Германский офицер, заглянув в открытую дверь купе, безразлично спросил: «Герр Фишер?» Господин в элегантном сером костюме ответил: «Да». Пограничник козырнул и со словами «Битте шён. Гуте фарт» протянул паспорт. Это означало, что процедура контроля завершена и пассажиру желают доброго пути. Проводник, сопровождавший офицера, добавил, что поезд, как обычно, прибывает в Берлин точно по расписанию. Из этого следовало, что, несмотря на разразившийся кризис, германские железные дороги и в нынешнем, 1930 году работают превосходно и путешествующие господа могут не беспокоиться.

С документами австрийского гражданина Раймунда Фишера в Берлин ехал секретный сотрудник Иностранного отдела ОГПУ А/243. В германской столице ему предстояла встреча с резидентом советской разведки. Сам он бьш эмигрант с замысловатой судьбой: успел послужить и у белых, и у красных. Не так давно ему удалось перебраться в Париж, где он устроился на работу и получил вид на жительство. Но у Центра были основания полагать, что во Франции им могла интересоваться «Сюртэ женераль», и было решено из соображений безопасности оставить его на связи берлинской резидентуры.

А/243 вышел на контакт с руководителями наиболее активных белоэмигрантских объединений. Более того, ему, судя по всему, могла быть отведена какая-то роль в планах организации террористического акта против генерального секретаря ЦК ВКП(б) Сталина. Ожидалось, что на предстоящей встрече с резидентом ОГПУ будут уточнены некоторые дополнительные детали этих намерений. Но новости оказались иными.

Встретились в кафе «Мокка Эфти» на углу Фридрих-штрассе и Лейпцигерштрассе. Публика там была достаточно пестрой, атмосфера вполне демократичной. Кто-то за чашкой скверного кофе просматривал утреннюю газету, где публиковался очередной чрезвычайный декрет канцлера Брюнинга. Там же обывателя грели надеждой сообщения о лавинообразном росте популярности национал-социалистов и их фюрера Адольфа Гитлера. Уж он-то наведет порядок и свернет шею этим крикунам-либера-лам. А некоторые посетители предпочитали, тихо переговариваясь, просто посидеть за кружкой по-прежнему доброго немецкого пива.

А/243, приехавший с парижским поездом, был пунктуален и в назначенный час оказался за одним из столиков, где его уже ждали. Поздоровались, обменялись принятыми в таких случаях фразами. Почти сразу А/243 приступил к делу.

— На той неделе я получил по почте вот это письмо, — он протянул небольшой, написанный от руки листок без подписи:

«Если хотите видеть одного старого и, вероятно, интересного для Вас знакомого, то приходите в среду в 6 часов к кинозалу “Парамаунт”.

Если не будете в среду, то в четверг, в пятницу и так далее до воскресенья, так как я не уверен, что Вы вовремя получите это письмо. Есть о чем поговорить и вспомнить старое. Я не из красных, а из эмигрантов. Вы меня хорошо знаете».

— Сразу скажу, что я вышел на встречу, решил полюбопытствовать, хотя, откровенно говоря, догадывался, кто это мог быть, и не ошибся. Автором письма оказался Виктор Богомолец.

— Богомолец? Помнится, он сыграл не последнюю роль при аресте вас сигуранцей, — удивился резидент.

— Да, это так. У меня с ним свои счеты.

— И тем не менее он захотел встретиться? Почему он заинтересовался вами?

— После освобождения из румынской тюрьмы я как-то случайно встретился с ним в Бухаресте. Он сам заговорил, извинялся за донос: меня, мол, все равно прижали, а жить надо. Впрочем, я об этом в свое время докладывал.

— Расскажите о вашей недавней беседе с Богомольцем в Париже.

— Он предложил сотрудничать с ним.

— Богомолец кого-то представлял?

— Да. Он совершенно определенно сказал, что речь идет о работе на английскую разведку. Я знал, что он на английской службе. Знаете, такие нюансы быстро становятся известны в эмигрантской среде. Жизнь-то в общем собачья. Приходилось как-то устраиваться — это постоянно обсуждалось. Многие знали, что в Бухаресте Богомолец работает на Интеллидженс сервис, да он этого, кажется, особенно и не скрывал. Ясно, что румыны и англичане сотрудничают, когда речь идет о разведывательных операциях против СССР.

— Как Богомолец ставил вопрос на этот раз?

— Сказал, что облечен доверием СИС, имеет большие права, ему поручена организация серьезной агентурной работы против СССР. Всячески демонстрировал свою осведомленность об обстановке в сигуранце и румынской военной разведке. В Париже он проездом, возвращается к месту постоянной службы в Бухарест, но ненадолго. Англичане переводят его в Ригу.

— Он говорил что-нибудь о тех поручениях, которые в случае согласия вам пришлось бы выполнять?

— В самом общем плане, но, по его словам, надо выходить на информацию по Совнаркому, Политбюро и Коминтерну.

— Как вы полагаете, почему Богомолец остановил свой выбор на вас?

— Наверняка не только на мне. Но в моем конкретном случае его, возможно, привлекло то, что я человек опытный в агентурной работе.

— Следовательно, он рассчитывает на вас?

— Ну, если угодно, да. Эмиграция свою роль сыграла, теперь это уже плюсквамперфектум, как говорят немцы.

Ее контакты с людьми в СССР ослабли либо вообще прекратились. Это слова Богомольца. Решено поэтому использовать кое-кого из невозвращенцев, которые сохранили родственные и иные связи там, даже бывших членов партии. Вот так, пожалуй, он охарактеризовал суть дела.

— Еще раз вернемся к его выбору. А как вы думаете, почему он все же уверен, что вы подходите ему, а следовательно, СИС? Это очень существенный момент.

— Не исключено, что, кроме всего прочего, меня кто-то порекомендовал. Надеюсь, не буду выглядеть нескромным, если скажу, что умею работать с людьми. К тому же за одного битого двух небитых дают.

— Его, судя по всему, не смущает, что он сам же подозревал вас в свое время в связях с советской разведкой?

— Вы лучше меня знаете, что есть такие, кто ушел от вас. Он мог рассудить и так, что теперь я там, то есть ГПУ, не нужен. Думаю, что и румыны могли шепнуть англичанам, что я у них на крючке. Богомольцу нужны реальные источники в Союзе, на которые можно было бы сослаться. Остальное он, хитрый лис, доделает и додумает сам.

— Он знает о том, что вы устроены, работаете в газете?

— Естественно. Он даже сказал, что моя служба очень хорошо подходит для той работы, на которой предполагается меня использовать.

— Что вы ответили?

— Сказал, что надо подумать, но с оттенком согласия.

— Как это надо понимать?

— Сказал, что у меня свои условия, в том числе и материального плана. Упомянул, что пока, слава богу, связи дома есть. Но можно его предложение и отклонить. Все зависит от вашего решения.

— Как договорились о связи, по крайней мере о том, как вы передадите ему свой окончательный ответ?

— Переписка должна идти пока через один адрес в Румынии, позже Богомолец сообщит свои новые координаты. Думаю, он не прочь побыстрее получить соответствующий документ о моем согласии сотрудничать с Ин-теллидженс сервис и наверняка намерен послать его в Лондон.

— Вы поспешили.

— Я понимаю, что проявил в некотором роде самодеятельность. Но тянуть даже с предварительным ответом было нельзя. Это немедленно возбудило бы у Богомольца серьезные подозрения. Решение за вами. Если нужно, то я готов. Если же вы сочтете мое сотрудничество с Богомольцем нецелесообразным, то я не вижу проблемы в том, чтобы уклониться от него. Скажу, что передумал, слишком рискованно. Причин отказа может быть много. На интересную работу, как известно, трудно устроиться, а бросить ее просто.

— Хорошо, подумаем.

В тот же день телеграмма о содержании разговора легла на стол начальника Иностранного отдела ОГПУ. Он приказал доложить ему дело А/243 и материалы на Богомольца.

Псевдонимом А/243, использовавшимся в оперативной переписке Центра и загранаппаратов разведки, обозначался Б.Ф. Лаго, он же Лаго-Колпаков.

Борис Федорович родился 27 июля 1898 года в Петербурге в семье служащего Московской железной дороги. Отец умер рано, но успел рассказать мальчику, что является потомком испанского артиста, приехавшего в Россию в начале XIX века и нашедшего здесь свое пристанище. После смерти мужа мать сошлась с офицером Генерального штаба Колпаковым, так появилась двойная фамилия. Несколько лет Борис воспитывался родственниками матери, поскольку сама она сопровождала отчима в его перемещениях как военного.

После окончания реального училища Борис приехал в Одессу, где отчим, ставший к этому времени генералом, занимал должность начальника военных сообщений Одесского округа. Юноша поступил в университет на юридический факультет, а затем перевелся на медицинский.

Летом 1917 года Лаго был зачислен вольноопределяющимся на военную службу и послан на фронт проводить анкетирование в госпиталях и лазаретах. Там принял участие в деятельности Румчерода. Эта аббревиатура, одна из тех, что заполонили тогда русский язык, означала исполком советов Румынского фронта, Черноморского флота и Одессы. Вначале организация поддерживала Временное правительство, а затем признала советское. Лаго вместе с товарищами посылают в Москву для встречи с представителями центральной власти. Он попадает к Николаю Алексеевичу Скрыпнику, который после Октябрьской революции работал на Украине, а затем стал членом коллегии ВЧК и начальником отдела по борьбе с контрреволюцией. Уже позже Лаго узнает, что тот стал председателем украинского советского правительства, наркомом Госконтроля, председателем Совета Национальностей Верховного Совета, членом "исполкома Коминтерна.

Лаго подробно рассказал Скрыпнику о положении на Украине, и это заинтересовало. Скрыпник снял телефонную трубку и, назвав кого-то Варлаамом Александровичем, сказал, что у него сидит молодой человек, очень интересно рассказывающий о положении на юге и только что приехавший оттуда, поэтому хорошо бы ему поручить серьезное дело. Лаго пригласили в Кремль к Аванесову, который в ту пору был членом Президиума и секретарем ВЦИК, во время наступления Деникина стал одним из руководителей обороны Московского района, а позже членом коллегии ВЧК.

После этих бесед, в ходе которых, очевидно, молодой человек произвел хорошее впечатление, ему поручают доставку в Одессу политической литературы, выдаются деньги и пропуск для беспрепятственного проезда по стране. Таких, как он, было много. Кто-то оставался с большевиками, кто-то выбирал иной путь. Лаго вспоминал впоследствии, как тогда он впервые осознал, что такое политическая информация, узнал, что за это платят, на тебя смотрят как на героя, и это может быть связано с романтическими приключениями.

Лаго вновь на Украине. Твердых убеждений у него пока не сформировалось. Политическая круговерть бросала в разные стороны. Не знал он ответа и на вопрос, кому же служить. Приехал его двоюродный брат — офицер, и он полностью подпадает под его влияние. Тот уже имел дело с большевиками и для него не было сомнений, чью сторону занять. Он говорит брату: быдлу не место во дворцах, честь родины олицетворяют они, военные, надо спасать Россию. Лаго записывается в Сумской пехотный полк, участвует в боях с гайдамаками Петлюры, получает ранение. В лазарет, где он лежал на излечении, приехал генерал Лукомский. При обходе раненых он узнал Лаго, поскольку был хорошо знаком с его отчимом, бывал у него дома, встречал там его приемного сына-студента. Генерал вручил Борису медаль Георгиевского креста, которая всегда будет весомым доказательством приверженности Лаго белому делу.

В свой полк Лаго попал только через несколько месяцев, пробыл в нем около недели и был отправлен в Одессу, где его прикомандировали по протекции знакомого университетского профессора к агитационному отделу штаба Деникина. Он занимается разъяснением мер правительства Юга России населению занятых районов. После того как Одесса была взята красными, Лаго посылают в Феодосию, где он вновь служит по той же части, но на этот раз у Врангеля. Пишет тексты лекций, с которыми агитаторы выступают в воинских частях, объясняя, за что борется Добровольческая армия и какова ее линия во внутренних и внешних делах. Надо сказать, что писал Лаго лекции складно, читал хорошо, хотя сам, надо полагать, не очень-то верил в то, что говорил.

Вместе с армией Лаго эвакуируется в Константинополь. Настало время осмыслить свою жизнь. Кто-то возвращался в Россию, другие навсегда остались в эмиграции. Большинство эмигрантов стремилось выехать в европейские страны. Борису посчастливилось получить стипендию чехословацкого правительства и вместе с другими молодыми людьми выехать в Прагу.

Обдумав свое положение, Лаго в конце 1921 года обратился в советское полпредство в Чехословакии с просьбой предоставить ему гражданство РСФСР, учитывая постановление Совета народных комиссаров об амнистии рядовым участникам белых армий. Таких обращений было много, так что поступок Лаго не выглядел необычным. Он надеялся получить разрешение вернуться в Россию и как-то устроиться в новой жизни, но беседовавший с ним сотрудник посольства предложил доказать, что он действительно отказывается от своих прежних убеждений. Другого выхода, кроме согласия, Борис тогда не видел.

Разговаривал с ним в полпредстве оперативный работник, находившийся под консульским прикрытием. Лаго заинтересовал советскую разведку. Ему стали давать отдельные поручения по освещению деятельности эмигрантских организаций, а также попросили агитировать русских студентов возвращаться на родину. В резиденту-ре им были довольны, о Лаго доложено в Центр, откуда поступило указание строить дальнейшую работу с ним на конспиративной основе. Осенью 1922 года в Праге получила огласку работа врангелевского штаба среди молодежи, что даже повлекло за собой парламентское расследование. Полиция занялась поиском канала утечки этих сведений. Подозрение пало на Лаго, и это не было лишено оснований. Над ним нависла угроза ареста. В Центре принято решение перевести его в Берлин, однако вскоре германская полиция уличает Лаго в использовании подложных документов, и он попадает на месяц в тюрьму за нарушение паспортного режима. Работу в Германии пришлось свернуть, хотя он и успел обзавестись полезными связями в тамошних эмигрантских кругах.

В следующий раз его посылают с разведывательным заданием в Румынию. Лаго удается приобрести несколько источников информации, правда, с весьма ограниченными возможностями. Среди таковых оказался поручик авиации румынской службы эмигрант Томашевский. Тогда же о нахождении Лаго в стране не под своим именем узнает его бывший сослуживец по штабам Деникина и Врангеля Богомолец, уже сотрудничавший к этому времени с английской разведкой. Он сообщает о своих подозрениях в сигуранцу, с которой по указанию англичан поддерживает постоянный контакт. И контрразведка выходит на Лаго. С участием перевербованного ею летчика она проводит несложную комбинацию, и Лаго арестовывают, предъявив ему обвинение в шпионской деятельности. В мае 1925 года состоялся суд, Лаго был признан виновным и приговорен к пяти годам тюремного заключения.

Никаких вестей от Лаго не было вплоть до 1929 года. Что с ним происходило в годы тюремного заключения, знал пока только он сам и сигуранца.

В тюрьме с Лаго несколько раз встречались высокопоставленные сотрудники румынской контрразведки Вой-неску и Гусареску, которые склоняли его к сотрудничеству, обещая содействие и досрочное освобождение. Желая вырваться из тюрьмы и покинуть Румынию, он дал такое согласие. Его попросили подготовить сообщение о целях советского руководства в связи с созданием автономной Молдавской республики, выдали под расписку немного денег, которые он попросил отослать матери. Борис, конечно, понимал, что таким образом документируется его принадлежность к агентуре сигуранцы. А вскоре румынские контрразведчики провели с ним и более предметный разговор.

Офицер охраны заглянул в салон машины, отдал честь сидевшему на заднем сиденье, и автомобиль въехал во внутренний двор Дофтанской тюрьмы. У главного входа его уже встречал директор этого заведения господин Карой. Гость был в штатском, но по тому, как предупредительно отнеслась к нему охрана, становилось ясно, что он в немалом чине и здесь не в первый раз.

В камеру, где кроме Лаго содержалось еще несколько заключенных, вошел надзиратель и велел Борису следовать за ним. Комната, в которую ввели арестанта, предназначалась для следователей. За небольшим, свободным от бумаг и каких-либо предметов столом сидел приехавший полчаса назад господин. Лаго узнал его: это он допрашивал его вскоре после ареста. Разговор шел на румынском.

— Здравствуйте, господин Лаго. Надо ли мне представляться?

— Ну что вы, господин Гусареску, мы хорошо знаем друг друга.

— Я о вас много знаю, так, наверное, будет корректнее.

— Да, конечно.

— Хочу сообщить, что пребывание в этом малопочтенном месте может для вас скоро закончиться.

— Спасибо за такую весть. Ее может оценить только тот, кто уже давно не на свободе.

— Но это будет зависеть прежде всего от вас.

— Я, как вы, надеюсь, помните, откровенно изложил мотивы и обстоятельства своих поступков.

— Помню. Но любые признания, и тем более обязательства, требуют подтверждений.

— Я уже сообщал вам, что готов к этому.

— Ну что же, разумно. Мы не останемся в долгу. Кстати, сможете немного помочь и своей матушке. Она, помнится, проживает в восточных пределах.

— В Кишиневе.

— Мы посодействуем сокращению срока. А что вы собираетесь делать после освобождения?

— Вообще-то думал уехать в Россию, но не все в моей власти.

— Да, действительно не все.

— Пока плохо представляю себе свое будущее.

— Как вы посмотрите на то, чтобы помочь нам разобраться кое в каких вопросах?

— Я долго был оторван от привычного образа жизни.

— Это поправимо. Нам нужна ваша помощь в части информации.

— Извините, что повторяюсь, но я вдалеке от событий.

— То, чего вы не знаете сейчас, завтра можно узнать, не так ли?

— Хотел бы выслушать вас.

— Хорошо, будем формулировать конкретнее. Нас интересует все, что связано с деятельностью советской разведки и агентуры Коминтерна в Румынии. Всё: организация, прикрытия, люди.

— Наверное, что-то смогу сделать, но надо подумать, вспомнить.

— Вот и вспомните, другие тоже расскажут: ведь вы у нас не один. Вам дается неделя. Напишите, что знаете, потом поговорим. Я дам о себе знать.

Лаго был освобожден по амнистии в мае 1929 года. Гусареску уведомил его, однако, что в руководстве сигуранцы не уверены в том, что он может быть полезен, и предложил вместе с ним поехать в Бухарест. В генеральной сигуранце его приняли руководители службы Ионе-ску и Кристеску. Из беседы с ними Лаго понял, что у румын есть сомнения относительно его способности быстро наладить или оживить прежние связи. Его аналитические навыки признавались. В конце концов было сказано, что если он берется за отслеживание деятельности советской разведки, ее методов и операций, то есть о чем разговаривать дальше. Будут, конечно, и другие задания. Лаго согласился. Он сказал, что намерен поехать вначале в Вену, а затем, вероятно, в Берлин, где у него есть знакомые и возможность позондировать условия возвращения на родину. Ему дали условия связи с представителем сигуранцы в Австрии.

Именно в этот приезд в Бухарест Лаго повстречал на улице Богомольца. Его роль была уже понятна: он работал на англичан и занимался заброской агентуры в СССР через румыно-советскую границу. По тону разговора Лаго понял, что Богомолец не прочь поддерживать с ним связь. Извинялся, что давал показания в суде, сказав, что принужден был это делать, а на самом деле симпатизирует Лаго. Обменялись адресами.

Лаго выехал в Вену, посетил советское полпредство, рассказал там, кто он такой, и попросил поставить в известность о нем ОГПУ. Лаго сообщают, однако, что с ним приказано прекратить всякие отношения. Такой ответ его сильно озадачил и расстроил. Лаго оказался без работы и каких-либо определенных перспектив. Он просит переслать в Центр записку, в которой подробно изложил все, что произошло с ним после ареста, включая взаимоотношения с сигуранцей.

Через несколько дней он вновь пришел в миссию. Узнал, что из Москвы дано указание оформить ему проездное свидетельство для въезда в СССР и оплатить проезд до советской границы через Чехословакию. Ехать этим маршрутом он сразу же отказался, опасаясь ареста в Праге, где он в свое время работал, и справедливо полагая, что порядком там «наследил». Сказал, что поедет через Берлин, чем вызвал неудовольствие. Все же он поехал в Берлин и, явившись там в полпредство, вновь попытался урегулировать свои дела. Разговаривать с ним отказались, настаивая на его выезде в Советский Союз. Лаго опасался ехать в Россию, метался в поисках какой-либо опоры, перебирал старые связи.

В эти беспокойные дни с ним установил контакт представитель известного деятеля эмиграции Бурцева, с которым он в конечном счете договаривается о написании и публикации очерка, или, как он выразился, «мемуаров» о работе советской разведки в Европе. Он был в сложном положении, без средств, в Советский Союз ехать опасался, а на жизнь надо было каким-то образом зарабатывать. Бурцев проявил к нему интерес и авансом выплатил небольшую сумму, которой хватило, чтобы добраться до Парижа. Там он, владея французским, надеялся быстро устроиться. Во Франции сразу же возникли трудности из-за отсутствия у него необходимых документов, и он обратился в «Общество невозвращенцев», которое было организовано бывшим сотрудником Народного комиссариата иностранных дел и высокопоставленным дипломатом советского посольства в Париже Беседов-ским, отказавшимся по политическим мотивам возвратиться на родину. Присмотревшись к Лаго, Беседовский приглашает его на работу в свою газету «Борьба» на техническую должность, чему Лаго был несказанно рад. Это сразу снимало массу вопросов, в том числе связанных с получением временных документов. Кстати, похлопотал о них не только Беседовский как работодатель, но и старый знакомый Лаго генерал Лукомский, тот самый, который вручал ему награду во время Гражданской войны и занимавший теперь высокую должность в эмигрантской организации военных «Русский общевоинский союз» (РОВС). Он посчитал вынужденной связь Лаго, человека из генеральской семьи, с большевиками, полагая, что это временное недоразумение. А мнение Александра Сергеевича весомо. Он, генерал-лейтенант императорской армии, командовал корпусом, активный участник создания Добровольческой армии, соратник Деникина и Врангеля.

В начале лета Лаго получает известие о том, что его мать, остававшаяся в принадлежавшем тогда Румынии Кишиневе, от бедности и безысходности покончила с собой, отравившись серной кислотой. Лаго глубоко переживал это горе, будучи в подавленном состоянии, он написал письмо своему начальству в ОПТУ и направил его в берлинское полпредство для пересылки по назначению. В нем он писал:

«Уважаемые товарищи!

С чувством горечи на сердце приступаю к изложению некоторых событий. Скоро будет десять лет, как я обратился в советскую миссию с заявлением о том, что раскаиваюсь в участии в белом движении и готов своей работой в пользу Советской России искупить свои грехи. Мое предложение было принято. Я начал работу, руководствуясь исключительно идейными побуждениями. За короткое время я не только доказал свою преданность, но и полюбил то дело, которому стал служить. Товарищи, с которыми я работал, могут засвидетельствовать, что во мне они нашли неутомимого помощника, который, невзирая на все препятствия, исполнял даваемые ему поручения.

С особым рвением я принялся за дело, когда получил командировку в Румынию, где проработал более полутора лет и там же был арестован. Прошло четыре года. Я начал готовиться к выходу на свободу. Приблизительно за год до моего освобождения румынская сигуранца стала настойчиво стремиться заполучить меня на свою сторону. Этому способствовало то обстоятельство, что допрашивавшие меня во время заключения руководящие работники этого ведомства Гусареску, Ионеску, Войнес-ку и Кристеску убедились в моих способностях. Я пошел навстречу их домоганиям, думая в будущем быть полезным СССР. После моего освобождения я несколько месяцев оставался в Румынии и за это время собрал большой материал, чрезвычайно интересный для советской разведки.

В октябре я приехал в Вену, где тотчас же явился в полпредство. Здесь меня встретил не товарищ, не работник, а типичный чиновник, который с одинаковым успехом мог бы служить и в советском полпредстве, и в царском посольстве. Связались с Москвой, но ответ был однозначным: никаких отношений со мной поддерживать не следует. Я обратился через этого чинушу с длинным заявлением, в котором вновь обратил внимание на мою связь с сигуранцей, которую можно использовать в интересах советской разведки.

Через некоторое время я получил от этого же господина ответ, что мне решено дать визу на въезд в СССР по кратчайшему маршруту, в третьем классе. Деньги даются на билет до советской границы, а о пропитании я должен позаботиться сам. При этом чиновник сообщил конфиденциально, что мне вряд ли стоит ехать. Такой ответ поразил меня. Я слишком хорошо представляю себе советскую действительность, чтобы не знать, что есть много идиотов, в руки которых я мог бы попасть и которые могли поставить меня к стенке, совершенно не разбираясь в тонкостях. А до старших начальников далеко. Уехал в Берлин. Притворился больным и только через месяц заглянул в тамошнее полпредство. Дел со мною иметь не хотели. Для меня стало еще более очевидным, что ехать в Москву пока нельзя. Возмутило и то, что после стольких лет работы меня оставляют на произвол судьбы. Видно, товарищи, только тогда вы сможете меня оценить, когда снова стану вашим врагом.

Теперь нахожусь в Париже. Вы, наверное, интересуетесь, что я делаю. Удовлетворяю ваше любопытство: работаю в организации товарища Беседовского и его газете «Борьба».

Пока всего наилучшего. На прощание могу сказать лишь одно — слишком вы разбрасываетесь людским материалом и не умеете ценить людей. Этим и объясняется тот факт, что за последнее время заграничный отдел ОГПУ терпит одно поражение за другим. Надеюсь, что вы оцените хотя бы теперь мое чистосердечное обращение.

Оставляю вам на всякий случай свой адрес, если пожелаете со мной связаться: Париж 1У, а/я 127, до востребования.

19 июня 1930 г. Лаго-Колпаков»

Вначале руководство отдела посчитало, что следует во что бы то ни стало заполучить Лаго в Центр и обстоятельно во всем разобраться. Его своеволие кое у кого вызвало раздражение. Вместе с тем ситуация, складывавшаяся вокруг Лаго, оказалась в своем роде уникальной. Он успел поработать у белых, причем не где-нибудь, а при штабах Деникина и Врангеля. У красных тоже, с которыми порвал, хлопнув, как говорится, дверью. Только так со стороны и могло выглядеть его поведение. К этому добавлялись «Мемуары» о деятельности советской разведки, которые он предоставил эмигрантской прессе. Для любого было ясно, что после таких «подарков» большевикам обратной дороги к красным ему нет. «Разоблачения» Лаго прочно ставили его в белый лагерь. Изучение же самих публикаций Лаго показало, что они являются плодом литературного творчества, обобщения и комментирования тех фактов и обстоятельств, которые почерпнуты из эмигрантских газет. Некоторые образы советских представителей действительно были «списаны» автором с людей, которых он встречал в полпредствах. Каких-либо конкретных сведений, касающихся методов оперативной работы, публикации не содержали. Но все же очерк под претенциозным названием «Мемуары» так или иначе подавал работу советской разведки в Европе в отрицательном свете. Лаго, безусловно, становился ценной находкой для антисоветской эмиграции. А это обстоятельство удачно вписывалось в возможность решения тех задач по эмиграции, которые в качестве приоритетных были в тот период поставлены перед разведкой политическим руководством страны. Особенно это касалось планов и практической деятельности тех группировок, которые исповедовали радикальные методы борьбы, включая террор. Соображения государственной безопасности здесь перевешивали эмоции по случаю своевольства Лаго, которое к тому же не казалось совсем уж беспочвенным тем, кто не хуже его знал обстановку у себя дома.

