В книгу вошли три повести писателя: «Я вернусь, мама!», «Федоскины каникулы», «Алесик едет в Красобор». Первая из них рассказывает о юном герое, подпольщике, партизанском разведчике Косте Буднике. Вторая — о белорусской деревне, о труде лесовода, о подростках, приобщающихся к работе взрослых. В повести «Алесик едет в Красобор» подвиги советских людей в годы войны перекликаются с трудовыми подвигами сегодняшних дней.
1.0 — создание файла (com2)
Этот июньский день был удивительно теплым.
В доме кузнеца Будника завтракали в воскресенье поздно: когда старший сын Костя пригонял корову с пастбища. А пригонял он ее, когда высоко поднималось солнце и кусачие слепни не давали Красуле пастись.
В этот час за столом собиралась вся семья Николая Романовича. Сам кузнец уже сидел у окна, заняли свои места старшая дочь Мария с маленькой дочуркой Линочкой, самый младший — Толик, дочери Валя и Лена. Лена только что окончила педучилище в Слуцке, сдала последний экзамен и приехала домой перед назначением на работу. В семье с гордостью говорили о «своей учительке». Не хватало только Кости, но по времени он должен был вот-вот появиться.
Хозяйка, Алена Максимовна, поставила на середину большого, чисто выскобленного стола горку пышных блинов, сковородку с яичницей, крынку топленого молока. Девятилетняя Валя, взглянув на блины, потянула носом и даже прижмурилась от удовольствия: скорей бы!
— Проголодалась? — улыбнулся отец и ласково погладил дочь по голове. — Сейчас, Костика дождемся. А вот и он!
В хату вошел подросток лет тринадцати, высокий не по годам, худой, светлые волосы были коротко подстрижены. Мальчик снял и повесил на гвоздь выгоревшую кепку, скинул с ног старые отцовские сапоги, начал расстегивать ремень, которым была подпоясана его серенькая свитка. Лицо его было непривычно хмурым.
— Ты что, Костик, такой невеселый? — спросил кузнец. — Или стряслось чего?
— Какие-то самолеты разлетались над лесом непонятные, — сказал мальчик. — Гудят не по-нашему: подвывают… Папа! А вдруг это враги?
— Да ты что, сынок! — всплеснула руками Алена Максимовна. — Откуда им взяться, врагам? С Германией мы мир подписали.
— Мир-то подписали, — вздохнул Николай Романович. — Только с таким волком, как Гитлер, самый лучший мир, когда его шкура на доске сушится. Ладно, давайте завтракать.
Упрашивать никого не пришлось. В этой семье, не бедной, но и не имевшей лишнего достатка, был единственный кормилец — отец, а едоков много, и дети уже сызмальства знали цену хлебу.
Алена Максимовна разволновалась — ее встревожили слова сына о неизвестных самолетах.
— Не приведи господь новую беду, — нарушила она молчание. — Хватит с нас гражданской: голодали, холодали, горели…
— А сколько ты, мать, поездила, пока меня раненого отыскала, — повернулся к жене кузнец.
— Ох и поездила… — живо откликнулась хозяйка дома. — И в Петроград с беженцами, и в Уфу с матросским отрядом. Куда только не пробиралась, где только не была! Да еще не одна, с Маней-малюткой.
— Если на нас нападут враги, я в кавалеристы пойду, — сказал шести летний Толик, отправляя в рот кусок яичницы.
— Кавалерист отыскался! — засмеялась Валя. — Тебя вон ребята в войну играть не принимают: нос не дорос.
Начинался общий разговор, шутки да подтрунивания, до которых были так охочи все Будники. Мать любила эти минуты: ее дети в сборе, здоровы, веселы. Алена Максимовна собралась вставить и свое словцо, пошутить вместе со всеми над младшим сынишкой, но взглянула в окно — и осеклась: кто-то бежал к их дому, не разбирая дороги.
— Не иначе беда какая, — прошептала женщина.
Стукнула дверная скоба. На пороге хаты вырос запыхавшийся парень.
— Николай Романович, тетка Алена! Война!
Уже несколько дней шла война. Радио в доме кузнеца не было, почта приходила теперь редко, и точных известий о последних событиях никто на заводе не знал.
…Июньская ночь черным платком накрыла Рысевщину: лесопильный завод с его постройками, заводские склады, растянувшиеся на километр, и молчаливый лес с острыми настороженными шпилями елей.
Все семейство кузнеца и их соседка — тетка Мальвина — стояли во дворе, с тревогой смотрели на север, поеживаясь от ночной прохлады. Далеко над лесом, на темном небе вспыхивали и гасли зарницы, скрещивались тоненькие светлые ниточки — лучи прожекторов.
Тихо переговаривались:
— Минск бомбят!
— Взрывов не слышно.
— Так не близко…
А над лесом занималось зарево далекого пожара.
— Может, Красная Армия скоро разгромит немцев и войне конец? — ни к кому не обращаясь, спросила с надеждой Лена.
Вопрос этот мучил всех: что впереди, надолго ли беда пришла в их жизнь?
— Война только начинается, милая…
Все обернулись на голос. Это был живший по соседству объездчик Никонович. Никто не заметил, когда он подошел, встал сзади — взгляды всех были прикованы к беспокойному военному небу.
— Люди каждый день в военкомат идут, — продолжал между тем объездчик. — Сегодня и я был, народу — тьма! Меня из-за легких не взяли…
— Наш вояка тоже вчера ездил, — Алена Максимовна взглянула на хмуро молчавшего мужа.
— И что же? — заинтересовался Никонович.
— Что же! Что же! — сердито отозвался всегда сдержанный кузнец. — Годы мои не понравились. Прихрамываю, видишь ли. Я ему говорю: «Товарищ военный комиссар, я революцию делал, сражался за нее! Ты в ту пору еще пешком под стол ходил. А теперь меня бракуешь!» У него один сказ: «Закон есть закон».
Николай Романович досадливо махнул рукой и отвернулся.
Помолчали.
— А знаете, кого я сегодня в военкомате встретил? — опять заговорил объездчик. И, выждав, когда глаза всех вопросительно обратились к нему, хитровато подмигнул Косте.
— Не может быть! — ахнула Алена Максимовна. — Кастусь скотину пас.
— Провожал кого? — повернулся к сыну кузнец, еще поглощенный своими невеселыми думами о военном комиссаре и своем возрасте.
— Не-е! — Объездчик покачал головой. — На фронт ваш старший собрался.
— Да ты что, сыночек! — запричитала Алена Максимовна. — Твое ли это дело — воевать? И не спросил никого! Разве война — игра? На фронте ведь убивают…
— Ему и капитан говорит: «Подрасти еще, малец. Таких не берем». А он свое доказывает: «Возьмите. Я стрелять умею, санитарное дело в школе проходил». Все вспоминал какого-то писателя. Он в четырнадцать лет командиром был на гражданской. Забыл я фамилию.
— Гайдар, — глухо подсказал Костя.
— Нарвать крапивы да показать ему санитарное дело! — возмутилась тетка Мальвина.
Николай Романович в раздумье смотрел на сына. Костя стоял потупившись, будто бы даже безразличный к тому, что о нем говорят.
Кузнец догадывался, что сейчас творилось в душе его старшего сына. Они сегодня оба были в одинаковом положении. «Вот и я второй день не могу успокоиться, — думал Николай Романович. — А каково мальчишке? Кастусь в таком возрасте, когда хочется всем доказать, что ты уже взрослый, самостоятельный, уже мужчина. А тебе: «Подрасти…»
Но Костя ведь и правда мал. Он только-только начинает свою жизнь. «И начинается она с войны», — невесело подумал Николай Романович. Ему вдруг стало жаль сына до слез. Он шагнул к мальчику, обнял его за плечи, сказал:
— Не горюй, сынок! Найдется и для нас с тобой стоящее дело.
Из Слободки, соседней деревни, принесли весть: будто видели Сергея, брата Алены Максимовны, в Самохваловичах, под Минском. Говорили: лежит раненый в госпитале. Алена Максимовна засобиралась в дорогу.
— Поеду! Может, разрешат забрать, дома выходим.
Но кузнец рассудил иначе.
— Ты, мать, будь при младших. Может, чего перепутали, — решительно пресек он сборы жены. — Сначала необходимо все выяснить. Я бы сам съездил, да в такое время завод нельзя оставить: мало ли что. Придется их послать. — И Николай Романович взглянул на Лену и Костю. — Давайте-ка, ребята, отправляйтесь завтра.
— Папа! — обрадовался Костя. — Вот здорово!
…Выехали на рассвете. Костя сидел за кучера, помахивал кнутом:
— Но, Гнедой! По холодку хорошо пробежишь, в жару меньше маяться.
Небольшой степенный мерин проворно перебирал ногами. Колеса дробно стучали железными ободьями по мощеной гати.
Миновали Слободку, Теляково. В деревнях уже не спали. Поскрипывали колодезные журавли, над печными трубами хат курились дымки.
Женщина с ведрами — ребята узнали тетку Виктора Колоса, Костиного приятеля, — хотела перейти дорогу, но заметила детей кузнеца, пошла рядом с подводой.
— Что, ребятки, дядю искать? Слышала я про вашу беду. А у нас такое творится! Сначала мобилизация была. Наш Витя с товарищем повестки по хатам разносил. Мужчины в военкомат ушли, а тут в правление колхоза позвонили: дать коней и ездовых для красноармейцев. Витька как услышал, что надо бойцов на фронт везти, тут же к председателю побежал. Уехал, и вот… Уж какой день ни его, ни коней…
Женщина еще что-то говорила, но Костя не слушал — жаркие думы поглотили его. Виктор был старше всего на два года, а на колхозных собраниях садился рядом с мужчинами. Он и дома был хозяином: родители Виктора умерли, сестры разъехались: одна учительствовала где-то, другая училась в Минске. И жил Витька один. Теперь вот на фронт подался. Пусть коноводом, а все же на фронт! Было чему позавидовать.
— Ты что, братик, или задремал? — донесся вроде бы издалека голос сестры.
— Что? — встрепенулся Костя. — Нет, я не сплю. Но, Гнедой!
Проехали деревню Теляково, и тут из разлапистого темного ельника вышли на дорогу два вооруженных человека в военной форме.
— Стой! — приказал боец в пилотке. — Куда направляетесь?
— В Самохваловичи, — ответила Лена.
— Не время кататься. — Красноармеец внимательно рассматривал ребят. — Чего вам дома не сидится?
— Дядя наш там раненый лежит. — Лена повернулась к военному в командирской фуражке. — Вот наши документы. — Она как старшая протянула свой паспорт и метрику Кости.
Командир просмотрел бумаги.
— Ехать, ребята, опасно, — сказал он. — Дороги бомбят. Да и на десант нарваться можно, — и умолк. Был он худой, с запавшими глазами. На петлицах Костя успел рассмотреть два лейтенантских кубика.
— Как-нибудь проберемся, — сказал мальчик.
Из чащи позвали:
— Уколов! Лейтенант! К рации!
— Ну что ж, поезжайте. — Командир вернул документы Лене. — Только будьте осторожны.
Лейтенант Уколов и Костя мельком взглянули друг на друга. Оба, конечно, не знали, что суждено им еще встретиться при других, чрезвычайных обстоятельствах и стать друзьями…
По Слуцкому шоссе двигались военные машины, конные повозки с красноармейцами. Обочинами шли измученные, усталые беженцы: старики, женщины, дети. С тележками, узлами, чемоданами. Шли молча, с тревогой бросая взгляды то на дорогу позади себя, то на ясное июньское небо.
Вдруг ноющий звук возник где-то вверху. Люди опрометью бросились с дороги в разные стороны.
— Лена! Самолет с крестами, немецкий! — крикнул Костя и поднялся на телеге, чтобы лучше разглядеть самолет.
Зловещая металлическая птица сделала круг над дорогой и скрылась за лесом. Но едва люди, машины, повозки снова поползли розорванной цепью по серому неровному шоссе, как со стороны леса послышался зловещий гул моторов, и тут же из-за деревьев вынырнуло несколько самолетов. Они летели очень низко вдоль дороги.
Черная тень фашистского бомбардировщика на миг накрыла воз, ребят, березки у шоссе.
— Бежим, Костя! — Лена спрыгнула с воза, рывком сдернула на землю брата, увлекая его за собой, упала в канаву, заросшую пропыленной полынью.
Застучал пулемет. Потом воздух содрогнулся от оглушительного взрыва. Затрещали ветви придорожных деревьев. Над шоссе повисли черные клубы дыма. Раздался отчаянный детский вопль. Рядом кто-то громко стонал.
Самолеты скрылись из виду так же внезапно, как и появились.
Лена подняла голову, огляделась. На дороге горела полуторка. Рядом с ней всхрапывал раненый конь, пытался подняться на перебитые ноги.
— Ма-а-ма! Ма-а-мочка! — звала маленькая девочка, размазывая слезы по лицу.
Лена обернулась к Косте. Брат лежал неподвижно и широко раскрытыми глазами, не мигая, смотрел в небо.
— Костенька, ты цел? Не ранен?
Лена лихорадочно ощупала брата. Нет, как будто не ранен. Почему же молчит?
— Лена, зачем они так? — Губы, словно чужие, не слушались Костю. — Беженцев, детей… За что?
— Они фашисты, — сказала Лена.
Сестра говорила что-то еще, но Костя как будто не слышал: по-прежнему лежал не шевелясь. И этот страшный застывший взгляд…
— Да очнись же, Кастусь! — Лена принялась испуганно тормошить мальчика. И когда он медленно, словно пробуждаясь от тяжелого и долгого сна, поднялся и сел, спросила:
— Может, вернешься домой? А я одна поищу дядю…
— Нет! Что ты, поедем вместе…
В этот день Костя и Лена еще раз попали под обстрел и бомбежку. Соскочив с телеги, они успели спрятаться во ржи, которая стеной стояла вдоль дороги. Гнедой послушно шел следом за ними по полю, оставляя за собой дорожку из смятых колосьев…
Дядю Сергея ребята так и не нашли. Госпиталь из Самохваловичей переехал, а куда, никто в сумятице тех первых военных дней не мог сказать. Домой возвращались ни с чем…
Вражеские самолеты все чаще и чаще кружили над лесом, лесопильным заводом и окрестными деревнями. За темными вершинами бора, восточнее Рысевщины, гудели танки, гремели взрывы: там шли бои. Враг был рядом.
Костя теперь пас корову только в лесу. Делал он это не без умысла.
Молчаливые и безлюдные в мирное время чащобы теперь стали иными. К мальчику часто подходили военные. Они пробирались из окружения. Многие были ранены. Истощенные, с потрескавшимися от жары губами, красноармейцы расспрашивали Костю, есть ли поблизости деревня, какой дорогой к ней лучше пройти, занята ли она немцами. Костя отвечал кратко и точно, делился с военными своим завтраком, который мать обычно клала ему в сумку от противогаза.
— Берите, дяденьки! — говорил Кастусь. — Я сегодня уже ел. Пригоню корову, чего-нибудь похлебаю, а вам хлебушек пригодится.
Солдаты останавливались на короткий отдых, а мальчик вертелся рядом, смотрел, как военные чистят оружие, как разбирают и собирают пистолет или автомат.
Пожилые бойцы хмурились:
— Мал ты еще к оружию примеряться.
Те, кто помоложе, объясняли, как чистить винтовку, вести прицельный огонь, как ставить на боевой взвод и бросать гранату.
Отдохнув, солдаты шли дальше. А Костя снова гнал свою Красулю по лесу, заглядывая под каждый куст. И не напрасно: находок было много — патроны, гранаты, трофейные винтовки; однажды Костя нашел бинокль…
Мальчик вернулся домой, когда стемнело.
— Где ты пропадал, сынок? — бросилась к нему Алена Максимовна.
— В Липняги гонял. Там трава по пояс.
— Маня с Леной охрипли, клича тебя. — Алена Максимовна с тревогой смотрела на Костю. — Время лихое, всякое думается… Ну, иди в хату.
Костя повесил кнут возле открытой двери, ведущей в темные сени, снял с плеча сумку, оглянулся и быстро сунул ее под крыльцо.
— Ты что прячешь, Кастусь? — послышался из сеней голос отца.
— Сумку, папа… — растерялся мальчик.
— Сумку, говоришь? — Отец вышел во двор. — Дай-ка ее сюда.
Делать было нечего, Костя протянул отцу сумку.
На крыльцо посыпались обоймы с патронами, выкатились ребристые гранаты-» лимонки».
— Так… — проговорил кузнец. — Голова у тебя на плечах есть? Немцы каждую минуту могут нагрянуть. Встретят тебя с такой сумкой… И… Расстрел или виселица всей семье. Заруби на носу: ничего домой не таскать!
— Больше не буду, папа…
Костя сдержал слово. Оружие он собирал по-прежнему, но в дом его не приносил.
На следующий день Костя погнал Красулю к Кролевому болоту — в самый глухой уголок Рысевского леса. Это место славилось густым клюквенником и тетеревиными выводками. Клюква пока была еще зеленая, а рябые тетерки, испуганные грохотом взрывов и стрельбой, позабивались в непролазную чащу. Зато трава здесь была свежая, сочная, стояла выше колен.
Но не ради травы пригнал сюда Костя корову. Вчера вечером был у них сосед, объездчик Лещанин. Долго о чем-то шептался с отцом. Но Костя все же уловил из их разговора нечто важное для себя: возле Кролевого болота прошла воинская часть, и немцы обстреляли ее с самолетов.
«Может, удастся найти автомат? Или даже пулемет?» — распалял он свое воображение, пробираясь к сухому островку посреди болота.
На пригорке виднелись следы от костров, валялись пустые банки из-под консервов. Нашел Костя пробитый осколками котелок, изрядно поношенную пилотку с красной звездочкой. Ни оружия, ни боеприпасов не было…
Он уже повернул было домой, как вдруг услышал в ближних кустах треск сучьев и чей-то тяжелый вздох. От страха у мальчика мурашки поползли по спине. Он замер и прислушался. Было тихо. Только жалобно посвистывали дрозды. Но, видно, и Красуля что-то почувствовала: перестала щипать траву, подняла голову. Костя выждал с минуту, стараясь проникнуть взглядом в темно-зеленую чащу. Наконец решился и медленно направился к зарослям. Раздвинул кусты и…
— Так это же конь, Красуля! Живой конь! — радостно закричал он.
В кустах лежал небольшой буланый конь. На передней правой ноге у него была рваная рана. Рана успела загноиться, и над ней кружили мухи. Конь смотрел большими черными глазами на мальчика, и взгляд его просил о помощи.
— Ах ты, бедняга! — Костя протиснулся поближе, достал из сумки горбушку хлеба, протянул ему на ладони. Конь дрожащими губами взял угощение, съел и снова уткнулся мордой в ладонь мальчика.
У коня была аккуратно подстриженная грива, короткий хвост. По всему видно, что недавно за ним ухаживали заботливые руки.
— Как тебя зовут? Может, Рыжий? — разговаривал с конем Костя, отгоняя от него назойливых мух и оводов.
Рыжий наклонял голову, шевелил ушами.
Вокруг коня трава и ветки были объедены. Костя нарвал и принес ему травы, отломил несколько березовых веток и положил их сбоку, про запас. Немного поколебавшись, мальчик снял с себя рубашку, разорвал на длинные полосы и туго перевязал рану на ноге Рыжего, а натертую спину облепил ольховыми листьями.
Вечером Костя сказал матери:
— Не сердитесь, мама. Рубашка пошла на бинты для друга.
И больше не добавил ни слова.
Какой мальчишка, тем более сельский, не мечтает о собственном коне! Мечтал об этом и Костя. И вот теперь у него конь! Выходить бы его!
Каждый день гонял Костя Красулю на болото — навещал своего подопечного и лечил его. Он смазывал рану Рыжего густой, черной мазью, которую нашел в заводской конюшне. Мазь была противная, резко пахла дегтем, зато рана хорошо затягивалась. Скоро Рыжий поправился, поднялся на ноги, и счастливый Костя привел его домой.
Толик и Валя были в восторге. Они по пятам ходили за старшим братом, заглядывали ему в глаза и с надеждой спрашивали:
— А покататься дашь?
Доволен был и отец.
— Вот это хозяйская находка! — сказал он.
Места для Рыжего искать не пришлось — пустовала целая заводская конюшня. Гнедого кузнец давно уже отдал проходившим мимо красноармейцам, среди которых были раненые. Запряг его без колебаний.
— Берите, раз надо… Сам воевал, знаю.
— Что ты, отец? — качала головой Алена Максимовна. — Вернется директор, отвечать будешь.
— Ничего, товарищи мне расписочку напишут.
И когда уехали бойцы, кузнец спрятал под балку сложенный пополам лист из тетради в клеточку — документ о сдаче воинской части заводского коня по кличке Гнедой.
В тот день Алена Максимовна с утра полола в огороде свеклу. Прибежала Валя, сказала:
— А Костя уже корову в поле погнал!
— Жарко же! — удивилась жена кузнеца. — Пусть бы еще часок в хлеву постояла.
— Я ему говорила. А он взял кнут, пилку-ножовку и погнал.
— Ножовку-то зачем?
— У него узнаешь. Говорит: языки подрезать тем, кто много спрашивает.
— Ну, доберется до него отец!..
Алена Максимовна поправила сбившуюся на глаза косынку, опять взялась за тяпку и тут увидела на дороге женщин с котомками в руках. И Валя их увидела.
— Смотри, мама, снова беженки. У одной ребенок…
Усадьбы Будников и тетки Мальвины были единственным жилым подворьем на территории лесозавода. Поэтому те, кому случалось проезжать мимо, кто хотел расспросить о дороге или просто напиться холодной колодезной воды, — все сворачивали к хате Будников. Хозяева привыкли к этому, охотно откликались на людские просьбы и двор свой всегда держали открытым.
— Ох и мучается народ! — горестно вздохнула Алена Максимовна. — Пошли, Валя, молока дадим людям.
Мать с дочерью не сделали и десяти шагов, как послышался оглушительный треск. Беженки бросились с дороги к дому.
Из-за поворота выскочили мотоциклы с солдатами в шлемах и в желто-зеленых комбинезонах. Возле усадьбы Будников отряд остановился.
— Ой, мамочка, немцы!.. — испуганно прошептала Валя.
— Они, детка! Молчи… — Мать прижала Валю к себе.
Один мотоцикл, отделившись от группы, мелькнул между деревьями и выскочил прямо к крыльцу. Мотор смолк.
Солдат настороженно осматривал двор.
— Кто ест хозяйн? — наконец отрывисто спросил он.
— Хозяин на заводе, в кузне, — ответила Алена Максимовна и крепче прижала дочь. Девочка с ужасом смотрела на живого фашиста.
— Кто ест они? — немец кивнул в сторону беженок, которые, сбившись в кучку, стояли у крыльца.
— Пришлые. От войны убегают.
Солдат в упор рассматривал худых, усталых женщин, их запылившуюся одежду, стоптанные, разбитые башмаки.
— Гут, — удовлетворенно бросил он. И резко, будто прозвучала автоматная очередь, спросил: — Руссише зольдат ест?
— Какие солдаты? — удивилась Алена Максимовна. — Одни мы.
— Юдэ, комиссары, большевики ест? — последовал вопрос.
— Откуда? Наша семья живет здесь, да еще одна женщина. Вон ее хата. — Жена кузнеца указала на дом Мальвины.
Немец еще раз окинул усадьбу колючим взглядом. Потом мотоцикл развернулся на дорожке и выехал со двора. Фашист подъехал к своим и что-то сказал им. Коротко посовещавшись, мотоциклисты умчались дальше.
Алена Максимовна взглянула на женщин и, словно старым знакомым, сказала:
— Напугались, милые? Такая напасть…
— Мы то ладно, — вздохнула та, что была с ребенком. — Дитя вот никак в себя не придет.
— Ничего! Не век же они у нас будут. Надо как-то пережить лихое время. Валюта, принеси молока.
Валя убежала в хату и вернулась оттуда с большой глиняной крынкой и кружкой в руках. Она налила молока, подала малышке и участливо смотрела, как та пьет, вцепившись в кружку дрожащими ручонками.
Попили молока и женщины, передавая кружку одна другой. Они уже прощались с гостеприимной хозяйкой, когда к ним подошел кузнец.
— Ну, добрело лихо и до нашего тиха, — сокрушенно покачал головой Николай Романович.
Будто в подтверждение его слов на дороге показался конный отряд фашистов.
Первым во двор въехал толстый офицер. Он осадил белого жеребца в полуметре от Вали, так, что морда коня нависла прямо над ее головой, — и ткнул резиновой плеткой в пустую крынку в руках девочки.
— Мильх!
Валя испуганно молчала.
— Млека!
— Нет молока, — развела руками жена кузнеца, выступая вперед и загораживая собою дочь. — Своя семья немалая, да вот людей напоили…
Офицер повернулся к солдатам и что-то приказал им. Те спрыгнули с коней, бросились кто в хату, кто в погреб, кто под навес. Тотчас из-под навеса, суматошно хлопая крыльями, начали вылетать куры. Прямо под копыта коней выскочил большой рыжий петух. Один солдат снял с плеча винтовку. Раздался выстрел. Раненый петух упал, потом вскочил и бросился обратно под навес. Незадачливый стрелок, подогреваемый насмешками остальных солдат, ринулся за ним.
Этот спокойный наглый грабеж казался настолько невероятным, что в первые мгновения и Николай Романович, и его жена, и женщины застыли как в столбняке: да возможно ли все это?..
Немцы деловито тащили из хаты, из погреба картошку, яйца, сало. Вскоре во дворе запылали небольшие костры, зашипели, запрыгали на сковородах кусочки сала, зафырчала яичница. Солдаты открывали ножами жестяные банки с консервами, отстегивали от ремней алюминиевые баклажки в зеленых чехлах. Они расселись прямо на траве, а офицеру и его помощникам с нашивками на рукавах вынесли из хаты стол и скамейку.
Женщины хотели незаметно уйти, уже сделали несколько шагов к калитке, но долговязый часовой вернул их грозным окриком: «Цурюк!»
Офицер, покончив с едой, сказал:
— Я сделайт фото, как ми ест вас освобождайт и как ви радостно встречайт армия фюрера. На дорога!
Беженок, Николая Романовича, Алену Максимовну и Валю выгнали на дорогу, подталкивая прикладами автоматов, поставили в ряд. Толстый офицер вертелся перед ними на коне, недовольно морщился:
— Ви плехо радовайсь! На ваш лицо мале счастья!
Не слезая с лошади, он начал наводить фотоаппарат. Девочка на руках у беженки вдруг заплакала.
— Не плакайт! — закричал офицер и подскочил к женщине. — Ви сривайт фото!
— Пан офицер, — взмолилась женщина, — дитя больное.
— О, доннерветгер! — выругался толстяк и, ударив женщину плетью по плечу, развернул коня и поскакал прочь. За ним последовали остальные немцы.
— Вот и познакомились с «освободителями»… Чтоб их, гадов, земля поглотила! — Кузнец еле сдерживал себя, сжав кулаки.
Внезапно в той стороне, куда ускакал отряд, послышался выстрел, другой, началась беспорядочная стрельба.
— Батюшки! — всплеснула руками Алена Максимовна. — Убивают кого-то…
— Э-э, нет, — возразил кузнец. — Похоже, им самим горящей головешкой в морду ткнули. — И добавил: — Однако с дороги нам лучше убраться.
Подавленные происшедшим, они вошли во двор и тут увидели Красулю. Корова ходила за плетнем между деревьев.
— А где же Кастусь? — забеспокоился Николай Романович. — Куда он мог пропасть?
— Неужто под перестрелку угодил? — Алена Максимовна побледнела.
— Нет, мама! Красуля пришла, когда нас на дорогу гнали, — сказала Валя. — Я слышала, как она мычала:
— Верно, дочка, и я слышал, — подтвердил кузнец. И задумался…
Беженки подождали еще немного — стрельба не возобновилась, и женщины, попрощавшись, ушли.
…Костя вернулся лишь к вечеру. На тревожные расспросы матери ответил коротко:
— Красулю искал.
Мальчик не стал оправдываться, молча выслушал упреки Алены Максимовны и сестер.
— Хорошенько отругайте его, мама! — суетился возле них Толик. — Еще и хворостиной погрейте, как меня, когда я гусей потерял. Так то гуси были, а не корова.
Отец курил, внимательно смотрел на старшего сына, не произнося ни слова. И только когда все улеглись спать, вызвал Костю во двор, сказал тихо:
— Пошли, посидим на бревнах, поговорим.
— Хорошо, папа. Я и сам понимаю: виноват.
— Ты винить себя не спеши, — прервал сына Николай Романович, усаживаясь поудобнее. Он поплевал на окурок, бросил его на землю и старательно растер каблуком. — Рассказывай все, как было, ничего не скрывай. — В голосе отца были спокойствие и непреклонность.
— Да что рассказывать, папа? — попытался увильнуть от разговора мальчик.
— Не хочешь? Ладно… — Кузнец помолчал. — Тогда отвечай на вопросы. Зачем сегодня раньше времени корову пригнал? Зачем тебе ножовка понадобилась?
Костя молчал.
— Я жду, — уже мягче сказал отец. — Где ты был, когда немцы приезжали?
— Следил за ними с сосны из леса.
— А потом бегал туда, где перестрелка была?
— Какая там перестрелка! — Широкие Костины брови насупились. — Просто один человек пальнул в гадов пару раз из самозарядки. Они пососкакивали с коней, залегли и палили почем зря в лес. Только какой толк в деревья стрелять? А офицера не воскресишь.
Отец достал кисет и свернул новую цигарку. Руки его заметно дрожали. Покурил в молчании, потом вдруг спросил:
— Куда спрятал винтовку?
Костя понял: отец обо всем догадался.
— Под большое вывороченное дерево, в ельнике…
— Сейчас пойдем, отдашь ее мне, — строго приказал отец. — И помни: если еще раз повторится такое…
— Папа! — перебил Костя. — Они же фашисты! Враги! Вон наш дом разграбили… Женщину — плеткой. Беженцев на дорогах расстреливают. Я…
— Ладно! — перебил Николай Романович. — А ножовку зачем брал?
— В старой ольхе дупло расширить, — признался Костя. — Десятизарядка туда не помещалась. Хотелось, чтобы она под руками была.
Кузнец встал с бревна, обнял сына за плечи, сказал:
— И все-таки пойми, Кастусь: война — это не игра. Дорого могли обойтись твои выстрелы. Попался бы им в руки, никого бы нас уже в живых не было…
Костя вздохнул. Хотя отец и простил, но с винтовкой — новенькой десятизарядкой с блестящим вороненым стволом и лакированным из карельской березы-чечетки прикладом — придется расстаться.
Рыжий щипал траву у изгороди, обмахивался хвостом, спугивая надоедливых оводов, и косил большим синевато-черным глазом на Костю.
— Покатай на Рыжем! Ну, Кастусек, миленький! — просили наперебой Толик и Валя.
— Не канючьте! Ему отдых нужен. Лучше за травой сходите.
— Я сегодня овса надергал в ноле и дал ему, — похвастался Толик.
— А я клеверку нарвала, и Рыжий все съел, — сказала Валя.
— Вот и молодцы. От имени Рыжего разрешите сказать вам сердечное «и-го-го!». Что по-нашему означает: «Спасибо за еду тую, прошу принести другую!»
— А кататься когда? — не унимались брат и сестра.
«Похоже, не обойтись мне без их помощи, — подумал Костя. — Не бросать же Красулю в бору одну!»
— Лучше помогите мне, — и Костя строго посмотрел на брата и сестру. — Только, чур, чтобы никто в доме не знал! Завтра, когда я после обеда выгоню корову, подмените меня. Будете пасти Красулю, к вечеру я за вами приду. И уж тогда точно покатаетесь на Рыжем!
Хорошо, что Толик и Валя не стали его ни о чем расспрашивать. У Кости, правда, имелось для них наготове немало отговорок. Но сейчас отшучиваться не хотелось — слишком серьезное дело предстояло завтра, и без маленьких помощников пришлось бы Косте туго.
Дело в том, что мальчик встретил в лесу своего случайного знакомого лейтенанта Уколова. Теперь лейтенант возглавлял небольшой отряд, который состоял из красноармейцев, оказавшихся во вражеском тылу. Действовал отряд в лесах, на дорогах, соединяющих окрестности деревни. Но местность лейтенант Уколов и его боевые товарищи не знали. Отряду нужен был разведчик, житель здешних мест. Им и стал Костя. Держалось это в тайне от всех. Таков был приказ лейтенанта.
Завтра мальчику предстояло вывести отряд Уколова на дорогу, которая соединяла Рысевщину с соседним районом.
У отца были гости: директор школы, врач Ольга Васильевна, Лещанин, дядя Макар и Антонина Михайловна Соколова, или тетя Тоня, которая теперь жила у Будников вместе с сыном Валериком. Костя хорошо знал всех, кроме дяди Макара. Говорили, появился он в Телякове в первые дни войны. Часто заглядывал дядя Макар к отцу. В такие часы не было слышно в кузнице стука молота о наковальню. Мужчины тихо разговаривали.
Обычно, когда в их доме собирались эти люди, отец говорил Косте: «Иди, сынок, погуляй по двору. Если кто чужой будет идти, предупредишь». Костя догадывался, какое общее дело объединяло гостей кузнеца. «Эх, папа, папа, — думал он в такие минуты, — и чего вы таитесь от меня? Военные люди доверяют, а вы — нет», и утешал себя: «Хотя, если бы не доверяли, то не просили бы покараулить…»
Костя подошел к хате, уселся на завалинке под окном.
Высоко в небе плыли редкие облака. Замерла, застыла в полуденном зное высокая береза у дороги. Завод, непривычно молчаливый, тоже застыл, будто затаился. Одни неутомимые ласточки черными зигзагами чертили синеву.
До Костиного слуха донесся низкий голос дяди Макара:
— …Первое. Приказ немцев об уборке колхозного урожая надо выполнить. Но по-своему. Фашисты хотят вывезти хлеб в Германию. Поэтому задача будет такая: часть урожая пусть колхозники в свои хлева свозят, а остатки — в колхозный амбар. Тогда с ним и порешим. Второе. Считаю, что с бойцами группы Уколова, которые действуют на шоссе Минск — Слуцк и базируются где-то в наших лесах, должна быть налажена связь.
— Они очень осторожны и не каждому доверяются, — послышался голос Лещанина.
— И правильно делают, — ответил дядя Макар. — Однако видели же с ними местного подростка лет четырнадцати! Значит, держат связь с населением. Вероятно, это кто-то из твоих учеников, директор?
— Очень может быть, — засмеялись в ответ. — Есть отчаянные мальчишки.
— Уколовцев узденская жандармерия ищет. Дали они жару немцам возле Долгинова.
«То ли еще будет! — подумал Костя. — Завтра я покажу лейтенанту лесные тропки до Валерьян».
— Связь с красноармейской группой, действующей в лесах, — задача важная, но не главная, — вступила в разговор Антонина Михайловна. — Нам необходимо связаться с товарищами в Минске. Там наверняка создано сильное партийное подполье. Прошу в Минск послать меня. Там много знакомых. Есть надежные адреса. А со мной отправится… Ну, хотя бы Маня, Мария Будник.
— Почему именно она? — удивился дядя Макар.
— Потому, товарищ Бэнок, что это не так бросится в глаза: две женщины идут в город менять продукты на одежду.
«Дядя Макар разве Бэнок? У него же другая фамилия… — удивился Костя. — Ой, что же это я! — спохватился он. — Меня охранять попросили, а я уселся и подслушиваю».
Он поднялся с завалинки и отошел к кустам у забора.
Костя сидел на крыльце и перочинным ножом вырезал из сосновой коры лодку для Линочки и Валерика.
Неделю назад матери малышей ушли в Минск и не возвращались. Костя жалел детишек и занимался с ними теперь больше обычного. То им деда-лесовика из еловых шишек смастерит, то качели на березе приладит. И на Рыжем ребят катал, баловал их ежевикой, собранной в лесу.
В ожидании дочери Алена Максимовна совсем извелась, а Николай Романович стал еще более молчаливым, непрерывно курил свой самосад.
Маня и Антонина Михайловна вернулись на исходе десятого дня. Весь вечер горела коптилка в хате кузнеца: Маня рассказывала о том, что видела в Минске. Она сидела у окна, занавешенного старым одеяльцем, и говорила, говорила:
— Город не узнать: все сожжено, разгромлено. Всюду немцы — пешие, на мотоциклах. На перекрестках танки. На площади Свободы пятеро повешенных. Почернели уже, а их не снимают. На груди у каждого фанерка, написано: «Помогал партизанам». Страшно!.. Нас, когда туда шли, раз шесть останавливали. Аусвайс требовали, на русские паспорта и не смотрят. Пришлось откупаться то яйцами, то салом, — сестра перевела дух. — Тоня меня на Грушевскую отвела к родственникам, а сама куда-то на Товарную отправилась, к знакомым железнодорожникам. Насмотрелись мы ужасов!
— А ты думаешь, тут спокойнее? — покачала головой Алена Максимовна. — Из райбольницы вывезли раненых красноармейцев и тяжело больных в карьер возле дороги на Кухтенскую МТС и всех в упор из пистолетов… Лещанин в Узду ездил, говорил, возле клуба двое повешенных. И тоже снимать не дают, изверги.
— Зверствуют, — хмуро вставил кузнец. — Ничего, придет время — за все ответят.
— Теперь надо их бить! Теперь! — вдруг вскочил со скамейки Костя. — Самим, а не ждать, пока кто-то другой! Как Павка Корчагин! Как Анка-пулеметчица!
— Всему свой час, сын, — серьезно сказал Николай Романович. — Потерпи. Поддадим и мы немцам жару.
— А я не хочу ждать! — Щеки Кости пылали. — Я сражаться хочу! Как вы с белыми в гражданскую! И теперь не все сидят сложа руки. Вон возле Валерьян машина подорвалась на мине. А под Озером мотоциклистов обстреляли, легковушку сожгли. И мы должны действовать! Нечего выжидать! — Костя стоял напряженно, как молодой дубок во время бури. — Эти полицаи на велосипедах разъезжают — винтовка за плечами, в руке шомпол. Избивают до полусмерти, кого захотят. Вчера Теляково трясли, Савинка, председателя колхоза искали. Хлестнуть бы по ним из-за плетней, небось и велосипеды свои побросали бы!
— Горяч ты больно, Кастусь, — спокойно сказал кузнец. — Ну, если бы вышло по-твоему: перебили тех полицаев. А что дальше? Не знаешь? Я тебе скажу. Приехали бы немцы, деревню сожгли, людей перестреляли. Всего и подвигу. Нет, сын, тут с бухты-барахты — только своих людей губить. Обхитрить врага — вот в чем задача…
Главное было сделано — не зря молодые женщины пробрались в Минск. Через железнодорожников Антонина Михайловна связалась с партийным подпольем в столице Белоруссии, которое возглавляло и координировало всю партизанскую борьбу с оккупантами в республике. Народные мстители Рысевщины и окраинных деревень получили первые директивы.
Но об этом пока не знали ни Костя, ни его мать, ни даже сестра Маня, которая вместе с Антониной Михайловной ходила в Минск…
…На рассвете к Будникам пришел дядя Макар, о чем-то долго беседовал с кузнецом. Косте пора было выгонять корову, он, занятый сборами, особенно не прислушивался к разговору взрослых, тем более что те говорили очень тихо.
Когда гость распрощался и ушел, Николай Романович подозвал сына, тихо спросил:
— Хочешь послушать Москву?
— Москву? — ахнул Костя. — А можно?
— Не задерживайся в обед. Сходим с тобой в Теляково, — сказал отец. — И помни: никому ни слова.
Послушать Москву! Узнать всю правду о войне! Косте почему-то думалось, что из Москвы могут быть только хорошие вести. Просто был уверен — услышит сообщение о победе Красной Армии, что с каждым днем на нашей земле становится все меньше мест, где немцы распоряжаются так же, как здесь, на его родине, в Телякове, Узде, в Минске…
Одноэтажный, приземистый, но удивительно просторный дом под липами был знаком Косте до мелочей: здесь размещалась школа семилетка, в которой он учился. Сейчас в ней не пахло, как раньше, краской и мелом, не стояли рядами отремонтированные парты. Сейчас здесь хрустели под ногами стекла, сквозняк носил по коридору обгоревшие листы книг…
У Кости сжалось сердце.
— Кастусь, поторапливайся! — вывел его из оцепенения голос отца. — Нас не должны здесь видеть.
По коридору свернули налево. В неприметной боковой комнате, куда привел мальчика отец, оказался в полу люк. Николай Романович приподнял крышку.
— Папа, куда мы? — шепотом спросил мальчик.
— В подвал. Осторожно, не упади, ступеньки узкие.
— Я и не слышал, что под школой еще помещение есть, — удивился Костя. А про себя подумал: «Вот бы знать об этом раньше! Полазили бы с ребятами».
— Школу тут открыли при Советской власти. А раньше дом принадлежал помещику. Он и сделал подвал.
Лестница поскрипывала, качалась. Наконец ступили на твердый каменный пол. Пахнуло сыростью. Костя ничего не мог разглядеть. Отец взял его за руку и повел куда-то довольно уверенно.
— Кто? — послышалось из темноты.
— Кузнец, — откликнулся Николай Романович.
Сделали еще несколько шагов, осторожно обогнули какие-то сваленные в кучу громоздкие предметы — Косте показалось, что это были парты, — и попали в подвальный отсек, освещенный керосиновой лампой.
Первое, что увидел Костя, был радиоприемник. Он стоял на столе, а вокруг сидели люди. В неярком свете коптящей лампы мальчик узнал Лещанина, Ольгу Васильевну, тетю Тоню. Остальные лица терялись в полумраке. Люди потеснились, уступая место отцу с сыном. Костя сел. И тут он обнаружил нечто такое, от чего щеки и уши его густо покраснели (благо в полумраке этого никто не заметил): на столе, у самого края, довольно ясно выделялись написанные синим карандашом буквы «Н. М.». Это была его, Костина, работа. В последний день учебного года он увековечил инициалы смешливой черноглазой одноклассницы с длинными косами и лукавой улыбкой — Нины Макаревич. «Увековечил» на дни каникул. Перед учебным годом они, старшие школьники, должны были перекрасить столы, парты, и тогда буквы «Н. М.» навсегда скрылись бы под краской. Не успели…
— Как добрались? — спросил мужской голос. Костя узнал дядю Макара.
— Без происшествий, — откликнулся кузнец.
Антонина Михайловна склонилась над приемником, настраивая его. В погребе зазвучала музыка. Потом она утихла, и диктор знакомым голосом объявил о начале передачи.
«От Советского Информбюро…» Диктор читал медленно, спокойно. Костя весь напрягся: сейчас, сейчас он услышит о том, как Красная Армия громит ненавистных фашистов, гонит их прочь с советской земли. Но последовало горькое сообщение: советские войска после тяжелых, кровопролитных боев оставили еще один город…
Значит, фашисты продолжали наступать? Костя почувствовал, как злые слезы наполняют его глаза, непроизвольно сжались кулаки. Передача закончилась. Опять зазвучала музыка. Кто-то выключил приемник. Все молчали.
Нарушила тишину Антонина Михайловна.
— Где же тот рубеж, на котором их остановят? — тихо спросила она.
— Думаю, Москва, — ответил из полутьмы чей-то знакомый голос.
«Да это же Данила Николаевич! Председатель колхоза, — обрадовался Костя. — Полицаи с ног сбились, все ищут его, а он здесь — рядом! — Мальчик снова воспрянул духом. — Нет, так просто нас не возьмете! Мы вам еще покажем, фашисты проклятые!»
— Вы думаете, Москву не… — Антонина Михайловна недоговорила.
— Подавятся! — перебил ее раскатистый голос кузнеца; ярость и сила были в нем. — В гражданскую не легче приходилось, а выстояли! Выстоим и сейчас!
Костя восхищенно посмотрел на отца. Сейчас он гордился им и любил его, как никогда. Все заговорили разом, начали обсуждать результаты последних диверсий. Речь зашла о сгоревшем в Телякове амбаре с зерном.
— Могу сообщить подробности, — сказал Макар. — Амбар поджег Иван Синькевич. Один из тех пяти командиров Красной Армии, что живут в хате Виктора Колоса.
— Тот Синькевич, который обгорел при тушении пожара? — спросил кто-то.
— Обгорел, но не при тушении, а при взрыве, — пояснил Макар. — Тушил же он пожар для отвода глаз, пока не потерял сознание. Скончался наш боевой товарищ в Узде, на допросе. Его пытали, но он никого не выдал.
Костя жадно слушал все, что говорилось, боясь пропустить хоть слово.
— Эти командиры так и не идут до сих пор на регистрацию к немцам, налаживают связь с местными комсомольцами, собирают оружие. Кстати, сейчас многие собирают оружие. И некоторые, найдя, скажем, автомат, пробуют действовать в одиночку. — Макар выразительно посмотрел на Костю. — А это опасно не только для них, но и для общего дела.
Взгляды присутствующих обратились к Косте, и он смущенно заерзал на скамье. Макар повернулся к мальчику.
— Мы хорошо знаем тебя, — сказал он. — Пригляделись, обсудили твою кандидатуру. И про связь твою с Уколовым знаем. Короче, так… Я, Константин, рекомендую тебя сегодня в нашу подпольную антифашистскую организацию. Но должен сразу предупредить: у нас дисциплина прежде всего. Закон обязателен для всех: делать только то, что прикажут.
Мальчик оглядел мужественные лица людей вокруг себя, перевел взгляд на отца. Ему показалось вдруг, что на отце не старая кепка, а заломленная бескозырка с черными лентами, не вытертый пиджак, а черный матросский бушлат.
— Готов выполнить любое задание организации! — отрапортовал он звонким голосом. — Буду бороться с фашистами до последней капли крови.
— Тише, — улыбнулся Макар.
— Есть тише, дядя Макар!
— И не дядя Макар, а товарищ Бэнок.
— Есть, товарищ Бэнок!
— Вот текст присяги. — Макар протянул ему листок.
Мальчик начал читать, и голос его прерывался от волнения:
— Я, Будник Константин Николаевич, вступая в ряды Теляковской подпольной организации, клянусь бороться, не жалея сил и жизни, с кровавым врагом до полного изгнания гитлеровских извергов с территории нашей Родины. Клянусь быть верным своему народу, Советской власти, до конца быть преданным делу нашей родной партии Ленина. Обещаю беспрекословно выполнять все задания и поручения подпольной группы, строго соблюдать конспирацию. Как святыню, буду хранить в тайне секреты и замыслы подполья и никогда не выдам своих товарищей, даже если придется пожертвовать собой. Обещаю сражаться с ненавистным врагом до последнего вздоха. Если же из-за трусости или малодушия я изменю великому делу борьбы с ненавистными оккупантами, то пусть мое имя будет проклято людьми, а меня самого постигнет суровая кара моих товарищей. Кровь за кровь! Смерть за смерть!
— Теперь распишись.
Костя старательно вывел химическим карандашом свою фамилию ниже других подписей.
— Поздравляю тебя, Константин! — сказал Макар. — С сегодняшнего дня ты член группы резерва нашей организации.
— Резерва? — разочарованно переспросил Костя.
— Да. И помни: ни одной операции без нашего ведома, никаких самодеятельных номеров. Задания и приказы будешь получать через отца.
— Есть! — Костя замер по стойке «смирно».
— А теперь просьба к тебе. — Товарищ Бэнок внимательно смотрел на мальчика. — Помоги нам связаться с группой бойцов лейтенанта Уколова.
— Я не знаю, товарищ Бэнок, где они сейчас. После операции под Валерьянами группа сменила место. Уколов сказал: «Понадобишься — найдем».
— Ну, как ты все-таки думаешь, где могут быть уколовцы? — спросил кто-то.
— Лейтенант расспрашивал меня про Александровский лес, про болота, — в раздумье сказал Костя. — Скорее всего туда перебазировались.
— Ладно, попробуем найти их через александровского объездчика Алеся Шибко, — сказал Макар Бэнок. — Если же обратятся к тебе, свяжи их с отцом.
— Слушаюсь!
Костя первым вышел на школьный двор. И сразу увидел полицейских. Они проезжали по улице на велосипедах. Один узнал Костю.
— Ты чего здесь шляешься, кузнечонок? Или на уроки собрался? — Остальные полицейские захохотали.
— Нет, — спокойно, даже лениво сказал мальчик, — думал, какую-нибудь книгу найду…
— Шиш найдешь! — усмехнулся полицай. — Мы эту большевистскую заразу в первую очередь сожгли.
Алена Максимовна не вставала уже вторую неделю. Теляковская докторша осмотрела ее и сказала, что больной нужно лекарство, которое можно достать только в райцентре.
За лекарством, решили, поедет Костя, заодно и соли наменяет.
Старшие сестры сновали из избы в огород, из огорода в погреб — снаряжали брата в дорогу: заворачивали в свекольные листья масло, укладывали в котомку яйца. Костя сидел с отцом на завалинке и слушал его последние наставления перед поездкой.
Всегда спокойный и немногословный, отец почему-то волновался и объяснял все, как казалось мальчику, чересчур подробно. Когда Костя решил, что разговор уже окончен, кузнец неожиданно сказал тихо:
— Сегодня ты, сынок, получаешь от нашего подполья свое первое задание.
Костя пытливо посмотрел на отца. Так вот почему он нервничал.
— В Узде приготовлены для нас медикаменты. За церковью есть небольшой домик с синими ставнями. Там спросишь медсестру Лысакович. Скажешь: «Вам привет от тетки из Телякова». Она должна спросить: «Ну, как ее ребенок? Здоров?» Запомнил? Теперь повтори адрес и пароль.
Костя быстро повторил без запинки.
Рыжий был уже запряжен и нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Мальчик положил на телегу котомку с продуктами, устроился поудобнее в сене. Можно было трогать.
Николай Романович подошел к возу.
— Будь осторожен, сынок! — и голос его дрогнул.
Только что рассвело. Моросивший всю ночь дождь прекратился, однако с веток еще капало, и тучи серыми лохмотьями висели над мокрым лесом. Было холодно, неприютно.
Но вот лес кончился, Костя выехал на шоссе и вскоре уже был на окраине Узды. Оставалось пересечь мост через реку Уздянку, и — райцентр.
На мосту стояли часовые, двое полицейских. Пилотки и шинели у них были черные, воротники и манжеты шинелей — серые. «Словно вороны», — подумал мальчик. Один полицейский, остроносый, сухопарый, преградил Косте путь.
— Стой! Куда направился?
— В Узду. Мать заболела, за лекарствами еду.
Косте стало страшно: что, если полицаи не пропустят? Как возвращаться без лекарства для мамы? И как быть с поручением подполья? Ведь это его, Кости, первое боевое задание!..
— Слезай! — приказал полицейский.
Костя схватил котомку, спрыгнул на землю и забормотал как можно жалобнее:
— Дяденька, пропустите! У нас семья большая, сестрички маленькие, а мама больная…
Полицай, не отвечая, выкрутил из винтовки шомпол, откинул дерюжку на возу и начал тыкать шомполом в сено.
— А здесь что? — показал он глазами на котомку в руках Кости.
— Яйца, масло, кусок хлеба. Можете посмотреть.
— Мы потом посмотрим, без тебя, — криво усмехнулся полицейский и потянул котомку к себе.
«Если отберет, чем буду рассчитываться за лекарство?» — ужаснулся Костя, но тут же нашелся:
— Дяденька, отдайте! Это же для пана офицера, начальника жандармов. Он у нас недавно был, велел свежих яиц и масла привезти.
На полицейского эти слова подействовали, однако он по-прежнему цепко держал свою добычу. Но тут вмешался второй часовой:
— Не связывайся, Пупок, с жандармами.
Остроносый нехотя выпустил котомку из рук.
— Держи! Да сматывайся скорее, щенок, — проворчал он.
Ехать по центральной улице Костя не осмелился. И отец не советовал. Здесь в маленьких одноэтажных домах из красного кирпича была полиция. Возле этого осиного гнезда легко было нарваться на неприятность. Мальчик натянул вожжи, и Рыжий свернул в боковую улочку (до войны она называлась Пролетарской, новые власти переименовали ее в Свиную) и благополучно добрался до площади. Она была почти безлюдной. Лишь на тротуаре у домов маячило несколько фигур в черных и серых шинелях — немецкие солдаты и полицейские. Редкие прохожие, завидев их, спешили прочь.
Надо было быстрее миновать площадь — нечего мозолить глаза полицаям. Но внимание мальчика привлекла необычная повозка. Костя невольно натянул вожжи — Рыжий остановился. Да, это был воз, крестьянский, одноконный, нагруженный березовыми поленьями. Поверх поленьев на подушке сидел немец. Рядом с ним лежала огромная овчарка. Но тащил телегу не конь, а… человек! На нем были очень старые штаны и такой рваный пиджак, что сквозь дыры светилось голое тело. Обут он был в ботинки на толстых деревянных подошвах. Таких ботинок Костя никогда не видел. Деревянные подошвы громко стучали по мокрой мостовой. Стук этот перекрывал все иные звуки: и хохот немцев на тротуаре, и споры полицаев, и даже лязг железных осей телеги.
Костя, потрясенный, не мог оторвать глаз от несчастного.
— Чего вытаращился?
Рядом с повозкой остановился мужчина в новом коричневом пальто, в шляпе и блестящих галошах. В руках у него была толстая папка.
— За что его так? — вырвалось у мальчика.
— Не видишь желтую заплату на спине? Еврей он…
На лице Кости отразились изумление и жалость.
— Да ты что, с луны свалился? — Мужчина подозрительно рассматривал Костю. — Откуда ты? Кто такой?
— Я, дяденька, из Копыльского района, — почувствовав опасность, начал выкручиваться мальчик. — К брату еду. Он в полиции служит.
— Скажи своему брату, чтобы мозги тебе ремнем вправил, — сердито буркнул мужчина, взглянул на часы и зашагал прочь.
Костя досадовал на себя: ведь мог так глупо попасться! Впредь надо быть осторожней. «А теперь скорей в аптеку», — решил он.
Толстая аптекарша долго читала рецепт, бормоча себе под нос. Костя за это время успел рассмотреть и ее замызганный халат, и грязные стены помещения, и пучок запыленных ромашек в витрине за стеклом.
Аптекарша кончила разбирать рецепт, спросила:
— Немецкие марки есть?
— Нет, — ответил Костя.
— На русские деньги не продаем, — отрезала она и отвернулась к полкам.
— У меня масло есть, — сказал Костя.
— Масло? — Аптекаршу словно бы кто-то взял за плечи и повернул к мальчику.
Костя развязал узелок, достал заветный колобок.
Женщина схватила его, развернула свекольные листья, в которые было завернуто масло, довольно кивнула головой.
— Подожди! — Она ушла в другую комнату и вскоре вернулась с нужными порошками и таблетками.
Легко справился мальчик и с другим поручением: обменял яйца на соль. Правда, дали ее значительно меньше, чем рассчитывали родители.
Оставалось самое ответственное задание.
Нужный дом Костя нашел быстро. Он привязал Рыжего к фонарному столбу, долго вытирал на крыльце ноги и, наконец, постучал.
На стук вышла молодая женщина, спросила:
— Тебе кого?
— Здесь живет медсестра Лысокович?
— Это я. У тебя ко мне дело?
— Вам привет от тетки из Телякова, — тихо сказал Костя.
Женщина внимательно осмотрела Костю, сказала буднично:
— Ну как ее ребенок? Здоров? — И улыбнулась. — Да заходи в дом, чего мы здесь стоим?
Она провела Костю на кухню, посадила за стол и, хотя мальчик отказывался от еды, налила ему горячих щей. Пока Костя ел, женщина расспрашивала:
— Как добрался?
— На мосту проверяли.
— Ты знаешь, зачем приехал?
— Да.
— Как же ты провезешь, — спросила женщина, — если опять обыскивать будут?
— У меня повозка с двойным дном.
— Хорошо, — медсестра с облегчением вздохнула, — кроме медикаментов и медицинских инструментов, я дам батареи для радиоприемника. Поешь — заведи коня во двор.
Выехать сразу не удалось. На площади, на улицах началась облава. Пришлось переждать ее.
Домой Костя вернулся, когда солнце клонилось к закату. Николай Романович стоял у дороги, курил. Костя понял, что отец давно ждет его.
— Все в порядке? — были первые слова кузнеца.
— Да, — ответил мальчик. — А как дела дома, папа?
— Матери немного легче. — Николай Романович нахмурился. — Другая беда у нас, Кастусь. Вчера под Александровом немцы уничтожили группу Уколова.
— А лейтенант?.. — Костя хотел спросить еще, но не смог, в горле застрял комок.
Отец угадал вопрос сына. Затянулся дымом, ответил:
— Погиб… — Сделал еще одну затяжку и добавил: — Это война, сынок.
— Как же это случилось, папа? — По щекам мальчика текли слезы.
— Предатель выдал, — с ненавистью сказал кузнец. — Перебили почти всех. За деревней, на краю леса… Теперь наша тактика — осторожность и осторожность. Немцы стали еще подозрительнее. Сегодня в Телякове разместили полицейский гарнизон.
Однажды ночью в окно к Будникам тихо постучали. Костя, который спал возле окна, припал к замерзшему стеклу, силясь разглядеть, кто стучит.
Встал отец, открыл дверь. В хату вошли люди. По стуку металла о дверную скобу Костя понял: вооруженные.
— Не зажигайте свет, — негромко прозвучал низкий, хрипловатый голос. — Сначала окна чем-нибудь прикрыть надо.
Мать тоже поднялась.
— Вы на кухню пройдите, там окно занавешено, — услышал Костя ее голос.
В кухне при свете коптилки мальчик рассмотрел неожиданных гостей. Их оказалось трое. Один был в вытертой, полинявшей красноармейской шинели, его товарищи — в тулупах. Все — в зимних шапках, за плечами — винтовки. Старший по возрасту был подпоясан широким командирским ремнем, на котором висел маузер в деревянной кобуре.
Человек с маузером сел на скамью, пристально взглянул на Николая Романовича.
— Вы товарищ Будник, кузнец лесозавода «Рысевщина»? — спросил он в упор.
— Я самый, — спокойно ответил хозяин дома.
— Хотелось бы поговорить с вами наедине.
— Пойдем, Кастусь, спать, — позвала Алена Максимовна. — Нас с тобой эти разговоры не касаются.
Как жалел сейчас Костя, что не догадался сразу шмыгнуть за печь! Мальчик с неохотой поплелся за матерью.
— Подождите, — остановил их военный с маузером. При имени мальчика в глазах гостя мелькнул явный интерес. — Это ваш сын был проводником в группе Уколова? — Военный вопросительно посмотрел на кузнеца.
Николай Романович откликнулся, казалось, удивленно:
— Никакого Уколова мы не знаем.
— Понятно, — усмехнулся гость. — Можешь остаться, если хочешь, — обратился он к Косте.
Алена Максимовна ушла, а Костя отступил к печи, прислонился спиной к еще тепловатым кирпичам.
Мужчина сидел задумавшись. Его большие руки лежали на столе. Костя увидел на безымянном пальце правой руки глубокий шрам. Человек перехватил взгляд мальчика, улыбнулся:
— На финской царапнуло.
Костя смутился.
— Я так просто…
— Не будем играть в прятки, — сказал мужчина, опять прямо взглянув на кузнеца. — Мы партизаны. Я командир, старший лейтенант Романов. К вам пришли по рекомендации Александра Шибко из деревни Александрово. Знаете такого?
— Как не знать! — Николай Романович с облегчением вздохнул. — Слушаю вас, товарищи.
Костя во все глаза смотрел на ночных гостей. За поимку их узденский комендант давал большое вознаграждение: деньги, деревянный дом и дойную корову в придачу. Так вот они какие, неуловимые партизаны…
— У нас к вам сразу несколько дел, товарищ Будник, — продолжал Романов. — Первое: помогите связаться с теляковскими подпольщиками. Нужна постоянная связь с ними.
— Это несложно, — сказал Николай Романович.
— Второе. Вы сможете починить ручной пулемет и две винтовки?
— Надо посмотреть.
— Дорохов, Кравец, — приказал Романов, — принесите оружие.
Партизаны вышли.
— Третье. Вам давали задание получить в Узде медикаменты.
Кузнец кивком головы показал на Костю:
— Сын ездил в Узду, привез.
— Молодец! — Глаза старшего лейтенанта потеплели. — Страшно было, герой?
— Не очень, — живо откликнулся Костя. Он и сам в этот момент искренне верил в то, что ездил по занятому немцами райцентру без всякого страха. Надо будет, снова поеду.
— Придется, брат, поехать. И скоро. Пионер? Девиз пионерский не забыл?
— Всегда готов! — Костя вскинул руку к голове.
— Именно: «Всегда готов!» — Гость поднялся со скамьи, в волнении прошелся из угла в угол. — Вот и настало время платить по счетам наших девизов и присяг.
В кухню вошли партизаны, внесли пулемет и винтовки.
— Кладите на стол, тут светлее, — сказал кузнец.
«Дегтярев», — определил марку пулемета Костя.
— С винтовками все ясно, — сказал спустя минуту Николай Романович. — Починим.
Они склонились над пулеметом. Партизаны стали объяснять, какие в нем неисправности.
— Папа! — не утерпел Костя. — Если что… помогу! Я «дегтярь» и разбирать, и собирать умею.
Партизаны засмеялись. Николай Романович недовольно наморщил лоб:
— Как-нибудь без тебя управлюсь. Было время: юнкеров и колчаковцев сам из «льюиса» и «шоша» крестил. Не забыл.
— Значит, исправим? — обрадованно спросил Романов.
— Вылечим, — кузнец любовно погладил исковерканный корпус пулемета. — Только время требуется.
— Договорились! — Романов обогнул стол, опустился на скамейку, жестом пригласил сесть рядом с собой Николая Романовича. — И последнее. Нам нужна связь с минским подпольем. Знаем: у вас она есть. Поможете?
— Сделаем, — согласился кузнец. — Ступай, сынок, разбуди тетю Тоню, позови сюда.
Это случилось спустя два дня.
Алена Максимовна уже укладывала младших детей спать, как в дверь громко постучали.
— Кто там? — спросил Николай Романович.
— Отоприте! — послышался нетерпеливый мужской голос.
В хату вошли люди в красноармейских шинелях.
— Ты что, старик, долго не открывал? Своих не узнаешь? — спросил остроносый военный.
— Свои у меня были штаны, — невозмутимо ответил кузнец. — Да и те забрали люди с винтовками.
— Хитрец! — усмехнулся остроносый. — Как живется в лесу?
— Как гороху при дороге. Кто ни идет, то сорвет, то потопчет, — снова ответил присказкой кузнец.
Костя стоял у окна и не сводил с военного глаз. Он никак не мог вспомнить, где он встречал этого человека.
— Ты что, старый пень, нос воротишь? Не по душе тебе партизаны? — Военный вплотную подступил к кузнецу, притянул его к себе за рубаху. — Смотри мне. А то у нас быстро под пулемет да в яму! — Он легонько оттолкнул Николая Романовича. — Отвечай: часто у вас бывают немцы?
Костя наконец узнал говорившего.
— У нас ни партизанам, ни немцам делать нечего: семья, бедность.
Мальчик понял: отец раскусил этих «партизан». Только бы мать или сестры не сказали чего лишнего.
— Нам надо связаться с партизанским командиром по кличке Кулик. Помогите, — снова доверительно заговорил остроносый.
— Не слышали про такого. — Голос отца звучал спокойно, убедительно. — Я же говорил: не ходит к нам никто.
Остроносый открыл было рот, чтобы сказать кузнецу еще что-то, но тут Костя со всем простодушием, на какое был способен, спросил:
— Дяденька Пупок, а почему вы в прошлый раз ловили «куликов» на узденском мосту, а нынче сняли полицейскую шинель и по лесу рыщете?
Спектакль был сорван. Разыгрывать из себя партизан больше не имело смысла. Один из участников этого маскарада расстегнул красноармейскую шинель — под ней оказался немецкий мундир с белым орлом и свастикой.
Начался обыск. Он шел одновременно в доме кузнеца, на половине Соколовых и в хате тетки Мальвины…
Марию, Лену и Костю арестовали. Забрали и тетю Тоню. Всех отвезли в Узду. Дочерей кузнеца и Костю допросили, избили, но, ничего не добившись, отпустили домой. Антонину Михайловну переправили в тюрьму СД.
Подпольщики сообщили: Соколову выдал провокатор из Минска. Он знал ее в лицо, пронюхал, где живет. Кроме того, у нее при обыске нашли партийный билет.
К большой семье Будников добавилось еще двое: маленький Валерик, сын Антонины Михайловны, и ее старая мать.
Партизанам были хорошо известны повадки оккупантов. Узнав про обыск, предупредили Николая Романовича: ждите новый! Вы теперь на заметке.
И точно. Недели через три полицейские пришли еще засветло, без немцев, одетые в свою «воронью» форму. Все в хате перевернули, даже перины вспороли штыками.
Руководил обыском долговязый полицейский в черной пилотке. Важно оттопырив нижнюю губу, он стоял на середине комнаты, левую руку держал на кобуре, прикрепленной как у немцев — на животе, правой покручивал резиновую палку. Это был начальник полиции Тумас. Костя, Мария и Лена испробовали на себе его палку в Узденской тюрьме, когда он допытывался у них, приходят ли к кузнецу партизаны.
Полицейские тщательно обшаривали все — погреб, чердак, хлев… Поочередно забегали в хату и докладывали Тумасу о результатах обыска. Впрочем, никаких результатов не было. Когда дошли до кузницы, Костя не на шутку взволновался: ведь там был партизанский пулемет! Но все обошлось. Отец, понял мальчик, спрятал его надежно.
Уже начало смеркаться, а полицаи все еще рыскали по заводской территории, осматривали цеха.
Тумас теперь сидел у стола и, нетерпеливо поглядывая на часы, поторапливал своих подчиненных.
— Эй, хозяйка! — вдруг повернулся он к Алене Максимовне. — Зачем твоя дочь в Минск ходила?
— За солью, пан начальник, — ответила женщина. — За вещами теплыми для меньшеньких.
— Гляди у меня! Квартирантку вашу, Соколову, повесили. И для прочих веревку можем найти.
«Антонину Михайловну повесили!.. — похолодел Костя. — Ну, гады… Погодите!»
— Да, да! — не унимался Тумас. — Веревка и для тебя, старая, найдется. Небось недаром квартирантку такую взяла.
— Что вы прицепились к больной женщине? — перебил полицейского молчавший до сих пор кузнец. — В темной бабе врага увидели.
— Не твое дело, наковальня хромая! — взъярился Тумас. — Молчи, если не хочешь и себе схлопотать место в тюрьме.
— Кабы что лучшее… Ваша сила… — Кузнец смотрел в пол, и Костя понимал, какого усилия стоит отцу разыгрывать смирение.
— Наша! — Тумас стукнул подкованным каблуком по полу. — И сила, и то, увидишь ты завтрашний день или нет, вот здесь! — Он хлопнул ладонью по кобуре. — Развели большевистскую крамолу! Весь район мутите!
— Я-то при чем? — удивленно вскинул брови кузнец.
— Знал бы я, при чем здесь ты… — Начальник полиции прищурился, — другой разговор был бы. Запомни, кузнец: если узнаем, что с партизанами снюхался, с живого шкуру спустим. И не только с тебя. Но и с них. — Тумас махнул резиновой палкой в сторону Алены Максимовны и детей.
Полицейские ушли. Минут через двадцать Николай Романович быстро оделся.
— Пойду я, мать. Очень уж смело толклись они у нас дотемна. Не иначе засаду оставили поблизости. Надо предупредить наших…
— Ой, Николай, поймают — убьют.
Алена Максимовна схватила его за руку.
— Не поймают. В лесу живем. А где Кастусь?
— Только что был в хате.
…Темнота поглотила кузнеца. Он крался так осторожно, что ни мерзлая земля, ни корни деревьев на тропке не выдавали его шагов. Неожиданно рядом треснула веточка. Пальцы Николая Романовича до боли сжали топорище.
— Кто? — спросил он хрипло.
— Это я, папа.
Из-за дерева выскользнула знакомая фигурка сына.
— Костя!
— Я бегал к Лещанину. Предупредил. Партизанам передадут, чтобы пока не приходили на Рысевщину.
— Родной ты мой… Спасибо!
Отец крепко обнял сына.
Рудик был ладным годовалым псом с лохматой грудью, большой головой и острыми торчащими ушами. Его сильные лапы, постоянно раскрытая пасть с красным языком и белыми клыками создавали обманчивое впечатление грозной собаки, и посторонние Рудика побаивались. На самом же деле у пса был добрый нрав, покладистый характер, и дети, особенно Костя и Толик, души в нем не чаяли.
Немало лакомых кусков перепадало лохматому любимцу из ребячьих рук. Вот и сейчас, воспользовавшись тем, что мать отвернулась от стола, Толик хотел сунуть в карман ячменный блин. Но не успел. Алена Максимовна обернулась, увидела.
— Опять Рудику? — рассердилась она. — И так откормили: не собака, лошадь. Хоть в сани запрягай.
— А мы и собираемся, — хвастливо выпалил Толик и прикусил язык: Костя предупреждающе толкнул его локтем, молчи, мол.
— Чего это вы собираетесь? — спросил кузнец, с любопытством посмотрев на сыновей.
Отступать было уже поздно.
— А что тут такого? — опять заговорил Толик. — Костя хомут, седелку уже сделал, полшоры сошьет, и можно Рудика запрягать.
— Да кто же на собаках ездит? — всплеснула руками Алена Максимовна. — Отец, образумь ты их!
Но Николай Романович неожиданно принял сторону мальчишек и сказал миролюбиво:
— Война войной, а детство ребятам один раз дается.
Николай Романович не только разрешил сыновьям ездить на Рудике, но сам смастерил легонькие сани, приладил к ним небольшие оглобельки, сделал и маленькую дугу.
И вот настал незабываемый день. Рудик спокойно позволил обвязать себя брезентовыми ремнями, ничего не имел против саней, только удил ни за что не пожелал брать в рот. Их пришлось отцепить, чтобы не лязгали, не пугали пса.
Рудик радовался и снегу, и легкому морозу, и вниманию к себе, и новой игре.
— Тпру-у! Рудик, тпру-у! Не спеши, буланый наш! — Костя изо всех сил натягивал вожжи и тормозил лаптями из лозы.
— Подождите-е! — кричал Толик. Он вывалился в снег еще на первом круге и теперь пытался догнать санки. На веселую кутерьму смотрели Валя, Лена, тетка Мальвина, Николай Романович и хохотали до слез.
Через неделю Рудик слушался Костю, будто бы всю жизнь ходил в упряжке. Братья привозили на собаке дрова из-под навеса, катали Валерика и Лину, даже девятилетнюю Валю.
Как-то понадобилось срочно отвезти в Слободку заказ — окованный железом камень для жерновов. Рыжего дома не было: на нем уехала Маня в соседнюю деревню.
— Как же камень доставить? — ломал голову кузнец. — Может, сынок, сходишь, скажешь, чтобы люди сами приехали?
— Давайте, папа, я его на Рудике домчу! — предложил Костя.
— На Рудике… — усомнился Николай Романович. — А если выбросит и тебя, и жернов где-нибудь по дороге, а сам — домой?
— Не выбросит!
Рудика запрягли. Тяжелый камень отец и сын едва подняли и вкатили на санки. И помчался пес. Только снег за санями завихрился искристым веером.
Часа через два Костя вернулся веселый и довольный. Еще и сена привез для Рыжего: заскочил на болото, из своего стога надергал.
Алена Максимовна в конце концов примирилась с поездками на Рудике. От резвящихся на снегу ребятишек и собаки веяло чем-то таким мирным, довоенным, что, глядя на них, женщина порой забывала о великой беде, которая пришла на их землю.
Между тем война напоминала о себе ежедневно и ежечасно. Маня снова ездила в Минск. Иногда по ночам в хату осторожно стучали: к Будникам заходили партизаны… Костя еще раз побывал в Узде по поручению подполья — привез медикаменты, новые батареи для приемника, листовки. А вернувшись, рассказал о массовых расстрелах мирных жителей. Очевидцы говорили, что земля и снег на свежих братских могилах шевелились еще долго: вместе с убитыми закопали и раненых…
Почти весь день Николай Романович чинил немецкую пишущую машинку с чужими, незнакомыми буквами. Работа тонкая, не для кузницы со слепыми окошками. Но партизанам была очень нужна эта машинка. Они смогут печатать на ней немецкие пропуска и разные другие документы. И кузнец, напрягая зрение и ругая свои огрубевшие пальцы, копался в мелких деталях, измазанных фиолетовой краской.
Под вечер Николай Романович кликнул сына.
— Кастусь, — сказал он, — запряги Рыжего, отвези машинку Лещанину. К нему ночью за этой штукой придут.
— Я мигом, папа, — обрадовался мальчик. — Только не Рыжего запрягу, а Рудика. Он целый день на привязи, отдохнул. И если увидит кто, то ничего подозрительного: катается пацан на собаке, и все.
Рудик привычно помчался галопом, чутко слушаясь вожжей. Едва пересек дорогу, как из-за поворота показалась вереница саней. Костя сразу увидел черные шинели с серыми воротниками. Полицейские! «В лес поворачивать поздно, — мгновенно сообразил мальчик. — Подумают, убегаю. Будут стрелять. Лучше придержать Рудика».
Трое саней проскочили мимо Костиной упряжки, а разрисованный возок и еще одни сани остановились. В возке приподнялся, пьяно качнулся и снова сел высокий человек в каракулевой кубанке и длинной черной куртке с белой повязкой на рукаве. Костя сразу узнал в нем начальника полиции Тумаса. Этого только не хватало. Мальчик незаметным движением надвинул шапку на самые глаза — может, спьяну не разглядит, не вспомнит его…
— Эй, шпаненок! — Ту мае опять приподнялся.
— Вы меня, дяденька? — изменив голос, простодушно спросил Костя.
— Тебя! — Полицай пьяно качнулся. — Кто разрешил на волке кататься!
— Это не волк, дяденька, это собака. Рудик его зовут.
— Если собака, то документ покажи, что это действительно собака, а не волк!
На санях и в возке подобострастно захохотали.
— Вы, пан начальник, если скажете, так уж скажете!
— То-то! — Полицай выпятил живот. — Знайте Тумаса!
— Поехали, пан начальник, а то от своих отстанем, — попробовал утихомирить Тумаса пожилой полицейский.
— Помолчи, Сыцкий! Пока я командую. И я хочу этого волка убить с трех выстрелов.
В руках начальника полиции появилась винтовка.
Костя побледнел. Ведь убьет гад Рудика!
Мальчик рванулся с саней и прикрыл собой четвероногого друга.
— Не дам убивать собаку! — отчаянно крикнул он.
— Это мне нравится, — усмехнулся Тумас. — Обоих щенков прошью одной пулей. А вы, голубчики, — обернулся он к подчиненным, — поставите мне три гляка самогонки за меткость.
Ствол винтовки качнулся и уперся Косте в лицо. Мальчик отвел взгляд от дула. Глаза его отыскали кузницу. Там отец. И двери открыты. Крикнуть бы что есть силы: «Па-а-па!» — как он маленьким звал отца, когда попадал в беду. Отец всегда приходил на выручку и все страхи обращал в шутку. Но разве можно звать его сейчас?
