруева, смог ли бы Гриша вернуть утраченные капиталы?

Или же он мстил за честь сестры, о чем опять же наводит на размышления тот факт, что до сего момента Ложкин как бы не знал об изменах Замуруева, что явно противоречило здравому смыслу. Либо Замуруев был чудовищно беззаботным человеком, сквозь пальцы смотрящим на какую бы то ни было угрозу, либо гордым спесивцем, уверенным в собственной неуязвимости.

В любом случае флиртовал он, как явствует из рассказов его милой женушки и девушек из «Сириуса», вполне открыто. Скорее он делал вид, что всячески пытается замаскировать свое вездесущее волокитство, потакая глупым условностям и в некотором роде щадя психику Ирины. На самом деле, как показалось мне, если бы не ряд определенных человеческих заблуждений по поводу нравственности, Замуруев заводил бы интрижки еще более открыто, не прячась по углам и не назначая тайные свидания.

«Так что же, — спросила себя я, — он кажется тебе этаким обаятельным циником? А почему бы и нет?» Частенько, чтобы добиться женской благосклонности, одной смазливой внешности мало. Это доказывают полчища невостребованных красавцев. Нужно запастись мужским обаянием. Здоровой дозой веселого цинизма, некоторой долей романтизма, хорошими манерами, неуловимым шармом быть то пылким, то равнодушным… На женщин это действует безотказно. Неплохо при этом иметь хорошо подвешенный язык и навыки рассказчика, при этом умея внимательно слушать и, вооружившись особенно проникновенным и понимающим взглядом, кивать в подходящие моменты.

Убийство Терещенко я склонна была отнести на счет этого самого замуруевского обаяния, которое, будучи оцененным по справедливости женским полом, сыграло с ним злую шутку. В общем, я все больше начинала верить в некую любовную историю в духе шекспировских драм. Конечно, я сомневалась — веры без сомнения не бывает. Так уж устроен человек, его всюду преследует единство и борьба противоположностей, со дня его появления он — заложник хитроумной диалектики, о которой лучше и обаятельнее всего высказывались древние греки. Лучше — в смысле непосредственнее, напоминая гениально одаренных детей.

Но если всерьез придерживаться этой последней версии и стараться увязать два убийства вместе или, вернее, рассматривать их под углом пресловутого замуруевского обаяния, необходимо предположить существование соперницы Терещенко, которая, узнав о ее связи с Алексеем, решила разом покончить с любовниками: одного — отравив, другую — застрелив. Кто же это может быть? Чтобы ринуться вот так напропалую осуществлять план мести, нужно обладать недюжинной волей и гореть настоящей страстью. Тем не менее утверждение, что для приведения черных замыслов в исполнение понадобилась определенная отвага, не отрицало того, что план мести выглядел довольно изощренным. Значит, преступник обладает выдержкой и хладнокровием.

В моем мозгу упорно возникал образ современной леди Макбет Мценского уезда, кровавая завораживающая драма гнусного предательства и чудовищной мести. Любовная история с убийственной развязкой.

Я опустошила сковородку, продолжая размышления на тему любви и ненависти. Естественно, усмотрела в этом параллельном действии нечто комичное, что не дало мне окончательно съехать на тон средневековых романов. Проявила фото, сделанные сегодня в «Сириусе». Перекошенное от злобы лицо Киселевой снова рассмешило меня. При всей ее внешней привлекательности было в ней что-то отталкивающее, и это что-то шло откуда-то изнутри, в этом я была уверена. «Вот бы поместить эти фото в газету, — лукаво подумала я, — под заголовком „Модели, какие они есть, модели, какими они представляются“. Рядом с этими провокационными фото поместить обычные — со страниц каталогов, например. И подсунуть свежий номер „Свидетеля“ Киселевой. А может, ты просто ей завидуешь?» — уколола себя я. Вот еще! Я сама далеко не уродина. Но это ремесло не для меня. Быть этакой вешалкой на подиуме для чужого модного шмотья, рожи корчить. Взгляд — сюда, взгляд — туда… У меня интересная работа, дающая простор воображению и присущему мне чувству самостоятельности. Ни за какие коврижки не променяла бы я ее на это пусть и артистическое и до невозможности изящное хождение по сцене.

Вымыв посуду, я отправилась смотреть телик — нужно было немного отвлечься от кровавой драмы и поруганных чувств ее главной героини.

Утро утопало в солнечном свете. Какая-то летняя яркость! Я свесила ноги с кровати, нащупала тапочки и нехотя поплелась в ванную. Мне предстояла масса дел, раскисать или беззаботно нежиться под солнечными лучами было некогда, но это трезвое сознание не отменяло некоторой неспешной вальяжности, с которой я приняла душ и растерлась толстым махровым полотенцем.

Я разбила на сковородку пару яиц, посолила, поперчила, достала из холодильника ананасовый йогурт, щелкнула рычажком электрочайника. Позавтракав, набрала номер редакции. Я была уверена, что Кряжимский уже там.

— Кряжимский слушает, — раздался его бодрый голос.

— Сергей Иванович, доброе утро. — Я зевнула. — Звоню, чтобы предупредить вас, что до обеда в редакции не появлюсь, так что связь будем держать, как обычно.

— Хорошо, Олечка. Ты не передумала ехать к Ложкину? — спросил он со слабой надеждой в голосе.

— И не надейтесь! — усмехнулась я.

Я прошла в спальню, открыла шкаф, прикидывая, что надеть. Остановилась на голубых джинсах и замшевой куртке с большими накладными карманами. Взяв ключи, положив в сумку сделанные вчера фото и завязав шнурки ботинок, спустилась на улицу. Солнечные лучи золотистыми ручейками струились по молодой зеленой листве. Весело щебетали птицы. Хотя я по натуре сова и, засиживаясь обычно за полночь, люблю поспать, утро, пожалуй, мое любимое время суток. День только начинается, возникает иллюзия, что он будет полон каких-то удивительных событий и гигантских свершений.

Я решила, что лучше всего для начала податься в Крытый. Нужно было встретиться с тем самым Олегом, о котором мне сообщила Соня. Он был приятелем Лили, а потому мог знать такое, что Соне было неизвестно.

Припарковав авто и поднявшись на второй этаж универмага, я стала методически, по кругу обходить все отделы, наводя справки об Олеге — хозяине одного или нескольких из них. То, что фамилия парня была мне неизвестна, немного портило дело. Продавщицы долго и бестолково пялили на меня свои осоловелые от тупого, бесперспективного дежурства за прилавками глаза. В течение долгих недель они выстаивали утомительную вахту. Несмотря на то что было еще утро, их постоянно накапливавшаяся усталость давала о себе знать. Сначала мой вопрос повергал их в подобие какого-то ступора, их взгляды застилала мгла тотального непонимания, потом они начинали немного приходить в себя, шевелить извилинами, в глазах появлялось любопытство, наконец они давали отрицательный ответ.

Но вот мне повезло — я нашла принадлежащий Олегу отдел, причем продавщица, субтильная рыжеволосая девушка с тусклым взглядом и невыразительным деревенским лицом, сообщила мне, что хозяин должен появиться с минуты на минуту. Это меня вполне устраивало. Послонявшись еще минут десять по пустому универмагу, я снова попытала счастье в отделе Олега.

— Он здесь, — вполголоса сказала мне все та же девушка, показывая большим пальцем за спину. Темно-коричневая плотная занавесь отделяла торговое помещение от подсобки.

— Вы не могли бы его пригласить? — спросила я.

— А вы сами пройдите, — улыбнулась она.

В ней, к моему глубокому радостному удивлению, отсутствовала присущая подавляющему числу продавцов и продавщиц коммерческих магазинов и лавок спесивое высокомерие и тупое наплевательство по отношению к посетителям с ограниченными средствами. Что уж говорить о продавцах фирменных бутиков, которые точно голодные волки с горящими глазами мечутся туда-сюда, обступают тебя плотным кольцом, едва ты заинтересуешься какой-нибудь моделью, начинают тебе лапшу на уши вешать, какая, мол, эта модель замечательная и сравнительно дешевая, пристально всматриваясь в твое растерянное лицо. Но стоит им понять, что ты не собираешься ничего покупать, как они обдают тебя ледяной волной презрения или жалостливой досадой и тут же теряют к тебе всякий интерес.

Я прошла за портьеру, за которой располагалась скупо обставленная каморка. Кроме стола, двух стульев и маленькой тумбочки, на которой стояли чайно-кофейные принадлежности, ничего не было. За столом, склонившись над тетрадью учета и кассовой книгой, с сосредоточенным видом сидел светловолосый парень. Когда он повернул ко мне голову, я смогла рассмотреть его лицо, носившее печать не то бурного возлияния, не то хронического недосыпа. У парня был широкий, боксерский нос, равнодушный взгляд серо-синих припухших глаз, лоснящийся лоб и плотно сжатые нечеткого рисунка губы.

— Доброе утро, — поздоровалась я. — Меня зовут Бойкова Ольга, я фотокорреспондент газеты «Свидетель». — Я достала из кармана куртки удостоверение и хлопнула корочками перед самым носом у этого важного молодого человека.

— Очень приятно, — несколько озадаченно сказал он. — Чем могу быть полезен?

На его лице не промелькнуло ни тени улыбки. Он явно принадлежал к числу педантов и неулыбчивых зануд, еще в детстве приобретающих облик маленьких старичков, которых невозможно ни рассмешить, ни растрогать.

— Мне нужно поговорить с вами о вашей подруге Лиле Терещенко, — невозмутимо произнесла я, изо всех сил борясь с безотчетной антипатией, которую внушил мне Лилин ухажер.

— Простите, но я сейчас занят, — сухо ответил он, опуская взор в тетрадь.

— Дело не терпит отлагательства, к тому же обещаю, что разговор много времени не займет.

— А откуда, простите, вы меня знаете?

— От Сони, подруги Лили, — сказала я чистую правду.

— От Сони? — удивился парень.

Ну наконец-то хоть что-то смогло его вывести из состояния коммерческой сосредоточенности.

— Лиля вчера не вышла на работу. Вы не знаете, где она может быть?

— А вы что, тоже подруга Лили? — недоверчиво спросил парень.

— Да нет, просто наша газета проводит одно расследование, а Лиля является важным свидетелем.

— А-а, — протянул Олег, но его взгляд не стал ни более теплым, ни более доверчивым. — Понятия не имею, — беззаботно пожал он плечами.

— Вы давно ее видели? — Я пристально посмотрела на него.

— А что? — равнодушно отозвался Олег.

— Соня сказала мне, где она живет, но, сколько я ни звонила, ни ждала, Лиля не появилась.

Я не прекращала следить за выражением его лица, на котором, впрочем, не дрогнул ни единый мускул.