Из ИНО в берлинскую резидентуру, с которой Лаго по-прежнему находился на связи, сообщается, что в отношении Лаго явно был допущен перегиб, в результате чего и последовало его «сердитое» письмо, и что он отнюдь не является таким источником, от которого нужно было бы отделаться. Необходимо предпринять шаги к его глубокой проверке, но не дергая и не раздражая его. «Ведя линию на его приезд в Центр, нужно делать это таким образом, чтобы у него ни на минуту не появлялась мысль о недоверии к нему. Мы имеем дело с уже опытным разведчиком, и с этим надо считаться. Работу его следует активизировать, очередные встречи с ним откладывать не надо. Сделайте все для того, чтобы Лаго почувствовал искреннее к нему отношение. Не следует смущаться тем, что, как считает резидентура, Лаго “водит нас за нос”. Это не опасно тогда, когда мы это допускаем и учитываем. Самое ближайшее время и работа Лаго покажут, так это или не так. Центр крайне заинтересован в разработке с помощью Лаго связей Беседовского, прочном внедрении Лаго в возглавляемую тем организацию. Следует также заняться установлением отношений Лаго с Бурцевым. Пусть обратит внимание на любые его действия по подготовке террористических актов, поскольку этот метод заявлен чуть ли не как его политическое кредо».

Резидентура в какой-то момент задает Лаго вопросы по поводу его денежных расходов, причем делает это не очень тактично, и тот немедленно реагирует: «Что за упреки о деньгах? Я работаю не из-за денег, а по убеждению. Плевал я на ваши деньги, и можете впредь мне их не посылать. Если у вас есть более крупные источники, например Беседовский, то, конечно, я знаю меньше. Но для меня он лишь трамплин, с которого я собираюсь прыгнуть в более высокие места. По ряду соображений не могу покинуть сейчас Париж, но если у вас нет терпения и вы хотите со мной порвать, то напишите просто: иди, мол, на все четыре стороны, а не делайте грошовых упреков. Здесь дворник получает больше».

Центр потребовал от загранаппарата не ставить неоправданных вопросов по поводу расходов Jlaro, поскольку они ограничиваются тем минимумом, который необходим для выполнения заданий. Было предписано вести себя с Лаго предельно уважительно. Резидентура вскоре ответила, что Лаго послано успокаивающее письмо и он отреагировал в примирительном тоне. Это, пожалуй, вся информация на тот момент, если не считать некоторых малозначительных деталей, связанных с пребыванием Лаго во Франции и подключением его к активной работе по эмиграции.

И вдруг предложение сотрудничать с Интеллидженс сервис, сделанное ему Богомольцем на встрече в Париже.

Виктор Васильевич Богомолец родился 8 мая 1898 года в Киеве. Дворянин. После окончания гимназии поступил на медицинский факультет университета, успел окончить два курса. Революция и начавшаяся Гражданская война поломали все семейные и личные планы. Одно время он сотрудничал в газете «Киевлянин», которую редактировал Шульгин — известный политический деятель, колоритная фигура в российской политике. Это он, будучи членом Государственной думы, 2 марта 1917 года принял в Пскове отречение Николая II от престола. Временное правительство газету закрыло, но при Деникине издание было возобновлено.

На Украине устанавливается власть Центральной рады, затем ее изгоняют, и из Харькова переезжает советское правительство. После подписания Брестского мира город оккупируют немецкие войска, к власти приходит Директория во главе с Петлюрой. Тогда же наставник Богомольца Шульгин бежит от петлюровцев в Одессу. Им, «самостийникам», совсем не нравился «государственник» с монархическими убеждениями. Первые самостоятельные политические шаги были сделаны Богомольцем именно тогда, в Одессе, где он примкнул к группе Шульгина. Когда войска Директории и французские подразделения оставили город под натиском частей Красной армии, Шульгин успел выехать за рубеж, а Богомолец с несколькими единомышленниками остался в тылу красных. Они знали, что подходит Добровольческая армия и военный флот Антанты готовится оказать ей поддержку. Не дождавшись буквально нескольких дней до высадки десанта, Богомолец и его сподвижники вынуждены были бежать. С большим трудом, на утлой лодке, им удалось добраться до французского миноносца «Туарег», стоявшего на рейде Одессы. Его знаний французского хватило, чтобы объясниться с вахтенным офицером, хотя тот, надо полагать, и так понимал, что приплыли не большевики. Несколько покоробило только то, что он небрежным жестом приказал следовать в каморку, где и запер новых пассажиров до прихода старшего офицера. Разобрались, конечно, однако неприятный осадок остался. Ну а затем — десантирование и продвижение вместе с белыми частями на север. В конце августа 1919 года Добровольческая армия генерала Деникина вошла в Киев, где оставалась до декабря, а затем снова город был взят красными. Эти три с половиной месяца, когда в Киеве размещался штаб Деникина, и предопределили во многом ориентацию Богомольца.

Его взяли на службу в Осведомительное агентство (ОСВАГ) при штабе Главнокомандующего вооруженными силами Юга России, которое выполняло агитационно-пропагандистские функции и взаимодействовало с контрразведкой. Богомолец находился в отделе, занимавшемся разъяснительной работой среди населения захваченных районов, исполняя обязанности секретаря отдела. Это позволяло ему быть в курсе многих оперативных, пропагандистских и карательных мероприятий, проводившихся командованием. Там же он приобрел навыки общения с французскими и английскими офицерами, прикомандированными к штабу. Правда, его скромное служебное положение исключало участие в принятии сколько-нибудь значимых решений, но он был в курсе событий на фронте и в тылу, чувствовал настроения офицерского корпуса, отношение союзников к белой армии. Словом, он видел ситуацию, понимал ее лучше многих других офицеров деникинской армии.

Деникин сдает командование войсками генералу Врангелю, а сам на иностранном крейсере отбывает в' Константинополь. За ним потянулись многие «штабисты», в их числе и Богомолец. Так он впервые оказался в Турции, где хозяйничали англичане. Там он и попал в поле зрения Интеллидженс сервис. Ему еще раз пришлось побывать в России, в Крыму, где Врангель предпринимал отчаянные попытки как-то организовать функционирование своей власти. Но было уже поздно, Богомолец оказался в Севастополе всего за две недели до падения Крыма под ударами красных.

Богомольцу, как и всей белой армии, пришлось пережить хаос бегства, страх перед будущим, горечь разочарований и утрат. Может быть, его положение было даже лучше, чем многих других. Во время предыдущего краткого пребывания в Константинополе он ознакомился с местной ситуацией, появились связи со своими и англичанами, что позволило ему устроиться на первых порах. Он полагал, что и его высокое начальство в чем-то посодействует, хотя, по правде говоря, таких, как он, было много. Транспорт «Кронштадт» уходил все дальше и дальше от родных берегов, унося в неизвестность и Виктора Богомольца.

Город на берегах Босфора стал пристанищем для многих эмигрантов. Некоторое время Богомолец ютился в небольшой комнатушке старого дома вместе с Шульгиным. Он, естественно, внимательно слушал своего умудренного опытом собеседника. А для последнего все было более или менее ясно. Киев — это мать городов русских, центр южной части единого народа. Когда Древняя Русь распалась, Киев более столетия находился под властью Орды, а затем почти 300 лет им владели Литва и Польша, пока рада в Переяславле не сказала: «Волим царя восточного, православного». Выступавшие с балкона дворца Кшесинской казались тогда изменниками, которые, выйдя из войны с Германией и отдав ей Украину, нарушили союзнические обязательства. Они, белые, спасают русскую честь. При всем драматизме эмигрантской судьбы было все же и у многих значимых фигур, таких как Шульгин и Деникин (у одного Богомолец работал в газете, у другого служил в штабе), некое самооправдание сотрудничества с войсками, а у чинов поменьше — и с разведками стран Антанты: верность союзническому долгу, как они его тогда понимали. Позже, кстати, и генерал, и депутат посмотрят на все это совершенно иначе. Василия Витальевича Шульгина в конце Великой Отечественной войны привезут на родину, он отсидит десять лет в тюрьме, не ожесточится, скажет много мудрого нашим людям и окончит свой жизненный путь в размышлениях о пережитом накануне своего 99-летия в древнем русском городе Владимире. Деникин, оставаясь убежденным противником советской власти, в 1939 году призовет белоэмиграцию не поддерживать фашистскую Германию в случае войны с СССР, главное для него было сберечь неприкосновенность и целостность России. Умер Антон Иванович на чужбине.

Некоторые уже тогда, сразу после окончания Гражданской войны, возвращались на родину. Богомолец потом много раз задавал себе вопрос: а возможно ли это было для него?

Нет, другого пути не было. Белый, да еще из штаба Деникина, для большевиков все равно что комиссар для Добрармейцев: попался — на пощаду не рассчитывай. По большому счету ничего из ряда вон выходящего он на своей невысокой должности не сделал. Пугал сам клич «Бей золотопогонников!», звучавший в России, хотя погоны здесь мало что значат. Когда император Александр I в 1801 году вводил эти воинские знаки различия, то едва ли можно было предполагать, что они станут когда-то ненавистным символом для революционеров. Но и здесь все неоднозначно. Скромные, с одним просветом погоны вызывают ярость толпы, а золотые с зигзагами «их превосходительств» Советы берут на службу. Впрочем, ясно: действует призыв Ленина использовать старорежимных специалистов, в том числе и военных. Надо же было кому-то учить краскомов на академическом уровне.

Вот генерал от кавалерии Брусилов, герой известного прорыва на фронте, сторонник безусловного продолжения войны, что никак не соответствовало большевистскому лозунгу «Долой войну!». Подписал приказ о введении смертной казни на фронте. Ему даже прочили, учитывая популярность в войсках, роль лидера или, как тогда говорили, возглавителя Белого движения. Отказался. А в мае 1920 года (Богомолец хорошо помнит это по разговору в их офицерском кругу) генерала назначают председателем какого-то революционного совещания при Главкоме РККА. Брусилов из генерала от кавалерии превратился в инспектора красной кавалерии. По сути, имел такой же высокий чин, как и при царе.

Размышления приводили Богомольца к старому как мир выводу: нужно жить своим умом. Но как иногда бывает трудно перебороть себя, пойти наперекор массовому психозу. И конечно, люди, совершающие крутые повороты в своей жизни, многим рискуют, часто расплачиваются этой самой жизнью. Разве мало таких, кто перешел на сторону советской власти, служил в армии или на цивильной работе, а потом не по естественным причинам уходил в мир иной! Но лучше, конечно, думать о другом.

Взять хотя бы историю с генералом Слащовым. Он, Богомолец, много раз видел его, когда служил в штабе. Боевой генерал, командовал дивизией, а это было немало в Добровольческой армии. Руководил обороной Крыма. В Екатеринославе, Николаеве, других местах Юга России им было пролито немало крови. Как-то Богомолец встретил его в штабе, куда генерал зашел, чтобы осведомиться о задержанных его офицерами подозрительных личностях, по-видимому красных лазутчиках, распространявших листовки. Похлопав его по плечу, генерал спросил: «Как служится, ротмистр?» Богомолец был в штатском, но Слащов решил, что молодой человек заслуживает именно такого чина. Он был польщен вниманием, ответив что-то в духе «рады стараться, ваше превосходительство».

А уже будучи в Турции, узнал, что Слащов поссорился с Врангелем, что-то сказал ему нелицеприятное и был разжалован в рядовые и, казалось, что все для него кончено. Но бывший генерал принял радикальное решение: уехал в Совдепию, был амнистирован советским правительством, и в газетах писали, что он обращался к своим бывшим сослуживцам с советом последовать его примеру. А он ведь уехал не один, за ним пошла целая группа офицеров. Потом появился слух, что генерал преподает красным командирам в Подмосковье на курсах усовершенствования комсостава РККА «Выстрел». Не академия, но весьма популярное в армии военно-учебное заведение с традициями, восходящими еще к царским временам.

Нет, надо обустраиваться в эмиграции, нельзя упускать такого хорошего шанса, как знакомство с офицерами разведывательных служб союзнических армий, у других и этого нет — так, наверное, думал Богомолец.

Английская разведка внимательно присматривалась к сотрудникам белых разведывательных и контрразведывательных служб, отыскивая среди них людей, которые по своим профессиональным и личным качествам могли оказать реальную помощь в развертывании разведывательной работы против Советской России. Открытая интервенция провалилась, наступало время тайных операций.

Весной 1921 года в Стамбуле с Богомольцем познакомился капитан Гарольд Гибсон из Интеллидженс сервис, который на многие годы станет его патроном и руководителем. Пока что Богомолец, естественно, на вспомогательных ролях, присматривается, постигает правила игры, усваивает понятие «британские интересы», приноравливается к стилю работы шефа. Англичанин вполне удовлетворен его отношением к делу и способностями.

Однако политическая обстановка в Турции быстро менялась. Восходила звезда Мустафы Кемаля-паши, получившего вскоре имя Ататюрк, то есть отец нации, войска которого, нанеся ряд поражений оккупировавшим страну армиям Антанты, в августе 1923 года вступили в Стамбул. Англичанам приходилось делать выводы из развития ситуации, побуждавшей искать новые центры, откуда можно было бы в более благоприятных условиях вести оперативную работу на российском направлении. Гибсон выехал в Софию, где ему предстояло разобраться в возможностях организации такой работы с территории Болгарии. Предложил Богомольцу поехать вместе с ним, и тот охотно согласился. Несколько месяцев пребывания в болгарской столице не дали обнадеживающих результатов. Конечно, приближение разведцентра к советской территории было весьма заманчиво. Кроме того, во многих болгарских городах — в Варне, Бургасе и других, не говоря уже о Софии, русская эмиграция оказалась весьма многочисленной. У многих сохранились родственные связи, велась переписка с теми, кто остался в России. Это облегчало решение многих вопросов. Относительно несложно было добывать советские паспорта и использовать чужие имена, скрывая подлинные. И главное, имелась возможность нелегально засылать людей на советскую территорию, где они растворялись в своей этнической среде. Для этого на протяжении нескольких лет прибегали к услугам контрабандистов, доставлявших своих пассажиров на моторных лодках или парусных фелюгах на подходящие участки Черноморского побережья, не спрашивая при этом у них ни имени, ни документов. А дальше все шло своим чередом.

С некоторых пор, однако, этот канал стал давать сбои. Участились провалы агентуры, заставившие предположить, что многие маршруты болгарских капитанов засечены пограничниками, да и среди них самих, очевидно, были помощники ОГПУ. Все последующие события так или иначе подтверждали эти опасения. Все же предпочтительнее непосредственная линия границы, пусть и с речной преградой. Ее более или менее беспроблемно можно преодолеть, поскольку этот путь уже детально отработан на румыно-советской и польско-советской границах. Хотя и здесь, разумеется, не обходилось без чувствительных потерь. Значит, Румыния?

Из своей штаб-квартиры в Лондоне Гибсон получил указание выехать в Бухарест для уточнения вопросов организации разведработы против Советского Союза с помощью румынских спецслужб. В качестве помощника он взял с собой и Богомольца, которому симпатизировал. Миссия оказалась в конечном счете удачной. По договоренности с румынами Богомольца определили на должность руководителя информационного бюро сигуранцы, представив как сотрудника английской разведки. Русская секция Интеллидженс сервис, функционировавшая в Стамбуле, бьша переведена в Бухарест, а возглавить ее, по сути дела, поручили Богомольцу, который таким образом приобретал относительную самостоятельность в своих действиях и в то же время создавал себе достаточно прочные позиции в сигуранце и военной разведке, с которыми постоянно контактировал.

Богомолец знал по разговорам и внутренней переписке, что румынских генштабистов особенно интересовали укрепления по Днестру. Очевидно, присоединив в 1918 году Бессарабию, румынские генералы и политики лелеяли планы еще более расширить пределы королевства. Правда, было известно, что советское правительство по дипломатическим каналам постоянно ставит вопрос о восстановлении справедливости и возвращении захваченных территорий. Но кто знает, как повернется дело. Страны бывшей Антанты вроде бы поддерживают румын. Кроме того, Румыния вместе с Польшей образовали некий политический блок, антисоветское острие которого очевидно, а значит, на картах Генштаба должны быть отражены все эвентуальные варианты. От Богомольца румыны получали кое-какую информацию, и это представляло для них определенный интерес. Часть сведений касалась военно-инженерных сооружений, полевых учений, орг-штатных вопросов, которые доставлялись агентурой, бывавшей на советской территории и имевшей там связи, в том числе и среди военных. Другие основывались на результатах визуального наблюдения и дополняли имевшуюся информацию схемами, описаниями, фотографиями. К Богомольцу попадали даже некоторые приказы штаба Киевского военного округа, правда не секретные. Не ко всем получаемым от своих источников данным Богомолец относился с доверием, интуитивно ощущая, что некоторые из агентов могут быть перевербованы или подставлены ему органами ОГПУ. Но перед хозяевами на эту тему предпочитал не распространяться.

Конспиративная квартира, на которой Богомолец принимал агентуру, прибывавшую из СССР, располагалась на четвертом этаже дома номер 28 по улице Святого Стефана. Однако иногда он встречался с людьми в уединенных местах города, подальше от посторонних глаз. Несколько раз он замечал наружное наблюдение и понял, что румыны, выдавая себя за лучших друзей, все-таки посматривают, с кем работает Богомолец.

По возвращении с заданий агентов принимал сам Богомолец или его помощник Васильев — офицер старой армии. Задавались уточняющие вопросы, затем писалось донесение, которое и представлялось в сигуранцу, а иногда в разведотдел Генштаба, если речь шла о сугубо военных делах. В СИС информация поступала либо через румын, либо докладывалась Гибсону, и тот сам направлял ее в свой центр, если считал, что она того заслуживает. В целом информация по этим и некоторым другим вопросам, в частности мобилизационного характера, которую получал Богомолец, оценивалась неплохо. Хорошо было и то, что кое-какие сообщения получали положительную оценку в Лондоне. Правда, сам он понимал, что все же эта информация не совсем та, какая в первую очередь нужна англичанам, но пользовался гостеприимством румынских властей и отрабатывал его.

На границе, в районе города Резин, ему был выделен участок, где без дополнительных согласований он мог переправлять своих агентов на советскую территорию и принимать их по возвращении с задания. Переброска осуществлялась на плоскодонках, переплывавших Днестр по сигналам с берега. Разведотдел Генштаба предпочитал даже проводить совместные операции, полагаясь на опыт Богомольца, которому нельзя было отказать в профессионально грамотной организации этого дела. Внедренный ИНО в его агентурную сеть источник сообщал, что Богомолец пользуется большим влиянием в румынских по-гранкомендатурах. Даже если агент переправлялся не в обусловленном месте, то при задержании румынскими пограничниками, которые, как правило, не особенно церемонились с пришельцами, ему достаточно было сказать, что он идет к господину Виктору, и все улаживалось. На других разведпунктах также служили бывшие офицеры старой армии, что существенно расширяло возможности Богомольца, знакомого еще прежде с некоторыми из них.

Его положение несколько осложнялось тем, что ему приходилось иметь дело и с сигуранцей, и с Генштабом. Иногда нужно было лавировать между этими двумя ведомствами. Работа преимущественно через зелено-голубую границу не очень-то удовлетворяла Богомольца. Он для себя уже сделал вывод: формы и методы разведки против СССР надо менять. Необходима более квалифицированная, лучше подготовленная агентура, которая соответствовала бы задачам, ставившимся Интеллидженс сервис.

Начальнику разведки доложено о результатах оперативных мероприятий, проведенных органами госбезопасности в период более чем десятилетней работы Богомольца на службе СИС вначале в Турции, а затем в Румынии.

Из четырех связников, которых он направлял для выполнения заданий Интеллидженс сервис на советской территории еще из Стамбула, двое арестованы в Одессе, двое других были пропущены и выходили на связь с источниками, сотрудничающими с органами госбезопасности. По этим каналам в СИС продвигалась информация, в которой было заинтересовано ОГПУ.

Из десяти «групповодов», которые действовали под началом Богомольца, ведали подготовкой и засылкой связников и нередко получали задания по разработке советских граждан, четыре состояли в агентурной сети ИНО.

По поручению Богомольца связь с РОВС для технического согласования оперативных мероприятий осуществлял бывший деникинский офицер, завербованный советской разведкой. От него поступает информация, позволяющая принимать упреждающие меры по срыву операций РОВС и английской разведки, особенно связанных с вербовочной работой.

Группа Богомольца действовала с позиций развед-пунктов на румынской территории в городах Резин, Сороки и Хотин. Начальник точки в первом из них, а также переправщик в населенном пункте Рыбница на нашей стороне являются секретными сотрудниками ОГПУ.

В отдельных мероприятиях Богомолец использует сотрудника разведки 3-го армейского корпуса, а затем 8-й румынской дивизии, дислоцирующейся в Черновицах, который перевербован и работает по заданиям ОГПУ.

Органами госбезопасности контролировалась ходка связника Богомольца в Москву. По мероприятиям, связанным с этими действиями противника, заведено отдельное дело.

Богомолец дважды направлял на советскую территорию с вербовочными заданиями барона Гольца, который стал одним из его ближайших сотрудников. Барон завербован ИНО и дает ценную оперативную информацию о деятельности и планах своего руководителя. В оперативных учетах значится под псевдонимом «Флейта».

Вывод: Богомолец в значительной мере был загружен легендированными линиями ОГПУ и вырос на них. Руководством английской разведки его работе дана положительная оценка, Богомолец поощрен и назначен помощником резидента СИС в Прибалтике Гибсона. Последний уже прибыл в Ригу под прикрытием должности атташе британской дипломатической миссии в Латвии.

Имеется представление о функциях Гибсона как резидента: руководство деятельностью своих помощников, в том числе Богомольца, а также Васильева в Варшаве, Ростова — в Бухаресте, Гольца — в Берлине, связь с разведслужбами Латвии, Литвы, Эстонии и Финляндии; обобщение разведданных по Советскому Союзу, исходящих от источников в этих странах; получение сведений оперативного характера от контрольно-пропускных пунктов на границах прибалтийских стран с Советским Союзом; обработка советской печати под углом зрения интересов разведки; сбор данных о так называемых невозвращенцах и их вербовка для последующего использования в оперативных мероприятиях.

Богомолец стремится наладить тесное сотрудничество с польскими службами, как это было у него в Румынии. Кое-что в этом плане ему удалось сделать, хотя были и трудности, связанные с желанием поляков быть в курсе его дел. Во всяком случае, об оказании помощи в заброске агентуры на советскую территорию через границу Богомолец с поляками договорился.

В Риге Богомолец поселился сначала под своей фамилией и по британскому паспорту, а затем под именем Стефана и румынскому загранпаспорту. По делам службы периодически выезжает в Варшаву и Берлин. Связь с некоторыми источниками осуществляется по почте с использованием средств тайнописи. Его корреспонденция в Ригу идет на имя директора одной из местных фирм, которая служит прикрытием для английской разведки.

В территориальные органы ОГПУ направлена ориентировка о том, что обосновавшийся в Риге английский разведчик Богомолец через свою агентуру приступил к широкому поиску нужных людей в различных районах СССР, в том числе Москве, Ленинграде, Белоруссии и на Украине. Его деятельности придается самое серьезное значение, и поэтому необходимо принять энергичные меры для ее пресечения.

Контрразведывательным подразделениям поручено установить тщательный контроль за почтовыми отправлениями на известные адреса в Варшаве, Берлине и Праге, которые могут использоваться Богомольцем для получения закодированной информации из различных районов советской территории. В случае обнаружения подобного рода отправлений надлежало незамедлительно докладывать об этом в Москву.

Руководство ОГПУ, заслушав доклады начальников разведывательного и контрразведывательного отделов, дало указание представить конкретные предложения о мероприятиях по противодействию Интеллвдженс сервис. Естественно, что такого рода предложений ждали прежде всего от Иностранного отдела. Вот почему Артузов¹ решил сразу же лично ознакомиться с оперативными материалами, касавшимися интереса СИС к Лаго. Он сам склонялся к тому, чтобы попытаться начать серьезную операцию, доложил о своем замысле Менжинскому и получил принципиальное согласие. Председатель сказал, что дело будет у него на контроле, и просил докладывать о ходе работы.

Артузов, предупредив, что речь пойдет о деле Лаго — Богомолец, пригласил своих коллег и работника, который вел дела по английскому направлению. Собравшиеся ждали начала разговора. Знали, что Артузов переговорил с председателем, понимали, что если бы решение было отрицательным, то никакого обсуждения не потребовалось бы.

Артузов:

— Нам предложено все тщательно продумать. Вопросов пока больше, чем ответов. Будем исходить из факта, что контакт Лаго с Богомольцем уже установлен, причем по инициативе последнего. Внедрение А/243 в агентурную сеть английской разведки сулит оперативные выгоды. Мы получаем возможность в какой-то мере отслеживать устремления СИС, контролировать каналы связи с агентурой на советской территории, принимать превентивные меры. При благоприятном развитии событий, если нашему человеку удастся закрепить свои отношения с Богомольцем, можно будет лансировать англичанам направленную информацию и дезинформационные материалы. Но пока это самые общие представления. Прошу высказаться. Ваши соображения, товарищ Слуцкий.

Слуцкий:

— Меня беспокоит вопрос, почему Интеллидженс сервис, зная прошлое Лаго, санкционировала Богомольцу работу с ним. Не хотят ли англичане «прикрыть» какой-то свой ценный источник у нас? С этим нужно будет разбираться вместе с контрразведкой. Есть опасения, что сигуранца не оставит Лаго в покое. Надо посмотреть, как он поведет себя. Но чтобы подставить Богомольцу другую агентуру, помимо той, с которой он имел дело в Румынии, потребуется время. Наверное, надо попробовать.

Артузов обратился к Пузицкому:

— Сергей Васильевич, что скажете? У вас по англичанам было дело Сиднея Рейли. В любом случае с вашим будущим отделом предстоит работать в тесном контакте. (Пузицкий уходил из ИНО и был назначен заместителем начальника Особого отдела, поэтому его чрезвычайно заботил контрразведывательный аспект операции.)

Пузицкий:

— С учетом задач по эмиграции важно, чтобы Лаго остался на линии Беседовский — Бурцев. Это должно быть непременным условием.