«Вот и все!» — обреченно подумал Костя.
Рудик почуял опасность, прижался к хозяину.
— Пан начальник, — снова подал голос пожилой полицейский, — в такую мишень каждый дурак попадет. Да еще за три гляка самогонки. Вы лучше большевистский флажок сразите.
— Какой еще флажок? — Тумас перестал целиться в Костю.
— А вон, на трубе завода. Со звездой, серпом и молотом.
Над высокой заводской трубой и в самом деле был виден маленький металлический флажок, прикрепленный к громоотводу.
— Ах ты, зараза большевистская! — Тумас рывком вскинул винтовку. Гулко бахнул выстрел, за ним — другой, третий…
— Проиграли, пан начальник, — засмеялся кто-то.
— Пулемет! — взревел раздосадованный неудачей Тумас.
Ему подали ручной пулемет. Начали стрелять и другие полицаи. Однако сбить флажок никому не удалось. Костя воспользовался суматохой, вскочил на санки и тихонько свистнул Рудику. Пес рванулся со всех ног. Мальчик уже был далеко, когда Тумас приказал:
— Ящик гранат и две мины под угол печи! Взорвать трубу!
Полицейские развернули сани и поехали к заводскому корпусу выполнять приказ шефа.
Беспорядочная стрельба насторожила Николая Романовича. А когда на территории завода появились полицаи и стали подводить мины под печь, он не выдержал: «Погубят завод!» И поспешил к возку с полицейским начальством.
— А, это ты, наковальня хромая! — Начальник полиции выбрался из возка. — Под большевистским флагом живешь? Ну на этот раз ты так просто не выкрутишься! Сейчас мы рванем твой флаг, а потом с тобой я поговорю отдельно.
Кузнец не успел ответить — со стороны Борок послышался гул моторов. Он все нарастал, и, наконец, показался отряд мотоциклистов. Следом двигались танкетка и две тупоносые машины с немецкими солдатами. Поравнявшись с возком, колонна остановилась. Из танкетки вышел на дорогу офицер в теплом кожаном пальто, из машины выскочил и подбежал к нему еще один немец, видимо, переводчик. Офицер сказал ему несколько слов, и тот спросил у Тумаса:
— С кем вы здесь воюете, господин начальник полиции? Комендант района господин Гундермарк ждет ответа.
— Большевистскую заразу вывожу, — отвечал Тумас, пытаясь удержать равновесие.
Офицер перевел взгляд на кузнеца. Николай Романович встретился с ним глазами. Ну, была не была! Он решительно шагнул к Гундермарку.
— Господин начальник полиции… — Кузнец кивнул на Тумаса, — хочет взорвать завод только потому, что на трубе прикреплен флажок со звездочкой. Флажок повесили еще когда возводили трубу. Завод пока не работает. Но немецкие власти, наверно, захотят пустить его в ход? А полицейские уже мины под печь подложили.
Гундермарку перевели слова кузнеца. Комендант отдал короткую команду. Два мотоциклиста рванулись к заводу. Гундермарк подошел к Тумасу и рукой, затянутой в кожаную перчатку, со всего размаху ударил полицая по щеке. Тумас плюхнулся в возок. Гундермарк что-то сказал переводчику.
— Вам, — переводчик повернулся к кузнецу, — комендант района выражает свою благодарность. А с вами, господин Тумас, — он подошел к возку, — разговор будет особый. Почему вы не сообщили, что в этом лесу есть завод? И почему так спешите его взорвать?
Полицейские до поры до времени оставили в покое семью Будников. Николай Романович получил от теляковского старосты официальное разрешение «на работу в кузнице в свою пользу, пока завод не будет пущен в ход». Правда, для этого пришлось основательно «позолотить» ручку старосты. Зато в кузницу начали открыто приходить заказчики: кто лемех в плуге наточить, кто борону наладить, кто коня подковать, привозили даже швейные машинки. Николай Романович никому не отказывал: чем больше людей толклось в кузнице, тем легче было затеряться среди них партизанским связным.
Весть о разгроме фашистских войск под Москвой докатилась до Белоруссии и послужила сигналом для новых ударов по врагу. Ширились ряды народных мстителей. В канун нового, 1942 года ушли в лес теляковские патриоты: и председатель колхоза Данила Николаевич, и раненые командиры, которые жили в хате Виктора Колоса. Ушел со своими людьми и руководитель местного подполья Макар Данилович, по кличке Бэнок.
— Будет скоро у меня работы по самое горло! — хитро посмеивался в усы Николай Романович.
Костя теперь часто помогал отцу в кузнице. И как подручный, и как сторож, если Николай Романович выполнял заказ, который не должны были видеть посторонние.
Сегодня не было надобности таиться, но у мальчика уже вошло в привычку следить за дорогой, протоптанной к кузнице, и он нет-нет да и посматривал в открытую дверь. Вот и сейчас бросил он мимолетный взгляд на заснеженный двор и очень удивился:
— Папа, к нам кто-то с сеном едет. Вы просили привезти? У нас же еще свое есть!
Кузнец в ответ тоже удивленно хмыкнул. Он отложил в сторону тяжелый молот, сунул в угли длинную ось, над которой «колдовал», и подошел к дверям. В самом деле, буланый конь, запряженный в сани с сеном, легкой рысцой приближался к кузнице.
Человек в рыжем кожушке, им оказался объездчик Шибко, подогнал коня к самому порогу и вылез из саней.
— Здорово, Николай! — приветствовал он Будника-старшего.
— Здорово, Алесь! — отвечал кузнец. Мужчины пожали друг другу руки.
— Что слышно на Рысевщине? — спросил гость.
— Стучим по наковальне да надеемся: лихо перекуется — добро будет. А у вас в Александрове?
— У нас жизнь стала дешевле пареной репы. — Приезжий понизил голос. — Тебе Романов привет передавал. — Мужчина зорко взглянул на Костю. — Сын?
— Сын, — ответил кузнец. — Можно при нем говорить все. Романов ему доверяет.
— Как заказ?
— Винтовки готовы. Пулемет заканчиваю. Ложе еще обтачивать на верстаке надо. Приношу в хату по вечерам. А вечером при коптилке какая работа? Дня через два будет готово. Костя, достань винтовки!
Пока мальчик разгребал уголь, сваленный в углу кузницы, и доставал из-под него завернутые в старые мешки винтовки, гость рассказывал Николаю Романовичу о том, что делается на Дзержинщине.
— Недавно неподалеку от Даниловичей бой был. Задали хлопцы воронью! Мало кто из них в живых остался. А к тебе, Николай, новая просьба: «максим» надо отремонтировать.
— Где он?
— Под сеном.
Достали пулемет. Николай Романович осмотрел его. Коротко сказал:
— Сделаю.
— Ну, будьте здоровы! — попрощался приезжий. — Мне пора. Как говорят, не спеши на базар, спеши с базара.
— Если на беду не заплутаешь, к ночи домой не опоздаешь, — тоже присказкой ответил кузнец.
Окна комнаты занавешены тщательней обычного. В комнате светло: над верстаком горит семилинейная лампа. Николай Романович вылил в нее весь запас керосина. Алена Максимовна не удержалась.
— Сегодня мы со светом, как на балу паны, а завтра — что в щели тараканы.
— Не горюй, мать, — сдержанно улыбнулся кузнец, сноровисто орудуя стамеской. — Ради такой работы и последний керосин вылить не жалко. Пообещал Алесю пулемет через два дня, надо успеть.
Яркое освещение собрало всю семью вокруг отца. Уже поздно, но никто не спит. Линочку с Валериком и тех не уложить: сидят на полу, стружки перебирают.
— Папа, а что вы делаете? — спрашивает Толик.
Николай Романович сдвигает очки на лоб, отвечает с улыбкой:
— Лопату, песок грести. Весна же идет.
— Неправда! — смеется Толик. — Я сегодня два раза босиком на улицу выбегал. Снег каким был колючим, таким и остался.
Валя приносит из кухни две небольшие кружки с заваренной сушеной черникой для Лины и Валерика. Толик тотчас пристает к сестре:
— И мне, Валечка, налей.
— Не проси! — строго говорит Валя. — Сахарину чуть-чуть осталось, малышам только, а ты уже большой.
Толя недовольно сопит.
— Налей, дочка, и ему, — говорит мать. — Пусть полакомится.
— Вот время настало! — вздыхает Лена. — О сахаре дети забыли, сахарину и того нет.
— Ничего, ребятки, выдюжим. В гражданскую и осьмушки хлеба на брата не перепадало, а выжили, победили. — Голос отца звучит спокойно, уверенно.
— Папа, расскажите о революции, — просит Костя. — Или о гражданской войне.
— Расскажите, папа! — Лена садится к столу поудобнее, готовится слушать.
— Ты, Николай, вспомни, как с Колчаком дрался да как я тебя раненого нашла, — подсказывает хозяйка.
— Нет, — подумав немного, говорит Николай Романович. — Я лучше расскажу вам, как довелось мне Ленина видеть.
В комнате становится тихо.
— Первый раз я увидел Ильича в апреле семнадцатого года, когда он из Финляндии приехал и с броневика выступал на вокзале, — начинает свой рассказ кузнец. — Вечер, тьма, только прожекторы светят. Народу — не сосчитать. И конечно, шпиков полно. Нашему отряду матросов приказ был: охранять вождя. Словом, мы держались начеку. Одним глазом на броневик с Ильичем смотришь, другим — на толпу: где что делается. Поэтому не всю я тогда ленинскую речь услышал. Второй раз я видел Ленина уже после победы, в октябре семнадцатого года. Нас послали охранять Смольный. Ну, известное дело, и снаружи, у центрального входа, стоять довелось, пропуска на штык накалывать, и внутри здания караул нести. Как-то стою я в коридоре, возле одной комнаты. Там совещание только что кончилось, народ выходит. Вдруг вижу: Ильич! Я подтянулся, винтовку к ноге, замер по стойке «смирно». «Добрый день, товарищ!» — здоровается со мной Ильич. «Здравия желаю!» — говорю я ему в ответ. «Вольно, вольно!» — улыбается он и руку мне подает. «Как ваша фамилия?» — спрашивает. «Будник. Николай Будник», — отвечаю. «По произношению догадываюсь: вы — белорус». — Это Ленин мне. «Так точно, Владимир Ильич! Белорус. Минской губернии, Игуменского уезда, Узденской волости». — «Семья есть в деревне?» — спрашивает Ленин. «Жена там», — говорю. «А как с землей?» — «Земли, — отвечаю, — у мужика нет». — «Будет! Теперь земля будет принадлежать крестьянам». — Ленин вплотную ко мне придвинулся, говорит, а сам указательным пальцем легонько так постукивает по моей груди, будто мысли свои в душу мне вкладывает. И вдруг спрашивает: «Что вы собираетесь делать после того, как буржуазию и помещиков окончательно победим?» — А сам хитро так на меня поглядывает. «В деревню, — говорю, — вернусь, товарищ Ленин. Думаю, что там будет много работы для революционных балтийцев из Питера». Понравился мой ответ Ильичу, руки довольно потирает, улыбается. «Это вы хорошо сказали, товарищ Будник! Отлично! — И тут же: — Завтракали сегодня?» — «Никак нет, — говорю. — Я в карауле. Сменюсь, тогда и позавтракаю, и пообедаю разом». Ленин собрался было уходить. Вдруг на мои ботинки взглянул. «Что это у вас с ногами?» — спрашивает. Заметил-таки! А мне ботинки малы, пальцы в них подвернуты. «Пустяк, Владимир Ильич!» — говорю. И чувствую: краснею. Досада меня взяла: как же я ногу-то ровно не удержал? Пятно на весь отряд! «А все-таки?» — допытывается Ленин. «Да ботинки на номер меньше попались», — пришлось признаться.
Тут к Ленину подошли, позвали его. Подал он мне на прощанье руку. Задержал мою ладонь в своей. «Так хватит работы в деревне революционным балтийцам, товарищ Будник?» — спрашивает. «Так точно, хватит, Владимир Ильич!» — отвечаю. Через час сменили меня, вызывают к командиру. «Ты что, шаланда дырявая, про тесную обувь молчал? — напустился на меня командир. — Мне из-за тебя от самого товарища Ленина попало. Поешь — и марш на склад за сапогами!»
Николай Романович замолчал, надел очки и снова взялся за стамеску.
— Счастливый вы, папа, — вздохнул Костя. — Вы и в революции участвовали, и в гражданскую беляков били, и Ленина видели…
— Что ж, — серьезно согласился с сыном кузнец, — мне на жизнь обижаться не приходится. Да ведь каждому поколению свое.
Лесопильный завод со всеми прилегающими к нему постройками и подворьями делился на Рысевщину первую и Рысевщину вторую… На Рысевщине второй находился непосредственно лесозавод, усадьбы Будников, тетки Мальвины и общежитие для рабочих, которое теперь пустовало. Рысевщина первая была большим складом лесоматериалов, готовой продукции завода. Здесь высились штабеля железнодорожных шпал, горы чурок для газогенераторных автомобилей — «газонов», хранились огромные запасы обрезного строительного леса и досок.
В первые месяцы оккупации немцам было не до этого хозяйства, затерянного в лесной глухомани. К концу зимы фашисты, однако, спохватились и решили богатство Рысевщины прибрать к рукам.
Зимним погожим днем приехала специальная комиссия во главе с комендантом. На заводе она не задержалась: пустить его в ближайшее время оккупанты, судя по всему, не собирались. Зато склад лесоматериалов, Рысевщину первую, немцы осматривали долго и внимательно, о чем-то громко переговариваясь. После их отъезда у входа на склады остался висеть большой железный щит с надписью, сделанной белой масляной краской: «Имущество Великой Германии. Не трогать! За хищение — расстрел!»
Вскоре дорога на Рысевщину, которая вела к шоссе Минск — Слуцк, стала оживленной: оккупанты вывозили пилолесоматериалы, «зеленое золото» белорусских лесов.
По утрам в строго назначенный час к складу подруливали три-четыре грузовика. В кузовах были военнопленные и эсэсовская охрана. Пленных привозили из концлагеря, который находился где-то под Минском. Одновременно из Узды прибывали полицейские. А следом шли машины за шпалами, строительным лесом.
Целыми днями на Рысевщине первой слышались немецкие команды, стук бревен, лай собак и рев моторов. Стихало все это к вечеру, когда после отправки последней партии древесины эсэсовцы загоняли пленных в грузовики и увозили их на ночь в лагерь. За ними следовал ЗИС — «газон» с полицейскими. До Узды приходилось ехать лесом, и всю дорогу полицаи палили из ружей и автоматов — отпугивали партизан.
Проходила ночь, а утром все повторялось, четко, с немецкой пунктуальностью.
Николай Романович терялся в догадках: почему партизаны позволяют оккупантам спокойно хозяйничать на Рысевщине? Кузнец все ждал вестей из отряда и, не дождавшись, отправил Костю в Алеховку. Мальчик должен был отвезти надежному человеку два окованных железом колеса и попросить срочно передать их Павлу Воложину, в лесничевку возле Даниловичей.
Спустя сутки ночью у Будников появился в сопровождении двух бойцов сам Романов.
Они обнялись с Николаем Романовичем как родные. Кузнец начал разговор без предисловия:
— Склад пора уничтожать!
— За тем и пришли, — ответил Романов. — Конечно, надо бы и фашистам перца подсыпать, да больно велика охрана. Начинать с ней бой среди бела дня пока нам не по силам. А вот полицейских прикончить, пожалуй, можно. Начнем со склада. Им мы займемся послезавтра вечером.
— Мне что делать? — спросил’ кузнец.
— Поступим так… — Романов немного помедлил. — Ты, Николай, с дочерью, чтобы вас все видели, поедете с утра пораньше через Теляково в Карпиловку, захватите с собой слесарный инструмент. Зайдете в третью хату от начала улицы. Придется чинить швейную ножную машину, а то и две.
— И все? — удивился Николай Романович.
— Мы не имеем права рисковать вами, — объяснил командир. — Немцы должны знать, что вас не было дома, когда горел склад. Однако скучать вам не придется. Ночью вместе с подпольщиками и моими хлопцами будете на шоссе Минск — Слуцк подпиливать столбы телефонной, связи.
— Может, мне лучше взять Костю, а не дочь? — спросил Николай Романович.
— Нет. Бери дочь. А парень нам тут понадобится.
У Кости от этих слов даже дыхание перехватило.
— Я стрелять умею! — горячо заверил он Романова. — И у меня…
— Стрелять у нас есть кому, — охладил его пыл Романов. — Нам нужно на несколько минут задержать полицаев. План операции будет такой…
На следующее утро Костя с узелком в руках отправился на Рысевщину первую. У входа на склад дорогу ему преградил эсэсовец с автоматом. У ног фашиста сидела овчарка.
— Пан, дайте закурить, — попросил мальчик и сделал вид, будто затягивается папиросой.
Немец жестом показал: «Убирайся!» Но тут Костя вытащил из кармана три яйца. На лице у солдата мелькнула довольная улыбка.
— Гут, — сказал он, забрал яйца, достал пачку сигарет, высыпал несколько штук на ладонь, протянул Косте. Мальчик спрятал сигареты.
— Пан, пустите туда, к полицейским, — принялся просить Костя. — Майн фатер — полицейский. Я обед ему несу.
Он присел на корточки, положил узелок себе на колени, развязал его. Как на скатерти-самобранке на нем оказались: бутылка с молоком, хлеб, яйца, кусок сала, лук.
— Фатер полицай, — повторил мальчик, показал пальцем себе на рот, пожевал и добавил: — Эссен.
Охранник жадно глядел на разложенную перед ним снедь. Костя взял еще два яйца, протянул эсэсовцу.
— Возьмите себе! И это тоже! — Он пододвинул к краю платка кусок сала.
Немец рассовал еду по карманам, оглянулся и махнул Косте рукой:
— Дурхгее! Шнель!
Костя поспешно собрал свой узелок и шмыгнул за машину со шпалами, которая стояла возле ворот, оттуда за штабель досок. От штабеля к штабелю осторожно пробирался он по территории склада, пока не отыскал полицейских. Те сидели на досках и играли в карты. Рядом тлел костерок.
— Добрый день, дяденьки! — весело выпалил мальчик.
Полицейские разом повернулись в его сторону. Одного, кучерявого, Костя знал: он делал у Будников обыск, а потом допрашивал Костю и сестер в полиции.
— Откуда ты, шкет? — спросил кто-то из полицаев.
— Здешний, с завода, — бойко ответил Костя. — Сын кузнеца. Я самогонку принес. Вы мне за нее сигарет немецких дадите?
Костя вынул из-за пазухи бутылку.
— Погоди, погоди, — сказал, присматриваясь к Косте, кучерявый. — Не ты ли на допросе, когда я предлагал тебе сигарету, сказал, что не куришь?
— Правда, дяденька, правда! — закивал головой Костя. — Но я сигареты не для себя прошу. Я их полицейским в Теляково отнесу. А они меня за это на машине прокатят!
— Ну и балда! — захохотал полицейский со шрамом возле уха. — Ты мне побольше самогонки притащи, так я тебя прокачу аж до Узды!
— Правда? — просиял Костя. — Я, дяденьки, сегодня вам целых три бутылки нес. Так немец две отобрал. Третью, холера, не нашел.
Теперь смеялись все полицейские.
— Как же он тебя пропустил? — спросил кучерявый.
— Я сказал, что здесь мой папа служит.
— А у отца дома водка есть? — спросил высокий худой полицай.
— Больше нет. Но завтра ему за работу должны принести. — Костя хитро подмигнул. — Я отолью и притащу вам. Вот только немец может не пропустить меня. И овчарка у него страшная.
— Тогда мы к вам завтра сами заедем, — сказал полицай со шрамом.
— Что вы? — испуганно замахал руками Костя. — Отец у меня строгий. Я ведь от него втихаря… Вот что. Вы можете здесь задержаться? Как немцы уедут, я и прибегу.
— Нам задерживаться нельзя. — Кучерявый (наверное, старший у полицейских) в раздумье посмотрел на остальных.
— Да я мигом! — настаивал Костя. — Немцы за ворота, я — сюда! Только вы покатаете меня?
Полицейские тихо посовещались, наконец кучерявый сказал:
— Хорошо. Будем ждать. Но знай: обманешь — не поздоровится ни тебе, ни твоим родителям. А теперь давай бутылку и вот тебе сигареты.
Холодное зимнее солнце начало скатываться за зубчатые вершины елей, когда Костя появился на территории склада. Полицейские уже нетерпеливо поглядывали в сторону завода и обрадовались, завидев мальчика с большим зеленым чайником в руках. Загалдели разом:
— Молодец, шкет, не обманул!
— Давай-ка молочко от бешеной коровки!
— Пить быстро. Раз-два — и в машину! — распорядился кучерявый. — Не на день, на вечер тянет. Лес кругом.
— Испугался! — засмеялся полицай со шрамом. — Столько лбов, а его в дрожь бросает! Теперь только и выпить, когда немцы уехали. При них не разгуляешься.
Костя отдал полицейским чайник, а сам отошел к машине. Задачу свою он выполнил, задержал предателей. Теперь можно за штабеля — и ходу. Но вспомнились слова Романова: «Главное — не проморгать момент, когда полицаи в машину сядут. Тут мы всех разом и прикончим». Нет, убегать, прятаться пока рано. Можно еще кое-что сделать, чтобы все наверняка. Костя посмотрел в сторону полицейских: те присосались к чайнику, тянули самогонку по очереди, торопя друг друга.
Мальчик обогнул машину. Теперь полицейские не видели его. Костя быстро отцепил защелки капота, приподнял холодное железо и лихорадочно начал обрывать туго натянутые провода: один, другой, третий… Все! Костя опустил крышку, бросился за бревна. И вовремя! Полицейские уже подходили к машине. Кучерявый сел в кабину, остальные залезли в кузов. Шофер начал «раскочегаривать» свой «газон». Потом тоже уселся в кабину нажал на стартер. Машина не заводилась.
Шофер вылез, поднял крышку капота.
— Ты что, ремонт на ночь глядя задумал? Дня тебе мало было? — закричал на него старший полицай.
Ответить шофер не успел — из леса грянул залп, резанула длинная пулеметная очередь. Перекрывая стрельбу, разнеслось дружное раскатистое «ура!».
Над складом полыхнуло пламя: горели шпалы, облитые бензином и мазутом, горели доски и бревна.
Утром на Рысевщину первую, как всегда, приехали немцы из Узды, эсэсовцы с пленными из лагеря. Они ничего не знали о случившемся — ночью партизаны уничтожили телефонную линию.
Там, где вчера был склад пилолесоматериалов, лежал белесый пепел, чадно дымили огромные головешки. Среди них торчал сожженный «газон» с обгоревшими трупами полицаев — ни один из них не ушел живым. Нетронутым остался только большой щит с закопченной надписью: «Имущество Великой Германии. Не трогать! За хищение — расстрел!»
Рысевщина первая перестала существовать.
Отгуляли метели первой военной зимы, миновали стужи. Шумными ручьями сбежал с полей растаявший снег. Только кое-где по ельникам да заболоченным чащам проглядывали белые рыхлые островки.
С весны в окрестных лесах начали действовать новые группы патриотов. Объединял эти группы, создавал партизанские отряды Минский подпольный горком партии.
Николаю Романовичу прибавилось работы. Партизаны теперь наведывались к нему и ночью и днем. Чаще всего к Будникам заглядывали бойцы и командиры одного из самых молодых отрядов, который возглавлял капитан Красной Армии Николай Михайлович Никитин.
Как-то под вечер в кузницу зашли командир роты и комиссар никитинского отряда Муравьев. Третий партизан остался с подводой, в которую был запряжен вороной конь.
Костя вышел во двор, присел на старом, почерневшем остове от телеги: ему было поручено наблюдать за дорогой.
— Давай сюда, кузнечонок! — позвал мальчика боец, дежуривший возле подводы.
Костя подошел, внимательно посмотрел на партизана. Парень был ненамного старше его, светловолосый, улыбчивый. «Он воюет, а я вот караулю…» — с завистью подумал Костя. Настроение сразу испортилось, и мальчик буркнул, сам толком не зная зачем:
— Я дядя кузнеца. Двоюродный.
— А не врешь? — Светловолосый даже привстал с большого мельничного камня, на котором сидел. — Такой молодой — и, пожалуйста, дядя!
— По материнской линии, — усмехнулся Костя. — Кого хочешь спроси.
Парень понял, что его «обули в лапти», но не рассердился.
— А ты веселый хлопец, — сказал он. — Давай к нам в отряд.
— Я бы хоть сейчас, — вздохнул Костя. — Да не берут.
— Сочувствую, — тряхнул белокурым чубом партизан. — Только что тебе делать в отряде? Немца голыми руками за холку не возьмешь. Если бы оружие у тебя было…
— Тогда примут? — Костя от волнения даже перешел на шепот.
— Конечно! Да куда же ты? Эй, подожди!
Но Костя уже бежал со всех ног к заводской конюшне.
Он вернулся в тот момент, когда партизаны и Николай Романович выходили из кузницы.
— Ты что? Где взял? — строго спросил кузнец, завидев сына. Партизанские командиры были тоже озадачены: Костя стоял перед ними с двумя карабинами — по одному на каждом плече. И с цинковым ящиком патронов под мышкой.
— Товарищ комиссар! Возьмите меня в свой отряд! — В голосе Кости были мольба и упорство одновременно.
— В отряд? — удивленно переспросил Муравьев.
— Да! Оружие у меня свое. — Костя свободной рукой показал на карабины.
— Оружие хорошее. Только…
— Опять «мал, подрасти»? — с обидой перебил мальчик и отвел в сторону сразу заблестевшие глаза.
— Нет, брат, совсем не в этом дело. И вовсе ты не мал, — серьезно сказал комиссар. — Ты нам здесь нужен. Мы для вас с отцом ответственное задание подготовили.
— Какое? — вырвалось у Кости.
— Отец расскажет, — улыбнулся Муравьев. — А за оружие, патроны спасибо.
— И от меня тоже, — подмигнул Косте молодой партизан.
— Костя, сынок, вставай! — Николай Романович тряс за плечи сына. — Время с якоря сниматься. Курс на мельницу.
— Так рано, папа? — спросил Костя, не в силах разлепить веки. — А рожь привезли?
— Мешки уже на нашем возу, — ответил кузнец.
Мальчик вскочил с кровати и быстро оделся.
Возле нагруженной с верхом подводы, в которую был запряжен Рыжий, стоял недавний Костин знакомый с белокурым чубом.
— Готовы? — встретил он выходящих из избы Николая Романовича и Костю.
— Отчаливаем, — бодро сказал Николай Романович.
— Если ничего не изменится, — партизан поправил шапку, сползающую на глаза, — я у вас буду завтра.
— Не изменится, — Костя хмуро взглянул на парня. — Разве только тебя за картошкой пошлют.
Партизан не обиделся и ответил очень спокойно:
— Прикажут — и за картошкой поеду. Война — это, как говорит комиссар, работа. И тяжелая, и опасная, и ответственная. Ты ведь с отцом зерно молоть по заданию комиссара везешь, верно?
— Верно, — буркнул Костя.
…На воротах мельницы надпись по-немецки и по-русски: «Закревщина. Пункт помола. Работает от комендатуры. Заказы принимаются только по разрешению властей».
Они подъехали к самым воротам.
Навстречу вышел полицейский. Черная пилотка надвинута на лоб, мутные глаза смотрят недобро.
— Куда лезешь? Останови коня! Сегодня работаем на армию фюрера.
— А нам как же? — спросил кузнец.
— Населению завтра. Теперь заказов немного. Почти все на жерновах мелют. А вы где столько зерна взяли? — Он подозрительно оглядел подводу.
— Здесь и мое, и соседское, — объяснил кузнец.
— Документы есть?
— Как же, с собой, — Николай Романович сунул руку за пазуху и вынул бумажник. — Я человек известный, кузнец. Живу недалеко от гарнизона, заработки хорошие. Вот аусвайс, вот разрешение властей. Мне сам господин комендант Гудермарк благодарность за спасение лесопильного завода объявлял.
Полицейский проверил и возвратил документы.
— Все равно, — равнодушно сказал он, — сегодня не пропущу.
Наутро Николай Романович с сыном снова были у ворот мельницы. Они стояли вместе с теми, кто хотел смолоть мешок-другой ржи. Мимо по шоссе промчались машины с немцами в кузовах. К одной была прицеплена пушка.
— Куда это понесло окаянных спозаранку? — тихо спросил кто-то.
— Их не разберешь, — откликнулся старик в дохе. — Может, с облавой на партизан, а может, по деревням снова безобразить: молодых парней и девчат хватать, чтобы угнать в проклятую Германию.
Кузнец в разговор не вмешивался. Слушал, молчал. Потом закурил. Не успел как следует затянуться — в лесу раздались два взрыва и сразу затрещали пулеметы, грохнула, будто удар грома, пушка.
Стрельба вскоре утихла. Помольщики, собравшись в кучку, гадали, где был бой.
— Напротив Заболотья.
— Нет, левее, за Борками.
— Не скажи. Где те Борки! Это под Рысевщиной…
Костя вздрогнул, осторожно взглянул на отца. Тот был внешне сдержан, спокоен, только бледность залила щеки. И Костя понял: бой шел рядом с их домом, а может быть…
Помол прошел спокойно. Только когда они выезжали из ворот, полицейский остановил подводу и приказал сбросить один мешок, якобы потому, что он был с меткой немецкой военной части. Две марки, которые дал Николай Романович, однако, убедили полицая, что он «ошибся». С жадностью схватив деньги, пропустил их.
Едва они подъехали к высокому бору, из густой чащи вышел человек, огляделся — на дороге никого — и подбежал к возу. Это был светловолосый партизан.
— Ты? — не поверил своим глазам кузнец. — Тут, возле самого гарнизона? Что случилось?
— Потом, потом расскажу! Поворачивайте быстрее на боковую дорогу!
Когда зеленые ели плотной стеной отделили их от шоссе, молодой партизан рассказал о том, что с ним приключилось.
— Прибыл на Рысевщину за мукой, вас еще нет. Поговорил с хозяйкой и решил навстречу вам двинуть. Выехал на дорогу — а передо мной немецкая колонна. Что делать? Шарахнул во фрицев гранатами, сам с телеги — и в чащу!
— Так это, значит, они с тобой воевали? — спросил Николай Романович.
— Со мной, — усмехнулся парень. — Даже из пушки несколько раз пальнули.
— Не задели? — спросил Костя.
— Сам удивляюсь! Сколько пороха извели, и ни одной царапины, — засмеялся партизан. — Теперь — в путь! Молодцы! С ответственным заданием справились отлично.
— Постой, а муку ты на чем отвезешь? — Костя вопросительно посмотрел на парня.
— У вас коня возьму, — спокойно, как о давно решенном деле, ответил белобрысый парень.
— Рыжего?! — У Кости заколотилось сердце. — Не дам!
— Спокойно, Кастусь. — Кузнец положил свою тяжелую руку на плечо сына. — Коль надо, то и говорить не о чем.
Костя бросил вожжи на мешок с мукою, отвернулся. Потом спрыгнул с груженого воза, пошел прочь.
— Ты куда это? — белобрысый удивленно поднял брови. — Поедем вместе: на Ободец, Чурилово, Александрово. Мне лошадь твоя только до Александровского леса нужна: там до лагеря рукою подать. Выгрузим муку, и возвращайся себе домой.
Костя остановился.
— А не врешь?
— Мне врать резону нет. Довезешь до первого поста, и будь здоров. А вам, — парень повернулся к кузнецу, — видимо, лучше где-нибудь в ельнике темноты дождаться: дорога теперь под надзором. Каждый встречный угадает по виду, что вы с мельницы. Ну и, конечно, заинтересуется, почему без муки.
— Правда твоя, сынок.
Кузнец слез с воза. Тяжело груженная подвода, поскрипывая, поехала по неровной лесной дороге.
Весна брала свое. После холодных дождливых дней резко потеплело. От земли, нагретой солнцем на пригорках, прозрачными струями поднимался теплый воздух — земля дышала. По пашне деловито расхаживали грачи. Над полями и проселочными дорогами с протяжным «кни-и-гу-ви!» кружили чибисы. Березы припорошились мелкими, светло-зелеными листочками. На полянах и прогалинах между деревьев и кустарников засинели подснежники. А в чаще старого бора пестрели цветы со странным названием «волчье лыко».
— Папа, я завтра Красулю погоню, — сказал после завтрака Костя и посмотрел вопросительно на отца. — На опушках уже трава появилась…
— Я и сам думал об этом, — согласился кузнец. — Пора за кнут браться.
— Кастусь, и я с тобой! — попросил Толик.
— Погоди, напасешься еще! — загадочным тоном ответил старший брат.
— Что задумал? Признавайся! — Лена заглянула в карие глаза брата: в них прыгали озорные чертики.
— Лента мне красная нужна! — сказал Костя.
— Или в чуб решил заплести? — засмеялась Лена и ласково потрепала его за вихор.
Костя кивнул:
— Правильно!
— Слушай ты его! — рассердилась на сестру Валя: надо же, такой чепухе поверила! — С каких это пор парни ленты на голову цепляют?
— А я нацеплю! — с вызовом сказал Костя. — Ленту только дайте хорошую.
— И дадим! — хохотнула Валя, выбежала в горницу и принесла оттуда красную ленту. — На, дорогой братик, вплетай в свои кудри, завязывай. Или, может, помочь?
— Спасибо. Сам управлюсь. — Мальчик спрятал ленту в карман.
Ну и удивились бы сестры, узнав, что под вечер Костя нашил эту самую ленту на зимнюю шапку-кубанку: спереди, наискосок, как у партизан. Он порылся в старом сундуке, схваченном металлическими обручами, вытащил черные суконные штаны и коричневый вельветовый френч, купленный на вырост, достал чистую рубашку, отцовский ремень и яловые сапоги. Затем топором подцепил одну из половиц, вынул из тайника сверток с пионерским галстуком. Все собранное завернул в узел.
Утром Костя взял несколько вареных картофелин, луковицу, немного соли. И выгнал Красулю из хлева. Мать проводила сына за ворота. Все было как всегда. Необычное началось позже, днем, когда корова пришла домой одна.
— Пастух наш потерялся, — завидев ее, пошутила Валя.
Но Алена Максимовна заволновалась:
— Хоть бы на этих извергов в черных шинелях не напоролся.
Лена пыталась успокоить мать:
— Придет. Свистки, наверное, мастерит. Сейчас самая пора их делать, правда, папа? — повернулась она к отцу, ища поддержки. Но Николай Романович промолчал.
А в это время в нескольких километрах от Рысевщины на партизанской базе Долгий остров комиссар подвел к стройному, подтянутому капитану подростка в яловых сапогах, шапке-кубанке и вельветовом френчике. На ремне — тяжелая кобура с револьвером, гранаты-«лимонки», немецкий штык. За плечами мальчика висел автомат ППД. Что и говорить: вооружен до зубов. Из-под воротника виднелся пионерский галстук.
— Посмотри, командир, на этого вояку, — весело сказал комиссар.
— Сын кузнеца Будника? — сразу догадался Никитин. — Тот самый?
— Да. Уже просился однажды к нам в отряд. Оружие тогда принес…
— Он член Теляковской подпольной организации, — подал голос начальник разведки. — Помог, кстати, уничтожить склад на Рысевщине первой.
— Как попал в наш лагерь? — спросил Костю Никитин.
— Я, товарищ командир, два караула обошел. Только возле самого лагеря на «секрет» наткнулся.
Командир посмотрел на начштаба:
— Придется с начальником караульной службы серьезно поговорить. — И повернулся к Косте: — Сколько у тебя оружия припрятано?
— Примете в отряд, скажу.
— Боец Будник, отвечать на вопросы командира!
— Есть, товарищ капитан! Думаю, все уместится на одну подводу, — четко отрапортовал новоявленный партизан.
— Двух человек из третьей роты и его, — Никитин хлопнул сильной рукой Костю по плечу, — сегодня же отправить с подводой на лесозавод. Забрать у кузнеца оружие, которое оставляли для ремонта, и прихватить арсенал этого молодца. К утру всем троим быть в роте.
Наконец-то исполнилась мечта Кости: его приняли в партизанский отряд!
Начали сгущаться вечерние сумерки, когда телега, на которой ехали партизаны, остановилась на опушке леса. За поломанной заводской оградой виднелось небольшое здание кузницы. Поодаль, на фоне светлой полоски заката, темнели здания цехов. Над ними, как часовой, возвышалась высокая кирпичная труба.
Постояли, послушали.
— Чужих нет, — сказал Костя. — Рудик лаял бы. Схожу, отца позову?
— Нет, — возразил Мельников, старший в группе. — Вы с Дороховым оставайтесь здесь, а я пойду в окно стукну.
Как хотелось Косте самому побежать к своим, зайти в хату и крикнуть громко: «Смотрите, я теперь партизан!» Но слово старшего — приказ. И мальчик сидел на подводе, нетерпеливо ждал возвращения Мельникова: как-то там, дома?
Мельников пришел с Николаем Романовичем.
— Вот ты, значит, куда исчез! — Отец крепко обнял сына. — Я так и думал.
— Вы меня должны понять, папа, — тихо сказал Костя.
— Понимаю, сынок, и… одобряю.
— Наши не спят? Как мама?
— Не спят… — Отец помедлил. — Но лучше не ходи. Мать переволновалась, слегла. Узнает правду, совсем разболеется. Я подготовлю ее, а потом все расскажу.
— Хорошо, папа, — согласился Костя. И голос его прервался от волнения, к горлу подкатил комок.
— Забирайте ваш заказ, — сказал Николай Романович Костиным товарищам.
Партизаны подогнали коня к кузнице, уложили на телегу отремонтированное оружие.
— А как с заводом? — спросил Мельников у кузнеца. — Никитин просил передать: точно установлено — немцы собираются пустить его в ближайшие дни. Им нужен обрезной лес, чтобы строить укрепления в гарнизоне.
— Все готово, — буднично, спокойно сказал кузнец. — Взрывчатку я заложил там, где договорились. Натаскал в цеха стружек, обрезков досок, полил все мазутом. Осталось поджечь.
Костя с удивлением смотрел на отца. Так вот почему последнюю неделю он совсем не сидел в кузнице, все находил себе дела на территории завода.
— Отлично! — Мельников удовлетворенно потер руки. — Когда взорвем?
— Сегодня. Я сам уничтожу завод. — Кузнец не смог подавить вздоха. — Вас только прошу, как завод загорится, стрельбу устроить. Мне будет легче оправдаться: спасали, мол, всей семьей имущество Германии от пожара, а тут лесные бандиты нагрянули, старуху напугали чуть не до смерти — лежит, не встает, сына-подростка увели в лес. И подозрений на Костю не будет.
— Ловко придумано, — засмеялся Дорохов.
— План подходит, — одобрил Мельников. — Пошли посмотрим. А вы, — кивнул он Косте и Дорохову, — поезжайте за оружием. Дорога туда хорошая?
— К конюшне подъезд отличный, — сказал Костя.
— Зачем к конюшне? — удивленно спросил Николай Романович.
— Я, папа, — объяснил Костя, — заводскую конюшню для одного дела приспособил. Там сток когда-то был, яма цементированная. Ну я ее досками обложил и складывал туда оружие. Прошлым летом, когда пас Красулю. Потом жестью, досками и разным хламом завалил, песком присыпал.
Настала очередь удивляться кузнецу. Ай да сын!
— Идемте, времени у нас в обрез, — поторопил Мельников.
Взошла и повисла над лесом большая белая луна. От деревьев и кустов на землю легли таинственные, зыбкие тени.
Костя и Дорохов кончили грузить подводу и теперь ходили вокруг нее, пытаясь воткнуть между ящиками с патронами и стволами винтовок еще хоть что-нибудь — оружия у мальчика оказалось больше, чем предполагали.
— Хороший улов! — обрадовался старший группы, увидев телегу, заполненную оружием и боеприпасами до самого верха.
— Все не смогли забрать. Вон еще в яме сколько.
Николай Романович постоял, помолчал, видно, что-то обдумывая.
— Я сейчас, — сказал он и ушел с заводского двора.
Вскоре послышалось тихое ржание. Кузнец вернулся с подводой.
— Вот, Рыжего запряг. Часть оружия сюда переложить можно. И то, что в яме осталось. Да и сами посвободнее сядете.
— А коня как же вернуть? — спросил Мельников.
— Зачем? — удивился Николай Романович. — Пусть Рыжий вместе с сыном служит.
— Папа! — только и смог вымолвить Костя. Мальчик обхватил руками худую отцовскую шею, прижался к засаленной фуфайке.
— Чтоб не скучал без тебя… — Кузнец грустно улыбнулся. — Я здесь и одежку положил, ночи пока холодные…
Партизаны выехали на дорогу. Последняя подвода приостановилась у ворот.
— Прощайте, родные! — прошептал Костя. Помолчал. Потом, как клятву, произнес: — Простите, не могу иначе. Я вернусь, мама! Обязательно вернусь!
— Не задерживайся, сынок. От своих отстанешь, — послышался из-за ограды отцовский голос. — Береги себя! — И кузнец вдруг закашлялся.
В матово-белом свете луны отчетливо вырисовывалась темная заводская труба. Острые мальчишеские глаза рассмотрели на ней маленький металлический флажок. Так и не смогли сбить его фашисты. Звездочку, серп и молот нельзя было сейчас различить, но Костя знал: они там.
— До свидания, Рысевщина!
Застоявшийся в последнее время Рыжий рысью рванул с места. Прошло немного времени, и над заводом начало разгораться зарево. Один за другим прогремели четыре мощных взрыва. Высоко в небо взметнулось пламя. И тотчас в лесу прозвучали автоматная очередь и два винтовочных выстрела — короткий партизанский салют.
Костя энергично натер песком котел, окатил его водой из ушата, собрался пойти сполоснуть тряпку, и в этот момент как из-под земли вырос перед ним Яков Бочкарев. Загадочно улыбаясь, протянул маленькую записку. Костя взглянул на буквы, и сердце радостно дрогнуло: папа!
«Сынок, у нас все в порядке, — писал отец. — Мама поправилась. Слушайся старших, учись хорошо стрелять», — прочитал он и выразительно посмотрел на пустой ушат и тряпку, которую держал в руках. Бочкарев перехватил его взгляд.
— На сегодняшний день, — улыбнулся он, — это твое главное оружие.
На боевые задания Костю пока не брали, поручали дела попроще: он рыл траншеи вокруг базы, маскировал пулеметные гнезда, заготавливал дрова, помогал повару на кухне. Но при этом мальчик не пропускал занятий по военному делу. Вместе с другими молодыми партизанами изучал свое и трофейное оружие, стрелковое, подрывное дело, проходил строевую подготовку.
Отряд, бойцом которого стал Костя, был сильный, хорошо вооруженный, держал постоянную связь с Большой землей. В окрестных деревнях у него имелись свои глаза и уши. День ото дня боевые товарищи Кости наносили все более чувствительные удары по врагу. Фашисты начали готовить карательную экспедицию. В Зеньковичах, Даниловичах, Валерьянах были усилены гарнизоны. Больше стало немцев в Станькове, Узде, Телякове.
Подпольщики из Минска передали: с инспекцией по гарнизонам Узденского и Дзержинского районов выезжает майор Шрам. Он везет план уничтожения партизанской базы на Долгом острове.
…В стороне от базы партизаны строили ложную систему укреплений. Костя вместе со всеми копал траншею, когда его разыскал посыльный из штаба.
— Пойдешь на задание! — буднично сказал он.
Костя прислонил к дереву лопату, вытер травой сапоги. Шел за посыльным, по-военному отбивая шаг. А хотелось бежать, лететь на крыльях: наконец-то дождался!
В землянке было несколько человек.
— Рядовой Будник по вашему приказанию явился! — срывающимся от волнения голосом доложил мальчик и замер перед Никитиным по стойке «смирно».
— Вольно, — сказал Никитин. — Ну что ж, добрый молодец, пришло и твое время. Готов?
— Всегда готов! — снова вытянулся в струнку Костя и добавил с горячностью: — Хочу бить фашистов!
— Отлично. Но пока надо попасти телку.
— Телку? — восторженное выражение на Костином лице сменилось разочарованием.
— Да. Вблизи шоссе.
— Товарищ командир, я дома по уши напасся…
— Рядовой Будник! — прервал его Никитин. — Слушай боевую задачу!
Юный партизан сразу подобрался, лицо его посуровело. В коротком «есть!», которым он ответил командиру, прозвучала готовность выполнить любой приказ. Как ругал себя в душе Костя, что не сдержался, раскис, повел себя, словно несмышленый пацан.
Видимо, состояние мальчика не ускользнуло от внимательного взгляда комиссара Муравьева.
— Вот что, Кастусь, — серьезно, но мягко сказал Муравьев. — На нас готовится нападение. Отступать не будем, дадим бой. Но нужно выведать планы врагов. В наши края едет важная фашистская птица, майор Шрам. Мы знаем марку, цвет и номер машины Шрама. Примерно знаем день, когда он должен выехать из Минска. Но какой дорогой проследует господин майор, нам неизвестно. Это должны выяснить разведчики. Понял?
— Понял, — кивнул Костя.
— Ну, вот и хорошо. Остальное доскажет командир.
Телка сосредоточенно щипала траву, шаг за шагом продвигаясь вдоль дороги. Костя был доволен: спокойная попалась скотинка, никаких с ней хлопот. Только раз побежала к кустам, но услышала окрик мальчика и послушно вернулась. Не то что Рогуля у тетки Мальвины — пойдет рыскать по чаще, только успевай за ней гоняться, за весь день не присядешь… А тут от дороги нельзя и на минуту отойти. Отлучишься — машина с майором проскочит в момент. Считай — провалил задание.
Костя подошел к телке, погладил ее. В который раз окинул взглядом дорогу. В одной стороне — Узда, в другой — Валерьяны. Напротив, через шоссе, деревня Заболотье. Тихо, пусто на дороге.
…В полдень со стороны Валерьян показались полицейские. Было их человек тридцать. Усталые, хмурые, они тянулись цепочкой по обочине. «С засады возвращаются», — догадался Костя.
Двое задержались возле мальчика.
— Откуда? Кто такой? — отрывисто спросил высокий рыжий детина.
Костя хорошо запомнил, как отвечать ему на вопросы врагов и местных жителей.
— Здешний я, дяденьки. Из Заболотья, — мальчик показал хворостиной на деревню. — Махначи наша фамилия.
В Заболотье большая часть жителей — Махначи. Сошло: проверять полицейские не стали.
— Ладно, паси свою худобину, — сказал второй полицейский, и оба ушли.
Когда часом позже с Костей заговорила женщина, которая шла из деревни, он ответил иначе, чем полицейским:
— Из Хотлян я, тетенька. Арестовали нас, пастухов, которые коров возле леса пасли, в Узду пригнали. Меня вот отпустили. Теперь с телушкой помалу домой добираюсь.
Так дежурил он у шоссе до захода солнца. Ночевал в лесу. Рано утром, еще и солнце не встало, снова погнал телочку к дороге.
Утро было росистое, холодное. Костю пробирала дрожь. От голода даже подташнивало. Хлеб он съел еще вчера.
— Хорошо тебе, — вздыхал пастушок, глядя, как телушка щиплет траву. — Кругом и завтрак, и обед, и ужин.
Сейчас бы материнских драников да кружку парного молока!
…Солнце поднялось уже высоко, когда со стороны Узды показалась полуторка. В кузове сидело человек десять в черных пилотках.
«Полицейские, — определил Костя. — Э-э, да они останавливаются! Неужели из-за меня?»
Из кабины высунулся пожилой полный полицай, стал рассматривать телку.
«Сейчас позовут. — И тут Костя увидел в кузове одного полицейского… — Да ведь он из Телякова! — ужаснулся мальчик. — Если меня разглядит, обязательно узнает… Бросить телушку и бежать? Стрелять начнут. А что, если…» И Костя закричал:
— Дяденьки! Скорее сюда!
— Чего орешь? — На подножку из машины вылез пожилой полицай.
— Они там! — Костя замахал руками, показывая на чащу, и испуганно пригнулся.
— Кто?
— Два мужика с винтовками! Дорогу хотели перейти. Вас увидели — спрятались. — Мальчик повернулся так, чтобы теляковский полицай не видел его в лицо.
Черные пилотки зашевелились. До Костиных ушей долетело слово «партизаны». Залязгали затворы, затрещали выстрелы.
В этот момент на дороге показался броневик. За ним тянулась колонна машин. Шагах в пяти от полицейских машины остановились. Из приземистой легковушки бежевого цвета вышли трое. Один из них, представительный, с моноклем в глазу, наверняка был большим начальником.
Неужели те, кого он ждал? Мальчик, напрягая зрение, всмотрелся в номер бежевой легковушки. «Она!» — радостно забилось сердце.
Гитлеровец с моноклем что-то приказал. Башня броневика повернулась в сторону леса. Длинная пулеметная очередь прострочила его край. Офицеры сели в машину. Колонна двинулась на Узду. Следом укатили и полицейские.
Едва они исчезли за поворотом дороги, «пастушок» подбежал к своей телке, завел ее в чащу, привязал к дереву, а сам стремглав бросился в ольшаник за болото. Там ждал его Вася Мельников с оседланными лошадьми.
С того дня Костя был зачислен в разведку.
— Телушка в люди вывела, — шутили товарищи по отряду.
Через день партизаны принесли на Долгий остров портфель майора Шрама.
Костя только вернулся из разведки, мокрый, в торфяной грязи. Однако чиститься, приводить в порядок одежду и обувь не было времени — слишком тревожные вести он принес в отряд. Доложил командиру роты Александру Балюкевичу:
— Возле деревни Александрово, в поле, много немцев. Роют окопы, устанавливают пулеметы. В кустах замаскированы броневики. Из деревни никого не выпускают.
— А как же ты?
— По канаве полз, — ответил Костя. — В воде.
— Выходит, там засада. — Балюкевич поспешил в штаб.
В это самое время в штабе разведчики Коля Воложин и Николай Синявский докладывали комиссару: возле Даниловичей видели грузовики с пехотой и шесть танков.
— Сомневаться не приходиться, — сказал Муравьев. — Решили с нами покончить. Что же, будем ждать гостей.
Наступило утро 14 июня 1942 года. Было тихо. Над лесной речушкой Жесть, над заболоченной поймой занимался рассвет.
Тишину разорвал гул моторов: из Даниловичей двигались танки и броневики, за ними — грузовые машины с солдатами и мотоциклисты.
Первым заметил врага с вершины густой ели Вася Мельников. Он сидел в секрете возле дороги. Когда с елью поравнялась первая машина, Вася коротким жестом метнул гранату, за ней — вторую.
Колонна остановилась. Поднялась беспорядочная стрельба. Фашисты не могли понять, откуда летят гранаты. Но вот партизана заметили… Длинная автоматная очередь сразила героя.
…Костя Будник крепко спал на нарах, когда кто-то сильно встряхнул его за плечо:
— Просыпайся! Немцы наступают! Приказано занять оборону.
Сна как и не бывало. Костя схватил автомат, сумку с патронами и выскочил из землянки.
Стрелки были в траншеях, пулеметчики возле пулеметов. С северной стороны слышалась стрельба, взрывы, которые следовали без перерыва, сливались в яростный гул.
Гитлеровцы обстреливали Долгий остров. Остров не отвечал. Казалось, там никого нет.
Пехота противника по вязкому болоту рвалась к небольшому холму. Именно там согласно донесениям фашистской разведки был укрепленный район партизанской базы. Хозяйственный взвод, оставленный здесь для заслона, начал отстреливаться и отходить. Это был маневр партизан: демонстрируя «слабость», необходимо было заманить врага в глубь Долгого острова. Маневр совпадал с планом немецкого командования: мощным натиском со стороны Даниловичей, под непрерывным артиллерийским огнем вынудить отряд отходить в сторону деревни Александрово, где подготовлена засада…
Долгий остров дрожал от взрывов. Густой ельник прошивали очереди крупнокалиберных и станковых пулеметов. Фашисты били в основном по ложным позициям партизан в центре острова.
«Успех» на холме окрылил немцев. Они проваливались в трясину, вязли в торфяной жиже, но упрямо продвигались вперед. Остров по-прежнему молчал. И только когда первые цепи в грязно-зеленых мундирах ступили на сухую землю, послышался голос комиссара:
— Огонь!
Выстрел из маузера потонул в дружном грохоте партизанских пулеметов и автоматов. Передняя цепь немцев на глазах поредела, сломалась, фашисты залегли.
Костя стрелял с отлично замаскированной позиции. Теперь он за все отомстит проклятым оккупантам! И за горе матери, и за издевательства полицаев, и за тетю Тоню, за то, что маленький Валерка остался сиротой…
— Не спеши, целься! — спокойно сказал политрук Бочкарев. Сам он со старшим сержантом Столбовым вел прицельный огонь из «Дегтярева» короткими очередями.
«Этот пулемет отец ремонтировал», — успел подумать Костя.
…Атака следовала за атакой. На третьем часу боя гитлеровцам удалось с северо-западной стороны ворваться на Долгий остров. Из-за каждого куста, из-за каждого дерева в них летели свинец и гранаты.
Фашисты отвечали мощным артиллерийским обстрелом.
Взрывы снарядов были настолько оглушительными, что казалось Косте, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Падали сломанные и вывороченные деревья, трещала кора от осколков и пуль.
— Будник! К комиссару! — расслышал мальчик сквозь грохот взрывов.
Петра Игнатьевича Костя нашел в лощине. Припав к ручному пулемету, тот беспрерывно стрелял по цепи идущих в очередную атаку фашистов.
— Вот что, Кастусь, — комиссар на минуту оторвался от прицела, — умолк пулемет Михася на левом фланге. Выясни, в чем дело.
К окопу Михася Костя пробрался ползком. Осторожно отодвинул густую ветку ели — двое полицаев уже закладывали ленту в пулемет, третий оттаскивал тело пулеметчика…
В грохоте боя не слышно было длинной автоматной очереди. Оба полицая упали. Третьего заслоняло дерево. Что-то знакомое увидел Костя в удаляющейся черной фигуре.
«Неужели сам Тумас, начальник узденской полиции?» — Полицейский оглянулся. Сомнений не было: он!
Тумас заметил опасность. И тоже узнал мальчика. Он вскинул автоматическую винтовку, но выстрелить не успел: Костя разрядил в Тумаса свой автомат и мгновенно спрыгнул в окоп.
…Двадцать два раза при поддержке артиллерии бросались в этот день гитлеровцы в яростные атаки, но не смогли сломить партизан. Народные мстители после десятичасового боя отошли в лес под Яловку. Только тогда фашисты смогли занять партизанскую крепость.
Сотни убитых потеряли оккупанты в этом бою. Три дня вывозили они трупы своих солдат.
Отряд Никитина перебазировался в Тепленские леса, под Колодино. Стало известно: взбешенные неудачей на Долгом острове, фашисты готовят новое наступление. Но и партизаны старались не давать передышки врагу.
Ежедневно разведчики и диверсионные группы уходили под Самохваловичи, Пуховичи, Станьково, Койданово, Негорелое, и взлетали на воздух мосты, горели машины с боеприпасами, оставались на дорогах убитые фашисты и предатели-полицаи. Костя вместе с «братками» всегда принимал участие в этих коротких яростных боях. «Братками» называли в партизанском отряде подростков: Костю, Колю Воложина, Виктора Колоса, братьев Николая и Володю Синявских, Николая Шаметьку. Вначале Коля Воложин обращался так к своим одногодкам: «Браток!» У него и переняли. А получилось точно: подростки и в самом деле жили между собой, как родные братья.
Сегодня в засаду на шоссе Минск — Слуцк послали вместе со взрослыми партизанами и «братков». Только замаскировались, как из-за поворота появились шесть грузовиков с солдатами. Первая машина подорвалась на мине, поставленной дядей Лешей, мастером подрывного дела, присланным в отряд минскими подпольщиками. В кузова машин полетели гранаты. Ни один из фашистов не успел убежать: их настигали автоматные очереди. Партизаны собрали вражеское оружие, подожгли машины. Можно было уходить. Но командир роты Александр Балюкевич сказал:
— Тогда так. Оставим группу наблюдения из «братков». Старшим назначаю Будника. Только наблюдать, никакой самодеятельности. Если что — исчезнуть. Кони вас будут ждать по ту сторону холма.
…И вот они лежат в душистой лесной траве среди густого березняка. Смотрят, как догорают фашистские машины, молчат.
— А что, братки, — нарушает молчание Коля Воложин, — неужели снова придет время, когда по этому шоссе можно будет свободно ходить и ездить?
— За то и сражаемся с фашистами, — жестко говорит Шаметька.
— Прямо, братки, не верится, — продолжает Воложин, — что на свете можно жить спокойно: без пожаров и стрельбы, без расстрелов и виселиц.
— Я после войны на шофера выучусь и всю страну вдоль и поперек объезжу, — мечтательно говорит Володя Синявский. — Так все хочется поглядеть!
— А я военным стану, кадровым, — подает голос Виктор Колос. — Как наш командир. А ты кем будешь, Костя?
— Может, кузнецом, как отец. А может… — Костя не успел договорить — на дороге послышался гул моторов.
Приближалась новая колонна фашистов — несколько грузовиков. У догоравших машин колонна остановилась. Прямо из кузовов фашисты обстреляли лес, потом попрыгали на дорогу, быстро очистили ее, столкнув то, что осталось от грузовиков, в кювет, погрузили в кузова убитых. И уехали. А через несколько минут на шоссе показался синий «опель». Недалеко от засады «братков» «опель» остановился. Никто из него не выходил, но и так было ясно: «пассажиры» осматривали место недавнего боя.
— Смелые, без охраны ездят! — еле слышно прошептал Николай Синявский.
— А чего им бояться? Охрана впереди! — зло усмехнулся Шаметька.
— Да и тактика партизан известна, — тихо сказал Костя, — ударили из засады — и быстрее в лес. Уверены, что здесь никого нет.
Синий «опель» не спеша тронулся с места.
— А мы сейчас покажем нашу тактику! — Костя вскинул автомат.
Старшего группы поддержали все «братки». По машине грянул дружный залп. «Опель», виляя, проехал метров двадцать и, резко свернув в сторону, свалился в канаву.
Костя бросился к машине.
Трое жандармов в офицерской форме и шофер были убиты. Костя быстро собрал документы, сумки, оружие. В горячке он не заметил, что на шоссе из-за поворота выехал конный обоз немцев. Выстрелы насторожили фашистов: ехали с винтовками наготове.
«Браткам» ничего не оставалось, как дать еще один залп — по обозникам, чтобы выручить старшего группы.
Пожилой повар Дюков ходил возле костра, и вид у него, прямо скажем, был мрачный: попробуй накормить бойцов, когда картошки и той в обрез, а муки вовсе нет. Возле пылающего костра появился верхом на коне Костя.
— Гарцуешь? — недовольно проворчал Дюков. — Лучше бы котлы промыл, как когда-то. Или картошки начистил. Гарцевать все мастера, а ты попробуй из ничего обед приготовить! И чтоб все сыты были.
— Ладно, дядька Дюков, — засмеялся Костя, — теперь будет из чего приготовить. Мы вам муки достали.
— Муки? — сразу повеселел повар. — Мне бы с полмешочка.
— Целый обоз у немцев отбили!
— Где же он? — заволновался повар.
— Посты уже миновали, — сказал Костя. — Сейчас…
Вскоре трофеи были в лагере. «Братков» начали качать. Дюков объявил, что приготовит затирку с приправой и первыми наполнит до краев котелки «братков».
На затирку с приправой собрался весь лагерь. Ждали, шутили. Только Дюков ничего не слышал: озабоченно прохаживался возле котлов, черпал то из одного, то из другого большим половником, дул на варево, пробовал и что-то недовольно бормотал. Наконец пожал плечами и махнул рукой. Непонятно…
Первым, конечно, Дюков налил затирки «браткам». Потянулись к котлу и другие партизаны со своими котелками.
Стали, обжигаясь, пробовать густое варево.
— Ребята! — воскликнул кто-то, — а затирка действительно с приправой. Ай да повар!
Дюков сплюнул, отвернулся и зашагал прочь от костра.
Выяснилось, что мука, захваченная «братками», была подмочена керосином. В результате затирка получилась с неприятным запахом.
— Ничего, — сказал пожилой усатый партизан. — Все одно — еда, хлебушко.
После ужина командиры рот построили своих бойцов. Никитин прошел перед строем.
— За особую активность, проявленную при захвате ценных документов, — сказал он громко, — разведчику Буднику от имени командования объявляю благодарность! Одновременно объявляю благодарность всей группе наблюдения за захваченные трофеи и особенно за муку! — Никитин помолчал немного, потом сказал, уже другим, жестким голосом: — А за самовольное нарушение приказа командира роты старший группы Будник переводится на трое суток в подсобные рабочие на кухню, остальные — на двое.
— Вот это и есть настоящая затирка с приправой, — шепнул на ухо Косте Жора по прозвищу Матрос.
Вечером Костю позвали к комиссару: «браток» зашел в землянку, застыл по стойке «смирно». Муравьев сдержанно улыбнулся:
— Вольно! И садись-ка к столу. Чаем угощу.
Пили чай. Комиссар расспрашивал о самочувствии, о настроении. Под конец разговора сказал:
— Пойми, Костя: не одной смелостью отряд силен, но и железной дисциплиной. Это первый армейский закон. А в наших партизанских условиях он особенно важен. Ты из-за легковушки мог и сам погибнуть, и друзей погубить.
Костя подавленно молчал.
— Ничего! — Комиссар дружески хлопнул мальчика по плечу. — Боец ты у нас молодой. — Петр Игнатьевич вздохнул. — Даже юный. На ошибках, как говорится, учатся. Только, Кастусь, нельзя нам ошибаться. Понимаешь?
— Понимаю… — прошептал мальчик.
Подпольщики из Минска сообщили: на аэродроме, который расположен на окраине города, в полуразрушенном помещении, фашисты устроили большой склад зенитных и других снарядов. Склад стал действовать недавно, охрана пока слабая… Снаряды — это взрывчатка!
И командование разработало план операции.
Костя знал, что руководить группой захвата будет опытный разведчик, кадровый командир Красной Армии, фамилия которого была неизвестна. Звали его в отряде просто Иваном. Может, имя такое было у человека, а может, партизанская кличка. Спрашивать, уточнять не полагалось. Да и видели Ивана в расположении партизан редко. Обычно он где-то подолгу пропадал, потом снова на короткое время появлялся в отряде. Костя его видел трижды. Высокий, сухощавый, подтянутый, со светлыми, гладко зачесанными назад волосами и голубыми глазами, он внешне походил на немца, стопроцентного арийца. Однажды мальчик видел его в форме обер-лейтенанта фашистской армии. Говорили, что Иван блестяще владеет немецким языком, имеет настоящие немецкие документы, знает все повадки гитлеровских офицеров и свободно, открыто посещает Минск, Койданово, Столбцы, Узду, Барановичи, Несвиж. У бесстрашного разведчика был и черный «опель», который водил молчаливый шофер в форме ефрейтора фашистской армии.
Сколько Костя ни просился у командира роты в группу по захвату склада, его не брали. Возможно, формы немецкой по росту не нашлось или не могли ему простить нарушения приказа командования.
Однако Муравьев все же порекомендовал командиру роты взять Костю в группу прикрытия; комиссар внимательно следил за судьбой юного партизана, как, впрочем, и всех «братков».
Задача группы прикрытия была непростой: предстояло пробраться по ржи как можно ближе к шоссе Минск — Слуцк, залечь в бурьяне возле дороги. И как только дорога будет свободной, дать сигнал — поднять над рожью пучок травы на шесте. Группа захвата, переодетая в немецкую форму, на трофейных подводах должна выехать из леса на шоссе и двинуться к аэродрому, на окраину Минска. Подвод много — целый обоз. Значит, необходимо выбрать такой момент, когда шоссе длительное время будет безлюдным. Немцы ведь не дураки, сразу догадаются, какие «обозники» в такое неспокойное время выезжают из лесу. Тогда не миновать боя. Группа прикрытия, конечно, будет стоять насмерть. Такая у нее задача. Но ведь если сорвется выполнение задания, и группа захвата может погибнуть.
Перевалило за полдень. Редкие тучки, собравшиеся было в небольшие облака, расползлись по небу прозрачным белесым маревом. Невыносимая жара. Даже жаворонки в небе не звенят, спрятались в прохладной тени во ржи. Перестали выкрикивать свое «пить-полоть» перепелки.
Черный «опель» давно промчался по шоссе в сторону Минска. А обоз все не мог выехать из леса. Егоров не раз собирался дать сигнал Ремезу поднять орешину с пучком травы. Но тут же торопливо опускал руку: или со стороны Минска, или со стороны Слуцка отчетливо слышался гул машин и треск мотоциклов. Егоров нервничал: то расстегивал, то, несмотря на жару, застегивал пуговицы на воротнике гимнастерки, глаза его горели сухим блеском.
Наверняка в лесу волнуются еще больше. И командование, и разведчики из группы захвата.
— Товарищ командир! — К Егорову подполз Костя. — Я думал, думал… И придумал!
— Что же ты придумал? — Егоров с некоторым недоверием посмотрел на мальчика.
— Надо возы в группе захвата нагрузить дровами! — Костин голос прервался от возбуждения. — В лесу много штабелей дров, еще с довоенного времени. С дровами из леса можно будет смело выехать. Фашисты их и летом и зимой вывозят.
— С дровами… — Егоров нахмурил выгоревшие брови и застучал ногтем по горячему от солнца и круглому, точно сковорода, пулеметному диску. — А ведь это мысль! Молодец, Кастусь! Давай жми в лес! Эх, если бы раньше сообразили! Теперь пока нагрузятся, пока выедут…
Костя пулей помчался в лес. Но что это?.. Несколько повозок на железном ходу выезжали из леса. Костя растерянно оглянулся — нет, Ремез не поднимал сигнальной орешины. Что же случилось? Почему группа захвата двинулась без сигнала, в открытую, на шоссе?
Егоров от удивления вскочил во весь рост. Теперь все смотрели на обоз, который неторопливо направлялся к шоссе. Круглые чурбаки аккуратно уложены на пароконные подводы, а на дровах сидели «немцы».
— Сами догадались! — обрадовался Костя. Самолюбие его было польщено: партизаны выбрали тот же вариант, какой предложил и он.
Колонна спокойно выехала на шоссе и свернула в сторону Минска. Трижды их обгоняли мотоциклы. Раз из Минска промчался грузовик, полный немецких солдат. «Обоз с дровами» не вызвал подозрения.
Группа прикрытия должна была встретить обоз, если все будет хорошо, уже груженный снарядами. Если же нависнет опасность, прикрывать его отход в лес, вступать в бой с врагом.
Все обошлось благополучно. Как потом рассказывали партизаны из группы захвата, склад был взят без боя, тихо, только сняли охрану. Близился рассвет, когда группа прикрытия, залегшая во влажной от росы ржи, увидела на шоссе первых лошадей…
Более двадцати пароконок, тяжело нагруженных снарядами разных калибров, спокойно свернули в сторону Колодинского леса и растянулись по проселочной дороге, выдавливая глубокие колеи на отсыревшей земле…
Из захваченных снарядов партизаны выплавляли тол, а то и просто использовали их вместо мин. И снова поднимались на воздух вражеские мосты и машины, летели под откос эшелоны.
Дня через три Костя увидел Ивана. С комиссаром Муравьевым они проходили близ шалаша, возле которого Костя остругивал жердь для Дюкова, под котлы.
— Молодец, Костя! — сказал Муравьев. — Мне Егоров все рассказал.
— За что же молодец, товарищ комиссар? — смутился мальчик. — Ведь без меня догадались…
— За то молодец, что думал, выход искал. И нашел его. Знаешь, что Суворов сказал? Побеждают не числом, а уменьем.
Подпольщики из Минска и партизанская разведка сообщили: скоро передышке конец, немцы завершают подготовку к новой карательной экспедиции. Выдержать второй такой бой, как под Александровом, отряд пока не был в силах. К тому же и местность не позволяла вести многочасовой оборонительный бой. Поэтому начали готовиться к рейду. Командование отряда отдало приказ: из трофейных пароконок готовить пулеметные тачанки. Так Костя попал на партизанский «танковый завод», как шутя называли его в отряде.
Мальчик работал без особой охоты. Как, впрочем, вся «строительная бригада». Многие не верили в полезность этого дела. Разве тачанки — современное вооружение?
На «танковый завод» пришел Муравьев.
— Слышал, друзья, работа не шибко спорится?
— Точно, товарищ комиссар, — признался пожилой плотник Лихарь. — Не лежит к ней душа. Делаешь-делаешь, а что толку? В первом же бою увидите: весь наш труд коту под хвост.
Лихарь был старый опытный мастер. Он, Дорохов, Лапцевич да Костя делали помосты в задней части тачанок — для пулеметов: прорезали дырки для колес «максимов», устанавливали крепления, ладили сиденья для пулеметчиков.
— Нет, дорогие товарищи, — убежденно сказал комиссар. — Очень нужным делом вы занимаетесь. Отсиживаться долго немцы нам не дадут. Отряд пойдет в рейд. И тогда, уверяю вас, тачанки себя покажут. Это же движущиеся пулеметные точки! Их всегда можно перебросить с хвоста в голову колонны и на фланги.
Подошел капитан Никитин. Молча послушал, что говорил комиссар, и добавил:
— Я думаю, не лишне было бы и мешки с песком положить: надежная защита от пуль.
— Товарищ командир, — запротестовал Лихарь, — тогда эти «танки» совсем неповоротливыми станут.
— Ничего, маневренности у них хватит, — твердо стоял на своем командир. — Да и мы можем лишнюю лошадиную силу дать. Зато пулеметчики будут более надежно защищены от пуль. И помните: станок пулемета должен быть как влитой, пулемет, помост, тачанка — одно целое, при всякой езде. А ствол легко и быстро должен поворачиваться в любую сторону.
На «танковый завод» добавили еще двух человек: набивать песком немецкие мешки и обкладывать ими тачанки.
И вот настал день испытания «партизанских танков». На первую тачанку сел за пулемет сам командир отряда.
— Кастусь, будешь править лошадьми, — сказал он.
— Слушаюсь, товарищ капитан! — У Кости от радости перехватило дыхание.
Мальчик вскочил на тачанку, схватил вожжи и, пригнувшись, гикнул на лошадей. Те рванули галопом.
— Быстрее гони, быстрее! — крикнул Никитин.
Кнут свистнул в воздухе, и кони полетели стрелой.
…Мчится тачанка по лесной дороге, по корням, ухабам. Костя свищет кнутом над спинами лошадей. А к пулемету, прочно закрепленному в специальных прорезях на дне тачанки, припал капитан. Он ловит на прицел пни, деревья, проверяет, удобно ли будет вести пулеметный огонь на ходу.
— Быстрее, Костя, быстрее!
«Эх, — думает юный партизан, — проверить бы сейчас тачанку в бою, дать настоящую очередь из «максима» по фашистам!»
В деревни близ Колодинского леса начали съезжаться полицаи и немцы. Сомнений не было: фашисты наращивают силы вокруг партизанской базы. Над лесом стали чаще летать вражеские самолеты. Иногда они будто повисали над бором, кружились, как хищники, высматривая добычу.
По всем направлениям командование партизанского отряда послало усиленные разведывательные группы.
Костя получил самостоятельное задание: отправиться в разведку в деревню Колодино — именно оттуда ждали главного удара врага.
В рваных штанах, посконной рубашке, с кнутом через плечо шел он, ни от кого не скрываясь, в деревню Колодино. Но уже при входе в деревню мальчика задержали.
— Кто такой? — окликнул постовой полицай, настороженно рассматривая Костю. — Откуда?
— Из Рудкова. Корова наша потерялась, дяденька, — жалобным голосом ответил разведчик. — Вы не видели? Пегая, белое пятно на лбу, один рог сломан.
Полицай повернулся к хате, крикнул:
— Старшой!
«Караульного начальника зовет», — догадался Костя.
Появился полицай в надвинутой на переносицу пилотке.
— Задержал, — доложил постовой. — Говорит, из Рудкова, корову потерял.
— Да гони ты его в шею, чтоб не болтался под ногами, и делу конец! Нашел из-за чего шум поднимать. — Костя хотел уже шмыгнуть за угол, но старшой вдруг спохватился.
— Стой! Был приказ — всех, кто появится со стороны леса, задерживать. Ведь он из леса? — повернулся полицай к постовому.
— Из леса.
— Не имею права нарушать «Инструкцию по борьбе с партизанами». Раз из леса — отведем в штаб.
В расчеты Кости вовсе не входило попасть в штаб, на допрос, но куда деваться?
— Цырун! — позвал караульный начальник.
Из хаты нетвердыми шагами вышел молодой полицейский в расстегнутом мундире, с синяком под глазом.
— Отведи в штаб. Пусть допросят, — кивнул начальник на Костю: — Корову, видишь ли, ищет!
— Нашел забавку — с детьми возиться, — недовольно проворчал полицай и сплюнул сквозь зубы. — А там братва в очко режется и мне банковать.
— Успеешь еще свои марки проиграть, — цыкнул начальник. — Выполняй приказ!
И полицай повел Костю на другой конец деревни. Улица была забита машинами, к некоторым прицеплены пушки. Машины, замаскированные ветками, стояли и во дворах.
— Дяденька, отпустите! — начал канючить Костя, хотя и знал: дело дохлое. Надо как-то по-другому выкручиваться. — Мне без коровы домой никак нельзя — отец прибьет. Отпустите, дяденька!
— Я тебе не дяденька, дорогой племянничек, — с усмешкой сказал полицай. — И корову искать толку мало. Тю-тю! Поймали в лесу твою корову партизаны и сожрали сырую, без хлеба и соли.
— Да ну? — Костя, изобразив на лице ужас, замер на месте.
— Чтоб мне так кучу денег выиграть! — Полицай опять сплюнул сквозь зубы. — Но ты, парень, не горюй: не успеют бандиты твою корову переварить… — Полицай замолчал.
— Почему? — наивно спросил мальчик.
— Почему! — Полицай хмыкнул. — Тридцать машин полиции из Узды, Койданова и Минска прибыло. А по тот край — немцы. Как вдарим с двух сторон — потрохов от этих «мстителей», будь им неладно, не останется.
— Мне, дяденька, без коровы домой, в Рудково, никак нельзя, — опять захныкал Костя. — Отец убьет.
Полицай нахмурился, буркнул:
— Всех убьют. Кого раньше, кого позже. Пошли!
— Я и завтра, и послезавтра, и хоть три дня искать буду, — бубнил на ходу Костя, — но должен Подласку найти. Без коровы мне нельзя домой появляться…
— Если отпустят в штабе, то и сегодня и завтра можешь искать, — сказал полицай. — А потом — лучше ноги в руки и жми без оглядки. Тут такое начнется! Света белого не увидишь.
У Кости сильно забилось сердце: какие сведения! Их как можно быстрее надо в лагерь доставить. А тут шагай с этим подвыпившим полицейским. Что же делать?