— А я-то тут при чем? — с оттенком раздражения в голосе спросил он.

— Вы же были… — я осеклась. — Вы же друг Лили.

— Вот именно, что был… — слабо усмехнулся он. — Я не видел ее целую неделю… Да и вообще, то, что было у нас, если уж вы так хотите вызвать меня на откровенность, трудно назвать…. как бы это сказать…

— То есть вы хотите сказать, — зацепилась я за последнюю реплику Олега, — что ничего серьезного между вами и Лилей не было?

— Вот-вот. — Во взгляде Олега мелькнуло что-то похожее на признательность.

Признательность за мою догадливость, саркастически решила я, за то, что я избавила его от поиска подходящей формулировки.

— А из-за чего вы поссорились? — спросила я его в лоб.

— Вам и это известно? — с вызовом спросил он.

— Представьте себе. Ведь именно эта ссора и оказалась решающим обстоятельством для прекращения отношений между вами.

— А вы неплохо информированы, — насмешливо произнес он, — даже лучше, чем я.

— Не думаю. — Я старалась подавить свою неприязнь, которая только усилилась, когда я убедилась, что Олег тоже пытается не давать воли своей враждебности по отношению ко мне.

Я не понимала, что женщина может найти в этом сухаре, что может чувствовать с ним в постели. А он сам… Мне почему-то стало смешно при мысли, что этот так хорошо контролирующий себя субъект способен получить сексуальное наслаждение и доставить его женщине. Представить его член в состоянии эрекции было выше моих сил. Я непроизвольно улыбнулась своим мыслям, что не осталось незамеченным моим неприветливым собеседником.

— Вам весело? Может, подыщете себе другое место для веселья? — язвительно сказал он тоном строгого школьного учителя.

На него не действовало даже мое удостоверение, мой журналистский статус, который у обычного обывателя вызывал, как правило, если не уважение, то уж любопытство — точно.

— Мне совсем не весело, потому что Лиля убита, — направила я на него ледяной пронзительный взгляд.

— Что-о?! — Он оторвался от кассовой книги и открыл рот. — Что вы такое говорите?

Он захлопал глазами, что плохо вязалось с его недавней безучастностью.

— Убита, — растерянно повторил он, тупо глядя куда-то перед собой. — Вы нашли ее в квартире?

— А вы откуда знаете? — насторожилась я.

— Просто так, предположил… — Он тяжело вздохнул.

— Лиля была застрелена, — хладнокровно уточнила я, — днем, у себя дома.

— А что же вы тогда мне лапшу на уши вешали, если все знаете? — раздраженно спросил он.

— Не хотела вас расстраивать, хотя, принимая во внимание «несерьезный» характер ваших отношений…

— Замолчите! — неожиданно вскочил Олег, на глазах у него заблестели слезы.

Вот это да!.. Что же это, выходит, я его недооценила?

— Успокойтесь, — решительно сказала я.

— Вам легко говорить, вам на все наплевать. — Олег упал на стул. — У нас ведь все было не так…

Его стеклянный голос треснул, мне даже послышался всхлип — надо же, какая чувствительность!

— Вы сказали мне неправду? — Я чувствовала себя хирургом с холодным острым скальпелем в руке.

— То, что мы знали друг друга только месяц, ничего не доказывает, вернее, доказывает, — сбился он. — Доказывает, что и такого небольшого срока порой хватает, чтобы… — он замялся —…чтобы, — Олег закрыл лицо руками, — мы… мы… полюбили друг друга, — наконец выговорил он, запинаясь. — Но Лилька, она предала меня в конце концов — вернулась к своему кутюрье, будь он неладен!

«Вот так взрыв эмоций», — мысленно прокомментировала я его реакцию.

— А теперь, — продолжал он, подавленный и сникший, — какое теперь все это имеет значение?

— Вы поссорились из-за Замуруева?

— Да, — бросил он.

— Он ведь тоже убит…

— Туда ему и дорога, — механически произнес Олег. — Все равно они бы…

Внезапно он замолчал. Теперь он сидел с безучастным видом, который был вызван не равнодушной отчужденностью, а потрясением.

— Вы сказали, что Лиля решила вернуться к Замуруеву. Когда это было?

— Что? — Он поднял на меня отрешенный, затуманенный слезами взгляд. — Дней восемь назад.

— То есть после того, как Лиля сообщила вам о своем решении вернуться к Замуруеву, вы еще раз виделись с ней?

— Да ничего она не сообщала, — потерянно, с тайной горечью сказал он, — ей, как она выразилась, меня было жаль… Она не хотела бросать меня, но страсть… Это все из ее путаных объяснений. Это я потребовал определенности, потому что не люблю, когда меня за нос водят. — Голос Олега стал опять жестким. — Она долго кривлялась, пыталась и волков накормить, и овец сберечь. Только ничего из этого не вышло. Да мне сразу друзья сказали, что все манекенщицы одинаковы, путаются все как одна хрен знает с кем, по мужикам шастают. Она сама ко мне пришла, прощения просить, ха-ха! — недобро ухмыльнулся он. — За дурака меня принимала, что ли? Только я ее направил… Мне такие су… Простите, нервы сдают.

— Ничего, я вас понимаю, — сказала я, хотя мои симпатии были на стороне Лили. — Значит, после того, как вы объяснились, вы еще один раз все-таки виделись?

— Куда это вы клоните? Я же сказал: она сама пришла… И вообще, почему это дело не расследует милиция?

— Расследует, только ведь вам известно, что у нее таких дел уйма, иногда не успевает она…

— А вы, значит, успеваете? — с вызовом спросил Олег. — Или какие-нибудь особенные дела расследуете? Сенсационные. За славой дешевой гоняетесь? — В его глазах закипала ненависть. — Хватит, вы меня и так полчаса интервьюируете, а я, дурак, выложил вам все, расчувствовался, — саркастически произнес Олег.

— Ну зачем вы так? — укоризненно посмотрела я на него. — Я сама присутствовала на последнем показе, где демонстрировались модели Замуруева, на моих глазах он упал с пеной у рта, в страшных судорогах, я первой обнаружила труп вашей подруги и вызвала милицию…

— Какой героизм! — сардонически усмехнулся Олег. — Мне работать пора, до свидания.

— Всего хорошего. — Я поняла, что двери, образно говоря, закрылись.

Теперь мой путь лежал на улицу Лунную. Я надела темные очки, потому что солнце слепило немилосердно. Я двигалась в потоке машин, которые спешили выбраться из центра, по длинной кишке Ленинского района, на развилке одни устремлялись в сторону завода техстекла, другие взбирались на Соколовую гору. Наверняка соседей Терещенко уже проинтервьюировала милиция. Особенно ни на что не надеясь, я все же решила сделать то же самое — вдруг кто-нибудь что-нибудь слышал или видел.

К Александру я не стала заходить, а прямиком направилась на седьмой этаж. Меня интересовали жильцы квартиры номер двадцать шесть. Они обитали как раз над головой Терещенко. Позвонив в дверь, я минуты три ожидала ответа, но его не последовало. Тогда я спустилась на пятый этаж. Позвонила в дверь квартиры, располагавшейся под квартирой, где жила Лиля. Дверь тут же открылась. В проеме стояла маленькая седенькая старушка интеллигентного вида. На ней был аккуратный пестрый халатик.

— Доброе утро, — вежливо обратилась я к ней. — Я из газеты «Свидетель». — Я раскрыла перед ней мое удостоверение.

— А-а, — многозначительно протянула старушка, — а я думала, опять подписи пришли собирать. Вашу газету я знаю, и она мне очень нравится…

— Ольга Бойкова, — на всякий случай представилась я, не доверяя подслеповатому взгляду старушки. Кто знает, разобрала ли она что-нибудь в моем удостоверении?

— Белла Степановна, — улыбнулась пожилая женщина. — Вы по какому вопросу? У нас ведь тут вчера…

— Я знаю. Наша газета как раз занимается расследованием этого дела, и я хотела бы вам задать несколько вопросов, можно?

— Конечно, проходите. — Она сделала гостеприимный жест, приглашая меня войти.

— Спасибо. Я не отниму у вас много времени.

— Ой, что вы! — улыбнулась Белла Степановна. — Куда нам, старикам, спешить-то? Вот сюда, пожалуйста.

Я проследовала за ней в гостиную, села на покрытый клетчатым пледом опрятный диванчик и непроизвольно пробежала удивленным взглядом по книжным полкам. Они занимали почти все пространство двух смежных стен, высились до самого потолка. Меня поразило количество редких старинных книг. Были книги и на иностранных языках.

— Это все мой муж собирал, — пояснила Белла Степановна. — Он у меня большой библиофил был. Умер. Теперь я одна живу. Иногда меня дочь навещает, но у нее семья, времени лишнего нет.

— Впечатляюще! — с искренним восхищением воскликнула я.

— Муж мой был полиглотом, говорил на восьми языках, изучал арабский и хинди. А вообще преподавал в университете латынь.

— Это он? — Я указала на висевшую на стене фотографию в рамке из светлого дерева.

— А кто же? Тридцать шесть лет мы с ним прожили — срок немалый. — Белла Степановна задумчиво покачала головой.

— Белла Степановна, у меня к вам несколько вопросов, — начала я, — все они касаются Терещенко Лилии. Вы знаете ведь, что ваша соседка Воротынцева сдавала квартиру манекенщице из агентства «Сириус»?

— В каком агентстве работала девушка, до вчерашнего дня я не знала, а что касается квартиры — да, знала. Не раз встречалась с этой Лилей и на улице, и в подъезде. Она всегда здоровалась, но на этом наше знакомство и кончалось. Можно сказать, что знала я ее чисто визуально.

— Понятно. Терещенко была хорошей соседкой? Я имею в виду, не устраивала ли она каких-нибудь шумных вечеринок, гулянок и так далее?

— Я на нее не жаловалась. Несколько раз, правда, у нее бывало шумно, но она же молодая, не мумия какая-нибудь вроде меня, — усмехнулась Белла Степановна.

— Когда это было?

— Да я не помню. Раз, впрочем, совсем недавно. Заходил к ней блондин высокий, в теле, в кожаной куртке. У него машина… как она называется?.. Ах да, иномарка белая, шикарная такая. Пришел, я его в окно видела, окна-то у меня во двор выходят, так вот, пришел, а через час вышел, видать, поскандалив. А еще раньше… Но это совсем давно было. Месяца два назад. Приезжал к Лиле франт, тоже на не нашей машине, только темно-красной. Красавец. Провел всю ночь у Лили, только наутро уехал… Так вот, она всю ту ночь, бедная, проплакала. Он вообще не однажды у нее бывал, но потом я его не видела. Объявился блондин. Вечно серьезный, насупленный какой-то… Ах, что же это я вам даже чаю не предложила!.. — Белла Степановна резво встала с дивана.