— Товарищ Горб?

Горб:

— Оперативная игра с англичанами в таком широком и долговременном плане, как она, судя по всему, уже сейчас вырисовывается, дело новое, но и для противника расшифровать его будет непросто. Многое будет зависеть от качества нашей работы и, конечно, ключевой фигуры операции — А/243. Я — за.

— Товарищ Штейнберг, вы ведете дело Богомольца, знаете его в деталях. Ваше мнение в отношении замысла операции и возможности его реализации.

Штейнберг:

— Для Лаго сейчас угрозы нет. Никем из нашей заграничной агентуры мы не рискуем. С другой стороны, Богомолец, то бишь англичане, должны будут так или иначе раскрываться. Лаго человек изворотливый, изобретательный и напористый, уверен, что у него получится.

Артузов:

— Хорошо. В зависимости от результатов дальнейших встреч Лаго с Богомольцем определимся с нашими более конкретными планами. Хочу подчеркнуть, что с учетом всех обстоятельств полагаться полностью на то, что Лаго будет до конца искренен с нами, нельзя. Кстати, его давние объяснения пересмотра своих позиций не выглядят так уж убедительно. Скорее, он смотрит на сотрудничество с нами как на способ существования и реализации своих способностей. Но это, как известно, категория непостоянная. Поэтому призываю к непредвзятому анализу всех его шагов и заявлений. По-моему, необходимо попытаться имитировать создание агентурной сети Богомольца в СССР, по каналам которой можно было бы продвигать нужную нам информацию в Лондон. Кое-какие элементы такой игры у нас были в «Тресте». Но тогда речь шла больше об оперативных сведениях, теперь же, вероятно, судя по предварительному разговору Богомольца с Лаго, речь пойдет о серьезной политической и экономической информации. Будем действовать.

Поскольку мы принимаем принципиальное решение задействовать Лаго на английском направлении, надо скорректировать рекомендации резидентуре в отношении работы с ним. Подготовьте телеграмму за моей подписью о том, что мы даем санкцию на работу Лаго с Богомольцем. Напишите, что в последующем следует постараться исключить всякую самодеятельность со стороны А/243 и потребовать от него подробнейшим образом докладывать о развитии отношений с Богомольцем. Буквально обо всех деталях, в нашем деле мелочей нет. Напомните о надлежащих мерах безопасности в организации связи с ним. Да, линию на Беседовского и Бурцева оставляем, это важно для нас.

Артузов встал, прошелся по кабинету. Может быть, в нем, Артуре Фраучи, заговорила кровь предков, швейцарцев итальянского происхождения, а может быть, он вспоминал так удачно проведенные с его участием операции «Синдикат» и «Трест». Ведь и новая может получиться захватывающей. Задумчиво проговорил: «Для того чтобы мелодия была чистой, надо нажимать нужные клавиши в нужное время. Просто и невероятно сложно». Взял со стола какой-то фолиант в тяжелом с золотом переплете, который в течение всего совещания интриговал присутствовавших. Просто так книга на столе не лежала бы. Пробежав глазами строки, Артузов сказал: «Музыкальная пьеса, пишется в скором темпе, в коленном складе, первая часть в миноре, трио в мажоре». Сделал паузу и спросил с интонацией, не предполагающей возражений: «Ну как, подходит к нашему случаю? — и продолжил: — Назовем операцию “Тарантелла”». В руках у него оказался 54-й том Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона.

При ознакомлении с материалами на Лаго и Богомольца бросались в глаза некоторые совпадения. Отец Богомольца и отчим Лаго были почти из тех же классов Табели о рангах, только первый по гражданскому, а второй по военному разряду, оба в генеральских чинах.

И Богомолец, и Лаго учились на медицинских факультетах университетов. Оба служили при штабе Деникина, а затем Врангеля. Вместе с армией оказались в Турции. Через некоторое время судьба свела их в Румынии, правда уже в разных качествах, и, как говорится, развела по разные стороны баррикад.

Лаго, помыкавшись в эмигрантской среде, решил возвращаться домой, в Россию. Ему, однако, предложили послужить родине за рубежом, с чем он согласился. Судя по всему, область политической информации серьезно увлекала его, отвечала его внутренним побуждениям и склонностям. Так он начал сотрудничать с советской разведкой.

Богомолец еще раньше связал свою жизнь с английской разведкой, которая привлекала его к проведению разведывательной работы против СССР с использованием соотечественников из русских эмигрантов, невозвращенцев из СССР и, что было самым главным, советских граждан.

Насколько все это прочно и соответствовало их убеждениям, сказать пока еще трудно. Но реально сложившиеся между ними личные отношения надо бьию попытаться использовать.

Очередное сообщение из загранаппарата, касавшееся Лаго, подтверждало правомерность принятого на совещании решения. От него поступает важная оперативная информация:

«В Париже находится польская правительственная делегация, которая обсуждает вопросы займов, Данцигского коридора и вероятность вооруженного конфликта между Польшей и СССР. Французы якобы заявили о том, что Сталин, по их данным, склоняется к тому, чтобы были отложены всякие военные приготовления, дабы не вовлечь советскую сторону в какую бы то ни было военную авантюру. В этом контексте полякам с французской стороны были даны успокоительные заверения.

Один из членов польской делегации имел свидание с Беседовским. Поляки сказали, что Варшава могла бы стать базой для дальнейших действий группы Беседов-ского, причем польское правительство помогло бы и деньгами, но при одном условии: “обязательном сговоре с украинскими революционными организациями”. Бесе-довский отклонил это предложение».

А тем временем прилежная работа Лаго дает свои плоды, и его авторитет постепенно растет. Беседовский пишет Бурцеву в письме, которое прочитал один из закордонных источников ИНО, что он хорошо работает с Лаго, будет печатать его интересные заметки о работе советской разведки и ему хотелось бы устроить Лаго в Париже. Беседовский просит Бурцева помочь ему в этом под личную ответственность.

Сам Бурцев сказал Лаго, что много слышал о нем и думает, что своими разоблачениями Советов и Коминтерна он сможет нанести серьезный ущерб большевикам.

Агент ИНО Б/20 сообщил, не зная, разумеется, истинное положение, что Лаго видели несколько раз с Бурцевым, который совершенно изменил свое мнение о Лаго и уверен в его искренности.

Вскоре от Лаго поступает в Центр информация, немедленно доложенная руководству ОГПУ.

Лаго сообщает, что председатель РОВС генерал Миллер обратился к Бурцеву с предложением ответить на похищение агентами ГПУ его предшественника на этом посту генерала Кутепова осуществлением покушения на жизнь одного из видных советских деятелей, причем организовать его на советской территории. Миллер согласился выделить на это деньги из средств Русского общевоинского союза при условии, что людей для этой операции подыщет Бурцев. Бурцев выступил со статьей в газете «Общее дело», озаглавленной «Необходим центральный удар». «Удар» означает теракт, «центральный» — в отношении Сталина. Бурцева, по утверждению Лаго, пригласил директор «Сюртэ» и сказал, что громко болтать о подобных вещах не следует и что вообще господин Бурцев должен помнить: он находится на территории Франции. Бурцев выслушал, принял рекомендации к сведению и начал негласную тщательную подготовку этого акта, намереваясь привлечь к нему Лаго. Бурцев полагает, что Лаго мог бы нелегально поехать в СССР, так сказать, на рекогносцировку и для проведения подготовительной работы, о которой он позже поговорит с ним более подробно. Бурцев пообещал познакомить Лаго с руководством «Сюртэ» для улаживания вопроса о паспорте.

Центр направил в загранаппарат телеграмму, в которой говорилось, что данные А/243 о подготовке Бурцевым покушения подтверждаются сообщениями по другим надежным каналам и что этим сведениям необходимо уделить максимальное внимание. Учитывая, что некоторые сомнения в отношении Лаго окончательно не сняты, рекомендовалось в работе с ним не заострять внимания на вопросе о готовящемся террористическом акте, но постараться сделать так, чтобы он все время был в курсе этого дела. Желательно, чтобы он не терял постоянной связи с Бурцевым и подробно освещал его действия и в дальнейшем. Другого такого источника информации по этим делам у Центра пока нет.

Лаго стал обустраиваться в Париже, имея благоприятные рекомендации Бурцева, это существенно помогло ему быстро войти в нормальную жизненную и рабочую колею.

Бурцев оставался заметной фигурой в эмиграции, и хотя активность ее деятельности к этому времени падала, он был вхож в правительственные и иные кабинеты, где, несмотря на возраст (ему уже под семьдесят), на него имели определенные виды службы, работавшие на советском направлении.

Образ Бурцева складывался и под влиянием его неординарного политического прошлого. В молодости — народоволец, был в сибирской ссылке, бежал; выбравшись за границу, издавал в Лондоне и Женеве журнал «Свободная Россия». В годы первой русской революции он возвращается на родину, издает оппозиционные журналы, затем уезжает за рубеж, приобретает известность своими разоблачениями агентуры царской охранки. Потом он вновь в России, а после Февральской революции стал издавать в Петербурге газету «Общее дело». С большевиками ему сразу оказалось не по пути. Побывав под арестом уже при новой власти, он покинул свою страну — на этот раз навсегда — и поселился во Франции. В 1920 году Бурцев возобновил выпуск «Общего дела» — газеты, которая со временем стала пользоваться популярностью в эмигрантских кругах. В отношении советской власти Бурцев занимал жесткую и непримиримую линию до конца своих дней, а скончался он в начале Второй мировой войны. Выступал идеологом объединения различных течений в эмиграции и преодоления разногласий путем принятия согласованной политической платформы и образования Русского национального комитета, в который, по его представлениям, солидарно вошли бы такие известные фигуры, как Деникин, Марков, Маклаков, Милюков, Авксентьев, Керенский.

На страницах своей газеты Бурцев пропагандировал необходимость осуществления террористических актов против видных советских деятелей. Теперь он решил вовлечь в эту сферу своей деятельности Лаго, которого «пригрел», полагая, что его новый помощник, предприимчивый и энергичный человек, хотя и с некоторыми туманными моментами прошлого, возможно, сумеет реализовать кое-что из его, Бурцева, задумок. Или, по крайней мере, обозначит реальную активность в этом направлении, что было важно для Бурцева, ибо поддерживало его репутацию на Западе как непримиримого борца с Советами и, очевидно, отвечало его глубинным настроениям. К тому же, вполне вероятно, тогда будет легче найти и исполнителей его опасных проектов, а главное — деньги.

Оперативные интересы ОГПУ диктовали необходимость иметь своего человека в близком окружении Бурцева, поэтому разведкой и были приняты все возможные меры для закрепления складывавшихся у А/243 отношений с ним. ОГПУ рассчитывало выявить намерения Бурцева и его конкретные шаги, которые могли бы означать подготовку акций на советской территории, — об этом Бурцев не раз говаривал в своем окружении.

В первой половине погожего летнего дня Беседовский и Лаго пошли к оптовику, чтобы поговорить относительно кредита для закупки газетной бумаги. Погода была превосходной, и они решили пройтись пешком. По дороге завязалась одна из тех незлых пикировок, к которым склонны некоторые мужчины в свободное от службы время. Инициатива «подзавести» собеседника неудобными вопросами принадлежала Лаго, хотя обычно он был осторожен и никаких фамильярностей себе не позволял:

— Милостивый государь, Григорий Зиновьевич, хомо сапиенс — существо крайне несовершенное и зачастую пакостное. Человек способен ради своей сомнительной выгоды сделать гадость другому, и все заповеди в этот момент он забывает. И вообще у нас на Руси зачастую некто «он» хочет стать не таким же богатым, как сосед, для чего потребны старание и труд, а желает, чтобы соседушка стал таким же бездельником и, следовательно, бедным, как он сам. Человек набит дрянью, которая ползет откуда только можно...

— Ну зачем этот натурализм и, я бы сказал, вульгарность, вот уж не ожидал от вас.

— Почему же натурализм, просто физиология. Не забывайте, что я ведь медик по образованию. Конечно, грех роптать на Всевышнего. Но человек все же конструкция не лучшая. Вон у козы, например, насморка, видно, не бывает, да к тому же она дает молоко, шерсть и мясо. Кстати, вы знаете, как готовили изысканное блюдо своим ханам монгольские воины? Набивали брюхо козленка крупной речной галькой, раскаленной на костре, и зарывали на некоторое время в землю. Не пробовал, но, полагаю, вкусно. У нас в полку служил унтер-офицер из Кяхты, он и рассказывал.

— При чем здесь какие-то козы, Азия? Мы с вами в Европе. Согласитесь, что человек — это интеллект, высшая форма организации материи и прочее.

— Хм. В физиологии все хотя бы можно так или иначе измерить, определить с помощью системы мер и весов, на худой конец диагностировать, а в вашей высшей материи как раз больше всего дурно пахнущего с самыми печальными последствиями для человечества. И диапазон проявлений этого феномена — от малых, как бы индивидуальных и частных, значений до гигантских масштабов. Вспомните хотя бы инквизицию. Заметьте при этом, что безбожник зачастую чище, чем истовый служитель культа.

— Вы передергиваете, есть совсем другие примеры.

— Ничего подобного, я только констатирую факты. А потом вы же не будете отрицать, что даже один и тот же поступок какой-то группой людей может быть оценен как приверженность истине, а другой — как предательство. При чем тут интеллект и кто судья?

— Ну хорошо, что-то рациональное в ваших размышлениях, возможно, и есть, только не надо ничего абсолютизировать. Главное, чтобы люди и человечество совершенствовали себя.

— А я этого вовсе не отрицаю, только говорю, что на планете Земля много недоброго, а хотелось бы, чтобы зла было поменьше.

Они уже подходили к станции метро «Одеон», когда Беседовский неожиданно дернул Лаго за рукав и каким-то неестественным, немного испуганным голосом произнес:

— Голубчик, Борис Федорович, что же это такое? Видите вон того мужчину в коричневом пиджаке?

Действительно, так одетый человек поднимался по лестнице, вернее, уже выходил из проема станции подземки.

— Ошибки быть не может, я знаю его. Это Карл Янссон, я много раз видел его в полпредстве, когда работал в Японии. Он был там по линии Коминтерна.

— Ну так что же такого, — Лаго еще не отошел окончательно от философско-полемического настроения. — Тогда работал в Токио, теперь здесь, в советском посольстве.

— Нет, нет. Я посольских знаю наперечет, слежу за этим. Он в Париже наверняка нелегально. Бог ты мой, надо бы позвать полицию. Когда не нужно, она на каждом шагу, а сейчас, как назло, никого нет. Прошу вас последить за ним, а я попробую дозвониться до нашего друга в «Сюртэ».

С этими словами Беседовский быстрыми шагами направился к входу в метро, очевидно, надеясь воспользоваться служебным телефоном дежурного по станции: в экстренных случаях такое допускалось.

Лаго рисковал, сильно рисковал. Правда, он уже приготовил «отходную»: скажет, что хотел заговорить с опознанным Беседовским коминтерновцем-нелегалом, чтобы выиграть время. Он последовал за человеком, которого Беседовский назвал Янссоном, а тот, слегка оглядываясь, подошел к цветочному лотку, затем повернул в другую сторону и пошел в направлении кафе «Карильон».

Лаго действовал решительно и быстро. Он вошел вслед за незнакомцем в кафе. Тот стоял совсем рядом, по-видимому, выбирая наиболее удобный столик. Лаго тихо обратился к нему, назвав по имени, и произнес всего два слова: «Будьте осторожны». И тут же вышел.

Через пару минут появился озабоченный Беседовский. Но Лаго к этому времени уже занял свою позицию наискосок от входа в кафе, контролируя выходящих.

— Нашего друга нет на месте, но его помощник сказал, что выезжает.

— Так надо было затеять какую-нибудь потасовку, и хозяин сам вызовет полицию. Это, наверное, проще.

— Я не люблю таких экстравагантных выходок. Да потом неизвестно, чем все это обернется. Генералов крадут посреди дня в центре Парижа! Впрочем, вы, наверное, правы, в экстремальных случаях нечего миндальничать. Пойдемте и потребуем, чтобы хозяин вызвал жандармов. Наверное, у господина товарища здесь встреча.

Они заглянули в кафе, но человека там не было. Беседовский недоуменно озирался. Чтобы снять с себя подозрения, что он «прохлопал» добычу, Лаго обратился к гарсону:

— Мы первый раз у вас, хотим зайти вечерком, здесь очень уютно. А как же вы завозите провиант, посуду и прочее? Подъезд весьма неудобен.

— Вообще-то мы занимаемся этим в ранние часы, а так у нас есть дверь из кухни, поэтому проблем нет и никаких неудобств посетителям мы не доставляем. Милости просим, господа.

Оказывается, Коминтерн знал даже о планировке парижских кафе-шантанов.

Беседовский сказал, что ему в любом случае придется подождать сотрудников «Сюртэ», а Лаго направился в редакцию.

Об инциденте было сообщено в Центр.

ИНО попросил члена исполкома Коминтерна Пятницкого выяснить, известен ли там сотрудник по фамилии Янссон, и если да, то имел ли с ним место случай, когда неизвестный предупредил его об опасности. Ответ пришел не сразу. Но был положительным. Очевидно, Янссон выполнял очередное задание за рубежом. Он подтвердил, что в Париже незнакомец, обратившись к нему и назвав его подлинное имя (во Франции он находился под другой фамилией), предупредил о якобы грозящей опасности. Янссон немедленно покинул кафе и недоумевает, как это могло получиться, в первый момент даже решил, что это просто провокация. Слежки за собой он не замечал, из Франции выехал тоже благополучно. Сказал, что если это сделал кто-то из доброжелателей и имел на это основание, то он до конца дней своих будет признателен тому человеку, настоящему товарищу, который спас его от ареста.

Главный редактор «Журналы» Эррио был одержим желанием опубликовать на страницах своей газеты эксклюзивный материал о деятельности Коминтерна в европейских странах. Пережевывание общеизвестных фактов всем уже надоело. Но как получить такую информацию? Нужны люди, те, кто каким-то образом ангажирован, знает эти дела не понаслышке, может сообщить новые факты, сослаться на документы. Словом, требовалось нечто вроде журналистского расследования. У него в редакции есть сотрудник, способный журналист Гео Лондон, которому можно было бы поручить такую работу. Он интересуется темой, бойко пишет, а увеличение тиража не помешало бы. Консультации в некоторых высоких сферах результата не дали. Там сам замысел вполне одобряли, но ввязываться в какие-то обязывающие ситуации не желали. Кто-то надоумил поговорить с коллегами из оппозиции большевистскому режиму, ибо те по долгу службы следят за такими событиями.

Эррио известно, что в Париже расположены штаб-квартиры многих российских эмигрантских организаций. Некоторые из них, как и их печатные издания, имеют вполне приличную репутацию во французских общественных кругах. Друзья Эррио назвали ему Беседовского и Бурцева. Оба весьма активны, опираются на какую-то организацию, издают газеты. Уже давно во Франции и знакомы с местными стандартами. Да и со стороны специальных ведомств, если возникнет надобность прибегнуть к их услугам, видимо, не будет возражений. Впрочем, решил Эррио, на этот счет следует все же посоветоваться.

В этих ведомствах к мысли хлестко описать всякие ко-минтерновские «штучки» отнеслись благожелательно и даже с интересом. Попросили держать их в курсе дела и обещали помочь, если это потребуется. У Эррио состоялся очень милый разговор с Беседовским, который все понял с полуслова. Порекомендовал специалиста по теме, сотрудника своей газеты Лаго, который располагает связями в Вене и Берлине и мог бы помочь месье Лондону как представителю «Журналь» найти нужных людей. А Беседовский, между прочим, и сам хотел посмотреть на Лаго в деле, ведь ему с ним еще работать и работать. Правда, могла выйти заминка в связи с тем, что у этого русского было не все в порядке с паспортом, а без надежного документа какой же он работник, но с этим обещали помочь.

Вскоре Лаго пригласили в Управление по выдаче паспортов и известили о том, что в соответствии с его просьбой, ходатайством и поручительством определенных лиц ему выдается разрешение .на жительство во Франции. После этого ему предложили пройти в кабинет к генеральному контролеру «Сюртэ женераль», большому чину в контрразведке, месье Аллеку. Лаго уже имел некоторый опыт разговора с такими господами:

— Позвольте, господин генерал, — от французского «контролер женераль» он произнес лишь второе слово. — Мне сказали, что вы вызывали меня.

— Пригласил, господин Лаго, пригласил. Как вы устроились?

— Спасибо, грех жаловаться. Работаю в газете «Лютт», это на авеню Марсо, стараюсь быть полезным для родины и ее патриотов.

— О, какие высокие слова! Мы, профессионалы, предпочитаем деловой разговор.

— Слушаю вас, господин генерал.

— Вы, как я понимаю, намереваетесь поехать в Австрию и Германию. С какой целью?

— Мой французский коллега месье Лондон попросил сопроводить его: у меня сохранились связи, которые могут оказаться полезными для выполнения его редакционного задания. Буду рад помочь журналисту и той стране, гостеприимством которой я пользуюсь.

— Вот это последнее меня радует.

— Это мое искреннее намерение.

— Полагаю, вам сказали, что мы пошли вам навстречу, имея поручительство известных у нас людей.

— Да, я это понимаю и постараюсь не разочаровать ни вас, ни их.

— Будем считать, что договорились. Попрошу вас по возвращении осведомить обо всем, что касается пребывания в Вене и Берлине. Сообщите нам, что предполагается опубликовать в «Журналы», лучше в копиях. Мы заинтересованы, чтобы все прошло с пользой для дела и без осложнений.

— Вижу свою роль в помощи французской журналистике, так как никаких собственных амбиций в данном случае у меня нет. Уверен, что все пройдет хорошо.

— Вы не так давно во Франции, но бойко говорите по-французски. Всегда предпочтительнее говорить без переводчика.

— Мне приятно это слышать. Учил язык в университете, немного общался с вашими военными в Одессе, потом занимался на курсах в Праге, ну и здесь не упускаю возможности совершенствовать свой французский.

— Похвально. Это тоже было принято во внимание при решении вопроса о ваших новых документах. Вот ваш паспорт. Желаю удачи.

От Аллека Лаго вышел с обязательством сотрудничать с «Сюртэ женераль» и новеньким удостоверением. В нем было написано: «Нансеновский паспорт. № 260. Владелец: Борис Лаго. Родители: Федор Лаго, Люси, урожденная Гартман. Национальность: русский. Местожительство: Версаль, Бюсси, 14, гостиница «Красная лошадь». Действителен для многократных поездок за границу и обратно».

Последний пункт был самым главным в истории с паспортом, так удачно завершившейся. Нансеновские паспорта в качестве удостоверения личности для лиц без гражданства — апатридов и беженцев — были учреждены Лигой Наций по инициативе известного полярного исследователя Нансена, отсюда их название. Лица, имевшие такие паспорта, могли постоянно проживать в стране, их выдавшей, и допускались на территорию других стран, признавших этот документ в соответствии с Женевскими соглашениями 1922 года.

Выйдя из здания МВД, Лаго как-то невольно вспомнил тот майский день, когда все парижские газеты вышли с экстренным сообщением о кончине Фритьофа Нансена в предместье Осло. Большую помощь оказал людям этот норвежский ученый, предложив такой паспорт.

Итак, во время своих поездок в Берлин, Вену, Варшаву Лаго, в зависимости от ситуации, мог пользоваться одним из двух имевшихся у него паспортов: нансеновским на свое имя и австрийским на имя Р. Фишера.

В Вене Лондон встретился с двумя знакомыми Лаго журналистами, специализировавшимися по коммунистическому движению, затем с секретарем румынского посольства (тот был из сигуранцы, и Лаго как бы засвидетельствовал свою лояльность), сотрудником югославской миссии, представлявшим полицейское ведомство своей страны. Ничего интересного они не рассказали, да, естественно, и не хотели откровенничать.

А может быть, обратиться прямо к самим коминтер-новцам? Хороший журналистский прием. Всё потом можно чудненько описать. Лаго эту мысль Лондона поддерживает, дорогу в советское полпредство он знает, даже интересно, как поведут себя посольские. А никак. Наших путешественников просто не приняли.

Лаго проявляет свойственную ему предприимчивость и, как следует из его отчета в ИНО, находит в Вене знакомого по прошлой работе австрийца, который за скромное вознаграждение в 100 шиллингов согласился сыграть эпизодическую роль негласного сотрудника Коминтерна. Темой, надо признать, он владеет. Рассказывает массу таких деталей, которые выглядят очень неплохо, если не быть слишком щепетильным.

В Берлине история повторилась. Там в амплуа специалистов по Коминтерну с легкой руки Лаго выступили господа Бай и Гуманский, которых даже в эмигрантской среде считают большими прохвостами. Последний был к тому же известен как автор многочисленных фальшивок, в том числе о Коминтерне. В его пухлых досье хранились копии «подлинных» документов, плодов не только буйной фантазии, но и обстоятельного знакомства автора с самим предметом. Откуда было знать об этом французскому журналисту? Словом, дело бьшо сделано.

Кстати, оба господина числились распространителями «Борьбы». Вероятно, самолюбивому редактору Беседов-скому бьшо бы неприятно узнать, что, получая для рассылки по 400 экземпляров газеты, они просто выбрасывали их. Отчитывались, однако, исправно.

Журналистская миссия складывалась вполне успешно. Специальный корреспондент «Журналь» с помощью своего сопровождающего, который, как оказалось, знаком с весьма осведомленными людьми, выполнил задание редакции, встретился с совершенно реальными информаторами, и будущая публикация должна получиться вполне добротной. Многочисленные записи, ссылки на документы и якобы закрытые решения руководящих органов Коминтерна, личные впечатления о людях, которые знают об опасных планах этой организации не понаслышке. Этого хватит не на один подвал, а начать можно будет даже с редакционной статьи, назвав ее, например, «Новые свидетельства» или как-нибудь в этом роде.

Лондон телеграфирует своему шефу в Париж, что работа завершена, в самых лестных выражениях отзывается о своем попутчике и надеется через пару дней представить подробный доклад.

Главный редактор доволен, просит не задерживаться. Хорошо бы начать публикацию серии статей еще до конца года. Он понимает, что потребуется время для обработки обширного материала, и готов создать для этого условия. Подумывает, что следовало бы устроить скромный рождественский ланч для Беседовского, который так помог в этом предприятии, удачно порекомендовав Лаго.

А может быть, посидеть где-нибудь вчетвером: он, Беседовский, Лаго, Лондон? Впрочем, надо все же вначале посмотреть, что там нацарапали эти ребята.

Лондон и Лаго уже заказали билеты на поезд.