— Дяденька, отпустите!
— Нельзя. Приказ.
Костя понурил голову. «Бежать бесполезно, пристрелит, — лихорадочно думал он. — Что, что предпринять?» Ничего путного на ум не приходило.
Штаб находился в высоком пятистенном доме. В комнате, заставленной столами, было несколько полицейских чинов из «высокого начальства». Одного из них Костя узнал: тот присутствовал, когда его допрашивали в полицейском застенке в Узде.
Конвоир доложил, вытолкнул задержанного на середину комнаты и, спросив разрешения, ушел.
Костю обыскали.
— Так ты пастух? — спросил именно тот полицейский, которого знал Костя.
— Да, дяденька начальник.
— По-моему, я тебя где-то видел…
Юному разведчику стало не по себе.
«Что, если этот предатель вспомнит, как допрашивали меня и Лену в Узде? — пронеслась в голове мысль. — Надо что-то сказать, чем-то отвести его подозрения, пока он не вспомнил».
— Мы, дяденька начальник, с папой зимой кадки в Валерьянах продавали, а вы ехали. Я вас тоже запомнил, — с радостью в голосе сказал Костя. — Мне папа тогда приказал, чтоб я шапку снял. Помните, мы без шапок стояли?
Полицай задумался, сморщил лоб.
— Не припомню что-то, — пробурчал он.
— Пьяный был, потому и не припомнишь, — засмеялись за столами.
Полицаю не понравились шутки приятелей, он спросил резко:
— Значит, отец — бондарь?
— Бондарь, дяденька. — И Костя понял, что сам себе уготовил ловушку: Рудково было рядом, а в деревне ведь наверняка не так много бондарей, и в Колодино «отца» в таком случае должны были хорошо знать. Но юный разведчик ничем не выдал своего волнения.
— Один он и кадки и бочки делает? — пристально смотрел на Костю полицай.
— Почему один? — спокойно сказал мальчик. — Я помогаю. Клепки строгаю, обручи набиваю.
— А ну покажи ладони! — Полицай вплотную подошел к Косте.
Мальчик поставил возле стола кнут, который держал в правой руке, и показал полицейскому ладони в мозолях, полученных в недавних хлопотах на «танковом заводе».
— Да, не врешь, — с некоторым разочарованием вздохнул полицай. — Мозоли у тебя от рубанка.
Костя снова взял в руки кнут. И… похолодел. На кнутовище отчетливо была видна надпись, сделанная химическим карандашом: «Первому водителю первого партизанского танка, бойцу третьей роты Косте вручается как именное оружие этот кнут». Такой шуточный подарок сделал ему Ремез. Тогда посмеялись, и Костя повесил кнут на сук сосны. Когда же он собирался в разведку, товарищи посоветовали взять прут в руку, но Костя запротестовал: «Какой это пастух пасет корову с прутом? Так только подпаски делают, когда черед отбывают». И вспомнил про кнут, повешенный на сук. А про злополучную надпись на нем совсем забыл.
И вот теперь этот кнут в полицейском штабе. Пока, правда, в руках Кости. Он держал его, как раскаленное железо.
— Дай мне кнут, а сам сбрасывай штаны, — встал из-за стола один из полицаев с забинтованной головой. — Я тебе еще одну клепку добавлю. Как раз ее тебе не хватает.
У Кости перехватило дыхание.
«Вот сейчас этот недобитый подойдет, возьмет кнут. И тогда…»
Нет, любые пытки Костя выдержит, никого не выдаст. Но так нелепо погибнуть из-за собственной глупости… И главное — не выполнить задания, когда в руках такие сведения!.. И тут он ясно услышал голос отца: «Спокойно, сынок. Возьми себя в руки. И помни: ты — сын революционного матроса. Из любого положения есть выход. Действуй!» И принял решение…
— Дяденьки начальники, — с неподдельными слезами в голосе взмолился Костя, — мне бы корову только найти… Я и в поле искал, и в лесу. Там тоже люди с винтовками были, но сказали, что никакой коровы не видели. Я был возле их окопов или землянок, не знаю, как они называются.
В большой комнате все сразу замерли. Стало тихо.
Только-только кончилось совещание. Полицаям нужны были точные сведения о партизанах. А тут — на тебе, сведения сами в штаб попали вместе с этим глупым пастушком.
Полицейский, который ходил по комнате, должно быть, самый главный здесь, остановился и внимательно посмотрел на Костю.
— Ты их видел? — внешне спокойно спросил он.
— Как вас, дяденька.
— Какие они? — перебил тот, что собирался добавить Косте клепку.
— А как и вы, военные. Забинтованные тоже есть. С винтовками.
— Винтовки у них какие? — спросил до сих пор молчавший полицейский, заросший рыжей щетиной.
— Обыкновенные. Есть и короткие. А одна со сковородкой наверху. И на ножках.
— Сколько всех бандитов? — спросил тот, что расхаживал по комнате.
— Точно не знаю, — простодушно сказал Костя. — Я видел человек двадцать.
— Сможешь показать то место на карте? — Полицай пристально смотрел на мальчика.
На столе вмиг расстелили военную карту.
— Нет, — Костя сосредоточенно нахмурил лоб. — По такой не смогу. Мне бы по школьной. Тогда бы я вам все показал — и Москву, и Ленинград, и Одессу, и Уральские горы, и Каспийское море. А по этой, нет, не смогу…
Напоминание о Москве, Ленинграде и Одессе совсем не понравилось полицаям. Они нахмурились, смолкли.
— Пусть ведет, — первым нарушил тишину перевязанный. — А там…
— Нет, — перебил главный. — Ломать план немцы не позволят. С ним пойдет наш человек. Подтвердится, тогда согласуем все с немцами.
— Дядька, мне бы корову найти… — Костя тер кулаком глаза.
— Корова твоя в лесу потерялась, — ласково сказал старший полицейский. — Мы сейчас дадим тебе человека, лесника. Он поможет отыскать твою корову. Но сначала ты отведешь его туда, где видел землянки и окопы.
К лесу по загуменьям шли трое — Костя, полицейский из штаба и лесник. Их нигде не останавливали — полицая из штаба знали. И за гумнами и на дороге юный разведчик тоже увидел много вражеской техники: тупорылые немецкие машины, серо-зеленые пятнистые броневики, пушки, минометы. В конце деревни, возле последнего поста, полицай сказал:
— Смотри, Хлюд, во все глаза. Хорошо ищи корову.
— Будет исполнено! — по-военному вытянулся лесник по фамилии Хлюд.
Едва они вошли в лес, как лесник вытащил из-за пояса топор и начал делать им зарубки на деревьях.
«Дорогу метит, — догадался Костя. — Выходит, не местный. Иначе свой лес хорошо знал бы. И выправка у него военная… Значит, никакой он не лесник, кадровый, гад».
Костя напряженно думал: «Что делать? Убежать или отвести «лесника» на базу? Если отвести в лагерь, то его придется уничтожить. Ведь он будет знать дорогу к партизанам. А может, и лучше, что фашисты будут знать дорогу? Тогда нам станет точно известно, в каком направлении они начнут наступать. Интересно, какие указания даны «леснику» обо мне? Отпустить или убить? Конечно, убить. Ведь я все могу рассказать партизанам».
А «лесник» продолжал делать зарубки на деревьях.
«Вот что, — решил Костя. — Выведу его на линию ложных окопов».
«А посты? — не давала покоя мысль. — Ведь могут не разобраться и одной очередью обоих…»
Костя начал звать:
— Подла-а-аска-а-а! Подла-а-аска-а-а!..
— Ты не очень-то ори! — зло оборвал его «лесник». — Разорался…
«Боится», — отметил Костя.
— А как же, дяденька, мы корову найдем, если звать не будем?
«Лесник» не ответил — настороженно всматривался в чащу.
— Подла-а-аска-а-а!
— …а-а-а! — ответило эхо.
— Тише ты! — яростно прошептал лесник.
— И чего это вы, дяденька лесник, всего в лесу боитесь? — наивно спросил Костя. — От каждого куста шарахаетесь, как заяц. Каждому пню кланяться готовы?
— Не твое дело, сопляк! Веди, куда приказали! — В голосе «лесника» были страх и ненависть.
«Нет, этот живым не отпустит, — понял юный разведчик. — Убьет и глазом не моргнет».
Слева трижды тревожно прокричала желна. Костя повернул голову на птичий крик, но ничего не увидел.
— Гляди у меня, — злобно процедил сквозь зубы «лесник», — попробуешь убежать, пристрелю!
Из кармана провожатого на Костю глянуло револьверное дуло.
— Дяденька, да вы что! Мы же корову ищем!
— Иди вперед!
Костя шел теперь впереди. Сзади слышались торопливые шаги «лесника» и его прерывистое дыхание.
Снова трижды тревожно прокричала желна.
Костя вырос в лесу и по голосу мог узнать любую птицу. Он понял: по-птичьи кричит человек, кто-то из своих, наверно, узнал его. И вот подает условный сигнал.
«Передовые, — подумал мальчик. — Когда я шел в деревню, здесь еще никого не было. Ну как, как их предупредить?»
Костя жалобно засвистел, подражая свисту лесного скитальца — черного дрозда. Переждал, потом снова засвистел, и в свисте этом был знак тревоги и предостережения.
— Ты чего рассвистелся? — разозлился «лесник».
— Ни кричать, ни свистеть не даете, — обиженно сказал Костя. — Как же я корову отыщу?
Впереди чуть шевельнулся куст можжевельника, и Костя ясно увидел синеватый вороненый ствол, который выдвинулся из густого куста. Мальчик вовремя заметил «секрет» и взял левее. Провожатый послушно шел за ним след в след.
Костя почувствовал себя спокойнее. Он был среди своих! А полицай, наоборот, нервничал все больше, часто оглядывался, настороженно вглядывался в лесной полумрак. Но зарубки делал.
«Здесь стрелять он не осмелится. Если только кто-нибудь выйдет из-за деревьев и остановит нас. Тогда от страха этот тип может и пальнуть в спину. Как же сделать, чтобы партизанские посты не задержали?»
— Подла-а-аска-а-а!.. Подла-а-аска-а-а!..
«Лесник» вздрагивает при каждом Костином крике. Однако молчит, уже не обрывает мальчика. Видно, понял: так больше похоже на то, что они ищут корову.
Наконец впереди показалась прогалина, видны кучки желтого песка, ясно обозначенные брустверы траншей и входы в землянки.
— Вот они, дяденька, окопы! А коровы нет. — Костя остановился, закричал во весь голос: — Подла-а-аска-а-а!..
— Молчи! — «лесник» больно сжал Костино плечо железной пятерней.
Из траншеи поднялся вооруженный человек. Из землянки вышел второй.
«Лесник» шмыгнул в густой ельник и притаился как заяц, готовый в любой момент сорваться с места и убежать.
— Подла-а-аска-а-а!.. — Костя направился к землянкам.
«Лесник» видел, что пастушок дошел до вооруженных людей, начал что-то негромко объяснять, размахивая руками. Его обыскали, стали расспрашивать. Потом набросились на мальчика. Донеслись крики:
— Ах ты, мерзавец! Опять про свою корову нам, партизанам, басни рассказываешь? Признавайся, кто подослал? — Костю схватили за ухо.
— Дяденьки… Пустите… больно…
— Застрелить его!
— Стой! Стрелять нельзя. Немцы услышат, догадаются, где лагерь. Лучше по-другому…
Мальчика куда-то потащили. Вскоре раздался его крик. И все стихло.
«Лесник» еще немного подождал и бросился из колючего ельника. Бежал он той же дорогой, которой привел его пастушок.
А Костя в это время стоял в землянке перед комиссаром и командиром и докладывал.
— Молодец, Кастусь! — похвалил командир. — Правильное решение принял, хотя и рискованное.
Комиссар обнял его за плечи и добавил:
— Вот ты и становишься настоящим солдатом партизанского фронта, сознательным, мужественным и хитрым. Теперь ты понял сам, парень: врага побеждают не только оружием, но и смекалкой.
Комиссар не успел договорить — в землянку вбежал начальник караульной службы, с порога доложил:
— Все, товарищ командир! Вывели из леса фашистского агента. Целый и невредимый побежал к своим. А так хлопцам хотелось взять его на мушку!
— Никого не заметил? — спросил комиссар.
— Он от страха даже дороги перед собой не видел, на деревья налетал как слепой. А говорят — у страха глаза велики.
Кто-то посоветовал спилить меченые деревья, а зарубки сделать в другом направлении — сбить фашистов с пути. Командир принял другое решение: заминировать всю дорогу, помеченную «лесником».
Вот тут и сказал свое слово дядя Леша, подрывник высшего класса, присланный в отряд из минского подполья. Он предложил использовать против фашистов целую систему минной обороны.
Просто поставить мины — это каждый сумеет. Ну, взорвется один-другой фашист, а потом враги отступят и будут бить из пушек и минометов, расчищая себе дорогу. По всему было видно: фашисты постараются захватить партизан врасплох. Об этом говорил и визит «лесника», и данные разведки, и то, что фашисты притихли… Ясно: готовятся к чему-то. Не было и бомбежек с воздуха, хотя незамаскированные ложные траншеи и землянки наверняка видели немецкие летчики. Но ни одной бомбы не упало на эти «позиции». Значит, и артобстрел, и бомбардировка — все приурочено к одному времени.
Дядя Леша предложил заминировать всю дорогу, приготовленную «лесником» для фашистов. Но взорвать минные поля одновременно, когда немцы и полицаи растянутся вдоль всего пути, отмеченного зарубками.
План одобрили. Дядя Леша с подрывниками и приданными ему бойцами приступил к делу.
Костя был консультантом, «токарем-пекарем первого разряда», как шутливо называл его дядя Леша. Они вдвоем до самого края леса повторили маршрут юного разведчика с «лесником», и подрывники в местах, указанных дядей Лешей, закладывали недавно привезенные с аэродрома снаряды, протягивали невидимые паутинки тонкой медной проволоки к электрозапалам, маскировали их мхом, хвоей, листвой. Надо было торопиться: фашисты вот-вот пойдут в наступление.
— В чаще ставить мины не будем, — говорил подрывникам дядя Леша. — Фашисты сюда не полезут. Они пойдут по наиболее открытым местам.
— Да, — подтвердил Костя, — и «лесник» обходил чащобу.
— А если все же попрут чащей? — спросил кто-то из подрывников. — Тогда весь наш замысел на ветер?
— Не попрут, — убежденно сказал дядя Леша. — Даже в мирное время человек по лесу пробирается так, чтоб было легче пройти. А тут, во-первых, страх, а во-вторых, фашисты к лагерю будут стараться подойти тихо. Значит, надо минировать более открытые участки. Тогда и поражаемая площадь при взрыве будет наибольшая.
Система дяди Леши позволяла свободно ходить по заминированному участку. Мины взорвутся только тогда, когда будут включены подрывные машинки «МП». По медным жилкам проводов к электрозапалам побежит ток и… Костя представил эту картину: ох и жарко будет фрицам.
— А если взрыв, выстрел или еще что-нибудь нарушит цепь? — спросил командир. — Что тогда?
— Дадим ток по запасной, аварийной, схеме одновременно из разных электроисточников, — спокойно объяснил дядя Леша. — К тому же основные узловые заряды соединены у нас детонирующим шнуром. От их взрыва сработает вся система.
— Надежно?
— Надежно, товарищ капитан. Фейерверк будет знатный. Надолго запомнят. Если будет кому запоминать.
— Хорошо было бы перед взрывом остановить их на минуту, — в раздумье сказал комиссар. — Сбить передних в кучу, задержать. Тогда, если что, и скосить автоматным огнем легче.
— Как же ты их остановишь да еще в кучу сведешь? — засмеялся начальник штаба. — Разве на елке стенгазету с карикатурой на Гитлера повесить?
— А что, если чучело Гитлера сделать? — предложил Костя. — И на дороге поставить. В мундире.
— А что? Мысль стоящая! — загорелся Муравьев. — Сделаем чучело и заминируем его!
Чучело соорудили быстро: сбили из кольев крест, воткнули в землю, надели на него пробитый пулями рваный эсэсовский мундир. Подольше пришлось повозиться с головой, но в конце концов сделали и ее — из гнилого старого пня. Вместо глаз прикрепили две выпуклые белые пуговицы из немецкой шинели, вместо носа — гнилую почерневшую шишку, волосы сделали из конского хвоста. Под мышкой одной руки у «фюрера» торчал березовый крест, другую он поднимал в фашистском приветствии.
К чучелу была прикреплена вывеска с надписью, сделанной большими буквами по-немецки и по-русски: «Адольф Гитлер». А невидимый проводок сбегал по колу вниз и скрывался в траве.
К вечеру следующего дня минная оборона была закончена и, как сказал дядя Леша, «система сдана в эксплуатацию».
Июльским утром, задолго до того, как первые лучи солнца позолотили вершины бора, передовые посты доложили: фашисты большими отрядами пехоты начали наступление. Идут тихо, без выстрелов и артиллерийской подготовки.
Молча, как привидения, прикрываясь утренним туманом, наступали на Колодинский лес черные волны вражеских цепей.
Шарк-шарк, шарк-шарк — стелился и тонул в тумане лощины шорох от все ближе и ближе подходивших к лесу врагов. Напуганный непонятным топотом ног из картофельной ботвы выскочил заяц, на миг остановился и быстрее-быстрее отсюда, подальше от непонятных звуков. Ворона, летевшая из леса, увидела черные фигуры и тоже шарахнулась в сторону. Тревожно застрекотали сороки на краю леса. Передовые посты партизан начали незаметно отходить…
Бой под Александровом многому научил и фашистов. Они понимали: перед ними сильная, спаянная дисциплиной, закаленная в боях воинская часть, отлично освоившая тактику партизанской войны. И чтобы не нести лишних потерь, немцы вперед пустили полицейские подразделения — предателей из окрестных гарнизонов.
Первые лучи солнца позолотили облака, потом скупо тронули вершины лохматых елей, заиграли янтарем на прямых и высоких стволах сосен. А в лесной чаще еще держался полумрак.
Цепи черных фигур сжались, уплотнились, старались двигаться по более открытым местам, где хоть на несколько метров вперед просматривалась местность.
Комиссар Муравьев, дядя Леша и Костя находились на передовом посту и по мере приближения врага бесшумно отступали в глубь леса.
— Глянь, Костя, — Муравьев протянул мальчику свой бинокль, — может, своего знакомого увидишь. Похоже, полицаи идут по его зарубкам.
Костя поднес бинокль к глазам и сразу среди деревьев увидел «лесника».
— Вон, вон! Третий справа! В ели всматривается, зарубки ищет… А возле него самый главный полицейский чин! Он меня допрашивал…
— Значит, — прошептал комиссар, — все пока идет, как задумано.
Дядя Леша отдавал последние указания подрывникам.
Все дальше и дальше в лес отходили передовые посты партизан. Вокруг полицейских и фашистов теперь была настоящая чащоба. И тишина. Ни человеческих голосов, ни команд. Нарушал ее только неожиданный треск сухой ветки под вражеским каблуком.
В лесу совсем рассвело, и черные цепи начали двигаться смелее и увереннее.
Но что это? Фашисты остановились. «Лесника» — он теперь был отчетливо виден в своей черной шинели и черной пилотке — обступили полицаи и немцы, что-то расспрашивают, похоже, злятся. «Лесник» оправдывается, смотрит по сторонам, растерянно разводит руками.
— Разиня! — шепчет Костя с досадой. — Свои же метки потерял! Среди белого дня дороги не найдет.
— Могут сменить направление или расползтись по лесу, — помрачнел дядя Леша. — Тогда наша работа пойдет насмарку. Только зря взрывчатку изведем.
— Как же им дорогу подсказать? — подумал вслух комиссар.
К «леснику» подошел немецкий офицер и с размаху ткнул его в грудь стволом автомата. Полицай отшатнулся, отброшенный ударом, и бестолково забегал от дерева к дереву.
— Товарищ комиссар! — прошептал Костя. — Разрешите я дроздом просвищу? Когда мы шли, я так свистел. Может, услышит и вспомнит.
— Попробуй, — сказал Муравьев.
Среди утренней тишины послышался тоскливый крик дрозда.
«Лесник» будто окаменел. Он внимательно вслушивался в птичий крик. Потом осторожно двинулся на него. И вдруг повеселел: заметил свою зарубку на елке, замахал полицейским и немцам руками — нашел!
Цепи врагов начали приближаться к прогалине. И неожиданно замерли на месте: перед ними стояла человеческая фигура с протянутой вперед рукой.
Старший полицай высунулся из-за ствола сосны, за которую мгновенно юркнул, увидев «противника». Встал из-за кочки немецкий офицер — секунду назад он молниеносно распростерся на земле. Теперь все видели: перед ними не человек, а чучело. Причем чучело Адольфа Гитлера!
Немецкий офицер жестом показал: убрать! Старший полицейский чин, «лесник» и еще не сколько предателей бросились к чучелу. Сам офицер с немецкими солдатами остались на месте. Замерли в нескольких шагах от «фюрера» и остальные полицейские.
— Ну, дружище, твое время, — прошептал Муравьев в самое ухо дяде Леше. — Как только грохнет, включай…
Дядя Леша был начеку: держал в руках небольшую подрывную машинку со вставленным ключом.
Полицаи сняли с чучела офицерскую шапку, сбили прикладом голову «фюреру». «Лесник» схватился за вбитый в землю кол. Кол не поддавался. Тогда полицай начал раскачивать его из стороны в сторону, намереваясь вырвать из земли. Но кол был вбит крепко. Видя беспомощность подчиненного, старший полицейский поспешил ему на помощь. Они напряглись и разом рванули кол.
В то же мгновение утреннюю тишину расколол сильный взрыв. Вместе с остатками «фюрера» вверх полетели черные пилотки и останки их хозяев.
А вслед за первым страшным эхом начали греметь новые и новые взрывы. Передние цепи атакующих были уничтожены. Остальные бросились назад, но взрывы настигали их и на краю леса, справа и слева — со всех сторон. Казалось, взрывались пни, кочки, деревья, сама земля под ногами у оккупантов и предателей. В грохоте тонули стоны и крики раненых. Уцелевшие не обращали на них внимания, в панике разбегались во все стороны.
Наконец фашисты опомнились: ударили из пушек и Минометов. С минского аэродрома поднялись в воздух вызванные по рации бомбардировщики. Однако основной удар вражеской, авиации и артиллерии приняла на себя ложная «линия обороны».
Отбомбив «партизанские позиции», вражеские самолеты улетели, и сейчас же новые цепи полицейских и немцев пошли на штурм Колодинского леса.
Партизаны встретили атакующих прицельным огнем из пулеметов и автоматов.
Атака захлебнулась, фашисты залегли.
Снова загрохотали вражеские пушки и минометы. Но теперь они били не по ложным позициям, а по настоящим окопам и траншеям, в которых находились народные мстители. Партизаны несли тяжелые потери.
Командование приняло решение — разделить отряд на две части: первая половина примет бой и будет удерживать врага до тех пор, пока вторая не прорвется в Никольский бор.
Костю назначили в группу прорыва.
Партизаны сначала ползли, чтобы не попасть под пули фашистских снайперов, потом, перебегая от дерева к дереву среди рвущихся мин и снарядов, оказались наконец за линией артиллерийского огня. Но здесь было открытое поле. Первые группы партизан, пулеметные тачанки и обоз еще не успели его миновать, как появился фашистский самолет-разведчик. Одновременно с фланга, из ельника, начали стрельбу вражеские пулеметы. Дорога была отрезана.
Лишь несколько тачанок прорвались в Никольский бор и там, развернувшись, открыли огонь по ельнику, где засели немецкие пулеметчики.
Фашисты перенесли огонь на Никольский бор. Снова в небе появились фашистские самолеты, началась бомбежка. Все окуталось, хотя и ненадолго, дымом. Этим воспользовались партизаны. Костя и еще несколько бойцов поползли вперед, зажигая и разбрасывая дымовые шашки. Свистели пули, выли осколки, во рту горчило от пороховой и тротиловой гари. Под дымовой завесой остатки двух рот из группы прорыва и те немногие, оставшиеся в живых партизаны, которые прикрывали отход, достигли наконец Никольского бора и пошли в лесную глубь, куда противник, понесший огромные потери, не рискнул сунуться.
…Обескровленный в жестоком бою с превосходящими силами противника, отряд остановился на короткий отдых в лесу между Теляковом и Долгиновом. То были родные места Кости — еще прошлым летом пас он здесь Красулю, потом был проводником в группе Уколова. Хотелось хоть на минуту забежать домой, обнять отца, увидеть сестер, брата Толика, припасть горячим лицом к сухим, натруженным рукам матери, попросить у нее прощения.
«Прости, мама, я не мог поступить иначе. Но я обязательно вернусь!» Эти слова он повторял всегда, когда думал о доме.
В составе небольшой группы юного партизана послали в разведывательную операцию под Минск. В родные места Косте попасть после выполнения задания не удалось: отряд перебазировался в Старосельский лес.
И здесь пробыли недолго: по следам отряда шли каратели. Фашисты применили новую тактику — стоило никитинцам проявить себя в коротком бою или малой диверсии, тотчас по их следам бросались два-три моторизованных батальона, которые завязывали бои, неотступно шли за отрядом, изматывая его силы и так бывшие на пределе. Если отряду удавалось оторваться, найти укрытие в лесу, фашисты «передавали» партизан другим свежим воинским частям. Приходилось делать большие переходы, часто менять стоянки, чтоб сбить врага со следа. Все это стоило огромного напряжения.
В начале июля 1942 года отряд повернул на запад, обошел Негорелое и оказался у разъезда Колосово. Разведчики на конях выскочили к самой железной дороге. На путях под парами стоял состав с несколькими вагонами, в которых находились немцы. Фашисты, очевидно, хотели перехватить партизан при переходе через железную дорогу, но не успели еще выгрузиться.
Разведчики мгновенно укрылись в лесу. Возможно, фашисты их даже не заметили. А Костя замешкался: он впервые в жизни близко увидел настоящий паровоз, вагоны.
…И вспомнился новогодний школьный вечер. После самодеятельного концерта начались игры у нарядной елки. Нина, смуглая, с густыми черными волосами, сверкнув в сторону Кости глазами, загадала загадку: «Ем я уголь, пью воду, за собой обоз веду. Тот обоз на сто колес, а зовусь я…» — «Паровоз!» — хором закричали со всех сторон. Только Костя промолчал.
«Мальчики, девочки, ко мне! — возбужденно крикнула Нина. — Будем играть в поезд! Станция назначения — Будущее!»
К Нине подбежали все ребята. Девочки схватили друг друга за локти, мальчики стали за девочками. Зафыркали со смехом, затопали по полу валенками. А Костя стоял в стороне, почему-то не решаясь присоединиться к «поезду».
«Костя! Иди к нам, становись впереди!» — позвала Нина.
«Неужели все это было всего лишь год назад? — с изумлением подумал мальчик. — Как в другой жизни».
…Немцы бегали, суетились, начали устанавливать на площадке последнего вагона пулемет. Очевидно, все-таки увидели партизан.
Рыжий конь, на котором сидел Костя, нетерпеливо перебирал ногами.
— Костя! — услышал он из густого ельника голос командира группы. — Ты что, заснул?
— Скачите в отряд! — крикнул Костя в ответ. — А я здесь останусь, отвлеку их.
Разведчики вихрем полетели по просеке в глубь леса. А Костя увидел: фашисты уже заложили ленту и припали к пулемету. Сейчас они откроют огонь!
Юный партизан дал длинную очередь по пулеметному расчету прямо из седла, потом еще раз повел стволом по вагонной площадке, по окнам.
— Ага! Припекло! — крикнул Костя. — Пока не поздно, драпайте до своего Берлина!
В ответ с паровоза ударил ручной пулемет. Над головой засвистели пули, начали вспарывать землю вокруг, поднимая фонтанчики сухого песка. Рыжий был прошит сразу несколькими пулями. Он резко вздрогнул, захрапел и рухнул на землю. Костя едва успел соскочить с него.
— Прощай, Рыжий! — прошептал мальчик, чувствуя, что по щеке ползут слезы. — Прости, что не сберег тебя…
Оставаться на открытом месте было невозможно: из вагонов его видно как на ладони. Костя стремительно рванулся за штабель из шпал и досок.
Пули вонзались в дерево рядом, летели щепки. «Это хорошо, что фашисты ко мне прилипли, — подумал Костя. — Меньше будут в лес смотреть».
Ведь именно в этом месте отряд должен был перейти железную дорогу. Разведчики, наверно, уже докладывают командованию о положении на разъезде.
Костя подсчитал свои боеприпасы: полдиска патронов в автомате, наган, три гранаты. Этого хватит, чтобы дорого заплатить за жизнь. Но основная боевая задача — задержать врага.
«Нет, бандюги, — с ненавистью подумал мальчик, — это вам не из самолетов безоружных людей на шоссе расстреливать». Костя перевел рычажок автомата на бой одиночными выстрелами. Так можно сэкономить десяток-другой патронов. Стрелять надо только наверняка.
По-пластунски он отполз к другой стороне штабеля, осторожно выглянул. Немцы, не видя его, наугад стреляли по штабелю шпал. Вдоль состава бежал офицер, что-то выкрикивая. Стрельба прекратилась.
«Живым хотят взять, — понял Костя. — Ну, попробуйте». Спокойствие и хладнокровие завладели им. Юный партизан вскинул к плечу автомат, поймал на мушку длинную фигуру офицера и плавно нажал на спуск. Сухо треснул одиночный выстрел. Офицер будто споткнулся обо что-то и упал.
Одни фашисты, прыгая с подножек, бросились за насыпь, другие, наоборот, укрывались в вагонах. Опять поднялась стрельба. Теперь по штабелю стреляли из всех вагонов. Под прикрытием огня немцы начали выскакивать из теплушек, короткими перебежками приближаться к шпалам. Их выводил из себя этот нелепый бой с маленьким партизаном. Кто мог подумать: сидел на рыжем коне перед вагонами мальчишка, по-детски наивно рассматривал паровоз и вдруг — такая солдатская хитрость, мужество, настойчивость! Отличный «язык», если его взять живым!
Немцы приближались. Костя понимал: через несколько мгновений они бросятся к штабелю. Сразу с разных сторон. И это будет его последний бой.
Мальчик снова перевел автомат на бой очередями, подготовил гранаты. И в этот момент из леса выехали партизанские тачанки, развернулись и ударили по вагонам из всех пулеметов.
Часть немцев была перебита, остальных загнали на паровоз, прижали к рельсам. Фашисты уже не могли вести прицельный огонь.
Под прикрытием пулеметов никитинцы пересекли железную дорогу. В считанные секунды из шпал и досок был сделан настил и по нему промчался обоз с ранеными. Воспользовавшись паникой фашистов, Костя перебежал открытое пространство и скоро был среди своих.
И железная дорога и шоссе остались позади. Партизаны были уже в глубине леса, и только тут последовал приказ остановиться на привал. От долгой ходьбы и тяжелого груза подкашивались ноги. Хотелось лечь на землю и отдохнуть хоть несколько минут. Старший группы пулеметчик Егоров распорядился:
— Четверть часа — отдых в ельнике… — И в это время на проселочной дороге послышался топот ног.
— Может, кто-то из наших отстал? — предположил Виктор Колос, вытирая ладонью пот с лица.
— А ну, Костя, глянь! — приказал Егоров.
Мальчик выглянул из-за елей и сразу спрятался: метрах в двухстах двигалась колонна немцев.
— Фашисты! — шепотом доложил он Егорову.
— Ложись, — скомандовал старший. — Может, пройдут и не заметят нас.
Немцев была целая рота. Они остановились недалеко от придорожного ельника. Подъехали две подводы, нагруженные лопатами.
Фашисты выставили охрану, разобрали лопаты, начали копать вдоль шоссе окопы. Доносились слова: «партизан», «аллес капут».
— Засаду нам готовят, — прошептал Егоров. — По их расчетам, мы завтра здесь должны пройти. Опоздали, голубчики… Костя, беги к нашим, одна нога здесь, другая — там! Будет им «аллее капут»!
Отряд, расположившийся на привал, был поднят по тревоге; роты спешно двинулись назад, к лесной дороге, разворачиваясь в боевой порядок.
Немцы вырыли окопы и, похоже, ничего не опасаясь, направились назад той же дорогой, по которой пришли.
Свинцовый ливень из ельника сразил большую часть колонны. Уцелевшие фашисты бросились врассыпную, начали отстреливаться, но их всюду настигали партизанские пули. Бой был яростный и короткий — вся рота немцев была уничтожена.
Привал пришлось прервать. Все понимали: где-то недалеко главные силы карателей, надо быстрее перейти на новое место. Партизаны, превозмогая неимоверную усталость, двинулись дальше. Теперь Костя шел впереди, вместе с разведчиками.
Однако оторваться от карателей не удалось. При выходе из ельника партизан встретили танкетки и мотопехота фашистов. Враг открыл ураганный огонь. Танкетки пошли в атаку, за ними двинулись цени в серо-зеленых мундирах. И тут Костя увидел, как навстречу бронированным машинам, что медленно ползли по лесной дороге, лавируя между стволами деревьев, побежали два бронебойщика. Мальчик знал: у них противотанковые ружья. Однако партизан заметил и враг. Трассирующие линии пуль, как косой, прошили густой ельник, метнулись по высокой некошеной траве.
Все с волнением следили за смельчаками.
— Отсечь пехоту! — послышался голос командира.
Ударили пулеметы из тачанок. Цепи атакующих фашистов поредели, сбились, начали отставать от танкеток, а потом залегли. Но на придорожной траве серо-зеленые мундиры все равно были хорошо видны. Пулеметчики сразу же открыли огонь по вражеским солдатам.
— Шаметько, Колос, Синявский, Будник! — крикнул комроты Александр Балюкевич. — Если бронебойщики не остановят танкетки, подорвите гранатами! Приготовиться!
Микола Синявский расстегивает тяжелую сумку, в которой лежат четыре противотанковые гранаты, по одной на брата. И танкеток четыре.
Костя крепко сжимает шершавую ручку противотанковой гранаты, вставляет в нее запал, наблюдает из укрытия за лесной дорогой.
По дороге одна за другой движутся танкетки с черными крестами на бронированных бортах, с пулеметами, которые стреляют не переставая.
Костя выбирает последнюю танкетку: она ползет по правому краю дороги и скоро будет совсем рядом с сосной, за которой он притаился.
— Давай, давай! — шепчет мальчик, — ползи ближе…
Вдруг впереди прогремел выстрел из противотанкового ружья, за ним второй, третий.
Первая танкетка остановилась, застыла, из нее повалил дым. Вторая вспыхнула мгновенно, очевидно, пуля пробила бензобак. Из подбитых машин стали выпрыгивать танкисты.
Костя отложил гранату и взял в руки автомат.
Две другие танкетки поспешно развернулись и, отстреливаясь, поползли назад, набирая скорость.
Атака карателей захлебнулась. На дороге догорали вражеские танкетки.
Две уцелевшие машины остановились на опушке и оттуда открыли огонь. Под его прикрытием немцы еще раз попробовали подняться в атаку.
Вражеская цепь была встречена дружным огнем партизан. И эта атака захлебнулась. На лесной прогалине, на дороге, покрытой хвоей сосняка, и в мшистом ельнике остались лежать неподвижные тела в грязно-зеленых мундирах.
Выход из создавшейся обстановки был единственный: продержаться до темноты и под ее покровом уйти в глубь леса. Немцы в темноте преследовать не рискнут.
Но что именно на ночь рассчитывают партизаны, понимал и враг. К карателям прибыли свежие батальоны. Они оттеснили партизан в небольшой бор, окружили его, пулеметным огнем блокировали все выходы. И подожгли лес. Фашисты старались выгнать партизан из лесной чащи, чтобы до наступления темноты уничтожить весь отряд — уже в открытом поле. Огненные трассы начали разрезать бор на части вдоль и поперек…
Вечерело, до темноты оставалось совсем немного времени. Однако продержаться в таких условиях было сверх человеческих сил.
Костя, залегший за кочкой, видел впереди только огонь и дым. Вспыхивали то тут, то там кусты, брызгались искрами горящие пни. Пламя бежало по деревьям, трещали охваченные огнем сучья. Бор превратился в бушующий огненный ад.
Костя много слышал о лесных пожарах, однажды сам тушил огонь в лесу, помогая отцу, Лещанину, рабочим с лесозавода. Они спиливали и оттаскивали деревья, делали заградительную линию, чтоб остановить пожар. Но тогда это была работа. Опасная, трудная, но работа, и были приняты все меры предосторожности, чтобы не пострадали люди. А сейчас… Лес был специально подожжен, чтобы люди погибли в огне.
Рядом с Костей задымился мох. Мальчик вскочил, начал топтать ногами пробивающиеся сквозь дым струйки огня.
Старшина Вислоус сильным толчком сбил Костю с ног.
— Ты что? Пули ищешь? Шапкой, пиджаком туши огонь! А от земли не отрывайся!
Костя снял пиджак и стал им сбивать языки пламени, которые все ближе подбирались к нему.
А деревья трещали и падали, осыпая партизан горящими искрами.
— Глаза берегите! — крикнул кто-то.
Донимала нестерпимая жара, душил едкий дым. Не хватало воздуха. Дышать дымом и гарью становилось все труднее, казалось, вот-вот отключится сознание…
Усилилась и стрельба. Фашисты наседали со всех сторон. Нельзя было поднять головы. Отползать и прятаться было некуда. И тогда встал комиссар. В левой руке — знамя, в правой — маузер.
— Коммунисты! Комсомольцы! — его громовой голос услышали все бойцы. — Вперед! В атаку!
Партизаны, как один, ринулись на врага. Лица были в копоти и ожогах. На многих горела одежда. Поднялись в атаку и те раненые, которые были в состоянии двигаться и сжимать в руках оружие. У всех было только одно стремление — победить, прорваться. Костя бежал рядом с комиссаром, и его яростное «ура-а!» сливалось с криками других партизан…
Вражеский заслон был сметен, партизаны вырвались из огненного кольца. На себе вынесли раневых, боеприпасы, медикаменты… Через час они уже были в лесной чащобе, и ночная тишина поглотила их… В этом бою погиб комиссар отряда. Сгорел в лесу весь партизанский обоз. Немецкое командование считало задание выполненным: партизанский отряд уничтожен. Нет, не понимали фашисты, что такое народная партизанская война…
Остатки отряда перебазировались в Налибокскую пущу. И сразу же из окрестных лесов в него начали вливаться все новые и новые группы патриотов. Местное население помогало партизанам всем, чем могло. Для фашистов это было непостижимо: казалось, из небытия снова возник могучий партизанский отряд, грозный и беспощадный.
В Налибокской пуще в это время собралось немало партизанских групп. Они охотно присоединялись к никитинцам. И вскоре образовалась бригада из семи отрядов. Командовал ею по-прежнему капитан Никитин.
При бригаде был создан минометный взвод под командованием лейтенанта Николая Плиева, с которым Костя крепко сдружился.
Плиев обучал юного партизана обращению с минометом, объяснял, как готовить его к бою, как стрелять.
— У порога моего дома сейчас тоже война, — говорил Плиев. — Русские, белорусы, украинцы сражаются за Осетию. Я здесь воюю за Белоруссию. А Родина у нас с тобой, Костя, одна. И враг один.
Вскоре Будник и все «братки» были вызваны к командиру бригады. Им было дано необычное задание: бригада ждала самолет с Большой земли, и необходимо было оборудовать место для его посадки.
Комбриг предупредил:
— Задание сложное и ответственное. Рядом немцы. Надо обеспечить строгую конспирацию и разведку. Подготовить площадку, сигнальные костры вам придется под носом у противника. Вступать в бой в самом крайнем случае, если вас обнаружат. Ну а уж коли завяжется бой и самолет приземлится или сбросит груз, стоять насмерть.
Старшина выдал группе сухой паек, точный день прибытия самолета не был известен.
…Поляну выбрали удобную: с одной стороны она переходила в незапаханное поле, с трех остальных стеною возвышался сумрачный лес. Тут «братки» и работали до седьмого пота: вырубали редкие кусты, выравнивали лопатами землю. «Аэродром» получился на славу. Одновременно произвели разведку в окрестных хуторах и деревнях. Да, опасность была велика: немцы небольшими гарнизонами стояли всюду. Но пока они ни о чем не догадывались.
И вот первая ночь ожидания посланца с Большой земли. Уже перед рассветом услышали гул самолета.
— Зажигай! — прозвучала команда.
На поляне один за другим вспыхнули пять костров — «конверт», условный знак для советского самолета.
Гул приближался, рос… «Братки» замерли в ожидании. И вдруг пулеметные очереди начали поливать сверху и костры и поляну — самолет оказался немецким. Последовала немедленная команда:
— Погасить костры!
Спешно засыпали огонь песком, растащили горящий хворост. А днем пришлось все делать заново: трамбовать, выравнивать землю.
Наконец прилетел наш самолет. Он снизился к самым кострам так, что в свете пламени были ясно видны красные звезды. Партизаны обрадовались, закричали «ура», подбрасывали вверх шапки, махали оружием.
Но самолет не стал приземляться, он сделал только несколько кругов над поляной и начал набирать высоту. Из самолета выпал и раскрылся прямо над кострами белый купол транспортного парашюта.
Долгожданный груз уложили на подводу и повезли в бригаду. Радовались всему — и медикаментам, и минам, и боеприпасам, но особенно московским газетам и сухим батареям для рации: будет теперь постоянная связь с Большой землей. За точно выполненную операцию группе встречи была объявлена благодарность командования.
Случались у партизан и свободные вечера. Тогда народные мстители собирались после ужина возле костров-дымогаров, которые разводились, чтобы защититься от комаров, но так, чтобы не засек вражеский самолет. В каждом отряде, в каждой роте были свои весельчаки и шутники. Но уж так повелось, что к третьему отряду, в котором служил Костя Будник, в такие краткие часы отдыха льнули особенно. Тут была гармонь Воложина, на которой он мог сыграть любой мотив, тут звенели задушевные песни «братков».
Начинали чаще всего с «Трех танкистов», «Катюши», «На закате ходит парень», потом пели «Каховку», «Партизан Железняк». А когда в лесной тишине партизанского лагеря раздавалась стремительная «Тачанка», Костя не выдерживал, хватал что было под руками: деревянные ложки, два камня — и в такт песне начинал аккомпанировать. Послушать песни приходили разведчики Иван Мацкевич, Цыганков, комиссар бригады Александр Гвоздев. У них были свои заявки: довоенные «Орленок», «Наш паровоз, вперед лети!» и недавно доставленные с Большой земли «Синий платочек», «Священная война», «Ой, туманы мои, растуманы…».
Однажды разведчики принесли в лагерь новые стихи. Кто был их автором, неизвестно. Стихи поместили в «молнии», вывесили на высокой сосне. Нашлись свои композиторы, которые тут же подобрали музыку. И теперь, когда выдавался спокойный вечер, Плиев непременно запевал:
Песню любили все — она рождала думы об оставленных домах, родных и близких. Любили в бригаде и веселые припевки. Воложин пробегал пальцами по кнопкам гармони, и Костя звонким голосом запевал партизанские частушки:
Ему вторил высоким чистым голосом Володя Синявский:
Однажды подошел к костру-дымогару комбриг Никитин. Присел на пень, задумчиво глядя на костер, слушал песни. Потом взлохматил волосы на голове Кости, сказал тихо:
— Эх, хлопчики, я тоже воевать начинал пацаном. Только было это еще в гражданскую, когда с белыми сражались. Тоже на фронт из дома сбежал. — И неожиданно сказал: — Скрипку бы сейчас! До войны я играл немножко на скрипке… — Комбриг вздохнул.
Скрипка, старенькая, обшарпанная, повидавшая не одну бомбежку и пережившая не один поход, нашлась в обозе. И вот в лесу зазвучала мелодия, которая завладела душами всех, — «Полонез Огинского». Все слушали затаив дыхание. Когда в лесной чаще замер последний звук, Костя прошептал:
— Товарищ комбриг, сыграйте, пожалуйста, еще! Может, пролетит музыка над лесом, и мама моя там, на Рысевщине, ее услышит…
Бригада все еще находилась в Налибокской пуще. Отсюда по всем направлениям действовали диверсионные и разведывательные группы. Костя участвовал в операциях на дорогах Налибоки — Чапунь — Любча, ходил в разведку в деревни Турец, Буда, Щорсы, на диверсии под Волковыск, Новогрудок, Лиду. Иногда со своими друзьями-«братками», а чаще в составе других групп.
…В этот раз партизаны возвращались из-под Барановичей. Задание было выполнено: взорван мост на шоссе и уничтожены две машины противника. Разведчики пробирались кружным путем, чтобы избежать погони и засад. Самое опасное место, шоссе, осталось позади. Его пересекли, использовав момент, когда дорога была пустынна.
Впереди была луговина с редкими кустами. Поодаль виднелась деревенька, оттуда доносилось гудение моторов. Значит, в деревне стояли немцы или полицаи. Идти открытым лугом до леса было опасно: местность просматривалась и из деревни, и с шоссе, которое было рядом.
Залегли в густой траве. Рядом паслись коровы, возле стада сидел мальчик.
— Надо бы с пастушком поговорить, — тихо сказал старший группы, — узнать, что в окрестных деревнях творится.
— Разрешите мне, товарищ командир! — шепотом попросил Костя. — Все разведаю. А потом… Видите взгорок? На него проберусь. Оттуда местность как на ладони видна. Если спокойно будет, дроздом просвищу. Тогда вы — ко мне.
— Что же, Кастусь, — согласился командир. — Действуй! Шапку и амуницию оставь. Наган в карман спрячь. А пастушку скажи: беженец, мол.
Через несколько минут Костя оказался возле пастушка. Тот был немного старше Толика и чем-то напоминал брата, только выглядел очень худым и изможденным. Мальчик изумленно смотрел на незнакомца в полувоенной форме, который вышел к нему из кустов.
— Ты кто? — наконец преодолев испуг, спросил пастушок.
— Беженец, — ответил Костя, и устало опустился на траву рядом с пастушком. — В Минск пробираюсь.
— Одежда у тебя военная. — Мальчик внимательно, с подозрением рассматривал Костю. — В такой не пройдешь.
— У полицая на сало сменял, — спокойно сказал юный разведчик. — А ты кто?
— Мы с мамой и двумя сестрами тоже беженцы, — вздохнул пастушок. — От самой границы, от Буга шли. Там отец служил…
И вдруг мальчик умолк на полуслове — проговорился!..
— Да не бойся! — Костя дружески коснулся плеча пастушка. — Я свой. Так ты с мамой в этом селе живешь?
— Нет, — покачал головой пастушок. — Мама с сестренками в соседней деревне. Я тут в селе один. По найму пастухом у Зигмунта работаю.
— И много тебе платит этот Зигмунт? — спросил Костя.
— Как же, он заплатит! — нахмурился пастушок. — Вот эти залатанные штаны дал да рубашку посконную, поношенную. А кормит — свинья не позавидует: пять холодных картофелин. И запивай их водой. А если сам чего в торбу положу, узнает, плеткой тут же угостит. Да еще приговаривать будет: «Много жрешь, комиссарово семя!»
— А ты бы от него убежал, — посоветовал Костя.
— Куда убежишь? — В глазах пастушка стояли слезы. — Он же полицай, везде найдет. А не найдет, маму и сестренок замучает.
— Гад он, твой Зигмунт! — не стерпел Костя. — Угостить бы его нулей!
— Может, и угостят, — загорелся пастушок. — Говорят, в пуще партизаны появились. Увижу их, все про кровопийцу Зигмунта расскажу, жизни от него деревне нет! Как думаешь, дадут ему горячего партизаны?
— Не сомневайся, — сказал Костя. — Только бы этот Зигмунт попался партизанам. — Юный разведчик помедлил, потом спросил: — А в вашей деревне немцев много?
— В деревне их нет, — ответил пастушок.
— А Зигмунт где?
— Он служит в полицейском гарнизоне в деревне, где мама живет, отсюда километра три, — охотно рассказывал мальчик. — А ночует здесь, в своем доме. Да и днем на велосипеде приезжает. И сюда, на пастбище, приходит.
— Сюда-то зачем? — удивился Костя.
— Так это сенокос общий, а Зигмунт его своим пастбищем сделал. Заставляет меня тут свое стадо пасти. Люди обижаются.
— Значит, все эти четырнадцать коров принадлежат ему? — удивился Костя.
— Ему. Кулак он. Еще батраков держит. Я ведь тоже у него батрак. А дерется! Как-то попробовал я у дороги стадо пасти, чтоб в деревне не ругались, так он стал приходить — для проверки. И если увидит, что не на этом сенокосе коров пасу, отхлещет резиновой плеткой! — В голосе мальчика была ненависть. — А один раз я корову подоил, самую малость, и молока напился, так он чуть не убил меня. С того времени начал еще чаще проверять.
— Плачет по твоему Зигмунту веревка, — выслушав пастушка, сурово сказал Костя. Потом спросил: — Скажи, я пройду в деревню через этот кустарник?
— Пройти можно, — ответил пастушок. — Только лучше не надо. Немцы там ходить запрещают.
— Почему? — насторожился Костя.
— Дот там, — прошептал мальчик.
— И ты там ни разу не был?
— Был, — признался пастушок. — Я даже знаю такое, о чем и немцы не догадываются.
— Секрет? — подзадорил собеседника Костя.
— Секрет. И… — Мальчик запнулся. — Скажу о нем кому надо.
— Кому же?
Мальчик отвернулся. Костя понял, что больше он ничего не скажет. Разведчик оглянулся и вдруг увидел полицая, который шел к коровам.
— Кто это? — шепотом спросил Костя.
Пастушок посмотрел на дорогу и побледнел:
— Зигмунт… Тикай! А то и тебе попадет!
Костя шмыгнул в густую траву. И увидел, что сюда уже подползли остальные разведчики.
Высокий, широкоплечий полицай с морщинистым лицом и толстым носом, похожим на пожелтевший огурец, приближался к стаду. На плече у него висела винтовка, в правой руке была резиновая плетка.
— Опять дрыхнул! — еще издалека закричал он и грязно выругался. — Где коровы пасутся, не видишь? Я тебя сейчас разбужу, комиссарский выкормыш!
Зигмунт ускорил шаг, похлестывая плеткой по голенищу сапога.
— Я не виноват… — съежился пастушок. — Коровы сами отошли.
— Сейчас ты у меня увидишь, кто виноват. — Полицай был уже рядом.
И вдруг Зигмунт осекся: перед ним стоял другой мальчик — выше ростом, более крепкий. А прямо в лицо предателя смотрел черный зрачок револьвера.
— Бросай винтовку! — тихо приказал Костя.
Зигмунт тотчас сорвал с плеча винтовку, отбросил ее в сторону.
И тут разведчики, находившиеся вблизи в густой траве, дернули полицая сзади за ноги. Зигмунт грохнулся на кочку. Через несколько мгновений руки его были связаны, рот заткнут пучком травы.
Пастушок не верил своим глазам и смотрел то на Костю, который застегивал ремень с кобурой и гранатами, то на остальных партизан. Наконец он увидел, как «беженец» надевает шапку с красной лентой, перекидывает через плечо автомат и военную сумку.
— Так ты партизан? — В голосе пастушка были восторг и изумление. — Ой, как здорово все получилось!.. Я бы и сам его… Давно решил: подрасту, наберусь сил, винтовку добуду. А патроны у меня есть, много патронов…
— Откуда у тебя патроны? — перебил Костя.
— Теперь скажу, — заспешил мальчик. — Если бы знал, что ты партизан, я бы сразу рассказал про дот… Там в углу битый кирпич, целая куча, а под ней люк в подвал, в нем склад с патронами.
…Когда стемнело, разведчики вышли из дота. У каждого карманы, сумки и вещевые мешки были набиты патронами. На Зигмунта тоже взвалили сделанные на скорую руку из гимнастерок мешки с боеприпасами.
— Ничего, дотащишь, нечисть фашистская, — сказал командир. — Вон ряшку-то отожрал на горе народном.
Каратели избрали новую тактику: взять партизан измором. Лесной массив, в котором базировалась бригада, был окружен со всех сторон. Фашисты в лес не углублялись, в открытые бои не вступали. Зато совершали регулярные налеты с воздуха. Разведывательный вражеский самолет кружил над самыми макушками деревьев, старался определить место, где остановились партизаны. За ними прилетали бомбардировщики и яростно бомбили стоянки бригады.
Разработало новую тактику и командование партизан: народные мстители не укрывались от воздушного разведчика, наоборот, привлекали его внимание одним-двумя залпами, давали возможность врагу засечь место нахождения какого-нибудь отряда. И пока немецкий летчик вызывал бомбардировщики, партизан на засеченном им месте уже не было. «Юнкерсы» бомбили пустые кварталы леса.
Но враг достиг главного — партизаны были отрезаны от местного населения, то есть от источников снабжения продовольствием. Все возможные выходы из пущи были перекрыты карателями. В новых условиях борьбы еще больше повышалась роль разведки. Костя и его друзья — «братки» почти ежедневно ходили на операции: искали щели в немецком оцеплении, в первую очередь для прохода диверсионных групп и спецразведки дальнего действия. Но таких щелей становилось все меньше и меньше…
Однажды, возвращаясь в пущу, в имении какого-то новоявленного пана разведчики захватили целый ларь муки и двух коней. Как нужны были эти трофеи партизанам! Но чтобы доставить их в лагерь, надо было переправиться сначала через Неман, а потом пробиться сквозь плотное кольцо вражеской блокады.
Из досок и бревен сделали илот, запрягли коней в пароконку и на нее взвалили плот. Дождались вечера. Под покровом темноты до реки добрались благополучно. Возле Немана распрягли коней и спустили плот на воду. Старались не выдать себя ни единым звуком.
Сначала переправили муку, потом коней и подводы.
На берегу плот надежно замаскировали, запрягли коней и осторожно поехали в сторону леса, где во вражеском оцеплении была узкая щель. Но так было вчера… За прошедшие сутки все могло измениться.
И действительно, не успели разведчики приблизиться к темной стене деревьев, откуда до своих постов рукой подать, послышался грозный окрик:
— Хальт!
Сомнений не было: щель больше не существовала.
Позади Неман, отступать некуда. Значит, единственный выход: прорваться. Но если прорываться с боем, надо бросать подводы. А на них бесценный груз — мука… И тут Костю осенило!
— Прикинемся немцами, — прошептал он товарищам. Мальчик громко захохотал, смех подхватили остальные разведчики. Юный партизан вынул из кармана губную гармошку и заиграл немецкую солдатскую песню, которую для потехи разучил недавно.
Фашисты были совсем близко, метрах в ста, они что-то кричали, спрашивали, похоже, поверили, что едут свои подгулявшие солдаты.
— Погоняй! — приказал командир разведгруппы Быльнягов. — Быстрей!
Повозки помчались по лесу — драгоценное время, всего несколько минут, было выиграно. Немцы спохватились, две белые ракеты прорезали темноту и взвились в небо. Громко застучал «машиненгевер». Пули срубали ветки, вонзались в кору, летели щепки… Но партизаны уже были недосягаемы. Вскоре разведчики прибыли в свой лагерь.
С продовольствием становилось все труднее и труднее. Настал день, когда кончились последние продукты. И конина кончилась… Ели траву, варили кору деревьев и ремни… В партизанском лагере начался голод.
Специально за продовольствием дважды прорывались группы партизан через кольцо блокады за Неман, в хозяйства оккупантов. Один раз ходила группа третьего отряда, в которой был и Костя, в другой — группа шестого отряда во главе с лейтенантом Платоновым и Михаилом Игнатенко. В жестоких кровавых боях за Синявской Слободой удалось захватить немного зерна из фуража для лошадей. Дорого обошлась партизанам горстка ячменя или пшеницы, которая выдавалась теперь каждому бойцу на сутки, но это уже была еда.
Кольцо блокады сжималось с каждым днем. И настал такой день, когда враг перекрыл все доступы к воде — к Неману, к небольшим озерам. К мукам голода прибавилась невыносимая жажда. Июльское солнце пекло немилосердно. Если бы дождь! Но стояла засуха. Даже тень столетних деревьев не спасала от сухой жары. Партизаны в ночное и утреннее время слизывали росу с травы и листьев, сосали сырой мох, жевали ягодник… Силы людей таяли, хотя по-прежнему партизаны мужественно держали оборону.
Командование приняло решение: разделить бригаду на две части и в разных местах одновременно пойти на прорыв. Яростная, внезапная для фашистов атака началась душной ночью. Ценой немалых жертв партизаны прорвались через кольцо блокады, стремительным маршем вышли на Брестчину, и там обе части, вернее, те, кто остался, объединились. Опять враг просчитался: партизанская бригада жила и готовилась к новым сражениям.
Отрываясь от карателей, бригаде приходилось совершать большие, многокилометровые марши. Кроме личного оружия, каждый нес боеприпасы, продукты, различное воинское снаряжение. Тяжелый мешок был и за плечами Кости. Иногда кто-нибудь предлагал:
— Будник, дай свой автомат или мешок. Ты ведь еле ноги передвигаешь.
— Не дам, — упрямо отвечал юный партизан.
— Почему? — спрашивали взрослые товарищи.
— Красная лента на шапке не позволяет.
А с ногами у Кости действительно дела были плохи: обувь, в которой мальчик пришел в отряд, давно износилась. Выдали ему трофейные сапоги, но они были неимоверно велики. Сколько не накручивай портянок, ноги стираются до крови. Костя изо всех сил старался держаться, дотянуть до привала.
Но в бригаде Костя прежде всего был разведчиком. И часто случалось: партизаны отдыхают, а Костя с товарищами-разведчиками отправляется в расположение противника.
Как-то на очередном привале в их отряд пришел комбриг. Измученный боями и переходами не меньше остальных, он, как всегда, выглядел подтянутым и бодрым. Комбриг прошелся среди бойцов, которые отдыхали на траве. Возле Будника остановился, внимательно посмотрел на мальчика, спросил:
— Костя, что у тебя с ногами?
— Да так, ничего… — замялся Костя.
— Разуйся.
— Пришлось сбросить сапоги, развернуть портянки.
— Почему не доложил старшине, что ноги вышли из строя? — строго спросил комбриг.
— Мелочь, товарищ командир. Старшине с ранеными хлопот хватает.
— Не мелочь, Костя, — сказал комбриг. — На войне ноги — важное оружие. Пойдешь со мной.
…Теперь Костя ехал на подводе, вез раненых. Скоро и сапоги ему достали по ноге. В эти дни, сопровождая раненых, Костя подружился с подрывниками, которые нет-нет да просили его подвезти то ящик с толом, то тяжелую авиабомбу. «Технических специалистов», как называли подрывников, уважали в бригаде все. Они ходили за многие десятки километров и, по словам комиссара Гвоздева, «на практике знакомили немцев с устройством их же собственной взрывной техники».
Диверсионная группа состояла из восьми человек. У каждого за плечами тяжелый груз. Только Костю постарались нагрузить поменьше — все же невелик паренек! Населенные пункты обходили, чтоб меньше попадаться на глаза даже местным жителям. Шли по ночам. Днем отдыхали в лесу.
До железнодорожной магистрали Минск — Брест дошли спокойно.
— Остановимся на краю леса, — приказал старший группы, кадровый военный, которого в отряде называли товарищ Борис. — Понаблюдаем за системой охраны.
— Зачем? — тряхнул смолянисто-черным чубом подрывник Жора по прозвищу Матрос. — Лучше нагрянем внезапно, уговорим охрану, чтоб зря шум не поднимала, подложим «торт» и… — Он выставил автомат вперед, словно это была гитара, и запел, перебирая невидимые струны:
— Командир правильно говорит, — оборвал Матроса дядька Базыль, самый старший и уважаемый в группе. — Быстро только затирку хлебать хорошо. Да и то, если не очень горячая.
— Выполнять приказ! — прекратил разговоры товарищ Борис.
Залегли в густых кустах, стали наблюдать. И днем и ночью вдоль железнодорожного полотна ходили патрули. Такое внимание к полотну было вполне понятным: по дороге на восток шли эшелоны с фашистскими солдатами, горючим, вооружением. Назад везли вагоны с ранеными, награбленным добром, с искалеченной военной техникой.
Лежали весь день, ночь и еще день. Изучали, как охраняется дорога, когда сменяются патрули.
На вторую ночь решили действовать. Трое во главе с Матросом подкрались к полотну железной дороги и сняли проходивший фашистский патруль. Другие подложили мину, вставили электрозапал, замаскировали. Костя был в группе прикрытия.
Отошли, спрятались в ельнике, начали ждать. Наконец послышался шум приближающегося поезда.
— Сейчас… — прошептал Костя, не сводя глаз с того места, где был заряд.
Однако взрыва не произошло: состав прогрохотал над миной и скрылся за поворотом.
— Неужели электрозапал подвел? — задумался командир. — Надо сменить его. И поскорее. Вот-вот светать начнет.
— Разрешите отдать швартовы? — вскочил Матрос. — Мигом управлюсь.
— Действуй!
Запал был сменен. Но и следующий эшелон благополучно прошел на восток.
— Что за чертовщина! — ругался дядька Базыль. — Похоже, неисправны электрозапалы.
— Гранатами взрывать надо! — предложил нетерпеливый Матрос.
— Можно, я пойду? — загорелся Костя. — Приделаю к мине «гостинец», к нему проволоку и назад. Я небольшой, меня не увидят, хотя уже и развидняется.
— Другого выхода нет, — поддержал мальчика дядька Базыль. — Взрослому теперь не подойти: заметят. А он, может, и проскочит. Конечно, риск большой.
Командир задумался: не риск, смертельная опасность…
Но задание должно быть выполнено.
— Иди, браток, — сказал командир, голос его дрогнул. — Только автомат оставь, мешать будет.
Костя отдал товарищам ППД, положил за пазуху револьвер, взял связку гранат, накрутил на руку моток проволоки, конец которой был привязан за пень.
Полз быстро. Моток хорошо раскручивался. «Хватит ли его?» — не давала покоя мысль… Хватило.
Вот и насыпь, рельсы. Юный партизан прикрепил гранаты к мине, стал протягивать проволоку, прикрепил ее к взрывателю. Скорее, скорее!.. Наконец все готово. Костя присыпал песком гранаты, проволоку, мину. И тут же услышал: за поворотом пыхтит паровоз. Мальчик кубарем скатился с насыпи и через минуту был среди своих товарищей.
— Молодец, Кастусь! — сказал командир. — Успел…
Состав был уже виден.
— Тяжело ползет, — прошептал Матрос. — Видать, здорово нагружен.
— Если на этот раз не выйдет, немцы из эшелона наверняка нас заметят, — дядька Базыль говорил спокойно, хладнокровно. — Готовьте оружие. С целым эшелоном придется сражаться. Сколько ни уничтожим, а все наши.
— В случае удачи, если эшелон взорвется, в лес не отходить, — приказал товарищ Борис. — Здесь затаимся.
Колеса поезда стучали уже совсем близко.
— Вагоны с солдатами, — определил Костя. — А сзади под брезентом техника.
— Бери, сынок. — Дядька Базыль подал мальчику конец черного телефонного провода. — Пусть рука твоя будет легкой.
Костя приподнялся, встал на колени. Увидел, как немец-машинист с удивлением глянул на него из паровозной будки, похоже, что-то хотел сказать солдату, который стоял рядом с ним. Но не успел…
— За Беларусь! — Костя изо всей силы дернул проволоку.
Над железной дорогой поднялся столб пламени и дыма. Ухнуло так, что застонала земля. В лица партизан ударила волна горячего упругого ветра. Паровоз вздыбило, бросило набок, потом вниз. Один на другой наползали вагоны с солдатами, на них валились платформы с пушками. Все это крошилось, лязгало и летело под откос. Начался пожар, гремели оглушительные взрывы.
— Не видать вам Восточного фронта! — прокричал Костя, и сердце его яростно колотилось. — Хватит с вас и нашего, партизанского!
— Солидный капут! — подытожил Матрос.
— Отходить в кустарник! — прозвучала команда.
Залегли между кочками в редком лозняке вблизи железнодорожного полотна. Снизу пронимала болотная вода, сверху не давали покоя комары.
На место диверсии приехали жандармы, начали осматривать все вокруг. Горстка редких кустов близ дороги просматривалась насквозь: кусты как кусты, ничего подозрительного. Диверсанты, конечно, уже далеко. Бинокли офицеров были направлены на лес. Туда на прочес и пошла цепь солдат.
Целый день, не шелохнувшись, пролежали подрывники под носом у врага. Рядом слышался чужой говор. И только когда стемнело, немцы уехали. Партизаны встали и двинулись в обратный путь. Задание было выполнено.
— И фрицев перехитрили, — смеялся Матрос, — и сами живы. Еще повоюем! А, Костя?
В лесу, по пути в лагерь, подрывники встретились с группой партизан своей бригады, которые тоже возвращались с задания. Вместе остановились в небольшой березовой роще: стоял знойный полдень, надо было дождаться темноты. Но роща оказалась редкой, и, как ни маскировались, засек их воздушный фашистский разведчик. Он сделал круг над рощей и улетел. Теперь надо было скорее уходить. Нарушались все законы безопасности, но выбора не было. Вблизи виднелся заливной луг, голый, ровный, без кустов и кочек.
— Здесь за километр бельмом на глазу будешь, — хмуро сказал дядька Базыль.
— Да уж, не спрячешься и не убежишь, — промолвил пожилой усатый партизан, — лес далеко, а слева река.
— Надо вправо, по картофельному полю идти, — предложил товарищ Борис. — К бору ближе. Если рощу начнут бомбить, можно отлежаться в бороздах.
— Тогда дорогу придется пересекать, — сказал командир диверсионной группы, с которой встретились подрывники.
— Шут с ней, с дорогой, — дядька Базыль махнул рукой. — Перебежим! А там и до леса рукой подать.
По картофельному полю идти было неудобно: ноги попадали то на грядки, то в междурядье. Люди оступались.
— Поднажмем, хлопцы! — торопил товарищ Борис. — Быстрее!
И все ускорили шаг, тревожно посматривая в ту сторону, где исчезла «рама».
Однако не небо грозило партизанам бедой…
Не успели пройти и половины поля, как послышался рев моторов на дороге, которую партизаны спешили перебежать.
Пришлось залечь в бороздах.
— Не шевелиться! — приказал товарищ Борис. — Может, проедут мимо.
Но у немцев, видимо, был иной план. Две машины остановились у самого картофельного поля.
— Как раз в том месте, где нам дорогу переходить, — прошептал Костя.
— Да, маленько не согласовали с нами, — зло усмехнулся Матрос.
Между тем часть солдат спрыгнула и залегла по ту сторону дороги в низкорослом можжевельнике. Остальные кружным путем поехали к березовой роще. С другой стороны к ней спешили мотоциклисты.
Партизаны тихо переговаривались:
— Вишь, засада. Хитро придумали!
— В клещи рощу хотят взять.
— Им и невдомек, что в березняке никого нет.
— Радости мало. Прочешут рощу и — сюда.
— Путь назад отрезан, — сказал командир диверсионной группы. — Выход один: вперед — и первыми атаковать. Кто прорвется, тот прорвется. А так… Все тут ляжем.
— Принято! — согласился товарищ Борис. — Только раньше приказа головы не поднимать.
Поползли по бороздам, стараясь, чтобы не качалась ботва.
— Так и бригаду миновать можно, — усмехнулся Матрос.
— Прикуси язык, весельчак, — цыкнул дядька Базыль, — шутить по ту сторону дороги будем.
Впереди оказался небольшой бугор. Картошка на нем не проросла. Партизаны поползли по краю бугра.
До дороги было уже совсем близко. И тут их заметили. Фашисты поняли: засада раскрыта.
— Партизан! Сдавайсь! — послышался громкий голос. — Вы окружены!
В ответ грянул залп. И тогда застрочили фашистские пулеметы и автоматы из-за дороги. Пули свистели над головами, прошивали ботву.
— Задержка — смерти подобна! — Товарищ Борис отстегнул от пояса «лимонку». — Сейчас остальные фрицы сюда слетятся.
— Жаль, знамени нет! — Матрос сбросил с себя куртку, остался в полосатой тельняшке.
Костя ощутил горячий озноб, как наяву увидел перед собой комиссара Муравьева со знаменем в пылающем Столбцовском лесу. Рука лихорадочно выхватила из-за пазухи пионерский галстук, который юный партизан всегда носил с собой. «Только бы успеть!» Дрожащими пальцами он прикрепил галстук к стволу автомата. Вот оно, боевое красное знамя! Могучая огненная сила подняла Костю с земли:
— Вперед! Бей гадов!
Партизанское «ура!» заглушило выстрелы и пулеметные очереди. Все, как один, ринулись на врага, к дороге.
Через несколько мгновений лес принял тех, кто прорвался через вражеские ряды… Когда отошли достаточно далеко и остановились, чтобы перевести дух и перевязать раненых, Костя дрожащими руками отвязал от горячего ствола галстук. На маленьком знамени — две круглые дырочки от пуль. Френч также был прострелен в нескольких местах.
— А ты, парень, знаменосец хоть куда! — похвалил Жора. — Матросская косточка.
— Геройский малый, — подтвердили партизаны.
А впереди была не одна сотня километров по тылам врага, по Витебской, Гродненской, Минской, Гомельской, Смоленской и Калининской областям. Впереди были десятки больших и малых боев и много расставаний навсегда с боевыми товарищами…
Операция предстояла трудная и ответственная: уничтожить маслозавод, который работал на немецком оборудовании и снабжал маслом фашистскую армию. Завод охраняли немцы и полицаи.
Разведчики побывали в окрестных деревнях Моталь, Пышковичи, Поречье. Почти во всех деревнях стояли небольшие гарнизоны врага, посты задерживали и проверяли каждого подозрительного.
И все же группа разведчиков, среди которых был Костя, сделала свое дело: на карте комбрига появились отметки о вражеских укреплениях, пулеметных точках, минных нолях, постах, казармах, дорогах, которые надо перекрыть, путях, но которым может вестись погоня. Боевая задача усложнялась тем, что одновременно с маслозаводом предстояло уничтожить спиртзавод и шерстобитную фабрику, которые тоже работали на фашистов. Для выполнения боевой операции был выделен третий отряд. Все три предприятия находились рядом. Руководил операцией заместитель начальника штаба бригады Яков Бочкарев.
Маслозавод находился на берегу реки Ясельды, на открытом месте. Подойти к нему днем было практически невозможно.
…Августовские ночи росистые, звездные. И хотя было тепло, от напряжения перед штурмом Костю пробирала дрожь. Во скольких операциях, боевых разведках побывал уже юный партизан! Товарищи не без оснований считали его опытным бойцом. Однако перед каждым новым боем мальчика охватывало душевное волнение: к войне невозможно привыкнуть.
Все лежат в цепи и ждут момента, когда будет дана команда: «Вперед! В атаку!..»
Неподалеку подал голос дергач.
— И сна нет на эту птицу! — возмутился старшина Вислоус. — Кричит, кричит… К Дюкову бы этого коростеля на перевоспитание!
Костя представил, как повар перевоспитывает коростеля, и невольно улыбнулся. Нервное напряжение отпустило. Ведь это такое родное, привычное: тихая ночь, голос дергача в лесу. Как будто Костя не в штурмовом отряде, а у себя дома, на Рысевщине…
Снять охрану тихо не удалось. Завязалась перестрелка. Фашисты успели выбежать за ворота завода и занять оборону. Но все же первая группа партизан, начавшая атаку, забросала гранатами доты и пулеметные точки противника.
И тут же в небо взлетела зеленая ракета. Сигнал к общей атаке! Цепи штурмового отряда поднялись и короткими перебежками пошли на врага.
Вскоре уже горело складское помещение, вокруг гремела отчаянная стрельба. Первый взвод ворвался на завод и разбивал машины, ломал оборудование.
Не прошло и часа, как завод был занят партизанами.
Утихли выстрелы и на шерстобитной фабрике и спиртзаводе.
Партизаны готовили транспорт для вывоза масла в свой лагерь. Из леса прибыли подводы. Не теряя ни минуты времени, партизаны начали грузить ящики с ценным продуктом. Костя впервые в жизни видел так много масла.
И вдруг из соседнего с маслозаводом дома ударил пулемет. На фоне пожарища фашистскому пулеметчику были хорошо видны партизаны. Вот упал один боец, покачнулся другой… Тяжело рухнул на землю и забил копытами изрешеченный пулями конь.
— Ложись! — прозвучала команда.
Виктор Колос вскинул карабин и начал посылать пулю за пулей туда, откуда стрелял враг. Но фонтанчики взрытой вражескими очередями земли запрыгали вокруг Виктора, вынудили его отползти за опрокинутую телегу. Ближе всех от огневой точки врага находился старшина Вислоух. Он сделал рывок, чтобы преодолеть открытое место, но тут же пулеметная очередь прижала его к земле.
— Беги, старшина, я прикрою! — крикнул Костя и короткими очередями начал стрелять из автомата по дому, где засел враг.
Фашистский пулеметчик перенес огонь на Костю. Мальчик отвечал ему короткими очередями. И вдруг пулемет замолчал: от удара ногой вылетела оконная рама на чердаке и вслед за нею — фашист. Это старшина Вислоух выбросил пулеметчика.
…Погрузку масла завершили быстро — надо было спешно отходить: с постов передали, что из Логишина, отрезая партизанам обратный путь, к маслозаводу движется большая колонна немецких машин.
Чтобы запутать немцев, было решено: обоз с трофеями пойдет старой дорогой, а группа прикрытия — другой, и постарается отвлечь внимание немцев на себя.
Костя попал в первую группу, ехал ездовым на тачанке.
Отходили не мешкая, нигде не задерживаясь, знали, что фашисты постараются отомстить партизанам. Тачанка с пулеметом ехала сзади, чуть поодаль от обоза, прикрывая его.
Наконец добрались до леса. Уже светало. Было по-утреннему тихо, пронизывала прохлада. И ничего не напоминало о том, что идет война, что накануне этой же дорогой спешили на задание партизаны, что совсем недавно гремел жестокий бой. Утреннее солнце посеребрило росу. Пахло грибами. И Костя опять вспомнил родную Рысевщину с ее заповедными грибными местами.
Внезапно на дорогу выбежали четыре огромные овчарки. Стальные каски и нацеленные автоматы преградили путь.
«Засада!» — понял Костя.
Кони испуганно захрапели, встали на дыбы и круто развернули тачанку. Пулеметчик Егоров не растерялся: схватился за ручки пулемета и начал в упор расстреливать фашистов. От резкого поворота слетел с тачанки второй номер пулеметного расчета — Ремез. Он успел уцепиться за край подводы, но его ноги попали в заднее колесо.
— Держись, Ремез! — крикнул Костя. И мгновенно подхватил товарища за гимнастерку.
Со стороны обоза грохнул залп. Две овчарки заскулили и, кувыркнувшись, остались лежать на дороге, две другие отстали. И тогда Егоров полоснул по ним пулеметной очередью.
…С обозом соединились часа через два. Там потерь не было. Ремеза доставили в походный партизанский госпиталь.