— Не беспокойтесь, Белла Степановна, вы так хорошо, так интересно рассказываете!

— Да где уж там, — разочарованно махнула она рукой, — вот Евгений мой, царство ему небесное, был рассказчиком — заслушаешься!

Она с любовью и грустью посмотрела на фото мужа. И впрямь яркий тип. Худое тонкое лицо, пышная вьющаяся шевелюра, живые умные глаза, орлиный нос и неожиданно мягкий очерк губ. Ничего от педанта или библиотечной крысы. Сплошное благородство.

— Немножко надо обождать, — сказала хозяйка, возвратившись из кухни.

— Белла Степановна, посмотрите, пожалуйста, на эти фотографии. Этот молодой человек не похож на того красавца, который приезжал к Лиле на красной машине?

Я разложила на столике несколько фото Замуруева.

— Он самый, — уверенно произнесла Белла Степановна, — точно, он. Богач какой-то, что ли?

— Модельер, — пояснила я. — Сотрудничал с агентством, где работала Лиля.

— А-а, понятно. — Белла Степановна кивнула.

— А вчера около полудня вы ничего подозрительного не видели, не слышали?

Белла Степановна на минуту задумалась, потом покачала головой:

— Меня об этом вчера милиционеры спрашивали… Нет, ничего, все было, как обычно, тихо… А вот примерно месяц назад разгорелся там, наверху, скандал. Я как раз на кухне была, когда увидела, как к дому красная машина этого франта подъехала. — Белла Степановна постучала костяшками среднего и указательного пальцев по фото Замуруева. — Они приехали вдвоем: он и Лиля. Ну, я посмотрела, потом продолжала делами заниматься… Вдруг как там у них наверху кто-то завизжит, заревет, потом — бац! — видать, посуда полетела. Но это не Лиля была, ее истерический крик я услышала после. Какая-то другая женщина вопила. Тот модельер тоже начал кричать, не знаю уж, что у них там было, но то, что ссора, — точно.

— А вы не видели случайно ту вторую женщину? — с азартом спросила я.

— Вначале нет, но потом… Скандал перекинулся на лестничную клетку: крики, угрозы, завывания… Я чуть приоткрыла дверь. Не успела я это сделать, как мимо меня пронеслась надушенная женщина в черном брючном костюме. Я быстрее к окну. Смотрю — выходит и к машине, тоже не нашей, иномарке… черная такая, блестящая… Красивая женщина, длинные темные волосы, стройная, высокая…

У меня учащенно забилось сердце. Я достала из сумки фото, сделанные вчера в «Сириусе».

— Белла Степановна, посмотрите, это не та женщина? — Я показала ей фото Киселевой.

— Она, она, — энергично закивала головой моя собеседница, — только здесь она какая-то… мрачная. Тогда она растерянная была, чуть не плакала — заметно было, что она расстроена.

— Спасибо вам большое, Белла Степановна.

— Ох, а про чай-то я забыла, и вы мне не напомнили! — Она засеменила на кухню.

Усевшись за руль «Лады», я некоторое время не могла пошевелиться. А вот мысли мои скакали под стать веселым солнечным зайчикам. Вроде бы все сходилось. Мои вчерашние размышления получили подтверждение: убийцей была женщина, и теперь я даже знала, кто эта женщина. Так и есть — шекспировская драма! Надо позвонить Кряжимскому…

Итак, Киселева, грубо говоря, вычисляет парочку — Замуруева с Терещенко, устраивает скандал, потом, затаив обиду и ненависть, травит Алексея и стреляет в Лилю. Месть по полной программе.

Стоп, а с чего ты взяла, что Киселева была неравнодушна к Замуруеву, тебе ведь говорили обратное? Но кто говорил? Девушки из агентства. А разве они не могли что-нибудь проглядеть, недопонять? Могли. Значит, Киселева и Замуруев успешно скрывали свои отношения? Выходит. Если не придерживаться версии любовной истории между ними, то трудно объяснить поведение Киселевой в квартире у Терещенко. Девушки сказали, что Киселева уволила Лилю примерно месяц назад, как раз месяц назад и был вышеописанный скандал. И скорее всего причиной увольнения послужила любовная связь между Замуруевым и Терещенко.

Киселева узнала, что Замуруев изменяет ей с Терещенко, увольняет последнюю, а потом уже осуществляет план мести. Стоп, а для чего ей понадобилось ждать целый месяц, чтобы реализовать свой чудовищный проект? Обычно мстят в состоянии аффекта. Тридцать дней — срок небольшой, но вполне достаточный, чтобы немного успокоиться, прийти в себя. Хотя, с другой стороны, довольно изощренный способ, которым преступница решила свести счеты с Замуруевым, вполне предполагает, что Киселева обладает хладнокровием и выдержкой. А как же ее скандальный нрав?

Я привыкла к тому, что вспыльчивый человек, как правило, не злопамятен. А если опять взглянуть с другой стороны, если отбросить психологические стереотипы и предположить, что человек намного сложнее всяких там логических и бихевиористских схем? Что, если страсть к скандалам и выяснению отношений сочетается у Киселевой с ядовитой мстительностью и способностью надолго затаивать обиду, чтобы потом, когда виновник ее дурного настроения почти забудет о неприятном инциденте, нанести ему вероломный удар тем ощутимее, тем губительнее для него, чем меньше он будет подготовлен.

И все-таки…

Я не знала, нужно ли мне теперь навещать Ложкина или прямиком ехать в «Сириус»? Немного поразмышляв и выкурив сигаретку, я выбрала второе.

Время подходило к полудню, когда я, оставив машину на стоянке возле Дома молодежи, поднялась на третий этаж, где находилось агентство Киселевой. Дверь в ее кабинет была приоткрыта, и оттуда доносились звуки оживленного, мягко говоря, диалога. Один голос принадлежал Марине, второй же — сочный баритон — кудрявому шатену, римский профиль которого я увидела в щелку.

Я остановилась в пустом коридоре рядом с дверью. Не буду им мешать, пусть себе выясняют отношения до конца. Если кто-то появится, прикинусь, что просто поджидаю кого-нибудь здесь. Мне не пришлось даже напрягать слух, потому что разговор велся на повышенных тонах.

— Сколько раз тебе повторять, Лазарь? — почти кричала Марина. — Ты меня уже достал. Я же запретила тебе приходить ко мне на работу. У тебя что, дел других нет?

— У меня обед, я думал, может, сходим вместе в ресторан? — Интонация Лазаря была просительной.

— Какого черта ты думал, мог бы позвонить — я бы тебе сказала, что занята.

— Но обедаешь же ты когда-нибудь? — не сдавался Лазарь.

— У меня такая работа, — огрызнулась Марина. — Когда будет время — пообедаю. Господи, вот навязался на мою голову! Иди обедай без меня.

— Но Муза Григорьевна сказала…

— Муза Григорьевна — твоя начальница, — оборвала Лазаря Марина, — а мне она мать. Я, конечно, понимаю ее стремление устроить мою жизнь, но я уже взрослая девочка, и ее заботы действуют мне на нервы, понял?

— Значит, ты отказываешься? — В голосе Лазаря появилось какое-то подобие угрозы.

— Да, да, я отказываюсь, сколько тебе раз повторять? — Киселева снова сорвалась на крик. — Вот навязался на мою голову! У меня нет времени.

— Я подожду, пока ты освободишься, — упрямствовал Лазарь.

«Вот мужики, — недоумевала я, стоя за дверью, — их откровенно посылают, а они не имеют гордости, чтобы по крайней мере просто развернуться и уйти».

— Нет, — отрезала Киселева, — ты не подождешь.

— Почему это?

— Потому. Все. Иди отсюда — дай мне работать.

— А как же Муза Григорьевна? — видимо, уже смирившись с тем, что ему придется уйти несолоно хлебавши, спросил Лазарь.

— Я ей позвоню, — выдохнула Марина, — все. Все! Все-о!!!

Мне почему-то стало жалко этого Лазаря, несмотря на его мягкотелость, и, когда он, выйдя из киселевского кабинета, обреченно вздохнул и поплелся прочь, я почему-то двинулась за ним.

Он спустился на первый этаж, но пошел не к выходу, как я предполагала, а свернул налево к ресторану, располагавшемуся в этом же здании. Пройдя в двери из темного стекла, он устроился за столиком в самом углу почти пустого зала.

На нем был длинный белый плащ и красный шелковый шарф в мелкий горошек. Он не стал раздеваться, только расстегнул пуговицы и откинулся на спинку стула, поджидая официанта.

Не придумав ничего лучшего, я прошла к бару, стойка которого возвышалась за спиной Лазаря и, взяв стакан персикового сока, потягивала его и размышляла, чем меня заинтересовал этот человек в белом плаще? Он не был красив в общепринятом значении этого слова, насколько я успела его разглядеть, но его лицо, обрамленное мягкими вьющимися волосами, было не лишено тонкости и обаяния.

Интересно было бы с ним пообщаться по поводу Марины Киселевой. Из их разговора было понятно, что он ее знает и работает под началом ее мамочки. Подождав, пока он сделает заказ, я со стаканом в руке подошла к его столику и, как только он заметил меня, спросила:

— Не будете возражать, если я составлю вам компанию? Не люблю обедать в одиночестве.

— Пожалуйста, присаживайтесь. — Он встал и отодвинул стул, помогая мне сесть. — Только боюсь, что сегодня из меня никудышный собеседник.

— У вас неприятности? — вежливо поинтересовалась я, доставая из кармана сигареты.

— Можно и так сказать. — Он улыбнулся, глядя мне в лицо. — А вы красивая.

— Благодарю за комплимент, — кивнула я. — Вы не против, если я закурю?

— Пожалуйста, только огня вам предложить не смогу — я не курю. Уже почти два года.

— Это можно только приветствовать, — улыбнулась я, прикуривая, — а я вот начала курить в университете, за компанию, так сказать.

Подошедший официант поставил перед Лазарем графинчик с янтарно-коричневой жидкостью и салат и подал мне меню. Приняв у меня заказ, он поинтересовался, что я буду пить.

— Пожалуй, стакан чая — я за рулем.

— Может, немного коньячку? — предложил Лазарь, когда официант отошел.

— Если бы не машина… — пожала я плечами.

— А я выпью.

Он налил себе из графина полную рюмку и осушил ее до дна. Поковыряв вилкой в салате, бросил ее на стол и налил еще одну рюмку.

— Заливаете горе? — предположила я.

— Можно и так сказать. — Он выпил и замолчал, уставившись в стол. — Не угостите меня сигареткой? — спустя некоторое время спросил он.

— Берите, — я показала на пачку «Винстона», лежащую на столе. — Только стоит ли снова начинать?