Берлинская резидентура ОГПУ в курсе дела. Правда, загранаппарат беспокоят полученные буквально накануне приезда Лаго в Берлин от одного из источников сведения, что германская полиция по какой-то причине интересуется личностью Лаго. Ему было об этом своевременно сказано еще в Вене, но Лаго, видимо увлеченный столь кстати подвернувшейся поездкой, не придал этому значения. По его мнению, у полиции не может быть ничего серьезного против него, и он не думает, что немцы захотят что-то предпринять. Ему велено соблюдать осторожность, особенно в общении с женщинами, воздерживаться от опрометчивых связей и разговоров, что может привести к неприятностям. Это предупреждение отнюдь не было лишним и учитывало — из песни слова не выкинешь — донжуанские наклонности Лаго.

Неприятность все-таки случилась.

В Берлине одна дама из русских эмигрантов, считавшая Лаго отцом своего ребенка, потребовала от него материальной поддержки и была крайне оскорблена тем, что он уклоняется от своих, как ей казалось, безусловных обязанностей. Лучшим способом воздействия на Лаго она сочла обращение в полицию. Там покопались в своих учетах и извлекли карточку, на которой с немецкой пунктуальностью было записано, что в связи с обнаружением двух паспортов на имя их владельца восемь лет назад задерживался некто Лаго, проживавший на Линиенштрас-се, 145, в гостинице «Одесса», принадлежавшей выходцу из этого города Черномордику.

Два паспорта — не такой уж большой криминал. Известно, что многие эмигранты обзаводятся на всякий случай разными документами. Но не мешает проверить, чем занимается этот Лаго на германской земле и зачем, собственно, приехал в Берлин. Даму успокоили, заверив, что, как только интересующий ее человек появится, ей сообщат.

Еще о Лаго. Девица Менцль, будучи задержанной и допрошенной по поводу ее клиентов, показала, что жила некоторое время с герром Борисом, кажется румыном, который проговорился, что в Бухаресте сидел в тюрьме за шпионаж. Она посчитала, что ее занятие древнейшей профессией не должно мешать проявлению патриотических чувств, и поставила полицию в известность об этом господине, который может навредить фатерланду. Сопоставив некоторые моменты, в полиции справедливо подумали, что этот самый Борис и Лаго одно и то же лицо. Надо разбираться, решили там.

Теперь уже обеих дам допрашивают об обстоятельствах их знакомства с Лаго, содержании разговоров, переписке, обязывают приносить в полицию все письма, которые могут прийти от Лаго. Всплывают некоторые детали, заставляющие предположить, что Лаго может быть связан с иностранными службами. Это уже интересно и требует действий. Материалы на Лаго направляются в прокуратуру, откуда без проволочек поступает указание о конфискации почтовых отправлений на имя Лаго.

Источник берлинской резидентуры А/201 сообщил, что Лаго разрабатывается полицай-президиумом, его связи находятся под наблюдением полиции. При обращении за корреспонденцией до востребования он скорее всего будет арестован. Но было уже поздно.

Придя 2 декабря в 27-е почтовое отделение, находившееся на Магациненштрассе, и обратившись к почтовому служащему, сидевшему за стеклянной перегородкой, Лаго назвал свою фамилию и почувствовал, что сегодня все не так, как всегда. Служитель долго копался в квитанциях, потом о чем-то переговорил с соседом. Затем стал медленно перебирать пачку писем и открыток, с любопытством рассматривая каждую марку как филателист. Через некоторое время он радостно сообщил, что корреспонденция на имя герра Лаго поступила, судя по штемпелю, из Парижа. Это было письмо от Беседовского. Надлежит расписаться в получении. Наконец все формальности соблюдены.

Подошедшие в штатском просят не волноваться. По постановлению полицай-президиума господин Лаго задерживается для выяснения некоторых обстоятельств.

В тот же день сообщение об аресте А/243 поступает в ИНО. Центр немедленно реагирует:

«То, что Лаго попал в руки полицай-президиума, для нас чрезвычайно нежелательно, особенно в настоящий момент. Именно сейчас его пребывание в Париже крайне необходимо. Нужно мобилизовать все ваши возможности для того, чтобы иметь полную и ясную картину произошедшего, выяснить, как ставят вопрос немцы и что говорит им Лаго. Просим сообщить подробнейшие сведения по делу и попытаться получить досье на Лаго из полиции».

Досье с помощью агента резидентуры в германской полиции сфотографировано и направлено в Москву. В нем постановление амтсгерихта, заверенное криминаль-сек-ретарем Леманом, относительно конфискации корреспонденции Лаго, справка о его задержании, копия вида на жительство во Франции, перевод на немецкий удостоверения личности, изложение протокола допроса.

Из последнего документа следует, что Лаго рассказал о своих отношениях с упомянутыми жительницами Берлина, своем нежелании возвращаться в Советскую Россию, хотя в прошлом он некоторое время был принужден работать на советское полпредство, о своей нынешней работе в антибольшевистской газете «Борьба». В германскую столицу он приехал вместе с французским журналистом месье Лондоном с редакционным заданием. Против Германии он никогда ничего предосудительного не делал и в мыслях не имел. И вообще он желает разоблачать Коминтерн, кое-что им уже написано, и господа судьи могут легко убедиться в этом, почитав газету «Руль», выходящую в их городе.

Лаго предусмотрительно обзавелся еще одним документом, приобщенным к его досье: «Редакция газеты “Борьба” (Париж) удостоверяет, что г-н Лаго является ее сотрудником и едет в Австрию и Германию по делам вышеупомянутого издания. Беседовский, главный редактор». Кто такой Беседовский и чем он занимается, хорошо знали как в Париже, так и в Берлине, его рекомендация придавала Лаго авторитет и вес в глазах полицейских чинов.

В середине декабря резидентура сообщила в Москву, что следователь уголовного суда, который рассматривал дело Лаго, распорядился его освободить в связи с тем, что подозрения в шпионаже не подтвердились. Правда, обер-регирунгсрат Герке возражал, настаивая на том, что Лаго все же может быть связан с русскими, и требовал не выпускать его, по крайней мере, до решения фремденамта — ведомства по делам беженцев. Но уже ясно, что Лаго «выкрутился» и самое большое, что может ему грозить, это высылка из страны, да и то в последующем нансенов-ский паспорт не закрывает ему возможности бывать в Германии, разумеется с предварительным получением визы на въезд. Накануне Рождества Лаго выехал из Берлина в Париж.

Всю свою берлинскую эпопею Лаго представил окружению таким образом, что придирки к нему некоторых чинов германской полиции есть не что иное, как козни советского полпредства, которое мстит ему за отказ возвратиться в Совдепию. В газете «Журналь», которой он оказал большую услугу, появилась заметка об аресте в Берлине в результате происков Москвы некоего не названного по понятным соображениям эмигранта, порвавшего с большевиками. Все, кого это интересовало, отлично поняли, о ком идет речь.

По приезде во Францию Лаго, как ему и наказывали, отнес копии всех собранных им вместе с Лондоном материалов о тайных замыслах Коминтерна в «Сюртэ женераль», за что удостоился похвалы. А месье Аллек, как сообщил Лаго, за успехи в службе представлен к ордену Почетного легиона.

Досье Лаго из полицай-президиума, которое помогло разобраться в эпизоде с его арестом, достал надежный источник берлинской резидентуры, служивший в этом ведомстве. Это был Вильгельм Леман (псевдоним «Брай-тенбах»), позже тот самый сотрудник IV отдела Главного управления имперской безопасности, который, как теперь известно, в течение длительного времени добывал для нашей разведки ценнейшую документальную информацию о деятельности гестапо и абвера, в том числе накануне нападения гитлеровской Германии на нашу страну. В начале Великой Отечественной войны он был арестован и казнен. Этот мужественный человек оставил, как видим, свой след и в операции «Тарантелла».

В Париже Лаго с нетерпением ждал Беседовский, который все более склонялся к тому, чтобы сделать на него ставку в своих ближайших планах. А они настоятельно требовали посылки надежного человека с секретной миссией в СССР. Конечно, можно было бы найти какую-нибудь «мелкую рыбешку», но тогда и результат будет пустячный. А для реноме «Борьбы» все это слишком важно, иначе она ничем не выделится среди практически бездеятельных эмигрантских организаций, которые кроме пустопорожней болтовни ничего предъявить не могут. Лаго, о чем свидетельствуют результаты его поездки в Вену и Берлин, вполне подошел бы на такую роль. Конечно, поездка в Союз в случае его согласия связана с риском, если даже у него будет надежный паспорт. Но Лаго, кажется, готов к этому. Если же его арестуют при пересечении границы, то он должен сказать, что, мол, решил все же возвратиться, начать новую жизнь и прочее. Правда, таким аргументам чекисты вряд ли поверят, но это уже другой вопрос. Надо надеяться, что все обойдется, не безграничны же в конце концов возможности ОГПУ.

Со стороны действия и поступки Лаго выглядели вполне логичными. Один из источников ИНО, совершенно не посвященный в дела, связанные с Лаго, сообщил, что в Париже, по улице Вожирар, проживает некто

Лаго, отбывавший тюремное заключение в Румынии за революционную работу в Бессарабии. Он разочаровался в большевизме и сейчас сотрудничает с Бурцевым. Недавно известный французский журналист Гео Лондон нанял его, заплатив изрядную сумму, чтобы использовать его связи для разоблачения деятельности Коминтерна.

Вскоре Лаго предлагает нашей резидентуре воспользоваться его положением технического сотрудника редакции «Борьбы» и изъять переписку Беседовского с Бурцевым и другими деятелями эмиграции, хранящуюся в помещении редакции. Центр это предложение отклоняет из соображений безопасности источника, однако не исключается фотографирование им этих материалов при благоприятных обстоятельствах, возможно, воспользовавшись предстоящим переездом газеты в новое помещение. На этот случай Лаго сделал слепок с ключа от сейфа Беседовского и изготовил его дубликат.

В Центре, ознакомившись с отчетными документами о работе Лаго, акцентируют внимание на других вопросах. Загранаппарату рекомендуется быть в курсе планов Бурцева и проводимых им мероприятий, нацелить Лаго на установление более тесных взаимоотношений с Бурцевым. Указано на необходимость мобилизовать внимание Лаго на подготовке Беседовским — Бурцевым террористического акта, принять все возможные меры для выяснения круга лиц, которые могут быть вовлечены в это дело. Одновременно руководство ИНО обращает внимание на необходимость усиления мер безопасности в работе с Лаго.

«Хорошо, что история с арестом Лаго как будто бы окончилась благоприятно, хотя судить об этом пока преждевременно. Ввиду того что он представляет значительный интерес и дает ценную информацию, связь с ним надо наладить более конспиративно как в плане переписки с использованием средств тайнописи, так и в части периодических личных встреч». Резидентура и сама беспокоится, отмечая, что часто встречаться с Лаго нельзя: встречи происходили в Берлине, а каждый свой выезд из Парижа он вынужден согласовывать с Беседовским.

Хорошо, если его визит в Берлин совпадает со встречами с Богомольцем, иначе могут возникнуть трудности. Что касается поездки Лаго в Москву, то ее следует готовить только в том случае, если Беседовский сам будет проявлять инициативу и настойчивость.

Наконец вопрос о поездке Лаго в Москву, который ранее обсуждался лишь как предположительный и желательный, Беседовский переводит в практическую плоскость.

Лаго надлежит обзавестись паспортом на другое имя, что, как он, Беседовский, надеется, Лаго сможет сделать, используя свои связи и, разумеется, за деньги. С этой целью он предполагает командировать Лаго в Вену якобы для сбора уточняющих сведений о Коминтерне, а на самом деле для решения одной-единственной задачи: достать паспорт, который можно было бы использовать для легального въезда в СССР, например в качестве австрийского туриста.

На всякий случай, если вопрос о его выезде приобретет срочность или его патроны вдруг изменят свое решение и ему придется переходить советскую границу нелегально, Лаго даются условия связи на советской территории.

Лаго сообщает Беседовскому, что через родственников одной из своих знакомых смог обзавестись в Вене подлинным австрийским паспортом на имя Фишера. Такой паспорт у него на самом деле был, и оставалось получить соответствующие визы. С ним он и поедет в СССР. Организация поездки вступает в заключительную стадию.

Для Беседовского негласная поездка Лаго по его заданию в СССР чрезвычайно важна. Он как руководитель одной из известных эмигрантских групп сохранял репутацию человека, не утратившего возможности получения информации непосредственно из Советского Союза. Ему важно было продемонстрировать, что он по-прежнему имеет интересные связи в различных кругах советского общества. Беседовский хотел показать, что у него сохранились контакты со скрытой правой оппозицией в ВКП(б), к которой идеологически себя причислял. Все это придавало некую значимость его группе под обязывающим названием «Борьба за Россию». Да и для его взаимоотношений с некоторыми французскими службами это имело значение. Лаго, полагал Беседовский, вполне мог справиться с этой ролью.

Задание Лаго на поездку:

привлечь к сотрудничеству человека, близкого к функционерам партии, желательно сторонника правой оппозиции или сочувствующего ей;

выехать в Одессу и по опознавательным признакам встретиться с представителем группы для возобновления курьерской линии связи;

привезти фотографии Москвы и Одессы (зданий, уличных сценок, афиш и т. п.)-для использования в публикациях;

провести работу в связи с планами осуществления на советской территории «громкого дела», о чем ему будет сказано отдельно соратником Беседовского Бурцевым.

Намерения Бурцева вполне согласовывались с планами председателя РОВС генерала Миллера. Лаго получал задание, которое как бы совмещало интересы сразу нескольких эмигрантских организаций, проявивших в этом случае своеобразную солидарность.

Лаго поручалось выяснить возможность сбора более полных сведений об образе жизни Сталина, его окружении, системе личной охраны, маршрутах его передвижения по столице и других заслуживающих внимания моментах.

Он должен был установить возможность закладки взрывного устройства в помещении Бюро заграничных ячеек в здании ЦК. Ему предстояло подобрать явочные квартиры в Москве и Одессе, где могли бы остановиться люди, готовившиеся для проведения теракта.

С Бурцевым у Лаго была особая беседа, о которой он доложил во всех подробностях. Беседа началась с изложения Бурцевым фактов, предшествовавших поездке в СССР Савинкова в 1924 году. Тот, по словам Бурцева, пришел прощаться перед отъездом. Сказал, что главной целью его поездки является подготовка теракта в отношении Троцкого. Подробностями он не делился. Бурцев якобы уверял Савинкова, что дело, как он понимает, недостаточно подготовлено, но он «как старый террорист» намерение Савинкова одобряет. В последнюю минуту Савинков произнес, что едет умирать в Россию, ибо его революционное прошлое не позволяет ему ограничиться судьбою Чернова, Керенского и прочих. (Александр Федорович Керенский, как известно, покинул Россию сразу после революции, а Виктор Михайлович Чернов, не приняв большевизма, эмигрировал в 1920-м. Глядя в ретроспективе на судьбы российских политических деятелей, савинковский кивок в адрес Чернова, как его воспроизвел Бурцев в беседе с Лаю, не кажется таким уж справедливым, особенно если вспомнить, что Чернов во время Второй мировой войны принял активное участие во французском движении Сопротивления.)

Когда пришли первые известия из Москвы о деле Савинкова, к Бурцеву прибежал Рейли, негодуя по поводу неслыханной провокации ГПУ. Он, продолжал Бурцев, был тесно связан с Савинковым, очень ему доверял и на него надеялся. Бурцев же в ответ сказал Рейли, что, возвращаясь мысленно к разговору с Савинковым, он считает вполне вероятными сообщения из Москвы, то есть факт самоубийства Савинкова. Рейли послал в английские газеты письмо, где говорил о недоверии к сообщениям из СССР о гибели Савинкова. Рейли писал, что Савинков не мог так поступить. Все же через три дня Рейли сознался, по словам Бурцева, что был неправ.

По мнению Бурцева, Савинков не устоял перед перспективой десятилетнего заключения, к которому он был приговорен, и такой приговор показался ему концом всего. Психологически, подвел итог Бурцев, ГПУ выиграло борьбу с Савинковым.

Переходя к миссии Лаго, Бурцев заявил, что считает эту поездку наиболее важным событием в жизни активной эмиграции в 1931 году. Особенно же большое значение для него приобретает поездка Лаго в связи с его, Бурцева, «последним делом жизни», с «последней фразой его некролога» — организацией «центрального удара», то есть покушением на Сталина.

Одно военное объединение — какое именно, Бурцев в беседе с Лаго не сказал — обещало выделить на это дело в его распоряжение сумму в 500 тыс. франков, но только тогда, когда откроются реальные возможности осуществления теракта. Началом этой работы, заключил Бурцев, и является поездка Лаго. Он надеется на успех. Основная задача Лаго, по мнению Бурцева, — договориться хотя бы с двумя верными людьми, которые согласились бы участвовать в организации этого дела даже не исполнителями, а, как он выразился, «пособниками».

Как понял Лаго из дальнейшего разговора с Бурцевым, его план покушения на Сталина предполагал три этапа.

Вначале в Россию едет первая группа или же один человек, имея в виду, что у него будут помощники на месте, для проверки явок и выяснения всех деталей, касающихся каждодневной жизни Сталина. После этого в Москву выезжает группа разведчиков, в обязанности которой входит наблюдение за вождем. Наконец, по завершении подготовительной работы выдвигается группа непосредственных исполнителей террористического акта.

Нелегальные поездки в СССР не были в те годы чем-то из ряда вон выходящим. Даже некоторые крупные фигуры позволяли себе это, например тот же Савинков. К этому методу прибегал РОВС: его офицеры, выполняя задания организации, бывали в Советской России, и небезуспешно. Даже один из ближайших помощников Богомольца дважды ездил туда и оба раза благополучно возвращался. Так что поездка Лаго в этом смысле не выглядела чем-то из ряда вон выходящим. Была только во всех этих предприятиях одна особенность — определение точки опоры, «печки», от которой можно было бы «танцевать», оказавшись в России. К счастью, у Лаго есть старшая сестра, с которой у него, несмотря на разлуку, сохранились очень теплые отношения.

Они переписывались и хорошо понимали друг друга. Лаго уверен, что с ее помощью он все сделает как надо. Если нужно, она сходит в адресный стол, в учреждение — словом, поможет, ибо родной человек. Сестра живет сейчас одна, работает на санэпидемстанции, у нее есть квартирка на окраине Москвы, во Владыкине. Естественно, что перед ней он раскроется, скажет, что работает на патриотическую русскую эмиграцию. На женщину можно положиться. Беседовский разделяет оптимизм Лаго.

Предположительные пути выполнения поставленных задач по подбору людей тоже вырисовывались, хотя, конечно, каких-то гарантий Лаго давать не собирался: дело сложное и чрезвычайно опасное.

Беседовский сам порекомендовал человека, которого знает еще по своей работе на Украине. Он поляк по происхождению, его отец до революции был управляющим имения. Потом, в 20-е годы, работая в НКИДе, Беседовский узнал, что Вишневский приехал в Москву учиться в МВТУ. Однажды встретились на инструктивной лекции по партийной линии, так как входили в лекторскую группу горкома. Вишневский пригласил земляка зайти к нему домой, посидели, погуторили в его маленькой комнатке на Таганке. Кажется, почувствовали настрой друг друга. И вот он, Беседовский, стал невозвращенцем, думает, что и его товарищ своих взглядов не изменил, просто вынужден их скрывать. В одном он, Беседовский, может быть уверен: Вишневский никуда не побежит и «стучать» не будет.

В отношении явки в Одессе сомнений нет у самого Лаго, это он берет на себя. В Москве с явкой пока неясно, но он постарается нащупать подходящего человека на месте, не раскрывая перед ним сути дела.

Что касается вербовки человека для Богомольца, то у Лаго есть одна мысль, но опять-таки требуется на месте на все посмотреть своими глазами. У него на примете однополчанин, бывший офицер Сумского полка. Вместе с ним лежали в лазарете, тогда генерал Лукомский, так же как Лаго и другим раненым, вручил Калужскому медаль. Они с Лаго много говорили о верности общему делу. А потом, будучи в Берлине, случайно встретились на вокзале. Калужский приехал с группой специалистов принимать оборудование для металлургического завода. Встреча, хотя и мимолетная, была теплой. Резона выдавать Лаго у Калужского вроде бы нет.

Руководство ОГПУ санкционировало проведение оперативных мероприятий по подставе надежной агентуры органов госбезопасности в качестве «информаторов» для Интеллидженс сервис и эмигрантской организации «Борьба за Россию» во главе с Беседовским. Все вопросы ее включения в операцию поручено отработать Иностранному и Особому (контрразведывательному) отделам.

Вот легенда работы Лаго в Москве.

Беседовскому в соответствии с утвержденным планом подставляется Вишневский, по легенде партиец, член парткома одной из вузовских парторганизаций, рекомендован к избранию в МК ВКП(б), убежденный сторонник правой оппозиции, резко отрицательно относится к сталинской линии в партийных делах, но свои взгляды и настроения тщательно скрывает. Контакт с ним Лаго установлен по наводке самого Беседовского, на сотрудничество Вишневский пошел без колебаний, считая борьбу с существующим режимом главным для себя делом. Настаивает, естественно, на самых строгих мерах конспирации. Безусловно, способен снабжать организацию информацией о внутрипартийной жизни, настроениях в партийной массе, разногласиях в партийной верхушке, о содержании закрытых писем Центрального комитета. Это как раз те материалы, в которых заинтересован Беседов-ский для использования в пропагандистских целях, в первую очередь в печатном органе его организации — газете «Борьба».

Для исполнения указаний Бурцева Лаго подобраны явки для боевиков, которых предполагается нелегально переправить в СССР для осуществления террористического акта против Сталина. В Одессе — это Веричева, в прошлом сестра милосердия Добровольческой армии, разведенная и бывшая симпатия Лаго. Готова оказать посильное содействие русским патриотам, а в случае необходимости — приютить верных людей. К советской власти относится враждебно. В Москве — это Минников, врач, на которого Лаго вышел через родственников хорошей знакомой своей сестры. У Минникова какие-то свои счеты с большевиками. Работает в одной из поликлиник в пригороде. На активные действия, по оценке Лаго, не пойдет, но принять на пару дней постояльцев может, тем более что живет в частном доме, и это удобно. С ним, однако, требуется еще поработать.

Для Богомольца «вербуется» Калужский — сотрудник промышленного объединения «Сталь», высококвалифицированный специалист в области металлургии. Хорошо информирован о состоянии дел в тяжелой промышленности страны, привлекается к работе контрольно-инспекционных групп, выезжающих на крупные заводы отрасли, а также в экспертные группы по составлению отдельных разделов хозяйственных планов. Имеет связи в кругах экономистов и производственников, знаком с некоторыми ответственными работниками ВСНХ и наркоматов. Неравнодушен к материальной стороне дела. Оказать, в том числе и за деньги, помощь соотечественникам за рубежом согласился не без некоторых колебаний, связанных с опасениями за свою безопасность. После соответствующих разъяснений и заверений со стороны Лаго предложение о сотрудничестве принял.

Для получения «наводок», изучения, а впоследствии, возможно, и вербовки лиц, которые могут представить интерес для Богомольца, «заагентурена», как любил выражаться Лаго, переводчица Внешторга Бигорова, которая по своим данным, месту работы и образу жизни весьма подходит для такой роли. Ее готовность сотрудничать сомнений не вызывает, но будет требовать постоянного, хотя и достаточно скромного, материального обеспечения. Лаго с ней познакомился через свою сестру, имел близкие отношения, может за даму ручаться.

Лаго скажет Богомольцу, что окончательное решение о привлечении этих людей к сотрудничеству остается за ним. За сравнительно короткий срок пребывания в Союзе он сделал все, что смог. И так пришлось ходить по краю пропасти. Сестру, единственную из родственников, с кем он встречался, сразу пришлось предупредить, что он в Москве нелегально и любая болтовня с ее стороны будет стоить ему жизни. Перед остальными он выступал под другим именем как старый знакомый сестры, своего австрийского паспорта никому не показывал.

Об обстоятельствах знакомства со всеми этими людьми, местах их службы, круге обязанностей, взглядах, обстановке дома и адресах Лаго доложит Богомольцу, Бесе-довскому и Бурцеву, каждому соответственно при личной встрече. Тогда же выскажет свои предложения по включению «завербованных» им агентов в практическую работу.

Все легенды тщательно отработаны двумя отделами ОГПУ с участием непосредственных исполнителей и способны выдержать любую проверку, в том числе помимо Лаго. Разумеется, Лаго познакомили с Вишневским, Калужским и Бигоровой, а также «хозяевами» явочных квартир.

Со всеми привлеченными к «сотрудничеству на патриотической основе» оговорены условия связи. Она может поддерживаться по почте с использованием средств тайнописи или через связников. Естественно, все эти моменты еще предстоит отработать, но они люди образованные, толковые, надеющиеся, что в России наступят лучшие времена и все образуется. Об условных адресах за рубежом и порядке подготовки тайнописных сообщений им будет сообщено особо, если предложения Лаго об их использовании в интересах английской разведки будут одобрены.

По завершении работы в Москве Лаго выезжает в Ригу, где должен увидеться с Богомольцем. Задача — информировать его о своем негласном пребывании в СССР и рассказать о сделанных «приобретениях», которые, по расчетам Центра, должны заинтересовать Интеллидженс сервис.

В берлинский загранаппарат направляется указание о задачах работы с Лаго.

После анализа всех имеющихся в Центре материалов принято решение активно включить Лаго в работу с Богомольцем с целью раскрытия деятельности английской разведки против СССР. Лаго должен добиться согласия Богомольца, а следовательно, англичан, на то, чтобы его сделали помощником Богомольца, и окончательно договориться по всем вопросам сотрудничества. Жить Лаго продолжал в Париже. Группа «Борьба» остается для него плацдармом для развертывания дальнейшей работы. Надо полагать, отчет Лаго Беседовскому о результатах поездки в СССР создаст благоприятные предпосылки для их дальнейшего сотрудничества. В целях поддержания личной связи с Богомольцем Лаго будет периодически выезжать в Ригу либо в другой город по их обоюдному решению, возможно — в Берлин. В таком случае берлинской рези-дентуре проще будет встречаться с Лаго и Центр станет оперативно получать всю информацию. Имеется в виду, что обе линии работы Лаго (одна — Беседовский, другая — Богомолец) должны идти параллельно, тем более что англичан, судя по постановке вопроса Богомольцем, такая модель устраивает. И в наших интересах было сохранить активность Бурцева и «Борьбы» под контролем.

Одновременно руководство нашей разведки решает принять меры по внедрению других информаторов помимо Лаго в агентурную сеть и окружение Богомольца.

Для руководства ИНО согласие Лаго приехать в Москву имело принципиальное значение, ведь среди сотрудников Центра было немало скептиков, которые полагали, что Лаго под каким-либо предлогом уклонится от визита. Этого не случилось. Почувствовав, что к нему относятся весьма серьезно, что его ценят и на него рассчитывают, Лаго без колебаний согласился воспользоваться представившейся возможностью.