…Переходы, бои, рейды по дальним тылам противника — шестьдесят-восемьдесят километров в сутки. В последнее время бригада пополнилась людьми, оружием, лошадьми. Все труднее стало пересекать железнодорожные пути и шоссе — они усиленно охранялись немцами.
Вот и сегодня партизанам надо во что бы то ни стало перейти железную дорогу. Все подступы к насыпи заминированы фашистами, только переезд свободен. Но рядом два дота. И неизвестно, как они укреплены. Комбриг решил провести бригаду через переезд — это единственный выход из положения. Приказ такой: разведчикам по одному просочиться на полустанок, засесть в пустых товарных вагонах и оттуда ударить по врагу, когда подойдет вся бригада.
Костя проник в товарный вагон, который стоял в тупике, на запасном пути. В соседних вагонах, ближних к полустанку, давно «полные комплекты» для прорыва, только в этом, что ближе к дотам, пока один Костя.
Как медленно тянется время…
И юному партизану невольно вспоминаются последние боевые эпизоды.
Группа разведчиков, в которой и он, Костя, возвращаясь с успешно выполненного задания, встретила колонну полицаев. Те ехали, как потом выяснилось, получать новую форму и награды. Стрелять нельзя: вблизи, в деревнях, вражеские гарнизоны. Доложили комбригу. Никитин распорядился — взять полицаев без большого шума. Партизаны обрушились на предателей так внезапно, что ни один из них даже не успел выхватить наган или вскинуть винтовку.
Вспомнилось, как однажды днем, на виду у немцев, переходили Раковское шоссе, как форсировали Березину. Обоз переправляли на плотах и паромах. Большая часть бригады была на конях, но многие впервые сели на лошадей, не умели с ними обращаться. Кое-кому под смех товарищей пришлось искупаться в холодной воде.
И еще вспомнил Костя: выполняли специальное задание Центрального штаба партизанского движения — брали языка из новой немецкой части, направлявшейся на фронт. Натянули проволоку поперек дороги, и немец-мотоциклист грохнулся на обочину… Документы, которые были при нем, оказались очень важными…
А бой за город Ушачи на Витебщине! Штурмовали его несколько партизанских бригад. Ночью разведчики пробрались в город и захватили полицейские казармы… Предателей выводили во двор в одном белье. Они долго не могли прийти в себя, поверить в то, что произошло… Хлопал заплывшими глазами толстый комендант, сначала хотел откупиться, предлагал золото, а потом закричал: «Гитлер капут!» Коменданта расстреляли первым. В этом бою Плиев вынес на себе раненого Мишу Танцуру.
А через день бригада была поднята по тревоге: стало известно, что в отместку за разгром гарнизона в Ушачах фашисты сожгли соседнюю деревню вместе со всеми жителями и движутся из Лепеля в направлении стоянки бригады. Комбриг Никитин повел партизан наперерез карателям. Немцы, боясь партизанских засад, еще ранее спилили вдоль дорог деревья, вырубили кустарники, но убрать не успели. В завалах из срубленных деревьев и лозняка и засели народные мстители.
Бой был коротким. Неожиданный пулеметный и автоматный шквал скосил немецкую колонну.
…Послышались чьи-то шаги. Костя прильнул к щели вагона и увидел немецкие каски и штыки. Видимо, шла смена караула.
Шаги удаляются… Костя осторожно отодвигает тяжелую дверь, делает взмах шапкой — и к вагону, пригнувшись, один за другим подбегают трое партизан. У них два тяжелых трофейных пулемета, ящики с патронами, сумка с гранатами. Убедившись, что их не заметили, бойцы закрывают дверь вагона.
— Скоро? — шепотом спрашивает Костя.
— Вот-вот, — отвечает Платонов. — По времени бригада должна быть уже у опушки. Группы прикрытия подойдут к переезду справа и слева и перережут связь.
— Кто начнет? — От нетерпения Костю начинает бить нервная дрожь.
— Минометчики Плиева. Они рядом. А за ними и мы ударим.
…Скорее, время, скорее!
Наконец из-за кустарника взлетает бледно-зеленая ракета, за ней другая. Последняя не успевает погаснуть, как на полустанке уже громко трещат пулеметы, автоматные очереди рассекают воздух.
Фашисты выбегали из зданий, суетились, оглядывались по сторонам. Они попытались занять доты, но партизаны отрезали их пулеметным огнем, а доты забросали гранатами. Засевшие в пустых вагонах партизаны короткими очередями метко стреляли по гитлеровцам, которые метались по полустанку и попусту палили куда попало.
А от дальней опушки быстрым маршем к переезду шла бригада.
Дождь, начавшийся с утра, прекратился, и Костя хорошо видел, как рысью, торопясь, скачут всадники, как ездовые на повозках подгоняют и без того, наверное, взмыленных лошадей, как почти бегом спешат к переезду партизанские роты.
И вдруг из-за угла ближайшего каменного здания по колонне застрочил крупнокалиберный пулемет.
На миг остановилась, сбилась колонна, люди бросились врассыпную по полю. А там мины…
— Будник! Прикрывай! — Платонов распахнул дверь вагона. — За мной, хлопцы! К казарме!
Костя внимательно следил, как, прячась за толстые вагонные колеса, пулеметчики Платонова, пригнувшись, побежали к казарме. Еще мгновение — и под огнем их пулеметов захлебнулся немецкий крупнокалиберный. Колонна снова выровнялась и спешно двинулась вперед.
Послышался топот тяжелых солдатских сапог. Костя оторвался от щели в стенке. И в то же мгновение увидел, как в открытую дверь вагона полезли темные фигуры в касках.
«По Платонову с тыла хотят ударить!» — понял Костя.
Он встал во весь рост, вскинул автомат. Очередь! Вторая! Фигуры в касках исчезли. Костя сорвал с пояса и швырнул в дверной проем одну за другой две гранаты. Тотчас за взрывами выскочил из вагона сам.
Несколько немецких солдат лежало неподвижно. Он схватил у тех, кто был ближе к нему, винтовку и автомат, закинул за спину, оглянулся. И увидел: от теплушки к дощатому бараку бежит офицер в длинном кожаном пальто и черной эсэсовской шапке.
«Важная птица! — подумал Костя. — Такого стоило бы взять живым».
Автоматная очередь вздыбила фонтанчиками землю у ног офицера. Фашист даже подпрыгнул, потом резко повернулся, несколько раз подряд выстрелил из пистолета и побежал дальше. Снова прострекотала короткая автоматная очередь. В ответ — пистолетные выстрелы.
Вот и длинный барак. Офицер в распахнутом кожаном пальто прижался к стене, еще раз оглянулся. Изумление исказило его лицо: преследователь был один и притом — мальчишка…
Эсэсовец начал лихорадочно перезаряжать пистолет.
Короткая автоматная очередь опередила фашиста. Эсэсовец выронил пистолет и схватился за правую руку.
А через несколько минут Костя гнал матерого эсэсовца, показывая дорогу автоматом, к колонне, которая под прикрытием шквального пулеметного огня переходила переезд… Обычный переезд, такой, как и десятки других, что остались позади.
«Добрый день, дорогие родные Кости!
Добрый день, уважаемая Алена Максимовна!
Очень рад, что после долгих лет поисков нашел вас. Писал на Рысевщину, но письма возвращались обратно. Потом мне из Телякова сообщили: кузнеца Будника и его дочь Лену еще в сорок третьем немцы схватили. Пытали, травили овчарками… Я рад, что Вашим близким с помощью партизан удалось бежать. Рад, что Вы дождались Победы. Жаль только, что Костя до нее не дожил. А он хотел, очень хотел дожить. И снова пойти в школу…
Много походили мы вместе с Костей и другими боевыми друзьями по партизанским тропам. Прошли всю Белоруссию, и не только Белоруссию, освобождали с боями многие населенные пункты.
Много было крови. Везде по пути рейда оставались свежие могилы товарищей. Я не буду описывать Вам бои, в которых принимал участие Ваш сын. У нас редко выдавались спокойные дни. А где шел бой, там был и Костя. Так было и на Смоленщине, когда мы с большими трудностями прорывались к партизанскому соединению Бати.
По приказу Центрального штаба партизанского движения бригада в октябре 1942 года оставила соединение Бати и направилась к линии фронта, в район станции Старая Торопа. Нас встретила армейская разведка. 21 октября ночью мы перешли линию фронта на участке Четвертой ударной армии генерала Лелюшенко. Сколько было радости! Вспоминается, как Костя долго обнимал и целовал пожилого бойца, а потом пошел танцевать вприсядку. Все мы плакали и смеялись…
После переформирования меня зачислили в воинскую часть и направили на Дальний Восток. Костя был направлен в училище.
Выехали из города Торопца вместе, в одном эшелоне. Костя очень радовался, что едет наконец в настоящем поезде. Однако доехали только до станции Осташков. Дорогой ночью эшелон попал под жестокую бомбежку. Поезд был разбит, вагоны горели… Из всего эшелона нас уцелело человек тридцать.
В эту ночь погиб Ваш сын, а мой близкий друг и боевой товарищ Костя. Погиб, так и не успев получить двух высоких правительственных наград — орденов боевого Красного Знамени и Красной Звезды, к которым был представлен командованием.
Дорогая Алена Максимовна!
Я знаю, что Вам очень тяжело. Но побеждает и должна побеждать жизнь. За нее сражался и погиб ваш сын Костя. За нее погибли миллионы людей. Сдержите слезы, оглянитесь вокруг. Какие чудесные ростки поднялись, расцвели на земле, так щедро политой кровью лучших людей наших. Подросли и подрастают миллионы молодых строителей новой жизни. И если понадобится, они будут сражаться за нее с оружием в руках так же, как Ваш сын.
Будьте всегда здоровы. Берегите себя.
Бывший боец 3-го отряда партизанской бригады капитана Никитина
Виктор Колос».
Письмо красным следопытам Узденской детской библиотеки
«Добрый день, дорогие друзья! Прошу извинения за задержку с ответом: в последнее время немного приболел.
Костя Будник действительно был отличным человеком, пионером-партизаном. Вы хорошо сделали, что пошли по следам этого героического мальчика. У нас, в Моздоке, тоже есть пионерский отряд имени Кости Будника.
Я хорошо знал Костю. Мы дружили, хотя он был намного моложе меня. Он не раз приходил в наш взвод, помогал моим бойцам чистить минометы. Я научил его танцевать осетинскую лезгинку. Костя после войны обещал приехать на Кавказ, ко мне в гости.
Помню, как переходили линию фронта, как Костя волновался за раненых. Пройти надо было тихо, так, чтоб ни единая травинка не шелохнулась. Двум оседланным коням в стремена вставляли и привязывали жерди. К ним прикрепляли носилки с ранеными. Костя все волновался, хорошо ли привязаны жерди, надежно ли прикреплены носилки.
…По вечерам партизаны собирались в деревенском клубе. Читали сводки, газеты, слушали лекторов. А потом давали концерт. Костя пел партизанские частушки под гармонь Коли Воложина, исполнял песни, читал стихи и танцевал.
Чудесный человек был Костя! Я не был в этом эшелоне, в котором ехал он, — меня направили на фронт. От людей слышал, что Костю выбросила взрывная волна. Вагоны горели, в них были раненые товарищи, с которыми он плечом к плечу прошел весь рейд. И Костя бросился спасать друзей, бросился снова в пламя эшелона, который продолжал бомбить и обстреливать фашистские стервятники.
Если бы Костя был жив, я мог бы с гордостью повесить на его грудь любую из своих наград.
Всего вам наилучшего.
Бывший партизан бригады капитана Никитина Николай Плиев (Колька)».
На столе много писем. Белые, голубые, розовые конверты.
Они с Гомельщины и Минщины, Брестчины и Витебщины, с Гродненщины и Могилевщины. Они из Смоленской, Брянской, Калининской и Куйбышевской областей, из Хабаровска и Запорожья, с Алтая и из Архангельска, из Киргизии и Молдавии, из Народной Республики Болгарии… Много писем, и все они адресованы матери пионера-партизана Алене Максимовне Будник.
Вот одно из них:
«Дорогая Алена Максимовна!
Много лет прошло со времени войны, но люди помнят и всегда будут помнить о тех, кто отдал свою жизнь за их счастье. Костя сражался и погиб за то, чтобы мы сегодня могли учиться, работать, веселиться. Наша дружина носит имя Вашего сына. И мы хотим быть похожими на него: отлично учиться, не бояться никаких трудностей, а главное — самоотверженно любить Родину. Напишите нам про сына, про его братьев и сестер, про друзей».
Или другое:
«Милая партизанская мать!
Не погиб Ваш сын тогда, в тысяча девятьсот сорок втором. Живет он и сегодня — в наших сердцах. Мы всегда будем любить Родину так, как любил ее Костя, а если понадобится, то и так же защищать ее до последней капли крови. Мы, будниковцы, с гордостью носим имя Вашего сына. Хотелось бы еще больше знать о жизни Кости и всей Вашей семьи, а также о том, как Костя стал партизаном. Считайте всех нас своими детьми».
И еще:
«Здравствуйтэ, дорога Елена Максимовна!
Пишет Вам ученица 7-го класса Ерка Симеонова з города Бобовдоле, Болгария.
Я прочитала статью «Горячее сердце патриота» о Вашем сыне. Я очень разволновалась и решила написат Вам.
Я счастливая, я живу в мире, за который отдали жизнь советские и болгарские патриоты, за который боролса Коста.
Елена Максимовна! Пожалста, напишитэ мне о Костэ — как детство, как был пионер — вся жизнь. Я хочу рассказать о Коста дэтам Болгария…»
Письма, письма… Однако адресат никогда уже не сможет ответить на них: неумолимое время и пережитое сделали свое дело. А почтальон по-прежнему приносит конверты…
Пионеры хотят знать своих героев, знать тех, чьи имена навечно занесены в Книгу Памяти, в Книгу Бессмертия в Книгу Славы.
Костя очень любил жизнь и хотел возвратиться с войны.
Нет, не погиб Костя Будник! Он жив и сегодня — в названиях пионерских дружин и отрядов, в славных делах всех юных ленинцев нашей страны. И в каждом пионерском галстуке горит частица его галстука — боевого пионерского знамени, пронесенного через суровые бои и походы Великой Отечественной…
Пригородный поезд остановился. Из темно-зеленых вагонов высыпали на платформу пассажиры: с мешками, корзинами, бидонами и без вещей — с пиджаками и свитерами, переброшенными через руку.
— Слава богу, довезла, — вздохнула тетя Марфа и, поставив на землю тяжелый чемодан Федоса, сказала: — Сейчас пойдем на вокзал. Соня сказала, он нас там ждать будет.
«Он» — это дядя Петрусь. А «довезла» — это не о каком-то грузе было сказано, а о самом Федосе. А тетя Марфа совсем не тетя его, а соседка. Просто мама Федоса попросила ее, чтобы она за ним в дороге присмотрела и «сдала» дяде Петрусю. Как будто он маленький. Хорошо еще, что за ручку не водят. Можно подумать, что он дошкольник какой-то, а не человек, который перешел в четвертый класс. Но взрослых не переубедишь, сколько ни говори. Хоть плачь, сделают как захотят. До чего чудной народ! Как маленькие.
Федос глянул на Марфу искоса: не слишком ли заметно, что она его сопровождает? Ускорил шаг, чтобы держаться малость впереди.
Ох, эта Марфа, смех, да и только: сына, видите ли, проведать собралась. Может, думаете, в пионерском лагере он? Как бы не так! Солдат, в армии служит. А она — как маленького — проведать. Федос — будь он ее сыном — сгорел бы от стыда.
— Ишь ты, гляди, какой стал, озорник! Да я тебя еле узнал!
…Знакомый голос. Федос оглянулся: так и есть — дядя Петрусь. Дядя приветливо улыбался, и загорелая, гладко выбритая кожа на его лице вся так и играла мелкими веселыми и добрыми морщинками.
— Здравствуйте, дядя! — радостно закричал Федос и бросился к Петрусю.
— Вы, никак, Петр Михайлович? — Тетя Марфа вопросительно взглянула на Петруся и поставила чемодан на землю.
— Он самый! Здравствуйте!
— Похожи на его мать, — и тетя Марфа кивнула в сторону Федоса. — Что ж, получайте своего племянничка. С рук на руки. Соня занята. А я как раз в вашу сторону ехала, вот она меня и попросила мальчонку прихватить.
— Знаю. Писала сестра, звонила. Спасибо.
— До свиданья, тетя Марфа! — вежливо попрощался Федос.
— А ты не подгоняй… Вот так всю дорогу. Убежать даже хотел. В соседний вагон.
— От меня убегать не будет, — улыбнулся дядя Петрусь. — У нас тут хорошо — домой не захочет.
— Им всем лишь бы только с глаз долой. А ты, мать, переживай, порть себе кровь…
— Глядите, глядите! — неожиданно закричал Федос. — Электричка-то рога уже подняла! Сейчас тронется!
— Ух ты! — испуганно проговорила тетя Марфа. — И верно, того и гляди, без меня уйдет. Ну, до свиданьица! Значит, я вам непутевого этого передала. Вот чемодан его. Там письмо Сонино. Побежала я!
— Спасибо! Счастливого пути!
И Федос с дядей Петрусем пошли на площадь, туда, где ждала их дядина телега.
Дядя Петрусь помог Федосу взобраться на телегу, на сено, поверх которого постелено было домотканое рядно. Сам сел рядом. Чемодан Федоса пристроил спереди.
— Н-но, Буланый!
Молодой конь побежал рысцой по мощеной пристанционной улице. Когда миновали мостик через небольшую речушку, начался большак.
— Мне вожжи не дадите? — попросил Федос.
— Свернем на полевую дорогу, машин встречных не будет, тогда тебе и вожжи в руки. Хоть до самого дома. Хорошо?
— Хорошо! — подпрыгнул на своем месте Федос.
Дядя слово сдержал. Едва выехали на проселок, он сразу передал вожжи Федосу:
— Держи руль!
Федос осторожно взял в руки брезентовые ремни и не без страха подумал: «А что, если конь заартачится?»
Но Буланый шел так же спокойно, как раньше, легонько мотая головой и отгоняя слепней.
Колеса неторопливо катились по ровной дороге, лишь изредка подпрыгивая на камешках.
Федос чуть-чуть натянул правую вожжу. Буланый послушно подался вправо. Натянул левую — и конь пошел влево. Сердце Федоса радостно запрыгало.
— Дядя, а как сделать, чтобы он побежал?
— Дорога хорошая, можно скорость и увеличить. — И дядя Петрусь взмахнул кнутом над головой.
Буланый рванулся вперед так неожиданно, что Федоса отбросило назад и он коснулся спиною рядна.
Подъехали к реке.
— Как же мы на тот берег? Моста-то нет! — забеспокоился Федос.
— Зато брод есть, спокойно возразил дядя Петрусь. Ты вожжи держи посвободнее, опусти, вот так. Буланый сам и пойдет.
Федос сделал так, как сказал дядя, и конь смело вошел в воду.
Берег в этом месте был пологий, вода прозрачная, и сквозь нее просматривалось дно, обильно усеянное гравием.
Неглубоко, а все-таки жутковато.
— Не утонем? — на всякий случай спросил Федос.
— Все ездят, — сказал дядя.
Буланый неожиданно остановился, опустил морду в воду и начал пить. Федос хотел было взмахнуть кнутом, но дядя Петрусь придержал его за руку:
— Пускай напьется. Жарко.
Река и в самом деле оказалась в этом месте мелкой. Даже и до осей не доходила вода. Дядя и племянник легко перебрались на другой берег.
— А почему здесь мост не строят?
— Мост дальше, в Семковцах. Нам туда ехать ни к чему — за семь верст киселя хлебать. Брод-то вот он, рядом.
Выбравшись на другой берег, поехали узкой полевой дорогой. Справа и слева, совсем рядом, качались под ветром, кланялись и снова поднимались колосья. По всей ржи словно волны морские пробегали. А мокрые колеса шуршали по сухому песку: «Ах, хор-р-рошо! Ах, хор-р-рошо!»
Проехали поле, проехали по опушке мимо леса. И только когда Буланый остановился возле усадьбы, стоявшей немного в стороне от села, Федос вскочил:
— Приехали?
— Точно. Вон, гляди, тетя Настя бежит, тебя встречать. Погоди-ка, сейчас тебя высажу.
И дядя Петрусь хотел взять Федоса на руки и поставить на землю, но не успел: Федос сам спрыгнул в траву и тут же оказался в объятиях теги Насти.
— Здравствуй, здравствуй, мой маленький! Как доехал? Не очень устал? Солнышко головку тебе не напекло?
— Да нет, тетя Настя, все в порядке, — солидно отвечал Федос. — Брод по пути только один попался. А я — я почти всю дорогу вожжи держал.
— Ах ты, мой соколик! Ну до чего ж на маму похож! Ну, пойдем, пойдем в хату! Старик, бери чемодан!
— Это ваша квартира? — спросил Федос, входя в кухню.
— Не квартира, а хата, — объяснил дядя. — Привыкли вы, городские, в квартирах жить. А в деревне у каждого свой дом.
После полуденной жары в хате было прохладно и уютно.
— Где бы у вас воды напиться?
— Что там вода — я кваску сейчас из погреба достану! — И дядя многозначительно поднял указательный палец: — Квас — первый сорт. Выдержанный.
Дядя вышел и вскоре вернулся с полным кувшином в руке.
Такого вкусного кваса Федос не пил еще никогда в жизни.
— Ну, как?
— Еще полстаканчика налейте, пожалуйста.
Пока мужчины пили квас, тетя Настя поставила на стол верещаку[1] с грибами, налила в миску сметаны, в красивом глиняном горшочке подала масло. А блины, оказалось, раньше на столе стояли. Под полотенцем.
— А зачем вы блины полотенцем накрываете? — спросил Федос.
— О! — улыбнулся дядя в усы. — Во-первых, так они не сохнут, не черствеют. А во-вторых, примета есть: блины под рушничком — гости в хате.
— А масло зачем в зеленый лист завернуто?
— Это чисто вымытый свекольный лист. Масло в нем всегда свежее, вкусное.
Дядя Петрусь охотно отвечал на вопросы племянника. А для того все было внове, все непривычно и необычно, и обо всем хотелось узнать: и зачем у старых ходиков зеленая гиря на цепочке, и для чего на кухне такая огромная печь, и как в углу полочки держатся — вроде бы даже и не прибиты…
Дядя все объяснял подробно, обстоятельно.
Их разговор прервала тетя Настя:
— Ну хватит, старик, сказки сказывать. Ребенок голоден, а он лекции читает.
Федос хотел возразить, что он совсем не ребенок, но не успел. Дядя кивнул головою:
— Твоя правда, мать. Да вот только парень-то в деревне впервые. Все ему интересно… Э, да ты, брат, как я погляжу, и есть-то еще не научился!
— Скажете!
— И скажу. Делай так. Вот блин. Вилкой бери кусок масла, клади на блин. Теперь скручивай блин в трубку. Так. Потом надевай его, бездельника, на вилку, макай в сметану и ешь. Да не забудь молоком запить… Что, вкусно? А ты говоришь! Правильно есть — это, браг, тоже наука хитрая.
— Дядя, а почему у вас горшки большие? Вон там, возле печки. Кто это у вас по стольку ест?
— Думаешь, мы такие прожорливые? Нет. В этих горшках свиньям да курам картошка варится. А тот, белый, для воды. Воду в нем греем, кипятим.
Федос слушал дядю Петруся внимательно. Но вот внезапно отвлек его какой-то шорох в сенях. Он глянул туда и увидел высунувшуюся в дверь усатую мордочку.
— Это кот у вас такой? — спросил он дядю Петруся.
— Кот? Нет, енот!
Федос подумал, что дядя шутит.
— Ено-от? — засмеялся он. — Да ведь еноты только в Америке живут.
— Ошибаешься, брат. И у нас тоже.
— Правда? — удивился Федос.
— Чистая правда.
И словно для того, чтобы подтвердить слова дяди Петруся, желтовато-серый зверек вышел на середину комнаты и уставился на незнакомого человека своими круглыми и очень близко друг от друга расположенными глазами.
— Дутик, Дутик, — позвал дядя Петрусь, — поди-ка сюда!
Услышав свое имя, енот подошел к хозяину и уткнулся в его ногу.
— Где же вы его достали? — спросил Федос.
— В лесу, во время обхода подобрал. Маленького. Он один-одинешенек остался после лесного пожара. Ну, с тех пор у нас и живет. Сейчас, сейчас, Дутик, дадим тебе молочка.
У печи, на полу, стояло чистое блюдечко. В него то и налил дядя Петрусь молоко для своего питомца, а потом бросил туда несколько кусочков блина.
Дутик так быстро помчался к блюдечку, что показалось сред осу, будто пушистый серый мяч по полу проскользнул.
На подоконнике зашевелился рыжий кот.
— Кис-кис кис! — позвал Федос.
Кот встал, сгорбился, потянулся, спрыгнул на пол. Не спеша и степенно подошел к блюдечку, из которого пил енот.
«Сейчас драка начнется!» — испуганно подумал Федос.
Но енот мирно подвинулся, дал место коту, и кот принялся хлебать молоко вместе с ним.
— Надо же? — удивился Федос. — Как в цирке.
— Друзья, сказал дядя Петрусь. — И едят, и снят вместе. Конечно, если Пыжик дома ночует. А другой раз шалят, балуются.
— Кота вашего, значит, Пыжиком зовут?
— Да. Микола наш так его назвал. Вот когда-нибудь соберем всех троих: Дутика, Пыжика и Дуная.
— А Дунай кто?
— Собака.
— Ах, у вас еще и собака есть?
— Есть. Годовалая.
— А она кота и енота не обижает?
— Наоборот, рада им всегда. Сам увидишь.
— Когда?
— Не спеши. Придет время.
— Ложись, Федос, отдохни часочек. — Тетя Настя постелила кровать, взбила высокую и мягкую подушку. — Небось утомился в дороге: жара.
— Не хочется.
— Не спи, если не хочется. Так полежи.
Федос снял тенниску, брюки. Но ложиться раздумал.
— Обойдется, — проворчал он.
Шмыгнул на кухню, взял там со стола блин, вышел во двор. Осмотрелся. Слева, за забором, увидел небольшой сад, в котором росли яблони, груши, стояли пчелиные ульи. Между ульями похаживал дядя Петрусь. А над ним гудели пчелы. Справа — забор, а за ним грядки. Интересно, а куда тропинка ведет?
Она привела к воротам, которые были привязаны веревкой к верее[2]. За воротами начинался другой, весь разрыхленный и вскопанный двор. По нему расхаживали два поросенка. А у самого забора, в тени, в неглубокой ямине лежала растянувшись черная от грязи свинья. Она и ухом не повела — никакого внимания не обратила на Федоса. Зато поросята скосили на него свои маленькие глазки, захрюкали.
Вдруг где-то совсем рядом раздалось недовольное ворчание. Федос присмотрелся и увидел сперва конуру, а потом и вылезающую из круглого отверстия собаку.
Собака была белая с темными пятнами на брюхе, на боках и на шее. Федосу бросились в глаза большие и вислые черные уши и белая морда.
Федос и собака молча глядели друг на друга. Собака нехотя, больше по обязанности, зарычала…
— Дунай! Ты ведь Дунай, да? — заговорил наконец Федос. — Не рычи, братец, не надо. Я свой, понимаешь? Свой, хотя и приезжий. На!
Собака перестала рычать, наклонила голову, удивленно посмотрела на незнакомца в трусах и майке, на просунутый между штакетинами блин. Затем медленно подошла к воротам и осторожно, словно все еще сомневаясь в искренности помыслов Федоса, приняла из его рук угощение.
Мальчик осмелел, открыл ворота и подошел вплотную к собаке. Дунай приблизился и обнюхал его.
Федос протянул руку и, решившись, погладил собаку по густой шерсти на спине. Потом притронулся пальцем к ее черным бархатным ушам.
Так состоялось еще одно знакомство.
Солнце пряталось за сосновый лес, когда на улице затрещал мотоцикл.
Федос стоял возле хаты и играл с цветами. Игру он придумал сам: не сходя с места и держа руки за спиною, понюхать как можно больше цветов. Однако чтобы сунуть нос в настурции, приходилось сгибаться в три погибели, а до маков можно было дотянуться, только встав на колени да еще при этом забрасывая голову вверх.
Мотоцикл остановился возле хаты в самый разгар игры. Федос не обратил на него внимания: мало ли какой транспорт ездил и останавливался возле их дома в городе. Но мотоциклист в комбинезоне ввел мотоцикл во двор и внимательно посмотрел на мальчика.
— Эй ты, — сказал он — какому богу кланяешься и о чем просишь?
— Я не кланяюсь. А в бога только некоторые старушки верят.
— Понятно. Бог побоку. Значит, ты делаешь жирафью гимнастику.
Федос отвернулся, не желая продолжать такой разговор.
— Правильно? С чумазым не о чем разговаривать, — шутливо проговорил мотоциклист за Федоскиной спиной. — Тогда разделение труда будет у нас такое. Ты будешь держать кружку с водой и по мере надобности ее наклонять. А я буду мыться. Когда стану таким чистым, как ты, тогда и познакомимся.
Сказав все это, мотоциклист вошел в хату.
Федос хотел было крикнуть, что это не его, мотоциклиста, хата, что в ней дядя Петрусь и тетя Настя живут. Но не успел. Мотоциклист тут же вернулся, держа в одной руке ведро с водою, а в другой кружку.
— Готов? Приступаем. — Мотоциклист сбросил комбинезон, ловко стащил через голову солдатскую гимнастерку.
Федос зачерпнул воды, начал поливать. А мотоциклист фыркал и с наслаждением подставлял под струю то голову, то загорелую шею, то каштановую от загара спину.
И только когда кружка загремела о дно ведра, мотоциклист выпрямился и тряхнул мокрой головой:
— Маловато. Но ничего. Хорошего понемножку. Теперь шуруй на третьей скорости в хату и тащи оттуда полотенце. Оно на гвозде, рядом с полочкой.
«Командует, как в своем доме», — подумал Федос. Но полотенце принес.
Мотоциклист вытерся, надел гимнастерку. Застегнул золотистые, блестящие пуговицы, достал из кармана маленькое круглое зеркальце. Глядя в него, причесался.
Федос неожиданно ощутил на своем лице солнечного зайчика и захихикал от удовольствия.
— Ты откуда? — спросил мотоциклист.
— Я теперь тут живу, — Федос кивнул головою на хату.
— И я тут живу. Чудно: под одной крышей живем, а друг друга не знаем. Как в городе.
Федос хотел возразить, что в городе он всех ребят знает — не только со своего двора, но и со всей улицы. Но мотоциклист снова не дал ему высказаться.
— Погоди, погоди. Да ты ведь из города! Это за тобой отец на станцию рано утром собирался. Ну, здорово, Федос Курносый Нос!
— Здравствуйте, — Федос пожал широкую сильную ладонь. — Только нос у меня не курносый. Ни капельки.
— Да ты не серчай! Про нос — это я так, для рифмы. Нам с тобой не ссориться, а дружить надо: мы ведь не кто-нибудь, а двоюродные братья.
— А как вас зовут?
— Микола! — И мотоциклист щелкнул каблуками сапог и вытянулся.
— Вы тракторист? Из армии недавно вернулись?
— Точно. Как дважды два. По секрету скажу: я не только тракторист. Я — танкист высшего класса и гвардии сержант. А теперь давай вместе мотоцикл в сарай закатим. Идет?
— Идет, товарищ гвардии тракторист и сержант!
Прошло немного времени, и на крыльце появилась тетя Настя.
— Микола! Федос! Вы что там так долго канителитесь?
— У нас лекция по мотоциклу, — отозвался Микола.
— Ужинать идите. Все на столе.
— Пошли, — сказал Микола. — А ну, кто скорей в хате окажется! Раз, два, три!
Федос сорвался с места и — бегом по дорожке, которая вела к хате.
Микола же запер сарай, перепрыгнул через забор прямо в огород, пробежал по борозде, с разбегу взял еще один забор и остановился у крыльца.
Федос удивленно посмотрел на брата. А тот рассмеялся:
— Всякий бег, брат, головою начинать надо, а не ногами. Ну, и тренировка тоже, конечно, кое-что значит. Не вздыхай, научишься. Пошли.
Длинный стол стоял в углу. За столом сидели дядя Петрусь, какой-то молодой мужчина и какая-то взрослая девушка. Тетя Настя суетилась, ставя на стол все новые тарелки и радушно потчуя гостей.
Для Миколы и Федоса было оставлено два свободных места на стоящей у стола скамье.
В большой глиняной миске лежала горячая картошка, посыпанная укропом. От нее шел пар. В другой миске плавали в рассоле малосольные огурчики. На сковородке золотились жареные шкварки. Дядя Петрусь резал хлеб.
— Тебе, может, лучше яичницу сделать? — спросила Федоса тетя Настя.
— Не хочу. Буду есть, что все едят.
Микола одобрительно подмигнул. Федос пододвинулся к нему поближе так, чтобы локти их чуть-чуть соприкасались.
— Ишь, подружились уже, — улыбнулась девушка. — А со мной дружить не хочешь? — повернулась она к Федосу.
— Я вас не знаю.
— Правильно. Представиться надо сперва, — согласился дядя Петрусь.
— Меня Марылей зовут. Я Миколина сестра, — сказала девушка и подула на горячую рассыпчатую картофелину. — Если захочешь, тебя с собой на работу возьму. Покатаю.
— На чем? — полюбопытствовал Федос. — Если на Буланом, то я с ним сам справлюсь.
— У меня конь не такой. Я — шофер.
Удивился Федос: «Вот так родня! Брат — танкист и тракторист, сестра — тоже на машине».
Марыля вдруг что-то вспомнила, отложила в сторону свою картофелину и резко заговорила, обращаясь к незнакомому Федосу мужчине:
— Что это у вас за порядки? Сегодня бензин в колхоз привезла — и ни заправщика, ни кладовщика. Искала, бегала, сигналила. Да так и уехала не солоно хлебавши.
— А он кто? — шепотом спросил Федос у Миколы.
— Бригадир. И тоже твой брат. Самый старший.
— Ну да! А как его зовут!
— Андрей.
— Ага! Вспомнил! Мне о нем мама рассказывала. Говорила, что он долго учился. И еще, что строгий он.
— Серьезный, это да. Да ты ешь, не разговаривай. Картошка с рассолом — это вещь, не какой-то там бульон с петрушкой. Атакуй!
Федос взял ложку. И, вспомнив «когда я ем, я глух и нем», больше уже не произнес ни единого словечка.
После ужина Микола достал из шкафа аккордеон.
— Марыля, на репетицию в клуб идешь?
— Спрашиваешь! Переоденусь только.
— На какую репетицию? — не понял Федос.
— Мы здесь концерт готовим.
— Вдвоем?
— Почему же вдвоем? — улыбнулась Марыля. — В колхозе молодежи хватает. После работы собираемся, репетируем.
— А после репетиции — ганцы. — Микола закинул аккордеон за спину.
Вздохнул Федос. К тете Насте пересел. Она нежно обняла его, прижала к себе:
— По дому заскучал, мальчонка?
— Нет, так просто…
— Привыкнешь. Тебе у нас понравится. Сейчас я постелю. Спать пора.
Проснулся Федос поздно. В хате никого уже не было. Оделся, вышел во двор.
На крыльце сидела девочка его возраста с золотыми, как солома, волосами, заплетенными в две аккуратные косички.
— Встал? — спросила она Федоса, как старого знакомого. Это Федосу не понравилось.
— А тебе какое дело? — грубо ответил он вопросом на вопрос.
— А вот такое. Все на работу ушли. Тетя Настя — на ферму. Сказала, чтобы я тебя накормила. Когда встанешь.
— Что-о?!
— Чтобы есть дала. Ты ведь городской, к готовенькому привык. Сам ничего не умеешь.
Федос насупился. Сразу на всех рассердился: и на себя за то, что проспал, и на эту девчонку, и на тетю Настю, которая приставила к нему няньку.
— Вот я покажу тебе сейчас, что я умею! — закричал он и схватил девочку за косу.
Девочка не двинулась с места, только голову в плечи втянула. А из-за забора, как гром среди ясного неба, загремело:
— А ну, отстань сейчас же! Ишь ты какой! Отстань, говорят, не то сам плакать будешь!
Федос отпустил косичку и обернулся на голос. За забором, на дороге, сидел на велосипеде незнакомый мальчик в выцветшей голубой майке. Одной рукой он держался за блестящий никелированный руль, другой — за штакетину.
— Защитник нашелся! — насмешливо скривил губы Федос.
— Поговори — получишь!
— Ха! Ну-ка, подойди поближе, если ты такой смелый!
— Получишь по заявке, имей в виду! — Велосипедист выпустил руль, ухватился руками за заостренные концы двух штакетин и прямо с велосипеда влез на забор.
Федос начал лихорадочно соображать и прикидывать, что лучше: броситься в контратаку или броситься в сени, закрыться там, а уж потом через окно показать язык…
Пока он так размышлял и думал, мальчишка спрыгнул с забора вниз, но зацепился майкой за острие штакетины и повис, беспомощно дрыгая ногами.
Первым порывом Федоса было захохотать, зло посмеяться над противником. Но он тут же передумал. Подбежал к забору, согнулся, подставил спину:
— Становись на меня. Тогда и отцепишься.
Незнакомец одной ногой встал на плечо Федоса, подтянулся на руках и спрыгнул во двор.
Он оказался немного выше Федоса. Голова его была наголо острижена.
— Драться будем? — спросил Федос.
— А ты надолго приехал? Тогда можно и потом.
Федос почувствовал, что драться мальчишке не очень-то хочется. Да и самому ему не хотелось так начинать знакомство.
И он сказал:
— На все лето. Успеем еще.
Потом обернулся и посмотрел на девочку. Она стояла и наблюдала за ними. На пунцовом лице ее ясно обозначена была обида.
— Плохой ты. Злой. Из-за тебя по ягоды с девочками не пошла, дома осталась… А ты… — И слезы покатились из девочкиных глаз.
Федос расстроился: в самом деле — нехорошо получилось. Но что ж теперь, маком перед ней рассыпаться, что ли! Сама тоже виновата: не надо было болтать, что вздумается. Сказал:
— Ладно, не реви. Больше не буду.
Плакать девочка перестала, но отвернулась. Всем троим стало не по себе.
— А хотите, я вам книжки покажу, которые привез? — предложил Федос.
— С картинками?
— А как же! С цветными!
Он вскочил, юркнул в хату, вытащил из-под кровати свой чемодан, раскрыл его, вывернул на пол все содержимое, схватил несколько книжек и снова появился на крыльце.
И как-то так получилось, что люди, которые только что едва не подрались, сейчас дружно сидели рядом, перелистывая заманчивые страницы, и с интересом рассматривали рисунки.
Однако всему приходит конец. Надоело и это. Тогда мальчик, который недавно еще рвался в бой, предложил:
— Давайте в прятки, а?
— Чур-чура, считать буду я! — весело отозвалась девочка. — Тебя Федосом зовут, — уже совсем дружелюбно объявила она Федосу. Я знаю, мне тетя Настя сказывала. А я — Лена, а он — Сергей.
Лене игра в прятки очень правилась. Она весело хохотала, носилась по двору, заставляла мальчишек жмуриться как следует, закрывать лицо руками и не растопыривать пальцы, не подсматривать. А Федосу все это было не по душе.
— Это твой велосипед за забором? — спросил он Сергея.
— Моей сестры. Она на почте работает, на нем в район ездит.
— А ты умеешь?
— А то! Я в школу еще не ходил, а педали крутил. Ногу через раму перекину и еду, чих на него!
— Ишь расчихался! — улыбнулся Федос.
— Так говорят. Ничего особенного.
— А меня научишь?
— Чихать?
— Да нет, на велосипеде кататься.
Сергей глянул на Федоса снисходительно:
— Захочу — научу.
— Так ты захоти поскорее!
Сергей поскреб стриженую голову, как-то нарочито глянул на тяжелые красные яблоки, вот-вот готовые упасть на землю, потом — в огород, на морковные грядки, вздохнул, помолчал еще немного и только после этого всего произнес:
— Ладно уж. За так научу.
Вышли втроем за ворота. С помощью Сергея и Лены, которые поддерживали Федоса, он вскарабкался на велосипед.
— На седло не садись — до педалей не дотянешься, — сказал Сергей. — Ленка, отойди!
Сергей вцепился в багажник и заговорил быстро-быстро, словно в такт вращающимся колесам:
— Теперь нажимай! Так-так-так!
Федос осмелел, быстро заработал ногами. И вдруг почувствовал, что едет один. Один на настоящем взрослом велосипеде. И — получается!
— Ура! — закричал он.
И тут колесо наскочило на камень. Велосипед рвануло в сторону, руль выскочил из рук Федоса, и начинающий гонщик шлепнулся на землю.
— Ах! — выдохнула Лена.
— Здорово прокатился! — захохотал Сергей. Он подбежал к Федосу и помог ему выбраться из-под велосипеда. — Цел?
— Не стеклянный, не разбился… — И чтобы не показать, как сильно болят у него правая рука и правая нога, Федос отвернулся и принялся стряхивать с себя пыль. — Ты лучше посмотри, как там велосипед — не сломался?
— Ничего с ним не сделается.
— Ой, мальчики! — спохватилась Лена. — Федосу-то ведь завтракать надо! Тетя Настя скоро придет, достанется мне на орехи. Я же обещала его накормить.
— Ладно. Пошли. Покажешь, где что, я мигом съем.
Вошли в хату. Лена достала сыр, масло, хлеб. Из печи вытащила яичницу. Из погреба — холодное молоко.
— Многовато на одного, — проворчал Федос.
— Нелегко тебе будет, — усмехнулся Сергей и прищурил свои и без того маленькие голубые глаза.
— А ты ему помоги, — сказала Лена. — Выручишь и его, и меня. К приходу тети Насти чтобы ничего не осталось.
— Выручать так выручать! — И Сергей схватил одной рукой ломоть хлеба, а другой — вилку.
Когда тетя Настя вернулась домой, стол был убран, посуда — вымыта. Федос, Сергей и Лена рассматривали альбом с фотографиями.
— Неужели все съел? — удивилась тетя.
— Да вы ведь сами видите, — сказал Федос. — Ничего не осталось.
— А мама твоя пишет, что у тебя плохой аппетит. Болезненный, мол, сынок у нее.
— Сами видите.
— Я-то вижу! Не слепая! — засмеялась тетя Настя и, сняв со стены небольшое зеркало, поставила его перед детьми.
Глянул Сергей в зеркало и покраснел до ушей: нос у него был в яичнице.
— А зачем у вас на крыше елочка из фанеры? — спросил Федос дядю Петруся.
— Украшение такое. Одни петушков ставят, другие — что-нибудь еще. А у нас — елочка. Леснику она больше подходит.
— А лесники что делают?
— За лесом смотрят, лесное хозяйство ведут.
— Как это?
— Ну, от пожара охраняют и от тех, у кого руки загребущие. Помогают людям сажать новые деревья, расчищают делянки от старых, чтобы они не рухнули и не придавили прохожего. Дрова выдают.
— И трудно все это?
— Как тебе сказать. Легких работ не бывает. Зато интересно.
— Что же тут интересного? Целый день в лесу. Я ни за что в лесники не пойду.
— Кем же будешь?
— Таксистом! Все время по городу — ду-ду, ду-ду! Асфальт, красивые дома кругом, всюду люди. Хорошо! Не то что в лесу.
— Кому что нравится. А я вот с лесом давно подружился. Во время войны он меня и товарищей моих сколько раз от смерти спасал.
— Правда? Расскажите, дядя Петрусь!
— Как-нибудь расскажу.
— А когда вы теперь в лес пойдете?
— Я в лесу каждый день.
— Возьмите меня.
— Хоть завтра. Как думаешь, мать? — спросил дядя Петрусь тетю Настю.
— А далеко собираешься?
— В Савкин лес. Да ты не беспокойся, я хлопца на велосипеде подвезу.
— Тогда можно.
— Договорились. — И дядя Петрусь накрыл своей широкой ладонью лежавшую на столе руку Федоса. — Только вот что: спать сегодня пораньше ложись, а то завтра утром тебя и не разбудишь.
— Хорошо. Если надо, могу даже не ужинать. Прямо сейчас и лягу.
— Нет, уж это, брат, лишнее.
Спал Федос тревожно, боялся проспать. Едва скрипнула кровать в соседней комнате, вскочил, начал торопливо одеваться.
Но дверь приоткрылась, и дядя Петрусь, появившись на пороге, сказал:
— Спи, неугомонный. Разбужу, когда время придет. Без тебя не уеду.
— Зачем же вы встали?
— Хозяйке собраться помогу. На ферму ей.
Федос разделся, забрался в еще не остывшую постель. И сразу же крепко уснул.
Приснилась мама. Она что-то делала, суетливо бегая по хате. Потом подошла, тронула его за плечо: «Вставай, Федос, пора». — «Посплю еще немножечко… Сегодня в школу не надо…» — «Как знаешь. Только в Савкин лес не попадешь». — «Тогда сейчас».
Открыл Федос глаза. А над ним — дядя Петрусь.
— А-а! — пробормотал Федос. — А я думал, это мама.
— Вставай.
Федос отбросил одеяло.
Завтракали втроем: Марыля, дядя Петрусь и он, Федос. Остальных дома уже не было. Когда убрали со стола, дядя Петрусь сказал:
— Возьми вон сумку с табуретки. Я велосипед выведу.
— А что в ней?
— Еда. Тетя Настя приготовила.
Утро было тихое, солнечное. Высоко в небе заливались жаворонки. Федос сидел на раме и держался за руль, на котором висела сумка с едой.
Тропинка пробежала сквозь траву и привела в сосновую рощу.
— Дядя Петрусь, зачем же мы велосипед брали? Лес — вот он, рядом.
— Лес — да не тот. Чтобы в Савкин попасть, надо этот лесок проехать, потом поляну, а потом еще болото обогнуть.
Дорога сворачивала то вправо, то влево. Под колесами мелькали солнечные пятна. Солнце уже встало, но в лесу не рассеялась еще ночная прохлада.
Над головою Федоса прогудел ранний шмель, где-то впереди порхала бабочка. На разные голоса пели птицы.
— Дядя Петрусь, кто это цвинькает?
— Синица дождя просит.
— Зачем же ей дождь?
— Низачем. Просто в народе так говорят.
— А кто это там в чаще плачет, как человек?
— Это черный дятел. Его песни всегда невеселые, даже когда все хорошо.
— Дядя Петрусь, а почему лес назвали Савкиным?
— Говорят, будто бы прятался там когда-то Савка. Давно это было, до революции. Бедных защищал, а богатым спуску не давал.
— Интересно. Как в сказке.
— Не сказка это, а быль, хоть и мохом поросла.
— Как мохом?
— Ну, не на нашей памяти было, а когда господа хозяйничали, когда тивуны[3] плетьми загоняли крестьян в барский двор на работу.
— Расскажите, дядя Петрусь!
— Длинная история.
— Ничего! Лес ведь Савкин тоже неблизко.
— Что Ладно, расскажу. Только давай уж тогда пешком пойдем, а то с велосипеда не очень-то расскажешь.
Давным-давно был помещиком в наших местах пан Пвук. Из немцев. Народ его Пауком окрестил. Все вокруг ему принадлежало: поля и деревни, да и сами мужики. Вот и жил он припеваючи, разве только птичьего молока ему не хватало. Зато у бедных мужиков дети даже хлеба вволю не ели. Но мало было этого пану. Издевался он над людьми своими, как только мог. Многих в могилу загнал.
Терпели люди. Говорили: «Плетью обуха не перешибешь».
А пан, знай, изгаляется себе. Однажды утром не с той ноги встал, управляющего вызвал и приказывает: «Послать в город дюжину холопов, пусть учатся. Мне и грамотные слуги тоже нужны». Что ж, панское слово — закон. Отобрал управляющий двенадцать хлопцев и отправил.
Был среди них и Савка Щелкун, сын крепостного крестьянина Якуба.
Остался Якуб на хозяйстве один. Тяжко старику без молодца-сына. Да что поделаешь? Пришлось меньшого сына о помощи просить. Мал Адась, слаб, да ведь и старик не сильнее. Так вдвоем, бывало, бревно и тащат полдня.
Как-то остался Адась дома один: старик Щелкун с самого рассвета на панском ноле траву косил. Глядь — паи со своими гостями скачет. Весело ему, а Адась так и похолодел: видит — панские кони их, Щелкунов, клин топчут!
Говорят: лучше с медведем обниматься, чем с паном повстречаться. Да ведь если рожь погибнет, что тогда? И семья с голоду умрет, и подати заплатить нечем будет…
Выбежал Адась из хаты, просит пана:
«Паночек, миленький, сверните в сторонку, бога ради! Это ведь наша полоска!»
«Прочь, быдло! — кричит пан. — Прочь, растопчу!»
И прямо на мальчонку коня направляет.
Увидел Адась над собою вспененную конскую морду, страшно ему стало. Бежать бросился. Да где там!
«Догнать и объяснить, что такое пан, а что холоп!» — пан Пвук своим гайдукам приказывает.
Как ни беги, а гайдуцкая плеть догонит.
Только вечером нашел старый Якуб своего сына. В борозде. До беспамятства избитого, окровавленного. Пока до дому нес, Адась умер у него на руках.
Встал старик на колени перед иконой и, горько рыдая, воскликнул:
«Боже праведный, неужто не выйдут боком волку овечьи слезы?..»
А панский тивун слова эти и услышал: под окном стоял, кто знает, откуда взялся, может, и нарочно пришел. Неспроста ведь про него говорили: волчий рот и лисий хвост.
Было плохо, а стало еще хуже. Пришла беда — отворяй ворота. Наутро схватили и самого старика, отвели на конюшню и выпороли. Много ли старику надо? Не прошло и двух недель, как он отдал богу душу. Умерла вскорости и его жена: какая женщина выдержит столько горя?
Прослышал обо всем этом Савка. Сбежал из города неведомо куда. Поискали, поискали да и забыли про него.
Забыл пан и о своих людях, которых послал учиться: не до того стало заболел, занедужил. И никто вылечить его не мог ни лекари чужеземные, ни шептуны чернокнижники. Как схватит его — охает, стонет, кряхтит, кричит.
Гайдуки по селам ездят, высматривают кто радуется. Беда тому, на чьем лице улыбку заметят.
Но вот однажды появился в панском дворце человек какой-то. Лекарем назвался, просит, чтобы пустили его к пану.
Пан велел впустить.
Входит лекарь в его комнату. Пан на него смотрит, говорит:
«Многие меня лечили не помогло».
«От смерти, пан, лекаря нет. От нее не вылечишься, не откупишься. Но хворь твою я уж выгоню — не сомневайся».
«Лечи. Но помни: не сдержишь слова — каменья на тебе возить прикажу».
«Ладно, пан, согласен. Но ты уж делай все, что я скажу».
«Ладно».
«Ну вот, сейчас в дорогу собирайся, в лес поедем».
Пан карету подать повелел, лекаря рядом посадил, гайдуков кликнул.
Едут. Стража сзади верхом, бубенцы на уздечках малиновым звоном звенят.
К лесу приблизились, лекарь и говорит:
«Пану возле вон этой высокой сосны раздеться придется. Самому».
«Зачем же самому?»
«Люди на опушке подождут. Не пристало им, холопам, смотреть, как панская хворь наружу выходить станет. Да прикажи им, чтобы врачевать не мешали и сюда не лезли — что бы ни услышали».
Приказал паи гайдукам на опушке остаться и, что бы ни было, не вмешиваться.
Лекарь вожжи взял, карета панская дальше поехала, в лес.
У высокой сосны остановились. Разделся пан, а лекарь приказывает — сосну ту обнять и повторять: «Жив я буду — не помру, жив я буду — не помру…» А сам Пвука к дереву привязывает. Потом здоровенную дубину в руки — и давай по панской спине молотить.
«Ой-е-ей! Ой-е-ей! — застонал пан Пвук. — Ты что делаешь? Обещал хворь из меня выгнать, а лупишь так, что душа может выскочить».
«О душе, пан, не было уговору! — рассмеялся лекарь. — Как вылетит она из тебя, так и хвори конец. Помнишь слова: «Выйдут волку боком овечьи слезы»? Ну так вот: сдирал волк шкуру с овечек, а теперь и самому со шкурой расстаться пора».
Тут только понял пан Пвук, что не лекарь к нему пожаловал, а старший сын Щелкуна, Савка, и что не исцеление ему принес, а смерть. Дико заревел он, на помощь стал звать.
Гайдуки все слышали, но приказа панского ослушаться не смели и с места не тронулись.
Так и забил Савка пана Пвука до смерти.
Потом скрылся в лесу, и некоторое время не было о нем ни слуху ни духу. А когда объявился, узнали все: подобрал он парней молодых и здоровых, себе под стать, с ними вместе стал над злыми панами и над их подлыми прислужниками суд-расправу творить.
Долго гуляли они, добры молодцы, по нашей округе. До того самого времени, пока против них целое войско с пушками не вышло. Тогда только простился смелый Савка с родною земелькою и подался на Днепр, к запорожским казакам.
Много воды с тех пор утекло, а люди ничего не забыли, все помнят. И лес тот Савкиным до сих пор зовут…
Умолк дядя Петрусь. Не сразу заговорил и Федос. А потом сказал:
— Я сказку читал, там тоже что-то вроде этого.
Дядя Петрусь не ответил.
Федос и дядя Петрусь снова на велосипеде.
Некоторое время казалось Федосу, что вот-вот выйдет из-за деревьев могучий и храбрый Савка. Но поворотов было много, а Савка все не выходил.
В какой-то момент бросился в глаза огромный, в рост человека, муравейник.
— Вот это да! — удивился Федос. — Не остановимся? Я его разворошу. Ух, потеха!
— Остановиться стоит, — сказал дядя Петрусь, — а ворошить не спеши.
— Вы не бойтесь! Я разок только палкой — и ходу. Муравьишки не догонят — мы ведь на велосипеде.
— Вот ты какой! — угрюмо усмехнулся дядя Петрусь.
Спешились. Федос приблизился к муравейнику.
— Дядя Петрусь, а кто муравейники строит?
— Сами муравьи. По малости, по травинке таскают.
— Куча мусора.
— Нет, это, брат, тебе никакой не мусор.
— А что же?
— Это город муравьиный, вот что! С улицами, квартирами, кладовыми.
— Город? А зимой что они делают?
— Зимой они в глубокие ходы забираются, друг за дружку держатся, и получается целый клубок. Так вот тепла-то и ждут. И только разведчиков своих посылают время от времени наружу.
— А если дождь идет — им не сыро, их не заливает? Муравейник — не зонтик. Гниет небось от снега и дождя.
— Нисколько! Пройдет дождь — муравьи крышу дома-города своего снимут, другой заменят. А старую высушат. В муравейнике температура и влажность — так же, как в кабине космического корабля, — постоянные.
— И весной? Не верится что-то.
— Что весной?
— За зиму ведь муравейник так замерзает, что весной не сразу нагревается.
— Ах вот ты о чем! Так ведь не ждут они, пока солнце согреет их муравейник, — сами дом свой обогревают.
— Печи топят? — усмехнулся Федос. — Или, может быть, паровое у них отопление?
— Ты не смейся. Почти что так. Только тепло они сами на себе носят. Выползает муравей на поверхность муравейника, отогреется под солнышком — и скорее обратно, в середину дома. Отдаст там свое тепло и снова спешит греться. И так — туда-сюда, туда-сюда — всё они бегают, каждый тепло на себе в дом приносит. Смотришь, и согрели, и высушили муравейник. А летом на время дождя входы в муравейник замуровывают.
— Так ведь дождь сквозь их крышу пробьется!
— Не очень. Они, брат, когда строят, все склеивают своей слюной.
— И комнаты в муравейнике есть?
— Таких, как у людей, нет. Каждый муравей по-своему строит свое жилье. Но есть и комнатки, где стены шелковой паутиной затканы. Особенно тепло и сухо там, где муравьиные яички, личинки лежат.
— А дом муравьиный — сверху или в середине муравейника?
— Дом — под землей.
— Как же они землю копают?
— Выгрызают. Иначе ходов не сделать. Муравьям ведь их очень много нужно. Да и землю они так разрыхляют, и становится она как губка, и губка эта тепло в муравейнике удерживает.
— Попалось бы им место такое, как тропинка, утоптанное, ничего бы не построили.
— Если муравьям попадается твердый грунт, затвердевшая земля, — спокойно возразил дядя Петрусь, — ползут они к воде и носят ее в своих зобах на место строительства столько, сколько нужно, чтобы размочить, размягчить почву.
Федос помолчал, подумал.
— Мы за город с папой ездили, — сказал он наконец, — и там тоже видели муравьев. Пана говорил, что даже в одном муравейнике они не все одинаковые.
— Правильно. Есть среди них рабочие, которые всю работу делают. Есть военные. Они охраняют город от нападений чужих муравьев. А есть и няньки, которые за личинками смотрят.
— Здорово! Даже не верится… Все равно не люблю муравьев: кусаются больно.
— Кусаются только, если их трогают. А так добрые они. И лесу от них польза большая.
— Какая?
— У леса много врагов. И уничтожают они его не меньше, чем пожары. Одни съедают кору деревьев, другие соки высасывают, третьи скручивают в трубочку листву или начисто обгрызают всю зелень. Бывает, что и корни портят. Вот тут-то и приходят на помощь муравьи — расправляются с вредителями.
— Ну и помощники! — засмеялся Федос. — Такие крохи…
— Не говори. Ученые подсчитали, что семья вот такого муравейника за лето уничтожает целую гору вредных насекомых: восемь полнехоньких самосвалов!
— Выходит, маленькие да удаленькие?
— Вот именно. Потому-то и надо муравейники охранять и беречь! Разворотишь его — крышу их дома разрушишь. Отремонтировать ее муравьям нелегко. Иной раз поврежденный муравейник они покидают совсем и переселяются на новое место.
— А кто враги муравьев?
— Из птиц дятел, из зверей дикий кабан, лесная мышь. Да мало ли этих врагов! Вот ежик. Он муравьев не ест. Но не прочь разгрести муравейник, чтобы полакомиться муравьиными яичками или жуками, которых муравьи пускают к себе на квартиру. Кажется, находятся и такие люди, которые по несознательности вредят своим добрым друзьям муравьям.
— Я не знал, — покраснел Федос. — Больше не буду.
Двинулись дальше.
Молодая сосновая роща словно нарочно расступилась, чтобы дать место лесной дороге, неширокой и гладкой. Судя по тому, что колеи были на ней едва заметны, ездили здесь мало. Дорога эта даже травою поросла.
— Какая дорожка зеленая! — обрадовался Федос, хотя вообще-то вид у нее был довольно унылый.
— Осенью на обочинах грибов столько, что и сворачивать никуда не надо. Только успевай в кузов складывать. Белые, подберезовики, маслята…
Федос взглянул вверх и воскликнул:
— Смотрите, смотрите, на дереве что-то черное сидит!
— Где?
— Да вот, вот!
— Это гнездо воронье. Их тут много.
И в самом деле, где-то в вышине гулко закаркала ворона.
— В гнезде воронята?
— Были. Выросли, улетели. Ранние.
— А у нас в городе вороны тоже есть.
— Ворон всюду хватает. Гнезда же вьют они чаще в хвойных лесах, бывает, — и в старых, запущенных парках.
— Дядя Петрусь, а это кто скачет?
— Это? Сорока. Ишь, на суку вертится, длинным хвостом хвастается.
— Чего это она раскричалась?
— Не понравилось, что мы пришли.
— А кто лучше — сорока или ворона?
— Обе хороши. Всего и пользы-то от них, что бесплатные уборщицы в лесу.
— Как это так?
— А так. Например, погибла птица или зверь. Кто уберет? Ворона или сорока: они ведь падалью питаются.
— Значит, все-таки полезные они.
— Да, очищая лес, пользу приносят. Зато разрушают гнезда маленьких птиц, выпивают их яички. Высмотрит ворона или сорока гнездо с птенцами синицы, скворца — их в лесу тоже много, — или там, скажем, дрозда, или даже сойки, подкараулит, когда родители улетят, и утащит, съест птенчиков. Всех до единого.
— Вот разбойницы! — возмутился Федос и, схватив с земли шишку, запустил ею в сороку. Попасть не попал, но напугал здорово: пестрая крикунья мигом сорвалась с сука и скрылась где-то за деревьями. Но оттуда застрекотала пуще прежнего, словно дразня своего обидчика.
— А как бедным жаворонкам от ворон достается! — продолжал между тем дядя Петрусь. — Да что жаворонки — вороны и на зайцев нападают. Но за такое легкомыслие приходится им иной раз и головой расплатиться. Заяц — он не всегда убегает… Бывает от ворон и посевам вред: зерна пшеницы из земли выгребают.
— Разогнал бы я этих ворон и сорок, да так, чтобы перья полетели! — сказал Федос.
Дядя Петрусь ничего не ответил.
Давно уже остались позади и поляны и болото. За молодыми елочками пошел березняк, а его сменили сосны. Только это был уже настоящий лес: с высоченными и прямыми, как стрелы, золотистыми стволами, с буровато-черными комлями и густыми зелеными кронами, которые где-то под самыми облаками шумно разговаривали с ветрами.
В одном месте Федос увидел на стволах деревьев какие-то надрезы. А на земле под этими засечками стояли расширявшиеся кверху конусообразные глиняные сосуды. И стекал в эти сосуды прозрачно-желтый сок.
— Зачем это? — спросил Федос.
— Это живицу — смолу хвойную — спускают. А надрезы такие подсочками называются.
— А для чего живица нужна?
— Из нее много нужных вещей делают: скипидар, канифоль, смолу, деготь.
— Значит, в лесу не одни только грибы и ягоды, не только дрова?
— Э, братец! Без леса ни дома, ни корабля не построишь, угля из шахты не добудешь. Тетради, книги, вообще бумага — из чего, ты думаешь? Из леса. Из древесины даже и материю делают — шелка разные, — и спирт, и порох.
— Не знал я…
— Ты, братец, молод еще, многого не знаешь. В лесу мох растет, который в медицине применяется. Лечебный мох, понял?
— И грибы с ягодами…
— Хо! И грибы, и ягоды, и орехи. Да кроме них, много еще таких полезных растений, которые в войну партизанам и хлеб, и мясо, и молоко заменяли, да и лекарства тоже.
— Вот так кладовая!
— Да, братец, кладовая расчудесная!
В некоторых местах вдоль дороги были уложены готовые к отправке бревна и штабеля метровых кругляков с надписанными на них черной краскою цифрами. Дядя все это внимательно осматривал.
Но вот наконец дорога привела наших путников на широкую поляну. Федос почувствовал усталость. Хотелось полежать на траве.
Дядя Петрусь словно угадал, о чём думает племянник. Он глянул на часы и сказал:
— Ого-го! Время с нами будто бы наперегонки бегает. Вон уже сколько! Привал! Отдохнем, поедим малость.
В ложбинке журчал по камешкам лесной ручей. Федос и дядя Петрусь скинули рубахи, умылись студеной водой. Сразу стало легко и весело. Захотелось есть.
— Нравится здесь? — спросил дядя.
— Очень! — ответил Федос. — А земляники сколько! Что там тетя Настя нам с собою дала?
Сели на траву рядом с шероховатым комлем старой березы. Пока дядя Петрусь развязывал сумку и разворачивал пакеты с едой, Федос лакомился ягодами.
Ветчину нарезали тонкими ломтиками, клали на хлеб и ели вместе с перышками зеленого лука. Вкусно! Потом пили молоко прямо из бутылки. И похваливали за все тетю Настю.
Вдруг дядя Петрусь насторожился, приложил палец к губам, что, конечно же, означало: молчать и не шевелиться. Федос на всякий случай даже дышать перестал. Дядя Петрусь легким кивком головы указал на куст крушины. Рядом с этим кустом, шагах в пяти, сидел на траве зайчонок. Людей он не видел и спокойно грелся на солнышке.
Федоска даже поперхнулся от волнения.
— Давайте поймаем! — прошептал он.
— Нет, — так же шепотом отвечал дядя Петрусь. — Зачем пугать? Ему еще немало страхов испытать придется, пока вырастет. Да и взрослому зайцу тоже не сладко живется.
Зайчишка услышал незнакомые, подозрительные звуки и насторожился. И, смешно подпрыгивая, исчез в кустах.
— А почему он один разгуливает? Где его мама?
— Лисы и волки держат детенышей возле себя, пока они не вырастут. А у зайцев законы свои. Родился зайчонок, зайчиха покормит его — и будь здоров, живи как знаешь. Вот и остается зайчик один-одинешенек. Сидит где-нибудь под кустом тише воды, ниже травы. Подрастает, сил набирается.
— Да ведь так он и с голоду умереть может.
— Ну нет. Молоко зайчихи очень полезное. Поест зайчишка один раз — и может неделю бегать. А через неделю он уже и «сам с усам»: оправится, на ноги встанет, сам себе пропитание искать начнет.
— Вот они какие, зайчихи-то… Нехорошие…
— Зато бежит зайчиха-мать, видит зайчонка — своего, чужого все равно — непременно молоком накормит. Такие у зайцев законы.
— Интересно! А кто же маленьких зайчиков спасает от беды?
— Собака, лиса и волк находят зайца по запаху, который остается на его следах. А от маленьких зайчиков запаха нет никакого. Конечно, можно с хищником и носом к носу столкнуться. Да только такое не часто случается. Главные враги малышей — все те же вороны и сороки. Взрослых зайцев спасают в трудных случаях длинные ноги. А зайчишка маленький не так уж быстро и бегает. Так что чаще под кустом прячется.
Кончился привал, дядя Петрусь снова оседлал свой велосипед и усадил на него Федоса. Мальчик долго еще думал о хитрых заячьих законах.
Дома, перед сном, Федос подошел к дяде Петрусю, который о чем-то говорил с Миколой.
— Знаете, дядя, кем я стану, когда вырасту?
— Таксистом. Ты ведь уже говорил.
— Не-ет! Таксистом пусть кто-то другой становится. А я лесником буду. Я уже твердо решил.
— Ты куда собираешься, Микола? — Федос так и прилип к двоюродному брату, который укладывал в рюкзак ложку, котелок, алюминиевую кружку, соль в маленьком аптечном пузырьке, несколько картофелин и еще кое-какую мелочь.
Вместо ответа Микола хитро подмигнул и начал насвистывать известную песенку «На рыбалке, у реки…».
— Я с тобой!
Микола отвернулся, словно ничего и не слышал.
— Ты ведь обещал, — напомнил Федос.
— Во-первых, обещал я не сегодня, а вообще когда-нибудь. Во-вторых, я ночевать там останусь. На берегу. А в третьих, сам знаешь… — Микола выразительно кивнул на мать.
Тетя Настя замешивала в это время корм для свиней. Федос подошел к ней и робко, смиренно заговорил:
— Теть Настя, а теть Настя, пожалуйста, пустите меня с Миколой…
— Куда это он тебя заманивает? — распрямила спину тетя Настя.
— На рыбалку.
— И не думай. А ты, парень, — мокрой рукой тетя Настя ткнула Миколу в бок, — ты малому голову не морочь: куда это ему на ночь глядя из дому подаваться!
— Я, мама, молчу. Как стена, — оправдывался Микола.
— Тетечка, миленькая, ну, пустите!
— За тебя я теперь отвечаю. — Теткин мокрый указательный пален, нацелился Федору прямо в нос. — Перед матерью твоей в ответе и перед своей совестью тоже. Не проси — не пущу.
— А может быть, пусть съездит? Не маленький… — вступился за Федоса дядя Петрусь.
Федос бросил на него взгляд, исполненный благодарности.
А тетя Настя рассердилась. Она стряхнула с рук в лоханку остатки травы:
— Спятил, старик, что ли! И он туда же. Ночью малый в хате должен быть. Сердце у тебя есть или нет?
— Мне, тетечка, и доктор на свежем воздухе спать велел. Для сердца, и вообще.
— Доктор велел? — переспросила тетя Настя. Ее голая до локтя рука уперлась в бок. — Так и велел на сыром берегу ночевать, туманом накрываться? Да?
Федоса так и подмывало соврать: доктор прописал именно рыбалку с ночлегом! Но он вовремя сдержал себя, вспомнив, что лгать нехорошо. Он только вздохнул:
— О том, чтобы на берегу, не говорил. А вот чтобы на свежем воздухе — так это точно.
— Между прочим, погода — как в Африке, — не поднимая головы, как бы самому себе сообщил Микола. — В Дубках, где ночевать будем, ни тумана, ни сырости. Шалаш там у нас. Земля в нем еловым лапником выстелена. На лапнике — сено. Спи, дыши — чем не курорт?
— Пусти, мама, — попросил и Андрей. — Ничего страшного. А в памяти у Федоса, может быть, на всю жизнь останется.
— Вы что все — сговорились? — Тетя Настя громыхнула пустым ведром. — Кто еще едет? — строго спросила она.
Федос бросился тете на шею, прижался к ней.
— Хватит… Ну, не надо, Федос, — заулыбалась она, растрогавшись до слез. — Так кто же еще?
— Наверно, бухгалтер, Антон Филиппович. Два сапога пара, ответила за Миколу Марыля, которая тоже была недовольна тем, что Микола уезжает: ей хотелось бы пойти на танцы, а какие танцы без Миколы, некому будет играть на аккордеоне.
— Информация точная, — подтвердил Микола. — Без Антона Филипповича рыба не клюет.
Марыля не уговаривала брата, чтобы он остался. Знала: напрасный труд.
— Ну, вот что, — подвела итог тетя Настя. — Езжайте. Только глаз с мальчишки не спускать. И чтобы в воду не лез. Купаться не разрешаю. Понятно?
— Будет выполнено, — усмехнулся Микола. — За кроватью и подушками вторым рейсом заеду.
— Ишь ты! — снова рассердилась хозяйка. — Взрослый парень, а все шпильки подпускает. Остепениться пора бы!
— Не надо, мама. — Микола подошел к матери, обнял ее: — Не стоит волноваться. Все будет в полном порядке. — И, щелкнув каблуками своих армейских сапог, по-военному вытянулся: — Разрешите выполнять?
— Ладно, ступай, служака!
И вот Федос сидит на мотоцикле за спиной у Миколы. Миновав зеленую аллею, въехали в какое-то село. У одной из хат, высокой и широкой — на четыре окна, остановились.
Из калитки вышел полный лысый мужчина в коричневом пиджаке, надетом прямо на майку.
— Точно прибыли! — одобрительно сказал он, посмотрев на часы. — Минута в минуту.
— Армейская привычка, Антон Филиппович.
— А это что за довесок? — лысый мужчина кивнул на Федоса. — Может быть, его вместо грузила на леску насадим?
— Родственник. Кандидат на звание рыбака. Сдаст экзамен — присвоим.
— А какой экзамен? — спросил Федос.
— На послушание и на улов.
— Слушаться буду. А рыбу удить не умею.
— Ладно, посмотрим, строго судить не будем, — улыбнулся Антон Филиппович.
Он выкатил на улицу свой мотоцикл с коляской, закрыл за собой створки ворот и предложил Федосу:
— Садись лучше со мной.
— Нет, я с Миколой.
Микола, не слезая с седла, нажал на стартер. Мотоцикл затарахтел, подпрыгивая, точно живой. Микола бросил взгляд назад, дернул рычаг на себя, мотоцикл рвануло вперед, и Микола с Федосом, оба в специальных шлемах, спустя несколько мгновений оказались уже за пределами села.
Федосу было немного страшновато.
Он крепко вцепился обеими руками в комбинезон Миколы. Ветер свистал по бокам, но достать Федоса за широкой Миколиной спиной не мог.
Микола сбавил скорость, наклонил голову:
— Держись, курносый нос, и рот не разевай, проглотишь ветер, тогда кто нам дождя с тучами нагонит?
Ехали полем, потом снова через какое-то село, потом по какой-то ухабистой дороге. Но разглядеть Федос ничего не успевал: все думал, как бы покрепче держаться, чтобы не упасть.
Наконец выскочили на широкую пойму, зеленую и словно подстриженную. Остановились. Подкатил и Антон Филиппович. Видимо, он всю дорогу ехал за ними.
— Прибыли на базу. Разгружайся. — Микола вытащил из гнезда и спрятал в карман комбинезона ключ зажигания.
А Федосу долго ли разгрузиться? Спрыгнул на землю — и все.
Трава в пойме скошена. Поодаль важно стояли молодые стога. На высоком берегу, у самой воды, — дубы. Под одним из них — шалаш. А за рекой, покуда хватает глаз, все луга и луга. Только у самого окоема — лес.
Солнце стояло еще высоко. Река сверкала в его лучах червонным золотом.
— Как эта речка называется? — спросил Федос.
— Уса.
— Смешное название.
— Как бы ни называлась, а первым делом ополоснуться телом! — сказал бухгалтер и вытер скомканным носовым платком коричневую от загара просторную лысину.
Взрослые разделись, полезли в воду. Они плавали, весело плескались. Антон Филиппович после каждого ныряния долго тряс головою и отфыркивался.
— А ты что же? — неожиданно вспомнил он о Федосе, тоскливо сидевшем на берегу. — Хочешь рыбаком стать — учить быть с водою на «ты». Без этого экзамен не сдашь. Эх, елки-палки, счеты без костяшек! Не вода — лечебная ванна! — Антон Филиппович раскинул руки и откинулся на спину.
— А тетя Настя не разрешила. — Федос покосился на Миколу.
Тот застыл на какое-то мгновение на месте — думал, наверно. Потом кивнул головою:
— На пять минут, понял? Дома — ни гугу!
— Ни гугу! — как клятву, торжественно повторил Федос и в мгновение ока скинул рубаху.
Но войдя в воду, он далеко не пошел: не умел плавать.
— Ну, как водица наша? — спросил Антон Филиппович, выходя на берег.
— Теплая.
— Эх ты, «теплая»! — в гон ему произнес Антон Филиппович. — Теплым и суп может быть. Наша вода, брат, крепкая, как хорошо заваренный чай, ласковая, как материнские руки. Так оно, брат, и не иначе!
Рыбаки размотали удочки.
— Сейчас, Микола, я такую рыбицу поймаю, что и в ведро не влезет, — пообещал Федос. Ты мне только поскорее удочку размотай.
— Нет, брат, сегодня ты отдыхаешь.
— А я не устал.
— Тогда на завтра сил набирайся, нам не мешай.
— А ловить когда?
— Ловить на рассвете.
— А почему?
— Потому что коротка рыбацкая зорька предвечерняя. И с тобой нянчиться некогда будет.
— Берег ногами измерь, возле дуба погуляй, — добавил Антон Филиппович. — К воде — не подходи!
— Не вешай нос, Федос, — успокоил брата Микола. — Ты свое возьмешь. Рыба за ночь подрастет, потолстеет. Да и привадится. А ты походишь по берегу, червей себе на завтрашний лов накопаешь.
— Лопатка в коляске, — сказал Антон Филиппович.