Лазарь закурил и жадно затянулся, как человек, долго себя сдерживавший и наконец позволивший себе расслабиться.

— Как вас зовут? — спросил он минуту спустя. — Мы даже не познакомились.

— Ольга.

— А меня Лазарь.

«Я знаю», — чуть не сказала я, но вовремя опомнилась.

— Редкое имя.

— Да, — кивнул он. — А где вы, Оля, работаете, если не секрет?

— Я фоторепортер, — показала я на лежащий на столе «Никон».

— Наверное, интересная работа, — предположил он, — каждый день что-то новое.

— Мне нравится, — кивнула я.

— А я вот целыми днями сижу в банке, — как-то удрученно произнес Лазарь.

— Вы что, банкир?

— Можно, наверное, и так сказать, — Лазарь налил себе еще коньяка, — но вообще-то я начальник кредитного отдела.

— В каком банке?

— «Вселенский град». — Он опрокинул содержимое рюмки в рот и, подцепив на вилку салат, отправил его следом.

Официант принес дымящиеся свиные ребрышки с гарниром и зеленью и поставил перед ним. Мой заказ еще не был готов, и я допивала свой сок.

От выпитого коньяка глаза Лазаря заблестели, как две маслины, движения стали менее точными и заметно расслабленными.

— Вам не нравится ваша работа? — участливо спросила я.

— Не столько работа, сколько начальник, — он поджал губы, — вернее, начальница, председатель правления банка Муза Григорьевна Киселева.

— Вот это имечко, — усмехнулась я.

— Характерец у нее еще хлеще. — Лазарь выпил еще рюмку и принялся за ребрышки.

— Так вы из-за этого решили напиться? Простите за нескромный вопрос.

— Хм, — хмыкнул он, — если бы я стал пить из-за Музы Григорьевны, то давно стал бы алкоголиком.

— Значит, у вас есть более веская причина, — предположила я, вспомнив ссору Киселевой и Лазаря.

— Да, это из-за женщины, — грустно произнес он.

— Она вас бросила?

— Можно и так сказать, но вообще-то она не могла меня бросить, потому что у нас с ней ничего и не было.

— Безответная любовь? — Я живо сочувствовала своему собеседнику, но была не чужда легкого презрения.

И тут Лазаря словно прорвало. Не знаю, то ли это коньяк на него так повлиял, то ли просто захотелось кому-то излить душу, а может, и то, и другое вместе взятое, только он начал мне все рассказывать, как самому близкому другу, регулярно промачивая себе горло коньяком. Язык у него начал заплетаться, глаза посоловели и смотрели куда-то сквозь меня. Короче, из его длинного сбивчивого монолога я поняла следующее:

Лазарь уже несколько лет работает под началом Музы Григорьевны, которая очень беспокоится о том, как бы ей устроить судьбу своей дочери. Ей очень не хотелось, чтобы Марина нашла себе мужа из той среды, в которой она вращалась, и поэтому она постоянно знакомила ее с перспективными, с ее точки зрения, женихами. Лазарь был одним из таких перспективных. Молодой, симпатичный, в свои двадцать шесть он был уже начальником кредитного отдела не самого маленького в Тарасове банка, и Муза Григорьевна собиралась сделать его своим заместителем.

Но в случае с Лазарем Муза Григорьевна преследовала сразу две цели: кроме устройства счастья Марины, она собиралась с помощью Лазаря устроить и свое счастье. Дело в том, что у Марины в то время уже был любовник — Алексей Замуруев, к которому и Муза Григорьевна воспылала отнюдь не материнскими чувствами. Лазарь же, когда Муза Григорьевна познакомила его со своей дочерью, на свою беду, влюбился в Марину, которая не отвечала ему взаимностью. Он делал ей дорогие подарки, приносил охапки цветов, приглашал в театры и на концерты, но все было тщетно, Марина, как он выразился, втюрилась в этого хлыща Замуруева, который мало того что был женат, так еще и гулял напропалую со всеми Мариниными моделями, и не только Мариниными.

Лазарь откровенно пересказал мне содержание последнего разговора с предметом своей страсти, чему я была тайным свидетелем и который явился последней каплей, переполнившей терпение Лазаря. Не выдержав такого к себе отношения, он решил оторваться по полной программе, а так как пил не слишком много и не часто, триста граммов, которые он заказал, возымели на него сокрушительное действие. Об этом его состояние говорило само за себя.

Лазарь не знал, была ли связь у Музы Григорьевны с Алексеем Замуруевым, но, судя по тому, что Алексей несколько раз за последнее время приезжал к ней в банк и они вместе уезжали на черном «Кадиллаке» Музы Григорьевны, можно было предположить, что дело не стояло на месте.

В конце обеда набравшийся Лазарь уронил голову на стол. Официант уже косо поглядывал в нашу сторону, и я, рассудив, что оставаться здесь далее нет никакого смысла, сама подозвала его.

— Счет, пожалуйста.

— Посчитать отдельно? — подозрительно глядя на меня, поинтересовался он.

— Вместе, — успокоила я его.

— Четыреста тридцать, — не моргнув глазом, выпалил он. Я достала из сумочки пятисотрублевку и положила ее на стол.

— Сдачу можешь оставить себе, — сказала я, вставая, и показала на Лазаря, — только помоги мне загрузить его в машину.

— Можно попробовать…

Он пожал плечами, всем своим видом давая понять, что это потребует от него недюжинных усилий и вообще идет вразрез с установленными нормами обслуживания. Я не стала повторять свое предложение второй раз и направилась к выходу, видя в стеклянной входной двери отражение того, как официант подхватил незадачливого жениха Марины Киселевой и потащил его следом.

Благо, что стоянка была прямо перед входом, потому что транспортировка невменяемого мужчины довольно плотной комплекции, каким был Лазарь, было делом не простым. Еще сложнее было загрузить его в салон моей «Лады». Минут через десять совместными усилиями нам все же удалось усадить его на заднее сиденье.

«И куда же его везти?» — как бы сам собой возник в моем мозгу вопрос. До этого момента мне это не приходило в голову. Я действовала интуитивно, справедливо полагая, что в ресторане Лазаря оставлять нельзя.

Я вышла из машины и, открыв заднюю дверь, пошарила у Лазаря по карманам. Как я и предполагала, паспорт оказался у него с собой. Он лежал в объемистом портмоне, в котором, кроме него, была еще куча денег в рублях и валюте и несколько кредитных карточек. «Неплохо упакован, — подумала я и открыла паспорт на странице, где указывается прописка. — Улица Степана Разина», — прочла я и, сев за руль, бросила портмоне и паспорт на переднее сиденье рядом с «Никоном».

Дом, где жил Лазарь, я отыскала не сразу, мне пришлось изрядно покружить по микрорайону, прежде чем я нашла его. «Так, — я посмотрела на номер квартиры, — третий этаж». Немного, правда, успокаивало то, что в доме должен был быть лифт, но ведь до него еще надо добраться, а Лазарь не подавал признаков жизни. Что делать? Перед домом, кроме одной старушки, гревшей свои косточки на лавочке, никого не было. Нужно как-то привести его в чувство. О том, чтобы доставить его до лифта сонным, не могло быть и речи.

Я стала вспоминать, что надо делать в таких случаях. Кто хоть раз сталкивался с людьми, находящимися в таком состоянии, знает, как не просто, мягко говоря, добиться от них чего-нибудь. Я открыла заднюю дверь и легонечко похлопала Лазаря по щекам.

— Лазарь, подъем.

Он даже не пошевелился.

«Кажется, нужно потереть уши», — вспомнила я один из рецептов нетрадиционной медицины. Прижав ладони к его большим красным ушам, я энергично растерла их.

— Лазарь, приехали.

Как ни странно, он все же мотнул головой и глубже задышал, но глаз не открыл. Ага, получается. Я снова потерла ему уши. После двадцати минут похлопывания по щекам и сжимания его римского носа он наконец немного очухался.

— Марина, сука, че ты делаешь? — попытался он убрать мои руки.

— Подъем, Лазарь, приехали, — громко сказала я, — только меня зовут не Марина, а Ольга.

Он немного приподнял голову, тупо озираясь по сторонам.

— Какая Ольга? — с трудом ворочая языком, произнес он.

— Пить надо меньше, — пожурила я его и потянула за руку, — вставай, некогда мне здесь с тобой нянчиться.

— Где я?

— Какой ты любопытный, Лазарь.

Я автоматически перешла на «ты». Не станешь же к человеку, который набрался до чертиков, обращаться на «вы»!

— Куда ты меня привезла? Мне нужно на работу.

Он с трудом, несколько раз повалившись при этом на сиденье, принял сидячее положение.

— Ты рядом со своим домом, Лазарь, — с раздражением сказала я. — Давай выгружайся из моей машины, у меня мало времени.

— Все бабы — дуры, — сказав это, он мотнул головой и ударился носом о спинку переднего сиденья. — Ой, блин!..

Кровь пошла у него из носа. Он схватился за лицо, пытаясь остановить ее, но алые капли появились на чехле сиденья, на костюме Лазаря и на его белоснежном плаще.

— Господи, придется чехлы в чистку отдавать, — прошептала я. — У тебя есть платок?

— Должен быть.

Он начал шарить у себя по карманам. Найдя наконец платок, он поднес его к лицу.

— Откинься на спинку и запрокинь голову, — посоветовала я ему и тяжело вздохнула.

Видно, так просто мне от него не отделаться. Что же это за напасть такая! Я достала сигарету и села за руль. Пока Лазарь в полулежачем положении держался за свой нос, я успела покурить.

— Ну что? — обернулась я к нему.

— Вроде бы все. — Он убрал платок от лица и наклонился вперед.

— Осторожнее, сиденье не испачкай, — предупредила я его и махнула рукой. — Но теперь уже все равно.

В тот самый момент, когда я смирилась с тем, что Лазарь перепачкал весь салон моей «Лады», он попытался выбраться наружу. Сделать это самостоятельно ему не удалось, и мне пришлось прийти к нему на помощь. Совместными усилиями у нас это получилось, но, когда Лазарь принял вертикальное положение, удержаться на ногах он не смог, его потащило назад, и он сильно ударился затылком о крышу машины.

— Черт побери! — Он схватился руками за голову.

— Обопрись на меня. — Я подставила ему плечо и обняла за талию.

Кое-как мы добрались до подъезда и с великим трудом преодолели несколько ступеней. Надо сказать, что старушка не просто удивленно пялилась на нас — она прямо-таки подскочила и, чудом удержавшись от нелестных замечаний в наш адрес, проводила нас долгим неодобрительным взглядом и покачала своей покрытой пестрым платком головой. Я тоже с большим трудом удержалась от того, чтобы не послать куда подальше эту старую каргу. Меня остановила лишь моя усталость. Я была вконец измучена, когда мы остановились у лифта. Нажимая кнопку, я молила бога, чтобы лифт работал. Бог сжалился надо мной и прислал лифт вниз.