Как иностранного туриста в Москве Лаго разместили в отеле «Савой». В Центре с ним состоялись обстоятельные беседы, в ходе которых были подробно обсуждены все накопившиеся оперативные вопросы. Как уже говорилось, работу Лаго было предписано строить в двух направлениях: по группе Беседовского и Бурцева и по линии Богомольца, то есть СИС.

В рапорте руководству ИНО Лаго написал, что на Западе, «желая наладить осведомление по СССР», прибегают к помощи эмиграции. Необходимо противодействовать этому, «перевести такую работу на холостой ход», иначе говоря, «создать у противника впечатление, что агентурный аппарат работает, а на самом деле нейтрализовать его разведывательную деятельность, в том числе и путем дезинформации противника». Следует выявить его реальные возможности, дабы «в решительный момент вывести из этого необходимые предосторожности». И наконец, постараться «разведку противника перевести на разведку о противнике». Нетрадиционная терминология, но она довольно точно отражала суть дела.

Организация Беседовского сама по себе, по оценке Лаго, слабосильна, но привлекает внимание эмигрантов и весьма желанна для иностранных разведок. Поэтому для них «если бы Беседовского не было, то его нужно было бы придумать». Для него же, Лаго, принадлежность к этой эмигрантской группе означает возможность проживать в Париже и вести свою работу, фактически Беседовский уже работает во многом вхолостую.

Что касается Бурцева, то здесь главным Лаго считает проникновение в его планы покушения на жизнь Сталина и других советских руководителей. Он пишет, что «оценивая не особенно высоко его возможности, все же надо считаться с тем, что при определенных обстоятельствах иностранные службы могут пойти на организацию диверсий и террористических актов, а поэтому надо быть поближе к технике этого дела, чтобы упредить возможные последствия такого рода операций».

Это вполне соответствовало тому, чего ждали от Лаго в Центре.

Вся недолгая командировка Лаго в Москву проходила весьма своеобразно. Почти ежедневно он встречался с сотрудниками ИНО для отработки деталей операции «Тарантелла», ведь ему отводилась в ней ключевая роль. Сам Борис Федорович набирался впечатлений, о которых вскоре ему предстояло живописать тем, кто направлял его с разведывательным заданием в Советскую Россию.

Лаго сфотографировал Красную площадь, захотел было сделать снимок Кремля с Каменного моста в удачном, по его разумению, ракурсе, но незамедлительно вмешалась милиция: запрещено. В книжной лавке на Кузнецком мосту Лаго приобрел из-под полы — уж очень убедителен был человек, популярно объяснивший ему смысл наценки, — полугодовой комплект журнала «30 дней», приобщившись таким образом к первой волне читателей незабываемого творения Ильфа и Петрова «Золотой теленок». Он с интересом понаблюдал за суетой у бензоколонки на Манежной площади. От словоохотливого водителя узнал, что его грузовичок — это АМО Ф-15, что большегрузы делают в Ярославле, а в Нижнем скоро станут выпускать легковушки, говорят, наши спецы были в Америке, у Форда. Эта уличная сценка как нельзя лучше свидетельствовала о значении лозунга «Даешь автомобилизацию!», который несомненно овладевал массами.

Борис Федорович приноровился наводить глянец на своих заграничных ботинках у чистильщика на площади Свердлова, который, как оказалось, происходил от древних ассирийцев. Как-то Лаго забрел в китайскую прачечную во дворе дома по Кисельному переулку, где даже осведомился насчет стирки своих сорочек. Побывал на Центральном и Сухаревском рынках, приценялся, пару раз покупал деликатесы в гастрономе в Охотном ряду, зашел в Торгсин на Петровке, сделал кое-какие приобретения, так, по мелочи. Ему все было интересно в новой . Москве, родной и одновременно чужой.

Однажды он спешил на встречу, и хотя путь был вовсе не далекий, вознамерился взять таксомотор. Привыкший к заграничным порядкам, был немало удивлен отказом шофера везти его, пришлось нанять извозчика.

В Парке культуры и отдыха Лаго побывал на спектакле труппы театра МГСПС «Запад нервничает», в «Восток-кино» посмотрел картину «Три парада», в «Арсе» — «Две матери», а в «Колоссе» на улице Герцена — популярную у тогдашнего зрителя звуковую киноленту «Путевка в жизнь».

Состоялось знакомство и со столичным общепитом, хотя само это скучное словосочетание ему очень не понравилось. Обедал он в столовой без названия, но с номером, посетил кафе «Мостроп» на Тверской, питейно-закусочное заведение Мосссльпромторга на Рождественке и ресторан «Европа» на Неглинной.

Как иностранцу — Фишеру по паспорту — ему пришлось побывать для продления своего пребывания в столице СССР в бюро виз Управления рабоче-крестьянской милиции. Так ему посоветовали товарищи с Лубянки, чтобы и эта сторона секретного вояжа Лаго в Москву не вызывала никаких сомнений у его инициаторов.

Поручение изучить образ жизни Сталина, согласно выработанной линии, не выполняется. Лаго объясняет это тем, что в течение срока его пребывания в столице в том качестве, в каком он там был, сделать это было абсолютно нереально. Обоснованность такого утверждения Лаго вполне объяснима и логична. Кажется, закрытость личной жизни советских вождей, не говоря уже о превосходной охране Сталина, известна всему миру. Скорее могла насторожить некоторая поспешность в информации по этому вопросу.

То же можно сказать и о задании выяснить возможности организации взрыва в одном из помещений ЦК партии. Проникнуть туда без соответствующих документов невозможно, а Лаго как иностранному туристу нельзя даже обнаруживать интерес к предмету, к которому он не имеет никакого отношения. Здесь, кажется, сомнений также быть не должно.

В части информации о настроениях в СССР Лаго в Центре дана рекомендация пользоваться любыми советскими публикациями и личными впечатлениями при составлении аналитических записок. Ему посоветовали сопроводить свою информацию Беседовскому выводом о том, что пятилетний план выполняется, страна строит-ся, внешняя политика подчинена решению этих задач; шапкозакидательские лозунги следует отставить и сосредоточиться на долговременной, целенаправленной и изобретательной борьбе с советской властью силами наиболее активной части эмиграции с опорой на западных друзей.

Фотоматериалами о новой Москве и Одессе Лаго снабдили основательно, так что Беседовский будет доволен. Фотоматериалов хватит для иллюстраций в «Борьбе» на много месяцев.

С заданием Беседовского в Одессе проблем не было. Лаго пунктуально выполнил все условия по встрече с человеком Беседовского на бульваре Фельдмана, но безрезультатно: тот на встречу не вышел. Возможно, на это были какие-то причины, возможно, Беседовский блефовал, либо, что весьма вероятно, проверял Лаго. В любом случае Лаго выглядит хорошо, устраивает потом небольшой скандальчик по поводу опасности, какой он подвергался. Ведь в первый обусловленный день, когда он минут пятнадцать торчал на назначенном месте встречи, разразилась жуткая буря, затем ливень, и все добропорядочные одесситы сидели дома, а он, как дурак, прятался в подъезде. Впрочем, на другой день светило солнце, но человек Беседовского и на запасную встречу не вышел.

Из СССР Лаго, как и договаривались, послал несколько писем Беседовскому на условный адрес в Париже, причем отправлял их из разных районов Москвы и Одессы, чтобы и по почтовым штемпелям было видно, что он не сидит сиднем в отеле, а делает дело. Он тщательно «коллекционировал» билеты: железнодорожные, автобусные, трамвайные, в кинотеатры и даже на ипподром, который тоже посетил. Правда, там проиграл, надо было ставить на ту лошадку в яблоках, глядишь, и пополнил бы свой бюджет. Впрочем, деньги у него кое-какие были. Выдали свои, за номер в гостинице он не платил, да к тому же перед отъездом немного советских дензнаков подбросил Беседовский. Кстати, надо будет, пожалуй, ему устроить не маленькую, а приличную сцену: с такими крохами здесь не разбежишься. Он, Лаго, уже все исследовал, потолкался в магазинах, съездил на рынок, знает цены в ресторанах. Обо всем этом он расскажет подробно и с фотографиями в руках.

Письмо в Париж с его впечатлениями о московском быте изобиловало деталями, которые были вполне уместны для интуриста. Лаго сообщал, что собрал прекрасный фотоматериал, запечатлены наиболее интересные городские виды, памятники архитектуры, новые здания и прочее.

Продовольственный вопрос в городе, судя по всему, решен. Купить можно почти все, но по очень высоким ценам. В последнее время открыто много магазинов и ресторанов, которые почему-то называют коммерческими и где все дорого. Но есть и другие, куда ходит обычный люд. Чтобы не быть голословным, как человек практичный и умеющий считать деньги, он записал цены на некоторые продукты: фунт масла — 9 рублей, яйца — 3 рубля за десяток, батон хлеба — 75 копеек, яблоки — 2—3 рубля за килограмм, виноград — 4 рубля. В ресторане первое блюдо (без него в России не принято обходиться) можно получить за 1—2 рубля, второе — за 3—4 рубля. Что касается мануфактуры, обуви, одежды, то с этим плоховато.

Как человек, интересующийся различными сторонами городской жизни, Лаго не мог, естественно, пропустить такое важное для столицы событие, как международный матч по футболу, состоявшийся 18 августа 1931 года.

Футболистов из Турции встретили очень хорошо. Игра состоялась на недавно отстроенном красавце стадионе «Динамо», который вмещает 65 тысяч зрителей. Столпотворение могло быть ужасное, городской транспорт брали штурмом, но публика проявляла удивительную дисциплинированность и, несмотря на нешуточные эмоции, давки и драк не было.

Случился, правда, скандал совсем с неожиданной стороны, который вызвал оживленные толки. К началу матча приехал турецкий посланник на автомобиле со своим флажком, но милиция не пропустила его к полю. Дипломат был возмущен и даже хотел снять свою команду с игры. Кое-как инцидент уладили. Сама игра была весьма зрелищной, публика — эмоциональной, но дружелюбной. Счет 3 : 3.

Так писал иностранный турист своим «приятелям» в Париж.

С Лаго договорено, что, подводя итог своей поездки, он в разговоре с Беседовским и Бурцевым подчеркнет, что наиболее удобным способом является приезд в СССР в качестве иностранного туриста с паспортом одной из западных стран. Паспорт должен быть настоящим, а не липовым, и визы получать надо в советских посольствах. Заменять фотографии в паспортах он, Лаго, имеет возможность через свои венские связи. Лаго поднимет также вопрос о том, что та сумма (600 рублей), коей он был снабжен, совершенно недостаточна, и в будущем это надо учесть: он находился в довольно стесненном положении. Даже сувениры для друзей не смог приобрести. Кроме того, он требует оказания помощи завербованным им людям: они должны периодически получать хотя бы скромные суммы.

Пребывание Лаго в СССР позволило составить более полное представление о нем как о человеке. Его профессиональные и деловые качества сомнений никогда не вызывали. Своих привычек и наклонностей он, как можно было видеть, не скрывал. Вел себя так, как привык. Не стремился выдавать себя за идеологически «правоверного». За ним было установлено и наружное наблюдение, которое показало, что никаких связей, кроме бытовых, он не заводил. Все остальное укладывалось в санкционированную для него работу с людьми. Несколько раз, уведомляя оперработника, он посетил свою сестру. Подтвердилась его неодолимая тяга к представительницам слабого пола: дамы «демократического» поведения постоянно мельтешили вокруг него и пользовались его вниманием. Всем своим обликом Лаго как бы говорил: «Берите меня таким, какой я есть, со всеми человеческими слабостями и достоинствами, или не берите вовсе». Никаких поводов усомниться в его добросовестности в части оперативной работы он не давал. Никаких попыток обнаружить наблюдение или уйти от него Лаго не предпринимал. В сопровождении оперативных работников Лаго выезжает для выполнения имевшегося у него задания в Одессу. Результаты работы по каждому пункту задания тщательно обрабатываются в ИНО и будут представлены Лаго по его возвращении в Париж Беседовско-му и Богомольцу в Риге.

Подводя итоги работы с Лаго, Центр отметил, что сотрудничество с советской разведкой, очевидно, отвечает его жизненной установке, во всяком случае на данный период времени. Но за его поступками и побудительными импульсами решено было внимательно следить, чтобы не упустить возможных перемен в его настроениях и, если потребуется, вовремя вмешаться. В ходе обмена мнениями берлинская резидентура, которая, видимо, лучше других «чувствовала» натуру Лаго и его образ мышления, употребила для его характеристики нестандартный термин «честный двойник»: об интересе к нему иностранных спецслужб он исправно докладывал нам и действовал затем по указанию нашей разведки. Заключительный вывод был таков: Лаго является ценным работником, способным принести большую пользу делу, а если и когда это будет нужно, то он, несомненно, вновь приедет в Москву.

Приехав в Ригу, Лаго остановился в «Метрополе» и позвонил по домашнему телефону Богомольца: 30-4-17. Ответила служанка, сказала, что хозяев нет дома и следует позвонить немного позже. Второй звонок Лаго сделал уже в десятом часу. К аппарату подошла супруга Богомольца, она сказала, что муж очень ждал гостя, хотел его встретить сам, но должен был срочно уехать в Варшаву.

На следующее утро Лаго посетил квартиру на Кайзерслаутерн и познакомился с госпожой Богомолец. Как галантный кавалер Лаго преподнес ей московские духи. Он объяснил мадам, которая, как и все дамы, наверное, бредит всем парижским, что парфюм называется «Красная Москва», а делает их фирма «Новая заря». Людям постарше отлично известно, что это дореволюционный «Брокер», выпускавший самые престижные и дорогие духи в России по французским рецептам. Пусть дама все это знает, чтобы не подумала, что преподнесенная ей парфюмерия — это, как теперь говорят русские, какой-то ширпотреб. Чтобы придать еще большую пикантность своему подарку, Лаго сообщил, что звучащая почти по-французски аббревиатура ТЭЖЭ на этикетке флакона на самом деле расшифровывается довольно скучно: Трест эфирножировых эмульсий, но зато им руководит мадам Жемчужина, супруга Молотова, ближайшего сподвижника вождя. Пояснения Лаго бьши выслушаны весьма благосклонно.

Почерпнул он все эти полезные сведения от своих мимолетных московских спутниц, а теперь Лаго в который раз убеждался, что любая информация не бывает лишней и нужно только уметь ею с толком распорядиться.

Супруга Богомольца, поблагодарив господина Лаго за приятный сувенир, сказала, что близкий знакомый ее мужа, которого она оповестит, позвонит ему в отель и они договорятся о дальнейшем.

Действительно, звонок вскоре последовал, и Лаго попросили прийти в 11 часов по адресу: Алунена йела, 3, квартира 6. Когда, сориентировавшись по туристской схеме города, вывешенной в вестибюле отеля, Лаго пошел по указанному адресу, то обнаружил, что рядом, в доме 5, находилась британская миссия в Латвии.

Дверь открыл молодой человек. Он был весьма немногословен и провел Лаго во внутренние помещения к джентльмену, не нашедшему нужным представиться. Возможно, тот полагал, что Богомолец предупредил гостя о вероятности такой встречи во время пребывания Лаго в Риге. Лаго никаких вопросов не задавал, интуитивно поняв, что перед ним как раз тот английский начальник Богомольца, о котором ему говорили советские разведчики в Москве.

Он коротко рассказал об обстоятельствах своей поездки в Москву, не останавливаясь на деталях ее подготовки, зная, что собеседнику они наверняка известны от Богомольца. Лаго счел уместным пересказать сведения о внутриполитической обстановке и экономической ситуации в России, которые должен был бы сообщить Бесе-довскому и Богомольцу. Как ему показалось, англичанину понравился его доклад, и он несколько раз удовлетворенно кивнул головой. Очевидно, оценки и выводы Лаго совпали с его собственными. Лаго отметил про себя, что англичанин не только не испытывал трудностей в восприятии его информации, но и свободно изъяснялся на русском языке. Он попросил Лаго подготовить и прислать подробный доклад о его поездке, обратив внимание на бытовые условия и прочие заслуживающие внимания мелочи, с которыми столкнулся турист в СССР.

Лаго поведал, не называя фамилий, о своих приобретениях в Москве. Англичанин сказал, что все детали работы по людям он просит обсудить с Богомольцем на их ближайшей встрече. Он выразил сожаление, что Лаго не удалось подобрать человека, который мог бы освещать тему Коминтерна, но выразил надежду, что, он, Лаго, вместе с Виктором заполнят этот пробел.

Когда Лаго упомянул о даме из Внешторга, англичанин спросил, какие виды Лаго имеет на нее. Тот пояснил, что это женщина с весьма привлекательной внешностью, общительным характером, душа любой компании, музыкальна и обладает еще массой других достоинств. Мужчины понимающе переглянулись, но Лаго почувствовал, что до конца в полезности его находки он собеседника не убедил.

Лаго в вежливых, но в меру настойчивых выражениях затронул денежный вопрос, дав понять, что он беспокоится не столько за себя, сколько за тех людей, которым дал соответствующие заверения и которые ждут материальной поддержки как компенсации их риска в чрезвычайно опасном положении. Его визави посетовал на валютно-финансовые трудности Соединенного Королевства, но сказал, что и эти вопросы постепенно будут разрешены, как он надеется, к взаимной выгоде сторон. В итоге все будет зависеть от конкретного вклада каждого в общее дело.

Подтверждая свое благожелательное отношение к Лаго, джентльмен снабдил его деньгами для следования в Париж. Напомнил, что адрес для связи в Риге остается прежним. Затем, как бы разоткровенничавшись, вдруг заметил, что с переводом Богомольца в Прибалтику был допущен просчет. Рига — маленький город, и Богомольцем уже интересуются, особенно советская миссия, которая, как он полагает, установила за ним наблюдение. Расстались тепло. Англичанин выразил уверенность, что сотрудничество Лаго с Богомольцем будет очень ценным.

Так Лаго познакомился с резидентом Интеллидженс сервис в прибалтийских странах Гарольдом Гибсоном.

Лаго благополучно возвратился в Париж. Еще до обстоятельного разговора с организаторами его секретной миссии в Москву Беседовским и Бурцевым он написал письмо Богомольцу.

Лаго весьма огорчен, что не удалось встретиться с ним в Риге, но он понимает: срочные дела требовали присутствия его друга в Варшаве. От пережитых нервных волнений он немного приболел и четыре дня провел в постели. Сейчас уже принялся за работу. В ближайшие дни пошлет доклады, составленные на основании бесед во время поездки и некоторых материалов, с которыми за это время удалось ознакомиться. Они касаются внутреннего положения в СССР, экономической ситуации в стране (имеется, на его взгляд, несколько ценных сведений и наблюдений), чисто технических деталей условий поездок и возможности работы в Советском Союзе, которые, как он надеется, будут полезными для тех, кому предстоит выполнять задания на советской территории.

Планы дальнейшей работы в связи с новой информацией Лаго обсудит во время личной встречи. Надо выяснить и некоторые, так сказать, житейские вопросы, так как «пробный» период сотрудничества кончается. Переезд на известный срок в Ригу не исключается, о возможности этого был разговор с Беседовским во время их последней встречи, и шеф в принципе ничего не имеет против. Однако московские результаты вносят новый элемент во всю конструкцию сотрудничества, и, по-видимому, Париж из соображений безопасности все же предпочтительнее. Но это нужно будет обсудить с учетом мнения известного лица. Ближайшую их встречу предлагается провести в Берлине, Варшаве или Риге. Пусть Виктор Васильевич решит это сам, но только примет во внимание, что чем дальше от Парижа, тем дороже обходится поездка, и в таком случае он будет просить посылать ему деньги на дорожные расходы.

Следовало бы уже сейчас подумать о шифре или коде, ибо отсутствие подобных мер предосторожности может подвергнуть опасности все дело.

Лаго просил писать ему по адресу: Париж, V, почтовое отделение 110. До востребования.

На предложение о коде Богомолец откликнулся быстро: он придавал важное значение мерам по обеспечению безопасности работы, в том числе каналов связи. Код, установленный им для переписки с Лаго, выглядел следующим образом:

ОГПУ — Нора-радио; Политбюро — Филипс; Совнарком — Телефункен; Коминтерн — Ватеркент; ЦК ВКП(б) — Тикс-радио; ВСНХ — Оскам.

Берлин — Фокшаны; Париж — Плоешти; Варшава — Питешты; Лондон — Констанца; Бухарест — Галац; Рига — Клуж; Москва — Зулешты.

Беседовский — Захареску; Бурцев — Наста; Гусареску — Браун; Балицкий — Оскар; Ягода — Милли и т. д.

Богомолец торопит Лаго, что подтверждают его многочисленные письма к нему, которые в Центре оперативно прочитываются. Богомолец просит безотлагательно заняться подготовкой информации, затронув в сообщениях вопросы общественной, экономической и политической жизни в СССР, описать все, что тот видел и слышал. Подчеркивает, что он «поставил сотрудничество с ним на хорошую ногу и оно для них обоих может дать солидные результаты». Очень просит не откладывая засесть за работу и «развернуться в собранном материале». Ему, Богомольцу, для «успешности сотрудничества с Лаго надо получить от него максимум информации». Лаго понятно, что именно этого ждут от Богомольца в Интеллидженс сервис.

Лаго принялся за работу, то есть за оформление по условиям связи с Богомольцем информационных сообщений, содержание которых отработано на одной из конспиративных квартир ИНО во время пребывания Лаго в Центре. А направлять материалы Богомольцу следует в двойном конверте. Адрес на наружном пакете, лучше даже на каком-то фирменном, но не очень претенциозном: Виктор Франк, 20, Валну йела, Рига. На внутреннем конверте: Г. С. Белл.

Письмо попадает лично Богомольцу.

Вскоре Лаго и Богомолец увидятся и смогут обсудить те серьезные перемены в агентурной работе, которые произошли в результате напористых действий Лаго. Богомольцу это нравится.

В ИНО пришел отчет А/243 о его встречах с Беседовским и Бурцевым:

«По приезде в Париж я встретился с Беседовским и отчитался о поездке. Он заявил, что очень беспокоился обо мне. Я рассказал о своем пребывании в Одессе и бесплодных попытках встретиться с указанным им человеком. На это Беседовский ответил, что уже два месяца от того лица, с которым я должен был встретиться, нет никаких известий. При этом он имел очень смущенный вид, и по всему было ясно, что такой персоны скорее всего вообще не существует, а он хотел пустить мне пыль в глаза или же, что менее вероятно, это была попытка проверить меня.

Мой доклад Беседовский выслушал с большим вниманием, и он лег в основу передовой статьи в газете. Без сомнения, он с энтузиазмом воспринял привлечение к сотрудничеству Вишневского и возможность переписки с ним. Он тотчас же написал теплое письмо агенту и дал свой обратный (условный) адрес. Открытый текст писал сам Беседовский, тайнопись исполнил я. Желательно, чтобы Вишневский ответил на это послание и вступил таким образом в переписку с Беседовским.

На явки в Москве и Одессе он обратил меньше внимания, ибо, не будучи специалистом, он в отличие от Бурцева мало учитывает их значение, а кроме того, деятельность его организации мало похожа на ту, которой потребовалось бы воспользоваться явками.

Бурцева же вопрос о явках очень заинтересовал. Он довольно долго расспрашивал об условиях работы в Москве. Интересовался также, какое впечатление произвело бы в СССР покушение на Сталина. Могло ли это вызвать общий переворот, либо только персональные изменения, или же, быть может, новый политический курс. Какие слои населения могли быть затронуты массовым террором, если бы таковой был объявлен после покушения. Задавал вопросы об образе жизни Сталина, охране Кремля, о маршрутах его передвижения, можно ли за ним следить и много ли для этого потребуется времени. Но все-таки все эти расспросы носили скорее абстрактный характер, ибо, по его же словам, денег нет и все ограничивается пока только обещаниями. Сейчас он старается найти сумму, необходимую для выпуска двух-трех номеров “Общего дела”, где снова будет пропагандировать идею “центрального удара” в еще более решительной форме, и тогда, по его мнению, он найдет 400—500 тысяч франков, необходимых для этого дела. Обещал, что тотчас же установит со мной контакт, ибо очень ценит мои способности».

В ИНО получено сообщение от Б/146, внедренного в окружение Бурцева, который пишет о своих наблюдениях за Лаго:

«Беседовский уже кое-кому сказал, что Лаго совершил успешную поездку в Москву по заданию группы “Борьба”. О ее цели он не говорит, и весь доклад о поездке Лаго сделал ему и Бурцеву строго конфиденциально. Но очень горд тем, что вырвался вперед по сравнению с другими эмигрантскими организациями и явно благоволит по этой причине к Лаго. Тот тоже надувается, говорит, что обогатился большими знаниями о советской действительности, хотя врет, наверное, так как был там на положении иностранного туриста. В своем кругу говорил об успехах в развитии промышленности в СССР, но в то же время отмечал бедность населения и вообще серость жизни.

Считает, что белая эмиграция какой-либо популярностью в России не пользуется. Был очень удивлен отсутствием религиозного чувства у большинства людей. По рассказам его собеседников, в Москве якобы даже разрушение храма Христа Спасителя, которое так волнует эмиграцию, произошло при полном равнодушии жителей. Ему возразили, что народ просто боится открыто выражать свое мнение, оттого и безмолвствует, в этом все дело, с чем рассказчик, кажется, согласился.

Он привез еще и мнение симпатизирующих белому делу людей в Москве о том, что деятельность эмиграции странным образом оказалась объективно полезной большевикам. Она превратилась в какой-то жупел для народа, который заставляют терпеть трудности перед лицом опасности реставрации старого режима и сдерживают таким образом проявления недовольства».

Так писал в своем донесении закордонный агент советской разведки, никоим образом не посвященный в работу Лаго. Здесь все вроде бы было в порядке. Но поступали и другие сообщения, которые заставляли Центр еще и еще раз обращать внимание загранаппарата на предельную осторожность в работе с Лаго и тщательное инструктирование его самого.

Пришли донесения от Б/145 и Б/149, которые были внедрены независимо от Лаго в окружение Беседовского.

Первый докладывал, что на квартире Беседовского назначено совещание, на котором будет заслушано сообщение Лаго о его поездке в СССР. Якобы по его результатам будет окончательно принято решение по вопросам организации террористической группы для отправки в Советский Союз. Имеется в виду определить и людей, которых предполагается привлечь в нее. Одним из них, возможно, будет некто Яковлев — эмигрант, сотрудничающий с польской разведкой, проживающий в 16-м округе Парижа, по улице Никколо, 3.

Второй сообщил, что Беседовский посылал в СССР своего эмиссара с болгарским паспортом. Он посетил Ленинград, Москву, Харьков, Николаев и Одессу. Человек этот недавно вернулся и теперь пишет доклад о поездке. По оценке этого посланца, делать ставку на рабочий класс или Красную армию совершенно нереально. Возможно, какой-то эффект могут дать террористические акции против видных коммунистических деятелей. Что касается Беседовского, то у него, судя по всему, людей для таких дел нет, да он, видимо, особенно их и не ищет.