Червяков Федоска отыскал только три штуки. По берегу зато вдоволь нагулялся, бегал босиком по мягкой траве и даже с пригорка бочечкой скатился. Обошел со всех сторон могучий дуб, насмотрелся на его толстенный ствол, на его богатую зеленую одежду. Попытался было залезть на его нижнюю ветку. Но дотянуться до нее руками не смог. Постоял, постоял под дубом, посидел на его узловатом корне вылезшем из-под земли, а потом пошел под вербы, что склонились над рекою, опустив свои гибкие ветви к самой воде и еле слышно шелестя нежной листвою.
Хорошо было здесь, но захотелось Федосу взглянуть, что там дальше, за изгибом реки. Он пошел по берегу. И неожиданно набрел на то самое место, где сидел удочками Антон Филиппович. Остановился Федос и стал посматривать. А смотреть, честно говоря, было не на что. То ли клева настоящего не было, то ли рыба слишком умная пошла, только поплавок сидел, как приклеенный, на поверхности воды. Бухгалтер нервничал.
— Валяй отсюда, хлопец, не стой над душой, как ревизор.
— Я ведь вам не мешаю, Антон Филиппович.
— Не мешаешь? А тень от кого, елки-палки? Вишь, на воде тень человека? Рыба — она ого-го! Ей подсказчики не нужны: сама во всем разберется…
Федос обиженно буркнул себе под нос «очень нужно!» и отошел в сторону. Кто знает, долго ли еще он сердился бы, не приди ему в голову одна отличная мысль.
«Если рыба боится человеческой тени, значит, можно ее этой тенью перегонять с одного места на другое! Например, туда, где уже столько времени понапрасну прозябают рыбаки».
Сказано — сделано. И Федос взялся за дело. Отыскал в лозняке сухую рогатину и воткнул ее в мягкую землю на берегу, над самой водой. На сук повесил свою одежду.
Да разве от коротеньких штанишек получится стоящая тень?
Федос снял с рогатины не достойную такого ответственного дела свою одежонку, а взамен ее принес и напялил Миколины штаны. Подумал и прибавил туда же еще штаны и пиджак Антона Филипповича.
Солнце садилось, бросая на чучело косые лучи. Дунул с поймы и пропал, потерялся в прибрежном камыше слабый ветерок. Фантастически огромная тень покачалась немного и застыла на поверхности воды.
— Рыболовы, называется! Простой вещи сами придумать не могли, — усмехнулся Федос. — Вот удивятся, когда вся рыба сама к ним пойдет! Лови, хватай, только не зевай!
От радости, что он так хитро придумал, изобретатель галопом помчался по берегу, дважды кувыркнувшись через голову. Потом решил посмотреть, успевают ли рыбаки вытаскивать рыбу.
Сперва подошел к Миколе.
Тот возился с наживкой.
— Ну как?
— Да никак.
«Рыба еще до него не дошла. Ничего, подожду, сейчас начнется», — подумал Федос.
Но время шло, а все оставалось по-прежнему. Федос помчался туда, где были воткнуты удилища бухгалтера.
Антон Филиппович совсем не ловил. Ходил по берегу и что-то искал.
— Эй, Микола! — закричал он наконец. — Ты не брал моей амуниции?
— Нет. А что?
— Пропала.
— Украли? Не может быть. — Микола вылез из-под обрыва. — Я там вон раздевался, а вы — там. Видите, майка ваша на месте. А вот и мой комбинезон, рубашка. Погодите… Где же мои штаны?
— Первый раз со мною такой баланс, счеты без костяшек!
— Наверно, кто-то пошутил.
— За такие шутки я два раза его окуну в омут и один раз вытащу!
— Федос, где ты? Здесь никто чужой не шатался?
— Не волнуйтесь, — спокойно ответил Федос. — Пойдемте, покажу, где ваша одежда.
И он побежал туда, где река делала крутой поворот и где он соорудил приспособление для ускоренного лова рыбы.
Но… ни рогатины, ни одежды не было. Они исчезли. И только столбом стоял на том месте над берегом комариный рой.
Наверно, если бы земля лопнула или речка поднялась и потекла бы на небо, Федос не так удивился бы. Он просто-напросто не поверил своим глазам и подумал, что перепутал место.
Но нет… место все-таки то, то самое… Вот и ямка на песке, оставшаяся от рогатины. Так что же?.. Неужели…
— Это что — прятки на современный лад или новая, секретная форма учета? — спросил бухгалтер.
— Погодите, Антон Филиппович, разберемся по порядку. Федос, где одежда?
— Она… наверно… утонула…
— Как утонула?!
— Я хотел тень сделать… чтобы рыба на вас… — Федос горько всхлипнул.
Бухгалтер хлопнул себя ладонью по лбу:
— Ах ты, счеты без костяшек! Все я, я виноват! Сам же мальчишку научил! У него-то ума, как у пескаря… Вот и остались мы с тобой, Николай Петрович, без штанов… Ты-то еще в комбинезоне до дому доехать можешь. Ну, а я? Каково мне в трусах и майке появиться? Так засмеют, что хоть в другой сельсовет перебирайся.
— Ничего, что-нибудь придумаем.
— Вот ведь удружил нам этот фокусник! Такое нарочно не придумаешь. Ну, вот что, рыбак-конструктор, — бухгалтер нахмурил косматые брови, — за такое изобретательство знаешь что полагается? Счастье твое, что крапива здесь не растет, а ремень уплыл вместе с штанами… Да перестань ты реветь, а то речка из берегов выйдет!
— Пройдем вдоль берега по течению, пока не стемнело, — предложил Микола. — Может быть, и выловим…
— Как же! Жди петрова дня — сыру наешься… Времени-то сколько прошло. А впрочем, делать нечего, пошли…
Миколины штаны нашли метров через сто: они зацепились за торчавшую из воды корягу и качались на волнах.
Пошли да дыне. Но костюма бухгалтера отыскать не удалось.
— Завтра поищем, — сказал Микола. — Сегодня уже темновато. А сейчас давайте поужинаем и ляжем спать.
Наверно, комары тоже решили поужинать. Потому что с заходом солнца они, как голодные волки, набросились на рыбаков. Больше всех досталось бухгалтеру. И он сидел теперь, закутавшись в одеяло, которое тетя Настя дала для Федоса, мрачный и сердитый. Время от времени он хлопал себя огромной ладонью то по шее, то по лбу, то по уху.
Микола развел костерок, приготовил чай. Дым немного отпугнул комаров. В другой обстановке Федос услышал бы у такого огня много необыкновенных рыбацких историй. Но здесь было не до того. Ужинали молча.
Вскоре ночь охватила всю округу, застрекотали в траве беспокойные сверчки. Изредка слышалось плескание рыбы в реке.
— Что бы ни было, а спать надо. — Микола встал: — Пойду нащипаю из стога немного сена для постели. Вам, Антон Филиппович, одеяло. Федосу — мой комбинезон. А я в сено зароюсь. И спать будем, как ни один король не мечтал.
Федос лежал и думал: «Спим, как ни один король не мечтал… Так хорошо начался сегодняшний день и так плохо кончился…»
Кандидат в рыбаки смотрел на огонь, который вяло догорал в темноте, и думал, думал, думал, пока не уснул.
Проснулся Федос от яркого света, падавшего на его лицо. Раскрыл глаза. Огонь, который почти погас перед сном, сейчас полыхал вовсю. И возле него сновали какие-то люди.
Федос протянул руку вправо — бухгалтер оказался на своем месте, влево — Микола тоже спал рядом. Значит, у костра — чужие… Кто они и что им нужно?
Федос принялся расталкивать взрослых:
— Микола! Дядя Антон! Проснитесь!
Спустя несколько секунд, всклокоченные головы поднялись и с тревогой повернулись к выходу из шалаша, освещенному яркими отблесками.
— Кто это там в темноте? — проворчал бухгалтер.
— Не разбойники? — прошептал Федос.
— Если так, то плохи наши дела, — притворно вздохнул Микола.
— Да не зубоскаль ты! — оборвал его Антон Филиппович. — Прав хлопец: кто знает, что это за люди…
— Смотрите, смотрите, дядя Антон, как они оглядываются, переговариваются.
— А что вам, Антон Филиппович, беспокоиться? Костюма они с вас не снимут. Потому что его нет. А пожалеть могут. Всякие ведь разбойники бывают, и добрые тоже. Кто знает, юбку еще подарят!
— Да перестань болтать, соль тебе на язык! «Костюм, костюм»… Про мотоциклы забыл?
— Мотоциклы — дело другое, — посерьезнел Микола. — В таком случае уточним обстановку. Ага… У костра их четверо. Надо думать, они все тут. Договоримся на крайний случай. Я беру на себя двоих сильнейших — способом самбо. Вам, Антон Филиппович, одного. И одного оставим Федосу. Как только я справлюсь со своими двоими, приду на помощь вам обоим.
Федоса дрожь взяла — от волнения и страха. Но хотя зубы его предательски стучали, он прошептал:
— Я своему под ноги брошусь! И — укушу.
— Иду первым! — Микола вышел из шалаша и направился к таинственным незнакомцам.
Антон Филиппович молча вытащил откуда-то из крыши шалаша увесистую палку.
Микола тем временем подошел к самому высокому из пришельцев и протянул ему руку. Затем точно так же поздоровался с остальными. После этого он откинул голову назад и громко расхохотался. Смеялись и незнакомцы.
— Что они там, щекочут его, что ли? — удивленно и недовольно проворчал бухгалтер.
Но в эту минуту Микола сам обернулся в сторону шалаша и закричал:
— Отбой, братцы! Атака отменяется. Сюда идите!
Бухгалтер бросил свою палку на сено, закутался в одеяло и вышел к людям. Федос вздохнул и пошел следом за ним.
У костра захохотали еще громче.
Федос увидел, что один из незнакомцев был в милицейской форме, остальные, судя по одежде, — колхозники.
— Добрый день или ночь, Антон Филиппович! — Милиционер отдал честь, приложив ладонь к нижней части лакированного козырька своей фуражки.
— Привет, участковый! Ты что это сам не спишь по ночам и другим не даешь?
— Вы лучше скажите, уважаемый Антон Филиппович, где ваши брюки и пиджак?
— Вот уж чего не знаю, того не скажу. Путешествуют где-то отдельно от хозяина.
— Ваш костюм коричневый был?
— Был да сплыл.
— Он задержан. Именно потому, что был без хозяина. Вот, получите, пожалуйста. И в следующий раз не пускайте штаны гулять по реке.
— Подумать только! И в самом деле мой костюм! — обрадовался бухгалтер. — Ах вы, счеты без костяшек! Вот это милиция! И на воде, и под водой сыщут!
— Сыскать-то сыщем, — улыбнулся участковый, — но вы, пожалуйста, бережнее относитесь к своей одежде. И вам, и людям спокойнее будет.
Оказалось, что женщины из соседнего села, придя вечером к реке за водой, увидели плывущую по реке одежду и выловили ее. Участковый уполномоченный, житель этого же села, был дома. Его позвали. Милиционер прибыл на место происшествия. И в кармане пиджака обнаружил какую-то размокшую квитанцию на имя Антона Филипповича. Собралась толпа. Но вот кто-то сказал, что на берегу реки, под дубами, горит костер и ночуют какие-то типы.
Тогда участковый взял в собой трех дружинников, и все четверо пошли к костру.
Что было дальше, читатель уже знает.
Смеху было много. Не смеялся один только бухгалтер. Он очень спокойно, так, словно все происходящее его не касалось, принялся выкручивать и просушивать над огнем свои костюм. Лицо его сияло от удовольствия.
— Большое вам спасибо, товарищи! Микола, надо подбросить людей домой. Не топать же им назад пешком!
Федос остался у костра. Два мотоцикла, один из которых был явно перегружен, отчаянно рыча моторами и щедро разбрасывая яркий свет фар, врезались во мрак.
Федос обошел шалаш. Ему совсем не было страшно. Потому что всюду вокруг — своя земля, свои, добрые, всегда готовые прийти на помощь друг другу люди.
Вскоре вернулись Микола и Антон Филиппович. Утомленные тревогами этой ночи, они снова улеглись в шалаше, чтобы хоть немного вздремнуть перед рассветом.
Проснулся Федос поздно. Рядом никого: все куда-то ушли. Вылез из шалаша.
Было теплое солнечное утро. По луговине озабоченно расхаживали скворцы.
Федос отправился искать своих и нашел Миколу у воды, на вчерашнем месте.
— Встал? Порядок. Сделай зарядку и умойся. Там, где вчера купался, у самого берега, на мелком месте.
— Не-ет! Сейчас я рыбу ловить должен. Ты обещал.
— Сделаешь, что сказано, дам удочку.
На траве капельки росы. Они сверкают, переливаются в лучах солнца, как бисер.
Федос проделал несколько упражнений и помчался умываться. Вода была холодная, не то что вчера вечером. Но умыться пришлось.
— Готов? Чист? Рыба тебя чураться не станет? — прищурив правый глаз, Микола придирчиво осмотрел брата. — Ну, тогда за дело! Вот тебе удочка укороченная, а вот горох. Забрасывать не спеши. Присмотрись сперва, что к чему.
С этими словами Микола надел набрякшую вареную горошину на свой крючок и взмахнул удилищем.
Прошла минута-другая. Внезапно белый шарик поплавка качнулся, от него пошли по воде круги, и он исчез в глубине. Микола повел удочкой в сторону, проворно подсек, и в воздухе затрепетала, словно танцуя, серебряная плотвичка.
— Здо́рово! — Федос весь так и засветился.
— А, мелочь! — сказал Микола. Он снял рыбешку с крючка и небрежно швырнул ее в ведерко.
Федос заглянул туда.
— Ого-го! Много уже!
— Кое-что. Ну, понял теперь, как ловят?
— Ага.
— Тогда бери удочку, наживку в жестянке и дуй вон за тот кустик.
Федос сидел с полчаса. А рыба все не ловилась. Хотел было в другое место перейти, как вдруг поплавок завертело, закрутило, новело вниз. Дернул Федос удочку и выбросил на берег небольшую красноперку.
— Поймал! Поймал! — завопил он.
— Поймал, и ладно, — сказал Микола. — Не кричи. Если ты рыбак, сиди тихо, лови следующую.
Но «следующая» почему-то не шла. Подошел Микола.
— Где улов, кандидат? Показывай.
Кандидат принялся искать глазами свою красноперку. Но ее нигде не было.
— Я ведь в руках ее держал… С крючка снимал, — растерянно бормотал Федос.
— Адреса у нее не спросил?
— Она была, была!.. Не веришь?! — На глазах Федоса появились слезы.
— Верю: поймал. Но положил на траву, у самой воды. Вот она и ушла. Бывало такое и со мной на первом курсе рыбацкой академии.
— Жалко, такая красивая рыбка была…
— Какая?
— Красноперка.
— Не жалей. У тебя все еще впереди. А пока воткни удочку в землю и сбегай вон туда, где сосна, Антона Филипповича позови. Пора о завтраке подумать.
Когда Федос подбежал к Антону Филипповичу, тот уже сам складывал снасти.
— Привет сплавщику чужой одежды! Микола прислал?
— Да. Завтракать.
— Иду. Ранний клев кончился. Ну, как мой улов?
— Ого! — восторженно воскликнул Федос, заглянув в ведерко, до половины заполненное рыбой.
— Внушительно, а? И учти: без всякой тени и каких-либо других достижений техники, счеты без костяшек!
…Огонь разложили на том самом месте, где и вчера. Антон Филиппович чистил рыбу, Микола готовил приправу. Федосу было поручено собрать хворост.
— Проголодался? — Микола положил брату на плечо свою сильную руку. — Другой раз, поди, на рыбалку не станешь проситься? Зато уха будет — пальчики оближешь, да что там оближешь — вместе с ложкой проглотишь. Кстати, удочка твоя где? Оставил в воде? Э, нет, так негоже. Сбегай принеси, а то и ее унесет, как ту одежду.
Федос подошел к своему кусту. Удочка оказалась на месте, а вот поплавок исчез.
«Неужели рыба на крючке?..» — Федос с силой рванул удочку на себя. В воздухе блеснула красноперка. Но она оказалась снулой, а изо рта у нее что-то торчало. Федос снял рыбешку с крючка и вытащил из рыбьего рта какую-то бумажонку. Развернул. Это была… записка! Написанная простым карандашом. Бумага не успела еще размокнуть.
«Прости меня, Федос, за то, что я от тебя убежала: очень хотелось в воду. Знаешь, говорят: «Как рыба в воде». А я где? Но ты хороший мальчик, и поэтому я решила вернуться к тебе. Чтобы ты мог получить звание рыбака. В ухе буду я самой вкусной. Будь здоров!»
Федос сразу догадался: Миколина работа!
— Федос, хочешь лимонаду? — спросил Сергей.
— Хочу. А где его взять?
— В магазине сколько хочешь. Только привезли. Свежий.
— Так ведь деньги нужны.
— А у тебя нету?
— Были. Я тете отдал.
— Ворона.
— Сам ты ворона.
— Ладно, не сердись. Можно и без денег обойтись.
— Как?
— Яйца сдать.
— Какие яйца?
— У тебя, я вижу, в голове самой главной кнопки не хватает, чих на нее.
— Но-но! Поосторожней, а то дочихаешься.
— Да ты слушай! В магазине яйца принимают куриные. На заготовки. Хочешь — два, хочешь — двадцать десятков.
— Да ну?
— И платят за них деньгами. Вот тебе и ну. А за деньги можно и лимонаду купить. Теперь понял?
— Так я ведь не курица.
— Зато у твоей тетки несушек полный сарай.
— Ты что — хочешь, чтобы я вором стал?!
— Чудак ты — каким вором? Что, земля перевернется, если десяток яиц возьмешь? Куры-то каждый день новые несут.
— А вот посмотрим, перевернется или нет, — Федос размахнулся и саданул Сергею кулаком в подбородок — приемом, который показал как-то Микола.
Сергей не устоял — упал в крапиву. Но тут же вскочил и отбежал в сторону, крича:
— Ну, погоди! Я хлопцев подговорю, тогда узнаешь, куда солнце заходит, чих на тебя!
Настроение было испорчено. Енот Дутик подбежал, повертелся у ног Федоса, ожидая угощения. Но Федос оттолкнул его ногой и пошел в хату.
После обеда тетя Настя послала Федоса в магазин. За солью и сахаром. На улице он носом к носу столкнулся с Леной. Она ехала на велосипеде, а Сергей бежал сбоку, придерживая его.
Настроение у Федоса испортилось.
— Смотри, как я уже катаюсь! — закричала Лена издалека.
— Хорошо! — засмеялся Федос. — Жалко, что два колеса, а не три. На трех ты бы сразу чемпионкой стала.
— Научусь сама, потом и тебя научу, ладно?
— Учительница! Ты хоть на столб не наткнись!
— Какой ты колючий сегодня! — Лена остановила велосипед, спрыгнула на землю. — А у нас с Сергеем лимонад есть. Хочешь — угостим.
— Сама пей… со своим Сергеем!
— Вот ты какой! А я думала, ты умный, добрый… Ну и не надо! Подумаешь!
— Какой есть, такой есть! Хвостом за тобой бегать не стану!
— А тебя и не зовут. Поехали, Сергей.
— Катитесь, катитесь! Лимонад ваш выдохнется. Снова придется по куриным гнездам шнырять!
Сергей молчал, словно то, что говорилось, трогало его не больше, чем прошлогодний снег.
— Марыля, научи меня на велосипеде кататься!
— Отстань, Федос. Некогда мне. Ты что, не видишь, что в хате делается?
— Ну, Марылечка!..
— Вот нытик! Так вот приспичило?
— Очень-очень!
— Тогда бери тряпочку, протирай мебель. А я пол буду мыть. Порядок наведем — поучу.
— Хорошо.
Тетя Настя только руками всплеснула, когда дверь открыла:
— Федос, маленький мой! Слабенький! Кто это тебя работать заставил? Марыля, как не стыдно!
— Да что ты так беспокоишься! Только здоровее будет. А к тому же и выгодно ему.
— Но он ведь…
— Никакой я не слабенький и не больной. А такой, как все! — рассердился Федос и принялся изо всех сил тереть ножку стола.
— Что ж, коли так, то ты, Федос, молодец. Только не спеши, а то стол сломаешь.
Тетя Настя поправила платок на голове и пошла к двери. На пороге обернулась и посмотрела на Федоса. Внимательно, ласково.
Когда в хате воцарился полный порядок, а выкрученная тряпка была аккуратно вывешена для просушки во дворе, Марыля сказала:
— Выводи велосипед из сарая, помощничек!
Помощничек расставил руки так, словно за руль велосипеда держался, пригнулся, как в седле, и быстро-быстро заработал ногами.
Марыля засмеялась:
— Тебе и велосипед никакой не нужен. Только бы багажник и звонок приладить.
Учила она Федоса на дороге, за воротами. Он учел свои прежние ошибки, не разгонялся и не кричал «ура!», как тогда, в день знакомства с Сергеем и Леной, когда впервые вскарабкался на раму. Теперь больше на дорогу поглядывал, камни и ухабы старался объехать.
Марыля требовала:
— Смелее держись. Рулем равновесие поддерживай. Вот так.
Велосипед становился все более и более послушным.
И все же Федос трижды приземлился. Один раз распластался на упавшем велосипеде. Это когда хотел красиво, по-взрослому сесть, изящно закидывая ногу. В другой раз самому пришлось выбираться из-под велосипеда. Таково было наказание за попытку перекинуть ногу через раму на ходу. А в третий раз Федос перекувырнулся через руль.
— Обогнал велосипед, — пошутила Марыля.
Она Федоса не винила. И сам он тоже себя не ругал.
Как бы там ни было, но уже через час Федос довольно уверенно держался на раме, крутил педали, более или менее пристойно владел рулем.
— Ну, на сегодня хватит, — наконец сказала Марыля. — А то своими боками такие ямы выбьешь, что Микола на мотоцикле не проедет.
— А завтра опять поучимся, хорошо?
— Еще и руль из рук не выпустил, а уже на завтра договариваешься.
— Марылечка! Ты пойми: мне во как нужно научиться!
— Чемпионом стать хочешь?
— Нет мне ей доказать нужно.
— Кому это «ей»? Что доказать?
— Так, — смутился Федос.
— Секрет?
— Никакой не секрет. Просто хочу научиться ездить не хуже задаваки Сергея. Так завтра потренируемся?
— Если в рейсе не задержусь?
— Не задерживайся, Марылечка, очень прошу! А в хате я еще до твоего возвращения уберу. Все, и пол вымою. Чисто-чисто, вот увидишь!
Трактор ревет так, что уши закладывает. Вокруг — далеко-далеко — болото, пересеченное канавами. По краям высокой стеной стоят леса: березняк, орешник вперемежку с хвойными деревьями.
Когда-то и здесь было болото. Его осушили. Теперь на одном конце клином сахарная свекла зеленеет, на другом — черный торфяной простор.
Нигде ни души. Только Федос с Миколой и трактор «ХТЗ». Братья сидят рядом, на рыжевато-красном клеенчатом сиденье.
У трактора спереди большой совок, напоминающий длинную блестящую лопату. Сейчас он поднят. Зато работают прикрепленные сзади диски, которые режут сухой торфяник на мелкие кусочки. Федос знает, что участок надо сперва как следует продисковать. Потом Микола уберет диски, и трактор будет сгребать торфяную крошку в высокий вал. Это сделает широченный, похожий на лопату, совок. Вон сколько уже возвышается этих валов! Миколина работа.
— Зачем столько торфа? — кричит Федос в самое Миколино ухо.
— На компот.
— Ну, правда!
— Высохнет — на машины погрузят и в колхоз повезут, на фермы.
— Там склад?
— Нет, засыплют туда, где скотина стоит.
— Коровы любят торф? Едят?
— Ты что, Федос, кто же это торф ест? На подстилку он идет. Удобрят коровы эту подстилку — компост получится. Его на поля вывезут. Удобрение — первый сорт!
— А удобрение зачем?
— Тю-у! Приехали. Чтобы земля урожай хороший давала, ее подкармливать надо. Вот на эту самую подкормку удобрения и идут.
— Выходит, мы работаем, чтобы хлеба больше стало? — Сказал Федос «мы» и смутился: высмеет Микола, он такой. Но брат сказал на этот раз вполне серьезно:
— Правильно. Урожай в будущем году больше будет. А в этом году коровы здоровее станут, больше дадут молока.
— Когда крошку собирать будем?
— Как только кончим дисковать. Через час примерно.
Торфяную крошку сгребать — дело интересное. Диски убрали. Микола нажал на какой-то рычаг, широкий совок, похожий на лопату, опустился. Трактор подполз к валу и полез прямо на него. Конечно, наверх не забрался, но Федоса отбросило назад, и теперь он лежал на спинке сиденья, словно в кресле самолета, который набирал высоту. Совок сдвинул груду торфяной крошки на гребень вала.
Микола повернул рукоять, трактор пополз назад. Потом снова стал сдвигать торф к валу. Вал прямо на глазах рос и вширь и ввысь.
А Федос лежал и думал… о Сергее и Лене: «Где они сейчас? Что делают? Лена, наверное, все еще сердится. Дружить больше не захочет…»
Обедать решили под кустом, где стоял мотоцикл. Первым делом Микола приказал Федосу помыться. Сам он сначала намочил руки в ведре с бензином, потер их одну об другую, и только после этого полез в холодную прозрачную реку.
Обедали молча. Ели сухую крестьянскую колбасу из зимних запасов тети Насти. Домашняя колбаса, провяленная в запечке, а потом высушенная на солнце под крышей, приятно пахла тмином и чесноком. Как хороша она была со свежим хлебом и сладкими зелеными огурчиками! Запивали ее прохладным молоком.
Высоко над головой заметил Федос какую-то птицу, которая не летала, а словно висела в воздухе.
— Кто это, Микола?
— Вражеский истребитель. На колбасу нацелился.
— Хватит, Микола, я серьезно спрашиваю!
— Ястреб-тетеревятник. Добычу высматривает.
— Тетеревов?
— Не обязательно. Он всем птицам лютый враг. Особенно птенцам.
— А тут у вас тетерева водятся?
— Есть.
— Вот бы посмотреть! Я ни разу не видел.
— Повезет — так и сегодня увидишь.
…Снова уселись на трактор.
Федос смотрел в окно кабины и под гул мотора думал: «Интересно, какие они, тетерева, маленькие или большие?»
Неожиданно Микола остановил трактор:
— А хочешь, Федос Курносый Нос, научиться трактором управлять?
— Я? А можно, да? — У Федоса дух перехватило от радости. — Это ведь не Буланый!
— Попробуем. Я первый раз проехался тоже в твои годы.
Поменялись местами. Микола нажал на педали, потянул за ручку. Трактор помаленьку тронулся.
— Теперь держи рычаги! — скомандовал Микола.
Федос так вцепился в ручки рычагов, что казалось, никакая сила не сможет его от них оторвать. Все так и запело в душе его.
«Эх, не видят ребята из нашего класса, Лена… Да и этому Сергею не помешало бы нос утереть. Сбавил бы гонору!»
Трактор полз и полз. Миновал торфяные валы, пошел по участку, только недавно очищенному от кустарника и поросшему бурьяном.
Вдруг немного впереди трактора, на земле, увидел Федос большую черную птицу с красными бровями и белыми полосками на крыльях. Она подняла голову и сердито глянула на трактор, который двигался прямо на нее. Будто хотела сказать: «Ты куда едешь? Ослеп, что ли?»
Федос потянул правый рычаг на себя, и трактор вежливо объехал странную птицу.
— Микола, а это кто?
— Тетерев и есть. Его еще «токовиком» называют, и «болтуном», и «чернышем». Вот сколько имен!
— Что же ты раньше не сказал? Я бы тогда рассмотрел его как следует.
— Вон слева еще один. Отпусти правый рычаг, а левый понемногу выжимай на себя. Мы их объедем и развернемся.
Этот второй тетерев был поменьше первого. Но характером такой же важный и величественный, словно птичий принц. Трактора он тоже не испугался. Видно было, что к машинам птицы привыкли и знали: хотя и грохочут они так страшно, а вреда не причиняют.
— Я хочу, чтобы они взлетели! — сказал Федос.
Микола остановил трактор. Движок застучал потише.
— А теперь покажись ему в полный рост.
И как только Федос ступил на широкую, припорошенную торфом тракторную гусеницу, тетерев мгновенно поднялся в воздух. Крылья снизу оказались у него белыми.
— А что он тут делал?
— Семенами разных трав лакомился. Красив, а?
— Очень! Знаешь, Микола, я, когда вырасту, тоже трактористом буду.
— Ну, нет, этого не может быть.
— Почему?
— Ты же хотел таксистом стать. Потом в лесника превратился. Сколько же можно специальности менять?
Федос только вздохнул:
— И трактористом интересно. Очень интересно. Вырасту — буду трактор водить! И всех своих друзей покатаю.
На другой день Федос снова уговорил Миколу взять его на болото. Только — странное дело! — кататься на тракторе больше ему не хотелось.
Микола дисковал торф и сгребал крошку в валы. Федос ходил по сухому торфянику, пугая тетеревов.
В старых канавах была зеленая топь, квакали жабы. У одной из таких канав Федос увидел маленьких птичек с длинными клювами и длинными, тонкими, как соломинки, ногами. Птички эти бегали прямо по поверхности воды, словно по асфальту. Как зачарованный, смотрел Федос на этих бегунов, чем-то напоминавших артистов балета.
— Кулики. Они такие легкие, что держатся даже на воде.
— Первый раз вижу.
— Тут, на болоте, еще и не такое увидишь. Ладно, прыгай ко мне: полдничать пора.
— Сейчас.
— Ты, никак, на другой конец канавы собираешься? Обходить?
— Я быстро!
— Ну, нет. Так дело не пойдет. Давай прыгай!
— Ничего себе, прыгай через такую канаву!
— Смотри! — и Микола ловко перепрыгнул канаву и оказался рядом с Федосом. Потом взмахнул руками и в то же мгновение водворился на свое старое место.
— Хитрый какой! Ты большой. У тебя ноги длинные.
— А ты просто трусишка. Попробуй! Разгонись и прыгай по моей команде.
Федос вздохнул. Делать было нечего.
— Раз, два, три!
Сердце сжалось. Федос разбежался и прыгнул. Ничего страшного не случилось. Перепрыгнув на другой берег, Федос ткнулся носом в торф. Только и всего.
— Ура! — закричал он. — Наша взяла! Микола, ты немного подожди, я еще разок прыгну.
Разогнался — и гоп! Снова на другом берегу. А потом осмелел и решил прыгнуть, как Микола, — без разбега. И… плюхнулся в канаву. Сильные руки брата выхватили его оттуда. Все это произошло так быстро, что Федос даже испугаться не успел.
— Вот и хорошо, теперь ты боевое крещение получил! — сказал Микола, но так, чтобы Федос не обиделся: была в этих словах не насмешка, а что-то ободряющее.
— Все равно научусь прыгать, как ты! — улыбнулся Федос, хотя впору было и заплакать: весь он промок в болотной жиже. — Я теперь ничего не боюсь.
— Уверенность в себе и смелость — половина дела. Но на половине коня только барон Мюнхаузен скакал. Да и то в сказке. Прыжки — тоже наука. Овладевает ею тот, кто спортом занимается. Ну, а сейчас раздевайся — и в реку.
Федос искупался и, сполоснув свою одежду, развесил ее на кусте.
Под вечер на дороге появился бензовоз. Подъехав к первому валу, он остановился. Федос увидел, как шофер вылез на подножку, проворно взобрался на крышу кабины, козырьком приложил руку к бровям и осмотрелся.
«Трактор ищет», — догадался Федос.
Микола тоже, наверно, заметил, что привезли горючее. Он бросил работу и быстро поехал к дороге. Федос помчался к бензовозу и вдруг остановился как вкопанный: на кабине стояла Марыля!
Она была в синем комбинезоне, на голове — белая косынка.
— Ну что, Федос, не узнал? — усмехнулась сестра. — А я тебе что-то привезла.
Марыля спустилась на землю, достала из кабины целлофановый мешочек.
— Орешки! — закричал Федос и запрыгал на одной ноге.
— Да. Это меня шоферы угостили. Держи.
— Ой, Марылечка, спасибо!
И он принялся орудовать гаечным ключом.
— Федос, поедем со мной! — сказала Марыля, ласково глядя на брата, с удовольствием уплетающего ядреные орехи.
— Нет, Марылечка, сегодня я уж здесь, с Миколой, останусь. А завтра утром попрошу тетю Настю, чтобы с тобой отпустила. На весь день.
Вечером, когда на мотоцикле возвращались домой, Федос увидел у колодца Лену. Она тоже его заметила и… помахала рукой.
«Она совсем и не сердится! — обрадовался Федос. — И Сергей, наверно, тоже отошел. Не поеду я завтра никуда. Лучше с ними поиграю», — подумал он.
На следующий день Федос встал поздно. Откровенно говоря, проснулся он рано. Но притаился и лежал, не двигаясь, чтобы не попасться на глаза Марыле. Когда же за ней захлопнулась дверь и велосипедные шины прошелестели за окном, Федос мгновенно отшвырнул в сторону одеяло и вскочил.
Дядя Петрусь брился перед настенным зеркалом: собирался в районный центр. В зеркале, кроме дядиного лица, видно было окно, угол двери и кур, гулявших во дворе. А вот появился и петух. Нет, не петух — король! Огненно-рыжий, словно весь в золоте червонном, с алым гребешком, похожим на корону.
Федос наскоро позавтракал.
— Я пошел, — сказал дядя Петрусь, — не забудь кур покормить.
Накрошить крошек — это пустяк, всего одна минута. Снять зеркало со стены и поставить его посреди двора — тоже дело нехитрое.
— Цып-цып-цып! — весело заговорил Федос, и хлебные крошки посыпались на землю перед зеркалом.
Петух первым подбежал, тюкнул клювом, проглотил крошку и, высоко задрав голову, принялся громко созывать кур.
Настроение у него, судя по всему, было хорошее. Но вдруг он увидел в зеркале какого-то второго петуха. Этот второй петух точно так же, как он сам, кукарекал, отставив немного в сторону правую ногу. Тоже созывал кур. Да как же он посмел, этот чужой петух, этот пришелец, звать кур, которые не имели к нему никакого отношения! Нет, это уж слишком!
Петух заволновался, угрожающе наклонил голову, вытянул шею. Перья на шее встали дыбом.
Но второй петух, тот, что в зеркале, ничуть не испугался. Он тоже нахохлился.
Словно камешком щелкнуло по стеклу — так сильно клюнул петух в свое отражение. И грянул бой!
Федос диву давался: куры окружили петуха, а своих отражений в зеркале словно и не замечают. Только крошки их занимают и притягивают. А петух по-прежнему, как шальной, на зеркало бросается, ничего кругом не видит. Налетит — и тррах-тррах! — по стеклу. Потом наклонит голову, на минутку успокоится, ждет. И снова на непрошеного гостя.
В конце концов после очередного, особенно сильного удара зеркало упало. И петух с удовлетворением и гордостью увидел, что его противник исчез. Он наступил лапой на зеркало, словно попирая побежденного врага, и окончательно утихомирился.
— Вот так Петька! — услышал Федос голос Лены.
Обернувшись, он увидел ее, а рядом — Сергея.
Федос схватил зеркало. Солнечный зайчик запрыгал по лицам друзей.
— Не надо, Федос! — проговорила Лена, прикрывая глаза ладонью.
— Сверкнул фарой и выключай: мы едем навстречу! — закричал Сергей и загудел, как будто он сам машина.
— Вы ко мне?
— Не к петуху же! — Сергей словно нажал на клаксон. — Би-би. Бип-бип-бип! Слезай, Лена, приехали!
— Опять за яйцами куриными? — насторожился Федос.
— Нет. Мне яйца эти уже сто лет не нужны. И без лимонада проживу, подумаешь!
— Я, Федос, до вчерашнего дня не знала, что вы с Сергеем поссорились.
Лена взяла Федоса за руку. И настороженность Федоса пропала. Ссоры словно и не было.
— А я и не сержусь. Ни капельки!
— Я тоже! — с облегчением сказал Сергей.
Он хотел сказать что-то еще, но Федос остановил его:
— А на какие деньги ты лимонад покупал, Лену угощал?
— Не он покупал, а я. Ездила в книжный магазин за учебниками. Сдачу мама разрешила себе оставить. Сергей попросил лимонад купить. Вот я и купила.
— Эх вы! Почему же меня не позвали?
— В следующий раз позовем, — сказала Лена.
— Ты свободен или дело есть? — спросил Федоса Сергей.
— Дело вечером будет, когда Микола придет. Будем с ним вон те дрова в сарай складывать.
— Зачем же вечера дожидаться? Давайте сейчас вот и сложим! — предложила Лена.
— Без Миколы?
— А что Микола? Он после работы усталый будет, — сказал Сергей.
— Начали! — скомандовала Лена.
— Работа пошла хорошо. Федос с Сергеем носили поленья в сарай, а Лена складывала их в аккуратную поленницу.
— Быстрее, мальчики! — приговаривала она, ловко укладывая поленья.
Всем было весело. Когда окончили, Лена попросила Федоса, чтобы он принес веник:
— Я во дворе подмету. А вы мусор выбросите.
Так и сделали.
Потом угощались крыжовником, хрупали морковочку, играли в прятки.
Когда Федос закрывал глаза ладонями, перед тем как идти искать, он оставлял щелочки между пальцами, но не для того, чтобы обмануть своих друзей. Ему хотелось украдкой посмотреть на Лену, раскрасневшуюся от работы, на ее очень заметные среди зелени большие голубые банты, вплетенные в косы.
Зато Сергей прятался так ловко, что только один раз довелось ему искать. В тот раз Федос и Лена забежали за густой куст крыжовника, стоявший у самого забора.
— Лена, ты такая… — неожиданно для самого себя проговорил Федос.
— Какая? — Лена вроде бы не поняла, что хочет сказать Федос, но почему-то покраснела.
— Хорошая!
Лена еще больше смутилась выбежала из-за куста и тут же попалась на глаза Сергею.
Только в обед, когда пригнали коров, Сергей и Лена собрались уходить.
— Больше ссориться не будем? — спросил Сергей.
— А зачем? — заулыбался Федос.
Вернулась тетя Настя и, едва увидев сложенные дрова, забеспокоилась:
— Зачем же ты так себя мучаешь, мальчик мой! Тебе же нельзя! Ты ведь слабенький!
— Слабенький? — покачала головою Марыля. — Ничего себе, слабенький…
— Деточка моя! — не унималась тетя Настя. — Да зачем же? Ах ты, ах ты, да ты устал, наверно! Ох, не случилось бы чего, не стряслось!
— Не сотрясется поленница, крепко сложена, — пробормотал Федос.
— Да не о поленнице я! — Тетя продолжала причитать: — О тебе! Ну зачем было придумывать себе такие хлопоты?
— Не я — Лена придумала, — рассердился Федос. — И работали втроем: она, Сергей и я. Между прочим, никакой я не «бедненький», и не «слабенький», и не «больной».
Под вечер дядя Петрусь привез большой воз сена, которое он накосил на лесных полянах, и свалил его возле хлева. Федос разбежался и нырнул в стог. Голова закружилась от мяты, от запахов буга и леса, Федос замер на мгновенье, потом вскочил, снова разбежался и снова нырнул. Он нырял и кувыркался до тех пор, пока не вылез из будки Дунай и не стал на него лаять.
Потом сено носили всей семьей в сарай на сеновал. Федос бросился было помогать, но тетя Настя отогнала его:
— Не надо, маленький, не надо, хватит с тебя! И так устал, пока полешки складывал.
Зато утаптывать сено в сарае никто ему не мешал. И он бегал, проваливаясь в сухую душистую траву, прыгал и, раскидывая руки, заваливался на спину.
В этот вечер тетя Настя разрешила Федосу ночевать на сеновале вместе с Миколой.
— Ну, пошли со мной, — сказал Микола. — Только смотри, чтобы все в порядке было. А то и мои штаны куда-нибудь отправишь. Как тогда, на реке.
Федос давно одет и ждет Марылю. Стряхнул пылинки с наглаженных брюк, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, которая была еще теплой и пахла утюгом и дымом. Нагнулся и без надобности протер тряпочкой новенькие скрипучие сандалики. А потом руки за спину и важно прошелся по комнате. Праздничный, нарядный.
Марыля все еще вертелась перед зеркалом. Такие у нее красивые брови, а она их зачем-то подрисовывает, веки подводит.
Федос подошел к ней, заслонил зеркало, заглянул в лицо: скоро ли?
— Ты что, стеклянный? — рассердилась сестра.
Черный тушевый карандаш Марыли едва не коснулся его носа, и он отскочил в сторону.
Подошел к умывальнику, набрал воды в ладонь и в который раз попытался пригладить непослушный оттопыренный вихор.
— Ну, а сам-то ты готов, торопыга? — сказала Марыля, словно не он ее ждал, а она его.
— Сто лет уже готов!
— Тогда поехали!
Думаете, тетю Настю нужно было уговаривать, чтобы пустила на вечер? Нет. И не только потому, что с Марылей. Вся семья собралась туда. И сама тетя тоже. Только вот коров на ферме подоит.
…Клуб — в самом центре села. Одноэтажный, деревянный. Из отесанных потемневших бревен с трещинками и желтыми смолистыми суками.
Двери клуба широко, на обе половинки, распахнуты. Пол в зале кажется золотистым: некрашеные половицы вымыты до блеска. На аккуратно выбеленных стенах — большие плакаты. Рядами стоят скамьи. Узкие, низкие, без спинок. От стены до стены. Сцена небольшая, с раздвинутым синим занавесом, на сцене — стол под зеленым сукном, трибуна.
Пока Федос разглядывал клуб, Марыля куда-то исчезла.
Народу в клубе было еще немного. Большинство толпилось у входа.
Невесть откуда вынырнул Сергей.
— Пришел, да? — усмехнулся он, завидев Федоса. — Ишь расфуфыренный какой!
— Сам ты растопыренный! — покраснел Федос. — Пойдем и сядем поближе к сцене.
— Ха-ха! Я тебе вон где местечко занял! — И Сергей схватил Федоса за руку и потащил его к раскрытому окну, рядом со сценой. Там, на подоконнике, сидел уже рыжеволосый парнишка в красной майке и, деловито доставая из-за пазухи плоские стручки молодого зеленого гороха, вылущивал из них сладкие горошины и отправлял их в рот.
У Федоса слюнки потекли.
— А ну, подвинься! — скомандовал ему Сергей. — Садись, Федос!
— На окно? Зачем же? На скамейке-то лучше…
— Я всегда отсюда кино смотрю. В зал лучше не суйся: народу набьется знаешь сколько! Обязательно турнут. Скажут: «Молодой, ноги здоровые, постоять можешь». Да на окне и лучше: шею вытягивать не надо — и так все видно. А надоело — раз! — и во дворе. — Сергей ловко крутнулся, перебросил ноги за окно и весело поболтал ими в воздухе. — Чем не дверь, чих на нее?
Уселись.
— Петь, дай нам стручков!
— Не дам! Свои иметь надо. — Рыжеволосый отвернулся.
— Ну, погоди, барсук скупой! Созреют у нас яблоки — хоть наизнанку вывернись, хоть землю ешь — ни одного не получишь!
Рыжий задумался. Спустя минуту достал из кармана и дал Сергею и Федосу по полной горсти стручков. Федосу почему-то не хотелось брать угощение, но молодой горох такой сочный, такой вкусный!..
И вот все трое дружно наслаждаются деревенским лакомством, а вылущенные стручки так же дружно вышвыривают через плечо, за окно.
Клубный зал постепенно наполняется людьми. Становится тесно, душно, шумно.
За окнами стемнело, а в клубе светло: горят большие яркие люстры.
На сцену поднялся высокий стройный мужчина, подошел к столу, громко объявил о начале вечера.
— Председатель колхоза. Николай Захарович, — шепнул на ухо Федосу Сергей.
Председатель начал рассказывать о том, как проходила сеноуборка в колхозе, как работала каждая бригада. Федос слушал невнимательно: крутился, искал глазами Марылю, дядю Петруся, Лену. И никого не мог отыскать. Но вдруг до него донеслось:
— Еще быстрее мы закончили бы уборку трав, но кое-кто никак разобраться не мог: то ли он на сеноуборке, то ли на сенокурорте. Вот, скажем, есть у нас такой шофер в четвертой бригаде, Павулин. Приехал на прошлой неделе на покос, руки в бока и стоит, ожидает, пока ему женщины машину нагрузят. Видит, что не так скоро погрузка закончится, вот и прилег в тенечке и задремал.
Все засмеялись.
— А протереть бы ему, Павулину, сонные глаза свои, — продолжал председатель, — да вокруг посмотреть, как люди работают. Здесь у нас первой бригаде даже дети помогают. Вместе с женщинами ворошили и сгребали сено ученики Алексей Русак, Семен Дубицкий, Лычковская Светлана. Особенно хорошо поработал на конных граблях Сергей Шамко. Большое им всем спасибо от правления колхоза! С завтрашнего дня, товарищи, начинаем уборку зерновых. Надо, чтобы каждый комбайн, каждая автомашина, каждый колхозник…
— Ты?! — удивленно толкнул локтем в бок друга Федос. — Работал?
— Да ну! — отмахнулся Сергей, напуская на себя равнодушный вид. — Чего уж там! Два дня всего и работал. Почему не поработать, если просят?
«Смотри ты! — подумал Федос. — Со взрослыми вместе работал, и не похвастался даже».
Начался концерт художественной самодеятельности.
На сцену вышла Марыля. Она объявила первый номер — выступление колхозного хора.
Федос сидел как на иголках, ерзал на своем месте.
— Ты что? — обернулся к нему Сергей. — Уйти хочешь? Валяй! — и Сергей мотнул головой в сторону раскрытого окна.
— Нет, нет, — ответил Федос, не спускавший глаз с сестры.
— А сейчас, — объявила Марыля после того, как хористы покинули сцену, — перед вами выступит самый юный участник нашей самодеятельности Федос Малашевич.
— Ты?! — в свою очередь удивился Сергей.
А рыжеволосый Петя даже рот разинул.
— «Песня белорусских пионеров», — звонко разнесся над залом голос Марыли.
Федос вышел на сцену, глянул на зал, заволновался. Во рту пересохло. Но тут он увидел в зале тетю Настю. Она сидела в первом ряду, ласково и ободряюще улыбаясь. И Федосу стало легче. Он почему-то вспомнил школьный зал, где выступал не один раз, и как-то сразу успокоился.
Микола, который появился на сцене со своим аккордеоном, словно почувствовав это, заиграл вступление, и Федос запел:
Зал замер. Федос ощутил, что так внимательно его не слушали еще никогда. Только какие-то две женщины перешептывались между собой, и Федос услышал:
— Чей это? Чей?
Но на них зашикали.
Когда Федос кончил, ему долго аплодировали. А больше всех старался Сергей. Тетя Настя вытирала глаза уголком платка, взволнованно и радостно улыбалась и что-то отвечала обратившейся к ней соседке.
После концерта были танцы.
Федос огляделся кругом, ища Сергея и его товарища. Но ни того, ни другого нигде не было видно. Федос сладко зевнул. Тетя Настя издали заметила это и, подойдя к племяннику, сказала:
— Ну, Федос, хорошего понемножку. Пошли домой?
— Пошли, — кивнул головой Федос.
Но в это время на улице кто-то закричал громко и тревожно. Потом послышалась чья-то хриплая ругань.
Микола отложил в сторону аккордеон, достал из кармана красную повязку с надписью «дружинник» и вышел. За ним, на ходу повязывая такие же повязки, устремились еще трое парней.
— Что это там, тетя Настя? — спросил Федос.
— Кажется, Адам Комаровский. Он недавно только из тюрьмы вышел, а снова за свое. Выпьет лишку — и к людям пристает.
Когда вышли на крыльцо, Федос увидел, как несколько человек усаживают в кузов автомашины какого-то мужчину.
— Сколько ему начислим, Антон Филиппович? — услышал Федос голос Миколы.
— Воевал? Сопротивлялся? — спросил оказавшийся рядом с Федосом колхозный бухгалтер, тот самый, с которым он познакомился на рыбалке.
— Еще как! Девушек оскорбил, драться пробовал.
— Тогда пятнадцать, елки-палки!
— Есть пятнадцать! — ответил Микола.
Машина, сверкнув фарами, тронулась.
На крыльцо поднялся Микола.
— А я думал, ты уехал! — сказал Федос. — Что ты там делал?
— Видишь ли, братец, у нас в колхозах вытрезвителей нет, как в городе. И КПЗ тоже не водится.
— Чего? — не понял Федос.
— Камера предварительного заключения. С пьяницами мы по-своему расправляемся. Если он тихий, не буянит — покатаем на машине и домой доставим, а проспится — поговорим. Ну, а если уж ругается или рукам волю дает, тогда за несколько километров отвезем и выпустим в поле. Там пускай себе буянит. Пока до дому доберется, вся дурь из головы выветрится. А стоимость перевозки в любом случае с него высчитают. Как за полную машину груза.
— Пятнадцать — что такое?
— Этот тип буянил, даже дружинника ударил. Поэтому его отвезут за пятнадцать километров.
— А почему у Антона Филипповича спрашивали, на сколько отвезти?
— Бухгалтер сегодня дежурный член штаба народной дружины. Ну, ладно. Я пойду в клуб. Мне ведь играть еще надо.
На следующее утро Федос завтракал, когда под окном прогудела машина. Хлопнула дверца кабины. В хату вбежала Марыля.
— Мама, давайте посылку дяде Язэпу. Еду на нефтебазу. — Она увидела Федоса. — Встал, работничек? Со мною прокатиться не желаешь?
— Спрашиваешь!
— Тогда — бегом.
Федос оставил на столе едва начатый завтрак и выскочил из-за стола.
— Да вы хоть с собой что-нибудь прихватите! — забеспокоилась тетя Настя.
— К обеду не ждите.
— Вот, вот, я и говорю!.. Сейчас, одну минуточку, все соберу. Там еще неизвестно — удастся ли пообедать в столовой или нет.
В кабине было просторно и чисто. По краям стекол — голубая тесьма с кистями. Над передним стеклом укреплено зеркальце, рядом маленький букетик полевых ромашек.
— Хорошо здесь у тебя, Марыля! — Федос заглянул сестре в лицо. — Я бы всю жизнь так ездил.
— Вот болтун! Еще на прошлой неделе с трактора слезать не хотел, говорил трактористом буду.
Федос промолчал: сестра была права.
Бензовоз ехал быстро. Время от времени на мощеной дороге попадались ямки, и тогда Федоса слегка подбрасывало.
Марыля сделала движение рукой, и зазвучал голос диктора.
— Даже радио есть?
Марыля покрутила колесико:
— Сама вставила. Меня транзистором премировали. За то, что пятилетку свою за три года выполнила. Вот я и подумала: зачем ему дома пылиться — ведь там и приемник, и проигрыватель. И поставила в машину.
Заиграла музыка.
— Целый день в машине провожу. А с приемником не заскучаешь.
— А я знаю, как твоя машина называется: «ЗИЛ».
— Точно. «ЗИЛ»-бензовоз.
— Бензин в цистерне возят? В той, что сзади?
— В ней.
Водители многих встречных машин приветливо кивали Марыле, приветствовали ее поднятием руки или короткими гудками. Она улыбалась, отвечала тем же.
— Кто они?
— Знакомые мои. Много их у меня.
На повороте, где милицейская будка и желтый мотоцикл, «ЗИЛ» притормозил. Федос подумал, что Марыля хочет выйти из кабины, а она переключила скорость и выехала на асфальт.
— Ты что, растерялась, да?
— Нет, — улыбнулась Марыля. — Там знак был на столбе — треугольник углом вниз и надпись «Стоп!». Сигнал водителю: выезжая на шоссе, притормози и только после этого двигайся дальше.
Проехали какой-то поселок. Свернули на боковую улочку в самом его конце. Остановились возле высокого зеленого забора. Марыля подошла к воротам, отворила калитку и сказала Федосу:
— Подожди минутку. Я посылку передам.
Она взяла фанерный ящичек, стоявший на полу кабины, и скрылась во дворе.
Федос перебрался на шоферское место. Мотор не работал, но ключ зажигания торчал в своем гнезде, и Федос ощутил себя на мгновение настоящим водителем.
На тротуаре сам с собою играл в классы мальчик поменьше Федоса.
— Эй ты! — крикнул ему Федос. — На проезжую часть улицы не выходи!
— А я и не выхожу, — ответил мальчик и подошел к кабине. — Тебя куда везут?
— Везут! — фыркнул Федос. — На нефтебазу еду. За бензином.
— Один? — недоверчиво спросил малыш.
— Как видишь.
Малыш уставился на него, как на чудо.
— А где ты работаешь?
— В «Сельхозтехнике». Тут недалеко.
Федос вылез из кабины, обошел машину, по-хозяйски постукал ногой по скатам, снова забрался в кабину. Конечно же, на шоферское место.
— А кто эта девушка, что к нам пошла?
— Пассажир. Прихватил по дороге.
В это время из калитки вышла Марыля.
— Ого! Уже познакомились!
Федос покраснел и мигом съехал с Марылиного места.
Марыля завела мотор. Машина тронулась.
Федос нагнул голову, чтобы не встретиться взглядом с мальчиком.
«Догадается, что соврал. Смеяться будет потом».
— Что ты там потерял на полу? — спросила Марыля.
Федос покраснел и опустил голову.
Когда приехали на нефтебазу, Марыля остановила машину у проходной и сказала Федосу:
— Вылезай.
— Почему?
— Посторонним вход и въезд на базу запрещен.
— Я не посторонний. Я — твой брат.
— Брат не брат, а здесь горючее. Мало ли что может случиться. Давай, давай, вылезай, не задерживай. Сзади еще один бензовоз подходит.
Пришлось подчиниться. Марыля въехала в железные ворота, обе половины которых были широко распахнуты, а Федос остался у проходной. Присел на корточки и веточкой, валявшейся под ногами, принялся рисовать на песке танк.
— Хорошо рисуешь, — услышал он над собой чей-то голос.
Подняв голову, увидел пожилого усатого человека в синих галифе и зеленой гимнастерке, подпоясанной широким солдатским ремнем.
— Только танк твой стреляет в ту сторону, куда стрелять не имеет права, — продолжал мужчина.
— Это почему же?
— Бензохранилище там. Туда стрелять запрещается.
— А если там враги?
— Врагов на нашу территорию пускать нельзя. Они знаешь как навредить могут!
— А если они переоденутся и все-таки пролезут?
— Хорошими людьми прикинутся?
— Ага.
— Тогда их распознать надо. Но только это уж не танками делается.
Федос стер свой танк и хотел было нарисовать его правильно, но тут из ворог показался «ЗИЛ» Марыли.
Поехали дальше.
Асфальтированное шоссе быстро-быстро помчалось навстречу. Деревья, кустарники, трава на обочине стремглав понеслись назад. Замелькали телеграфные столбы.
Федос сперва считал их, потом сбился со счета, высунул в окно руку и принялся ловить упругую струю встречного ветра.
За поворотом лента дороги поползла в гору. Мотор загудел натужно, тяжело. На обочине Федос увидел грузовик, стоявший с полным кузовом камня. Возле грузовика стоял с поднятой рукой шофер.
Марыля сбавила газ, остановилась.
— Что у тебя, Павулин?
— Полуось заднего моста полетела.
— Плохи твои дела.
— Загораю.
— Что это ты тут с утра пораньше с камнем?
— Так… одному человеку помогал…
— Халтурил, значит, и машину угробил.
— Черти ее не возьмут. Заменю полуось, и забегает, как курица.
— Сам ты курица. В колхозе уборка, каждая минута дорога, а ты тут левачишь! Все только о себе! У-у, хапуга несчастный!
— Ты мне мораль не читай. Лучше техпомощь вызови.
— Была бы я на месте председателя, я бы тебе такую техпомощь оказала!
— Не болтай, езжай поскорее. Да захвати моего пассажира.
Федос только сейчас увидел какого-то маленького человека со сморщенным лицом. Человек этот сидел на обочине, на пыльной траве. Без шапки, взлохмаченный, грязный. Без пиджака.
— Слышь, прихвати, — повторил Павулин.
— Этого? Комаровского? Ни за что!
— Не дури. Свой кореш, подвезти надо. Его вчера обидели.
— Ты не знаешь, что этот «свой» вчера возле клуба выделывал… Ему пятнадцать километров присудили. Так ему и надо! Пускай пешочком теперь добирается, ножками поработает!
— Молчи ты, активистка! — послышалось с обочины. Федос увидел, как перекосилось от злобы лицо Комаровского. — Я еще до тебя доберусь!
— Не пугай, мы не из пугливых. Смотри, чтоб в другой раз туда не отвезли, откуда ни один дружок не воротит.
— Ну, ладно… — Адам поднялся, схватил булыжник и, нетвердо ступая, зашагал к бензовозу.
— Марылечка, смотри! — побледнел Федос.
Она не успела ответить.
— Адам! Ты что! Стой, говорят! — Павулин бросился наперерез Комаровскому и выхватил у него камень.
Тот посмотрел на Марылю маленькими мутными глазами и проговорил злобно:
— Ты, ты… Как тебя… не попадайся мне больше на глаза. И брату своему, гармонисту, передай: пусть не очень-то в клубе командует. А то я ему враз музыку испорчу.
Последние слова Комаровского долетели уже сквозь шум мотора. «ЗИЛ» рванул с места, выехал на асфальт и помчался по шоссе.
— Страшный Адам этот, правда, Марылечка? — Федос пододвинулся поближе к сестре.
— Тунеядец. Такие норовят за чужой счет жить, да еще всех в страхе держать. Ничего, не станет человеком — мы ему покажем.
Марыля покачала головой и поехала дальше.
Домой Марыля и Федос вернулись поздно. Сперва бензин возили в колхоз, потом еще один рейс на нефтебазу сделали. Федос так накатался, что едва переступил порог хаты. Опустился на стул, оперся о стол, подпер голову руками.
— Совсем ребенка замучила, бесстыдница! — напала на Марылю тетя Настя.
— Жив будет! — засмеялась Марыля, — Правда, Федос?
— Буду, — еле слышно отозвался Федос и через силу улыбнулся.
Дутик и Пыжик, видимо, соскучились по Федосу: только услышали его голос — и тут как тут. Енот и кот так и вертелись у ног мальчика, кот весело мурлыкал. Но усталому и сонному Федосу было не до них.
Пыжик обиделся на невнимание к своей персоне, отошел в сторону и улегся в уголке. А Дутик не хотел уходить, он все еще надеялся, что сможет расшевелить своего друга.
— Сергей и Лена сегодня в колхозе работали, — сказал Андрей. — Помогали солому скирдовать.
— Солому? — сонно переспросил Федос, словно в соломе было все дело.
Он уже полудремал. Не слышал, как его раздели и отнесли на кровать.
А ночью Федосу приснились Комаровский с Павулиным. Они стояли на дороге. В руках у Адама была полосатая палочка, как у регулировщика. Только показывал он ею не вперед по шоссе, а в кювет. Павулин хохотал и радостно потирал ладони, ожидая, что машина подчинится полосатой указке и полетит вниз с обрыва. Федос не выдержал, закричал:
— Марыля!
Но Марыля крепко держала руль, машина повиновалась ей и мчалась туда, куда вела дорога — прямая, широкая, ровная.
— Ты чего кричишь? — послышался из соседней комнаты голос сестры.
— Марылечка, а те двое не собьют нас с дороги?
— Спи спокойно, Федос, — ответила сестра. — Нас с дороги никто не собьет.
Солнце стоит высоко. Дома тетя Настя и Федос.
— Тетя Настя, а тетя Настя, можно, я к Андрею сбегаю, а?
— На бригадный двор? Сбегай, деточка.
Теперь получить разрешение стало легче, чем раньше. Тетя уже не так сильно волнуется за Федоса. Он заметно изменился: окреп, понравился, загорел, стал крепче спать, аппетит у него появился отличный.
Бригадный двор от дома недалеко — «шишкой добросишь», как любит говорить дядя Петрусь.
Обычно, пока пройдешь по длинной-предлинной улице, разных людей встретишь: и взрослых, и детей. А сейчас — ни души. Даже возле магазина никого не видно. Все на уборке. Страдная пора!
Бригадный двор — в самом конце села. Уже издалека слышны доносящиеся оттуда голоса. Но вот Федос у околицы. Он видит бригадный двор. Вот так двор! Да это ведь не двор, а площадь! И всюду — машины.
— Эй, друг, не зевай! Беги-ка поскорее вон туда! Там твои товарищи давно уже работают, — сказал колхозник, в котором Федос тотчас же узнал отца Сергея.
Не прошло и минуты, как Федос был уже рядом со своими приятелями. Сергей и Лена стояли на вершине огромного скирда и утрамбовывали ногами солому, которую вилами подавали им снизу два колхозника.
— Здравствуйте! — сказал Федос.
— Приветик! — откликнулся сверху Сергей.
— Давай к нам! — весело закричала Лена, увидев Федоса.
— Хитренькая! Как это я до вас доберусь?
— А ты зайди с другой стороны. Лестница там.
Федос обогнул скирд и благополучно добрался до верху, но едва ступил на мягкую поверхность, как тут же провалился по колени в солому. Едва выкарабкавшись, принялся бегать по стогу.
— Смотри, малый, на вилы напорешься, — сказал один из колхозников, стоявших внизу.
— Пришел, так работай, а не прыгай, как жеребенок, — добавил другой.
Федосу пришлось заняться делом. Но не прошло и получаса, как старший колхозник скомандовал:
— А ну, босоногая команда, живо вниз! Кто-нибудь до амбара бегом — бригадира надо найти.
— Поехали! — Лена схватила Федоса за руку и, прежде чем он успел опомниться, потащила вниз. Они съехали со стога в кучу соломы, лежавшей внизу.
Лена вскочила первой. Поправила платьице, помогла подняться Федосу.
— Не рассыпался?
— Нет!
— Ну и хорошо. Побежали дядю Андрея искать.
В противоположном конце бригадного двора стоял необычный дом: всего-навсего две стены и крыша.
— Не достроили. Наверно, досок не хватило, — сказал Федос.
— Да ты что! — засмеялась Лена. — Это же весы.
— Весы? Разве весы бывают такие?
— Да, это весы, но не простые, а те, что машины и телеги взвешивают. Въедет на них груженая машина или телега, и видно, сколько она вместе с грузом весит. Потом груз выгрузят и порожний транспорт взвесят. Вычтут из первого веса второй, вот и получится, сколько тянет сам груз. Ну, например, картошка там или свекла.
Федос с интересом посмотрел на дом-весы.
В это время нагнал их Сергей.
— Вы что так быстро помчались?
— Так, пожала плечами Лена.
— А почему вон у той хатенки совсем стен нет? — спросил Федос, показывая на какую-то крышу с подпорками.
— А это крытый ток. Если зерно не совсем сухое убирают, то его высыпают на этот цементный пол. Здесь его сушат, перелопачивают с боку на бок, объяснил Сергей и добавил: — У нас в колхозе и механизированную сушилку строят.
— А те вон хлева зачем?
— Не хлева, а амбары, — сказала Лена. — В них зерно хранят.
— А почему они на ножках?
— Столбики для того, чтобы вода до пола не доставала, чтобы амбар проветривался и чтобы мышам да крысам подступа не было. — Сергей говорил медленно, с чувством, с толком, с расстановкой, ну прямо как учитель в школе, и все становилось ясно.
На стене одного из амбаров увидел Федос красный щит с ведрами, лопатами, топориками.
— На случай пожара, — не дожидаясь вопроса, сказал Сергей. — Вот этот баллон с двумя ручками — это ручной огнетушитель.
Федос с уважением смотрел на своих друзей: все они знают!
Бригадира Андрея Петровича, как его здесь все называли, ребята нашли в амбаре, когда поднялись туда по высоким ступеням.
Не так уж много времени прошло с того дня, как Федос впервые побывал на бригадном дворе, а кажется — целый год. Все теперь было знакомо до мелочей. Да что бригадный двор! Даже в конюшне Федос своим человеком стал. Бегает сюда с Сергеем почти каждый день. С колхозным конюхом дядей Степаном познакомился.
У дяди Степана лицо рябое. Он в детстве болел оспой. А брови у него густые, широкие. На вид дядя Степан угрюмый. А на самом деле — добрый.
Кто показал Федосу, как запрягать и распрягать лошадь? Он. Для Сергея все это — пустяки. А для Федоса — не так-то просто.
А кто разрешает по двору — до самого желоба водопойного и обратно — на пустой телеге проехаться? Опять-таки он, дядя Степан. И лошадей поить, и в конюшню их заводить, и сена им подбрасывать — все это удалось Федосу проделать много раз только потому, что дядя Степан и разрешил, и научил.
Сегодня Федос и Сергей возили воду к комбайну. Коня Князя дали Сергею, а ездили на нем оба. Вожжами правили по очереди: когда ехали в поле — Сергей, обратно — Федос.
Правит Федос как настоящий колхозник. Сам дядя Степан хвалит:
— По вождению «пятерка». Осталось двигатель изучить.
Наверно, и Лена похвалила бы, если увидела. Жаль, ее нет: к родственникам в город уехала.
Вечерело. Красный шар солнца опускался за горизонт. Но Федос и Сергей не уходили из конюшни. Они собирались вместе с дядей Степаном вести лошадей в ночное. Что такое «ночное»? А вот что. Время от времени лошадей ночью выгоняют на пойму, чтобы они подкормились там да полакомились травами сочными и вкусными.
Договорились с тетей Настей и с родителями Сергея, что дети проводят табун до поймы, а потом воротятся домой. Дядя Степан останется на пойме.
Перед отправкой лошадей надо было напоить. Пили они из длинного деревянного желоба. Пили по-разному. Одни тихо и как-то очень жадно, видимо истомившись от жажды, раздувая розовые ноздри. Другие — нехотя, поминутно вскидывая головы и всхрапывая, встряхивали густыми гривами и только тогда вновь припадали к желобу.
Наконец дядя Степан объявил «посадку».
Сергею горя мало. Вцепился в гриву Вороного, ногою в его колено уперся — рраз! — и он уже на спине коня. Сидит, как в кресле, покачивается.
А Федос? Он ведь никогда в жизни верхом не ездил. Взялся за уздечку и думает: как же все-таки на спину Князя забраться?
— Что, брат, троллейбус двери не открывает? — смеется Сергей.
— Подожди. Отнесу вот ведро и подсажу, — говорит дядя Степан.
Федосу и стыдно, и обидно.
— Ты Князя к телеге подведи, с телеги запросто залезешь, — советует Сергей. А сам на Вороном красуется. Сидит, как настоящий кавалерист.
Федосу завидно. А куда денешься? Подвел Князя к пустой телеге. Думает: «Хорошо еще, что Лены нет. Вот посмеялась бы сейчас надо мной».
Князь не сразу встал, как нужно. Сперва головой к телеге приткнулся. Но вот Федос поставил его рядом с телегой и с телеги кое-как взобрался на широкую, гладкую спину коня. Однако тут же спохватился: поводья-то внизу остались. Забыл их Князю на шею забросить.
Выручил дядя Степан. Улыбнулся, подошел, подал поводья.
Зато как здорово мчался Федос по селу! Сперва лошади шли потихоньку. Но едва Сергей пришпорил коня, все остальные помчались догонять. И Князь тоже.
Федос вцепился в гриву, боясь, как бы он не сбросил его на полном скаку. Ногами крепко сжал лошадиные бока.
И не упал. Даже весело стало: не такое уж хитрое это дело — верховая езда!
Тут лошади пошли спокойнее, и Федос даже подогнал Князя:
— Н-но!
Но у Князя на этот счет собственное мнение. Он шел, не торопясь и не меняя аллюра[4].
Четверо ребят: Сергей, Федос, тот самый рыжеволосый Петька, с которым в клубе на подоконнике рядом сидели и который горохом угостить не хотел, и еще один мальчик. У каждого запряженная лошадь. Вывозят лен с поля. Нагружают по очереди. Сперва один воз, потом другой, третий… А едут цугом — один за другим. Это Сергей придумал. Так и грузить сподручней, и ехать веселей.
Рядом с ребятами только один взрослый. Он работает вместе с ними.
И вот льняной поезд, как называет Федос колонну из четырех телег, отправляется в очередной рейс по полевой дороге.
Скрипят старые колеса, пылит дорога под копытами лошадей.
Федос, который успел приобрести повадки деревенского мальчика, лежит на животе поверх аккуратно уложенных льняных снопов и легонько шевелит вожжами:
— Н-но, Князь! Н-но!
Но Князем не больно покомандуешь, сам знает, где как идти. Что ж, это еще лучше. Можно даже на некоторое время довериться лошади, перевернуться на спину и ехать, глядя в высокое-высокое, голубое-голубое, чистое-чистое небо, любоваться белыми шелковистыми облаками. Облака, наверно, мягкие как пух. А лен, когда в снопках, не мягкий, а жесткий как проволока.
Но что снопики льна под боком в сравнении с небом, которое так высоко и которое рождает смелые мечты. Смотришь на небо, и кажется, что ты летишь в ракете. В космической. Спокойно так летишь и летишь. Кругом тишина, тишина и простор. Там, внизу, на Земле, мама волнуется. И Лена — тоже. Она даже плачет. Сергей ее успокаивает. А она ему: «Отстань, пожалуйста! Садись на свой велосипед и катись!» А тетя Настя только руками разводит: «Ну кто бы мог подумать, что наш Федос…»
А ракета летит, летит…
Вперед, к звездам!
Тррах тарарах!
Федоса бросило в сторону.
«Ракета сломалась?.. Ой, да это ведь с телегой что-то случилось!..»
— Ребята! — закричал Федос. — Телега переворачивается!
Но задние колеса громыхнули, и телега снова встала в исходное положение.
— Не спи! — наставительно произнес Сергей, оборачиваясь. — Совсем с дороги сбился.
И правда: когда Федос опустил вожжи и перестал управлять Князем, конь свернул с дороги в клевер. Если бы Федос не закричал, ребята, которые ехали впереди, не оглянулись бы, да так и оставили бы его одного.
Федос осторожно выехал на дорогу и теперь уже не сводил с нее глаз.
На перекрестке — машины. Льняной поезд уступает дорогу технике. Бензовоз останавливается, из кабины высовывается Марыля:
— Ну, как работается, Федос?
— Хорошо! Вот бы дала нам еще сигнал и транзистор!
Марыля смеется. «ЗИЛ» фыркает и скрывается за поворотом.
Дядя Петрусь озабочен. Дома бывает редко. На вопрос, что случилось, отвечает коротко:
— Жара. В небе сушь, как в печи.
Каждому понятно, почему это так беспокоит дядю Петруся. В такую пору от искорки до пожара — один шаг, одно мгновение. Порой неизвестно, от чего загорается лес. Поэтому и не вылезает лесник из лесу. Переночует дома, наскоро перехватит чего-нибудь — и был таков.
Молча ест дядя Петрусь. Один. Федос сидит напротив, посматривает на потемневшее, небритое лицо лесника, на шершавые ладони его. Спрашивает не без робости:
— А можно мне с вами после обеда пойти?
Дядя отодвигает пустую тарелку, откладывает в сторону ложку.
— Что ж, пошли, если хочешь.
…Они идут лесной тропинкой. Велосипед лесник ведет за руль. Молодая сосновая роща не спасает от невыносимой жары. Песок на дороге, как горячая зола, ступни так и обжигает: ведь Федос последнее время ходит, как все деревенские дети, босиком. Духота. Дядя Петрусь часто останавливается, углубляется в кусты, принюхивается.
— На днях дождь должен быть, тогда полегчает, — говорит он. — А пока лес в опасности.
— Но ведь пожар сам по себе не вспыхнет?
— Сам по себе нет. Но в такую погоду он через малейшую щелочку пролезть может.
— Как так?
— Разложили, например, костер. Пастухи или кто другой. Собрались уходить, потушили. А искорка в горячей золе тлеет. Дунул ветер — и побежал огонь по сухому вереску, по иголкам… От курильщиков тоже беды много бывает. Да и вообще, мало ли что может случиться.
— Куда же мы сейчас?
— Пройдем болотце, перейдем через ручей, в лесок заглянем. Там нынче лес валили. Чего доброго, еще надумают сучья жечь.
Болотце невелико. А вот и ручей с кладкой-жердочкой. По ней и перешли. Велосипед дядя в руках перенес.
За ручьем — холмик. Федос разогнался и взбежал на вершину холма, поглядел вниз, осмотрел все кругом, но ничего не заметил. А дядя Петрусь нахмурился, помрачнел.
— Не нравится мне, как себя здесь птицы ведут. Встревожены они чем-то…
Прошли еще с полкилометра. И вдруг увидел Федос: навстречу им, людям, во весь опор мчалась лиса, не обращая на них никакого внимания.
— Лиса! Лиса! — закричал Федос.
Но дядя Петрусь даже и не глянул на лису: настолько был занят своими мыслями.
Не прошло и минуты, как выскочил из кустов большой заяц. Казалось, он бежит наперегонки со своим врагом.
— Дядя Петрусь, дядя Петрусь! — снова закричал Федос. — Смотрите, смотрите, заяц за лисой гонится!
Но лесник словно окаменел. Непонятно было: прислушивается он к звукам или принюхивается к запахам. А из лесу теперь уже явственно тянуло гарью. Дядя Петрусь встрепенулся. Прищурился.
— Пришла-таки беда… Горит лес.
— Где? Не видно.
— Видно. Спасать надо лес… Дорогу домой найдешь?
— Найду.
— Я записку напишу. Беги в колхоз. В правление.
Лесник быстро расстегнул потертую полевую сумку. Карандаш забегал по бумаге.
— Держи! — сурово, тоном приказа произнес дядя Петрусь. — Быстрее, как можно быстрее! Понятно?
— Ага. Мне бы велосипед ваш…
— А ты умеешь?
— Умею.
— А через ручей? Через кладку?
— Переберусь как-нибудь.
— Бери. И помни: в случае чего — леший с ним, с велосипедом. Бросай и беги: лес спасать надо.
— А вы как же?
— Я топор возьму — и на линию. Тут рядом. Попробую молодняк вырубить. Может быть, хоть немного огонь задержу.
И дядя Петрусь отвязал от велосипедного багажника топор.
Федос взял велосипед, залез на раму и помчался.
До болота не доехал — долетел. Вот и ручей. Как тут быть? Попробовал идти по кладке, ведя велосипед по дну ручья. Не получилось. Дно оказалось илистым, колеса засасывало. Перенести в руках, как дядя Петрусь, — об этом нечего было и думать: не под силу такое мальчишке. Тем паче, что идти надо по жердочке.
«Неужели и в самом деле придется бросить велосипед? Пешком когда еще до правления добежишь! А лес горит…»
Снова попробовал провести велосипед по дну. Снова не вышло. Да еще еле назад вытащил.
Беспомощно осмотрелся, в растерянности уселся на кочку.
Из лесу тянуло дымом. Над головой летели и летели птицы — всё в одном направлении. Они спасались от лесного пожара.
— Что же делать?! — в отчаянии воскликнул Федос, вскакивая с кочки. — Неужели бросать велосипед? До села и за час не добежишь. Но и на месте сидеть не дело…
Где-то рядом заметил Федос два еловых кола. На них, наверно, кто-то опирался, когда переходил ручей весной, в половодье.