Выгрузившись на третьем этаже, я подвела моего подопечного к двери.

— Ключи! — Я тряхнула Лазаря, подбородок которого упирался ему в грудь.

Видимо, он, почувствовав близость дома, снова расслабился, потому что не сделал даже попытки пошарить у себя в карманах. Пришлось мне это делать за него. Я прислонила его спиной к стене и, чтобы он не упал, уперлась в него головой, а руки засунула в карманы его некогда белоснежного плаща. К счастью, мне быстро удалось найти связку ключей, и, выбрав один, я сунула его в скважину. Не так-то просто, скажу я вам, отпирать незнакомый замок, одновременно удерживая пьяного, который норовит свалиться с лестницы.

Не могу точно сказать, сколько у меня ушло на это времени, мне показалось, что прошла целая вечность, но дверь наконец-то была побеждена, и мы с Лазарем ввалились в прихожую. Он снова отключился, на этот раз, кажется, надолго.

Ухватив бесчувственное тело Лазаря за плечи, я волоком дотащила его до дивана в гостиной. Потом, помогая себе коленями, вкатила, если можно так выразиться, его на диван и перевела дух.

«Вот так вот, — сказала я себе, — следующий раз тысячу раз подумай, прежде чем обедать в компании с незнакомым мужчиной, настроенным на печально-алкогольный лад, — это может плохо кончиться».

Время бежало катастрофически быстро. Мне казалось, что я только что поднималась в «Сириус» перед тем, как познакомиться с Лазарем в ресторане Дома молодежи, и вот я снова шла по широкой лестнице с мраморными ступенями для того, чтобы задать несколько вопросов Марине Рудольфовне. Я предполагала, что она не обрадуется, когда увидит меня, но ее реакция была гораздо эмоциональнее, чем я себе воображала.

— Что вам здесь надо? — закричала она, когда я, постучавшись, отворила дверь ее кабинета.

— Не хотите взглянуть? — Я подошла к столу и бросила на стол несколько фотографий, на которых была запечатлена хозяйка «Сириуса» в тот самый момент, когда она орала на меня в последнюю нашу с ней встречу.

— Что это? — Марина Рудольфовна несколько сбавила обороты.

— Неужели не узнаете? — Я села в кресло, стоящее рядом с ее столом, и, закинув ногу на ногу, постаралась придать себе самый беззаботный вид. — Вы не будете возражать, если я опубликую это в очередном номере «Свидетеля»? По-моему, вы здесь вышли очень удачно. С профессиональной точки зрения, конечно. Такая экспрессия, обнаженные чувства, неприкрытые эмоции.

Бегло просмотрев фотографии, Марина принялась рвать их на мелкие кусочки. Она широко, как лошадь на финише, раздувала ноздри, но не произносила ни слова.

— Что вам от меня нужно? — наконец выдохнула она, когда покончила с последней фотографией.

— Приятно иметь дело с понятливым человеком, — улыбнулась я. — Мне надо с вами поговорить.

— О чем?

— О жизни. — Я философски подняла глаза к потолку, а потом перевела их на Марину.

Она была раздражена, смущена, можно даже сказать, взбешена, но неимоверным усилием воли держала себя в руках.

— Давайте поконкретнее, девушка, у меня нет времени на ведение салонных бесед.

— Меня зовут Ольга Юрьевна, — может быть, немного поздновато представилась я, но меня извиняло то, что она не дала мне этого сделать раньше.

— Ольга Юрьевна, я деловой человек, поэтому давайте без околичностей, я их не люблю.

— Тем лучше. Тогда скажите мне, где вы были вчера около полудня, а если точнее, с половины одиннадцатого до половины второго? — Я подняла глаза и выжидательно смотрела на Марину.

— С утра я была на работе… — Киселева нервно затеребила рукав своего пиджака.

— Поточнее, пожалуйста.

— Примерно с десяти, — сказала она небрежным тоном, как бы делая мне одолжение.

— До которого часа?

— Была здесь до обеда… — Она вдруг запнулась. — Нет, до двенадцати.

— А потом?

— Потом поехала обедать, — испустив тяжелый вздох и закатив глаза к потолку, сказала она.

— Куда?

— Послушайте, Ольга… — она сделала вид, что запамятовала мое отчество.

— …Юрьевна, — освежила я ее память.

— Послушайте, Ольга Юрьевна, я не понимаю, к чему вы клоните? — взволнованно проговорила она.

— Могу вам объяснить, — успокоила я ее, — но только после того, как вы ответите на мой вопрос.

— Ну, хорошо. — Она достала сигарету из пачки с изображением верблюда и закурила. — Я была в кафе «Реприза».

— Надеюсь, вас там видели…

— Ну, — замялась Марина, — никого из знакомых я там не встретила…

— За каким столиком вы сидели?

— Угловой столик в левом ряду.

— Хочу сделать вам комплимент, Марина Рудольфовна, — улыбнулась я, — у вас очень эффектная внешность…

— Не вполне вас понимаю, — смутилась она.

— Мне пару раз доводилось обедать в «Репризе», — пояснила я. — Бармен и официанты там — мужчины.

— И что же? — Марина была напряжена.

— Они просто по своей мужской природе не смогли бы не обратить на вас внимания. Вы меня понимаете?

— Да, конечно, — ответила она после недолгого молчания.

— Так вы были вчера в «Репризе»?

— Нет.

— А где вы были?

— Я встречалась с одним своим знакомым.

— Как его зовут?

— Максим. Максим Назаров, — торопливо сказала она.

— И как долго продолжалась ваша встреча?

— Мы расстались в два часа. — Она отвела глаза в сторону.

— Где я могу его найти?

— Зачем это вам? — не выдержала она.

— Хочу, чтобы он подтвердил ваше алиби, — невозмутимо ответила я.

— Алиби?! — Марина вытаращила свои большие красивые глаза. — Вы что, меня в чем-то подозреваете?

— Вы ведь знаете Лилю Терещенко? — бесстрастно спросила я.

— Да, она работала у меня… — Бледность залила ее красивое лицо.

— Ее убили вчера около двенадцати часов дня в квартире на Лунной улице, где она проживала.

— Как? — еще больше округлила глаза Киселева.

— Застрелили из пистолета. По-видимому, из пистолета с глушителем, потому что соседи ничего не слышали.

— Господи, — выдохнула Марина, — ну а я-то здесь при чем?

— Около месяца назад у вас с ней произошла ссора из-за Алексея Замуруева, которого вы ревновали к ней, после чего вы ее и выгнали с работы.

— Откуда вам это известно? — злобно произнесла она.

— Мне известно и еще кое-что. Например, то, что ваша мама тоже была любовницей…

— Замолчите! — Она не дала мне закончить. — И убирайтесь отсюда вон, не то я вызову охрану.

— Вы не оригинальны, Марина Рудольфовна. — Я поднялась и посмотрела ей прямо в глаза. — Второй раз мы с вами встречаемся лицом к лицу, и второй раз вы, мягко говоря, повышаете на меня голос. Может быть, у вас такой стиль общения с незнакомыми людьми? Или это предубеждение против прессы вообще? В любом случае, прошу вас, при следующей нашей встрече будьте посдержаннее.

— Надеюсь, что следующей встречи у нас не будет! — крикнула она, когда я уже открывала дверь.

— Мне бы тоже этого очень хотелось, — улыбнулась я и мягко закрыла за собой дверь.

«Да, Марина Рудольфовна Киселева — та еще штучка!» — думала я, спускаясь по лестнице Дома молодежи. «Убирайтесь отсюда вон!» — нет, каково, а? Если она врет, то делает это очень убедительно. А если нет? Если она говорит правду? Тут мне пришлось призадуматься. Стала бы женщина, которая каждый день отправляет на тот свет по человеку, переживать по поводу опубликования в какой-то местной газете фотографий, где она запечатлена, скажем так, в состоянии гнева или близком к нему? «Ну и что? — сказала бы она. — Печатайте на здоровье, мне это до лампочки». Логично? Вроде бы да, с одной стороны. А с другой? Я просто кожей чувствовала, что Марина — человек сильной воли, а уж актерского таланта ей не занимать. И если она просчитала свои действия на несколько ходов вперед и предполагала, что я после разговора с ее девочками непременно загляну и к ней, то вполне могла сыграть роль этакой невинной овечки с волчьими зубами.

Я села в машину и, откинувшись на спинку сиденья, закурила. Кажется, я зашла в тупик. У меня было как минимум трое подозреваемых (включая вдову Замуруева и ее брата-мафиози), что само по себе, может, и неплохо, и никаких доказательств — только одни предположения. С того момента, как на моих глазах на подиуме в Доме молодежи погиб Алексей Замуруев, прошло почти двое суток, а у меня, кроме груды перерытого грязного белья, ничего не было. Образно говоря, я сидела на этой груде, возвышающейся, как Казбек на пачке папирос с одноименным названием, а вокруг меня простирались необъятные просторы предположений и догадок.

«Слезай, детка, и — вперед, — сказала я себе, — нечего нюни распускать. У тебя еще немало возможностей найти преступника или преступников, если убийства Замуруева и Терещенко не были связаны между собой». Но мне почему-то казалось, что пока, чтобы не распыляться, нужно исходить из предположения, что это дело рук одного и того же человека. Какое-то глубокое таинственное чувство подсказывало мне это. Если следовать его тихим, но настоятельным уверениям и исходить из предположения, что два убийства связаны между собой, то наиболее правдоподобно в роли убийцы выглядит Марина Киселева — она злопамятна, при этом может (когда ей это нужно) держать себя в руках, у нее есть мотив — измена Замуруева, который на время ли, навсегда ли, но предпочел ей Терещенко, и возможность привести план мести в исполнение. Ложкин, казалось мне, был меньше заинтересован в смерти Замуруева, а Ирина не обладала той ядовитой злопамятностью и хладнокровием, которые требовались, по моему мнению, убийце, чтобы последовательно расправиться со своими жертвами. Если бы Ирина кинулась расстреливать всех женщин, с которыми ей изменил ее славный муженек, она давно бы угодила за решетку.

Как бы то ни было, мне нужны были доказательства. Где я могла добыть их? Максим не мог ни подтвердить, ни опровергнуть то, что время с двенадцати до двух Марина провела с ним. Вернее, он вполне мог сделать это, только свидетельству его грош цена. Он — лицо заинтересованное, а потому не представляет ценности как свидетель. Ладно, пойдем дальше.