В загранаппарат сообщается, что от одного из источников в окружении Беседовского поступили сведения о том, что Лаго после возвращения в Париж якобы пропагандирует террор как средство борьбы с большевиками. Если это так, надо немедленно запретить ему это занятие. У него есть указание выполнять лишь первую часть задания Беседовского — Бурцева, то есть подбирать явки. Этим и надо ограничиться.

Из бесед с Лаго выяснилось, что такая интерпретация его высказываний была слишком вольной. Указания приняты им к исполнению.

Через некоторое время поступило еще одно сообщение. В нем говорилось, что Беседовский очень доволен поездкой Лаго. Он считает, что «путешествие было вне подозрений ОГПУ», но повторение этого опыта, по-ви-димому, исключается, потому что скрыть эту поездку теперь уже невозможно. «Надо понимать, — заметил Беседовский, — что она нужна была прежде всего как реклама перед меценатами, чтобы получить денежную поддержку».

Источник ИНО доносил, что «кристаллизовались и конкретные материальные прикидки». Речь теперь идет не о мифических суммах, с помощью которых можно было бы взорвать весь Кремль. Теперь предполагаемое финансирование операции сводится к относительно скромной цифре, а цель — к устранению одного Сталина. Планируется заложить взрывное устройство в туалете того этажа здания, где находится кабинет вождя. Чертежи помещения якобы хранятся в сейфе Беседовского в его квартире на авеню Марсо, 55, где помещается и редакция «Борьбы», если они не изъяты оттуда из-за опасения налета ГПУ, возможно уже вошедшего в связь с консьержем дома, где живет господин Беседовский.

Другой источник сообщил, что присутствовал на застолье в одном из ресторанов в районе площади Бастилии, на котором были Беседовский, Боговут, Махно² и еще несколько человек, завсегдатаев редакции «Борьбы». Баламутили до ночи, ели лангусты и много выпили, языки развязались.

Махно нападал на Беседовского за его связь, по его мнению, с чуждыми организации лицами. Он имеет в виду и реакционера Бурцева, и весьма подозрительного Лаго-Колпакова. Он, Махно, считает, что Беседовский не ведет активной борьбы со сталинской диктатурой и отталкивает от себя истинных революционеров, способных в случае необходимости на самопожертвование, к каковым, очевидно, Махно причислял и себя.

Беседовский, однако, защищал Лаго, говорил, что своей нелегальной поездкой в Москву он сделал много полезного для организации. Махно настаивал на своем. Разгорячившись и вспомнив, вероятно, прошлые свои дела, он заявил, что Лаго вообще надо убрать, заманить с помощью его хлопцев в Венсенский лес и ликвидировать так, чтобы и следов не осталось. Его успокаивали.

Всю эту информацию приходилось учитывать и продолжать вести линию на еще более прочное вживание Лаго в эмигрантскую среду.

Гибсон не ошибался, когда в разговоре с Лаго сетовал на то, что в Риге Богомолец оказался под плотным наблюдением советской разведки. Активная деятельность Богомольца вызывала определенное беспокойство. Записка ИНО от 25 августа 1931 года о его попытках развертывания широкой агентурной работы против СССР с территории прибалтийских стран была адресована Ягоде, Прокофьеву, другим руководителям ОГПУ. Последовали соответствующие распоряжения контрразведывательным службам.

В материале о Богомольце, подготовленном загранап-паратом, указывалось, что Богомолец вместе с супругой поселился на Аусекла, 7, телефон 30-4-17. В Риге частенько отсутствует, выезжая в Варшаву и Берлин, иногда один, иногда вместе с женой. У него возникли какие-то недоразумения с домовладельцем. Богомолец был вынужден покинуть прежнюю квартиру и переехать на новую в доме по улице Резницка. По первому адресу Богомолец был прописан как англичанин, теперь же значится приехавшим из Румынии, имеет румынский заграничный паспорт № 920596, выданный в Бухаресте. В качестве прислуги в семье работает девушка по имени Мария Бейдере, которая смотрит за квартирой и во время отсутствия хозяев. Дома у Богомольца находится сейф, доставленный туда из английской миссии.

Сейф, как известно, просто так в частную квартиру, да еще из посольства, не привозят. Возможно, конечно, что там будут храниться деньги хозяина или бриллианты его жены. Но логичнее предположить иное. В нем со временем могут оказаться интересные документы и свидетельства.

Над этим надо подумать. Центр дает указание поплотнее заняться румынскоподданным с британским паспортом.

Богомолец собирался вечерним поездом опять выехать в Варшаву, чтобы обсудить некоторые вопросы с польскими коллегами. Решил захватить с собой непритязательные, но приятные сувениры: керамические с сургучной печатью бутылочки с рижским бальзамом. Домой с покупками пошел пешком, размышляя о своих делах и о том, что в этом городе он чувствует себя менее уверенно, чем в Бухаресте. Наверное, просто привычка, скоро пройдет.

Вообще-то он однажды был в Риге, это было перед Первой мировой войной. Тогда ему, студенту, бросились в глаза довольно многочисленные мундиры русских офицеров на улицах города, и еще произвели большое впечатление открытые, казавшиеся чрезвычайно красивыми экипажи «руссо-балт». Автомобили были тогда редкостью в российской провинции. Да, в те времена это была Лифляндская губерния империи.

Теперь ему предстояло вести разведывательную работу против страны, которая была его родиной. Он четко видел плюсы и минусы обстановки в Риге. Близость к политическим центрам — Москве и Ленинграду — это преимущество. Приемлемые условия для организации связи со своими людьми на советской территории — это также неплохо. Возможность договариваться с местными службами, когда в этом будет необходимость, тоже нужно записать как положительный момент.

Все время, однако, надо думать о том, что, как и во многих других местах, где иностранные разведки использовали эмиграцию, здесь их деятельность наверняка весьма основательно «просвечивается» ОГПУ. Но выбор сделан не им, а английской разведкой. Ему надлежит исполнять, и по возможности как можно лучше, это поручение. Сможет ли он решить поставленные задачи, удастся ли избежать неприятностей, по крайней мере больших? Интеллидженс сервис нужна секретная информация об СССР, и Богомолец должен был обеспечить ее поступление.

Он подошел к Домскому собору, к которому обычно приезжающие в Ригу ходят так же, как к Бранденбургским воротам в Берлине или на Злату уличку в Праге. О табличке, которой надлежало бы быть у главной туристской достопримечательности города, власти почему-то не позаботились, но ему уже рассказали, что церковь построена немецким мастером в XIII веке. От нее, как показалось Богомольцу, веяло удивительной стабильностью, а именно ее-то ему и не хватало. Ведь до Прибалтики он побывал в Стамбуле, Софии, Бухаресте. Ясно было одно: начинать работу нужно быстро и до предела конспиративно.

В Польшу Богомолец ехал вместе с супругой, которая тоже чувствовала себя пока не очень комфортно на новом месте и не прочь была прокатиться в Варшаву вместе с мужем, благо такая возможность представилась. Ее любимые собачки останутся дома под присмотром служанки, скромной и исполнительной девушки.

Марии двадцать, она из вполне благополучной во всех отношениях семьи, но непонятная болезнь — «депрессия» и ее заставила подумать о какой-то работе. Поэтому она была очень рада получить место прислуги в семье иностранцев. Они неплохо платили, хозяйка, правда, немного привередлива. Супруги или один из них иногда подолгу отсутствовали, если уезжали вместе, то поручали Марии присматривать за квартирой. Это ее нисколько не обременяло, работа не тяжелая. Единственное, пожалуй, что заботило, — необходимость каждый день выгуливать двух маленьких хозяйских собачек. Брать их с собой хозяева не хотели: слишком много хлопот, поэтому они оставались дома на попечении Марии. Первый раз она выгуливает их утром, в половине девятого. Ведут они себя обычно послушно, да она и не отпускает их с поводка.

В тот день Мария опрометчиво вышла на прогулку в новой блузке. А тут вдруг откуда ни возьмись наползли тучки, начало даже накрапывать — Балтика. Так, пожалуй, можно и испортить вешь. Почему она не взяла накидку или хотя бы зонтик? Ведь она не может позволить себе, как ее госпожа, не беречь одежду. Надо поторопиться к дому, переждать непогоду. А вечером можно будет погулять несколько дольше обычного. Хотя это и не обязательно. По ее наблюдениям, собачки уже сделали свои дела и можно быть спокойной.

Мелкие капли дождя стали более частыми, и Мария почти бегом поспешила домой, собачки семенили за ней. Но вот они почему-то засуетились, завертелись и вконец запутали свои поводки. Компания остановилась. А причиной всему стала мохнатая гусеница, которую порывом ветра сбросило с высокого дерева. Собачки повизгивали, не зная, как реагировать на странное существо: мало ли что можно ожидать от этих козявок. Ну и дела! Пока распутаешь этих симпатяшек, блузка будет безнадежно испорчена.

В эту минуту — бывают же мгновения удачи! — оказавшийся рядом молодой человек со словами «позвольте, мадемуазель» и не дожидаясь согласия нагнулся, ловко распутал собачек и, обращаясь к Марии, произнес: «Надо поспешить». В подъезде они оказались как нельзя вовремя, дождь не на шутку разошелся, но теперь уже он был не страшен. Мария так благодарна молодому человеку, которого может сейчас рассмотреть.

У него приятная внешность, хороший костюм, подобранные в цвет рубашка и галстук, модная шляпа. Никто еще не называл ее «мадемуазель». Давно, когда она была еще девчонкой, а в Риге после русской революции стояли германские войска, к девушкам постарше обращались на немецкий манер «фройляйн». Молодой человек не болтлив, но и не стеснителен. Оказывается, он здесь недавно, работает в фирме по страхованию морского фрахта. Она не знает, что это такое, но сразу видно, что человек при хорошем деле. Теперь он, как Мария поняла, будет ходить на работу только этим маршрутом, чтобы, если понадобится, помочь собачкам и их милой хозяйке. Молодые люди смеются и расстаются в прекрасном настроении.

Потом бьшо еще несколько вроде бы случайных встреч. Выяснилось, что Эдгар — так звали молодого человека — по делам службы ездит в Данциг, Кёнигсберг и Гамбург. Он не очень-то любит кочевую жизнь. Масса неудобств с этими гостиницами. Питаться приходится кое-как, на ходу. По нынешним временам в недорогих ресторанах даже кофе настоящего не получишь. Но что делать: служба есть служба.

Мария не пропускает это мимо ушей. Сама она, увы, никуда не ездит. Но ей нравится и здесь, в ее красивом городе. Только вот с друзьями у нее что-то не очень получается. Все некогда: работа, нужно помогать родителям. Но надо думать, все со временем устроится. А Эдгара, хотя скорее всего она ему не пара, все же следует пригласить на чашку кофе.

В Центр ушло донесение, где говорилось, что за рижской квартирой Богомольца установлено постоянное наблюдение, со служанкой познакомился И/83, его задача — получить доступ в квартиру и обследовать сейф. Особых проблем со вскрытием сейфа, если это потребуется, быть не должно: имеющиеся приспособления пока не подводили. Изготовивший их в свое время местный «медвежатник», утверждавший, что знает все сейфы в городе, хорошо поработал. У загранаппарата есть уверенность, что агент с поручением справится.

Правда, пока его отношения с Марией не таковы, чтобы обо всем можно было говорить с полной уверенностью. Наш человек объясняет это тем, что Мария скромно одевается, и это сдерживает ее. Но, возможно, он несколько самонадеян. Будут приняты меры, чтобы в любом случае «закрыть» все вопросы, если не с помощью Марии, то используя другие возможности. С этой целью проводятся оперативные мероприятия в отношении домовладельца и его родственника. Уверенность в конечном успехе дела, как представляется, вполне оправданна.

На очередной, совместной прогулке молодые люди болтали о всяких пустяках. Мария пожаловалась, что замучилась с портьерой в кабинете хозяина, которая почему-то не задергивается, поэтому она даже немного опоздала на прогулку. Спутник непринужденно заметил, что если мадемуазель позволит, то он мог бы поправить, это минутное дело. Так Эдгар получил приглашение войти в дом.

Мария провела молодого человека в кабинет, а сама поспешила в кухню и сварила две чашечки кофе. Надо же отблагодарить его за внимание. Шаги девушки слышны издалека, есть время осмотреться. Сейф рядом. Он немецкой работы, фирма известна, система запорного устройства, кажется, тоже уже встречалась. Но это проверят специалисты. Самое главное, что, проходя в ванную, чтобы вымыть руки после возни со шторами, молодой человек успевает вынуть из кармана плоскую жестяную коробочку с пастой и сделать четкие слепки с ключей от входной двери. Вот здесь замок сложный, но теперь все дело техники.

Послышались шаги, и Мария пригласила «мастера», как она шутливо назвала Эдгара, полакомиться настоящим «мокко», который она иногда позволяла себе с разрешения хозяйки.

В свое время Богомолец будет буквально ошарашен осведомленностью посторонних о содержимом его сейфа. Из Центра поступило указание не производить дальнейших мероприятий по выемке документов. Получены сведения, что штаб-квартира СИС приняла решение о переводе Богомольца в Берлин.

А Эдгар исчез из жизни Марии так же неожиданно, как появился. Больше она не встретит его. Сказал, что уезжает в Данциг. Наговорил ей много комплиментов, подарил очень милый шведский зонтик, синий с голубым. Что ж, у каждого своя жизнь, а она будет ждать своего принца.

В Париже в редакцию «Борьбы» пришло письмо от анонимного корреспондента, который сообщал, что он эмигрант из России, прибыл в свое время во Францию нелегально на греческом пароходе из Новороссийска. Сейчас работает на фабрике зеркал в Оране. В СССР он работал в одном из наркоматов, и ему представился случай похитить ряд секретных документов высших советских ведомств, которые он перед бегством на Запад спрятал в надежном месте у своих родственников. Он предлагает вступить с ним в контакт и обсудить возможность получения этих бумаг.

Вначале вся эта история вызвала подозрения, и Беседовский, посоветовавшись с Лаго, решил на письмо не отвечать. Но однажды в редакцию пришел молодой человек по фамилии Малоштан, который заявил, что является автором упомянутого письма. Он рассказал, что в Москве служил в Наркомпросе. По ряду причин, а главное, как он заявил, потому, что открылось его непролетарское происхождение и участие в каком-то недозволенном студенческом кружке, он решил бежать. Боясь, что его могут принять за агента ОГПУ, он обзаводится вещественными доказательствами своей готовности бороться против советской власти. Будучи в близких отношениях с заведующим первым сектором Наркомпроса, куда сдаются в конце рабочего дня секретные документы, он утащил хранившийся там портфель наркома Бубнова, в котором, по его словам, находились сводки ВСНХ и стенограммы РВС. Это оказалась довольно большая пачка документов, которую Малоштан разделил на две части. Одну зарыл под сараем на даче в Кускове, где жил с семьей его брат. Другую вместе со своими личными документами перевез к отцу, на Украину, в город Ворожба.

После этого он уехал в Новороссийск, пробрался там на иностранный пароход и таким образом покинул свою родину. Малоштан договорился со своей женой, которая живет и служит в студенческом общежитии в Останкине, что если она получит письмо, написанное его рукой и содержащее выражение «как из ружья», то ей следует поехать в Ворожбу к его отцу, взять у него документы и передать их подателю письма; она также откопает документы, хранящиеся в Кускове.

На этот раз история показалась Беседовскому довольно правдоподобной и интересной. Когда Лаго спросил его, нельзя ли поручить это дело кому-либо из его людей в Москве, то Беседовский признался, что у него там сейчас никого нет. Тогда Лаго сказал, что считает вполне реальным получить документы или, по крайней мере, предпринять такую попытку. План Лаго сводится к тому, чтобы задействовать в этом мероприятии завербованного им Вишневского. Он полагает, что Малоштан мог бы написать тайнописью условное письмо своей жене, которое с соответствующими объяснениями будет послано Вишневскому. Тот проявит тайнопись, используя оставленные ему реактивы, и вручит его жене Малоштана. Она заберет документы, хранящиеся у родственников в Кускове и Ворожбе, и передаст их Вишневскому.

Возникает вопрос, как вывезти документы из СССР. Никто из людей Лаго по понятным причинам сделать это не может. Им надлежит заниматься своим делом, о чем с ними имеется договоренность. Если у Беседовского тоже нет таких людей, то, видимо, следует привлечь к этому непростому делу надежного профессионала, который наверняка ухватится за такое заманчивое предложение.

Беседовский задумался. Лаго предположил, что поскольку выбор у него невелик, то он волей-неволей остановится на Богомольце. Во-первых, Беседовский был осведомлен о том, что Богомолец в прошлом, да, по-ви-димому, и теперь, активно использовал курьеров как способ связи со своей агентурой в Советском Союзе. Во-вторых, он «завязан» на англичан, а это лучше, чем свои эмигранты, к тому же и расходов не потребуется. В-третьих, ему нужны не столько сами эти документы, сколько важно было сохранить реноме человека, который может добывать секретные документы из советских учреждений.

Эти предположения вполне оправдались, и Беседовский первым произнес имя Богомольца. Лаго посетовал на то, что придется поделиться с англичанами столь удачно подвернувшейся находкой, но Беседовский благоразумно заметил, что лучше иметь синицу в руках, чем журавля в небе. На том и порешили. Малоштан не возражал, также сообразив, что собственными силами ему документы из тайника не вызволить и на Запад не переправить.

Богомолец с большим энтузиазмом воспринял идею вывезти из СССР секретные документы ВСНХ и РВС. Он, конечно, не исключал, что их ценность в информационном плане может быть относительно небольшой, поскольку, очевидно, они устарели. Но для него немаловажно было показать Интеллидженс сервис эффективность своей работы с людьми и возможности действовать непосредственно на советской территории. Бумаги высших советских государственных органов несомненно привлекут внимание штаб-квартиры в Лондоне. Образцы такого рода документов на подлинных бланках, с принятыми в делопроизводстве соответствующих ведомств реквизитами, подписями, датами, используемой цветовой гаммой штампов и печатей — неоценимый материал для подразделений разведки, занимающихся дезинформацией. Можно изменить текст или дополнить его требуемыми позициями. Достаточно бывает просто сместить акценты, и такой документ успешно используется в работе по оказанию влияния.

Поскольку зачастую такая информация доводится до нужного адресата по закрытым каналам, то противодействовать ей крайне затруднительно. Но даже в том случае, если подделки где-нибудь всплывают, опровергнуть их тоже сложно, практически невозможно, поскольку они по форме, атрибутам и содержанию «принадлежат» именно тем инстанциям, которыми они «оформлены». Власти опровергнуть их подлинность, как правило, не в состоянии, так как тогда пришлось бы ссылаться на свои собственные секретные решения, что, во-первых, неприемлемо и, во-вторых, им все равно никто не поверил бы. В мире гуляет уже немало такого рода фальсификатов, и они делают свое дело.

Организацию поездки связника к Вишневскому с предварительным уведомлением его о схеме всей операции Богомолец взял на себя. Когда он впервые доложил Гибсону о документах наркома Бубнова, похищенных Малоштаном из секретной части его ведомства, тот сразу же заинтересовался этим. Будучи опытным разведчиком, он направлял в штаб-квартиру немало информации по различным аспектам внутреннего положения СССР и его внешней политики. Но это делали и многие другие офицеры Интеллидженс сервис. Наверное, подобные сообщения московская резидентура СИС посылала в большом количестве и постоянно. А здесь речь идет о подлинных документах ВСНХ и РВС, что гораздо важнее. Несомненно, его отметят. Конечно, заслуг в их получении у него нет, но и вывезти их из СССР дело нешуточное.

Казалось бы, чего проще: познакомить владельца документов, возможно даже с участием третьего лица, с офицером СИС, работающим в Москве, и диппочтой спокойно переслать все в Лондон. Однако, надо полагать, после пропажи папки с секретными бумагами и исчезновением Малоштана ОГПУ трясло всех его родственников. Где гарантия, что кто-либо из них не раскололся и вся эта возня не идет под колпаком советской контрразведки? А если офицера СИС с дипломатическим паспортом поймают с поличным при получении секретных правительственных документов, то крупного скандала не избежать. Вести разведку — дело тонкое, а в России особенно. За одно и то же, в зависимости от финального результата, можно получить награду или отставку. Это тот случай, когда риск не оправдан. Московскую резидентуру службы впутывать в это дело не следует. Пусть повертится Богомолец, ему, слава богу, платят за это деньги, и, надо сказать, немалые. К тому же благодаря ходатайству его, Гибсона, и отмечая многолетнее добросовестное сотрудничество с СИС, Богомольцу выправили британский паспорт, хотя он и не является подданным Великобритании.

Получить документы, размышлял Гибсон, надо. Пройдут годы, и когда-нибудь он вместе со своими коллегами на заслуженном отдыхе будет вспоминать дни минувшие. Не станешь ведь хвастать тем, что вот он тогда-то и тогда-то направлял толковую информацию в свой центр о золотом запасе России или смысле кадровых перестановок в НКИДе — русском Форин Оффис. Этим никого не удивишь ни сейчас, ни в будущем. Такой работой занимается любой резидент, исписывающий за свою карьеру тысячи страниц телеграфных и почтовых сообщений, которых с лихвой хватило бы для любой диссертации. А вот заполучить секретные документы из портфеля министра — такое удается не каждому.

При встрече с Лаго в Париже на пути из Лондона к своему месту службы в Риге Гибсон решил начать именно с этого вопроса, чтобы русский понял важность дела.

Будучи в штаб-квартире британской разведки, Гибсон зашел к аналитикам советского отдела. Они проявили интерес к содержанию портфеля Бубнова. Как человек, давно занимающийся Россией, Гибсон знал, конечно, что Бубнов со своим дореволюционным стажем был достаточно заметной фигурой в партийном руководстве. Его избрали в состав Политбюро ЦК за две недели до октябрьского выступления большевиков. Это само по себе о чем-то говорит, как, впрочем, и его последующие партийные и государственный посты в Москве и на Украине. Но, вероятно, основное то, что Бубнов почти восемь лет был начальником Главного политического управления Красной армии и членом Реввоенсовета. В таком качестве он принимал непосредственное участие в военном строительстве и решении других вопросов обороноспособности страны. Правда, два года назад, в 1929 году, Андрея Сергеевича удалили с кремлевского олимпа и перевели на относительно малозаметную должность наркома просвещения РСФСР. Но это не меняет того обстоятельства, что в распоряжении Бубнова могли быть документы, представляющие интерес для Интеллидженс сервис, и не столько в информационном плане, сколько в других аспектах.

Коллеги Гибсона, когда он обратился к ним за консультацией, покопавшись в своих «файлах», привлекли его внимание к тому, что Бубнов помимо тех высоких постов, которые он занимал в партийном и государственном аппарате, постоянно фигурировал как участник разного рода оппозиционных группировок. Оказалось, что он примыкал к так называемым левым коммунистам, потом был сторонником внутрипартийной группы «демократического централизма», а затем участником троцкистской оппозиции. Под «прикрытием» такой политической биографии можно многое сделать, тем более что среди его документов могут найтись какие-то записи личного свойства. А это вполне допустимо, ведь он если не идеолог, то по меньшей мере один из первых крупных историков партии. Выяснилось, что предусмотрительные работники штаб-квартиры уже поинтересовались в посольстве, что было написано Бубновым в последнее время. Его перу принадлежат солидные исследования по истории большевизма. Их запросили: может быть, пригодятся в случае составления нужных документов. Словом, все говорит о том, что на Богомольца следует поднажать.

Вишневский тем временем получил инструкцию, отработанную с участием Малоштана. Вишневский должен передать письмо Малоштана его жене и договориться с ней о деталях доставки ему документов. Вишневскому надо сесть в трамвай № 9 около Сухаревой башни и доехать до конечной остановки, где расположен студенческий городок. Во втором корпусе находится канцелярия. Здесь он и найдет жену Малоштана, передаст ей письмо мужа и 200 рублей. Она должна поехать в Ворожбу и привезти оттуда пакет. Надо условиться о новой встрече после ее возвращения.

Лаго известил Богомольца, что Вишневский поручение исполнил, связался с указанной персоной, передал деньги и она выехала к отцу Малоштана. Недели через три от Вишневского пришло сообщение о том, что все документы у него на руках. Лаго немедленно послал уведомление об этом Богомольцу и одновременно стал советоваться с Беседовским, как лучше организовать вывоз документов. Богомольцу он написал, что все это мероприятие не его личное дело, а в значительной степени Беседовского, который и ставит некоторые условия.

Наконец договорились, что Лаго пишет письмо Вишневскому, в котором подробно объясняет, как тому следует поступить, и сообщает о прибытии к нему в ближайшее время связника, ему-то и нужно вручить документы. О точной дате приезда связника в Москву Богомолец Лаго не сообщает. Он пока еще не привык работать с ним в таком тесном контакте. Обо всех своих переговорах с Богомольцем Лаго своевременно информирует Центр.

Неожиданно через несколько дней Лаго получает от Богомольца тревожное письмо о том, что его связник исчез после перехода границы. Богомолец уверен, что связник погиб, у него есть основания так думать, подробности сообщит при личной встрече. Контрольная явка в Минске не провалена, человек туда не пришел. Он получил известие от содержателя явочной квартиры, своего старого и надежного агента. Следовательно, и за безопасность Вишневского нет оснований беспокоиться.

Лаго получает из Центра инструкции в отношении линии поведения с Богомольцем. В личном разговоре он должен высказать ему недовольство тем, что тот сразу не сообщил о связнике, поскольку он, Лаю, очень беспокоится за безопасность Вишневского. Лаго не настаивает на том, чтобы послать второго связника, но выражает сожаление, что дело не доведено до конца. Новые кандидатуры не предлагает, потому что это может вызвать подозрение.

Следует вести дело к тому, чтобы Богомолец вновь послал своего связника. При этом если новому связнику будет поручена явка и к Вишневскому, и к Калужскому, то последний в это время должен «уехать в командировку», оставив домашним распоряжение сказать об этом тому, кто, возможно, будет его спрашивать. Таким образом, Богомолец будет вынужден еще раз послать специального курьера к Калужскому. Если же Богомолец будет настаивать, чтобы Лаго сам подобрал связника, то тот скажет, что сам он этого вопроса решить не может и должен согласовать его с Беседовским, который, собственно, и стоит у истоков всей этой комбинации. Надо полагать, такой поворот дела не вызовет восторга у Богомольца, поскольку ему, так же как самому Лаго, хорошо известно, что подходящих людей у Беседовского нет, и будет просто потеряно время. А это вызовет неудовольствие в Лондоне.