— Вот бы доску еще… Хоть одну… Да ведь где ее, доску, в лесу-то возьмешь?! А что, если… — И Федос бросился туда, где лежали колы. Быстро разделся. Связал колы посередине майкой, по краям — брюками и рубашкой. В следующую минуту сооружение легло на воду рядом с жердочкой. Федос взял велосипед и взошел на кладку. Как только переднее колесо наехало на плот, все сооружение, а за ним и велосипед опустились на дно ручья. Но велосипед не затягивало больше в ил!
Медленно и осторожно двигался Федос, нащупывая колесами затопленный самодельный мостик из связанных кольев.
На середине ручья кладка закачалась. Федос почувствовал, что теряет равновесие и вот-вот упадет в воду.
«Утонет велосипед — все пропало, — промелькнуло в голове. — Огонь погубит лес, а может быть, в борьбе с огнем погибнет и дядя Петрусь… Нет, надо удержаться, надо, надо во что бы то ни стало!»
Федос напрягся, качнулся — и удержался!
Еще немножко, совсем немножко… Мостик, миленький, хорошенький, не качайся, полежи спокойно одну секундочку, только одну!..
Гоп! — и Федос на берегу. Вот и все!
Дрожащими руками вывел велосипед на тропинку. Залез на раму, с радостью нащупал ногами педали. Скорей, скорей!..
Он не знал, долго ехал или нет. Нажимал на педали, казалось, сильнее, чем мог.
Вон и село! Близко, совсем близко. Но на повороте, где утрамбованная тропинка стыковалась с песчаной дорогою, велосипед наскочил на корень старой березы, что росла у самой обочины. Федос со всего маху трахнулся набок и больно ушиб колено.
— А-а-а! — закричал он от боли. Слезы горохом посыпались из глаз.
Едва поднялся. Осмотрел велосипед. Цел. Скорее в правление!
…Он вбежал в контору, тяжело дыша. И растерялся: записка — в кармане брюк, а брюки — на дне ручья. Стоял и не мог вымолвить ни слова.
— Что случилось? — Председатель и колхозники, находившиеся в правлении, окружили Федоса. Он был весь перепачкан торфом. Даже лицо. Колено в крови. С трудом выдавил из себя:
— Скорее!.. Лес горит!..
— Где?
— За ручьем… Николай Захарович, там дядя Петрусь!
— Один?
— Один.
— Тридцать первый квартал, — сказал председатель и, обернувшись к счетоводу, добавил: — Антон Филиппович, звоните в район. Остальные — в село: собирайте народ с лопатами, топорами. Я — на поле. Возьму оттуда две машины, людей, соберу нашу колхозную противопожарную дружину.
— Мне что делать? — спросил у Николая Захаровича Федос.
— Отдыхай. Ты свое дело сделал.
И председатель вышел из конторы.
Федос был уже дома, когда по дороге промчались в лес грузовики с мужчинами. Следом за ними прогрохотали две пароконные подводы. Тоже с людьми.
Вечером стало известно: пожар удалось сбить. Потушили лес. Эту весть принес Микола.
Вернулся и дядя Петрусь. Был он обессиленный, пропахший дымом, со следами копоти на лице и обожженными бровями. Одежда лесника местами обгорела.
Федос понимал, что сейчас не до него, и не заводил никаких разговоров. Но дядя Петрусь сам подошел к племяннику.
— Спасибо, брат, — как равному сказал он. — Я и не думал, что ты так быстро управишься.
Потом спросил:
— А с коленом что?
— Ушиб немного. Распухло.
— До свадьбы заживет. Лес спасли. Это главное…
Тетя Настя ходила по хате и все охала.
На следующее утро районное радио передало сообщение о лесном пожаре. Федос услышал, как в числе других, кто особенно отличился в борьбе с огнем, были названы фамилии дяди Петруся и его, Федоса.
Сперва даже не верилось. Но Марыля и Микола стали Федоса поздравлять.
— Да бросьте вы! — смутился Федос. — Я ведь и огня-то не видел. Наверно, это не меня называли, а моего однофамильца.
— Какой там однофамилец! Ясно было сказано: «Петр Михайлович Каляда и Федос Малашевич».
Сердце Федоса радостно заекало.
Через два дня Федоса с дядей Петрусем вызвали в правление колхоза.
Дяди дома не было: еще на рассвете отправился в лес. С Федосом пошла тетя Настя.
В правлении сидело несколько мужчин. Один из них, совершенно незнакомый Федосу, одет был в темный китель с зелеными петлицами и нарукавными знаками лесного хозяйства. На столе лежала перед ним желтая кожаная папка.
— Так вон ты какой, Малашевич! — Незнакомец поднялся и, как взрослому, протянул Федосу руку. — Парень что надо. Настоящий защитник природы. За смелость и решительность при тушении лесного пожара районный отдел лесного хозяйства награждает тебя грамотой.
— Да я и не тушил… — покраснел Федос.
— Ты сумел быстро вызвать людей на помощь. Они ликвидировали очаг… — Незнакомец вынул из папки грамоту: — Да бери же, заслужил!
— А… дяде Петрусю?..
— Нет, вы посмотрите на молодца! Не хочет брать грамоты, пока не узнает, наградили ли его дядю! — засмеялся человек в кителе. — Бери-бери. Петра Михайловича мы вызовем специально в район и там, в присутствии всех лесников, наградим.
— А это тебе от правления колхоза, — председатель Николай Захарович протянул Федосу сверток. — Новый костюм.
Второй день идет дождь. Нудно барабанит по стеклам. Омытая дождем картофельная ботва словно заново зазеленела в огороде.
Над садом время от времени пролегают мокрые вороны.
На молодой яблоне поблескивает хрустальными каплями густая листва. Яблоки, румяные и золотистые, настолько красивы, что как-то даже не верится, что они настоящие. Кажется — игрушечные, сняли их с новогодней елки и повесили сюда.
Колено у Федоса уже давным-давно не болит. Да только скучно. Носа за двери не высунешь. А смотреть в окно надоело. Правда, дядя Петрусь говорит, что дождь — это ох как хорошо. Он, наверно, прав: в самом деле дождя давно не было. Но пока приходится сидеть дома одному. Взрослым не скучно: дождь или солнце — они все равно каждый день уходят на работу. Конечно, если разобраться, то Федос в доме не один.
Кот Пыжик тоже не очень-то любит лазить по набрякшему водой песку, по мокрой траве. В такую погоду он отдает предпочтение печке или удобно усаживается в уголке кровати.
О еноте Дутике и говорить нечего: он всегда там, где сухо, уютно и три крыши над головой. Иными словами — под столом. Свернулся косматым пушистым кольцом и дремлет.
— Дутик! Пыжик! Хватит валяться, вставайте!
Пыжик отвечает «мяу!», а Дутик лежит, не шелохнется, словно и не слышал ничего.
Тогда Федос идет на хитрость. Он достает из кухонного шкафа кувшин с молоком и наливает оттуда малость в кошачье блюдечко.
— Кто первый!
Кто? Оба!
Молока чуть-чуть, на самом донышке. Несколько раз лизнули — и нет. Енот сердится: стоило ли тревожить из-за такого пустяка. Кот тоже невесел.
А Федос на енота не обращает внимания. Ему поиграть бы. Привязал нитку к бумажному мячику — и давай таскать по полу.
Пыжик смотрел, смотрел — не выдержал, бросился догонять. Бумажный мячик, ведомый Федосом, переместился к Дутику. Тот попытался отогнать его от себя, но вместо мяча угодил лапой в кошачий нос. Кот зашипел от гнева и бросился на невольного обидчика.
Он вскочил на енота и цапнул его когтями за ухо. Но и енот не лыком шит. Стряхнул с себя полосатого забияку, зубами его за холку, зарычал грозно.
Федос уж и сам не рад, что такое затеял. Еле растащил разбушевавшихся драчунов.
Бросил им яичную скорлупу.
И легкая скорлупка, похожая на белую лодочку, запрыгала по комнате.
Федоса осенило.
— Так гонять бесполезно, — объявил он. — Ворота поставим. С двух сторон.
Дутик и Пыжик против ничего не имели: ворота так ворота, и спокойно смотрели на Федоса, который в одном углу комнаты поставил на пол картонную коробку из-под обуви, а в противоположном — два пустых глиняных кувшина.
— Футбол так футбол, — сказал Федос. — По всем правилам. — И, выпрямившись, как настоящий судья, громко и торжественно провозгласил: — Объявляю начало матча между командами «Острая мордочка» и «Пушистый хвост»!
В следующее мгновение Федос резко и коротко свистнул и покатил скорлупу по полу.
Команда «Пушистый хвост» в лице своего единственного игрока Пыжика молниеносно загнала два гола в ворота противника. Затем три — в свои собственные. Но вот инициативу, то есть скорлупу, перехватила «Острая мордочка» и потащила ее сперва на край поля, иначе говоря — под стол, а оттуда — к печке. Судья Федос вернул мяч в игру, и Дутик сразу взял прицел на ворота. Только с другой стороны, сзади.
Пыжик припал на передние лапы, нетерпеливо пошевелил длинным полосатым хвостом и вопреки элементарным правилам игры бросился силой отбирать мяч.
В ответ енот цапнул кота зубами за хвост.
Строгий судья предупредил:
— Тот, кто еще хоть раз применит силовые приемы, будет немедленно удален с поля. Это вам не хоккей.
Но то ли правило оказалось слишком сложным, то ли игроки просто-напросто вошли в раж, только Федос не успел оглянуться, как увидел Пыжика сидящим верхом на Дутике. Кот трепал противника зубами за холку и одновременно когтями задних лап изо всех сил драл енотовую шубу.
Пришлось вывести безобразника из игры.
Но он, пренебрегая указаниями судьи, рвался обратно.
За такие вещи по головке не гладят. И Федос посадил Пыжика в стоявший у печи чугун. В тот самый, в котором тетя Настя варила картошку для свиней. Сверху он прикрыл чугун фанеркой, на фанерку поставил большую деревянную солонку.
— На три минуты выведен из игры, — объяснил судья наказанному игроку и засек время по ходикам, висевшим на стене.
Нельзя сказать, что такой оборот дела обрадовал енота. Он уселся посреди комнаты и, тревожно озираясь, заскулил.
— Ничего не могу сделать. Пыжик грубо нарушил правила. Проси не проси — три минуты отсидит.
Кот, как почти все провинившиеся, не был согласен с судьей и истошно вопил, а енот никак не мог понять, откуда эти вопли доносятся.
Кот, словно чувствуя, что его жалеют, разошелся еще больше.
Но судья по-прежнему был неумолим.
— Вот, вот, поплачь. В другой раз не будешь вести себя так. Матч — это матч. Это тебе не мышей ловить.
В ответ на эту нотацию из чугуна послышалось злобное ворчание.
— И не угрожай. Отсидишь — выпущу. Минута осталась.
Чугун начал ходить ходуном, а потом даже закачался.
— Напрасно. Ничего не получится.
Теперь Дутик, кажется, догадался, откуда исходят вопли кота. Он подбежал к чугуну и вспрыгнул на край фанерки. И в тот же миг грохнулся на пол вместе с фанеркой и солонкой, из которой посыпалась соль. А из чугуна ракетой вылетел ошалелый кот.
Первым делом он прыгнул прямо на голову своему мучителю. Федос еле успел прикрыть ладонями глаза. Но Пыжик расценил это движение по-своему. Ему, наверно, показалось, что эти руки хотят поймать его, чтобы снова посадить в ужасный чугун. И он с перепугу прошелся когтями по голове и по рукам судьи.
— Ай-я-яй! — закричал Федос.
Кот же с силой мяча, посланного одиннадцатиметровым штрафным ударом, полетел вниз и угодил в один из кувшинов, который совсем еще недавно служил штангой ворот. Стук и звон черепков подняли в душе Пыжика целую бурю. Не помня себя, он бросился на марлевую шторку у печи. Она затрещала. Кот брякнулся об пол, а потом шуганул в закрытое окно. Дзенькнуло и посыпалось стекло. В кухне стало тихо.
В эту минуту хлопнула дверь, и вошла тетя Настя.
Федоса никто не отчитывал. Тетя Настя молча убрала следы баталии: осколки стекла, глиняные черепки, вымела рассыпанную соль. Только Микола вечером, когда стеклил окно, пошутил:
— Кота за такие проделки вообще исключить из команды надо бы, а, судья?
Но у Федоса было тяжко на душе. Он чувствовал себя виноватым. Ему хотелось куда-нибудь уйти.
И поэтому, когда дядя Петрусь снова собрался в лес, он умоляюще заглянул в дядины глаза:
— Возьмите меня, пожалуйста, с собой!
— Что ж, ты у нас человек заслуженный, — сказал дядя Петрусь. — И если тетя Настя не возражает, то я согласен.
Тетя Настя кивнула головой:
— Как же его в лес не пустишь? Он ведь лес спасал… Да и скучно ему.
Посмотрел Федос, а лицо у тети не сердитое, доброе, будто ничего и не случилось.
Дядя Петрусь отправился в кладовку и вернулся оттуда с тремя вещами: зеленым эмалированным бидончиком, сумкой и двустволкой. Двустволка была старая, потертая. И все же холодный металлический блеск ее просто-напросто загипнотизировал Федоса.
А дядя Петрусь положил в карман три желтых латунных патрона с красными глазками капсюлей на шляпках.
Федос даже подпрыгнул в предчувствии чего-то такого удивительного и замечательного, чего не видывал ни разу в жизни.
Они шли по обычной тропинке в самый обыкновенный лес. Но Федосу казалось, что идут они по сказочной дороге в волшебный мир, куда пускают далеко не всех. Еще бы! Ведь на плече, на широком ремне висело у дяди Петруся не что-нибудь, а настоящее охотничье ружье!
Погода выдалась на славу. Небо бледно-голубое, августовское. Ни облачка. На граве и на цветах — куда ни глянь — сотни и тысячи маленьких радуг. И казалось Федосу: нет, это не капельки воды сверкают и переливаются золотистыми и розовыми огоньками, а лучи солнца рассыпались на множество лучиков.
Лес после дождя словно помолодел, обновился. Деревья и кустарники вымыты до блеска. Травка, совсем еще недавно поникшая от жары и суши, снова выпрямилась. На дороге и в низких местах — чистые и прозрачные лужицы.
— Куда идем, дядя Петрусь? — подпрыгивая на ходу, спросил Федос.
— В кондитерскую, — ответил дядя Петрусь, загадочно улыбаясь.
— Куда?
— В кондитерскую, — повторил дядя Петрусь, и Федос понял, что пока больше ничего он не объяснит.
Федос обиделся, умолк.
Но долго дуться ему не пришлось. Не прошло и четверти часа, как подошли они к неглубокой ложбинке и дядя Петрусь сказал:
— Кондитерская открыта.
Федос хотел было рассмеяться, но, поглядев туда, куда показал дядя, воскликнул:
— Так это же малинник! А малины сколько! О-го-го!
— Вот я и говорю: кондитерская открыта. Заходи, пожалуйста, любой и каждый!
— Ясно, понятно, очень приятно! — скороговоркой выпалил Федос школьную поговорку, которую часто произносили и его одноклассники, и он сам, и прямо по росистой траве, сквозь мокрые кусты, позабыв все на свете, ринулся вперед. — Спелая малина! Сладкая! — приговаривал он, засовывая в рот целые пригоршни душистой и сочной ягоды. — Почему же ее никто не собирает?
— Как так не собирают? Люди едят, птицы лакомятся. Да вот два дня лил дождь. Кому же мокнуть охота? Малинка и поспела.
— А-а-а! Угу! — Чем глубже Федос уходил в малинник, тем меньше слов удавалось ему выговорить.
Дядя Петрусь тоже собирал малину, но только клал ее не в рот, а в эмалированный бидончик.
Перехватив вопросительный взгляд племянника, он сказал:
— Домой отнесем. Всех угостим. Им-то в лес ходить некогда.
Федос подумал, что дядя прав, и стал ему помогать. Вдвоем они очень быстро наполнили бидончик до краев.
— А теперь и моя очередь, — улыбнулся дядя Петрусь и тоже вдоволь наелся малины.
Потом сказал:
— Дальше пошли. Кондитерская большая. Это еще не все.
— Здо́рово! — радостно прокричал Федос, предвкушая новое удовольствие.
Выйдя из малинника, прошли заболоченную опушку и поднялись на поросший густым кустарником холм. Федос больше не искал глазами витрин и прилавков, как в первый раз, а внимательно приглядывался к кустикам.
— Вижу! — закричал он наконец. — Красные и черные ягоды. Похожие на малину. Но это ведь не малина, правда?
— Ежевика. Попробуй, не оторвешься. Только выбирай самую спелую — черную.
Ежевика понравилась Федосу еще больше, чем малина.
— Вкуснотища! — облизнулся он, поглаживая живот. — Но уже многовато получается. Если есть здесь еще какие-нибудь такие ягоды, я уже и попробовать не смогу…
— Есть! — весело откликнулся дядя Петрусь. — Как не быть! Кондитерская лесная велика. В городе такого большого магазина не сыщешь!
— Пошли туда! Есть не буду — так хоть посмотрю.
Прошли еще немного. Дядя Петрусь остановился на широкой поляне. Но здесь Федос, как ни присматривался, никаких ягод не увидел.
— Нет ничего. Одни удочки растут, — сказал он, показывая на длинные ветви высокого кустарника.
— Удочки, верно, — улыбнулся дядя Петрусь. — Но не только. Ты вверх посмотри!
— Орехи! Вот они где! А я и не знал, что они так растут…
Целую сумку орехов набрали. Полные карманы. А Федос еще и за пазуху насовал.
— Дядя Петрусь, а почему нигде грибов не видно? — спросил Федос, когда они оказались среди высоких развесистых елей.
— Сухо было в лесу.
— Сухо? Так ведь дождь лил.
— Дождь дождем, да все же грибы не так-то легко появляются после засухи.
В эту минуту дорогу перебежал маленький рыжий зверек с пушистым хвостом.
— Белочка? — удивился и обрадовался Федос.
— Она.
Еще через несколько шагов Федос заметил на земле несколько пестрых птичьих перышек.
— Какая-то птица потеряла, — сказал он.
— Тетерев. Потерял, да. Но, видать, с головой вместе. Ястреб, наверно, напал.
— А-а! Ястреб-тетеревятник! Я знаю! Он — враг всех птиц.
За разговором не заметил Федос, как вышли на широкую лужайку с густым ольшаником по краям и редким березняком посередине.
Свернули в густую сочную траву, которая росла вокруг березок.
Неожиданно рядом послышалось хлопанье крыльев. Большая черная птица, выпорхнув прямо из-за спины Федоса, шумно поднялась в воздух.
— Тетерев, — уверенно заявил Федос.
— А ты что, их видел уже?
— Два дня по болоту гонял, когда с Миколой ездил.
— Вот как!
— А почему вы не выстрелили в него?
— Во-первых, жалко его: уж больно красив. Во-вторых, заказник у нас. На три года охота запрещена. Чтоб больше птиц и зверей развелось.
На большой кочке среди травы Федос снова заметил несколько перьев. Маленьких, сизых. Он вопросительно посмотрел на дядю Петруся.
— И здесь разбойник клювастый похозяйничал. Голубя дикого убил.
— Его самого убить надо! Или гнездо разорить, чтобы жить было негде.
— Правильно. Весной я два гнезда ястребиных уничтожил. Двух тетеревятников убил. Но пара еще осталась. Недавно я подсмотрел, где они часто садятся.
— И ружье…
— Да, для того и взял.
— А где это место? — затаил дыхание Федос.
— Вон видишь стога… — И дядя Петрусь указал пальцем в левый угол лужайки.
— Так побежали туда!
— Нет, брат, так нельзя. Их ведь запросто можно спугнуть.
Дядя Петрусь, а за ним Федос вошли в кусты и, стараясь не шуметь, стали пробираться в нужном направлении. При каждом прикосновении к ветвям с листьев падали крупные капли. На спину, на плечи, на голову. Раз даже показалось Федосу, будто за шиворот кто-то из кружки водой плеснул.
— Ой-е-ей! — тихонько пропищал он.
— Ты что? Лесного дождичка испугался? — усмехнулся дядя Петрусь.
Сам он не обращал на капли ни малейшего внимания.
Прошли еще несколько шагов. Вдруг дядя Петрусь остановился и еле слышно прошептал:
— Смотри, вон он, на стогу! Видишь?
Федос глянул сквозь кусты на стог и увидел на нем большую нахохлившуюся птицу, похожую на орла.
— Тетеревятник! — вырвалось у Федоса. — Дядя Петрусь, стреляйте же скорее!
— Тише! У него не только глаз, но и слух острый. Стрелять отсюда далеко. Мы вот что, бидончик с малиной да орехи здесь оставим. И ты останься. Не высовывайся. Тихо стой. А я попробую к нему поближе подкрасться.
Федос остался в ольшанике. А дядя Петрусь, пригибаясь, стал пробираться к стогу.
Серая птица по-прежнему сидела на своем месте и, казалось, дремала.
— Стреляйте же, стреляйте, дядя Петрусь! Близко уже! — едва не закричал Федос.
Но лесник знал, что делать. Очутившись на открытом месте неподалеку от стога, он лег на росистую траву и пополз.
Тетеревятник, видимо, что-то почуял. Он встрепенулся, повернул голову в одну сторону, потом в другую. И кажется, заметил опасность: расправив крылья, неторопливо поднялся в воздух.
— Все! Эх, проворонили…
Но дядя в мгновение ока вскочил, и словно само собою вскинулось вверх ружье.
— Поздно, поздно, дядя Петрусь!
Раздался выстрел, и все заволокло дымом. Федос потерял из виду и дядю, и ястреба.
Но вот послышались шаги. Напрямик, по кочкам и по воде, шел дядя Петрусь. В руках держал он ружье и большую серую птицу с бурыми и желтыми крапинками.
— Успели? А я думал, не успеете… — заговорил Федос.
— Отвоевался, волк с крыльями. Всё. Второй пока где-то прячется.
Федос рассматривал могучие крылья, большущие черные когти и словно железный загнутый клюв.
— Федос, — сказала тетя Настя, — ты за что меня обижаешь? Тебе не стыдно?
— Я? Вас?!
— Да. С Миколой на болоте был, с Марылей на машине катался. Из лесу, если бы можно было, совсем не вылезал бы. И с Андреем в бригаде работал. Только вот на мою работу посмотреть не хочешь.
— Так вы ведь на ферме. А что там может быть интересного? Коровы одни.
— А знаешь ли ты, что такое ферма?
— Ну… большой хлев, где коровы живут.
— Эх ты! На селе все лето провел, а фермы животноводческой не видел. Вот управлюсь, на работу пойду, тебя возьму. Сам увидишь. Хорошо?
— Ну, хорошо… — неуверенно пробормотал Федос.
На коров глядеть какой интерес? Хотелось увидеть Лену. Она ведь уже, кажется, из города вернулась. Но нехорошо и тетю Настю обижать.
…По дороге на ферму встретились с колхозницами в белых платочках.
А вот и ферма: длинное кирпичное строение с красной крышей. В строении этом, внутри, был длиннющий коридор — из конца в конец. По обе стороны — стойла. Нетрудно было догадаться: для коров.
— Чистота какая! — восхитился Федос.
— Так нужно, — сказала тетя Настя. — Коровы чистоту не меньше, чем люди любят.
Вокруг было много всякого оборудований: электрические светильники с плафонами, разноцветные провода, трубы.
— А где же коровы? — поинтересовался Федос.
— На выгоне. В обед сюда пригонят.
— Доить?
— Да. Электродоилками. Вон они там, где бидоны, рядом с ними.
В эту минуту что-то черное и громоздкое поплыло по воздуху прямо на Федоса.
— Осторожно! Под вагонетку попадешь!
— Вагонетка? А как же она так, без рельс?
— По подвесной дороге бегает. По канату. Вон, видишь?
— Вижу. А зачем?
— Корма развозит. Когда-то все здесь руками делали. Да легко ли это! Поди потаскай. Силос, свекольник, картошка…
Федос утром и вечером видел, как дядя Петрусь у колодца поил из ведра Рогулю: перед выгоном и когда она возвращалась в хлев.
— А где же вы поите коров? Колодца возле фермы вроде бы нету.
— Водопровод здесь.
— А кто кран открывает? Сами коровы?
— Вот, поди сюда, посмотри. Это поилка. В ней сейчас воды нет. Но на дне железка-педаль. Захочет корова пить, ткнется в поилку, нажмет мордой на педаль — и побежала водичка! Чистая, холодная! Напилась корова, подняла голову — и вода остановится, течь больше не будет.
— Хитро придумано! — удивился Федос и, нагнувшись, нажал ладонью на педаль.
В то же мгновение поилка стала наполняться водой. Убрал руку — приток воды прекратился.
— А почему в стойлах солома не подстелена? Ведь дядя Петрусь подстилает.
— Незачем. Сухой торф подстилаем.
— А-а-а! Вспомнил: торфокрошка! Которую Микола запасает.
— Вот, вот. А потом использованную торфокрошку вывозим отсюда на поля. Хорошее удобрение получается. Даже очень хорошее.
— А выносите его отсюда ведрами, да?
— Скажешь тоже, ведрами! А подвесная дорога зачем? Вон, видишь, вторая вагонетка? Специально для этого.
Никогда не думал Федос, что на ферме может быть столько интересного.
Долго смотрел он, как работала машина, которая измельчает корма, как лента транспортера подавала их и как другая лента выбрасывала зеленую массу прямо на площадку. Там стоял худощавый парнишка, чуть побольше Федоса, и вилами сгребал крошево в вагонетку. Когда вагонетка наполнялась, парнишка отцеплял крюк, и вагонетка ползла к кормушкам.
— И весь этот салат — коровам?
— Салат! — снисходительно усмехнулся парнишка. — Да это же зеленая подкормка. Поедят ее наши коровки — и сразу молока прибавят. Много-много. Ты молоко любишь?
— Люблю.
— Вот и вспоминай этот наш «салат», когда молочко будешь пить. Там, у себя, в городе.
— А ты откуда знаешь, что я из города?
— У нас в деревне все друг друга знают. Да и тетя твоя про тебя рассказала. — Паренек умолк, потом неожиданно предложил: — Хочешь на вагонетке прокатиться?
— Я? — переспросил Федос, не зная, разрешит ли ему кататься тетя Настя. Он оглянулся, но тети нигде не было видно.
— Давай, залезай!
Раздумывать было некогда. Федос мгновенно очутился в вагонетке и отлично проехался через всю ферму.
Спустившись на землю, он увидел тетю Настю. Она стояла рядом с молодой дояркой.
— Можно, я возьму подводу и поеду за свекольной ботвой? — спросила доярка тетю Настю, и Федос почувствовал, что его тетя здесь главная.
— Нет, Зина, — ответила тетя Настя. — Ты сходи-ка за электриком. Пускай в третьем доильном аппарате мотор посмотрит. Что-то с перебоями работает. Ну, а за ботвой поедет… Федос! — неожиданно распорядилась она. — Как, Федос, с лошадьми управишься?
— Спрашиваете!
— Вот и хорошо.
— А зачем коровам ботва? — спросил Федос. — Они ведь на пастбище траву едят.
— Траву-то едят, а еще хотят! Молоко у коровы на языке: больше съест, больше даст. Ну, ладно, пойдем, покажу тебе, куда ехать.
Ох и накатался Федос в этот день! Два раза ездил на колхозные огороды, где росла сахарная свекла с лопушистыми зелеными листьями.
Листья обламывали три колхозницы и… Лена. Едва увидев Федоса, она подбежала к нему. Вместе грузили свеклу на подводу, вместе возили на ферму.
Сидели рядом, на прохладных мягких листьях. Радостно смеялись, весело поглядывая во все стороны с высоты груженой подводы.
— Я и в городе скучала по деревне, — призналась Лена.
— И я скучать буду, когда уеду, — негромко сказал Федос.
— По… ком?
— По Гнедому… Н-но!.. — и Федос взмахнул вожжами.
Прошло несколько дней.
Однажды после обеда вышел Федос за околицу, на дорогу. Глянул — и не поверил своим глазам. Там, где вчера было гладкое поле, теперь возвышалась зеленая гора. И возле нее сновал трактор: туда-сюда, туда-сюда.
Чудеса!
Федос постоял на месте, посмотрел, посмотрел да и побежал к зеленой горе. А подбежав, увидел: гора эта — не земляная, а из ссыпанного травяного крошева. А неподалеку была яма, наполненная до краев таким же крошевом. Трактор ездит взад-вперед и трамбует все, что в яме.
«Зачем же он в землю корма закапывает?»
Федос подбежал к трактору. Глядь — а в нем Микола.
Федос в первый момент едва не присел от неожиданности. А потом забежал вперед, встал перед радиатором, руками машет, кричит.
Остановился трактор, Микола из кабины вылез.
— Ты что, Федос, от работы меня отрываешь?
— А ты зачем салат коровий в землю зарываешь? Его коровы знаешь как любят? Молока от него прибавляют… А ты — в землю. Уезжай отсюда, а то тете Насте и Андрею расскажу!
— Ах ты Федос Курносый Нос! — И Микола даже присвистнул от удивления. — Так ведь я и стараюсь, чтобы в колхозе побольше было молока, чтобы на зиму коровам и телятам хорошие корма запасти!
— Разве так запасают? Свалил все в яму и гусеницами топчешь! Стой здесь и не шевелись!!
— Вот так штука! — покачал головой Микола. — Выходит, я арестован. Тогда, наверное, и Андрея надо взять. Ведь это он меня на эту работу направил.
— Андрей? — растерялся Федос.
— Конечно. Туда, говорит, за околицу, к ямам да траншеям, зеленую массу подвезли. Лошадьми трамбуют ее, колесным трактором, а ты давай следом за ними гусеницами пройдись.
— А зачем же в яму?
— Так это ведь все знают: сенаж.
— На какой сенаж?
— Утрамбуют массу, пленкой специальной покроют, сверху торфокрошкой, землей засыплют. Консервы получатся.
— Ничего не получится, — снова насупился Федос. — И коровы есть не будут. Потому что сенаж этот сгниет.
— Нет, брат, дудки. Как свеженький, сохранится. Конечно, если быстро уложишь и утрамбуешь хорошенько. Еще и хлебом пахнуть будет. Сенаж — это, брат, корм первый сорт. Видишь, сколько ям и траншей кругом?
Оглянулся Федос — и правда: еще несколько ям глубоких.
— Так почему же ты здесь один?
— Не один — с трактором. У него силенок — будь здоров! А люди обедать пошли. Колесный трактор на заправку поехал. Я остался, потом пообедаю. Всем-то сразу нельзя: сенаж может не получиться, если приготовленная зеленая масса наверху залежится. Ее как можно скорее закрыть нужно… Вон, видишь, и второй трактор на подмогу идет.
И верно: широкой полевой дорогою двигался к силосным ямам трактор «Беларусь». А из деревни, деловито шагая, спешили колхозники.
Федос шмыгнул носом, переступил с ноги на ногу и проговорил:
— Знаешь что, Микола, ты никому не рассказывай.
— О чем?
— Ну, о том, что я… тебя не пускал… Обещаешь?
— Конечно, Федос, о чем речь. Пусть мой трактор жеребенком станет, если проговорюсь.
— Дай слово!
— Даю два.
На имя Федоса Малашевича пришла посылка. Почтальон вручил извещение.
После обеда Федос с тетей Настей отправился в село, в почтовое отделение.
Почта занимала половину дома под новой шиферной крышей. В другой половине был медицинский пункт. Сюда однажды Сергея водили, когда он крыжовника объелся.
Обычного барьера и широкого стекла с окошечками не было. Просто низенькая деревянная перегородка, стол, шкаф, два кресла.
Девушка, сидевшая за перегородкой, ответила на приветствие и придвинула к себе ящичек, перевязанный веревкой, на которой было несколько больших сургучных печатей.
— Паспорт у вас есть? — спросила девушка.
Федос сперва не понял, к кому она обращается. Потом покраснел. Потому что его впервые в жизни, как взрослого, назвали на «вы». И еще потому, что паспорта у него еще все-таки не было.
— Может, я за него распишусь? — спросила тетя Настя.
— Нет, — ответила девушка. — Тут ясно сказано: для Малашевича Федоса. Пусть сам и распишется.
— А с паспортом как же? — заволновалась тетя Настя. — У меня ведь с собой нет его…
— Вас я знаю. Его, — девушка глянула на Федоса, — его тоже в нашем селе уже знают. Напишем: «Лично известен».
— Вот и хорошо! — с облегчением вздохнула тетя Настя.
— И я вас тоже знаю, — сказал Федос девушке. — Вы — Сергея сестра, и он на вашем велосипеде катается.
— Точные сведения. Распишитесь и здесь.
Федос заторопился, засуетился. То ли перо было непривычное, то ли из-за чрезмерного старания, но он даже язык высунул, выводя свою фамилию.
Настроение испортила последняя буква «ч». Ее хвостик предательски поехал в сторону. А когда Федос попытался это исправить, с пера соскользнула здоровенная клякса.
Только этого и не хватало!
Федос закусил губу. Девушка не закричала, не замахала руками. Даже корить не стала, как обычно делают взрослые: «Такой большой, а…» Покачала головой, взяла бумагу из рук Федоса, осторожно промокнула, что-то надписала и выдала посылку.
Несли посылку вдвоем — на палке; продели ее под шпагат и держали каждый за свой конец.
Дома ящик открыли. Там оказался виноград. И еще — письмо, в котором мама настоятельно просила, чтобы Федос тепло одевался, не ходил утром по росе. И, не дай бог, не перегревался бы на солнце, а сидел бы где-нибудь в тени. Под виноградом в целлофановом мешочке лежали два платочка — Марыле и тете Насте, рубашка для дяди Петруся, красивый галстук Андрею, цветной пояс — Миколе.
— Виноград пускай в ящике останется, — сказала тетя Настя. — Будешь понемножку лакомиться.
— Не-ет! — возразил Федос. — Это не так вкусно. Положите его в буфет. А после ужина на стол поставьте. Пусть все едят. Мне только две кисточки нужно: Сергея и Лену угостить.
Тетя Настя ничего не сказала. Только обняла Федоса, прижала его к себе и поцеловала в лоб.
После ужина тетя Настя дала всем по кисточке винограда с крупными прозрачными ягодами.
— Рано созрел, — заметил дядя Петрусь, рассматривая бледно-желтые зернышки.
— Болгарский, — с видом знатока уточнил Федос. — Оттуда каждый год к нам в город привозят.
— Чего только землица не родит, — приговаривала тетя Настя, смакуя каждую виноградинку.
— Ну, ладно, хватит вам! Я тоже вас могу угостить, — сказал Микола и, вытащив из кармана, развернул свой пояс с блестящей золотистой пряжкой. — С кого начнем? С Федоса?
— Хитренький! Сперва сам попробуй!
В эту минуту дверь отворилась и в хату вошел высокий худой старик с глубоко запавшими глазами на темном морщинистом лице.
Старик поздоровался, снял шапку, сел. Федос увидел, что волосы у него седые.
Едва старик заговорил, Федосу сразу стало понятно: это — дед Макар, сторож колхозного сада. Приходился он каким-то дальним родственником тете Насте и был, вероятно, человек интересный: его имя, как сразу вспомнил Федос, часто вспоминали в доме.
Мужчины поговорили о том о сем, но вот дед Макар сказал:
— Пришел я к тебе, Петрик, на несколько зарядов пороху одолжить. Вороны, чтоб их грипп с аппендицитом, житья не дают, целыми стаями на яблони набрасываются. В правлении колхоза обещали патронов готовых купить. Да пока там расшевелятся, воронье не одну яблоню обберет.
— Вот какие! — возмутился Федос.
Дед Макар в его сторону даже головы не повернул.
— Так порох есть, Петрик?
— Найдется. — Лесник встал, вышел в соседнюю комнату и вскоре вернулся с бумажной пачкой, на которой нарисован был белый медведь.
Зернистый порох отсыпал деду в небольшую бутылочку, закупорил ее. Федос пододвинулся к деду Макару.
— А когда вы, дедушка, ворон стрелять будете?
Старик повернулся, смерил прищуренным взглядом Федоса, словно прикидывая: отвечать или нет? Потом наморщил лоб и сказал:
— Сегодня набью патроны… — Он загнул длинный, весь в мозолях, палец на руке. — А с утра, как прилетят, так и дам им, злодейкам, жару.
— А мне посмотреть можно?
— Вон ты о чем! Спать еще будешь в такую рань.
— Я рано встану, вы только разрешите прийти.
Дед умолк. Притихли все.
— Вы его сегодня к себе возьмите, — посоветовал Микола. — На одну ночь. Места в садовом тереме хватит.
У Федоса сердце так и запрыгало в груди. Микола глянул на него и, наверное, догадался, что у брата на душе. Потому что прямо-таки насел на деда:
— Да чего тут думать! Берите Федоса адъютантом на одно сражение. Пусть переночует, на вашу битву с воронами поглядит. А после победы — домой вернется.
— Защитник выискался! — недовольно проворчал дед Макар.
— Дедушка!.. — жалобно проговорил Федос.
— И правда, возьмите его, пускай увидит, какой у нас в колхозе сад, — вставил Андрей. — Парень ведь из города. Настоящего сада никогда еще и не видел.
— Ни одного разочка! — подтвердил Федос.
— Ну, если ни разочка… — неожиданно улыбнулся дед Макар. Но тут же строго добавил:
— Пошли, адъютант. Отдаешь, Настя?
— Отдаю. Это ведь рядом.
Микола шепнул в ухо Федосу:
— Дед разговорчивый. Расшевелишь — выложит много интересного. Спроси его, например, куда он телят гонял.
Когда вышли за околицу, начало смеркаться. А вот и колхозный сад. Он весь обнесен высокой проволочной сеткой.
— Зачем эта сетка? — спросил Федос.
— От зайцев.
— А зачем зайцам в сад лазить?
— Они кору молодых яблонь любят.
Вошли в сад через калитку, что рядом с большими воротами; ворота были на замке, а калитка открыта. По ту сторону от ограды — чисто выметенная дорожка. А по обе стороны от нее — яблони, яблони. Конца-краю им не видно. Много их, словно сосен в лесу. Только растут правильными рядами, а меж рядов — аккуратные дорожки.
На пригорке увидел Федос хатку. Самую обыкновенную: из бревнышек, под шифером. Но небольшую.
— Вы здесь живете?
— С напарником. Сад сторожим.
Вошли в хатку. Дед Макар щелкнул выключателем. Ярко вспыхнула лампочка. В углу комнаты стоял сколоченный из досок стол и старая деревянная скамейка. Другой занимала русская печь с лежанкой и застланный овчинным тулупом топчан. Справа от двери Федос увидел ящик, доверху наполненный яблоками-паданцами. От них распространялся по всей хатке приятный кисловато-душистый запах.
— Сейчас тебе постелю. Ложись и спи. А я набивать патроны сяду.
— Мне посмотреть можно?
— Ляжешь — и смотри себе.
Спорить было бесполезно. И Федосу ничего не оставалось, как согласиться.
— На топчан тебя, гостюшка мой, положу. Сена принесу. И не жестко будет, и опять-таки дух такой, что хоть еще одну нюхалку у кого занимай. — И дед Макар направился к двери.
— Я, дедушка, с вами. Помогу, — вскочил Федос.
За хаткой стоял небольшой стожок.
— Откуда же сено в саду? — удивился Федос.
— Траву меж деревьев подсеваем. Скосили, в стожки сложили, с другими делами управятся — перевезут.
Топчан выстлали сеном. Сверху положили овчинный тулуп, шерстью вверх. Накрылся Федос суконным одеялом.
— А вы где ляжете, дедушка?
— На печи.
— Разве вы ее топите?
— Да. Падалицы на ней сушу.
Лежать на тулупе очень уютно. Федос немного приподнялся на локтях, чтобы стол был лучше виден. На нем дед Макар разложил латунные гильзы, поставил бутылочку с порохом, коробочку с блестящими красно-белыми пистонами, наконец, самодельную дробь.
Про Федоса дед словно забыл. Он принялся насыпать порох в гильзы, старательно отмеривая его наперстком.
— Дедушка, а правда, что вы много чего знаете? — спросил Федос.
— Поживи с мое и ты будешь знать, — ответил дед, по-прежнему глядя на наперсток и не обращая внимания на Федоса.
— Дедушка, — вспомнив напутствие Миколы, спросил Федос, — а куда вы телят гоняли?
— Что?! — Руки деда затряслись, и наперсток упал на стол. Черные зернышки пороха, похожие на маковые, высоко подпрыгивая, посыпались во все стороны. — Откуда узнал?
— Я… Я… — испуганно забормотал Федос.
А дед остыл так же неожиданно, как и вспыхнул. Вздохнул:
— Миколка наболтал, да?
— Он не болтал, он просто сказал, чтобы я вас спросил…
— За уши его выдрать некому, — неожиданно рассмеялся дед Макар.
У Федоса словно гора с плеч свалилась. И правда: что там ни говори, а напроситься к человеку на ночлег и на охоту, а потом так его рассердить — это уж слишком.
— Я думал, что вы… что я… — начал оправдываться Федос.
— Ладно уж, расскажу! — махнул рукой дед. — Лелей только тихо. Ты небось пословицу о Макаре слышал?
— Не-а.
— Говорят: «Я тебя загоню туда, куда Макар телят не гонял».
— Это о вас?
— Ты знай слушай, не перебивай… Говорят так, если хотят человеку пригрозить. Откуда пословица эта пошла, не знаю. Но думаю, появилась она очень давно. Когда выгоны и пастбища все кругом барскими были. А бедным пастухам приходилось стадо пасти на болотах да в чащобах, а через них пройти — не каши поесть.
— А вы тут при чем?
— Слушай же! Я и был одним из тех пастухов. Малыш был совсем. Учиться мне одну только зиму довелось. Ведь за науку тогда платили. А у отца моего денег было мало. Да и хлеба тоже. Семья-то — ого-го!
За зиму я кое-как читать научился. А весной отец отдал меня в пастухи: чужой скот пасти. Телят.
Погоню, бывало, стадо, сам книжку из-за пазухи вытащу — и читать. О телятах позабуду. А им только того и надо: мигом в чей-нибудь клевер залезут. Или барского овса отведают. И начнется шум-гам.
Отец кнутом со мной «поговорил». А читать все равно хочется. И тогда я вот что придумал. Стал гонять телят на болото. В клип между двумя канавами. Загоню, чтобы никуда сбежать не могли.
Сперва мне это с рук сходило. Да вот как-то раз наш деревенский ион это заметил. Зачем нечистая сила его на болото принесла, не знаю. Подкрался он ко мне сзади. А я читаю себе во весь голос, беды не чую. Телята травку пощипали, смирно лежат, словно книжку слушают. И поповские — тоже. Казалось бы — все хорошо.
А тут поп — хвать меня за ухо, вырвал книжку из моих рук и давай ею же колотить. Бил-бил, всю книжку порвал.
А дома еще и отец вожжами отстегал…
Тогда-то и переделали у нас в деревне старую пословицу. Говорить стали: «Я тебя загоню, куда Макар телят гонял книжки слушать». Мне целый год проходу не давали — все вспоминали, как мне от попа досталось. Жалели, конечно. Но и смеялись тоже. Люди ведь разные есть.
— Смешного, по-моему, мало, — серьезно заметил Федос. — Просто вам учиться хотелось, а не давали.
— Молодец ты, брат! — воскликнул дед Макар. — Мал еще, а вот, поди, разобрался, что к чему. А в мое время и взрослые-то не все это понимали…
Долго еще дед говорил о своем тяжелом детстве. Но теперь слова его доходили до сознания Федоса словно сквозь туман или через глухие заросли. Мальчик уснул.
— Эй, охотник, вставай-поднимайся! — дед Макар тряс Федоса, ухватив его за свесившуюся с топчана голую ногу. — Охота ждать не будет.
Федос поднял сонную голову, глядя на деда ничего не понимающими, еще не проснувшимися глазами. Но спустя мгновение, вскочил и быстро-быстро оделся.
— А вороны уже прилетели, да, дедушка?
— Полон сад. Слышь, каркают?
Дверь хатки распахнута. Виден утренний сад, освещенный первыми лучами солнца.
Дед Макар достал из-за печи старую одностволку:
— Ну, в добрый час!
Вышли. Росистая трава сразу охладила босые ноги Федоса, согнав с него последние остатки сна.
— Слушай меня, — сказал дед Макар. — Ты не очень-то высовывайся. Спрячься за смородиновый куст, вон туда, и смотри. А я поползу.
— По мокрой траве?
— Ну… не то что поползу… Пригнусь и подкрадусь.
— Понятно, — усмехнулся Федос.
— Ничего тебе пока не понятно! — насупился дед.
Федос прикусил язык: опять не угодил. Надо быть поосторожнее, а то прогонит Макар домой — и вся охота!
— Так вот, — проговорил между тем дед Макар, и всю сердитость с него как рукой сняло. — Я подкрадусь и выстрелю из своей пушки. Одним махом всех зверей уложу.
— А мне будет видно из-за куста?
— Как в кино. Только не перебивай. Вороны хорошо знают, что по утрам бывает здесь только один человек. Поэтому смело летают оттуда, от забора, к тому вон дубу. А если я, как обычно, иду от дуба к забору, они, чтоб им неладно, обратно поворачивают.
— Я должен… — поторопился отгадать свою задачу Федос.
— Ты должен сперва тихо-тихо сидеть в засаде. Пока они кружиться будут. А когда на яблони усаживаться начнут, ты должен вскочить, закричать на них и камнями их напугать. Надо заставить их в воздух подняться.
— А дальше что?
— Дальше не твоя забота. Воронье на меня полетит. А я уж, будь спокоен, дам ему жизни!
— Здорово придумано! — восхищенно воскликнул Федос. — Вы словно командир в бою.
— Бой и есть. Ворона — она паданцы не ест. Норовит яблоко на дереве загубить. Клюнет, испортит — бросит. Стая ворон за день, поди, полвоза яблок загубит. Ну, ладно, за дело!
Все шло, как было запланировано. Дед Макар согнулся и, крадучись, стал пробираться в конец сада. Правда, надежно спрятана была только его голова.
Федос подумал, что если вороны выставили караул, то дедов план прахом пойдет. Сам же Федос согласно приказу спрятался за смородиновый куст. В укрытии было сыро. Зато противник его не видел.
Вороны проявили непростительную беззаботность и самоуверенность. Они проворонили не только Федоса, но и сторожа с ружьем. Федос видел, как дед Макар подкрался, встал во весь рост и бабахнул.
Что тут началось! Вороны с шумом взлетели, а дед, малость повозившись с ружьем (видимо, перезаряжал), еще раз пальнул по ним влет.
Стая шарахнулась в сторону и полетела прямо на Федоса. Эх, если бы и у него было ружье!
Вороны, однако, не приземлились. Промчавшись над яблонями, над кустами смородины и над хаткой, с карканьем подались в лес.
Дед Макар подошел к Федосу.
— Что же это, дедушка, не упала ни одна?
— Подумаешь, не упала! — хмыкнул дед. — Пускай их улепетывают. Зато напугал я их так, что и знакомым своим закажут, как в наш сад летать. А забудут — снова напомню.
Не хотелось Федосу так рано домой возвращаться. Он вошел в дедову хатку, забросил на печь влажную от росы одежду и шмыгнул на топчан, под тулуп. Место было еще теплое, уютное. Повернулся лицом к темной неоштукатуренной стене, подогнул колени. Сладко зевнул.
— Вот это правильная стратегия, — кивнул, входя, дед Макар. — Доспи, брат, свое. А я тем временем тебе белого налива и сочных груш наберу. Лучше «беры» груш не бывает.
— Завтра наша очередь, — сказала тетя Настя, — а послать некого.
Федос думал, что очередь — это очередь в магазине или на автобусной остановке. Выяснилось — совсем не то. Нужно было гнать на пастбище коров со всей деревни. Пасти их весь день, а вечером пригнать домой. Так делали все дворы по очереди. Поэтому и называлось «очередь». Теперь дошла она до семьи лесника.
— Кого бы послать? — ломала голову тетя Настя. — Я с коровами занята, Микола на ферме, Марыля машину бросить не может. Об Андрее и речи нет.
— А дядя Петрусь? — подсказал Федос.
— Ему в лесу рано утром быть надо: по дрова люди приедут.
— Тогда меня отправьте.
— Что ты, деточка! Не твоя это работа за коровами ходить.
— Но ведь есть же пастухи и моих лет!
— Есть-то есть…
— Я справлюсь, — упрямо сдвинул брови Федос. — Сергея в помощники позову.
— Разве что так — вдвоем… До обеда. И только. А потом Петрусь из лесу вернется, подменит.
Сергей охотно согласился. Его мама тоже не возражала.
Чтобы утром не искать друг друга, ребята решили заночевать в одном месте. На сеновале.
Тетя Настя дала им две подушки. А овчины хватило одной на троих.
Сергея положили между Миколой и Федосом. Перед сном Микола тронул Сергея за плечо:
— Ты у нас на сеновале впервые. Значит, присягу принять должен.
— Что?
— То. Повторяй за мной: «Я, Сергей, лучший из людей… Обещаю…»
— Обещаю.
— «Не вскакивать, не брыкаться, в стороны не бросаться…» Повторяй!
— Не вскакивать, не брыкаться, в стороны не бросаться… — эхом отозвался Сергей.
— «Ночью не петь, чужих снов не смотреть».
Сергей снова повторил, но сказал:
— Хватит. Я тебе не попугай.
Разбудили пастушков ни свет ни заря, когда солнце еще не взошло. Выпили они по кружке парного молока. Сергей перекинул через плечо пастушью сумку с завтраком. И — пошли.
Тети Насти дома уже не было: на ферму отправилась. Дядя Петрусь со двора корову выгнал. Рогуля медленно плелась по дороге, время от времени утыкаясь мордой в придорожную траву.
— Готовы, пастухи?
Ответили дружно, вместе:
— Угу!
Дядя Петрусь дал Федосу длинный кнут из сыромятной кожи. Сергей взял прут.
— Погоняй.
Прохладное росистое утро бодрило. Радовало и волновало новое, непривычное слово «пастух». И это ведь не игра, а самая настоящая работа. Которую доверили потому, что выполнить ее больше некому. Федосу захотелось и вид обрести серьезный — взрослый.
Постоянного пастуха в селе не было. Пасли коров два человека. И выгоняли одновременно с двух концов деревни.
Подошли к первым хатам.
— Вы-го-няй! — изо всех сил затянул Сергей.
— Вы-го-няй! — повторил Федос, которому не хотелось отставать от товарища.
Коровы после ночи шагали лениво, часто останавливались, мычали. Стадо росло, увеличивалось возле каждого двора. Сергей взял у Федоса кнут и, громко хлопая им, покрикивал время от времени:
— Куда, Зорька? Ах ты, Рябая! Назад! Я тебе покажу!
По всему было видно, что Сергею гнать коров на пастбище не впервой. Федос завидовал ему и старался во всем подражать.
Дядя Петрусь помог выгнать коров за околицу и вернулся домой.
Тетя Манефа, вместе с которой ребятам довелось пасти стадо, была женщина в годах, с сухим, в оспинах, лицом, огрубевшими сильными руками. Белый платок, длинное черное платье, на которое был наброшен полинялый мужской пиджак, и, наконец, резиновые сапоги — все это придавало ей вид человека строгого. Шагала она по-мужски: широким шагом.
— Городской? — спросила она у Федоса.
— Ага, — ответил он.
— К леснику приехал, — уточнил Сергей. — На лето.
— Лето, считай, отпето… У меня тоже в городе дочка. На заводе, а сын на море служит… Ну, принимайте вправо от дороги, на овсяное жнивье. Трава там больно хороша.
Коровы неторопливо передвигались по овсяному полю. Овес давно уже был сжат и вывезен. Жнивье укрылось зеленым ковром сочной молодой травы.
Казалось Федосу, что вот-вот случится что-то страшное: то ли буря разыграется и разгонит стадо и пастухам придется, рискуя жизнью, спасать скот, то ли начнется гроза, хлынет проливной дождь с громом и молнией и туго придется и людям, и коровам. Но только ни бури, ни ливня не предвиделось: ярко светило солнце, погода была сухая, теплая. Начало припекать.
Тетя Манефа села завтракать прямо на меже. Развязали и ребята свою пастушью сумку. С аппетитом ели сало с большими ломтями хлеба. Макали в соль мясистые помидоры.
— Вот всегда бы так вкусно было! — сказал Федос, с удовольствием разжевывая рыжую корку домашнего хлеба.
— Захотел! Так только в лесу и в поле бывает!
Запили молоком из зеленых бутылок.
— Хотя бы волк из лесу выбежал и на коров бросился! — вздохнул Федос.
— Где ты у нас волка, чих на него, увидишь? Их давно здесь нет.
— Жалко. А то бы я… Вот так! Так! Так! — Федос вскочил и начал стегать кнутом направо и налево.
— Осторожно, я же не волк, — сказал Сергей, отодвигаясь.
Оказалось, что в обед скотину не гонят теперь по дворам. Просто подводят поближе к деревне. И женщины с ведрами, накрытыми марлей, приходят доить. Когда подошли к дому лесника, вышла и тетя Настя с дядей Петрусем. Тетя — доить корову, дядя — подменить пастушков.
— Не уйду, — насупился Федос.
— До вечера будем пасти, — сказал Сергей.
Тетя Манефа, которая вернулась из дому (ребята отпустили ее глянуть на свое хозяйство), услышала этот разговор и поддержала мальчишек:
— А что? Пусть себе пасут. Не очень-то устали. Кто сызмалу сумку пастушью не потаскает, тот до старости света белого не узнает.
Дядя Петрусь молча оставил ребятам приготовленные для себя харчи и ушел.
На этот раз коров пустили по ржавой стерне. Сами уселись под одним из стогов соломы, которые торчали по всему полю перевернутыми горшками. Играли в «ножички». Сергей научил. Подолгу смотрели, как плывут облака.
— Ты кем хочешь стать? — спросил Федоса Сергей.
— Я?
— Ты.
— Сперва хотел моряком. Потом таксистом, лесником, трактористом…
— А я сперва продавцом хотел быть. Лимонад, конфеты, пряники — все вкусное продавать. А теперь, как ты, передумал: агрономом хочу. Хороший агроном знаешь что может?
— Что?
— Землю скатертью-самобранкой сделать. Вот что!
Вечером, когда пригнали коров и Федос пришел домой, дядя Петрусь спросил:
— Ноги гудят? Тяжело?
— Ага, — признался Федос и сел на скамейку.
— Зато молоко, которое сегодня на столе у всей деревни, люди пьют благодаря вам, пастухам.
Радостная улыбка появилась на усталом лице Федоса.
Кот Пыжик замаскировался среди цветов. Енот Дутик прилег напротив, на грядке, среди огурцов. Пыжик, крадучись, ползет на дорожку, посыпанную желтым песком и ведущую от ворот к дому. Ни единая травинка над ним не шелохнется.
— Как шпион к границе подкрадывается, — говорит Федос Сергею.
Они сидят на крыльце и внимательно следят за котом и енотом.
Кот уже у самого края палисадника. Притаился, ждет удобного момента для нападения. Дутик заметил противника и приготовился к отпору. Только хотел кот прыгнуть на енота, а он сам на него — скок! И покатились клубком.
— Давай и мы поиграем в границу, предлагает Сергей.
— Давай, — соглашается Федос. — Только пограничник я!
Кому охота быть нарушителем границы, диверсантом! Но Сергей соглашается: не обижать же друга. К тому же прятаться не менее интересно, чем искать.
Договорились, где можно прятаться: во дворе, в огороде, на всем участке. Но дальше — ни шагу. А дорожка от ворот до дома теперь не просто дорожка, а государственная граница. Серьезный и внимательный, ходит по ней пограничник.
Вдруг что-то — шмыг! шмыг! — перепрыгнуло на другую сторону. Пограничник всматривается в грядки, кричит:
— Сергей! Пыжик и Дутик тоже побежали к тебе. Вас теперь трое. Ничего, я все равно справлюсь!
Ответа нет: кто же станет себя выдавать!
У самого погреба шевельнулись лопухи. Мгновение и пограничник залег с палкой-автоматом. Но нарушитель тоже не прост. Он отползает назад, обходит погреб и прокрадывается заставе в тыл.
Осмотрелся, выхватил из кармана бумажку, карандаш, что-то записал. Листок бумаги прикрепил к двери дома. Сам в три прыжка очутился за столбом, на котором висит умывальник, присел, ждет.
Пограничник полежал, полежал — ничего подозрительного. Встал, снова ходит. Взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед. Подошел к хате раз, другой, третий, наконец заметил бумажку. Подошел поближе, прочел:
«Зевака ты, а не пограничник. Шпион».
Обидно Федосу. Даже губу закусил. И в это мгновение к погребу бросился кот, а за ним енот. Палка-автомат — к плечу!
— Та-та-та! — прокричал Федос. — Дутик и Пыжик убиты!
Но «убитые» умирать не собираются. Наоборот, услышав свои имена, они, как безумные, начинают носиться вокруг дома.
— Я убил двоих! — запальчиво кричал Федос.
Маленький комочек земли ударяет его в грудь.
— Зато третий тебя кокнул. — Сергей вылезает из-за столба. — Моя взяла. Я победил.
— Мальчики, во что вы играете? — Лена появилась совершенно неожиданно.
— В границу.
— Я с вами.
— Кем же ты будешь?
— Медсестрой могу.
— Не подходит. Мы стреляем метко, убиваем наповал. Раненых и контуженых не бывает. Не нужна нам медсестра.
— Будешь помогать мне искать его, — кивает Федос на Сергея.
— Если так, то я не играю, — дуется Сергей. — Ишь, дурака нашли: их двое, я один. Пусть Лена за меня будет.
— Чего захотел! Как же я тогда один против вас двоих?
— Ползать по грядкам не хочу, — заявляет Лена. — Знаете что, прячьтесь оба. Я искать буду.
Мальчики хитро переглядываются: посмотрим, что из этого получится!
Лена зажмуривает глаза, считает до тридцати. Затем тщательно осматривает огород, весь участок. Нигде никого. Кот с енотом тоже бросили дурачиться и исчезли.
Но в одном месте легонько шевелится картофельная ботва. Потом — в другом, третьем, пятом…
— Что за чудеса! — шепчет Лена. — Почему же сразу всюду шевеление?
Она всматривается, всматривается и думает. Разгадка приходит неожиданно. Все очень просто. Среди картофеля посажены тыквы. Мальчишки натягивают тыквенные ростки, словно вожжи. И от этого сразу несколько кустиков картофеля шевелятся. Лене становится смешно. Она садится на скамейку и ждет: что же будет дальше? А над картофелем показываются уже два растопыренных пальца и слышится лай: «Р-р-р… Гав-гав!» Ах вот оно что! Пальцы, должно быть, изображают собачьи уши…
По лицу девочки пробегает улыбка.
— Ну ладно, подождите! Раз граница, так будет, как на границе!
И Лена бежит к хлеву. Навстречу ей вылезает из конуры Дунай. Лаять на Лену он не стал: они ведь знакомы. Только вопросительно смотрит своими большими глазами: зачем пожаловала?
Девочка достает из кармана фартука и бросает собаке конфету. Дунай хлопает пастью и на лету ловит угощение. Мгновенно проглатывает и еще ласковее смотрит на Лену.
А Лена колеблется секунду, а потом решительно подходит к конуре и выпускает Дуная. Тот, почуяв свободу, мчится галопом к калитке. Но калитка заперта, и приходится вернуться назад.
Вдруг где-то в углу участка слышит Дунай: «Гав! Гав!»
Этого, естественно, стерпеть нельзя, и Дунай бросается туда.
Его ободряет голос Лены:
— Ищи их, хорошо ищи!
И тут же, словно в ответ, голос Сергея:
— Ой! Спасите! Дунай рубашку порвет!
Диверсант выскакивает из-за высокой ботвы, машет руками. Дунай крепко вцепился в его рубаху.
— Пусти, Дунай! Как не стыдно! Ко мне! — кричит Федос.
Собака отпускает Сергея и с радостным визгом кидается на знакомый голос. Федос только немного приподнялся, чтобы посмотреть, что с Сергеем, а Дунай уж и его самого сбил с ног. Он не кусает хозяина, но рад с ним пошалить. Потом Дунай бежит куда-то вправо и выгоняет из огорода спрятавшихся там Дутика и Пыжика.
Диверсионная группа вражеских лазутчиков полностью ликвидирована. Лена стояла на дорожке-границе, сложив ладони под подбородком и дурашливо качая головой:
— Бедненькие мои шпиончики, не ходите больше на границу. За загородкой с поросятами вам куда спокойнее будет.
— Нашла над чем смеяться! — проворчал Федос. — О собаке уговора не было.
— Еще не хватало, чтобы пограничник у шпионов разрешения спрашивал: пустить собаку или нет! — фыркнула Лена.
— Василиса Премудрая нашлась! — съязвил Сергей. — Дать бы тебе разок приемом самбо, чтобы знала, что такое диверсант!
Лена бросила на него быстрый взгляд. Сергей стоял лицом к ней. За ним была низенькая скамейка. Лена мгновенно оценила обстановку и сильно, двумя кулачками толкнула Сергея в грудь. Тот взмахнул руками и полетел через скамейку в палисадник.
Как ни хмурился Федос секунду назад, а сейчас не удержался и захохотал:
— Ай да Ленка!
Под ногами похрустывает сухая хвоя, потрескивают ветки. В лесу полумрак. Грибники разошлись в разные стороны: каждый ищет грибы по-своему.
— Нашел! Я нашел боровик! — объявляет Сергей.
Федос смущен: его корзиночка пока пуста. Хотел было подойти к товарищу — глянуть на его находку, но в эту минуту услышал голос Лены:
— Федос, иди сюда! Тут маслят полно!
Лена где-то совсем близко. Там, где рядом с молодыми хвоями растут кустики можжевельника.
Федос запросто разыскал Лену и увидел рядом с нею множество желтых и коричневых грибов, по шляпке словно маслом смазанных, и от этого красиво лоснящихся.
— Ого-го! Вот это да! — удивился и обрадовался он. — Под каждым кустиком, под каждым деревом!
— Не бери старых, молодые срезай. Вот такие, видишь?
И корзиночка Федоса заполнилась доверху буквально за несколько минут. Федоска принялся уже одни только шляпки собирать. Маслят было так много, что хоть косой коси. Но вот заметил Федос какой-то гриб, отличающийся от маслят. Сухой, не «намасленный», но тоже красивый.
— Смотри, Лена, какой я нашел. Не знаю только, как называется.
Федос осторожно, бережно, у самой земли срезал толстую белую ножку. Гриб упругий, крепкий, как огурчик молодой. Шляпка темно-коричневая сверху и матово-белая снизу. Не гриб — загляденье!
— Ой, Федосочка, да это ведь боровик! Где ты его выискал?
— Вот здесь, под елкой. А вон и еще один!
— Ой, я тоже вижу!
Наперебой бросились к редким и таким радостным находкам.
— Знаешь что, — сказала Лена. — Мы попали на хорошее местечко. Надо здесь все осмотреть. Не торопись.
— Давай. А маслята куда девать?
— Высыплем пока. Вот хоть сюда.
Федос бегал с места на место, с места на место. Но боровиков больше не было видно. А Лена все нагибалась и нагибалась и что-то находила.
— Лена, ты какие грибы берешь?
— Белые. Их в этом месте много.
— А мне больше не попадаются.
— Потому что ты суетишься. Меньше бегай, больше присматривайся.
Остановился Федос, осмотрелся. И правда: сразу увидел под деревом боровичок. Загнулся, чтобы срезать, и заметил, что рядом мох и другие еловые иголки торчком стоят. С чего бы это? Отодвинул мох, а там боровик. Федос на колени стал, еще раз присмотрелся. И еще один белый гриб попал в его корзинку.
Потом пошли в березовую рощу. Глянул Федос направо и замер.
— Сергей! Лена! Скорей сюда! Тут боровиков тьма-тьмущая!
И Федос принялся складывать грибы не в корзину, а прямо на землю, в кучку.
Друзья ждать себя не заставили, сразу прибежали.
Но, увидев грибы, Сергей захохотал:
— Ой, помру со смеху! Тоже мне боровики нашел, чих на тебя! Это же подберезовики.
— Человек в городе живет, откуда ему знать? — вступилась за Федоса Лена. — Вот, смотри, Федос, ножка у подберезовика тонкая, длинная и в крапинку, а не гладкая, как у боровика. И шляпка посветлее, да и помягче.
Пошли дальше.
Сразу за березовой рощей началась роща смешанная: кроме березок появились осины, ели.
Сергей, который шел впереди, обернулся и приложил палец к губам:
— Тише, а то спугнете. Самое боровиковое место.
— Точно, — согласилась Лена. — Ты, Федос, под каждую елочку заглядывай.
Присев, она приподняла нижние ветви ближайшей ели и сразу же вытащила белый гриб.
— Ого, какой толстячок! — обрадовался Федос.
— Ищи и ты. Наверняка найдешь.
Федос подошел к двум молоденьким елочкам, встал на колени, заглянул под колючие ланки.
— Есть! И под соседней елочкой тоже вижу!
— Собирай спокойно, не торопись.
— Как вы там? — Сергей подал голос с другого конца рощи.
— Кое-что нашли! — откликнулся Федос.
— У меня полведра! — похвастал Сергей.
— Кто хвалится, у того из рук валится, — ответила ему Лена. — Ты бы Федосу помог. У него совсем мало.
Сергей подошел к Федосу и принялся ему помогать. Вскоре и в корзине Федоса стало много-много боровиков.
— Здесь неподалеку могила партизана, — задумчиво произнес Сергей. — Пошли?
— Пошли! — отозвался Федос.
— Дядя Петрусь говорил, что это партизанский пулеметчик, — подошла к ним Лена.
— А дядя Петрусь разве партизаном был? — удивился Федос.
— Чудак! Он же отрядом командовал! — прищурился Сергей. — Неужели он тебе не рассказывал? А мой дед у него в отряде воевал.
— Как его звали?
— Так же, как меня, — Сергеем. А дядя Петрусь кличку имел: «Лесник». Отряд так и назывался: «Отряд Лесника».
— Директор нашей десятилетки Петра Михайловича в День Победы в школу приглашал, — вспомнила Лена. — Он нам рассказывал, как фашисты партизан боялись.
— А где эта могила?
— Вон там, у дороги.
И вот ребята — под огромными дубами, которые, словно часовые, стерегут могилу партизана.
Невысокая деревянная ограда. Желтый песок. Цветы.
На сером камне обелиска прочел Федос вслух:
— «Здесь похоронен двадцатилетний пулеметчик партизанского отряда Михась Шапеня. Погиб в бою 10 июня 1943 года. Герои вечно будут жить в памяти народной».
Лена поставила на землю свое лукошко и побежала в поле. Нарвала и принесла васильков, ромашек. Положила их на могилу.
— Вот эту ограду, — сказала тихо, — ребята из нашей школы сделали. Из девятого класса.
— А березы Петр Михайлович посадил. Сразу после войны. Мне дед рассказывал.
— Мой отец тоже партизаном был, — сказал Федос. — В бригаде Дунаева. На Полесье.
— А моя мама в отряде Лесника работала связной. Хотя была она тогда девочкой.
И подумал Федос, что вот живет он с дядей Петрусем сколько времени под одной крышей, а не знает, что был дядя знаменитым партизанским командиром и что могилы его боевых товарищей разбросаны по полям и лесным опушкам.
В комнате темно. Светлыми пятнами выделяются окна. Сдержанно, глуховато звучит голос дяди Петруся.
— …Попал к нам Михась Шапеня не совсем обычным путем. С отрядом шел я на боевое задание. Остановились в маленькой хатке у самого леса. Решили дождаться ночи и двигаться дальше в темноте, чтобы не заметили нас фашисты. Я и мой начальник штаба развернули трофейную немецкую карту.
В это время и привел часовой коренастого крестьянского парня лет девятнадцати, в грубой домотканой рубахе.
— Кто такой? — спросил я его.
— Здешний я. Шапеня. Хата наша вон за теми дубами.
— Отец где?
— В Красной Армии.
— За что задержали? — спрашиваю часового.
— В отряд просится, товарищ командир. Говорит, что стрелять умеет.
— А из чего стрелять-то? — спрашиваю парня. — У нас оружия и так не хватает.
Парень растерялся сначала. Потом тряхнул головой, серыми глазами сверкнул:
— Оружие достану, товарищ командир.
— Вот когда достанешь, тогда и приходи. Поговорим.
— А где же я вас найду?
— Там, где вражья кровь водою льется, где фашист плачет, а не смеется…
— Ха! Здорово вы ему! — сказал Федос. И еще ближе придвинулся к дяде Петрусю.
— Иначе нельзя было. Не могли же мы каждому встречному свои планы выдавать. О них и в отряде-то не все знали. Да ты слушай. В следующее воскресенье утром в районный центр, где находился фашистский гарнизон, потянулись люди. Одни по вызову оккупационных властей, другие — обменять кое-что на соль. Районный центр окружен был полицейскими постами, дзотами, пулеметными точками. Усиленная охрана стояла у всех въездов в местечко.
У одного из дзотов дежурили два полицая в черных шинелях с серыми воротниками и нарукавниками. На головах пилотки черные. За такую форму да за дела черные прозвал их народ «Черными воронами».
На плече одного — винтовка. У ног другого — ручной пулемет. Каждого остановят, кое-кого обыщут.
Около полудня на дороге парень появился.
— Стой! — скомандовал полицай с винтовкой. — Куда лыжи навострил?
— Не видите, что ли? В партизаны.
Шутка понравилась. Засмеялись полицаи. Тот, который у пулемета стоял, привычно бросил:
— Документы давай.
Парень к полицаям вплотную приблизился, руку в карман засунул. Словно бумажку там ищет.
Полицаи ждут.
Но вместо документа выхватил парень из кармана молоток. Большой, как у печников бывает.
И вот уже один полицай рухнул на землю. Второй побледнел, отшатнулся, с плеча винтовку сорвал. Да выстрелить не успел. Парень бросился к нему, свалил и его.
Все это произошло в считанные секунды. Парень схватил пулемет и винтовку и помчался к кладбищу, которое виднелось на ближнем холме. Даже обыскать убитых, снять с них патроны времени не оставалось: рядом — караульное помещение. Там остальные полицаи.
Спрятавшись за ближайшим домом, чтобы перевести дыхание, смельчак оглянулся и увидел, что по дороге едут на подводах фашисты, пушку небольшую за собою тащат. Еще минута-другая — и подкатят они к дзоту, увидят убитых полицаев, поднимут тревогу. И ясное дело, оцепят округу.
Решение созрело мгновенно. Едва подводы с фашистами поравнялись с тем местом, где стоял парень, застучал пулемет. В упор. Передние солдаты падали, сраженные пулями. Остальные соскочили с подвод, залегли, открыли ответный огонь. Стреляли во все стороны, не разобравшись, откуда били по ним.
Услышав стрельбу, высыпали из караульного помещения полицаи. Они увидели убитых часовых и с криком «Партизаны! Партизаны!» залезли в дзот и оттуда открыли шквальный огонь в ту сторону, откуда шла пальба, то есть по фашистам.
Фашисты в свою очередь развернули пушку и давай палить по дзоту.
К посту подошло подкрепление. В бой вступили минометы.
Только спустя полчаса обе стороны опомнились.
— А парень этот погиб, да? — спросил Федос.
— Нет. Пока фашисты со своими прихвостнями сражались, он до кладбища добрался. Оттуда ползком — до самого леса. До ночи бродил, а ночью на него мои разведчики наткнулись. Так мы с ним второй раз встретились. И уж теперь долго не расставались.
— Так это был…
— Конечно, он. Михась Шапеня… — Дядя Петрусь помолчал, закурил. Огонек сигареты то вспыхивал, когда лесник затягивался дымом, то капелькой крови еле-еле тлел в темноте. — Был у Шапени еще один талант. Оказался он гармонистом, да каким! В село, бывало, придем, агитаторы наши, если обстановка позволяет, народ соберут, сводку почитают. О том, как Советская Армия и партизаны фашистов бьют, расскажут. А потом Шапеня свою гармошку растянет да как заиграет «Широка страна моя родная», «Катюшу» или «Синий платочек»! Не поверишь, поди, а ведь плакали люди…
Дядя Петрусь последний раз затянулся, потушил окурок.
— Особенно нравилась всем песня «В чистом поле, под ракитой…».
Однажды нам сообщили, что в район прибыли каратели. Командование бригады выслало вперед наш отряд. Мы хотели устроить засаду, чтобы первыми ударить по врагу. Но он нас опередил — на войне всякое бывает.
В открытом бою партизанам долго сражаться не с руки. А тут еще к фашистам подкрепления прибывать стали. Мы увидели, что нас обходят, чтобы окружить. А с боеприпасами не очень-то у нас.
Решили: фашистов задержать, отряд сохранить.
Приказал ребятам отступить. Для прикрытия вызвал группу добровольцев. Многие захотели в нее войти. Отобрал шестерых. Михася Шапеню командиром назначил. Дали мы им побольше патронов, гранат.
Группа Шапени задержала врага. Отряд тем временем из ловушки выбрался.
Как рассказывали потом, Михась собрал своих ребят и сказал:
— Баста, братцы, выполнена задача. Наши, но всему видать, ушли. Пора и нам удочки сматывать. Только всем вместе не выйти. Давайте так: вы все — через ельник к болоту. Я прикрою. У меня два полных диска и лимонка.
— А сам?
— Выберусь. Не первый раз.
Партизаны умели отходить быстро и неслышно. Были и сплыли. Словно растаяли.
Через несколько минут фашисты перешли в атаку. Шапеня принял бой. Один.
О том, что было дальше, рассказывали потом пленные фашисты.
Шапеня перебрался на самую вершину холма, чтобы лучше видеть врагов. Те сперва не догадались, что он один, хотя чувствовали, что партизан немного. Пулемет Шапени время от времени вздрагивал, и два-три фашиста навечно зарывались носом в песок.
Но вот фашисты появились и со стороны леса. Шапеня понял: отступать некуда, он — в волчьем кольце. К тому же кончились патроны.
И фашисты перестали стрелять. Наступила зловещая тишина.
Тогда Михась снял с пояса лимонку. Вытащил из нее предохранитель, сжал гранату в руке. Встал в полный рост, вышел на дорогу.
Фашисты видели его. Могли пулями изрешетить с ног до головы. Но зачем? Теперь ведь можно этого проклятого пулеметчика взять живым.
Молча, с автоматами наготове смотрели эсэсовцы на Шапеню. Они ждали, что партизан заплачет, поднимет руки вверх или бросится на колени и станет просить у них пощады.
Но он неожиданно запел:
И видать, страшно карателям стало. Потому что вскинули они автоматы. Офицер отрывистым, как лай, приказом остановил солдат.
Черные мундиры сдвинулись ближе друг к другу и, по-прежнему не произнося ни звука, пошли на нашего парня. А он, смело глядя смерти в глаза, снова запел:
Когда враги подошли к нему совсем близко, граната словно сама собою взлетела вверх. Раздался взрыв. Это была смерть Шапени. Но и смерть врагов!..