А если выйти из наметившегося круга подозреваемых? Или ввести в него новых лиц? При возникновении тупиковой ситуации полезней всего бывает дистанцироваться от нее, пересмотреть свою точку зрения на сложившийся баланс сил и обстоятельств и зайти, так сказать, с тыла. Вот, например, не клеется какая-нибудь фраза при написании статьи… Бьешься, бьешься, как рыба об лед, а предложение все равно выглядит неуклюжим, невнятным, кургузым. Что делать? Обычно в таких случаях помогает одно испытанное средство, а именно — выйти за пределы такой тяжеловесной фразы, то есть послать ее к черту, а на ее место поместить новое лексико-грамматическое единство. Что ж, иногда приемы журналистики помогают и в реальных жизненных ситуациях…

Я поехала домой переодеться. Самое странное то, что, когда мои руки уверенно лежали на руле, заставляя его повиноваться моей воле, я как бы уже знала, что делаю и зачем, хотя решение сменить точку отсчета посетило меня позже. Точно мое тело предвосхищало логические выкладки ума.

По дороге я позвонила Кряжимскому.

— Сергей Иванович, как у вас дела?

— Нормально, а у тебя? — В голосе Кряжимского сквозило беспокойство. — Ты была у Ложкина?

— Нет, а что?

— Слава богу, — облегченно перевел дыхание мой зам. — Я, между прочим, все бросил и ждал тебя у его дома.

— Зачем это? — искренне удивилась я. — Вам что, нечем заняться?

Сергей Иванович воспринял мою интонацию как симптом беззаботности, присущей всем молодым людям.

— Ну как же, Оля, — теперь он говорил с укоризной, — а если бы…

— Спасибо за заботу, — весело поблагодарила его я, не дав ему закончить очередной нотации. — Давайте не будем говорить на гипотетические темы, лучше скажите, можете вы узнать адрес Киселевой?

— Киселевой? — переспросил Кряжимский. — Это та, которая заведует агентством «Сириус»?

— Нет, ее мамочки, главы банка «Вселенский град».

— Ого, — воскликнул Кряжимский, — претенциозное название. Хорошо, я попробую.

— Тогда жду вашего звонка и благодарю заранее.

Я добралась до квартиры, приняла душ, чтобы смыть с себя дневную усталость и груз отрицательных эмоций, как-то бессознательно доверяясь воде, перекусила и, пройдя в спальню, принялась инспектировать свой гардероб. Одеться нужно было элегантно, но не броско, так, чтобы одежда четко соответствовала цели моего будущего визита, которая состояла в том, чтобы произвести по возможности благоприятное впечатление на Музу Григорьевну. Я по простоте душевной надеялась на ужин в ее компании… Ну, не на ужин, так на чай или кофе. И, конечно, на откровенный разговор.

«Ну, это ты загнула! — мысленно ущипнула я себя за мочку правого уха. — Может, Муза Григорьевна тебя и на порог не пустит…» И все-таки я критически окинула свои платья, костюмы и блузки и пришла к выводу, что остановиться следует на классическом черном брючном костюме в тонкую белую полоску. Я отошла на несколько шагов от зеркала, чтобы увидеть себя со стороны, и осталась довольна своим видом. Я решила надеть светлый, цвета кофе с молоком плащ и замшевые ботинки на среднем каблуке. Из украшений — тонкий золотой браслет и цепочку без кулона. Макияж был таким же продуманным, как и весь туалет, но с учетом времени суток.

От Кряжимского пока не было никаких известий, и я начала волноваться. Наконец позвонила ему сама.

— Сергей Иванович, — с упреком сказала я, — куда вы пропали, я же вас жду.

— Оленька, что я только не делал, куда только не обращался… — У зама был виноватый голос. — Нет адреса, — удрученно подытожил он. — Банковских работников засекречивают не хуже шпионов.

— Ясно. — Минуту я думала, потом ободряюще сказала: — Ничего, как-нибудь справлюсь.

— Что ты задумала? — Кряжимский опять начинал тревожиться. — Я ничего не знаю: где ты, чем занимаешься? Может, у тебя уже есть материал для статьи?

— Я дома, собираюсь навестить мадам Киселеву. — Но как же…

— Доверьтесь мне, главное — не спите. Я позвоню и сообщу вам все новости.

Около половины шестого я спустилась во двор и села за руль своей «Лады». Запах духов «Seduction» приятно щекотал ноздри. Я даже поднесла к носу запястье — так нравился мне этот свежий и терпкий аромат.

Банк «Вселенский град» располагался в четырехэтажном доме по улице Московской. Дом представлял собой образец архитектуры модерн и совсем недавно подвергся капитальному ремонту. На фоне его бледно-желтого фасада выделялся шикарный черный «Кадиллак». Я облегченно вздохнула — Муза Григорьевна была еще на работе.

Я остановила машину неподалеку и принялась ждать, подумав, что заочное знакомство, возможно, будет мне на пользу. Я увижу, как выглядит эта королева финансов, как она двигается, как жестикулирует. Может быть, это поможет мне набросать ее психологический портрет. Хотя внешность зачастую обманчива… И все-таки я придерживалась точки зрения, что мимика и жесты, манера одеваться и держаться выдают человека с головой.

А если кто-то и утверждает, что внешность порой не соответствует истинной природе того или иного человека, то делает он это только потому, что пытается оправдать перед другими и перед самим собой собственную невнимательность, отсутствие определенной душевной тонкости, которая позволяет с ходу обозначить существенные стороны наблюдаемого субъекта.

Около шести в дверях здания, осененная отблеском позолоченной вывески с названием банка, появилась темноволосая элегантно одетая женщина, которая сразу же привлекла мое внимание. Несмотря на то, что она выглядела озабоченной, ее лицо и фигура излучали силу и энергию. Гордая осанка и моложавая стройность женщины выдавали в ней властную особу, которая не хочет уступать ни времени, ни обстоятельствам. За версту в ней чувствовались лоск и отточенное изящество прошедшей хорошую школу состоятельной женщины. Вне всякого сомнения, она принадлежала к той разновидности российских богачей и богачек, которые успели не только сколотить состояние, но и насладиться плодами западной цивилизации.

Гладкие черные волосы едва касались ее узких покатых плеч. Высокий открытый лоб поражал благородством, широкий разлет красивых бровей, великолепные зеленые глаза, тонкий породистый нос, чувственные губы и немного выдающиеся скулы делали ее лицо ярким и запоминающимся. Это была красота подавляющая и хищная, ослепительная и вероломная. На брюнетке было длинное серое пальто, сидящее как влитое. Что-то очень знакомое было в ее лице, фигуре и жестах… Ну конечно же, это она, Муза Григорьевна, — ошибиться я не могла. Тем более что женщина направилась к «Кадиллаку», водитель которого предупредительно распахнул перед ней дверь.

Прохожие восхищенно и завистливо пялились на нее до тех пор, пока ее не поглотил черный автомобиль. «Кадиллак» тут же отъехал от тротуара, и я двинулась за ним.

Приготовившись к долгому преследованию, я была приятно удивлена, когда «Кадиллак», неторопливо обогнув площадь Революции и проплыв несколько кварталов по улице Вольской, свернул на небольшую, протяженностью всего в один квартал, улицу Пушкина, недавно отреставрированную в связи с юбилеем великого русского поэта, и, плавно покачнувшись, словно корабль на волнах, остановился у старого пятиэтажного дома, выкрашенного желтой охрой. Неужели президент банка живет в доме, который не сегодня-завтра развалится?

Снова выскочил водитель, открыл мадам президенту банка дверцу, и она вышла из машины. Через несколько секунд я поняла, что Муза Григорьевна, конечно же, не живет в этой охристой пятиэтажке. В сопровождении водителя, который исполнял также функции бодигарда, она миновала дом и прошла во двор, где, огороженный высоким кирпичным забором, возвышался двухэтажный особняк, высотой не уступающий пятиэтажке. Я приложила «Никон» к глазам и наблюдала, как Муза Григорьевна вошла в калитку и исчезла внутри.

Я приблизилась к калитке и надавила на кнопку звонка. Теперь мне пришлось иметь дело даже не с домофоном, а с видеофоном: над калиткой была закреплена небольшая камера, уставившаяся своим темным зрачком прямо на меня. Меня всегда смущали эти электронные штучки, которые не позволяют при разговоре смотреть человеку в глаза, поэтому я не без доли смущения надавила на кнопку и замерла в ожидании.

— Кто вы? — поинтересовался грудной женский голос, и сверху на видеокамере загорелась маленькая красная лампочка.

— Добрый вечер, — выдавила я из себя, поправляя прическу и фотоаппарат, висевший у меня на плече. — Меня зовут Ольга Юрьевна, я бы хотела поговорить с Музой Григорьевной.

— Я Муза Григорьевна, — ответил голос в динамике. — О чем вы хотите со мной поговорить?

«Интересно, как я там выгляжу, на экране?» — мелькнула у меня мысль, а вслух я сказала:

— Это связано с убийством.

— Вы из милиции?

Даже по искаженному помехами голосу я поняла, что Музе Григорьевне положительный ответ на этот вопрос был бы крайне неприятен, поэтому я со спокойной совестью, а главное — честно ответила:

— Нет. — И, чтобы быть до конца честной, добавила: — Я из газеты.

К моему удивлению, что-то в калитке легонечко щелкнуло и голос из динамика снисходительно произнес:

— Проходите, вас встретят.

Я открыла калитку и вошла. До дома было около пятнадцати метров, которые мне нужно было преодолеть, но тут я увидела нечто, заставившее меня остановиться как столб. Это нечто — четырехногое существо с мощной грудью и большой головой с обрезанными ушами, покрытое длинной жесткой шерстью, — сидело у крыльца и внимательно наблюдало за мной. Размером оно было с молодого бычка, и намерения, судя по его виду, у него были не самые миролюбивые. Присмотревшись получше, я узнала в нем среднеазиатскую овчарку — породу собак, которые были одновременно и умными, и бесстрашными, и сильными. Однако самое интересное заключалось в том, что собака эта была привязана к цепи, которая, в свою очередь, крепилась к толстой проволоке, натянутой от стены дома до столба калитки, и могла свободно перемещаться по дорожке, ведущей к дому. Что она и сделала, то есть пошла по направлению ко мне (наверное, я ее чем-то заинтересовала). Решив не искушать судьбу, я повернулась к калитке, чтобы выйти и напомнить в микрофон о животном его хозяйке, но, толкнув дверь рукой, поняла, что оказалась в западне: калитка не поддалась и я не видела никакой ручки на ней, чтобы открыть ее. А это животное, этот монстр с большими клыками, медленно приближалось ко мне с одному ему известными намерениями. Цепь у этой собачки была длиной метра два, и, если бы не сплошной кустарник, росший по краям дорожки, нетрудно было бы отойти в сторонку на безопасное расстояние. К сожалению, такой возможности у меня не было.