Пообщавшись с Гибсоном, Лаго, следуя его рекомендациям, сразу же отправился в Берлин, уведомив Богомольца телеграммой о своем приезде. Впрочем, тот и сам был как на иголках, поскольку хотел знать, какие новости шеф привез из Лондона, а его личная встреча с англичанином состоится только через несколько дней.

Место встречи в Берлине постоянное — кафе «Таубе», время тоже оговорено заранее. Первый вопрос, который Лаго задал Богомольцу, касался связника, что было вполне естественно, ибо он беспокоится о судьбе Вишневского:

— Виктор Васильевич, ради бога, что со связником, что вы знаете о его судьбе?

— У меня есть кое-какая информация. Думаю, оснований беспокоиться нет. Очевидно, несчастный случай. Расскажу. Вначале, пожалуйста, о вашей встрече с Гибсоном. Из письма я понял, что все в порядке, но хотел бы знать подробности разговора.

— Собственно, суть дела я изложил. Беседа не была долгой. По всем организационно-техническим вопросам Гибсон отослал к вам. Полагаю, что о своих оценках он скажет вам больше, чем мне. Но если коротко, то моей работой, как я понял, довольны. Калужским тоже. Информацию Вишневского находят неравноценной. Иногда — очень толковые сообщения, но нередки и всего лишь комментарии к открытой информации. Нам нужно подумать, как исправить ситуацию.

Финансировать Беседовского англичане не собираются, хотя как прикрытие для работы с интересующими СИС источниками он их устраивает. Ну и последнее, хотя и самое важное на сегодня: Гибсон сказал, что надо форсировать дело с документами Малоштана. Так что со связником?

— Это надежный человек, многократно проверенный на конкретных поручениях. Скажу, что думаю и знаю.

В этот день в районе советско-польской границы разразилась сильнейшая пурга и стоял крепкий мороз. Обычно людей доставляют к месту перехода госграницы (это примерно в 40 километрах от железнодорожной станции Столбцы) на автомобиле. Но в этот раз даже пришлось воспользоваться подводой: все дороги были заметены глубоким снегом. Как обычно, человек переоделся в будке польской пограничной стражи и ушел по известному ему маршруту. Часа два слушали, не будет ли выстрелов, почти неизбежных при задержании. Все было тихо. Связник должен был прибыть на контрольную явку в Минске, но туда не пришел.

По сообщениям польских пограничников, в этот и последующие дни было найдено много замерзших людей, в округе бродили стаи голодных волков.

— То есть вы полагаете, что связник стал жертвой этих неожиданных обстоятельств?

— Все заставляет думать так. Явка не провалена. Я получил сигнал из Минска. Ваш человек, как я понял из последнего письма, которое пришло вчера, тоже жив-здоров.

— Да, это так, но он, понятно, беспокоится, что никто не приехал, как было обещано. Значит, вы уверены в надежности вашего человека?

— Знаете, милейший, надежность — это понятие относительное. Иногда меняются жизненные ориентиры. Если попал в застенки ГПУ или сигуранцы — неважно чьи, то могут поставить перед выбором: либо — либо. Далеко не все отказываются от сотрудничества, не видя другой возможности выкарабкаться.

— А не могло так случиться и со связником?

— На все, как говорится, Божья воля. Думаю, что нет, да к тому же он всего лишь мелкая рыбешка.

— Судя по вашему подходу, полностью доверять нельзя никому.

— Да, пожалуй. Если вы, к примеру, почти полностью уверены в агенте, то это значит, что вы можете ему не доверять. Ведь неизвестно, когда он поступит иначе, чем вы надеетесь, и это как раз скрыто в словечке «почти». Разве мало примеров, когда человек служил, скажем, белым, а потом оказывался у красных?

— Если вы имеете в виду меня, то я, как известно, не навязывался. А вообще-то помимо красных я служу еще французам, румынам, китайцам, собираюсь наниматься в абвер.

— Не кипятитесь, я вовсе не вас имел в виду. Если бы я вам не доверял, то и не пригласил бы сотрудничать. Ведь когда вы садитесь в поезд или на пароход, то тоже не имеете полной гарантии безопасности. Бывают аварии, катастрофы, но это ведь не останавливает людей. Так же и в нашем случае. Риск всегда есть, но другого способа вести агентурную разведку нет. Так поступают все разведслужбы мира. Рецепт один — постоянная проверка источников, их работы, поведения, информации. А лучше всего иметь позиции в контрразведке противника.

— К вашей персоне это, конечно, не относится.

— Я же не собираюсь перебегать. Видите ли, мы избрали определенное поле деятельности и стали в нем профессионалами. У нас есть, правда, кое-какое врачебное образование, но стать медицинскими светилами нам с вами, извините за каламбур, увы, не светит. Значит, надо делать то, что умеешь, и там, где тебя принимают и ценят. Не забывайте, что мы эмигранты. А потом помните, что сказал Шекспир: «Мир это театр, а мы все актеры». Так, кажется, или что-то в этом роде. Вот и весь сказ. Так что за работу, Борис Федорович.

Для определения жертв тайной, как и других, войн существует трагическая графа «пропал без вести». Иногда она остается навсегда, иногда ее истинный смысл раскрывается через годы и десятилетия. Связник Богомольца при попытке перехода границы был задержан (по наводке агентуры ОГПУ) и начал давать показания. Он назвал сотрудников Богомольца в Варшаве (Шадрова, Ильина, Васильева) и обрисовал круг их обязанностей, рассказал о взаимоотношениях Богомольца со 2-м отделом польского Генштаба, помог установить ряд агентов, действовавших на советской территории, и указал тех, кого готовили к заброске в СССР.

ОГПУ, пользуясь информацией А/243 о местонахождении выкраденных из секретной части наркомата документов, осуществило оперативные мероприятия, которых, надо отдать ему должное, интуитивно опасался Гибсон. Они позволили, не привлекая особого внимания, изъять из «портфеля» те документы, которые было сочтено нецелесообразным «выпускать» на Запад. При решении этого вопроса имело значение сообщение Лаго о том, что у Малоштана нет перечня этих бумаг и вообще он не помнит точно, какие именно документы хранятся в тайнике.

В отношении остальных материалов был дан «зеленый свет», и их должен был взять связник Богомольца. Это будет способствовать укреплению доверия его и англичан к Лаго и успешному развитию операции «Тарантелла».

В детали подготовки нового связника к Вишневскому, или курьера, по терминологии Богомольца, он Лаго не посвящал, сказав только, что это опытный человек, профессиональный контрабандист и дело свое знает. Попросил Лаго написать собственной рукой письмо агенту, указав условия связи и уведомив о сроках приезда связника, что тот и сделал.

По этим условиям связник и Вишневский должны были встретиться на Малой Дмитровке около ворот дома номер 8 и, убедившись по опознавательным признакам, что все в порядке, вступить в контакт. Оба держат в руках журналы: связник — «Крокодил», Вишневский — «Безбожник». Агент произносит: «Гражданин, как пройти к Страстному монастырю? Я первый раз в столице». Отзыв: «Я — третий, а дорогу хорошо не знаю». После этого оба договариваются о новой встрече, на которую Вишневский приносит документы.

О выполнении задания Вишневский должен сообщить тайнописным письмом в Париж по адресу: 22, Сент-Огю-стэн, М. Френкель.

Через некоторое время, в конце января 1932 года, Лаго получает раздраженное письмо Богомольца, из которого узнает, что связник был на обусловленном месте, но Вишневский якобы не появился. Богомолец резко упрекал Лаго за то, что тот, вероятно, промедлил с письмом из-за бесконечных согласований с Беседовским, и письмо не успело вовремя дойти до адресата. Как определил в своем послании Богомолец, «это не работа, а хреновина». Его человек ждал положенное время, проделал большой путь, потратил деньги, а толку никакого нет. Он просит во всем тщательно разобраться и установить, кто же виноват. Правда, он все валит на неорганизованность Беседовского, явно не желая ссориться с Лаго, который, он уверен, «действует в их обоюдных, интересах». Возможно, в душе он допускал, что «липовал»-то связник, такое случалось. Богомолец сообщает о намерении встретиться с Лаго в ближайшие дни для обсуждения всех накопившихся вопросов и тех установок, которые привез из Лондона Гибсон.

Сам же Лаго получает от Вишневского письмо, о содержании которого, естественно, тут же оповещает Богомольца. В письме говорится, что встреча не состоялась, так как посланного человека на месте не было. Он, Вишневский, имеет большое желание все сжечь, чтобы не ставить под удар себя, если наладить связь так трудно. Это уже было сказано в адрес Богомольца и наверняка заденет его самолюбие.

А в действительности произошло следующее.

Связник, не ориентировавшийся в московском городском транспорте, на встречу опоздал. Вишневский, подождав некоторое время, ушел, поскольку нельзя было исключать, что связник уже на месте и ведет за ним наблюдение. Вишневский собирался прийти вновь через два часа, как и предусматривалось условиями связи. А когда с опозданием появился человек Богомольца, то к нему вдруг обратился гражданин, по-видимому приезжий, и спросил: «Как пройти к Мюру?» Он имел в виду магазин «Мюр и Мерил из», который при советской власти стал называться ЦУМ. Возможно, он услышал это старомосковское название от мамы, помнившей шикарные торговые ряды, а возможно, просто включил самый большой московский магазин в число тех достопримечательностей, которые надлежало посетить — это входило в моду у гостей столицы. А обратиться-то к нему агент должен был с совсем другими словами.

Связник заподозрил неладное. Ему не понравилась и обстановка на месте встречи. Действовали на нервы шустрые молодые люди, предлагавшие лотерейные билеты. Проще говоря, он испугался и через обусловленные два часа на встречу не вышел. А начальнику скажет, что не пришел москвич, пусть разбираются, своя рубашка ближе к телу. Да и места пусть выбирают получше, беда с этими благородиями, все-то их тянет в центр города, нет бы выбрать местечко поспокойнее.

Как-то Лаго спросил Богомольца, отчего работу со своими людьми он ведет через связников, которые вынуждены переходить границу нелегально, как во время войны, подвергая себя большому риску, а не пользуется легальными поездками иностранцев — специалистов, журналистов, туристов. Тот не таясь ответил, что его способ обходится намного дешевле, так как связника он снабжает только советскими рублями, покупая их за бесценок на варшавской черной бирже — по 2 злотых за 10 рублей, а «иностранного туриста» надо было бы обеспечивать валютой.

Далее. При такой поездке он не рискует компрометацией властей страны, выдавшей загранпаспорт, и вообще этот метод менее опасен, так как при получении визы необходимо было бы обращаться в консульский отдел полпредства, давать фотографии и маршрут передвижения по стране, что всегда легко проверить.

И еще. Связники вербуются обычно из числа эмигрантов, бедственное положение которых заставляет соглашаться на самое скромное вознаграждение, а в случае провала «всегда легко найти замену».

Лаго подметил, что денежный вопрос у Богомольца играет большую роль. Живет он довольно широко, по его прикидкам, не менее как на 100 фунтов в месяц (это примерно 8500 франков), за квартиру платит около 1000 франков. Жена его любит хорошо одеваться, тратит немало денег на парикмахера, парфюмерию, развлечения. Сам он довольно много разъезжает, причем всегда в спальных вагонах, останавливается в дорогих гостиницах. Так как от англичан Богомолец получает деньги на работу в целом, то старается экономить на выплатах своим агентам и связникам. Это дает ему возможность иметь более или менее приличный собственный бюджет.

В очередном письме Богомолец сообщил, что Гибсон вскоре будет в Париже и желает встретиться с Лаго. Думает, что Гибсон привезет приятные вести, в том числе и о денежном содержании. Он едет из своего центра и обо всем сообщит лично. Сам Богомолец его до этого не увидит, так что Лаго первым узнает новости.

Благополучное возвращение из Москвы второго связника, хотя и без документов, обнадеживало в том смысле, что дуэт Богомолец — Лаго работал. Как говорят русские, Гибсон хорошо знал это выражение: Бог троицу любит. Надо на этот раз основательно подготовить связника, чтобы гарантировать успех.

В середине февраля 1932 года в Центр от Лаго пришло сообщение о встрече с Гибсоном. Лаго подтвердил уже имевшиеся сведения о том, что Гибсон является резидентом английской разведки в Прибалтике и Польше, а Богомолец находится в его непосредственном подчинении. От самого Гибсона Лаго узнал, что тот до революции жил с се-мьей в России, учился в реальном училище, поэтому свободно владеет русским языком. Его жена из еврейской семьи, кажется из Одессы. Кроме родного и русского говорит на французском, немецком, румынском. Входит в состав дипломатического персонала британской миссии в Риге.

Далее Лаго сообщал, что у него с Гибсоном сложились хорошие отношения. Англичанин сказал, что ему пришлось приложить немало усилий для защиты Лаго в своей главной штаб-квартире. Там, по его словам, имелось некоторое недоверие к Лаго, не верили, например, что он был в прошлом году в СССР, считая, что все это выдумки. Но Гибсон подтвердил, что его встреча с «источником» в Риге после возвращения последнего из СССР была случайной, связанной с отсутствием Богомольца, и поездка Лаго в Союз — это факт. В конце концов в Лондоне, по словам Гибсона, изменили свою точку зрения, и он надеется, что работа Лаго получит хорошую оценку. Он уверен, что это выразится и в увеличении жалованья уже в самое ближайшее время.

К делу Малоштана в штаб-квартире проявляют большой интерес, и его желательно форсировать. Ему, Лаго, рекомендовано поскорее встретиться с Богомольцем и обсудить дальнейшие шаги. Лаго заверил, что сделает все от него зависящее. Он считает, что следовало бы предусмотреть выплату определенной суммы за документы самому Малоштану, против чего Гибсон не возражает. У всех причастных к этому мероприятию есть, таким образом, уверенность в его успешном завершении.

То, что произошел сбой, как считает сам Лаго, даже хорошо. Трудно предполагать, чтобы в таком неординарном деле все шло без сучка и задоринки. Сейчас у него в активе доверие Богомольца и англичан, поскольку связник благополучно возвратился из Москвы.

Роль А/243 как ключевой фигуры операции «Тарантелла» возрастала, а сама операция обрастала все новыми деталями.

Лаго доложил в Центр о программе третьего похода за документами наркома Бубнова. Место встречи, время, пароль еще раз подтверждены в его письме Вишневскому. Инструктаж связника осуществлен под личным контролем Богомольца. Он уверен, что в этот раз все должно пройти нормально. Очевидно, как человек опытный, Богомолец почувствовал, что в срыве прошлой встречи с Вишневским, по поводу которого он выговаривал Лаго и Беседовскому, мог быть повинен и связник. Правда, тот клянется, что все сделал как надо, но, видимо, нервишки у него сдали. Контрабандист он удачливый, а к столичной суете не привык, везде мерещатся опасности. Но теперь пойдет человек совершенно иного склада, и на него Богомолец может вполне положиться.

В разговоре с Лаго Богомолец поделился некоторыми соображениями по реорганизации «курьерской связи», очевидно, под впечатлением имевшего место сбоя, а может быть, и по другим причинам.

Лучше всего было бы использовать канал иностранного туризма, но Интеллидженс сервис, по его словам, не берет на себя изготовление поддельных паспортов, предоставляя своим агентам самим доставать документы за деньги. Богомолец поинтересовался, не мог бы Лаго порекомендовать кого-либо на роль связника в дальнейшем. Тот назвал ему двух эмигрантов, которые вроде бы могли подойти, хотя нужно по этому поводу поговорить с ними и Беседовским. Это Бергер и Луков. Оказалось, что первого Богомолец знает и полагает, что он может быть полезен. Договорились, что если кто-либо из них потребуется Богомольцу, тот сообщит. Сам он под именем Георгия Николаевича будет выступать как представитель «Борьбы» в Варшаве, и связник, таким образом, не будет знать, что за его заданием стоит английская разведка. Имеется в виду, что в случае надобности они (или один из них) прибудут в Польшу, пройдут необходимый инструктаж, усвоят биографии-легенды, ознакомятся с техникой нелегального перехода границы и после прохождения всего этого курса будут готовы к выполнению задания.

Этим дело не ограничилось. Богомолец ставил перед Лаго все новые задачи, выказывая ему полное доверие. Он попросил Лаго через венские знакомства найти человека, который согласился бы достать себе паспорт и визу в советском полпредстве в Австрии. Он должен будет сфотографироваться обритым наголо и без усов. Паспорт надо будет передать Богомольцу, фотокарточка будет заменена, добавятся нужные штемпели, и по нему в СССР поедет один из агентов Богомольца. Ему предстоит выполнение особого задания, причем на его же плечи ляжет и установление связи с Бигоровой, которую, как оказалось, Богомолец вовсе не забыл, несмотря на первоначально скептическое отношение к ней. Лаго ответил, что в принципе это возможно, но требует известных затрат. Один паспорт будет стоить не менее 500 шиллингов. Богомолец сказал, что в зависимости от ситуации он еще вернется к этому вопросу, предложив закодировать в переписке всю эту комбинацию словами «покупка сыра».

Далее Богомолец заметил, что в последнее время довольно много советских граждан через НКИД обращаются в английское консульство в Москве с просьбой о выдаче виз на поездку в Англию, указывая цель поездки и свое должностное положение. Иногда таким путем в Великобританию попадают сотрудники ОГПУ и Коминтерна. Скотланд-Ярд, конечно, проверяет этих людей, но часто не имеет необходимых данных. Нельзя ли через возможности Лаго наводить справки о подозрительных с точки зрения англичан людях? Лаго усомнился, можно ли будет собрать такие сведения, однако не отказался подумать об этом.

Кроме того, Богомолец попросил Лаго через его старого знакомого по Берлину Бая, а возможно, и через другие контакты собрать сведения по вопросам: внутреннее положение в германской компартии, германо-советские отношения последнего времени, экономические связи между Германией и СССР.

Но за всеми этими жестами доверия маячило главное — операция с наркомовскими документами. Успешное ее завершение открывало новые горизонты для связи Лаго с Интеллидженс сервис.

Центр никак не устраивало желание Богомольца получать от Лаго наводки на связников. А/243 дают указание всячески уклоняться и вести дело к тому, чтобы Богомолец отправлял в Союз своих людей, которые могут иметь не одно задание по связи и, находясь под нашим контролем, облегчат контрразведывательным службам выявление агентуры СИС в СССР. Лаго принимает эти рекомендации к исполнению.

Через некоторое время выясняется, что один из кандидатов, поразмыслив о возможных последствиях, преодолел соблазн быстрого заработка и наотрез отказался от поездки. Бергер в принципе не отказывался, но у него возникли большие трудности. Он жил и работал на фабрике в Тулузе. Нансеновский паспорт ему выдали в Польше, срок его действия истек, а с продлением французские власти не торопились. Они не слишком церемонились с эмигрантской публикой такого уровня, пусть говорят спасибо, что не высылают из страны. Оставался один путь: нелегально приехать в Варшаву и там обновить документы. Но это не устраивало Богомольца: «хапнут» паны на обратном пути весь «багаж» — и концы в воду. Впрочем, без поляков все равно не обойтись, но все надо обставить по-другому.

Богомолец буквально засыпал Лаго раздраженными письмами, возмущался неоправданной затяжкой, негодовал, но все напрасно. Бергер обещал, что вот-вот все будет оформлено, Лаго передал эти заверения Богомольцу. А проходили уже не недели, а месяцы.

Ясно, что Богомолец не лучшим образом выглядел перед своим начальством. Упрекнуть Лаго в нерадивости он не мог. Нужно было срочно подыскивать связника самому. У него был на примете подходящий человек, которого он придерживал на крайний случай. Видимо, этот момент настал: либо провал, либо документы доставляются в Лондон.

Оказалось, что намеченного Богомольцем кандидата знает и Лаго, хотя и не очень хорошо. Тем лучше.

А/243 передал в Центр, что за документами поедет некто Поповских, эмигрант. Вскоре от закордонного агента ИНО «Вандерера» пришло сообщение, что Богомолец предложил ему совершить нелегальную ходку в Союз для выполнения ответственного задания. Информации А/243 и «Вандерера» совпали. За наркомовскими документами СИС направляла связника, являвшегося агентом советской разведки. А/243 об этом, разумеется, не знал, не мог и не должен был знать в соответствии с неумолимыми законами конспирации и безопасности.

Новый связник Богомольца Поповских покинул свою парижскую квартиру на улице Анри Монье и поспешил на вечерний поезд, отправлявшийся в Берлин. Там его встретил помощник Богомольца, которого звали Иваном Ивановичем и еще Бароном. Это был также агент ИНО «Флейта». Вдвоем они выехали в Варшаву.

Связника поселили в отеле «Континенталь», где он встретился с сотрудником Богомольца, специализировавшимся на переброске людей через границу. Несколько дней спустя Поповских, одетый на советский манер, выехал поездом на станцию Столбцы. Здесь, как ему и было указано, он нанял крестьянскую подводу и поехал в деревню Колосово. При въезде в село их остановил солдат польской пограничной стражи и повел седока на пограничный пост. Там связник пробыл двое суток, изучая карту местности и осматривая саму местность. Его снабдили белорусским паспортом и справкой, что он командируется в колхоз недалеко от границы. Ночью два солдата проводили связника к проволочному заграждению, он перевалился через него и двинулся по направлению к деревне Мезиновка, оставляя в стороне Кайданово и другие населенные пункты, а затем повернул на Минск. Туда он прибыл поздно вечером того же дня, пробыв в пути около суток. Потом благополучно сел в поезд Минск — Москва.

Не следовало удивляться, что опытный в такого рода делах Поповских, как и надеялся его шеф, все сделал профессионально. Встреча с Вишневским состоялась точно напротив дома номер 8 по Малой Дмитровке, пароль и отзыв никто не перепугал, сверток был в порядке. Границу на обратном пути связник преодолел тоже без происшествий.

Увесистая пачка — более полутысячи страниц — была вывезена таким образом из СССР и доставлена в Варшаву. Богомолец связался с Гибсоном и доложил об успешном завершении операции. Сказал, что пока лишь бегло просмотрел привезенные документы, на которых стоит гриф «секретно» и «для служебного пользования». Судя по штампам, они исходят из ВСНХ, Госплана СССР, Наркомата просвещения и других советских государственных учреждений. Ему было приказано отправить все документы с диппочтой английского посольства на оценку и экспертизу в Лондон.

Даже беглое ознакомление с документами убедило Богомольца в том, что его ожидания в полной мере не оправдались. Сам факт, что из-под носа ОГПУ «утащили» уйму секретных бумаг, его как профессионала не мог не радовать. Но хотелось бы, чтобы эти самые бумаги были соответственно оценены СИС, а это — теперь уже ясно — становилось проблематичным.

Все несколько сотен листов с грифом «секретно» содержали статистические данные пятилетки по состоянию на 1 января 1931 года, то есть были почти двухлетней давности. И зачем было наркому держать их в своей секретной папке! Конечно, поскольку англичане все время требуют цифр, таблиц, статистики, то, как они и хотели, он их предоставляет. Но ведь наверняка скажут, что документы старые, да он и сам это понимает. Столько сил положено на операцию, а результат в конечном счете может оказаться мизерным. Ну да ладно. Раньше времени себя казнить не следует: может быть, аналитики СИС что-нибудь используют для доклада британскому кабинету. Ведь и руководству службы надо показывать свою работу.

Его больше волновал другой вопрос. Где же стенограммы совещаний РВС, о которых говорил Малоштан? Их нет. Ни одной. Или этот прохвост и болтун набивал себе цену, или со страху не разобрал, что он стащил из секретной части. Теперь Богомолец припоминает, что он всегда как-то неопределенно говорил о содержании папки наркома. Может быть и такое: его благоверная решила оставить кое-что себе, чтобы потом попытаться удрать куда-нибудь в Речь Посполитую или ту же Финляндию. Ведь перспектива воссоединения с мужем каким-либо законным путем по меньшей мере сомнительна, если не сказать, зная советские порядки, безнадежна.

Думать о самом худшем Богомольцу не хотелось. Ну не может же в самом деле ОГПУ завербовать отца, жену, перевербовать Вишневского, связника и еще бог знает кого!

Документов терпеливо ждал и Беседовский. Ему, стоявшему у истоков предприятия, хотелось на нем хотя бы что-то заработать. Он несколько раз писал Богомольцу и спрашивал, нет ли известий из Лондона. Тот извинялся за задержку и просил подождать. В конце концов волноваться стали все причастные к делу: Богомолец, Лаго, Беседовский. Гибсон, вероятно, тоже, но он, используя свои каналы, уже наверняка навел справки в штаб-квартире, а посему просто хотел уйти в тень, представив все как достаточно ординарную для него операцию.

А/243 обратился к своему начальству в Москве с вопросом, действительно ли в портфеле были стенограммы РВС или они были изъяты. Ему не ответили. Все и так было предельно ясно.

Наконец из Лондона пришел ответ, суть которого сводилась к следующему: «сами документы хорошие, но устарели и по этой причине не могут быть использованы в информационных целях». Тем не менее часть из них штаб-квартира пожелала оставить у себя в оригиналах.

Беседовский, потеряв надежду сорвать куш, был согласен и на скромное вознаграждение. Он посчитал, что Богомолец должен заплатить за ознакомление со всеми документами (если нужно, сфотографировать их, но это его дело) и отдельно — более высокую цену за те, что останутся в СИС. Богомолец ответил, что это не тот случай, когда надо торговаться, сказав, что деньги переведет. Мало-штан тоже требовал своей доли, тем более что это ему было обещано. Кроме того, просил переслать ему фотографии жены, которые связник должен был привезти вместе с бумагами. Тут уж Богомолец не удержался от крепких выражений в том смысле, что если бы такое «добро» у него было, то он его сразу же отослал бы по назначению. Ответил же через Беседовского так: «Скажите Малошта-ну, что никаких стенограмм РВС не было, просто он брехун и трепач. Никаких протоколов тоже нет, а есть набор контрольных цифр, а он трепался, что документы нужны ему, чтобы беспроблемно продолжить свое образование».

Со связником тоже все пошло не так, как предполагалось. Тот стал проситься в Париж, где его ждала подруга. Это на самом деле было так, но даже эта житейская деталь вызывала у Богомольца раздражение.

Связник привез малоприятное письмо от Вишневского. Оно было адресовано Лаго, но по большому счету — Богомольцу. Он стал еще раз медленно его перечитывать:

«Дорогой Борис Федорович!

Пришедшему я передал все, что в свое время получил. Я очень неприятно поражен тем, что Вы тянули с получением у меня этих документов так долго. Согласитесь, что хранить их столько времени более чем рискованно. При такой связи и таких темпах далеко не уедешь. Вы рекомендуете мне писать тайнописью целые послания почтой. Я на это согласиться не могу. Может быть, лучше бросить всю эту затею? Судите сами. То Вы заставляете меня сидеть на вулкане, затем присылаете человека, с которым нельзя ни о чем говорить, и хотите, чтобы я посылал Вам информацию по почте. Для меня совершенно ясно, что цензура рано или поздно ее обнаружит. Подумайте над присылкой Вашего вполне доверенного лица, с которым можно было бы говорить обо всем, или же приезжайте сами.