Дядя Петрусь умолк и опустил голову. Некоторое время молчали все.
— А дальше, дальше что было, дядя Петрусь?..
— Похоронили мы нашего Михася через два дня, когда на это место вернулись. Салюта не было: берегли патроны. Салют на следующую ночь дали — на железной дороге. Эшелон с танками и снарядами под откос шуганули. Там еще цистерны с бензином были. Вспыхнули они, да так, что стало светло как днем.
Хорошая собака Дунай: красивая, спокойная. Одно плохо — яму каждый день роет рядом со своей конурой. Выроет яму, уляжется в нее на холодный песок и от удовольствия даже голову на лапы положит. А потом за ней приходится эти ямы зарывать. Делает это Федос не потому, что велено, а так, по собственному желанию.
Вот и сейчас засыпал Федос очередную яму, ногами утрамбовал. Приставил лопату к забору, по двору прошелся. А работа — сама навстречу: в заборе штакетина оторвалась. На земле валяется.
Взять в сенях молоток и два гвоздя — много ли на это времени нужно?
Тук-стук, тук-стук — и готово.
Отошел Федос на шаг, бросил взгляд: ровно ли прихватил. И тут увидел, что к калитке подъехал на велосипеде Сергей.
— Федос, тебе телеграмма!
— Где она?
— Сейчас получишь. Она ведь пешком идет.
— Кто? Телеграмма?
— Да нет! Почтальонша. Меня спрашивала, дома ли ты.
— А от кого телеграмма?
— Не знаю. Хочешь, я на почту, к сестре, слетаю, спрошу?
— Нет, ты лучше навстречу почтальонше езжай!
— Давай вместе! Садись!
Федос сел на раму, и Сергей что было мочи заработал ногами.
Почтальоншу с большой брезентовой сумкой, до отказа набитой газетами и журналами, увидели ребята еще издали. Подъехали. Федос расписался и получил телеграмму. В ней была наклеена всего-навсего одна строка: «Субботу приеду. Мама».
— Уедешь? Домой? — тихо спросил Сергей.
— Мама завтра приезжает.
— Скучно будет без тебя.
— А мне, думаешь, весело?
Комок земли несильно ударил Сергея в спину.
— Это кто там бросается, чих на него? — вскочил Сергей.
— Противник — там! — командирским голосом крикнул Федос. — Заходи, Сергей, с фланга, а я в лоб ударю. Атакуем!
— Ура-а-а!
Со двора — писк и смех. На улицу выскочила Лена.
— Не надо, мальчики! Сдаюсь.
— Дать бы тебе как следует, чтобы знала, как на людей нападать! — насупился Сергей.
— Ну ладно, и не больно совсем, не притворяйся, пожалуйста, — засмеялась Лена. — Мальчики, что это вы тут такое интересное читаете?
— Телеграмму, — Федос протянул листок Лене.
Она пробежала глазами текст. Схватила Федоса за пуговицу, заглянула в глаза:
— Как? Ты уедешь?
— Если ты оторвешь ему все пуговицы, то он никуда не уедет! — сострил Сергей.
— Ох, прости, Федос… Так ты насовсем?..
— До следующего лета… Мне тоже не хочется уезжать.
— Верим.
— Знаете что, — Сергей достал из кармана носовой платок, — или плачьте, и я буду вам слезы вытирать, или будьте людьми, и побежали на бригадный двор новые машины смотреть. Недавно привезли.
— Какие машины?
— Одна срезает картофельную ботву, другая сама картошку выкапывает.
— Лучше уж на машины посмотреть, — вздохнул Федос. — Только сперва покажу нашим телеграмму.
— Я с тобой, — шагнула вперед Лена.
— А мне что, прикажете с поросятами под забором лежать, вас дожидаться? — Сергей прищурил глаза. — Вместе так вместе.
Велосипед пристроился на отдых во дворе возле дома Лены. А хозяин его вместе со своими друзьями помчался вдоль по улице. Все трое держались за руки.
Шли по обочине дороги, покрытой толстым слоем пыли. Где-то далеко позади осталась деревня, выгон с рыжими пятнами разостланного льна. Вот и холм, вот и дубы, а за ними — лесная опушка.
У самой могилы партизанского пулеметчика Михася Шапени остановились.
Лена отворила калитку ограды, положила к подножию серого камня букет красных георгин. Казалось, холодный камень потеплел: то ли от ярко-алого пламени цветов, то ли от горячих девочкиных рук.
Постояли молча.
— Сюда я через год приеду. Обязательно! — сказал Федос.
Слова его прозвучали как торжественное обещание.
— Теперь куда? — спросил Сергей.
— Мне хочется попрощаться с лесом. — Сказал это Федос и смутился. Схватил с земли сухую ветку и принялся стегать ею траву, сшибая головы поздних и без того готовых обсыпаться одуванчиков, переламывая стебли колючего осота, широкие, с полосами листы подорожника.
— Осторожно, рубака. Не сорняки — меня своей саблей искалечишь, — сказала Лена.
Вошли в лес. Молодые березки встретили редкой желтой листвой. Вообще повсюду заметны были уже не очень яркие, но все же довольно выразительные краски осени. Казалось, деревья начали было перекрашивать свое убранство, а потом спохватились: «А хорошо ли выйдет? Не будут ли над нами смеяться?» Да так и замерли. До поры. До норы до времени.
Словно флажки кто-то понавешал на вершины молодых осип: зажглась, запламенела молодая листва.
— Вы как хотите, а я в грибную нору по дороге не ходок, — и Сергей свернул в молодняк, где посреди пожухлой травы там и тут зеленели островки мха.
— Мы же не за грибами пришли, — возразила Лена. — Никто даже корзинки не взял.
— У меня шашка есть. А вы с Федосом в твою косынку собирайте.
— А совесть у тебя есть? — рассердилась Лена. — Федос завтра от нас уезжает, а ему, видите ли, грибочки искать приспичило!
— Ладно, — виновато усмехнулся Сергей, — поплетусь с вами. Если боровик увижу, глаза зажмурю и перешагну. Так и быть. — И он так комично вздохнул, что Федос не выдержал, засмеялся.
— Тогда у тебя, наверно, разрыв сердца получится. Давайте уж лучше пособираем грибы. Все вместе.
Лене собирать грибы не хотелось. Но она согласилась: не спорить же с Федосом накануне его отъезда.
Прошло больше часа. У Федоса и Лены была уже почти полная косынка подберезовиков и моховиков. Попалось и несколько боровиков. Собрали бы больше, но Лена поцарапала ногу о валявшийся на земле острый сук. Ходить по иголкам стало ей трудно. Прихрамывая, шла она по дороге. Федос тоже перестал охотиться за грибами и присоединился к ней.
А на Сергея никак не было угомону. Он снял рубашку и, связав рукава с воротником, соорудил что-то среднее между мешком и корзинкой, потому что шапка его давно уже была полна грибов.
Майка, в которой остался Сергей, не оберегала его от острых хвойных иголок. Но мальчик словно не замечал уколов и ссадин. Позабыв обо всем, лазил и шнырял он по сосновой роще, копошился под елями, придирчиво рассматривал можжевельник.
Федос много раз уже звал друга, но тот не обращал на это внимания.
Наконец, Федос не выдержал.
— Если ты не оставишь хоть немного грибов белкам и не выйдешь к нам, то мы одни пойдем домой! — прокричал он.
Угроза подействовала.
Сергей высунулся из-за деревьев:
— Ладно, пускай по-вашему будет. Но только вы идите ко мне. Место здесь — о-хо-хо! Хоть посмотрите.
Подошли к Сергею. Уселись втроем под развесистой елью неподалеку от дороги. Хлеб и желтые помидоры, которые были у Лены, разделили на три части.
Завтрак подходил к концу, когда совсем рядом, на дороге, проходившей через лес, показалась автомашина.
— «ГАЗ-51», — уверенно определил Сергей.
Федос спорить не стал.
Грузовик замедлил ход.
Из кабины соскочили на землю двое. Они не заметили ребят.
— До вечера здесь оставим, — сказал один. — Место такое, что ни одна собака не пронюхает.
— В райцентре загоним. Кучу денег оторвем. Ни за что! Ха-ха!
— Море водки получится. Зерно-то колхозное, высшего сорта. Семенное!
— Колхоз не обеднеет.
— А если обеднеет — так что? Нам какое дело?
— Чтобы ну и не рвать, мешки таскаючи, разверни-ка драндулет и задним ходом к кустам подавай.
— Другой бы спорил.
Загудел мотор. Грузовик начал разворачиваться.
— Правее давай, правее! Вот так! Еще немного… Стой, стой, куда же ты на сухую елку лезешь!
Что-то громко треснуло. Машина остановилась.
— Что там? — послышался озабоченный голос водителя.
— Стоп-сигнал высадил.
— Куда же ты смотрел, дурак! Почему не сказал? Ослеп, да?
— Не скули. Новый ввернешь. Вечером с меня бутылка.
Лена не сразу поняла, что к чему, и уже намеревалась подойти к машине, чтобы попросить подвезти до дому. Но Федос крепко схватил ее за руку и сделал знак, чтобы она молчала и вообще не шумела.
— Вот какие! — сжал кулаки Сергей. — Семена украли в колхозе! Урожай.
В этот момент один из приехавших на машине зашагал в ту сторону, где стояли дети.
— Прячься! — скомандовал Сергей.
Все трое в мгновение ока бесшумно исчезли в кустах, прихватив с собой грибы.
На поляну вышел мужчина среднего роста, худой, с лицом хорька и маленькими глазками, которые бегали под кепкой со сломанным козырьком. Одет был этот человек в новый синий костюм, весь перепачканный какими-то серыми пятнами. На ногах — стоптанные сапоги.
— Дело сделано! — сказал он.
Лицо и даже голос этого человека показались Федосу знакомыми. Откуда?..
А тот настороженно огляделся, заметил возле ели и пнул носком сапога впопыхах забытую ребятами бумагу, в которую был завернут завтрак.
— Ты где там шляешься? — послышался голос оставшегося возле машины. — Помогай, не сачкуй. Калымик-то пополам!
— Смотрю, чтобы глаза лишнего не было. — И он вернулся к машине.
— Ну и что?
— Тихо, как в могиле. Да и чего там! Попадись кто — так нас-то двое!.. А лес — он спокон веку молчит и молчать будет.
— Страшный ты мужик, Адам.
— Какой уж есть. Подавай!
Ребята спрятались — рядом с грузовиком. Им было отчетливо видно каждое движение преступников, место, куда они начали таскать и скидывать один за другим огромные мешки.
— Из нашего колхоза машина! — вырвалось у Лены.
— Тс-с! — Сергей приложил палец к губам, потом прошептал: — Обоих знаю. Шофер из четвертой бригады. Павулин. Второй — Комаровский Адам. Пьяница, чих на него!.. Судили — отсидел, вернулся. Отец говорит: не работает нигде, шляется по ночам.
И тут Федос вспомнил все: замечание, которое сделал на вечере председатель, лентяя шофера, скандал в клубе, слова Миколы о каком-то типе, который буянил… Вспомнил дорогу с нефтебазы, испорченный грузовик и человека, который, пьяно шатаясь, с камнем в руке шел на бензовоз, на Марылю.
Тем временем двое кончили разгрузку, закрыли борт грузовика. Павулин чихнул.
— Правду подумал, — сказал он. — У меня за сиденьем бутылка. Выпьем за удачное начало.
Они полезли в кабину.
— Бежим в колхоз, расскажем! — загорелась Лена.
— Ишь ты, какая умная! Драпанут и отвертятся: ничего не знаем.
— Отвертятся, — согласилась Лена. — И семена перепрятать могут. А над нами все только смеяться будут.
«Раскусить надо и обезвредить… Тут каждый помогать должен», — всплыли в памяти Федоса слова усатого вахтера из проходной нефтебазы.
— А что, если с ними? — произнес он вслух. — Тогда уж не убегут, не отвертятся?
— Ой, не надо! С такими бандюгами шутки плохи! — ужаснулась Лена.
— Да ну! — сказал Федос. Но и ему самому стало страшно от собственной мысли. Почему-то вспомнились мама, тетя Настя, дядя Петрусь… Стоп! Дядя Петрусь — разве был он трусом, когда командовал партизанским отрядом? И неожиданно, как живой, вырос перед Федосом веселый пулеметчик Михась Шапеня. Михась внимательно посмотрел Федосу в глаза и тихо, совсем тихо, так, чтобы не слышал больше никто, сказал: «Ты что же это, Федос, клятву пионерскую забыл?» — «Страшно мне, Михась». — «А мне, думаешь, не страшно было? Я победил свой страх. Честно выполнил долг». — «Я… я тоже выполню!» —»Так выше голову, пионер! Будь готов!» — «Всегда готов!» — «И помни: ты — наследник партизана!»
Разговор этот продолжался, наверно, мало времени. Совсем мало. Может быть, даже одно мгновение. Потому что ничто вокруг не изменилось. Только что-то забилось, застучало в груди, а в горле стало сухо, да загорчило во рту.
— Я их выслежу! — каким-то чужим, но решительным голосом прошептал Федос.
— Я с тобой. — Сергей встал рядом с Федосом.
— Хорошо. Лена, остаешься здесь. Помни: ты на боевом посту. Все мы боремся с врагом, с самым настоящим врагом. Жди нас: мы вернемся. И не одни.
Мотор грузовика заработал. Федоса словно что-то подбросило. Он выскочил из укрытия и помчался к машине. Подбежал, подпрыгнул, ухватился руками за задний борт, подтянулся на руках и перевалился за шершавые доски кузова.
Рядом мягко шлепнулся Сергей.
На лесной дороге сильно трясло. Но вот лес кончился. Дорога побежала по полю, подбрасывать стало меньше.
Ребята подняли головы. В кузове лежало запасное колесо, стояли пустые ящики, железная бочка, валялся стальной трос, лопата, лом. Бочка и ящики заслоняли заднее стекло кабины.
Там, в кабине, и думать не думали, что за ними следят. Да еще таким необычным способом.
На дороге послышался шум приближающегося мотоцикла. Машина остановилась. Остановился и мотоцикл.
— Почему не в конторе? — крикнул мотоциклист, обращаясь, видимо, к шоферу.
— А чего я там не видел? — грубо ответил Павулин.
— Где же ты был?
— Колесо село. За запасным ездил. Теперь домой.
— Председатель собрал всех механизаторов и шоферов на совещание. Я заходил, слышал, как он ругал тех, кто опаздывал.
— Выдумал еще… Совещание какое-то!
— А ты и не знал? Что — дома не ночевал?
Павулин не ответил. Со скрежетом включил скорость. Машина помчалась вперед.
— Может быть, лучше выскочим, когда он к деревне подъедет? — шепотом спросил Сергей. — А то еще завезет неизвестно куда.
— Разговор слыхал? — так же тихо проговорил Федос.
— Слыхал. Ну и что?
— А то, что он теперь к правлению колхоза сам подкатит.
— А если нет?
— Побоится.
Наконец машина остановилась.
— Контора колхоза, — прошептал Сергей.
И в ту секунду, когда хлопнула дверца кабины, ребята спрыгнули из кузова на землю.
— Вот сопляки! — прошипел шофер. — На чужих машинах разъезжаете? Ну, ладно, в другой раз колесом так прижму, что кишки через рот повылезут.
Но «сопляки» не ответили. Они со всех ног бросились в правление.
Шофер побледнел. Его напарник нулей вылетел из кабины, рванулся на крыльцо, за мальчишками. Павулин весь обмяк, охнул и поплелся следом.
В правлении колхоза шло совещание. Было людно, тесно, накурено. Трактористы, комбайнеры в промасленных комбинезонах собрались на летучку. Собрались обсудить то, что наболело, что было важно. В углу сидел Антон Филиппович.
Федос и Сергей вбежали в комнату одновременно.
— Где председатель? — прямо с порога громко крикнул Сергей.
— Здесь я. Что случилось?
В ту же секунду появилась на пороге растрепанная фигура Комаровского с всклокоченной головой.
— Николай Захарович! — Сергей указал на преступника. — Он вместе…
— Ага, хулиган, вот ты где! — громко перебил его Комаровский. — Разбили чужие окна, а теперь прибежали прятаться в контору? Марш отсюда! Товарищу председателю некогда со всякими проходимцами возиться. Я с вами еще поговорю! — И Комаровский схватил за шиворот Сергея, потом Федоса. И потащил их назад, к выходу.
Колхозники зашумели.
— Подожди! Отпусти детей! — послышался властный голос.
— Да вы, товарищ председатель, не волнуйтесь, не теряйте время дорогое на чепуху. Нашкодили эти недомерки, только и всего. Я сам с ними рассчитаюсь.
С этими словами Комаровский дал Сергею хорошего пинка коленом, тот не удержался и полетел кубарем. Комаровский нагнулся, чтобы схватить его, но не успел. Сергей вскочил и выбежал на середину комнаты. Федос использовал момент, изо всех сил рванулся и тоже оказался на свободе. И тоже отскочил к столу председателя.
— Николай Захарович! Он — преступник. Украл в колхозе семена. Целую машину!
— Стукач сопливый! Человека под монастырь подводишь? — взревел Комаровский. Тяжелые шаги огромных сапог приблизились. Налитые кровью глаза уставились в лицо Федоса.
Но Федос не отступил.
Комаровский понимал: учинить расправу ему не дадут. Он остановился, опустил глаза, попытался улыбнуться. Но вместо улыбки получилась кислая гримаса.
— Не боюсь я вас, и никто не боится, — негромко, но так, чтобы все слышали, твердо сказал Федос Комаровскому прямо в лицо. И вдруг почувствовал, что ему не хватает воздуха. Голова закружилась. — Вы преступник! — закричал Федос. — Враг! В таких Шапеня там, под дубами, из пулемета!..
— Ах, блоха, ах, гнида! Клевещешь на честного человека?
— Я клевещу? А кто в лесу мешки только что спрятал с семенами? Кто?!
— Семена ржи они украли с Павулиным! — словно разом выдохнул Сергей.
В комнате стало тихо. Слышно было, как тяжело дышал, сжав кулаки, Федос.
— Ничего не понимаю: то стекла какие-то, то семена, — поморщился председатель.
— Врут они, оба врут! — закричал с порога Павулин.
— Стоп! Обожди-ка. Твой семафор пока еще закрыт, помолчи. Давай, Малашевич, все по порядку рассказывай.
— Воды, — попросил Федос.
Стакан с водой стоял на столе, и ему сразу дали напиться.
Федос жадно глотнул, широко раскрытым ртом вдохнул воздух и почувствовал, что голова перестает кружиться, а дышать становится легче.
— Николай Захарович, мы в лесу были. Втроем. Видели, как они — вот этот и шофер — краденое колхозное зерно прятали. Слышали их разговоры. Они зерно в районном центре продать хотели.
— Врешь, сукин сын!
— Ложь!
— Неправда? Тогда… тогда скажите, где вы стоп-сигнал на своей машине разбили? — резко обернувшись и глядя прямо в глаза Павулину, спросил Федос.
— Не знаю, — пожал плечами Павулин. — Может, вчера где-нибудь. Но кому какое дело! Я разбил — я заплачу.
— Вчера вечером у тебя стоп-сигнал в порядке был, — заметил кто-то из водителей. — Сам видел.
— Сегодня, полчаса назад, вы его в лесу о сухое дерево стукнули! Когда задним ходом в чащу заезжали прятать зерно. Да не верьте им ни в чем, Николай Захарович! Поехали: мы и мешки покажем, и осколки их стоп-сигнала.
— Место точно знаешь? — Председатель пристально посмотрел на Федоса.
— Еще бы! Мы ведь с ними вместе приехали. В кузов прыгнули, легли тайком и прикатили.
— В лесу наш пост остался, — кивнул Сергей, — Ленка.
— Щенки! — прохрипел Павулин.
Адам молча пошел к двери.
— Куда, дорогой? Задержись, пожалуйста. Ты ведь еще про рамы ничего не рассказал. Выкладывай свою беду. — И председатель язвительно прищурился и, ломая спички, закурил.
Но Адам словно не слышал. Спокойно, будто сказанное относилось вовсе не к нему, шел к выходу.
И тогда выросла перед ним коренастая фигура Миколы.
Адам остановился, глянул ледяным, немигающим, как у змеи, взглядом на тракториста. И вдруг выхватил из-за голенища сапога финский нож.
Все замерли. Адам бросился на Миколу.
— Люди! Спасите парня! Миколочка!..
Это был жуткий женский крик. Но пошевелиться там никто и не успел. Федос видел, как брат молниеносным, ловким движением перехватил руку с финкой и, с силой вывернув ее, рванул на себя, швырнул Комаровского на пол. Нож отлетел в сторону.
Все повскакали со своих стульев, несколько мужчин бросились к Адаму. Только Федос и Сергей остались на месте. Да еще побледневший Павулин. Но и за его каждым движением следил Микола.
Когда Адама Комаровского связали, Николай Захарович сказал:
— Товарищи! Собрание наше можно считать закрытым. Задачи ясны всем. За работу. А ты, Алексей, и ты, Игнат, садитесь в машину Павулина — и в лес. За зерном. Я тоже поеду. Пионеры, — председатель кивнул Федосу и Сергею, — со мной в «газик».
— А с этими что делать, елки-палки? — спросил бухгалтер, указывая на задержанных.
— Судить будем. Пока пусть здесь отдохнут. Спешить им некуда. А чтобы не скучали, оставим с ними Миколу Каляду и еще кое-кого из дружинников.
Час спустя машина с зерном стояла у крыльца колхозной конторы.
Ребята возвращались домой возбужденные. Лена всхлипывала.
— Да брось ты, Ленка, не плачь. Противно! — сердился Сергей. — Чего плакать теперь? Их ведь поймали!
— Я… я так, — оправдывалась Лена. А сама продолжала плакать. Плечи ее вздрагивали.
И Сергею, и Федосу было очень жалко Лену. Но обнять худенькие вздрагивающие плечи, чтобы ее успокоить, ни тот, ни другой не отважились. Даже думать об этом не смели.
Мама Федоса приехала не в субботу утром, а в тот же день — в пятницу. Мамы ведь вообще любят забирать детей или отрывать их от любимых дел раньше времени. Такой уж у них характер.
Откровенно говоря, Федос был очень рад приезду матери. Очень рад. Однако… лучше было бы, если бы приехала она на день или два позже.
Она без конца спрашивала, не болел ли он, не кашлял ли, не ныло ли у него в груди, не кололо ли в животе.
Федос краснел:
— Мама, я совсем здоров. Ну, совсем-совсем!
Мать смотрела на загоревшего и заметно окрепшего сына и без конца повторяла:
— Неужели это мой сын? Не понимаю…
— Я тоже не понимаю, — шутил Федос. — Знаешь что, мама, давай об этом у Миколы спросим.
— Мое дело сторона. — Микола равнодушно зевнул. — Пусть документы покажет.
— Ах вы, остряки! Над женщиной смеетесь. Марш по местам! — улыбаясь, сказала тетя Настя.
После ужина в доме лесника долго еще горел свет. Мама Федоса с широко раскрытыми глазами слушала рассказы родственников о приключениях ее сына. И время от времени всплескивала руками:
— Боже мой! Боже мой! Неужели все это он, мой Федос! — и незаметно смахивала слезу.
На следующее утро, когда Федос босиком, в одних трусах вместе с Миколой выскочил во двор на зарядку, мама пришла в ужас.
— Сыночек, что ты делаешь, ты ведь заболеешь! Вернись сейчас же!
— Не заболею, ма, не бойся. А домой вернемся, я и тебя зарядку делать научу.
Мама никак не могла поверить своим глазам, увидев, что Федос двумя руками выжимает Миколину гантель и что моется холодной колодезной водой.
Потом пришли Лена и Сергей.
А вскоре к воротам подъехал бензовоз и, скрипя тормозами, остановился. Из него выпрыгнула Марыля в комбинезоне и быстро вошла во двор. Она очень торопилась. Даже в дом не зашла. Только приоткрыла дверь, крикнула:
— Готовы? Я еду за горючим. До самой станции довезу.
Интересно, почему, когда прощаешься с близкими тебе людьми, так щекочет в носу, а слезы словно кто-то нарочно выталкивает из глаз?
Федос поглядывал то на дядю Петруся, то на тетю Настю. Только на Лену и Сергея не смотрел. Боялся, что не выдержит, разревется, как маленький.
— Так ты уж пиши нам, — попросил на прощание Сергей и шмыгнул носом. — Марки разные интересные наклеивай. Обещаешь? А?
— Буду писать, — деланным грубым голосом отвечал Федос.
— И… приезжай в будущем году, — тихонько сказала Лена.
— Сперва ты и Сергей на зимние каникулы — ко мне.
— Приезжай летом, — словно не слыша Федоса, повторила Лена.
— Приедет, приедет, — пообещала за Федоса его мама. Потом наклонилась, обняла девочку за плечи и поцеловала.
Наконец машина тронулась. Федос выглянул в окно.
Дядя Петрусь, тетя Настя и Сергей с Леной стояли у ворот, махали руками. Федос тоже помахал им.
Марыля проверила, хорошо ли закрыты дверцы кабины.
Бензовоз быстро набирал скорость и мчался так, словно у него появились крылья.
Алесик, ноги с сиденья опусти. Сандалиями костюм мне испачкаешь.
— Сандалии, папочка, у меня чистые. Я ими уже становился на твой портфель и на тот желтый чемодан в проходе. Посмотри: ни пятнышка.
— Сядь и сиди, как все люди.
— Учительница целый год талдычит: сиди, как все. Мама дома тоже: делай, как все. Как все, я сидел в поезде. И в автобусе сидел, как все. Мне вот где, в горле, сидит это «как все»… Пап, а пап, а к Красобору скоро подъедем?
— Сперва до Бородович доберемся, а уже оттуда путь на Красобор. Да не крутись же ты, сядь, как все пассажиры, как та девочка впереди, в красном берете.
— Она не крутится, потому что спит под своим беретом, соня автобусная!
— Сам ты соня! — обернулась девочка с толстыми румяными щеками. — И выдумщик. Я не сплю, а гляжу. И ты гляди.
— Ха! Гляделка-балделка! — Алесик смешливо сморщил нос.
Папа нахмурил брови:
— Не груби, Алесь. Совет хороший: разглядывай, что за окном. Дорога короче будет.
— А на что смотреть?
— Ты к окну сперва повернись.
— Так за окном поля одни. Лесу — ни деревца. Будто не на партизанский праздник едем, а на экскурсию в колхоз.
— Всему свое время. Вот горку минем, в низинку спустимся — там и лес начнется. А время придет, и на партизанской встрече побудем.
— Папа, партизаны в Красобор с орденами и медалями приедут?
— Само собою.
— А ты свои не забыл?
— Взял.
— Я тоже свою октябрятскую звездочку взял, — почему-то вздохнул Алесик.
Алесик хотел еще что-то спросить, но с двух сторон дороги подступил лес. Высокий, густой. Алесик смолк и долго молчал, о чем-то думая. А когда спросил, то оказалось, уже совсем про другое:
— Папа, во время войны партизаны тоже на автобусах ездили?
Отец усмехнулся, но ответить не успел, потому что спереди обернулся красный берет и его хозяйка пропела въедливым тоненьким голоском:
— Когда была война, партизаны не такими неженками были. Они и пешком не боялись ходить.
Водитель объявил в микрофон:
— Подъезжаем к Сосновке. Остановка — пять минут.
— Слушай! — вдруг встрепенулся отец. — Может, нам тут слезть, а, Алесь? Да напрямик через лес, по-партизански?
— По-партизански! Только по-партизански! — весь засветился Алесик.
Отец подхватил черный портфель, а Алесик перекинул через плечо старый, обшарпанный, но настоящий военный бинокль. И они начали пробираться между сумок и чемоданов к выходу. У самой двери Алесик обернулся. Девочка в красном берете с интересом смотрела ему вслед. Алесик надул щеки и передразнил ее. Девочка в ответ показала язык.
Сосновка — большая деревня с автобусной станцией. В станционном буфете отец купил Алесику вареное яйцо и молоко, а себе взял бутерброд и стакан кофе.
Потом отец расспрашивал у пожилой буфетчицы дорогу до Бородович — через речку Жеремянку.
Буфетчица поясняла, а сама с удивлением смотрела на них. И даже плечами пожала:
— Кто хочет быстрее добраться до Бородович, садятся на автобус. На тот, с которого вы слезли.
— На автобусе нам не подходит.
— Никак не подходит, — подтвердил Алесик.
И они пошли.
Лес начался сразу же за Сосновкой. Деревня, по-видимому, так называлась потому, что своим краем прижималась к огромному сосновому бору. Сосны были стройные, высокие, до неба. Ствол у каждой снизу — бурый и шероховатый, а сверху — гладкий и золотистый. Зеленые вершины сходились где-то высоко-высоко. Так высоко, что Алесикова тюбетейка упала на землю, когда он поднял голову, чтобы увидеть макушку сосны.
Солнце почти не пробивалось сквозь зелень вершин. И лес встретил путников приятной прохладой и птичьим пересвистом.
Углубились в чащу. Отец заволновался, начал оглядываться. Он морщил лоб, видимо что-то припоминая. А Алесик набросился на россыпь шишек на старой, заросшей травою дороге.
— Чур мои! Чур мои на тыщу лет! Я их нашел и я их соберу! — радостно закричал он.
— Этого добра здесь на каждом шагу… Если ты будешь из-за каждой мелочи задерживаться, то мы и не увидим ничего, и до Жеремян не доберемся, — недовольно заметил отец. — Пойдем быстрее. Хочу тебе сожженный мост показать.
— Сожженный мост? В лесу?
— Сам увидишь. И расскажу интересную историю.
— Папка, ты партизанил в этом лесу?
— Да. Это зона нашего отряда «Мститель» и нашей бригады.
Дорожка полого сбежала вниз. Сосны сменились старыми, разлапистыми елями, вокруг которых зеленел мох.
Неожиданно путь их пересекла широкая насыпь, поросшая деревьями и кустарником. Папа первым поднялся на нее и дальше пошел по насыпи.
— Почему мы свернули с дороги? — удивился Алесик, поднимаясь вслед за отцом. Тот не ответил — потянул Алесика за руку меж кустов крушины, калины и молодого орешника. — Не заблудимся, папочка?
— Нет, сынок. Мы идем по дороге. Только она давно-давно погибла.
— Погибла дорога?
— Да. Ее убила война. Присмотрелся Алесик — и впрямь дорога будто бы. Но какая-то уж слишком заброшенная: насыпь травою заросла, да и деревья с кустами повырастать успели.
— Удивительно, — пожал плечами Алесик. — Я и не знал, что дороги, как и люди, умирают.
— Случается…
Заросшая насыпь дугой изгибалась влево. За поворотом отец остановился, осмотрелся и сказал:
— Здесь вот и был он, партизанский завал…
— Какой завал? — вспыхнул Алесик.
— А такой, чтобы фашисты по дороге не проехали.
— Папка! Ты давно обещал мне рассказать про партизан, про войну. Говорил: «Подрасти чуток». Я и подрос. Вот уже какой большой!
— Пройдем шагов триста. Там отдохнем и поговорим.
Алесик начал считать шаги. И сразу сбился: каждый шаг отца был больше, чем один, но меньше, чем два его. Ну как тут правильно подсчитаешь?
Алесик вновь начал считать и опять сбился. Подумал: не вернуться ли назад, к «завалу», и еще разок промерить шагами расстояние. Но впереди блеснула темная лента лесной реки.
— Река-а! Я первый ее увидал! Ура-а! — обрадовался Алесик и рванулся вперед.
— …а-а… — таинственно ответило лесное эхо.
Подошли к воде. Речка была неширокой. Противоположный берег был невдалеке, но высокий. На нем тоже сохранились остатки насыпи. Над водой торчали редкие потемневшие сваи. Алесик насчитал их шесть. Они были разными: одни повыше — темно-серые, другие едва высовывались из воды — позеленевшие. Видимо, в этом месте было глубоко. На темной поверхности воды, у свай, колыхались белые лилии.
— Папка, как речка называется?
— Жеремянка.
— А мост отчего сгорел?
— Сядем на бугорке, расскажу…
Здесь когда-то росла компания старых толстых елей. Их спилили. Остались лишь широкие смолистые пни. Отец нарвал ольховых листьев в ближайшем ольшанике. Сидеть на них было приятно. Тем более у воды, на берегу лесной речушки.
— Давно это было, — начал отец. — Тогда шла война. По этой земле ходили фашисты. Но не очень-то смело ходили. Потому что подкарауливали их партизанские пули и гранаты.
Среди прочих отрядов и бригад был отряд «Мститель» бригады имени Кутузова. Крепко били партизаны оккупантов: то склад взорвут, то эшелон с танками и пушками под откос пустят, то гарнизон разгромят. А в некоторых деревнях Советскую власть по всей форме восстановили, прислужников фашистских прогнали — будто и не было здесь вражьего духа.
Решили враги уничтожить партизан. Собрали войско карателей. Все в черных мундирах, с нашивками на рукавах: человеческий череп и кости. Вооружены каратели были сильно, передвигались на машинах, мотоциклах и броневиках. Основной удар был направлен на бригаду имени Кутузова.
Нелегко партизанам, а всё ж приняли решение дать бой, не отходить: не бросать деревни на разграбление, издевательства, уничтожение.
Заняли оборону, с соседними отрядами договорились, связь наладили, засаду у шоссе организовали. Как будто всё предусмотрели. Но в последний момент вспомнили, что имеется еще одна дорога — через лес. Фашисты избегали лесных дорог, боялись: за каждым кустом и деревом им партизаны мерещились. Но кто знает, могут и отважиться. И тогда в спину бригаде ударят. Командование приказало отряду «Мститель» и на этой дороге заслон выставить.
Только тревожится командир «Мстителя»: заслон невелик — враг его враз смять сможет, если броневики пойдут. А усилить группу некем: люди в разных местах оборону держат, держат на большом расстоянии…
«Мост на Жеремянке взорвать надо», — решил командир и послал подрывника на лесную дорогу, к тому месту, где ее пересекала река.
— Вот эта? — удивленно спросил Алесик.
— Она самая… Тогда мост через нее очень опасен для партизан был. Положил подрывник в вещевой мешок мину, забросил за спину винтовку, топор сунул за пояс. И пошагал.
— Топор-то зачем?
— Мост деревянный был. То ли сваю придется подсечь, то ли перила, а может, и дерево свалить — лес же. Без топора никак не обойтись.
Подрывник добрался к указанному месту, тяжелый мешок с плеч сбросил, на траву отдохнуть присел. Начал мост осматривать, где бы лучше мину пристроить. Вдруг слышит: идет кто-то. Оттуда, с немецкой стороны. Партизан за винтовку да за дерево. А сам выглядывает. Видит: мальчонка на дороге. Худющий, грязнющий, в лохмотьях. Чуток постарше тебя. В руках большую пилу-двуручку несет. «Стой! — приказывает ему партизан. — Ты кто? Откуда?»
Мальчонка поначалу испугался, бежать хотел. Но увидел шапку с красной лентой наискосок, посмелел. Подошел.
«Свой я, дяденька, — отвечает. — А вы партизан?» — «Много будешь знать — скоро состаришься. О себе рассказывай». — «Со станции я иду, дяденька», — отвечает.
Не верит подрывник. Где та станция — эвон! «Ты мне голову не морочь!» — «Правду я говорю, дяденька! Третьи сутки иду… Нас в Германию, в лагерь везли. В товарных вагонах. Не кормили вовсе. Некоторые померли, а я сбежал». — «Как же тебе удалось?» — «С нами тетка была из-под Осипович. Отчаянная! Подговорила кой-кого бежать. Оторвали они две доски в полу вагона и на ходу сиганули вниз. Я с ними не мог: мамка больная на моих руках была, лежала, не вставала. А как мамка умерла, тоже удрать решил. Эшелон как раз к станции подошел, остановился. Я в дыру в полу — и под вагон, а потом по путям да за штабель ящиков спрятался. Возле штабеля немец-часовой ходил, с винтовкой. Ящиков много — целая гора, большие и поменьше. Один разломан. Я голоден был, крепко есть хотелось. Вот и заглянул в ящик: вдруг там пожевать чего найдется? Заглянул, а там черные железные контейнеры и в них бомбы». — «Может, и правду ты говоришь, — перебил мальчишку партизан, — а может, и нет. Времени долго слушать тебя у меня нет. Помни: соврал — разговор будет короткий», — партизан положил руку на приклад винтовки. «Вы, дяденька, мне не верите? Вот бомбы, могу показать. Я их на станции из ящика, из контейнера прихватил. Две вытащил. На толкачи похожи, которыми картофельную кашу толкут. Чуть покороче только и с кольцом на конце».
Мальчишка вытащил откуда-то из-под одежды две небольшие черные авиабомбы.
«Зачем ты их взял?» — удивился партизан и осторожно черные «толкачи» в руки взял. «Думал, если поймают, живым не сдамся: стукну бомбами одна об одну — и себе и фашистам конец сделаю». — «Эх, умная голова… Они же могли и не взорваться. Да и вообще, это бомбы не осколочные или фугасные, а зажигательные. «Зажигалки». Фашисты такие пачками-контейнерами на города и деревни бросают, чтобы пожары учинить.» — «Не знал я», — растерялся малец. Партизан посмотрел на него и спрашивает: «А пила по что?» — «Для маскировки». — «Для какой-такой маскировки?» — насторожился подрывник. — «А там, дяденька, — отвечает мальчонка, — немцев видимо-невидимо понаехало: на мотоциклах, на машинах, на броневиках. Мне на глаза им попадаться не с руки. Возле сарайчика одного, где дрова нераспиленные лежали, пила стояла. Я пилу ту на плечо да через рожь и в лес. Решил: задержат, — скажу, что отец в лесу дрова рубит, а я помогать иду». — «Так бы они тебе и поверили, умная голова. Обыскали как миленького. А нашли бомбы — совсем пропал бы. Твое счастье, что никто тебя во ржи не увидел». — «Счастье, дяденька», — шмурыгнул он носом. «Что же мне с тобою делать?» — «А что вы будете делать, то и я». — «Помочь, значит, хочешь?» — «Ой, как хочу!» — отвечает пришелец. «Ну тогда сушняк собирай, ветки сухие и носи на мост».
— А сушняк зачем? Мост же все одно взрывать надо было, — перебил Алесик.
— В том-то и дело, что партизан решил мост не взрывать, а сжечь.
Покуда мальчишка сухие ветки собирал да таскал на мост, подрывник за поворот прошел, мину на дороге приладил, песком, иглицей сосновой присыпал. Мальчишка тем временем всякого лесного хлама натаскал на мост — целую кучу. Вдвоем они под кучей сушняк разожгли, в огонь те две бомбы бросили, а сами, попятно, быстрее с моста.
Ветки сухие, будто порох, хорошо горят. Огонь полыхает высоко.
«Уйдем? — спрашивает мальчонка. — Мост теперь и без нас сгорит». — «Рано нам, — отвечает партизан. Пока мост цел, немцы проскочить могут». — «Тогда давайте, пока он не сгорит, пару сосен на дорогу свалим. Пила же — вот она! Тогда и до моста не доедет никто.» — «Завал? — встрепенулся партизан. — Хорошая задумка! А осилишь пилу таскать? Сам-то ты эвон какой…» — «Осилю, дяденька! Я двужильный, когда надо!»
Перебежали они через подожженный мост назад. Только перебежали, а за спиною — хлоп! хлоп! — и начало брызгать ослепительным огнем во все стороны: бомбы те, зажигательные, взорвались. Мост свечой запылал.
Партизан прошел вперед, туда, где дорога поворачивала. Сошел на обочину, взялся за топор. Подрубил ближнюю сосну, на своего нового знакомого оглянулся. Тот понял — вмиг с пилою подбежал. И давай они вдвоем пилить. Наконец, ухнула сосна на дорогу, перегородила подход к мосту. А там, сзади, трещит пламя и черный дым — к вершинам елок.
Еще одну сосну повалили, накрест с первой, — с противоположной стороны. Потом ель и еще одну ель.
Сгорел мост, головешки в воду попадали, остатки дымят.
— Вот теперь и нам пора, — партизан кивнул в сторону реки. — Плавать умеешь?» — «Переплыву», — мальчишка босыми пятками одна о другую пересмыкнул.
Только они раздеваться хотели, как услышали гул моторов. «Немцы!» — испуганно вскрикнул мальчишка. «Они… Ты вот что, давай лесом вниз по реке. Там переправишься». — «А вы?» — спрашивает мальчонка. Спрашивает, а у самого глаза большими сделались, круглыми. «Я следом за тобой».
Сказал эдак партизан и бегом в лес, туда, где дорога изгиб делала.
Каратели действительно решили лесной дорогой на партизан с тыла напасть.
— И много было фашистов? — спросил Алесик.
— Немало. Впереди два мотоцикла с колясками — разведка. При каждом мотоцикле пулемет. За мотоциклами — на расстоянии — броневик, а там и остальные на машинах. Только мотоциклисты проскочили, а на дороге как бабахнет! Это броневик на мине подорвался.
— А почему мотоциклы на нее не наехали?
— Мотоциклы легкие, проскочили. Взрыватель мины на более тяжелый транспорт установлен был: танк, грузовик, бронемашину. Ухнуло так, что земля задрожала. Броневик перевернулся и загорелся. Немцы, которые сзади ехали, сразу остановились, стрелять во все стороны начали. Остановились и мотоциклисты, не знают, что делать: впереди завал, а сзади броневик горит и стрельба. Пока они думали, партизан отстегнул от ремня гранату и швырнул под ближайший мотоцикл. Потом вскинул винтовку — еще одного фашиста уложил.
В лесу пальба. Строчат каратели по деревьям, по кустам — партизан же не видно.
Тут бы и тикать самый раз, покуда враги не опомнились, не разобрались, что против них один человек воюет. Партизан и начал потихоньку отползать. И вдруг у него из-за спины на дорогу кто-то — шмыг! Глянул, а это мальчишка тот. Застыл на месте подрывник. «Ты куда?! — кричит. — Стой! Убьют!»
— А мальчишка остановился? — Алесик даже дышать перестал.
— Куда там! Будто и не слышит. К перевернутому мотоциклу — скок, схватил автомат убитого фашиста и назад. Оружие, видишь, себе добывал.
Отошли они, переправились через Жеремянку, со своими соединились.
— Немцы не прошли?
— Нет. Побоялись, что впереди и завал заминирован, и партизанская засада здесь. Да и прорываться им пользы никакой: моста же нет, все равно не проедешь. А пешком, без техники, они не вояки были. От злости фашисты дорогу заминировали — всю, от завала. По ней и вовсе люди ходить и ездить перестали. Другой путь себе выбрали.
— Что же после войны нового моста не сделали, мины фашистские не повытаскивали?
— Мины, конечно, повытаскивали, разминировали и дорогу, и лес вокруг нее. А мост так и не восстановили. Почему? Я про всё это у буфетчицы спрашивал. Сказала, что в другом месте, более удобном, мост построили. Бетонный. И дорогу к нему насыпали, хорошую.
— А эта…
— Так и осталась. Зарастает вот…
— Папка, каратели партизан тогда не разгромили?
— Руки коротки… Им так всыпали — едва ноги унесли.
— Папка, а мальчика к себе партизаны взяли?
— Взяли.
— И он строчил из своего автомата?
— Строчил.
— А как его звали?
— Мальца того? Зайчиком.
— Как-как?
— Я же тебе ответил: Зайчиком. Ну, брат, пошли. А то засветло до Жеремян не доберемся. А нам ведь оттуда еще в Бородовичи попасть надо.
— Не доберемся, — покрутил головою Алесик. — Моста же нет.
— И не надо. Видишь во-он ту тропинку?
— Ага.
— Ею мы и спустимся к реке. А там, сказала буфетчица, брод есть.
Далеко позади и мост, и лесная тропинка, и еще одна тропинка, полевая. Все они за двумя привалами. Алесик с отцом по мощенной булыжником дороге идут. Бинокль на шее Алесика тяжелым сделался, а ноги нет-нет да и споткнутся о камень.
— Папка, — спрашивает Алесик, — тебе дорога еще за ноги не цепляется?
— Да нет, а что?
— Мне уже цепляется, — вздыхает Алесик. — А учительница говорила, когда мы всем классом в поход ходили, что, если дорога за ноги цепляться начнет, пора привал делать.
— Недавно же делали! — папа даже остановился от удивления.
В этот момент сзади послышался гул мотора. Папа взял Алесика за руку, и они сошли на обочину.
На дороге показалась машина: то ли автобус, то ли будка на колесах и с окнами. Папа поставил портфель на землю и поднял правую руку. И автобус-будка остановился. Был он песочного цвета с вишневой кабиной. Алесик смог прочесть надпись под окошками с занавесями: «Служба быта».
Немолодой круглолицый шофер с прической под бокс высунулся из кабинки:
— Куда?
— До Жеремян хотим добраться, — улыбнулся папа. — Шли-шли и притомились мужички.
Шофер посмотрел на Алесика и коротко бросил:
— До Жеремян подвезу. Садитесь.
Пана на сидение рядом с водителем уселся. А Алесик примостился у папы на коленях. И поехали.
Сидя ехать — не шагами дорогу мерить. Алесик сбросил сандалии. Ногам и вовсе легко стало.
Шофер повернулся в их сторону:
— Отдыхать в наши края?
— Нет, — покрутил головою отец. — На встречу партизан.
— А-а, значит, на партизанский праздник. Слыхал про него… А пока решили родню проведать?
— Нет у нас тут родни. Просто к деду Лусте едем, — вмешался в разговор Алесик.
— Знаю старого Лусту. К самой его хате и довезу. Мне там заказы отдавать.
— Какие заказы? — не понял Алесик.
— Ты лишне болтлив, — нахмурился отец. — И невежлив. В разговоры взрослых лезешь.
— Чего там парня без нужды ругать, — вступился за Алесика шофер. — Пусть спрашивает. Интересуется — отчего же не растолковать?.. Заказы такие у нас. Скажем, прохудились у человека башмаки, ремонта требуют. В городе или райцентре человек заворачивает их в газету и несет в мастерскую комбината бытовых услуг. Всё просто. А в селе нести не с руки: далековато, времени потратишь уйму. Вот мы и ездим, заказы собираем: кому обувь починить, кому одежду, часы или радиоприемник. Обновку надобно пошить — и тут поможем. Хочешь — фотоснимок на память сделаем. Одним словом — служба быта!
— Здорово придумано! — воскликнул Алесик. — И вы всё это сами делаете?
— Что ты! Я только заказы собираю да готовые отвожу. Ну, а если требуется парикмахер или фотограф, портной или сапожник, — тоже примчу.
— А деду Лусте что везете?
— Часы карманные. Трофейные. Со времен войны. Подарок боевого друга — Зайчика. Тоже к партизанскому празднику. А еще в их дом — книжки.
— Книжки? — удивился Алесик.
— Ага. В доме дедова внучка живет, Аля. Каждый раз просит: «Дяденька Мечик, будете ехать, мне книжку про войну, про партизан привезите». И вожу я их ей постоянно — в библиотеке беру. Прочитает — отвожу. Мне не тяжело: но дороге, по моему кольцу.
Пока разговаривали, лес кончился. Дорога в небольшую деревеньку вбежала. Замелькали красивые деревянные дома с синими и салатовыми верандами, палисаднички с цветами, огородики. Поехали тише. Водитель больше не разговаривал, внимательно следил за дорогой.
Наконец, возле высокого деревянного дома машина остановилась.
— Прибыли, — дядька Мечик выключил мотор и первый вылез из кабины. И пока Алесик сандалии надевал, на ступеньку, а потом на землю слез, он уже успел в будку фургончика заглянуть и вынести оттуда две красивые книжки и большие, едва ли не с Алесикову ладонь, карманные часы.
Со двора на улицу вышел и остановился у калитки белоголовый карапуз, в красной майке и в коротких штанах на одной помоче. Вторая болталась сзади. В руках он держал лозовый прутик.
— Хозяин встречает! — обрадовался водитель.
Карапуз переступил с ноги на ногу и молча уставился на приехавших.
— Чего стоишь, Шурик? В хату веди гостей! И я не с пустыми руками, — шофер показал на часы и книги.
— Не поведу, — отрезал Шурик. — Нет там никого.
— А где же все?
— Папка с мамкой на сенокосе, дед в Чикунах, а Аля к тетке Наде поехала. Вчера еще.
— Как же ты один остался? — изумился папа Алесика. — Почему тоже с кем-нибудь не поехал?
— Мне нельзя, — вздохнул Шурик и махнул прутиком. — Я хату стерегу. И еще огород от кур. А скоро Аля приедет.
— И не боишься один? — удивился Алесик.
— Боюсь, — доверчиво признался Шурик. — Большого рыжего петуха. Он бросается на меня и бьет клювом. Но у меня вот что припасено — прут лозовый.
— Что же мне делать? — дядька Мечик растерянно остановился.
Шурик молчал, видимо, размышлял. Потом засопел носом и поднял глаза на шофера:
— Я знаю, где ключ лежит.
— Тогда бери его, отпирай хату! Приглашай гостей, заказ прими.
— Замок высоко висит. — Шурик поправил единственную поддержку штанов. — Не достать мне.
— М-м!.. — наклонил голову набок дядька Мечик. — Тогда неси ключ. Может быть, я достану?
— Вы достанете, — согласился Шурик.
Он, не торопясь, пошел к крыльцу. С опаской посмотрел в сторону сарая, где в обществе чубаток ходил большой огненно-рыжий петух с ярко-красным гребнем и иссине-черным пышным хвостом, положил прутик и, став на коленки, заглянул под крыльцо.
— Вот, — Шурик вытащил тряпицу, развернул ее и подал шоферу длинный с резьбой на конце ключ.
— Какой смешной замок! — Алесик выпятил нижнюю губу и глянул на дверь. — Не замок, а просто колбаса железная, только с дужкой.
— Старинный. Когда-то такими лошадей запирали, — объяснил шофер. — Чтобы их не уворовали.
— Дед в Чикунах школу ремонтирует, — вдруг расщедрился на сообщения Шурик. — До вечера там будет.
Вошли в сени, потом в кухню. Алесик и папа — сразу же к ведру, которое с водой стояло в углу на скамеечке. Отец снял с гвоздика кружку.
Утолили жажду теплой и поэтому невкусной водой.
— Ты оставайся с Шуриком, отдыхай, — неожиданно предложил отец. — А я схожу в Чикуны, в школу. Тут не очень далеко.
— Могу до поворота подбросить, — наклонил голову дядька Мечик. — Мне в Блицвяны. От поворота там совсем близко — лаптем добросить можно. Едем?
— И я с тобою, папка…
Шурик с удивлением посмотрел на людей, которые принесли часы, книги, напились воды, заперли дом, отдали ему ключ и опять сели в машину. Вздохнул Шурик, взял прутик и пошел в палисадник.
— Пап, а пап, — спросил Алесик, — Чикуны — деревня или город?
— Деревня, конечно.
— Почему же тогда тут асфальт везде и дома двухэтажные?
— Видимо, центральная усадьба. Приметил на повороте арку и надпись: «Совхоз «Партизанский»?
— Ничего себе деревня, будто в городе.
— Неплохо, видно, живут люди… Во время войны тут небольшие хатки под соломенными крышами стояли, да и те каратели пожгли.
— Это когда по лесной дороге им проехать не удалось?
— Позже. Война долго грохотала здесь… Много тогда наших ребят полегло… Но и враг платил дорогою ценою за каждый шаг.
— Смотри, смотри, папка! — дернул Алесик за отцовский рукав и показал через дорогу. — Универмаг. А вон — школа.
— В школу сперва и навострим лыжи. Заглянем, посмотрим, чего там намастерил, чего еще стоит старый Луста.
Школьные ворота и калитка — настежь. Возле центрального входа большая куча желтого песка, кирпич, бочка с известью. На каменных ступенях желтые и зеленые пятна. Белым забрызганы и стекла многих окон. Неподалеку от входа, прямо во дворе, стоят парты. Их недавно ремонтировали: у некоторых и крышки и спинки новые. Несколько парт будто собрались в отдельную компанию. Возле одной — человек с кистью в руках. Красит. Алесик сразу же догадался, что это не настоящий маляр. Маляры в запятнанных комбинезонах, а этот в сером костюме, повязанном сверху женским фартуком. Без шапки, в очках с золотистой оправой. Очки поминутно съезжают, человек поправляет их деревянным кончиком кисти. Но кисть испачкана подтеками краски, и Алесику даже издали видно, что нос и лоб маляра тоже испачканы краской.
Отец прошел просто в раскрытую дверь, а Алесик приостановился возле кучи желтого песка. Глядь, а за кучей два голубя, сизые, с красными лапками. Набрал Алесик горсть песка — а он холодноватый, вероятно, недавно из карьера — да как шухнет в голубей!
Птицы крыльями захлопали и испуганно поднялись в воздух.
Оглянулся Алесик: видел ли кто его проделки?
Человек отложил кисть и фартук отвязывает.
— «Ну, попадет! — Не по себе Алесику стало. — Наверняка, учитель. Может, и завуч или даже директор».
Пригнул Алесик голову и шмыг за угол школы. Остановился, осторожно выглядывает. А человек на него и не смотрит, за отцом в школу подался. И на ходу громко так спрашивает:
— Товарищ! Товарищ! Вы со строительной организации?
«Вроде обойдется, — подумал Алесик и не спеша пошагал так же к школьным дверям с толстыми блестящими ручками. В вестибюле осмотрелся: «Как в нашей школе — вон вход в буфет, там в спортивный зал, а эта лестница на второй этаж».
Отец и человек в очках стояли и разговаривали. Но Алесик решил все же переждать, пока очкарик куда-либо отойдет. А чтобы не торчать на виду, он шмыганул в боковой коридор.
Коридор тоже был заставлен нартами и столами, только здесь было больше столов. Алесик потянул за ручку одну из дверей. Ничего интересного. Пустой класс. Дернул вторую — закрыто. А третья дверь отперта была. Не зайти в эту комнату, пропустить ее — никаких сил не хватило бы.
Хоть и не прочел Алесик табличку на двери, все равно догадался, куда попал. У окна, в уголке, форма пионерская, барабан, горн.
Вдруг слева от Алесика что-то зашуршало. Глядь, а из-за карт и таблиц, которых на стойках было навешано великое множество, девочка показалась. С румяными толстыми щеками и в красном берете. Алесик сразу же узнал свою недавнюю спутницу. Она вопросительно и, как показалось Алесику, немножко обрадованно посмотрела на него, улыбнулась, но тут же нахмурила брови.
— Ты что тут делаешь? — удивился Алесик.
— Это я должна у тебя спросить, чего тебе в нашей пионерской комнате надо, — отпарировала девочка.
— Подумаешь! Не к тебе же в школу пришел, а к старому Лусте.
— К моему дедушке? — удивилась девочка.
— Разве Луста твой дедушка? — остолбенел Алесик. — Значит, ты и есть его внучка Аля?
— Аля. Откуда ты знаешь, как меня зовут?
— Знаю. Папа дедушку твоего увидеть хочет. Воевали вместе.
— Так вы на праздник партизанский? — догадалась Аля. — А дедушки нет в Чикунах…
— Где же он?
— Учитель сказал мне, что дедушка со всей бригадой плотников уехал в Красобор. Они должны за два дня восстановить партизанские землянки и шалаши. А тебя как зовут?
— Алесик. А что?
— Ничего. Просто так. Хочешь, Алесик, я тебе что-то покажу? Помоги мне только эти деревянные рамки отодвинуть.
Вдвоем они отодвинули деревянные рамки, поставленные торчком, и Алесик увидел стенд. На большом куске серого полотна, натянутого на раму и раскрашенного под мрамор, было написано: «Они сражались за Родину, за твое счастье». И под стеклом помещены фотоснимки, а на них — лес какой-то, деревни, люди. Под фотоснимками были аккуратные надписи.
— Стенд партизанской бригады имени Кутузова. Красные следопыты школы сделали, — пояснила Аля.
— А дед Луста здесь есть?
— Вот, посредине. Усатый… А тут надпись о самом маленьком партизане. Его все звали Зайчиком.
— Про Зайчика шофер автобуса-будки вспоминал. И папа рассказывал. Зайчик помог мост сжечь.
— Это, когда он только в отряд пришел. Зайчик, знаешь, какой был? — торопливо заговорила Аля. — Однажды он даже в гарнизон пробрался и расклеил листовки там: и на рынке, и на площади, и на многих домах, где фашисты жили. В другой раз шпика немецкого Зайчик выследил и поймал. А сколько врагов взорвал! Узнали однажды дедушка с Зайчиком, что фашисты идти по дороге колонною будут, а впереди женщин и детей погонят, чтобы те, если дорога заминирована, первые на партизанских минах подорвались. Узнали и заложили мины не на дороге, а на обочине, под кучами камней. Мирные люди прошли, и колонна немцев вплотную приблизилась к камням. Тут Зайчик за шнурок как дернет! Бух-тара-рах! Камнями по колонне так шибануло — половины фашистов как и не было.
— А почему его портрета на стенде нет? — спросил Алесик.
— Не нашли. И вообще никто ничего не знает, где он.
— А что с ним случилось?
— Дедушка рассказывал, что фашисты однажды снова на Красобор напали. Бомбы с самолетов бросали, из пушек палили, потом танки пустили, а сами, за танками прячась, шли. Крепко держались партизаны, долго бились, но пришлось им отступить. Тогда дедушку ранило. Потом партизан окружили у болота, и они маленькими группками прорывались. Зайчик был в одной из таких групп. Пропала та группа.
— Все?
— Кое-кто потом нашелся, другие нет. Решили, что остальные в плен попали и там погибли. А полгода назад в Бородовичи доктору Жирмонову письмо из Германии пришло. Курт в ГДР живет.
— А кто такой Курт? — полюбопытствовал Алесик.
— Эх ты… И про Курта ничего не знаешь? У нас про него все пионеры знают. Немец он. Антифашист. Курт его имя.
— Ну и что?
— А то. Курт в той же группе, что и Зайчик был. И дедушка сказал: «Коль уж Курт объявился, то и Зайчика следы отыщутся».
— Вот здорово было бы! А Курт в Красобор приедет?
— Дедушка мне говорил, что приглашение послали.
— Аля, — вдруг вспомнил Алесик, — а зачем ты дядьку Мечика просишь, чтобы он тебе привозил книги только про войну да про партизан?
— А тебе не все равно? — неожиданно задиристо вопросом на вопрос ответила она.
Но Алесик почувствовал, что Аля не ищет ссоры. Просто она чего-то стеснялась.
— Обещаю: никому ни слова.
— Никому-никому?
— Ну, разве только самому Зайчику, если встречу его где-либо.
— Не смейся. Слушай. Я думаю, что когда все книги про партизан перечитаю, то где-нибудь да найду и про Зайчика. Не может же быть, чтобы нигде про него написано не было, что с ним что-то случилось!
— А если найдешь, прочтешь, узнаешь, что тогда изменится?
— Тогда я пойду к красным следопытам нашей школы и скажу: «Вот он, Зайчик! Я нашла его. Принимайте меня в отряд».
— В какой отряд?
— В отряд красных следопытов. Там старшие пионеры. И то не все, а самые лучшие. А мне только в этом году галстук повязали. Доктор Жирмонов повязал… Если я найду следы Зайчика, узнаю о его судьбе, тогда меня обязательно в следопыты примут. И место на стенде пустовать не будет.
— Знаешь, Аля, — тихо и как-то торжественно произнес Алесик, — давай вместе Зайчика искать!
— Алесик! Алесик! — весь школьный коридор заполняет громкий голос отца. — Куда ты подевался?
«Наверное, папа идет сюда, в сторону пионерской комнаты, потому что голос его звучит уже где-то близко».
— Ты чего, оглох, что ли? — удивленно смотрит на Алесика Аля. — Тебя же зовут.
— Аля… а ты на празднике в Красоборе будешь? — почему-то робко спрашивает Алесик и чувствует, что краснеет.
Аля согласно кивает головою:
— Да. Дедушка обещал взять с собою. У него слово крепкое.
И Алесик неожиданно даже для самого себя звучно, но не больно шлепнул Алю по плечу ладошкой. Точно так же, как делал это, играя на переменках «в пятнашки» в своей школе.
— Носишь! — крикнул он и бросился в желтую дверь. Аля рванулась было за ним, чтобы, догнав, отдать «долг», но передумала и остановилась.
Алесик из коридора уже на бегу пропел:
— Ты где потерялся? — строго встретил его отец.
— Стенд про партизан в пионерской комнате рассматривал. А деда Лусты все равно нет и никто нас не ждет.
— Ошибаешься. Нас ожидает каменщик Борис. Он едет на мотоцикле домой в Бородовичи и нас прихватит.
Так и поехали Алесик с папой на трескучем голубом мотоцикле. Папа устроился позади дяди Бориса, а Алесик — в голубой коляске, похожей на ракету. И с натянутым брезентом.
Ветер холодком обдавал лицо и плечи Алесика, даже норовил сорвать с головы тюбетейку. Алесик снял ее и спрятал под брезент.
Дорога бежала вдоль полей, возле березовой рощи, у одинокой дикой груши.
— Папа, а почему, куда ни поворачиваем, ветер навстречу нам?
— А ты не лови его, а закрой лучше рот.
Алесик хотел еще о чем-то спросить, но не успел. Мотоцикл налетел на небольшой камушек, коляску слегка встряхнуло, и Алесик больно прикусил язык.
Поехали дорогою через клеверище, потом возле клина длиннющих картофельных грядок и еще чего-то, ровными рядами посеянного.
Ехали и лугом, и возле кустарника и вдруг оказались в деревне с надписью на дорожном указателе: «Углы».
По улице с высокими липами мотоцикл поехал медленнее.
Еще издали Алесик приметил старуху в белом, под бороду завязанном, платке и в длинной темной юбке. Она стояла возле колодца, смотрела на мотоцикл и протягивала вперед руку.
Дядя Борис остановил мотоцикл возле старого позеленевшего колодезного сруба.
— Добрый день, тетка Алена! В район собрались?
— Бориска, беда у меня: завалилась печь. От полдня тебя караулю. Может, сможешь помочь, отремонтируешь свод?
— Домой спешу… И людей прихватил, везу в Бородовичи.
— Вижу… Надо же такой беде случиться. Жил бы мой Максимка, давно печь перебрал бы. Он у меня на все руки мастер был.
— Вы на нас не обращайте внимания, Борис, — отец слез с мотоцикла. — Мы и подождать можем.
— А глина да кирпич найдутся?
— Глину я с утра замочила. И кирпичи у крыльца лежат.
Мотоцикл въехал во двор, на котором под высокой размашистой липой стояла небольшая хатка из старых, серых, будто поседевших, бревен-кругляшей в бесконечных трещинах. Маленькие окошечки как-то сиротливо смотрели на приехавших. Возле крыльца, рядом с врослым в землю большим камнем, лежала горка желтого и розового кирпича, стоял старый, давным-давно кем-то сбитый из досок не то ящик, не то корыто с намоченной глиной.
Дядя Борис достал из мотоцикла рабочий комбинезон и сумку с инструментом.
— Вы там разбирайте, а я глину замешаю, чтобы быстрее было, — предложил пана.
— Взглянуть бы сперва, — пробормотал мастер. — Да и вам, если помочь решили, не мешало бы переодеться.
Папа и дядя Борис вместе с бабушкой в хатку пошли, а Алесику — ну что делать?
Вылез из коляски мотоцикла, сел на водительское место, за руль ухватился.
Отец не задержался в хатке. Вышел в майке и в чьих-то чужих вылинявших старых штанах, с пустым ведром в руках.
— Был я здесь однажды, в годы войны, правда, ночью, — ответил он на удивленный взгляд Алесика. — И сына бабушки, Максима, хорошо помню. Смелый был партизан!.. Хорошо, что случилось сюда заскочить.
— Мы долго тут будем, папка?
— За час вдвоем с Борисом сделаем все. Я же с глиной да кирпичом также в дружбе.
Папа начал лопатой ловко перемешивать глину в ящике-корыте. Плескала вода, шуршала лопата да иногда постукивал о железо мелкий камушек.
— Мальчик, — послышался хрипловатый, словно надтреснутый голос бабушки, — иди, дитятко, помоги мне.
— Я враз! — Алесика в краску бросило. От того, что он сиднем сидит, склав на руле мотоцикла руки, когда все что-то делают, помогают матери партизана.
Бегом бросился в хатку, на голос. Там пыль, стук молотка о кирпич.
— Сюда, мой внучек, сюда, — голос бабушки слышен из боковочки. Алесик быстрей туда.
Вошел и оказался в небольшой комнатке на одно окошечко, светелке. Под окном скамейка и стол, а на столе яйца, хлеб, редиска красная с белыми хвостиками.
— Ч-что помочь? — Алесик проглотил слюну.
— Помоги мне мужикам перекусить приготовить. Чтобы после работы червячка заморили. Но сперва самим бы нам чего куснуть стоило бы, а? Потому как что мы за повара, если голодны будем?
Алесик полез за стол на широкую лавку. И пока уплетал за обе щеки яйца вареные и редиску, запивая молоком, бабушка Алена расспрашивала его, откуда и куда они едут, и в какой класс Алесик перешел, и как учится. А сама рассказала, что живет не худо, хотя болят спина и ноги. Рассказала, что к ней пионеры часто заходят, что к осени совхоз ей квартиру в новом доме обещает дать, а ей никуда с этой хатки идти вовсе не хочется. Потому как тут родилась, век свой прожила, в этой деревушке колхоз с людьми ладила. Тут, на памятнике, и имя Максима выбито. Так что со своей деревушки ей никак уезжать нельзя.
Алесик, жуя редиску, солидно, как взрослый, согласился:
— Конечно, нельзя. — Подумал и спросил: — Бабушка, а как ваш Максим погиб?
Сухонькой, сморщенной ладошкой старушка провела по лицу сверху вниз, будто что-то стирала в памяти, потом посмотрела куда-то вдаль и тихо проговорила:
— Умер как человек… В отряде минером был.
— Подрывником? — переспросил Алесик.
— Ага, дитятко. Им, соколикам, приказ вышел: вчетвером эшелон с бензином для самолетов и бомбами перекулить.
— Как перекулить?
— Под откос, дитятко… Знали, соколики, когда и откуда обоз тот пыхкать будет. Ночью подкрались, мину заложили. Сами в кусты попрятались и в бинокли смотрят. А зима была. Утром немцы следы возле насыпи заметили, провод от мины отыскали, перерезали. Потом и саму мину вытащили. Стрелять по кустам начали. Соколики в лес бросились, убежали. Одного только вражья пуля повалила, насмерть ужалила…
— А эшелон не взорвали?
— Эшелон тот должен был перед самым вечером проследовать. Справились с ним, соколики… Только вот Максимка… — две скупые слезинки сползли по сухонькому лицу рассказчицы.
— А как же партизаны днем к охраняемой фашистами дороге подошли? — Алесик боялся пошевелиться, чтобы хоть чем-нибудь не прервать рассказ, чтоб дослушать до конца.
— Не подошли — подъехали. Немцы на переезде укрепления делали. Пленных пригнали, заставили лес валить. И бревна те для укреплений трактором вывозили. Охранников мало было. Партизаны у них ружья поотымали, пленных освободили, а главное — трактор захватили. На нем к переезду втроем и покатили: Максимка мой, Володя из-под Минска, а еще мальчик-партизан.
— А как того мальчика звали, не знаете? — перебил, почему-то волнуясь, Алесик.
— Зайчиком кликали… Так они втроем покатили на том тракторе.
— А кто трактором управлял?
— Максимка. До войны он трактористом был, на весь район славился, грамоты ему при людях вручали… Порулил он просто на переезд. К самому переезду не доехали, поодаль стали. Ожидают и делают вид, будто трактор чинят. А сами запасную мину приспособили в кабине, горючим из бочки бревна да трактор облили. Решили они дождаться эшелона, а потом трактор с миной, без людей, пустить на тот проклятый обоз. А поезда этого все нет, хоть и пора бы, день скоро кончится. И немцы с переезда заметили, что трактор что-то больно долго стоит. Один из солдат проверить пошел, в чем дело. Ну, его партизаны утихомирили, и снова ждут. Тут фашисты недоброе заподозрили. К трактору сразу трое направились. Другие на дороге наготове стали, команды ожидают. И как раз гудок паровоза. Глянули мои соколики — эшелон длинный-предлинный, два паровоза с трудом тащат. И всё цистерны да платформы. Максимка и говорит: «Пора! Только теперь трактор мне самому вести придется. Иначе охрана остановит его. Вы меня прикройте отсюда, бейте по ним».
Сел он на трактор и поехал по дороге, прямиком на немцев. Те стоят, ждут. А партизаны стрелять начали. Немцы попадали в снег и тоже палят. Под эту перестрелку про трактор поначалу вроде и забыли. Или просто беды от него не ожидали. А Максимка едет вперед, на переезд, бревна тащит. Когда же трактор не повернул в сторону, где укрепления строились, а поехал прямо на переезд, сломав полосатый шлагбаум, они закричали, замахали ружьями. Эшелон уже рядом. Догадались фашисты, что на тракторе партизаны и вот-вот взрыв может быть. Некоторые прятаться побежали, другие застрочили по Максимке, по трактору. Загорелся трактор, запылали бревна. Максимка сам в крови, а все одно трактор вперед ведет. Так и ринулся горящим факелом на эшелон.
— И взорвал?
— Взорвал, мое дитятко. Такой, говорили, гром гремел, что за много километров земля, будто живая, дрожала. Потом все огнем залило… От сыночка ничего не осталось…
— А фашистов тех поубивало?
— Весь переезд в огне и громе погиб… Дай, дитятко, я тебе еще молочка подолью.
— Спасибо, бабушка, не хочу я больше… А другие партизаны? Что с ними?
— Володю ранило. В этой хате лежал. Он мне и рассказал все.
— А Зайчик?
— Мальчик тогда уцелел… Заговорились мы, а печникам, может, что подать надобно.
— Бабушка Алена, — засуетился Алесик, — я поел уже. Вы скажите, что делать надо, я помогу.
— Что же, дитятко, мне помогать? Какая у меня работа? Сама управлюсь понемножку. Поел, и ладно. Беги, играй.
Старушка поправила платок на голове и вышла.
Осмотрелся Алесик: что б такое сделать? Принял все со стола, кружку свою из-под молока вымыл. Холодной водой сполоскал, потому что горячей нигде не нашел. Взял толстый березовый веник в уголке у порога и подмел комнатку. А что ее подметать — малюсенькая…
Хотелось сделать что-нибудь хорошее для матери героя, а работы подходящей нигде не находилось. Алесик еще раз осмотрел комнатку. Заметил ведро с картошкой под скамейкой. Вытащил его, взял нож и давай чистить большие картофелины. Картофелины были крупные, старые и не очень поддавались. Да и нож был тупой, не желал резать. Раньше Алесик никогда не чистил картофель сам. Правда, он видел, как это делает мама. Но сам никогда не пробовал. Однако картофелину за картофелиной он медленно строгал и строгал. Очищенные грязно-белые клубни сложил на лавке ровненьким рядком. «Хватит», — подумал Алесик.
Картофелины на лавке были выпачканы и выглядели не очень аппетитно. Мама после чистки перемывала картошку в кастрюле. Алесик осмотрелся, но кастрюли нигде не нашел. Зато отыскал небольшой чугунок. Влил в него воды из ведра кружкой, положил одну за другой все картошины, перемывать начал. Сменил воду. Слил ее, свежей воды налил и поставил чугунок на скамейку. Что делать дальше, он не знал.
Но тут в боковочку вошли бабушка Алена, папа и дядя Борис.
— Готова печь? — удивился Алесик. — Так быстро?
— Да работы там — кот наплакал, — ответил ему, как взрослому, каменщик. — Теперь будет и греть и варить лучше новой. И в плите щели обмазали, дверцы укрепили.
— Спасибо вам, сынки. Сейчас я на стол соберу, — и бабушка засуетилась. Алесик тихонько приблизился к ней, тронул за рукав кофты.
— Что, дитятко, может, еще кушать хочешь?
— Нет. Я картофелин насобирал, так может…
— Спасибо, соколик, у меня все готово. А картошку варить — долго будет.
— Тогда вы ее себе на ужин сварите.
— Мой ты голубочек… — только и вымолвила старушка и высохшей шершавой ладонью по волосам Алесика погладила. Потом спохватилась: — Идем, я тебя в сад проведу. Там клубника должна поспеть. Покудова мужчины перекусят, ты и полакомишься.
Когда собрались отъезжать, бабушка Алена неожиданно попросила:
— Обождите, соколики. Слыхала из разговора, вы на праздник партизан едете. Сама я слаба стала, где уж мне. А Максимку возьмите с собою.
И сняла со стены небольшой портрет в деревянной черной рамке, под стеклом.
Отец Алесика бережно взял портрет и положил в портфель. Потом обнял бабушку, поцеловал в лоб и сказал:
— Максим был и будет с нами. А после встречи мы к вам заедем.
Дядя Борис завел свой голубой «ИЖ», и они поехали в Бородовичи.
До Бородович было и вовсе уж близко. Вначале проехали возле огороженных кладбищ с высокими соснами, затем полем, потом дорожкою через березник выкатили к какому-то заводику, который дымил в синее небо высокой грубою.
— А что на таком заводике делают? — громко, чтобы слышал дядя Борис, спросил Алесик. Тот нагнулся и объяснил:
— Бетонные столбики, плиты и еще круги для колодцев отливают. Во-он круглые лежат, видишь?
— Конечно, вижу. Маленький ваш заводик. Вот в нашем городе заводы! Как глянешь с шестого этажа — конца краю не видно.
— Там настоящие заводы, а тут и не завод вовсе, а бетонный цех совхоза «Партизанский».
— В совхозе, в деревне, цех? — удивился Алесик.
— Строят много. Поэтому и есть свой бетонный цех. Строителям в помощь.
Бетонный цех с краном и какими-то железными фермами остались позади. Мотоцикл выскочил на шоссе. Вдруг слева, на бугре, Алесик увидел настоящие самолеты. Два. Двукрылые, как стрекозы. А рядом горка чего-то белого насыпана.
— Почему самолеты прямо на поле опустились? — заволновался Алесик. — Авария?
— Что ты! Это аэродром совхоза «Партизанский». За бугром все подсобные помещения и ангары. Самолеты нынче рожь, ячмень да овес подкармливают, лен пропалывают, люпину созреть помогают, жука колорадского с поля выводят. Вот сколько работы самолетам на полях. А там еще луга да сеножати ожидают их!
— Просто не верится, что это та самая земля, где мы когда-то воевали… Так все изменилось, похорошело, — не выдержал отец Алесика. Он еще что-то говорил, но мотоцикл как раз разминался с колонною новеньких синих тракторов «Беларусь». У каждого трактора был зеленый прицеп, нагруженный с вершком свежескошенной травою.
— Зеленую массу для сенажа готовят, — объяснил дядя Борис. — Корм для бычков. Тут, в совхозе, фабрика мяса — животноводческий комплекс на десять тысяч голов.
Не все понял Алесик, но переспрашивать не стал.
А вскоре подъезжали они к Бородовичам. Алесик это не уточнял — сам догадался. И всякий бы догадался. Потому как дорожный знак стоял с надписью: «Пожалуйте в Бородовичи!»