Когда расстояние между мной и этим теленком сократилось до двух метров, мне в голову пришла одна идея. Я схватила «Никон», висевший у меня на плече, и, направив объектив на собаку, нажала на кнопку. Зажужжал двигатель перемотки пленки, защелкал затвор и засверкала фотовспышка, озаряя пространство вокруг меня, но это не произвело на монстра никакого впечатления — видимо, собака была натренирована не обращать внимания на внешние раздражители. Если бы я стреляла перед ее носом из пистолета, думаю, реакция была бы аналогичной. Я уже зажмурилась и приготовилась достойно принять смерть, когда прозвучала команда, показавшаяся мне гласом ангела-спасителя:

— Мишка, ко мне.

Страшная морда, почти уткнувшаяся мне в живот, замерла, и овчарка, развернувшись, потрусила к дому.

— Не бойтесь, проходите, — сказал человек в камуфляжной форме, вышедший из дома. — Муза Григорьевна ждет вас.

— Хорошая собачка, — промямлила я, заходя в дом.

Миновав большой, отделанный дубовой рейкой холл, я очутилась в огромной гостиной, ярко освещенной хрустальной люстрой. Муза Григорьевна уже успела переодеться и с усталым видом сидела в необъятном кресле, стоящем перед камином, в котором весело плясал огонь.

— Добрый вечер, — сказала я, в нерешительности застыв у двери.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — предложила Муза Григорьевна и показала рукой на соседнее кресло.

Пройдя по мягкому бежевому ковру, ноги в котором тонули по щиколотку, я села на краешек кресла, положив одну руку на подлокотник.

«Да встряхнись же ты наконец, — приказала я себе, — никто здесь тебя не укусит».

Я хотела уже задать свой первый вопрос, но Муза Григорьевна опередила меня:

— Хотите выпить?

Вообще-то я не пью, и не потому, что плохо переношу спиртное, а просто потому, что после выпивки меня невыносимо клонит ко сну. Я могу, конечно, выпить при необходимости или от большого желания, но чаще вину предпочитаю натуральный сок. Сейчас же я почувствовала, что мне нужно выпить, чтобы поскорее собраться с мыслями. И я согласилась.

— Рудольф, — позвала Муза Григорьевна, и из соседней комнаты появился невысокий плотный мужчина с редкими светлыми волосами, зачесанными назад, — принеси нам, пожалуйста, чего-нибудь выпить.

Сначала я подумала, что это прислуга, но мужчина был в домашнем халате и тапочках на босу ногу, и я отвергла это предположение. Он делал какие-то мелкие, суетливые движения, отчего создавалось впечатление, что он растерян или подавлен. Повращавшись на одном месте, он засеменил в соседнюю комнату и вскоре появился с бутылкой коньяка. Во рту у него шевелилась сигарета — Рудольф перебирал губами, отчего сигарета ходила туда-сюда.

— Спасибо, Руди, — снисходительно поблагодарила его Муза Григорьевна, когда он неловко поставил перед нами пару рюмок и тарелочку с нарезанным лимоном. — Предпочитаю пить этот благородный напиток именно таким образом.

Муза Григорьевна произнесла последнюю фразу тоном, не терпящим возражений.

— Вы ничего не имеете против «Реми Мартена»?

— Ничего, — улыбнулась я, поднося пузатую рюмку ко рту.

— Рудольф, мне нужно поговорить с этой милой девушкой с глазу на глаз, ты меня понимаешь, дорогой?

Рудольф, все это время стоявший в замешательстве посреди гостиной, моргнув, как-то торопливо взглянул на супругу и, сутуля спину, пошел прочь. По пути он положил окурок в пепельницу с такой осторожностью, точно одно неловкое или резкое движение могло повлечь за собой глобальную катастрофу. Его опущенные плечи, поспешность, с которой он направился к выходу, и общий загнанный вид навели меня на размышления о его тягостном житье под каблуком своей блистательной супруги. Мне было жаль его. Муза Григорьевна, будучи проницательной особой, угадала мои мысли.

— Рудольфу нелегко приходится со мной, — несколько жеманно улыбнулась она, — но мы нужны друг другу… несомненно… Мы живем в некоем симбиозе. Знаете, что это такое?

Я кивнула.

— И это несмотря на то, что Рудольф серьезно болен, болен душой, — многозначительно посмотрела она на меня. — Так о чем вы хотели со мной поговорить? — Киселева-старшая подняла на меня свои пронзительные зеленые глаза и затеребила коралловые бусы, плотными рядами охватившие ее стройную шею.

— Об Алексее Замуруеве, — прямо сказала я, не сводя с моей собеседницы глаз.

Я ожидала увидеть, как дрогнут ее губы, как по лицу пробежит тень воспоминания, как она отведет взгляд или опустит глаза. Ничего подобного — на меня невозмутимо смотрели два холодных зеленых изумруда.

— Не понимаю, — произнесла она бесстрастным голосом, — какое он имеет ко мне отношение?

— Он работал с вашей дочерью, — начала я, но она резко прервала меня:

— Вы знакомы с ней?

— Разговаривала пару раз… Она производит впечатление человека решительного, — добавила я с иронией, которая мигом была понята моей умной собеседницей.

— Не завидую ее будущему супругу… — понимающе усмехнулась она. — Марине очень часто не хватает женственности. Я имею в виду не внешность, она красива и одевается со вкусом, но в ее отношениях с мужчинами присутствует какая-то неприятная резкость. Мужчин нужно покорять лаской…

Я поглядела на ее красивые холеные руки, унизанные кольцами и перстнями, на тонкие запястья в экстравагантных плоских браслетах. Я почему-то подумала о мягких кошачьих лапках, в розовых подушечках которых таятся коварные острые коготки.

— Я столько раз говорила ей об этом, — продолжала Муза Григорьевна. — Она либо напрочь отвергает, либо принимает все слишком близко к сердцу. Она не знает, что такое ни к чему не обязывающий флирт… Она думает, что любовь — это беспроигрышная лотерея, в то время как любовь не что иное как рулетка. Отсюда все ее сердечные беды…

На лице Музы Григорьевны появилась самодовольная улыбка, тон голоса стал высокомерно-пренебрежительным. Как-то странно было слушать подобные суждения о собственной дочери, да еще произносимые с такой пренебрежительной интонацией. Нет, это говорит не мать, это вещает умная и удачливая соперница. Что же здесь удивительного, ведь Замуруев крутил любовь и с мамой, и с дочкой. Причем от дочки переметнулся к маме. Во всех фильмах, где поднималась проблема такого вот женского соперничества матери и дочери, любовник обычно начинал с мамочки и переходил к дочери. Понятное дело: молодость, свежесть, очаровательная неопытность и непосредственность последней пленяли его, и он очертя голову кидался в опасную любовную авантюру. Опасную, потому что зачастую покинутая мамочка его новой пассии беспощадно мстила ему, вплоть до физического устранения.

В случае с Замуруевым картина была совершенно другая: любовник от дочери переметнулся к матери.

— А вы всегда знали это, поэтому и вышли победительницей… — прозрачно намекнула я на ее связь с Замуруевым.

Я приготовилась, что Муза Григорьевна резко парирует или молча укажет мне на дверь. Но мадам и бровью не повела.

На губах Музы Григорьевны заиграла насмешливая улыбка.

— Не пойму, о чем вы?

— О вашем общем с дочерью увлечении, — спокойно ответила я, решив подражать Киселевой-старшей и делать вид, что я отношусь к нашему с ней разговору как к невинной светской беседе на общие темы.

— Вы хотите сказать, что мы обе пали жертвами страсти к Замуруеву? — рассмеялась она. — Забавно. Но спешу вас разочаровать: я тут ни при чем. Марина, конечно, увлеклась, но не настолько серьезно, как вы думаете, а я…

— …вышли победительницей, — подхватила я, воспользовавшись ничтожно короткой паузой, возникшей в реплике моей собеседницы.

— Я всегда выхожу победительницей, но это не тот случай, когда уместно обсуждать мое чемпионство, — сухо сказала Киселева. — И не забывайте, — осадила она меня, — я делаю вам одолжение, обсуждая с вами сердечные дела моей дочери.

«И ваши тоже», — чуть не сорвалось у меня с языка, но я вовремя опомнилась.

— Давайте лучше пить коньяк, — более миролюбиво сказала она, очевидно, решив сгладить впечатление, произведенное на меня ее холодным, резким тоном.

Она собственноручно плеснула в мою рюмку граммов пятьдесят «Реми Мартена» и откинулась на спинку глубокого мягкого кресла.

— Муза Григорьевна, я обсуждаю с вами, как вы выразились, сердечные дела вашей дочери только для того, чтобы хоть немного продвинуться в расследовании обстоятельств смерти Алексея Замуруева. Я далека от того, чтобы выносить какие бы то ни было моральные суждения и оценки. Моя задача — установить истину. Ваша дочь любила Замуруева, и он ее тоже любил, по крайней мере в течение какого-то времени. Он изменил ей с одной манекенщицей, работавшей в агентстве вашей дочери. Марина, узнав об этом, уволила эту манекенщицу…

— Дура, — неожиданно крикнула Муза Григорьевна, — вместо того, чтобы дать мальчишке натешиться, начала выслеживать его! О, господи! Я же вам говорила, — уже более спокойно произнесла она, — что вместо того, чтобы маневрировать и ловчить, моя дочь выходит на ристалище. Мужикам никогда не стоит показывать своих слабых мест, они все превратно толкуют, ими нужно управлять как марионетками.

— И вы управляли Алексеем?

— Пока мне это не надоело, — открылась наконец она. — Вернее, пока я не поняла, что этот мерзкий мальчишка вознамерился управлять мной.

Глаза Музы Григорьевны потемнели, в них закипало негодование. Она раздувала ноздри, что, признаться, ей очень шло. По-мужски, как водку, опрокинув рюмку коньяка, она успокоилась и подозрительно затихла. У меня мелькнула мысль, что сидящая передо мной женщина вполне сгодилась бы на роль расчетливой убийцы. А как же Терещенко? Она могла отомстить и Терещенко. Но ведь она, если верить ее словам, не вчера рассталась с Замуруевым… Несмотря на наличие у Киселевой-старшей мотива для свершения преступления, мне почему-то не верилось, что она может опуститься… до убийства? — вот именно. Когда речь заходит о такой женщине, пусть немного забавной в своем спесивом и призрачном желании крутить мужиками, отравление, нож или стрельба выглядят не то чтобы смехотворно и унизительно, но как-то абсурдно. Такая, как Муза Григорьевна, по прошествии месяца скорее всего забыла бы обо всем. Кем для нее был Замуруев? Я почему-то не могла поверить в то, что она питала к Алексею по-настоящему глубокие чувства.

— Вы знаете, что ваша дочь закатила скандал в квартире у Терещенко?