Возле голубого ларька мотоцикл остановился. Алесик с папой слезли на землю.
— Справа, за железными воротами, и есть хирургическое отделение районной больницы, — пояснил дядя Борис.
— Эта деревяка?! — не поверил Алесик.
— Дом деревянный, старый. Его кирпичом обкладывать будут. А отделение хирургическое — что надо, самое современное. И я лежал в прошлом году тут с переломом руки.
Алесик хотел спросить у дяди Бориса, было ли ему страшно, когда рука сломалась, но не успел. Мотоциклист опять заговорил:
— В это время в саменький раз и застанете доктора Жирмонова.
Мотоцикл затрещал и помчался по улице.
— Пойдем? — спросил у отца Алесик.
За воротами, вдоль высокого длинного деревянного дома с белыми занавесками на больших окнах, дорожка асфальтированная. По ней и пошли. На здании Алесик вывеску увидел. Прочел: «Хирургическое отделение Бородовичской больницы».
Папа вдруг заволновался и потащил сына за руку в сад, огороженный низеньким аккуратным заборчиком, за которым виднелись удобные скамеечки и беседки. Возле одной скамейки остановились.
— Проведем такую боевую операцию, — почему-то таинственно, по-заговорщически прошептал отец. — Ты занимай позицию на этой скамейке. Я пойду к нему один, больным скажусь. Интересно, узнает или нет?
Посмотрел Алесик на папу и удивился: всегда спокойное лицо его оживилось, глаза хитро блестели, как у шалуна-ученика.
Он поднялся по ступенькам на высокое крыльцо с узенькими скамеечками по обе стороны. На одной сидел рыжий стриженый мальчишка в серой больничной пижаме.
Как только закрылась дверь, мальчишка осторожно сошел с крыльца и медленно, держась за собственный живот, прошел в сад, приблизился к Алесику. Остановился.
С минуту они молчали разглядывали друг друга. Мальчишка был повыше Алесика и, надо думать, старше. Но то ли от боли, то ли от того, что преогромные больничные штаны все время съезжали с его худого тела, он как-то сутулился, почти сгибался, а потому казался ниже, чем был на самом деле. Белое лицо, какое бывает у больных, долгое время лежащих в больнице, и курносый нос его были щедро усыпаны веснушками.
— Ты к кому? — спросил веснушчатый.
Алесику такая бесцеремонность пришлась не по душе.
— К козе-дерезе. А ты прочь топай да ушами хлопай.
Мальчишка не ответил, но и не ушел, и Алесик уже пожалел, что так ответил ему.
— Тебя как дразнят-то? — неожиданно спросил рыжий и подтянул спадавшие больничные штаны.
— Так я тебе и скажу! — хмыкнул Алесик. — Хитрец-мудрец нашелся.
— Хочешь, давай побьемся, — без злости предложил мальчишка. — Люблю бокс!
Он хотел занять боксерскую стойку, но, видимо, неосторожное движение причинило острую боль, потому что он обоими руками схватился за живот.
— Куда тебе с боксом! — фыркнул Алесик. — Тебя муха нынче нокаутирует.
— Жаль, — вздохнул рыжий. — Не получится. Я бокс люблю, а тут ходить разрешили, и то за живот хватаюсь.
— Понравишься.
— Удивил! У Жирмонова все поправляются. Знаешь, как меня зовут? Олимпиец.
— Ка-ак? — у Алесика глаза на лоб от удивления едва не вылезли. — Ври больше!
— Правду говорю. Меня так доктор Жирмонов назвал. Тогда, когда операцию делали и когда очень сильно болело. «Спортом, говорит, ты, Юрка, так или иначе заниматься будешь. А вот если хочешь стать олимпийским чемпионом, учись терпеть. Олимпийцы народ терпеливый!» Я и не стонал больше. Потом Цыбульский, который в нашей палате лежал, так и обращаться ко мне начал: олимпиец да олимпиец. За ним и остальные. Теперь все зовут. А мне нравится. Думаешь, я олимпийским чемпионом стать не смогу? Не веришь?
— Верю, — улыбнулся Алесик.
На крыльцо вышел высокий стройный немолодой мужчина в синем берете.
— Олимпиец, где ты? Марш в палату! Тебя медсестра ищет, укол делать пора.
К удивлению Алесика, рыжий мальчишка не спорил. Повернулся и маленькими шажками, поддерживая руками живот, посеменил. Будто не на укол его звали, а на что-то интересное и очень-очень приятное. А то, что медленно, то, как показалось Алесику, еще и красивее: солидно, по-взрослому.
— Так вот он какой, сын моего друга! — хрипловато произнес мужчина, сошел с крыльца и — напрямую к Алесику.
Алесик успел заметить седые виски и морщинистое лицо мужчины и спросил:
— Вы доктор Жирмонов?
— Нет, друг мой. Я — Цыбульский Андрей Антонович. Жирмонов мне самому операцию делал. Два осколка от немецкой гранаты вытащил. С войны носил их. По всем городам и странам, где сам бывал, и их возил. И боль от них. Нынче приехал к нему и с порога: «Хватит, Михаил, давай вырезай. Прошу по-хорошему — удаляй немецкие гостинцы». А он в ответ: «Едь в городскую больницу — операция сложная». — «Не отказывайся, говорю, во время войны и не такие сложные делал. Я тебе верю. Доставай немецкие осколки. Не хочу их больше таскать!»
— Достал?
— Конечно! И на ноги меня к партизанской встрече поставил. У него, дружочек ты мой, руки золотые! Да тебе, верно, отец не раз про Жирмонова рассказывал. Мы же тут вместе партизанили…
— Не-е, — покрутил головою Алесик. — Сколько раз упрашивал, расспрашивал. А папа свое: «Мал. Подрасти еще, и мы с тобою теми тропинками пройдем. Тогда и покажу и расскажу».
— На встрече, на этом партизанском празднике, немало рассказов да воспоминаний будет. Наслушаешься…
— А кем вы… Андрей Антонович, работаете?
— Ты, мой друг, можешь называть меня просто дядя Андрей. Работаю учителем. Физкультуру преподаю. Не тут — в городе. И сейчас в город поедем, на вокзал. Курт приехал. Его встретить надо.
— Я про Курта слыхал, — вспомнил Алесик. — Так вы в город?
— И я, и Жирмонов, и твой отец. Кроме Курта Пильцера, еще и Ксения там, в больнице.
— А Ксения — кто такая?
— Как, ты не знаешь Ксении?! Ну, ничего. Останешься — Михась-младший расскажет.
В этот момент во двор въехал вишневый «Москвич» и засигналил.
И сразу же из хирургического отделения на крыльцо вышли отец и среднего роста пожилой мужчина, горбоносый, чисто выбритый, с седою головою и довольно большим животом, на котором едва сходился пиджак.
Из «Москвича» навстречу доктору вылез юноша, на мизинчике подал ключи от машины.
— Задание выполнено, отец, — коротко сказал он. — Машина готова.
— Займись гостем, — доктор кивнул в сторону Алесика.
К Алесику подошел папа.
— Вот что, брат, — папа слегка сморщил лоб. — Обстановка изменилась. Не до церемоний. Мы срочно едем встречать боевого друга. Возможно, он не один.
— Едьте. Только завтра ты мне про все расскажешь. Хорошо?
— Завтра не получится. Завтра мы будем возле Косоланова болота искать кое-что, спрятанное там много лет назад. Зато на встрече и после обещаю тебе все рассказать. Слово партизана.
Алесик вздохнул и отвернулся. У него защипало в глазах.
Папа наверняка догадался, что делается на душе у Алесика, потому что провел большой сильной ладонью по волосам сына.
Цыбульский наклонился, обнял Алесика:
— Будь здоров, сын партизана! До встречи!
Как только «Москвич» вырулил со двора, к Алесику подошел юноша. Тот, что пригнал легковушку. Он слегка наклонил набок голову с длинными, гладко зачесанными назад волосами, прищурился, смешно сморщил верхнюю губу, на которой ниточкой приклеились маленькие усики, и в растяжку промолвил:
— Как тебя зовут — для меня не тайна. А я Михась-младший.
— Младший? — удивился Алесик. — Ты же как столб телеграфный!
— Остроумно, но не слишком точно. И до столба далеко. А младший потому, что есть еще и Михась-старший, отец мой, доктор Жирмонов. Теперь главное: мне поручено завести тебя домой. Пошли.
Улица широкая, асфальтированная, как в большом городе, с подрезанными кудрями тополей по обе стороны. Вдоль улицы покрашенные в синий, зеленый и салатовый цвета стояли дома. Деревянные. И скамеечки при них — почти на тротуарах. Это уже не как в городе, но Алесику понравилось.
— Смотри, какая скамейка хватская! — показал Алесик на одну. — Без столбиков, железками к стене прикреплена. Я на такой еще ни разу не сидел.
— Привал, выходит, — вздохнул Михась. — Вынужденная остановка. Как прокол в колесе автомашины… А мне, честно говоря, все это не по нутру.
— А что по нутру?
— Побыстрее тебя уладить и за учебники засесть.
— Так ты ученик?! — от удивления Алесик даже остановился. — Такой огромаднейший! Пра-пра-правторогодник, летний зубрила?
Михась-младший даже не улыбнулся.
— Студент я, — коротко пояснил он. — Учусь на инженера по сельхозмашинам. Сессия у нас сейчас. Экзамены. Домой подготовиться приехал, а тут ты со своей скамейкой.
— Я знаю, что сделать, чтобы на экзамене повезло.
— Тебе-то откуда знать? — Михась с усмешкой посмотрел на Алесика.
— Лиза, соседка, говорила… Смотри, вон как раз бабка с пустыми ведрами пошла! Сразу с двумя. Садись быстрее!
— Зачем?
— Не понимаешь? А еще студент… Подождем, пока она из колонки воды наберет и с полными нам дорогу перейдет. Тогда повезет!
— Не-ет, — засмеялся Михась-младший. — Так только Лизе везет. Мне не поможет. Лучше давай так сделаем. Ты отдохни, а я скокну, ведра бабушке поднесу. Видишь, как согнувшись идет?
Михась-младший широкими шагами подался за бабушкой. Алесик видел, как он догнал ее, замедлил шаг. Они пошли вместе. Потом, у колонки, он у бабушки ведра из рук взял, воды в них набрал. Назад Михась сам нес полные ведра, а бабушка рядом шла. И как-то так случилось, что отдыхать Алесику вовсе расхотелось.
Когда Михась вернулся, они двинулись дальше. Прошли возле гостиницы, сквера с памятником, завернули на другую улицу.
— В этом особняке и будет твоя штаб-квартира, — показал Михась на большой деревянный дом с желтыми ставнями и телеантенной над шиферной крышей.
«Штаб-квартира» приглянулась Алесику. Особенно то, что вокруг дома рос большой сад. Правда, яблони и груши давно отцвели.
— Пойдем, Алесь. Тебе с дороги умыться надобно, поужинать. Меня же учебники ждут.
— Ужинать сегодня не обязательно. А умываться тем более. Я лучше сад посмотрю.
— Нет, все должно идти своим порядком, — не согласился Михась. — И приказано мне так.
На следующее утро проснулся Алесик поздно. Открыл дверь в коридор, прошел несколько шагов и очутился в кухне. Посреди нее высокая, как шкаф, белая кафельная плита. Алесик пальцем дотронулся — плита была холодная. У окна, слева от холодильника, белый кухонный стол, а на нем мясорубка, глубокая тарелка с готовым фаршем и пустая эмалированная миска. Михась-младший перемешивал фарш.
— Доброе утро! — поздоровался Алесик. — Я проснулся.
— Тогда дуй во двор умываться под рукомойником, а потом будешь мне помогать.
— Чего?
— Помогать завтрак готовить.
— Я не умею.
— Приехали! — удивленно воскликнул Михась. — А что ты умеешь?
— Умею читать, задачки решать, гулять. Могу съесть все быстро и без понукания, — начал перечислять свои достоинства Алесик. — Если вкусно, умею даже добавки попросить.
— Не слишком много умений. Можно сказать, даже слишком мало. И еще можно бы кое-что сказать, да уж ладно. Потому что даже от самых красивых слов завтрак на стол не придет. Ты бульбу любишь?
— Картошку? Люблю. А с чем?
— С котлетами, с простоквашей, с салатом.
— Очень!
— Прекрасно. Тогда умывайся и за дело. У Жирмоновых закон: не болен — становись в рабочий строй.
Не очень-то по душе Алесику тот закон. А куда денешься? Дом не свой, и порядки свои заводить не приходится.
Сколько ни плескался он во дворе под рукомойником, а конец мытью пришел.
— Вот тебе ведро с бульбой, вот острый нож и кастрюля с водой. Бери картофелину, чисти и в кастрюлю бросай, — уточнил задание Михась-младший.
— Мне чистить? — удивился Алесик. — Одному?
— Чистить одному, а когда сварится, есть я помогу.
— А ты что чистить будешь?
— Я, пока ты проснулся и встал, луку головку очистил, фарша из мяса накрутил, а сейчас котлеты жарить буду.
— Может, лучше я? — безнадежно предложил поменяться ролями Алесик и пригладил на лбу намоченную водою гривку. — Может, нам вовсе без картошки обойтись? Я вчера ее уже целый чугунок начистил…
— А суп молочный любишь?
— Больше всего на свете! Не веришь? Дома я только им и живу. По три раза в день ем.
— Ну кто же это завтракает молочным супом? Да и молока еще нет.
— Могу сходить купить. Скажи мне только, где у вас магазин молочный.
— Идти никуда не надо. Молоко Веник принесет.
— Кто-о?
— Сосед. Вениамин его имя. Все Веником кличут.
— Смешное имя.
— Смешно то, что мы болтаем, как две болтушки у колодца. Чисти картошку, я пошел, — Михась взял тарелку с фаршем и пустую миску.
— Подожди, — остановил его Алесик. — Плита-то холодная, я пощупал. И сковороды нет.
Михась усмехнулся:
— На веранде плита газовая и сковорода с жиром. Неужели не заметил, когда умываться выходил? Больше вопросов нет?..
Ушел Михась жарить котлеты. Алесик вздохнул и нехотя принялся чистить картошку.
Легко сказать — начистить! Картофелины не крупные, как у бабушки Алены в деревне Углы, где печь ремонтировали. Пока очистишь такую — состружешь на орех, нечего и в кастрюлю бросать. Да и крутится она все время, из рук норовит на пол убежать. «Нет, — думает Алесик, — у бабушки Алены и картошка другая, и чистить ее веселее было. Там это было очень нужное дело, не для себя — для других.»
Стукнула дверь. Обернулся Алесик, а на пороге мальчик, почти такой же, как он, разве что повыше чуток.
— Веник я, — вместо приветствия добродушно сказал он. — Молоко принес. Михась сказал, чтобы перелил в банку стеклянную.
— Нет банки.
— В буфете, справа.
— Молоко нам только днем нужно будет, сейчас картошки начистить надо.
— Хочешь — помогу? — в глазах у Веника желание быть нужным.
— Зачем помогать? Нож один. На, бери его и чисти.
— Не надо, у меня свой перочинный имеется, — доверчиво улыбнулся Веник. Хорошо улыбнулся, дружелюбно. Алесику даже не по себе стало, стыдно как-то.
Начали вдвоем чистить.
— Ты не режь ее так, — посоветовал Веник. — Ты легонько ножом подцепляй, чтобы шелуха потоньше получалась. Тогда и порчи меньше, и начистим быстрее.
Закипела работа!
«Шурх-рах, шурх-рах, шурх-рах… Болт!» Это Веник готовую картофелину в кастрюлю с водой бросил.
У Алесика пока так не выходит, хоть он и старается. Но все же быстрее пошло.
На веранде жир на сковороде заскворчал, вкусный запах по кухне поплыл.
— Эй, бригада, как там у вас? — просунул в дверь голову Михась. — Кипяток готов.
Кастрюлю взяли «за уши» — Веник так про ручки сказал — и вдвоем занесли на веранду, на плиту газовую, возле которой стоял и колдовал над котлетами Михась. Алесик и один смог бы донести кастрюлю — не тяжелая ведь! — но вдвоем интереснее.
— Здорово настругали, — похвалил Михась. — И перемыли. Кипяточком залью, подсолю и на огонь. В момент закипит. А вам теперь салат с редиской приготовить требуется. Веди его, Веник, в огород! Мне некогда, котлеты смотреть надо, чтобы не подгорели.
Вместе с Веником редиску да салат рвали, вместе крошили («силос», как шутя сказал Веник, приготовляли), вместе и за стол сели. Веник вначале стеснялся, а потом сел. Возле Алесика.
Сопкие, разваристые картофелины Михась высыпал из кастрюли в глубокую тарелку, а котлеты так со сковородою и принес на стол, на подставку поставил.
Только Михась сесть приготовился, как на веранде кто-то затопал, и на пороге появился человек. Пожилой, словно доктор Жирмонов. Но с бородою. И в рубахе навыпуск, неподпоясанной, без ремня. Увидел Веника, строго спросил:
— Ты почему здесь? Разве дома не завтракал?
Веник покраснел и молчит. А во рту картофелина горячая и в руке вилка с котлетой.
— Он с нами, — заступился Алесик.
— Завтрак вместе готовили, — вставил слово Михась, — сейчас пробу снимает. Ну как, Веник, получилось?
— Я молоко принес и Алесю помогаю, — проглотил наконец горячую картофелину Веник.
— Вижу, как помогаешь, — усмехнулся бородатый. Ласково усмехнулся. И Алесик понял, во-первых, бородатый человек не сердитый и не страшный, а во-вторых, он и не старый вовсе. Борода у него не такая, как у старого деда.
— Вы по делу, Иван Акимович? — дует на горячую картофелину Михась. — А может, с нами за стол?
— Спасибо, завтракал, — степенно ответил бородатый. — Хотел тебя просить, чтобы мне помог бревно на сруб поднять: к обеду новый венок связать хочу. Только ты поешь. Я подожду.
Веник начал почему-то вертеться за столом, а Михась-младший просто сказал:
— Чего там ожидать! Пойдем поднимем, а тогда и завтракать буду.
И ушел с бородатым.
— Он кто? — спросил Алесик у Веника.
— Отец мой. Мы через улицу живем. Новый дом строим.
Михась не задержался. Но мальчишки успели уже достаточно набить животы, пока он вернулся.
— Эх ты — из-за стола сбежал! — скосил взгляд Алесик. — Мог бы поесть сначала. Бревно, надо думать, не убежало бы.
— Бревно-то не убежало бы, — усмехнулся Михась. — Только у нас, у Жирмоновых, закон есть: сначала людям, потом себе. К тому же просьба эта — считай, вызов по скорой помощи.
— Ну, так ешь теперь, «скорая», остывшие картофелины.
— Ничего, съем и такие. Они теперь, знаешь, какие вкусные! А Иван Акимович к обеду еще венок сруба свяжет. Это значит, что у Веника новый дом быстрее вырастет. А в новом доме куда веселее жить, чем в старом, правда, Веник?
Когда кончили с трапезой, Михась принес большой таз и чайник горячей воды. Алесь недовольно причмокнул губами.
— Ты что, дома посуду не моешь? — исподлобья посмотрел на него Михась.
— Мою. Два раза, — ответил Алесик.
— Так редко ешь? — изумился Михась.
— Нет, ем я четыре раза в день. А мою два. За год два раза. Восьмого Марта, в Женский день, и на мамин день рождения. По разу.
— Мне вот Михась-старший много про партизанскую жизнь рассказывал. — Михась-младший потрогал кончиками пальцев небольшие черные усики. — Лесные солдаты и еду варили сами, и белье стирали, и сами себе одежду шили.
— Сравнил! Тогда же война была.
— Была. Но кухни они не чуждались. И Зайчик, скажу тебе, также с партизанской кухни воевать начал.
— Зайчик мост помог сжечь! — фыркнул Алесик. — Он автомат, а не поварешку добыл себе в бою. Чтобы по фашистам строчить.
— Добыл. А потом две недели карантин на партизанской кухне отбывал. Тебе не рассказывали?
Алесику не понравилось и то, что Зайчик на кухне работал, и то, что об этом сообщил Михась. Да еще в такой неподходящий момент.
— Можно подумать, сам ты всезнайка! — снова фыркнул Алесик. — Даже знаешь, где нынче Зайчик находится.
— Примерно догадываюсь.
— А на празднике партизанском Зайчик будет?
— Если приедет, то будет.
— А ты… — у Алесика даже дух захватило, — ты мне его покажешь?
Михась отворачивается и смотрит куда-то вдаль. Молчит, не отвечает.
— Так покажешь нам? — переспрашивает Веник.
Михась поворачивается к мальчишкам:
— Сам как следует рассмотрю и вам покажу.
Как только за Михасем закрылась дверь, Веник налил из чайника горячей воды в таз:
— Кто дежурный по партизанской кухне — становись!
— Есть становится! — громко ответил Алесик.
Когда посуду вымыли, Веник попросил у Михася разрешения посмотреть кабинет доктора Жирмонова. Михась разрешил:
— Только, чур, руками ничего не трогать.
— Знаю, знаю! — радостно закивал головою Веник. — Я уже не раз там бывал. Трогать не будем.
Кабинет — это комната. Комната доктора Жирмонова. Вдоль стен стояли шкафы с книгами. Книги в толстых переплетах лежали и на темном полированном столе, возле которого стояло кожаное кресло, чуток отодвинутое, словно хозяин минуточку назад встал с него. Справа от кресла был мягкий диван, обитый красным, а над ним Алесик увидел рога. Он никогда еще не видел таких рогов. Большущие, приплюснутые, с отростками, в середине короче, а на концах длиннее. Алесику сразу бросилось в глаза, что на рогах висит настоящее охотничье ружье. Он подошел к дивану и начал рассматривать двустволку. Она, иссине-черная, местами вытертая до блеска, висела на широком потертом кожаном ремне с покрытой лаком темной ложей. Стволы были черные, вороненые, длинные, а само ружье, судя по туго натянутому ремню, достаточно тяжелым.
Алесику так захотелось к нему прикоснуться! Сам не зная как, он неожиданно очутился на диване, над которым висели шершавые на лопате и отполированные на отростках рога. Алесиковы пальцы пробежали по приятной гладкости покрытой лаком ложе ружья и вдруг почувствовали волнующее прикосновение холодной стали.
— Не трожь! — Алесик ощутил на плече неожиданно сильную руку товарища.
— Веник, это же настоящее ружье! Я должен его потрогать, в руки взять!
— Нельзя! Мы же слово дали!
Алесик охватил протянутую было руку и резко повернулся к товарищу:
— Ну и что, что нельзя? — процедил он сквозь зубы и посмотрел исподлобья. — Нас же никто не видит.
— А слово?
— Какое?
— То, что Михасю дали.
— Слова — не дрова: во рту не сгорят, на лбу шишку не набьют! — фыркнул Алесик.
— Нет! — Веник вдруг покраснел. — Обещанка-обманка только у обманщиков бывает! А у честного человека всегда все слова правдивые.
— Ты до противного похож на нашу учительницу, — Алесик скривил губы. — Все у нее правильно да ровненько должно быть. А я желаю ружье и все остальное ладошкой потрогать, в руки взять!
— Я к тебе в компанию не напрашивался, — тихо произнес Веник. — Не хочешь, могу уйти. Но Михасю я правду скажу, что ты тут…
И Веник направился к двери.
Алесик осекся. Горячность его мгновенно прошла. Он соскочил с дивана.
— Веник, постой! Не уходи. Ладно. Могу… и не трогать ничего. Не веришь? Вот в музей мы с классом в этом году ходили, и я ни до одного предмета не дотронулся. Хоть и не давал никому слова, а все равно — ни пальчиком.
Веник перебил:
— Я не умею так. По-моему, если уж дал слово, держи его. Всегда.
Алесик смотрел на товарища, словно впервые увидел его. А Веник вдруг сказал:
— Мы недавно про Зайчика вспоминали. Знаешь, как Зайчик слово свое держал?
— Как?
— Доктор Жирмонов рассказывал нам. Когда в класс на встречу приходил…
— Расскажи, Веник, ну, пожалуйста, — попросил Алесик.
— Слушай… Из города подпольщики связную к партизанам послали. Командир взвода разведчиков позвал Зайчика и говорит: «Пойдешь к городу. Там, у деревни Каменка, лес кончается и дуб старый, ветвистый растет. Связная к дубу придет. Встретишь ее и проводишь в отряд. Пароль — «Москва». — «Есть!» — отвечает Зайчик.
— И пошел? Пешком? — нетерпеливо переспросил Алесик.
— Пешком, конечно. Как же еще?.. До Каменки добрался и дуб на опушке нашел. Ждет-ждет, а связной нет. Переночевал под дубом. Утром проснулся — нет никого. Еще день и ночь прошли. А связная не приходит. Что делать? Сухари у Зайчика кончились, есть нечего. В лесу, правда, ягоды были. Но если пойдешь их собирать, можешь связную прозевать. Придет она, не встретит никого, сама начнет пробираться. Или назад вернется. На немцев или полицаев, на засаду ихнюю попадет. Вот потому Зайчик и не ходил за ягодами. Росы полижет-полижет, травки пожует, выплюнет, и все. А с поста своего не сходил более трех суток. На четвертые конная партизанская разведка подобрала его. На коня посадили — сам идти он уже не мог… Вот как Зайчик держал слово, данное командиру! Одно всего слово — «есть!»
— А она, Веник, что с нею?
— Связная? Ее немцы арестовали при выходе из города. Потому и не пришла.
— Убили?
— Не-ет, — засмеялся Веник. — Она очень смелая и хитрая была. Обдурила их и сбежала. Иди сюда!
Веник взял за руку Алесика и подвел к одному из двух больших шкафов. В нем за стеклом стояли разные книги в толстых переплетах. Половина одной из полок была пустой, без книг. Но не совсем пустой, потому что на ней лежали самые удивительные вещи: старая обшарпанная кобура из-под пистолета, темный командирский ремень с позеленелой пряжкой, потемневший металлический кипятильник для шприца, несколько непонятных вещей — то ли ножницы, то ли щипчики, наверняка, докторские принадлежности. Чуток в стороне лежали деревянная трубка, которою больных слушают, зажигалка, сделанная из винтовочного патрона.
Алесик крепко сжал руку Веника:
— Это все партизанское, оттуда?
— Сам видишь. Да ты вон куда погляди, — показал Веник в угол полочки.
Алесик посмотрел и увидел самодельный нож в кожаном чехле. Ручка ножа была сделана из цветного целлулоида. А на кожаных ножнах хорошо видна была надпись, выцарапанная чем-то острым: «Ксении от Зайчика».
— Веник, это его нож?!
— Его.
— А Ксения — она кто?
— Та самая связная. Нож ей Зайчик подарил.
— Ты видел ее?
— Чудак! Тетя Ксения — соседка наша, мать Михася. Сейчас она в городе, в больнице…
— Болеет?
— Два месяца уже…
— Веник, знаешь, я тоже больше пустых обещалок давать не буду. Никогда-никогда! «Честное… партизанское!»
Две легковушки подкатили к дому Жирмоновых, когда уже вечерело. Первым подъехал знакомый Алесику вишневый «Москвич», а вслед ему плавно подрулила светло-кофейная машина незнакомой марки. Михася не было: Ивану Акимовичу дом помогал строить. Алесику приказано было гулять во дворе, гостей караулить.
Захлопали дверки машин.
— Вот мы и дома! — громко объявил доктор Жирмонов.
— Папка-а! — Алесик увидел отца и побежал к нему.
Папа подхватил Алесика, подбросил вверх, поймал и поставил на землю.
— Здоровайся со всеми! — приказал он.
— Добрый день! Ой, добрый вечер! — Алесик только сейчас заметил, что рядом с отцом стоят и Цыбульский в своем синем берете, и немолодая женщина в бежевом костюме, и еще двое мужчин: один с седыми висками и пустым левым рукавом, второй — очень похожий на первого, но молодой, с такими же голубыми глазами, прямым носом и волевой складкой возле губ.
Папа пригладил Алесику волосы, легонько подтолкнул его вперед:
— Мой сын Алесь. Прошу любить и наказывать, если заслужит.
— С лица похож, остальное — увидим, — тихо произнес Жирмонов.
— О! Какой карош сын! — воскликнул с непривычным произношением седой однорукий мужчина. Алесик догадался, что он иностранец.
— Иди ко мне, мой маленький, — не успел Алесик опомниться, как полная женщина подхватила его, прижала к себе, начала гладить по голове. А в Алесиковой руке как-то сама-собой появилась шоколадка.
— Вы тетя Ксения? — еще не веря своей догадке, спросил он.
— Ксения, Ксения, мой хороший.
— А где это наш шелопай? Наверняка, у соседа сруб складывает. Вот непоседа! — с сердцем произнес доктор Жирмонов. И непонятно было: хвалит он сына или, наоборот, недоволен им.
— Михась-младший — не шелопай, — заступился Алесик. — Он к экзамену подготовился уже, толстую книжку прочел. Всю-всю прочел! Я только забыл, как она называется. А что помогает, то это по закону Жирмоновых так надо.
— По какому закону? — удивился Цыбульский.
— Да ну их! — махнул рукою доктор. — Пошли в дом.
Гости не спеша направились в дом. Веселыми голосами и топотом заполнили коридор, прихожую.
— Ну и удружил мне Михась-старший! — все вздыхала тетя Ксения. — Привез полный дом гостей, а по углам, куда ни глянь, беспорядки.
И все что-то убирала с кресел, с комода, поправляла шторы на окнах, суетилась.
— Брось, Ксения, — взял ее за руку Жирмонов. — Присядь-ка лучше.
Тетя Ксения как-то бессильно опустилась в кресло.
— Тетя Ксения, а вы тогда, во время войны, какой были? — спросил, подойдя к ней, Алесик.
— Была я худенькой девочкой, которая очень боялась майских жуков. А твой папа однажды мне этих жуков целую горсть за ворот напустил. И я визжала от ужаса. Когда они ползали по спине и царапались.
— И про жуков не забыла? — удивился отец Алесика. — Ну и память у тебя, Ксенька!
В дом вошел Михась-младший.
— А-а, вот и он! — оживился доктор Жирмонов. — Меньший мой. Старший на Дальнем Востоке, служит. Этот — моя хозяйка, помощник, а еще студент. Михась, ты молодчина, с заданием справился, кажется, присмотрел малого.
— Нашего гостя, отец, зовут Алесем.
Все засмеялись, а доктор Жирмонов склонил голову перед Алесиком:
— Виноват, виноват. Больше не буду малым звать… Михась, поставь чайник на плиту. Покуда закипит, я в больницу съезжу.
— Я привыкла уже, что он там днюет и ночует, — вздохнула тетя Ксения.
Жирмонов вышел. Тетя Ксения и Михась начали управляться на кухне. Дядя Андрей им помогал.
Алесик нашел минутку и спросил у отца:
— Папка, а те двое — кто они?
— Немцы. Старшего, который без руки, зовут Курт Пильцер. Помоложе — его сын Отто.
— Тот самый Курт Пильцер? — чуть не запрыгал от радости Алесик. — Немец — советский партизан?
— Партизан, партизан. Тебе-то откуда известно? Да потише ты, Алесик! На нас уже смотрят…
Алесик покраснел, опустил голову. Седой, с мужественным лицом мужчина с пустым рукавом усмехнулся, подбодрил Алесика:
— Карош парень!
— Сын партизана! — улыбнулся отец и подмигнул Отто. Тот подошел к Алексику, протянул руку:
— Будем знакомы. Меня зовут Отто. Может, пройдем в сад?
Так и сделали. Со двора в сад — небольшая калитка, от которой тропинка вела к старым яблоням. В конце сада Алесик увидел уже знакомые ему две высокие груши, вишни.
— Сюда пойдем, к красной смородине, — потащил за рукав Отто Алесик.
— Она уже должна быть спелой, приятно кисловатой, — согласился Отто.
— Отто, а ты очень хорошо говоришь по-нашему.
— Я учился в Советском Союзе.
— Про Курта Пильцера мне уже рассказывали, а про тебя нет.
— Это потому, что во время войны меня, как и тебя, еще на свете не было.
Алесик сорвал гроздь, усыпанную прозрачными розовыми ягодами, поднял к глазам. Прижмурился и посмотрел через гроздь на заходящее солнце, которое ярко-багровым шаром опускалось за липы.
Принялись за кисловато-сладкую нежную смородину.
— Отто, — вдруг спросил Алесик, — а что теперь немцы делают?
— Как живут граждане ГДР? Так я тебя понял?
— Ага.
— Они делают отличные машины и аппаратуру, выращивают хлеб, строят мирную и радостную жизнь. И, конечно, охраняют ее.
— А ты?
— Я… военный.
— Мой папа тоже военный, хоть и одет в гражданский костюм. Но он так редко бывает дома, а всё в далеких поездках. Служба у него такая.
— Понимаю. — Отто вдруг вытянулся перед Алесиком и щелкнул каблуками. — Лейтенант пограничных войск Германской Демократической Республики Отто Пильцер!
— Мой папа майор… Ну, как тебе смородинка? Нравится?
— Чудесные ягоды! Я тебе, Алесь, значок красивый привез и еще автомат. Игрушечный. Так строчит! Пойдем к автомобилю — дам.
— Отто, а ты разве знал про меня?
— О, так! Конечно, знал. Отец твой рассказывал. Он бывал у нас дома, под Берлином. Зимою… Знаешь, наши старики не только вместе воевали, но и друзьями были. Спали в лесу рядом, спиною к спине, чтобы теплее было. Однажды, когда из окружения прорывались, на счастье и память, кто жив останется, один другому подарок сделали… Как это по-русски будет?.. Ну, обменялись вещами. У тебя есть бинокль? Твой отец говорил, что ты его бережешь.
— Так мой немецкий бинокль — это подарок Курта Пильцера? — перебил взволнованный Алесик. Мне папка ни слова…
— Твой отец — настоящий солдат. А солдаты народ не болтливый.
— Он только сказал: «Придет время, подрастешь, поедем в те места. Там и расскажу».
— Правильно. Как сказал, так и вышло.
— Отто, а фашисты снова могут появиться?
— Пока есть капитализм, всё может случиться. Но мы теперь крепко держимся за руки. И фашизм не пропустим!
…Чай пили на веранде, за круглым столом. Сели без доктора Жирмонова: его еще не было из больницы.
— А все-таки вы с Куртом молодцы, что отыскали спрятанное! — с удовольствием потер руки Цыбульский и посмотрел на Пильцера и Алесикового отца. — Сколько имен партизан, которые погибли, будут увековечены! А главное — бригада же наша теперь живая, хлопцы!
— Клянусь моей правой здоровой рука, что ты сказал правда! — воскликнул Курт Пильцер. — Нельзя, чтобы все — как это у вас говорят? — О, вспомнил, мохом поросло. Нельзя! Большая боль нельзя забывать.
— А помнишь, Курт, как мы здесь воевали? — Цыбульский задумчиво посмотрел вдаль. — Как трижды штурмовали эти самые Бородовичи?
— О, я всё отлично помню, Андрей! Особенно последний штурм. Пулеметы эсэсовцев — та-та-та! — прижали нас к земля, атаке капут, захлебнулась, в моя винтовка пулей приклад расщепило. А ты, Андрей, вскочил под огнем и орешь: «Хлопцы, вперьед! За мной!» Я и побежал с поломанной винтовка.
— Было, Курт, было… В этом штурме мы размели гарнизон Бородович, хоть и хлопцев наших полегло немало.
— А я себе новенький «шмайсер», автомат, добыл.
— Помнишь, Курт, как мы с тобою возле деревни Чикуны на колонну гитлеровцев наткнулись?
— О, майн готт! Мой бог! Мы чудом спаслись тогда.
— Помнишь, бросили фурманку и лататы по кустам? Добежали до леса и только там попадали на землю. Над головами нули тиу да тиу, а ты осмотрелся, что котелок твой автоматной очередью иссечен, и ужас как разозлился! Прямо беда.
— О, так! Это был отличный котьелок. Из него я всегда ел с большой аппетит!
— Ты и с миски потом неплохо хлебал.
— О! У меня был партизанский аппетит!
— А помнишь, как тогда возле Чикунов было? Я тебя за полу шинели хватаю, в лес тащу, кричу в ухо: «Ты куда?! Ошалел?! Нас двое, а их с полсотни!» А ты рвешься назад и орешь: «За такой котелок я всю полсотню…»
…Бывшие партизаны говорили и говорили за столом, вспоминали бои, походы, пережитое. И чай их остывал, а тетя Ксения уже не упрашивала попробовать прошлогоднего малинового варенья или свежего медку. Она тоже забыла про чай и давай вместе со всеми вспоминать.
Алесик слушал-слушал, потом слова начали долетать до него отрывками и словно издалека. Он стал тереть глаза, но ему все равно казалось, что за столом две тети Ксении — одна большая, взрослая, пожилая, а другая маленькая — и много-много людей, знакомых и незнакомых.
— Уснул, Алесь? — наклонился над ним папа.
Алесик не ответил, прижался к теплой и сильной отцовской руке.
— Бойцам тоже отдых нужен, — заметила хозяйка.
Папа встал, взял Алесика на руки и понес в комнату, где им была послана постель. Одна на двоих.
— Папка, а где ты так долго был? — спросил в полудреме Алесик. — Я тебя ждал-ждал…
Отец раздел сына и ответил:
— Мы поехали в лес и искали спрятанные там партизанские документы. Которые перед прорывом блокады закопали.
— Нашли? — тихо спросил Алесик, не раскрывая глаз.
— Нашли, сынок, и документы, и…
Больше Алесик ничего не слышал. Он спал.
Так всегда бывает: надо в школу идти, так спится, вставать неохота. А сегодня и поспать бы можно — нет, сам проснулся, и ни за что глаза снова закрываться не желают.
Вчера вечером сидеть бы Алесику да слушать, слушать воспоминания партизан, так нет же, сон навалился. А сегодня сна будто и не бывало.
Зевнул, вспомнил, что нынче праздник в Красоборе. И даже остатки сна исчезли. Ни в одном глазу их больше не было. Но Алесик чувствовал, что вставать рано.
За раскрытым в сад окном, за яблонями, всходило солнце. Его луч прошелся по узорчатой гардине, которая качалась под легким утренним ветерком, и удобно улегся под потолком на голубых полосках обоев.
Алесик прислушался. Где-то далеко урчал трактор. И еще какой-то незнакомый гул ворвался в комнату. Алесик даже перевернулся на живот, чтобы лучше расслышать этот звонкий, как от заводской пилы, но более ровный и широкий звук. Перевернулся он, наверное, слишком резко, отчего пружины в кровати заскрипели.
Раскрыл глаза папа. Алесик давно уже удивлялся тому, как просыпается отец. Спит-спит и вдруг открывает глаза. Сразу. А дышит ровно, как и до этого. Не шевельнется, и смотрит спокойно, все понимая. Будто и не засыпал вовсе. И не поймешь: спал он до того или просто лежал с закрытыми глазами.
— Папка, что это гудит?
Отец ответил сразу, будто давно ожидал вопроса Алесика:
— Моторы электродоек. Где-то за рекою, в деревне, ферма, и там утром коров доят.
— Папа, что вы вчера в лесу делали?
— Я же тебе рассказывал.
— Спать крепко хотелось, не помню.
— Искали спрятанные во время блокады документы.
— Нашли?
— Часть отыскали.
— А блокада — это что?
— Блокада… — отец посмотрел на часы. — Слушай, Алесик, впереди нелегкий день. Может, соснем еще чуток, а уж потом про блокаду, а?
— Не-е, я не хочу в такой день спать. Лучше расскажи про войну. Ты давно обещал.
— Гм… Может, ты и прав. — Отец задумался. — Пожалуй, так. Действительно, в такой день никак нельзя долго спать… Блокада… Ты спрашиваешь, что такое блокада… Представь огромный лес.
— Красобор?
— Да. В лесу партизанская бригада. А вокруг фашисты. Окружили партизан. С каждым днем труднее и труднее отбиваться партизанам. Кончились продукты. Сначала съели лошадей, которые еще в обозе были. Соли, хлеба и муки не было даже раненым. Воду брали из болота.
— Папка, вода же в болоте грязная?
— Для нас, сынок, она была самой чистой и целебной. Только бы была. Когда кончилась конина, начали есть кору с сосен, ягодник, стали варить бульон из солдатских ремней. Трудно было, очень трудно. Но заставить нас сложить оружие фашисты так и не смогли. После многих атак они выбили бригаду на Сухую Гору, отрезали от болота.
Жажда была страшнее голода. Мы добывали воду в ложбинке, в прокопанной ямке. Ржавая вода пополам с грязью находилась только на дне и, выбранная, набегала очень медленно. Ее, процеживали через гимнастерку и оставляли лишь для тяжелораненых да станковых пулеметов. Остальные партизаны лизали ночную росу с черничника.
— А ягоды? Надо было есть ягоды! Они кисленькие, и враз пить перехотелось бы!
— Ягоды, сынок, все, даже зеленые, мы съели еще в самом начале блокады… Пробовали с боем прорваться назад, к болоту — не вышло. Каждый день над нами кружил фашистский самолет-разведчик — «рама». После него прилетали бомбардировщики с черными крестами на крыльях и грязно-желтых фюзеляжах и сбрасывали на лес бомбы.
Но мы старались обмануть врага. На едва приметных бугорках строили окопы и траншеи. Где слегка маскировали, а где и так оставляли.
— Немцы же их могли заметить с самолетов!
— А нам того и надобно было. Это не настоящие укрепления были, а ложные. Немцы их засекали, а потом старательно бомбили с воздуха, обстреливали минами да снарядами.
— А как же партизаны?
— Мы в то время находились в хорошо замаскированных щелях и блиндажах совсем в другом месте. И когда каратели, полагая, что партизанам капут, почти спокойно шли считать убитых, поднимать над Красобором фашистский флаг, мы со своих замаскированных позиций такой капут им устраивали, что они бросали оружие и убегали, кто как мог.
— Но фашисты же видели, откуда вы стреляли?
— Конечно, видели. Они не дураки были. И все же, пока прилетали самолеты, мы меняли оборону. И они вновь бомбили и обстреливали пустое место.
— Здорово!
— Не так это легко все было. Бойцы устали до невозможности, были исхудалые и изможденные. А нужно было не только вновь и вновь отбивать атаки фашистов, но и строить новые и новые укрепления, траншеи, блиндажи, ремонтировать разрушенное взрывами. Да и потери мы все же несли.
Вышла со строя партизанская рация. Командование посылало разведчиков через кольцо окружения в другие бригады. Но никто из посланных назад не возвращался.
Каратели установили громкоговорители и на весь лес кричали, чтобы партизаны сдавались, обещали дать хлеб и сколько хочешь воды. Говорили, что все равно никто не вырвется из «кольца смерти».
— Неужели вы поверили?
— Ну что ты! Цену фашистскому вранью все хорошо знали. Видели своими глазами, что они с советскими военнопленными делали. А к партизанам у гитлеровцев была особая жестокость. К тому же закон был у нас: партизан живым врагу не сдается. Последняя пуля, граната — себе. Но вот вопрос: и умирать ни за что ни про что в фашистской ловушке никто не хотел.
Смотрели на небо: хоть бы дождик пошел. А на том небе, как нарочно, ни облачка.
— Папочка, подожди…
В горле Алесика все пересохло. Он закрыл глаза. И сразу перед глазами встал не виданный никогда Красобор, обожженные взрывами и иссеченные осколками деревья. Он услышал: «Рус партизан, сдавайса!» А партизаны лежат, молчат, сжимают автоматы и пулеметы с наполовину пустыми дисками и слизывают почерневшими губами капли утренней росы с уцелелой травы и истоптанного, обожженного ягодника. Солнце встает над лесом горячее и беспощадное.
Алесик прижался к отцу — крепко-крепко!
— Что ты, сын? — встревожился отец. Он приподнялся на локте и посмотрел на Алесика: — Может, тебе еще рано про такое рассказывать?
— Рассказывай, папочка, рассказывай! Прошу тебя! Я уже большой, ты все-все мне рассказывай! — Алесик прижался щекой к сильной отцовской руке и вновь начал умолять: — Пожалуйста, папка, продолжай. Я тебя очень, очень прошу!
— Ну хорошо… Хуже всего было то, что у нас кончались патроны и гранаты. А снарядов да мин давно уже не было. Командование бригады решило: закопать пушки и минометы, чтобы не достались врагу, а самим разделиться на маленькие группки и прорываться. Так мы и сделали.
— Так же вокруг фашисты были!
— Да, мы шли на верную смерть. Но выбора не было… В нашей группе семеро оказалось, в том числе командир бригады.
— Папка, ты же говорил, что в отряде «Мститель» воевал?
— Это в самом начале. А во время блокады я уже в бригадной разведке был… Так вот, перед отходом собрали документы, списки партизан, связных, а также тех, кто врагу помогал. Все это в две большие оплетенные лозовыми прутьями бутыли затолкали. Заткнули, смолой залили. И закопали — одну при мне, под пнем, вблизи старого дуба. Приметное место было. Разумеется, замаскировали травою, разным лесным хламом забросали. Потом знамя бригады сняли с древка. Командир гимнастерку — с себя, обкрутился знаменем, вновь оделся.
Патроны, гранаты поделили и поползли.
Поначалу тихо было, потом вдруг справа застучали пулеметы, началась частая пальба. Мы поняли, что одна из групп наткнулась на врага и ведет свой последний бой.
Услышали стрельбу и в других местах. А у нас пока тишина, хоть по времени догадываемся: ползем через расположение немцев. Ползли гуськом, один за другим. Первым Курт, за ним почти рядом я, чуть сзади за нами остальные. Командир со знаменем в середке. Ползли, ползли, и вдруг слева: «Хальт!» Стой, значит, по-ихнему. И просто над нами ракета. А потом как секанут из пулемета длиннющей очередью!..
Отец умолк, задумался. Алесик ожидал, боясь потревожить.
Наконец, отец вздохнул и продолжил:
— …Мы с Куртом забросали гранатами тот пулемет. Но тут такое началось! Со всех сторон стреляют, пули трассирующими огнистыми пунктирами ночь прошивают. Курт вправо подался, я за ним. Вдруг он спрашивает: «Где командир и остальные?» — «Не знаю», — отвечаю ему.
Мы тогда с Куртом назад. Стрельба вроде слабеть стала. Немцы впотьмах не осмеливались прочесывать лес. Да и бесполезное это дело… Нашли мы командира и еще двух наших. Все трое были убиты первой пулеметной очередью.
Меня душили слезы. Я никак не мог поверить в смерть нашего комбрига.
«Мы отомстим! — Курт положил мне на плечо свою широкую ладонь. — А пока надо гранаты и патроны у геноссе взять. И автомат командира. Это последний подарок товарищей нам. И наказ отомстить!»
Я стащил с себя гимнастерку и обвернулся знаменем бригады, так же, как это сделал командир час назад. Знамя было теплое от его тела и с одной стороны влажное и липкое. Я догадался: кровь комбрига.
Курт почувствовал, как дрожат мои руки, и помогал мне.
«Фашисты дорого заплатят нам за это», — не сказал — поклялся он.
Мы спешили: вот-вот начнет светать — летняя ночь короткая. Стреляли где-то дальше. Выстрелы и взрывы то разгорались с новой силой, то затихали.
Пробрались к болоту. И хоть надо было торопиться, не выдержали, припали к черной грязной воде. Пили, пили и напиться не могли. «Все, — уверенно бросил Курт, когда утолили жажду, — тут они нас не достанут».
А вышло иначе. На болоте находились фашистские посты. Один из них услышал, как хлюпала вода под подошвами наших дырявых сапог. Снова стреляли по нас, прошивали пулями все вокруг, освещали ракетами. А мы вжимались в порослые мохом купины, в болотную грязь. Курта ранило в шею и в руку. Я помогал ему. Вокруг слышались немецкие команды, обрывки коротких настороженных разговоров. Курт тащил меня то влево, то вправо, то назад. Уже начало светать, когда мы вышли на широкую лесную дорогу. И нечаянно наткнулись на машины, покрытые пятнистым маскировочным брезентом. Возле машин стояли пушки. Они были отцеплены, с раздвинутыми лафетами, стояли в боевом порядке. Видимо, недавно еще по партизанским позициям огонь вели. Часовые и расчеты вначале нас не заметили. Немцы стояли кучками, о чем-то переговаривались, тревожно прислушивались к вспыхивающей отдаленной стрельбе. Мы резанули очередями по ним первые. Курт стрелял, не снимая с плеча автомата, одною рукою. Ударили длинными очередями. Не целясь, в упор, не жалея патронов. И бросились между машин на другую сторону. Проскочили дорогу, вырубку и быстрее за деревья, в чащобу. Смотрю, а Курт здоровой рукою тащит пустой ящик от снарядов. «Тебе что, трофеи понадобились? — сердито спрашиваю у него. — Тут бы ноги с головою вынести да знамя уберечь! Тогда и бригада жива будет!»
— Почему жива? — спросил, не поняв Алесик.
— Есть у военных закон: покуда знамя при них, войско не разбито. И пусть себе хоть один человек останется, а уцелело знамя — боевая часть живет, целой считается. А пропало знамя — пропала часть, нет ее, расформированной будет, хоть все живы да целехоньки. Потому так берегут солдаты знамя, как честь свою, все делают, чтобы в руки врага оно не попало. Теперь понял?
— Ага.
— …Спросил я у Курта, а он мне в ответ: «Видишь — все больше светает». — «Вижу, говорю, и что?» — «А то. Покуда совсем не рассвело, надо знамя во что-либо завернуть и закопать. Кто из нас уцелеет, вернется и найдет его».
— И вы…
— Мы так и сделали, потому как выхода не было. Я в свою гимнастерку завернул знамя. Сверток в пустой ящик положили. Кинжалами вырыли яму под большим камнем, опустили туда ящик, засыпали песком, забросали травой, сучьями.
— А сами?
— Поползли дальше. Автоматы наши пустые были, без патронов. Я отдал Курту свой «вальтер» — небольшой трофейный пистолет. Себе оставил последнюю гранату-лимонку. Вот и все наше вооружение.
— Кинжалы еще были, — вспомнил Алесик. — Ты сам говорил.
— Были, — подтвердил, вздохнув, отец. — Пока мы знамя прятали, и вовсе рассвело. Но солнце еще не всходило. В разных концах леса слышались одиночные выстрелы и автоматные очереди: каратели уже начали прочесывать лес.
«Переждем день?» — предложил я Курту. Он не согласился: «Надо подальше отойти. Тут все обыщут».
Двинулись. Немцев не видно было, и мы шли во весь рост. К тому же Курт уже ползти не мог. А нести его на себе у меня не хватило бы силы. Не прошли и полкилометра, как нас заметили и снова начали стрелять. Мы упали на влажную от росы траву, между деревьев. Курт тихо сказал: «Двоим умирать нельзя. Один должен спасти знамя. Ползи, я прикрою».
Пополз. Выстрелов Курта не слышно было. Догадался: он бережет патроны, подпускает врагов поближе.
Немного отполз, потом подхватился и побежал. Немцы — их четверо было — бросились в погоню. Сообразил: хотят живым взять.
Первым бежал здоровенный рыжий ефрейтор. Оглядываясь на ходу, я хорошо видел его широкоскулое красное лицо. Автомат болтался у него на толстой шее. Ефрейтор бежал быстро. А меня, измученного голодом, силы оставляли. Чувствовал: вот-вот повалюсь, упаду, и краснолицый ефрейтор всей своей громадной тушей навалится на меня.
Дорого бы дал я, чтобы в моих руках оказался пистолет, хотя бы с одним единственным патроном!
А ефрейтор был уже совсем близко… Тот ефрейтор, его слоновый топот и сопение за плечами ко мне потом часто возвращались во снах, как и другие ужасы блокады… Отец на минутку смолк, задумался.
— Папка, что же ты, а?
— Я на ходу выхватил из кармана гранату, дернул кольцо и, не оглядываясь, бросил лимонку за левое плечо. А сам с размаху нырнул под старый еловый выворотень. «Не взорвется, думаю, граната, все, конец».
Граната взорвалась. Рыжего ефрейтора разнесло в клочья. Я подхватился и бросился в молодой и густой ельник. Он и спрятал меня от погони. Немцы начали обстреливать ельник вслепую. Меня жигануло в плечо. Пролежал без сознания день, а ночью побрел, не зная куда. Повезло. Меня подобрали люди. Перевязали, выходили, а потом завезли в соединение партизан, которое рейдом шло в Польшу.
— Папа, а ты никому не рассказывал, где знамя спрятано?
— Обо всем я доложил командиру новой бригады.
— Тогда вы поехали и выкопали знамя?
— Не забывай, что шла война. Мы воевали в Польше. Мою записку переслали через линию фронта в Москву.
— А потом?
— Потом были бои, освобождение, соединение с Красной Армией и фронт. Ну, и наконец, сам знаешь, победа. И служба далеко-далеко от этих мест.
— А куда же Курт пропал? Почему он знамя не откопал?
— Курт не пропал. Его подобрали разведчики одной из спецгрупп, когда фашисты лес оставили. Отправили Пильцера самолетом на Большую землю, за фронт. Там вылечили и… Словом, услышал я о нем лишь через много-много лет после войны, в Германии, когда встретился с Отто Пильцером.
— Мне Отто говорил, что ты был у них.
— Успел сообщить?.. Курт рассказал, что разведчики тогда же хотели по его словам и описаниям найти знамя, но не смогли. — Отец посмотрел на часы. — Алесь, пора вставать. Подъем!
— А знамя? Где оно теперь? Скажи, папка!
— Не скажу. Это пока тайна. Ну, по-о-о-дъем! Зарядку делать, умываться и гладить одежду к празднику!
Машины идут в Красобор. Бегут желтые, голубые и салатовые автобусы с красными флажками, которые трепещут на ветру. Едут большие и малые грузовики, борты которых украшены кумачом и зелеными ветками. Кузова грузовиков заставлены скамейками и стульями, а на них — по-праздничному одетые люди. Мчатся трудяги-»газики», которых почему-то все упорно называют «козликами», упрямые «Запорожцы», настойчивые «Москвичи», быстрые «Жигули», стремительные «Волги». Едут жители Бородович и всех окружающих деревень. Едут в Красобор, на партизанский праздник, на большой праздник Освобождения.
Алесик едет в машине Пильцеров. Отто за рулем, Курт рядом, а папа, Алесик и Цыбульский на заднем сиденье. Они мчатся вслед за вишневым «Москвичом» Жирмоновых.
У папы и Цыбульского на груди ордена и медали. У Цыбульского еще и крест какой-то на ленточке.
— Дядя Андрей, — спрашивает Алесик, — а почему у вас крест?
— Это боевой орден Польской Народной Республики. Крест отважных.
У Алесика новый вопрос:
— А за что вам его дали?
— За освобождение Польши. Получил после войны.
Курт Пильцер повернулся с переднего сиденья. Зазвенели медали на его груди, и даже боевой орден виден стал.
— Алесь, ты приезжай к нам. Я тебе новую Германию покажу — Германскую Демократическую Республику! Увидишь, как живут немцы в свободной Германии. О, я тебе многое покажу. За эту социалистическую Германию немало немцев сражалось.
— Дяденька Курт, вам руку фашисты в Красоборе отбили?
— О, найн. Нет. Те раны зажили. Руку я потерял в боях за освобождение Берлина. Приезжай, мой малшик, я тебе все покажу.
Машины подъехали к повороту вправо. Тут стояли юноши с красными повязками на рукавах и комсомольскими значками на белых сорочках. Над дорогой на двух стойках висел огромный транспарант: «Пожалуйте в Красобор на праздник Освобождения!»
Сюда и заворачивали машины.
Дорога пошла лесом. То тут, то там на золотистых стволах сосен алели флажки и указатели: «До места торжественного церемониала два километра», «…один километр».
Наконец «Москвич» Жирмоновых, который ехал впереди, остановился. И Алесик сразу увидел огромную поляну, машины на ней, киоски, палатки с продавцами в снежно-белых халатах, автолавки с распахнутыми сзади дверцами. И огромное множество по-праздничному одетых людей.
— Прибыли, — Цыбульский открыл дверки машины. — Ну, Алесь, здоровайся с Красобором!
Алесик не знал, всерьез все это говорит дядя Андрей или шутит, на всякий случай тихонько сказал высоким золотистым соснам:
— Добрый день, старый Красобор!
— Сперва зарегистрируемся, что прибыли, — посоветовал Жирмонов.
Они пошли по боковой дорожке, на которой стоял указатель: «Регистрация партизан бригады имени Кутузова». Дорожка была посыпана желтым песком. Не прошли и двадцати метров, как увидели под высокой сосной стол и двух девушек с красными повязками. На повязках надпись белым: «Регистратор». А на сосне висела табличка: «Отряд № 1. «Смерть фашизму!»
— Вы чьи, товарищи? — спросила белокурая девушка.
— Свои, — улыбнулся папа. — И пароль знаем: «Красобор».
Девушка удивленно посмотрела на него.
— А где отряд № 3, «Боевой»? — заволновался Цыбульский.
— Пройдите, пожалуйста, по этой тропинке влево. Там, за ореховым кустом, стол «Боевого», — вежливо подсказала девушка.
— Где ест спецгруппа? — приблизился к столу Курт. Обе регистраторши с интересом уставились на него. И так же вместе затараторили:
— По этой дорожке дальше — спецгруппа, штаб и госпиталь. Может, вас провести, товарищ?
— О, найн! Данке шён! Большой спасибо.
Курт, папа, Отто и Жирмоновы отказались от помощи и пошли к своему столу.
Алесик уже хотел следом за ними податься, как почувствовал, что кто-то легонько тронул его за рукав. Оглянулся — Аля.
— Ты?! — удивился и обрадовался ой.
— Я, — улыбнулась она. — Добрый день! Побежали в лагерь?
— В какой лагерь? — не понял он.
— В партизанский.
— А где он?
— Рядом, за поворотом.
Алесик посмотрел в ту сторону, где отец обнимался и здоровался с пожилыми людьми, минутку помедлил и, наконец, махнул рукою:
— Побежали!
За поворотом дорожки время будто отодвинулось назад, в грозные годы. Перед Алесиком был настоящий лагерь партизан. У сосны стоял стол, сбитый из кольев, рядом колоды — стулья. Над ними небольшой навес.
— Пост дежурного по лагерю, — разъяснила Аля.
— Ты откуда знаешь? — недоверчиво посмотрел на нее Алесик. — Тебя небось тогда и на свете не было.
— Мне дедушка рассказывал. Не думай: дедушка Луста был тут главным, когда этот лагерь заново строили.
— А там что? — Алесик влево махнул.
— Шалаши. Идем посмотрим.
Шалаши огромные, просторные, сделанные из жердей и обложенные сверху еловыми лапками. «Чтобы побольше партизан вместилось и чтобы от дождя спрятаться могли», — догадался Алесик.
В середине шалашей лежало сухое сено. Наверное, от него стоял вокруг приятный стойкий запах. Алесик решительно сделал вперед шаг, другой и — бухнулся на пахучий суходольник.
— А ну вылезай! — рассердилась Аля. — Ишь разлегся, как у себя дома! Это лагерь — памятник, а не парк отдыха! Видишь, как много людей вокруг, а ни один в шалаш отдохнуть не лезет.
Вокруг действительно гуляло немало народу. Люди ходили, переговаривались, рассматривали партизанскую базу. Но никто в шалаши не влезал.
— Я хотел посмотреть, как спалось партизанам.
— Не сердись, Алесик, — подобрела Аля. — Пойдем дальше.
Шалашей было несколько. Все большие, присадистые, с толстым настилом.
— Колодец партизанский, — показала Аля на маленький сруб, что едва поднимался над землей.
Сруб был сложен из белых, аккуратно очесанных бревен.
Заглянул Алесик в середину сруба и близко-близко — рукой достанешь — увидел черную воду.
— Неужели колодец с войны сохранился? — недоверчиво спросил Алесик.
— Упал, обвалился, с войны который. А этот дедушка с бригадой плотников на том же месте восстановил. Во-он те старые бревнышки видишь?
Глянул Алесик и удивился:
— Дрова гнилые?
— Не дрова, а остатки старого партизанского колодца. Откопали их.
— Интересно!.. А там, Аля, что?
— Навес для отдыха и место, где винтовки и пулеметы ставили. Дальше траншеи, окопы…
— Где?!
— Да вон же! Идем ближе, увидишь.
Они влезли в один окоп, потом в другой, третий, затем в узкую изгибистую траншею.
Осмотрели партизанскую кухню, черные огромные котлы, висевшие под открытым небом над остывшей золой. Вдруг Алесик воскликнул:
— Смотри, Аля, настоящий блиндаж!
— Не блиндаж, а штабная землянка, — поправила «экскурсовод». — Дальше госпиталь, землянка радистов, разведчиков, склад.
— Алечка, а нам в середину землянки войти можно? Так хочется…
— М-м… Можно. Мы с дедушкой тоже заходили. И в склад оружия. Смотри только под ноги.
Они спустились в штабную землянку. Дохнуло прохладой, сырой землей и смольным деревом.
В землянке, справа в углу, стоял стол, слева и спереди — широкие лавки. Вот и все, что вначале разглядел Алесик.
Свет падал в землянку откуда-то сверху, через крохотное окошечко под потолком.
— Аля, — Алесик проглотил комок в горле, — они тут сидели, перед тем как идти в бой?
— Тут. Где же еще?
— А можно мне за их столом на колодке присесть?
— Присядь, — вздохнула она. Помолчала и добавила, словно в оправдание: — Ты же сын партизана.
И Алесик уселся за стол.
— Вот тут, наверное, раскладывал командир карту, — прошептал он. — А рядом автомат его лежал.
— Нет, — покрутила головою Аля. — Про карту правильно, а оружие в углу, у двери стоит, сам посмотри. Видишь жердь?
Алесик посмотрел и увидел, что в углу, возле входа, действительно жердь с прорезами приколочена к стене. А в прорезах четыре деревянных коротышки. Оружия же нигде не видно было.
— Ты ошиблась. Тут только деревяки.
— Это сейчас деревяки. А тогда автоматы ППШ стояли. Дедушка сказал, что все точно сделали.
— Ух, как здорово! — с восхищением воскликнул Алесик. Коротышек с сучками его глаза больше не замечали. На месте деревяк металлически поблескивали грозные, видавшие виды ППШ.
— И землянка эта, и окопы, и шалаши, и кухня, и колодец — все на прежних местах, все такое, как было во время войны. Даже котлы те же самые, партизанские. Их фашисты прострелили и в болото бросили, когда лагерь захватили. Дедушка со следопытами отыскали. Следопыты хотели пулевые отверстия заделать, но дедушка не посоветовал: «Пусть остаются, как раны…» А когда землянку эту восстанавливали, партизанский миномет нашли. Его в город, в музей отправили.
— Аля, — вспомнил Алесик, — сегодня, наверное, и Зайчик на встрече будет.
— Правда?! — глаза у Али большими-большими сделались. — Он жив?! Ты не врешь?
— Мне Михась-младший, сын доктора Жирмонова, говорил.
— Может, выдумал?
— Михась не из таких. Он сказал, что на встрече меня с Зайчиком познакомит. Обязательно!
— Неужели Зайчик жив и сам приедет?
Аля схватила Алесика за края воротника тенниски, и ее зеленые глаза близко-близко возле Алесиковых глаз очутились. Так близко, что он даже ощутил ее взволнованное дыхание.
Алесику вдруг жарко стало. Он почувствовал, что краска прилила к его лицу, что краснеет всё больше и больше и, видимо, уже вспыхнул, как стоп-сигнал.
— Ты не врешь, Алесик, миленький?!
— Чего мне врать приспичило… Пусти, ну пусти воротник!
— Ой, прости, Алесик! — Аля смутилась, выпустила из ладошек концы воротника Алесиковой тенниски и сама зарделась.
— Может и увидим. Михась не обманывает, — все еще красный, неизвестно почему, повторил Алесик. — А если соврет, тогда… тогда мы вместе с тобою всю жизнь будем Зайчика искать! Всю жизнь! И тебя, Аля, примут, обязательно примут в отряд следопытов.
— Спасибо, — тихо-тихо промолвила девочка. Она вдруг вскочила на ступеньку крутой лестницы. — Давай, Алесик, руку, я помогу тебе вылезти.
Только вылезли из штабной землянки, даже осмотреться не успели, как Алесик увидал Михася-младшего.
— Михась! — закричал Алесик. — Михась, ты Зайчика ищешь? Мы с тобою, а?
— Тебя, а не Зайчика ищу! Его найти легче.
— Где он?!
— Потом! Сейчас бежим!
— Куда? — заволновался Алесик.
— В почетном карауле возле памятника стоять будешь. Как сын партизана. Рядом с солдатами.
— Я тоже внучка партизана! — выступила вперед Аля. — Ты Михась-младший?
— Я-то Михась-младший, а кто ты такая, не знаю.
— Она внучка деда Лусты. Ее Алей зовут.
— Старого Лусты? Ну, если внучка Лусты… Бежим вместе! Быстрее!
Они взялись за руки и побежали так быстро, что вскоре лагерь остался позади и они очутились на большой поляне, где собралась разноцветная людская толпа — целое море людей!
Из громкоговорителей летели слова — на трибуне выступал высокий седой человек.
Трибуна возвышалась над толпою и хорошо была видна Алесику. Там находилось много не знакомых Алесику людей. На видном месте висел портрет Максима, сына бабушки Алены.
— Смотри, там и доктор Жирмонов! — узнал Алесик. — И Курт Пильцер!
— Все, все на месте, — поддакнул Михась. — Одного тебя приходится искать чуть ли не по всему Красобору.
— А где папа? — встревожился Алесик. — Я не вижу папы!
— Твой папа тоже на трибуне, — разозлился Михась. — Только стоит не в первом ряду. Во-он он, сам погляди!
Действительно, Алесик увидел папу. И папа увидел Алесика, на минутку остановил на нем взгляд. Но его снова заслонила чья-то фигура.
— Быстрее! — заторопился Михась.
Они начали протискиваться среди людей, не к трибуне, где было особенно людно, а чуть правее, к высокому постаменту, на котором высился высеченный из камня партизан с винтовкой. Партизан бежал вперед и, казалось, только на минутку остановился. Да так и застыл, закаменел навеки. А под ним были высечены имена тех, кто погиб.
Протиснулись к памятнику. Тут в почетном карауле застыли солдаты с настоящими автоматами. А рядом с ними — два пионера. У каждого не только безукоризненно отглаженный алый галстук, но и широкая алая лента через плечо.
Возле постамента лежали букеты цветов.
Михась подвел Алесика с Алей к человеку, на левом рукаве у которого была красная повязка, а на груди такой же бант.
— Вот вам Алесь, а вот внучка Лусты, — сказал Михась и подтолкнул Алесика и Алю вперед.
Тут раздались такие аплодисменты, что Алесик и Аля невольно повернули головы. У трибуны, на специальном щите, было распростерто полотнище кумача. А на нем, развернутое и незаметно прихваченное нитками, висело полуистлевшее, пробитое пулями и осколками знамя партизанской бригады имени Кутузова. Алесик увидел на знамени вышитый портрет Ленина и слова: «Пролетарии… соединяйтесь!» Все смотрели на трибуну, на знамя и аплодировали.
— Это то самое знамя, которое спасали папа и Курт? — Алесик проглотил давкий комок в горле.
— То, — коротко бросил Михась.
Аплодисменты начали утихать. К микрофону подошел Курт Пильцер.
— Товарищи! — Курт заволновался, крепче сжал своей единственной рукою микрофон, будто он мог упасть и разбиться или даже исчезнуть. — Камерадэ! Боевые друзья! Эта земля, как этот партизанский знамя, полито нашей горячей кровь. Мы сражались рядом в самых жестоких боях. В тех боях с фашистами рождалось и наше социалистическое содружество. Мы всегда будем идти рядом, во все испытания, какие бы они ни был…
Алесик тронул Алю:
— Слышишь, как хорошо Курт по-нашему говорит?
— Еще бы! — кивнула Аля. — Его и Зайчик, и мой дедушка учили говорить по-русски.
Мужчина с повязкой прервал их разговор:
— Молодые люди, сейчас вам в почетный караул становиться.
Тут только Алесик заметил, что Михася возле них нет. Он застыл смирно там, у памятника, застыл с алой лентой через плечо. А рядом с ним стоял Отто. Отто Пильцер.
Снова раздались аплодисменты. Алесик повернулся к трибуне и увидел папу. Тот стоял впереди, на виду у всех, и, не торопясь, говорил, словно бросал в микрофон чеканные слова.
— …У меня растет сын. Я не хочу, чтобы его жизнь обожгла война. Но если она все же придет на землю нашу, то пусть молодежь, сын мой, вместе со всеми сражается за Родину, за народ свой так же, как сражались когда-то мы…
Слова его заглушили аплодисменты.
Вдруг Алесик увидел, что на трибуне появилась стриженная под мальчишку девочка с пионерским галстуком на шее и большим букетом цветов в руках. Все, кто там был, расступились, пропустили ее вперед.
— Сима Лозина, — зашептала на ухо Алесику Аля. — У красных следопытов она командир. У, как я не люблю ее! Она про меня сказала: «У нас отряд следопытов, а не детский садик!» Будто я такая уж малая! Кроху нашла! У, сухарь смуглявый!
Алесик и Алю слушал, и на девочку смотрел. А та подошла к микрофону:
— От имени пионеров нашего района разрешите горячо приветствовать юного партизанского разведчика, которого мы искали много лет, легендарного партизанского Зайчика!
У Алесика дух заняло, что-то сжалось в груди.
А Сима там, на трибуне, уже вручала цветы… Алесиковому папе!
…Когда Алесик с широкой алой лентой через плечо стоял в почетном карауле, он смотрел просто перед собой, как и те солдаты, что застыли рядом. Хоть глаза, словно магнитом, тянуло к трибуне. Нет, не шелохнулся он и тогда, когда солдаты вскинули автоматы и Красобор вздрогнул от троекратного боевого салюта.
Потом начался концерт. Сценой служили кузова двух поставленных рядом грузовиков, у которых открыли и опустили борта.
Аля и разговаривать больше не желала с Алесиком.
— Если ты такой… такой… Какую тайну от меня утаил! Знать тебя больше не желаю! Я столько искала, а ты утаил… Из-за тебя меня и в красные следопыты не примут!..
И Аля убежала.
Алесик хотел броситься вслед, догнать Алю, объяснить, что он совсем не виноват. Но почему-то не побежал. Как раз подошел папа.
Алесик схватил за руку отца:
— Папа, это не ошибка?
— Что?
— Ну, что ты и есть Зайчик?
— Был им. В бригаде Кутузова так меня звали. Тогда многим клички давали, чтобы враг про нас поменьше знал. Мне дали кличку «Зайчик».
— Папа, кто знамя отыскал?
— Я же говорил тебе, что после ранения попал в другое соединение партизан, воевал в Польше, потом в рядах Красной Армии в Германии. И служил, как ты знаешь, далеко от этих мест, за границей. Про все я в свое время писал командованию. Знамя искали, но не нашли и думали, что оно погибло. И вот теперь мы с Куртом Пильцером прошли по тем же местам, и знамя удалось отыскать.
— В ящике?
— Да. Только гимнастерка моя истлела. Да и знамя повреждено здорово. Но его реставрируют в музее. А бригада наша будто вновь ожила.
— Папа, а почему ты мне раньше про все это не рассказал?
— Раньше ты у меня маленький был. Да и договорились мы с тобою отложить разговор до встречи боевых партизан в Красоборе.
— Отложили… Через это откладывание, знаешь, что произошло?! Знаешь?! — из глаз Алесика готовы были брызнуть слезы.
Отец внимательно посмотрел на сына, потрогал его лоб:
— Алесь, ты не заболел?
— Пусть бы лучше я заболел, только б Алю в следопыты приняли!.. А теперь не примут. И все через тебя!
— Погоди. Какие следопыты? Какая Аля?
— Такая! Та, что с нами в автобусе ехала.
— А, помню. Она тебе еще язык показала.
— При чем тут язык? Она целый год книжки про партизан читала, и все даром…
— Что даром? Ты можешь толком рассказать?
— Она Зайчика искала, узнать про него что-нибудь хотела. Ей и шофер автолавки книжки привозил, и «Службы быта»…
— Так эта Аля — внучка Лусты?
— Да! И ее в отряд красных следопытов не принимают.
— Кое-что проясняется, — наморщил лоб папа. — Дальше.
— Дальше ничего не будет! Потому что не она Зайчика отыскала.
— Всего и беды? — по лицу отца расплылась усмешка. И сразу же потухла. Он стал задумчив. — По всему видно, Аля Луста девочка серьезная. Думаю, ее должны в следопыты записать.
— Не запишут! — громко всхлипнул Алесик. На них даже обернулись. — Не запишут! Ты не знаешь, какой она сухарь!
— Кто? Аля?!
— Не Аля, а Сима Лозина, командир следопытов…
— По-моему, Сима — чудесный человек.
— Сухарь, а не человек. Когда Аля в отряд просилась, она сказала «Отряд следопытов — не детский садик. Малых не принимаем».
— Да-а. Дело куда более серьезное, чем я полагал, — покрутил головою отец и причмокнул языком.
— Вот видишь!
— Но должен же быть выход! А если мы Симе Лозиной радиограмму отправим?
— Радиограмму? — Как ни был взволнован Алесик, но и он опешил от слов отца.
— Вот именно. Сейчас составим.
Отец вынул из кармана пиджака блокнот и серую авторучку с никелированной крышкой. Оглянулся, словно по привычке, присел на пенек и написал в блокноте: «Радиограмма. Товарищу Симе Лозиной, командиру отряда красных следопытов. Хочу установить постоянный контакт с вашим отрядом. Для организации встречи посылаю связную Алю Луста. Она внучка славного партизанского минера, того, который привел меня к партизанам и с которым мы в лесу завал сладили и много еще иного вреда врагу сделали. Аля прочла уйму книг о партизанах, немало полезного знает. А что моложе вас — не беда. Мне тогда тоже было лет немного, а в партизанский отряд меня все же приняли. Связная и ее проводник проводят вас на место встречи следопытов с партизанами. Она же сообщит вам и пароль.
С боевым приветом!
Бывший партизанский разведчик
Зайчик,
майор Советской Армии
Сосновский».
— Ну, вот и готова, — папа вырвал из блокнота исписанный листок. — Найдешь Алю и сообщишь ей пароль. Боевая задача: вместе отыскать местонахождение Симы Лозиной и ее отряда. Вручить радиограмму адресату. И провести отряд в наш лагерь на общую встречу с партизанами у штабной землянки.
— Есть! — вытянулся Алесик.
— Выполняйте!
Алесик схватил радиограмму и хотел уже бежать, но остановился и спросил:
— А пароль какой?
— Пароль — «Поиск продолжается!»
Вереща́ка — жидкое мучное блюдо с кусочками мяса, колбасы, свиными ребрышками и грибами.
Верея — один из столбов, на которые навешиваются створки ворот.
Тивун — здесь: надсмотрщик.
Аллюр — вид ходьбы лошади (например, галоп, рысь, иноходь).