— Это она всегда умела, — пренебрежительно отозвалась Муза Григорьевна. — Но это ничего не значит, — насторожилась она, поняв, к чему я клоню. — Марина не способна на… на преступление. Она для этого слишком… Она выплескивается, понимаете, дает волю словам, эмоциям, но потом раскисает.

— Марина сказала мне, что в момент убийства находилась с Максимом Назаровым. — Я внимательно посмотрела на Музу Григорьевну. — Но он, как вы понимаете, не может являться свидетелем в полном смысле этого слова.

— Не знаю, что она в нем нашла? Я склоняюсь к мнению, что Марина затеяла с ним роман только для того, чтобы досадить мне. Я столько раз знакомила ее с замечательными молодыми людьми…

Я вспомнила о Лазаре и еле подавила улыбку, готовую растянуть мой рот до ушей.

— Досадить вам, чтобы отомстить за Алексея?

— Ну что вы, Ольга, такое говорите! — Она снисходительно посмотрела на меня и покачала головой. — Марина даже не подозревала, что я и Алексей…

Она замялась, плеснула себе еще коньяку и осушила рюмку.

— Вы так думаете или просто лжете? — в лоб спросила я.

— Какое это имеет значение? — с вызовом сказала она, глядя на меня в упор.

Я была так напряжена, что опьянения почти не чувствовала, Муза Григорьевна же точно трезвела после каждой проглоченной порции «Реми Мартена».

— Ваши подчиненные были в курсе ваших отношений с Замуруевым…

— Вы и до моих подчиненных добрались? — весело спросила Киселева. — А вы упорная!

— Спасибо, но меня сейчас интересует, как отнеслась Марина к вашему роману с Замуруевым?

— Проигнорировала, — лаконично ответила Муза Григорьевна. — Вы беседовали с Лазарем? — догадалась она.

— С ним.

— Тряпка, — дала Лазарю краткую, но сочную характеристику Киселева. — А что касается моих отношений с дочерью, то хочу сказать вам, что они никогда не были безоблачными или чересчур интимными… Я видела, что Марина переживает, но это только…

— …подзадоривало вас? — взяла я на себя смелость закончить за нее фразу.

— Чушь! — поморщившись, выпалила она. — Не подзадоривало никоим образом, просто я хотела доказать дочери, что Замуруеву грош цена, что он при любом удобном случае променяет ее на первую подвернувшуюся женщину, если, конечно, та не слишком уродлива… Лешка соблазнял и имел все, что двигалось, дышало и…

Язык у Музы Григорьевны стал заплетаться — все-таки коньяк брал свое. Она лениво поднялась, прошлась до столика, где стояла пепельница, и, взяв ее, вернулась на свое место. Закурила, предложила мне. Я поблагодарила ее. На дне красивой бронзовой пепельницы лежали три окурка, на одном из них был след темно-красной помады.

— Муза Григорьевна, где вы были вчера в полдень? — неожиданно для нее спросила я, стараясь сбить ее с толку этим вопросом и не дать времени придумать себе алиби.

— В банке, а что?

— Именно в это время вчера в квартире, что она снимала, была убита та самая Терещенко Лиля, которую ваша дочь месяц назад уволила с работы.

— А я-то здесь при чем? — Муза Григорьевна скептически пожала плечами. — Поверьте, я не имею к этому никакого отношения. Мне жаль эту девушку, жаль Алексея, хотя он и разочаровал меня, но что я могу сделать?

— Вы были на последнем показе Замуруева?

— Мы были там с Рудольфом, а что? Его осенняя коллекция мне, честно говоря, не понравилась, — манерно сказала она, выпуская струйку дыма. — Слишком много мишуры, разных деталей… Ничего солидного и элегантного.

— А кто может подтвердить, что вы были в банке?

— Мои подчиненные. Вы ведь наладили с ними контакт, — иронично сказала она. — Вам и карты в руки.

— Вы любили Алексея? — прямо спросила я.

— Это мое личное дело, — спокойно, но твердо произнесла Муза Григорьевна. — Он нравился мне, только и всего… Кроме того, хорошо трахался, — судорожно рассмеялась она.

Когда приступ нервного смеха прошел, она посмотрела на меня — очевидно, пыталась по моему лицу определить, какой эффект произвели на меня ее неожиданная откровенность и грубое словечко, которое эта изысканная дама не постеснялась произнести.

— А чем он вас разочаровал? — как ни в чем не бывало спросила я.

— Он неискренне ко мне относился. Ему нужно было склонить меня к одной сделке… Вернее, не ему, а его мафиозному родственничку. Замуруев изменял своей жене, и ее брат решил, прибегнув к угрозам и шантажу, надавить на Лешку, с тем чтобы он повлиял на меня в этом направлении. Речь шла о крупном банковском кредите. Я не пошла на это, можете отметить в вашей будущей статье, — усмехнулась она.

Так что же, выходит, Ложкин все-таки вполне мог прикончить Замуруева?.. Но зачем ему понадобилась Терещенко? А может, ее убил не тот, кто убил Алексея?

— Откуда вы узнали, что Замуруев получил от брата своей жены это задание?

— Замуруев любил мою дочь, она это знает. Я прослушала запись на автоответчике в ее квартире. Алексей признался ей во всем. Она не брала трубку, когда он звонил, избегала его. Все это после того случая с манекенщицей…

— Терещенко, — напомнила я.

— Вот-вот. У него не было никакой возможности поговорить с ней, кроме как через автоответчик. — Голос Музы Григорьевны заметно дрогнул. — Он сообщил ей о нас, рассказал, зачем, как он выразился, связался со мной… — Она хотела подавить захлестывающую ее горечь, но это ей не удавалось.

Я вдруг отчетливо поняла, что Киселева-старшая любила Замуруева так же, как и Киселева-младшая. Я испытывала сочувствие к ним обеим.

Я затушила окурок в пепельнице, присоединив его к четырем горелым собратьям, фильтры двух из них были к тому же основательно изжеваны, и вдруг мое сознание прожгло одно воспоминание. Это было как удар молнии. Вот так неожиданность! Сердце сначала робко затаилось в груди, словно прислушиваясь к свалившемуся на меня как снег на голову открытию, а потом неистово забилось.

— Муза Григорьевна, спасибо вам большое, вы очень мне помогли, простите, что отняла у вас столько времени! Спасибо за коньяк. — Я встала.

— Куда же вы?

— Вам нужно отдохнуть, — как помешанная затараторила я. — Вы оказали мне неоценимую услугу, согласившись принять меня…

Киселева остолбенело смотрела на меня.

— Ну хорошо, — поднялась она с кресла, — но я надеюсь, мы еще увидимся с вами?

Наверное, я ей приглянулась.

— Непременно. Еще раз спасибо и до свидания.

Мне пришлось подождать некоторое время, пока охранник уберет собачку. Я покинула особняк, чувствуя, что схожу с ума от радости и тревоги. Мне еще предстояло связать все концы, разложить все по полочкам и, самое главное, найти доказательства. Странно, но кристальная ясность, заполнившая мое сознание, действовала на меня опьяняюще. «Реми Мартен» тут был ни при чем. Я села в машину, включила зажигание, но, прежде чем тронуться с места, решила немного урезонить свое распаленное воображение. Я закурила и позвонила Кряжимскому. Он еще был в редакции и очень обрадовался, что я соизволила ему позвонить.

По дороге в редакцию у меня возникло ощущение, что за мной кто-то следит, но уже начало смеркаться, машины включили фары, и не было никакой возможности выяснить, так ли это.

Минут через десять я оставила «Ладу» на стоянке и направилась ко входу, совершенно забыв о своих подозрениях. Как выяснилось позже, совершенно напрасно. Я вошла в кабинет, где, кроме Кряжимского, сидящего за моим столом, никого не было, и сделала к нему несколько шагов. В это мгновение что-то ударило меня в голову, у меня подогнулись колени, сознание помутилось, и я провалилась в густое черное безмолвие.

Открыв глаза, я увидела над собой ослепительно белый потолок, освещенный лампами дневного света. Надо мной склонилось обеспокоенное лицо Марины.

— Сергей Иванович, — негромко произнесла она, — Оля очнулась.

Я подняла голову и села на кровати.

— Что со мной?

— Оленька, — кинулся ко мне Кряжимский, — тебе нужно лежать, в тебя стреляли.

— Муж Киселевой? — Я потрогала свою забинтованную голову.

— Откуда ты знаешь? — Кряжимский опустился на краешек кровати.

— Сопоставила некоторые детали, — сказала я. — Его поймали?

— Да, почти сразу… Я выбежал следом за ним, и мне удалось запомнить номер его машины. Я все-таки не понимаю, — сделал недоуменное лицо Кряжимский, — как тебе удалось вычислить его?

— В квартире, где жила Терещенко — помните, это та модель, которую уволила Марина Киселева? — я обратила внимание, что в пепельнице, стоящей на столе, лежит окурок с изжеванным фильтром. Когда я увидела такой же окурок в пепельнице в доме Музы Григорьевны, я вспомнила, что она мне говорила о душевном нездоровье ее мужа, предположив, что стрихнин он мог достать в клинике, где наверняка был частым гостем. Я сложила два и два, и у меня получилось четыре. Только я не ожидала, что Рудольф будет действовать так оперативно. В этом была моя ошибка.

— А как же Рудольф проник в квартиру к Терещенко? — недоуменно спросил Кряжимский.

— Просто позвонил, — сказала я, — а Лиля отперла. Когда она поняла, что это тот самый человек, которого она видела выходящим из комнаты Замуруева на показе, она, наверное, попыталась захлопнуть дверь, но было уже поздно. Рудольф затолкал ее в комнату, она сопротивлялась, сорвала вешалку. Но вы ведь знаете, сумасшедшие в некоторых случаях обладают просто нечеловеческой силой.

— Он во всем признался, — заметил Кряжимский, — и как он планировал убийство Замуруева, чтобы напакостить своей жене, у которой он всю жизнь был под каблуком, и как украл стрихнин у медсестры, когда та отвлеклась на несколько секунд, делая ему инъекции, и где купил пистолет с глушителем, чтобы разделаться с Терещенко, которая, на свою беду, видела, как он выходит из комнаты Замуруева после того, как добавил стрихнин в его бокал. Так что статья уже готова, — удовлетворенно закончил он.

— А что у меня с головой? — Я снова потрогала бинты.

— Пуля содрала кожу у тебя с головы и по касательной задела череп, — сказала Марина. — Врачи говорят, что ничего страшного. Тебе сделали укол, и ты проспала почти целые сутки.

— Да, — улыбнулась я, — опасная работа, надо подумать, не сменить ли мне ее? Кстати, как вы назвали статью? — Я посмотрела на Кряжимского.

— Как ты хотела — «Смерть на подиуме».