Последних московских событий не описываю, потому что это уже не ново. Знаете ли Вы, что на Лубянке сидят человек 50? Источником всего дела является Рыков, который явился в ЦКК после того, как у него были Зиновьев и Каменев».

Спустя некоторое время на встрече, в которой принимал участие и Беседовский, Лаго упрекнул Богомольца в том, что он ничего не ответил на письмо Вишневского. Богомолец согласился, что это неправильно. Начал жаловаться, что Вишневский сам работает вяло, мог бы писать гораздо больше. Лаго ответил, что причиной была в значительной мере история с документами наркома, до завершения которой Вишневский не считал возможным писать. Когда же все закончилось, то он написал деловое письмо, а ему даже не ответили. Вести дело только письмами, заметил Лаго, нельзя. Надо периодически посылать ответственных людей, которые давали бы рекомендации, подбадривали. Кроме того, необходимо передать Вишневскому какую-нибудь сумму денег, не будет же он работать задаром, да ведь у него есть и расходы. «Ведь мы с вами, Виктор Васильевич, получаем плату за свой труд».

Со всем этим Богомолец согласился и подтвердил, что заинтересован в дальнейшем сотрудничестве с Вишневским. Богомолец спросил мнение Беседовского. Тот ответил, что Вишневский, судя по всему, умный человек, но, наверное, с ленцой и обладает привычной для русского человека нелюбовью к писанию. Но по своему положению в партии и будучи чуть ли не кандидатом в члены Московского горкома он может стать очень интересным информатором. Особенно важно было бы, если бы он привлек к работе еще кого-нибудь, создав нечто вроде конспиративной ячейки правой оппозиции.

В результате таких разговоров Богомолец решил: Лаго следует написать Вишневскому письмо с оценкой его работы как бы от своего имени, послать ему внутренней почтой деньги, что можно сделать через одну из дипломатических миссий в Москве (Богомолец не хочет в разговоре с Лаго ссылаться на возможности московской резидентуры СИС). При удобном случае надо обсудить шансы создания ячейки правой оппозиции.

Об этой беседе с Богомольцем Лаго сразу же доложил в Центр, сопроводив сообщение пожеланием, чтобы Вишневский откликнулся на настойчивые просьбы и ожидания Богомольца и прислал политическую информацию, например о настроениях партийного «середняка» и молодежи, рассказал о некоторых совещаниях московского партийного актива, других событиях партийной жизни. Эти рекомендации были приняты.

Когда Лаго известил Богомольца о получении от Вишневского короткого послания, что задание им понято и он постарается подобрать материал, тот очень обрадовался. Наконец-то! Он вообще не понимает, как можно быть функционером ВКП(б), вращаться в партийной среде, слушать разные инструктивные лекции — и затрудняться написать об этом. Естественно, использование тайнописи сдерживает, но оно не должно превращаться в непре--одолимое препятствие. Ведь другого пути нет. Может быть, посланные деньги также подтолкнут Вишневского к большему прилежанию. Хотя, судя по всему, это не главное для него. Очевидно, следует нажимать на его самолюбие оппозиционера. Видимо, это самый верный путь повышения его активности. Но такие вещи лучше бы, конечно, решать при личной встрече.

На этот раз Богомолец ожидал информацию от Вишневского с особым нетерпением. Ведь вопрос — продолжать работу с ним или сворачивать — не снят. Наконец Лаго известил, что письмо получено и он направляет его Богомольцу. Лаго уже переписал текст, но, как и требовалось (Богомолец делал это в целях контроля), прислал книгу, на страницах которой была нанесена тайнопись. Все шло как надо.

Богомолец стал просматривать написанное. Не бог весть что, неизвестно, как отнесутся к информации в штаб-квартире. Иногда то, что кажется интересным, не проходит, а какие-то наблюдения или события вызывают интерес. Что делать, информационная кухня СИС — хозяйство сложное, продукция поставляется из многих точек, так что пробиться туда со своим товаром не так-то просто. Он большой специалист по связи и доказал это, работая с территории Румынии и Польши. Но там совсем другое дело. Немало информации собиралось методом визуальной разведки, сведения по оборонным предприятиям, воинским частям и другим объектам поступали через родственников и знакомых, от направлявшихся на советскую территорию агентов. Политическая информация представляет собой нечто совершенно иное. Он почувствовал это, будучи еще в Риге; теперь эти вопросы еще больше обострились. Гибсон и штаб-квартира ждут от него закрытых материалов по СССР. Некоторые вещи, которые удалось получить от Вишневского, как, кстати, и от Калужского, были положительно оценены, но требуется регулярность в представлении информации, а вот это как раз и не получается так, как хотелось бы. Ну наконец произошел какой-то сдвиг. Жаль только, что опять у этого Вишневского обнаружилась старая болезнь: не указывать источников. Сколько раз говорилось ему, что надо ссылаться если не на фамилии, хотя и это надо делать для придания солидности материалу, то хотя бы на должностное положение людей, от которых получены сведения. Придется еще раз напомнить ему об этом. А пока Богомолец просматривал агентурное донесение.

«Доминирующую роль в жизни страны играет общепризнанный вождь партии Сталин. Объясняется это не только его личными качествами, умением подбирать нужные ему кадры, непримиримостью к противникам, аскетизмом революционера-профессионала, коммунистическим фанатизмом, соединением в одном лице теоретика и практика партии, но и тем, что авторитет необходим для руководства массами. Политбюро великолепно это учитывает и демонстративно поддерживает его.

Слухи об оппозиционности Ворошилова не обоснованы. Если бы он вел в Красной армии антисталинскую политику, это, безусловно, стало бы известно через особые отделы ОГПУ и Политуправление, и Сталин нашел бы достаточно предлогов для снятия Ворошилова с поста наркомвоенмора. Ошибочна точка зрения о бонапартизме

Ворошилова. Он такой, же непримиримый большевик, как и сам Сталин. Едва ли можно заподозрить его в потворствовании кулаку или же в правом уклонизме. Есть беспартийные военные, отрицающие коммунизм, но и они относятся к Ворошилову с уважением. Поскольку Сталин полностью поддерживает линию на усиление обороноспособности страны, поскольку пятилетка — детище Сталина — в первую очередь необходима для создания сильной армии, едва ли у Сталина и Ворошилова возникнут серьезные разногласия по вопросам внутренней политики.

Оппозиционные настроения в низовых звеньях партии, насколько можно судить по беседам со знакомыми партийцами, весьма широко распространены. Главными причинами недовольства, охватывающего даже часть партийной массы, являются голод в стране, ошибочная политика насильственной коллективизации, недовольство крестьянства жестким администрированием на местах, тяжестью различных налогов, недостатком промтоваров, неуверенностью единоличников в завтрашнем дне, развалом многих колхозов из-за плохого хозяйствования и сопротивления части крестьянства.

Наибольшее недовольство линией ЦК наблюдается среди партийцев — крестьян по происхождению и членов партии из числа так называемой сельской интеллигенции. Недовольство среди партийцев-рабочих не носит такого острого политического характера и объясняется лишь непосильными темпами пятилетки, плохим снабжением и т. д.

Конечно, главную роль играют так называемые правооппортунистические течения. Аресты среди низовых членов партии сейчас так же обычны, как прежде аресты среди технической интеллигенции. Безусловно, большевики пишут в прессе лишь о ликвидации тех правооппортунистических группировок, которые им кажутся значительными. Все чаще слышно, как партийцы выражают недовольство линией ЦК, не стесняясь присутствия беспартийных, создается как бы не оформленный организационно блок между правыми и так называемой контрреволюцией, то есть недовольным населением.

О настроениях в комсомоле известно мало. Среди советской молодежи распространены небольшие политические кружки, в коих, по существу нелегально, можно обсуждать действия ЦК, а изредка и почитать попавшую из-за рубежа книгу или газету. Комсомольцы, так же как и большинство молодежи вообще, за советскую власть будут драться стойко. Однако если бы объявилась в столице серьезная вооруженная сила, допустим восставшая дивизия Красной армии, то ее ряды пополнились бы не одной сотней комсомольцев, считающихся сейчас правоверными. Говорят, что чрезмерная и беспросветная политучеба надоела комсомольцам, что в их среде существуют конспиративные, так называемые фокстротные и прочие кружки, что частенько молодежь интересуется историей России, с увлечением читая о былой российской славе».

«Ну вот, если дело и дальше пойдет в таком ключе, — подумал Богомолец, — да еще со ссылками на источники, то это будет гораздо лучше, именно этого ждут в штаб-квартире».

Согласно законам диалектики, человеческой натуры и мирового исторического опыта оппозиция строю, режиму, вождю есть всегда. Вопрос в том, дееспособна ли она. Если да, то насколько влиятельна, организована и готова к решительным действиям. Имеет ли признанного лидера, каково к ней отношение в обществе, есть ли у нее опора в армии и органах безопасности, пользуется ли она поддержкой извне, как изменится политический и экономический климат в регионе в случае ее прихода к власти. Перечисление вопросов можно продолжить.

Разведка должна находить на них ответы, если речь идет о стране, которая по своему геополитическому положению и другим факторам представляет значительный интерес для правительства. Если ответы будут адекватны происходящему — одно дело, если нет, то неизбежны внешнеполитические просчеты и потери, иногда трудно и долго восполнимые. СССР не исключение, какими бы прочными ни казались позиции Сталина. А если его не станет, что следует ожидать в таком случае? На вопрос «Что будет?» разведка тоже должна иметь ответ или, по крайней мере, аргументированные варианты развития политических процессов.

Интеллидженс сервис, представляя правительству Его Величества информацию по этим вопросам, выполняет свою обычную функцию. Ему, Богомольцу, выпала честь участвовать в этой серьезной работе, и он должен сделать все, чтобы добиться хороших результатов. Надо работать с Вишневским. Если он будет заполнять хотя бы некоторые белые клеточки разведывательного поля, уже хорошо. Послать человека, с которым тот мог бы, как он пишет, обсудить все вопросы, возможности нет. Жаль, естественно. С помощью писем многие вопросы решить невозможно, здесь агент совершенно прав. При личном разговоре наверняка можно было бы выявить с десяток его связей и знакомств, которые пришлись бы кстати в деле сбора интересующей СИС информации. Обговорили бы, как целесообразнее восстановить, развить или установить заново нужные контакты. Кого-то пригласить к себе, к кому-то напроситься под благовидным предлогом, с третьим организовать «случайную» встречу. Способов много. А так приходится довольствоваться желанием или нежеланием источника, его симпатиями и антипатиями, характером и темпераментом.

К сожалению, выехать за рубеж, хотя бы в Польшу или Финляндию, не говоря уже о Германии или Англии, Вишневский не может. Приглашает приехать Лаго — тот, конечно, все исполнил бы наилучшим образом, но это нереально, а другого человека, так хорошо понимающего агентурную работу, нет. Придется пока ограничиться перепиской, даже если это и не нравится Вишневскому. То, что он прислал информацию, хорошо, хотя она пока и не достигает требуемых начальством параметров. Следует быть внимательнее к его сообщениям, деликатно и, главное, конкретно указывать ему на недостатки. Если не только Лаго, что понятно, но и Беседовский считают его умным человеком, то постепенно он должен освоить особенности разведывательной информации.

Лаго прав, когда говорит, что не надо забывать о материальной поддержке. Пусть она будет скромной, но регулярной. Это всегда приятно человеку, да и вообще в таком случае можно более осязаемо чувствовать друг друга. Вероятно, следует освежить в памяти все, что требует внимания. Это поможет Вишневскому лучше ориентироваться в подборе собеседников и тем бесед. Но не надо полностью скатываться на прагматизм, лучше ненавязчиво напоминать, что Вишневский и те, с кем он связал свою судьбу, работают на идею, определяемую конечным желанием содействовать изменению режима в стране. Это лучший стимул, который в какой-то мере оправдывает громадный риск человека, ступившего на путь конспиративной деятельности, квалифицируемой и наказуемой в СССР, да и в других государствах как подрывная.

Лаго с момента своего приезда в Париж ориентировался на тесные отношения с Беседовским, и это было вполне резонным. Беседовский хлопотал о виде на жительство, привлек к этому генералов Лукомского и Штерна, знавших Лаго по службе в Добровольческой армии. Они дали поручительство, что было положительно воспринято французскими властями. Лукомский высказал мнение, что молодой человек «отбился от своего стада», хлебнул порядком, упрекать, а тем более корить его не стоит, пусть исправляется.

Работа, которую Лаго получил в газете «Борьба», тоже была очень кстати, обеспечивая хотя и мизерный, но зато постоянный заработок. Это потом Лаго устроится хорошо, появятся кое-какие более ощутимые доходы. Сколько бедолаг-эмигрантов, таких же, каким мог стать и он, обивают пороги приемных, чтобы выклянчить что-то на жизнь!

У Лаго с Беседовским, конечно, разные «весовые категории». Один зовется «господином редактором», другой — просто «господином Лаго». Однажды по телефону спросили даже «господина советника». Удивительное дело: к генералам из РОВС — многих он, Лаго, знает по прошлой службе отчима, они уже давно нигде не служат и никем не командуют, да и ходят-то в штатском, — тем не менее обращаются «ваше превосходительство». Вот и Беседовский, бывший ранее советником посольства СССР в Париже, попал, по крайней мере внешне, в эту привилегированную и осененную венскими преимуществами касту. У большевиков и ранги-то для дипломатов отменены, а для местных он все тот же чин. По старой Табели о рангах Беседовский по меньшей мере действительный статский, а может быть, и тайный советник. Молодцы эти французы, культурные люди! Во Франции если человек проработал хотя бы неделю министром, то всю жизнь к нему будут обращаться «господин министр». Но это так, эмоции. А то, что Лаго состоит на службе у Беседовского, хорошо. Отличная крыша, она устраивает Лаго и его московских руководителей и, как оказалось, коллег из Интеллидженс сервис.

Лаго в долгу не остался. Нелегальная поездка по заданию Беседовского в СССР сильно подняла его авторитет в глазах эмиграции, утвердив за ним репутацию человека, имеющего своих людей «на той стороне». Сама-то организация, откровенно говоря, дышала на ладан, это Лаго чувствовал: все, что теперь делалось, искусственно поддерживало жизнь, но тем не менее кое-что все же делалось.

Собранного во время поездки в Москву и Одессу материала хватит на несколько солидных публикаций в «Борьбе», они уже замечены эмигрантской публикой, и не только ею. Больших дивидендов это не дает, но помогает держаться на плаву, в то время как другим эмигрантским изданиям приходится сворачивать свою деятельность.

Да и в доверии к Лаго обозначился если не перелом, то, по крайней мере, изменение к лучшему, а то ведь некоторые его в упор не хотели видеть. Теперь и раскланиваются совсем иначе. Вот и английская разведка им серьезно заинтересовалась и включает его людей в разведывательную работу. Надежные источники непосредственно в Советском Союзе ныне весьма ценятся.

А ведь накануне поездки были, он знает, сомнения, стоит ли его посвящать в столь деликатное дело, как подготовка теракта в отношении Сталина. Теперь генерал Глобачев — главный контрразведчик РОВС, стал наверняка наводить справки о нем, что, кстати, совсем несложно. Для этого не надо даже рыться в бумагах Сумского полка или штабных реестрах. Достаточно спросить у его начальника, генерала Лукомского, и тот подтвердит, что в свое время лично вручил Лаго крест за бой с гайдамаками, когда он вытащил из-под пуль нескольких офицеров и сам получил ранение. Да и генерал Шиллинг, у которого Лаго служил в Одессе и Феодосии, хорошо о нем отзывался. Но главное — успех поездки Лаго в СССР.

Сейчас ситуация складывается весьма своеобразно. СИС в лице Богомольца хочет сотрудничать с Лаго, даже заключает с ним своеобразный контракт. Англичан устраивает, что Лаго действует под прикрытием группы Беседовского, используя и информационные возможности последнего. Богомолец прямо заявил Лаго, что будет иметь дело только с ним. Лаго это устраивает, но тогда получается, что в части сотрудничества с английской разведкой Беседовский должен быть как бы на связи у него. Конечно, Лаго будет вести себя крайне деликатно, чтобы не задевать амбиции Беседовского.

По джентльменскому соглашению руководители эмигрантских организаций, которые были связаны с негласной работой, старались не открывать друг другу без особой нужды имен своих доверенных людей из соображений безопасности. Всем известно, что в эмиграции у ОГПУ много внимательных глаз. Поэтому и Лаго с лишними расспросами к Беседовскому не обращался, демонстрируя удовлетворенность возможностью выслушать самого шеф-редактора. У Беседовского, как понял Лаго, есть свои источники информации, связанные так или иначе с его прежней дипломатической деятельностью на посту советника советского полпредства в Париже. Кто-то, видимо, есть и в самом посольстве, а один из них вернулся в Москву и получил весьма солидную должность в НКИДе. Именно этот человек больше всего интересовал английскую разведку. Богомолец стал весьма настойчиво давить на Лаго, чтобы тот включил новый источник в информационную работу. Назревала необходимость обстоятельного разговора на эту тему с самим Беседовским.

Беседовский был доволен Борисом Федоровичем. Он как-то сразу пришелся ко двору, внес свежую струю в деятельность его группы. Что-то на жизненном пути их сближало. А объединяло сознание того, что и тот и другой, как ни крути, перебежчики, оба ушли от большевиков, уже находясь на советской службе. Правда, Беседовский считал себя политическим противником режима, претендовал на роль выразителя идей оппозиции, которая должна раньше или позже взять верх во внутриполитической борьбе. Вот уберут Сталина — здесь, может быть, и РОВС поможет, никакими, даже временными, союзниками гнушаться не следует, — и все пойдет по другому руслу. Не случайно англичане и французы интересуются тем, что произойдет в России в случае устранения Сталина. Тогда и ему, Беседовскому, найдется место в новом раскладе сил. Он, конечно, не Троцкий, но мест будет достаточно, — глядишь, с его опытом и послом куда-нибудь определят, может в Париж, почему бы и нет.

А пока нужно тянуть лямку, на которую тебя обрекли обстоятельства. Он сам не очень-то верит в силы правой оппозиции. Так что лучше всего поудобнее устроиться, насколько это возможно. Англичане, как видно, готовы прибегнуть к его услугам, и этим надо воспользоваться. Лаго здесь тоже к месту и будет посредником, это даже удобнее: все-таки он так или иначе зависит от него, Беседовского. Он ловко связал Богомольца с «Борьбой», чувствуется, что тот далеко не безразличен к тому, какую информацию будут давать ему люди Беседовского и он сам, естественно. Один Вишневский — спасибо Лаго — многого стоит. Партийный функционер, член пленума райкома, скоро, может быть, войдет в московский горком. Главное — Вишневский разделяет идеологические позиции Беседовского, дает интересную информацию о внутрипартийной жизни, которая неизбежно выводит на кардинальные вопросы экономики и политики. У Лаго есть на подходе и еще кое-кто. Кажется, завербованная им дама «подработала» интересного человека, так что есть, как говорится, заделы.

Но и для своего реноме, и для того, чтобы не выпускать из своих рук инициативы, надо и самому пошевеливаться. У него, Беседовского, есть то, чего нет ни у кого из нынешних эмигрантов: детальное знание советского государственного механизма в области внешней политики. Прежде чем остаться на Западе, он занимал высокие посты в полпредствах в Японии и Франции. Знает кадры НКИДа, личные и деловые тсачества руководителей наркомата, многих послов, их наклонности, увлечения, слабости. Осведомлен о порядке обсуждения вопросов на коллегии наркомата, комплектовании и функционировании посольств, делопроизводстве, в какой-то мере — о присутствии ОГПУ за рубежом. Это такая база, которая при наличии у него безусловных аналитических способностей позволяет формулировать интересные выводы и прогнозы даже при ограниченности фактов и сведений.

Жаль, конечно, что после его драматического шага — ухода на Запад — контакты со своими порвались. Но как-то надо их обозначить. А могут быть и неожиданности. Вот совсем недавно отказался возвратиться домой работник советского торгпредства во Франции. Его, правда, многие считают глупцом. Бросил теплое местечко, рассчитывая, что в эмиграции его будут носить на руках. А когда этого не случилось, то скис, жена его клянет, поедем, говорит, домой: лучше отсидеть, чем побираться здесь. Но это уже другой вопрос. А расспросить, его, беглеца, обо всех последних новостях в торгпредстве и посольстве нужно: пригодится. Словом, необходимо держать себя в форме, следить не только за советской периодикой, но и литературой. Правильно недавно кто-то из бывших, кажется царский посланник в Лондоне Саблин, сказал, что из произведений советских авторов можно узнать больше о состоянии страны и ее общества, нежели из всех вместе взятых официальных сообщений.

Связка Беседовский — Лаго весьма интересовала Богомольца. Он считал, что его успехи в информационной работе напрямую зависят от этих господ. Они могли ему нравиться или не нравиться, но это были люди дела и, главное, имели связи непосредственно в СССР, не в эмиграции, а именно там, внутри страны. А без этого агентурная разведка невозможна по определению. Правда, качество агентуры оставляет пока желать лучшего, но придется вытягивать все возможное из уже имеющегося багажа и думать о новых приобретениях. Как в первом, так и во втором случаях и Беседовский, и Лаго могут быть весьма полезными.

С Лаго он все вопросы сотрудничества отрегулировал. Это не означает, естественно, что все пойдет само собой. Нет, надо постоянно тормошить, подталкивать, добиваться своего, иногда и резко ставить вопросы. Но не переходить известную грань. Лаго ему нужен, и этим все сказано. Он жох, конечно, может за нос водить, не без этого, но все-таки человек деловой, а если «липует», то в меру и профессионально, красиво. Главное, что на той стороне у него есть реальные люди, эту простую истину можно повторять бесконечно, и это самое ценное в нем. Такого же мнения и мистер Гибсон.

Гибсон, кстати, предельно четко высказался в отношении материальной поддержки группы «Борьба». Еще во время беседы с Лаго в Риге им было лаконично заявлено, что таковой не будет. Позже последовали разъяснения, и Богомолец высказал их, но не напрямую, Беседов-скому, а Лаго, который и донес их до своего газетного шефа. И в Центр, естественно.

Со слов Богомольца выходило, что Интеллидженс сервис в принципе не финансирует русские эмигрантские организации, однако такая поддержка могла бы иметь место в виде выделения средств на техническую (проще говоря, разведывательную) работу либо в случае приобретения новых источников информации непосредственно в Советском Союзе, либо при вербовке интересующего человека в одном из советских посольств или торгпредств.

С одним предложением Лаго, полагал Богомолец, следует повременить. Его красавица из Внешторга вызывает сомнения. Уж не хочет ли он подкормить свою пассию? А вот с летчиком, племянником экс-министра Временного правительства, о чем Лаго сообщил на днях, надо, наверное, повозиться. Информация по советской авиации англичан интересует. Хорошо бы более подробно обсудить этот вопрос с Лаго при очередной встрече.

С Беседовским, несомненно, следует работать: он человек информированный, прекрасно ориентируется в проблемах международной жизни. Лучшего специалиста по вопросам внешней политики СССР не найдешь. Надо выяснять его источники, они у него должны быть, на этом, собственно, пока держится и он сам, и вся его группа. Но брать его полностью на себя нецелесообразно, пусть все идет через Лаго, так удобнее во всех отношениях. Если на этой малоестественной линии Миллер — Бурцев — Беседовский получится нечто конкретное в провозглашенном ими возмездии за утрату, царство ему небесное, генерала Кутепова и в Москве случится «хлопок», то не оберешься неприятностей. Начнут копать, и окажется, что Беседовский связан с ним, Богомольцем, а тут совсем недалеко и до Гибсона, следовательно и до дипломатического скандала, за что по головке не погладят ни его, ни шефа. А могут и сказать «адье». Правительства не любят, когда им приходится что-то говорить о своих разведслужбах, пусть даже в виде общих фраз, вроде «они выполняют свой долг», а в данном случае и такого не скажешь. Так что пусть тандем Лаго — Беседовский функционирует и дальше именно в такой конфигурации.

Вольнов приехал в Париж в составе делегации Внешторга на переговоры. Его пригласили как эксперта по валютно-финансовым вопросам, который давно занимался Францией, досконально знал проблематику. Поехал он в командировку, как это сделал бы любой его сослуживец, с большой радостью. Пройтись по Елисейским полям — это здорово, командировочные хотя и предельно скромны, но кое-какие вещички можно-таки приобрести. Но дело, конечно, не в этом. Дома что-то не ладится.

С женой они уже давно не живут, возраст еще не таков, чтобы отчаиваться. Может быть, это тот самый единственный шанс круто изменить свою судьбу.

И Вольнов решается. Надо уйти в последний день пребывания в Париже. У него в торгпредстве есть, скажем так, приятель, стоящий человек, опытный специалист. Здесь, в Париже, он без семьи. Вольнов пытается уговорить его бежать вместе: вдвоем было бы сподручнее устроиться в новой жизни. Но Архаров, заведовавший в торговом представительстве отделом импорта, наотрез отказался. Дома у него семья, дети, все более или менее устроены. Ломать это он не хочет. Всю жизнь потом будет терзаться, думая, что стало с родными. Ну что же, у каждого свой выбор, может быть, он, умудренный жизненным опытом человек, и прав. Хорошо, что не донес, и на том спасибо. Вольнов сказал коллеге, что решение им принято и что вот сейчас, через пять минут, он уходит и больше никогда не вернется. Архаров выслушал его тираду молча, пожелал хорошо устроиться, повторил, что это не для него. Но был явно ошарашен, о чем-то мучительно думал.

Вольнов отметил про себя перемену в настроении своего приятеля. Сказал, что не хотел бы терять совсем связь с домом, более того, хотелось бы следить за советской литературой по своей специальности. Ведь другого способа заработать себе на жизнь во Франции у него нет. Наверное, слесарю или докеру найти работу легче, но что делать, надо сообразовываться с реалиями. Попросил посылать ему по возможности книги по внешнеэкономическим и валютно-финансовым вопросам, чтобы, как он выразился, «быть в курсах». Архаров ответил, что твердо обещать ничего не может, но если будет такая оказия, то готов помочь. Будут ехать свои, на кого можно положиться, постарается прислать книги, журналы, может быть вырезки из газет. Вольнов просил отмечать в тексте, хотя бы подчеркиванием, те фразы, которые коллега считает важными для понимания проблемы. Тот сказал, что попробует. На том и расстались.

Хлебнув, как и следовало, немало, Вольнов все же как-то пристроился. Стал иногда пописывать во французских газетах, а один раз удалось опубликоваться даже на страницах специализированного журнала. Большей частью это были комментарии к торговым переговорам, финансовым и прочим делам, связанным с Советской Россией. Он, надо отдать ему должное, отлично знал свой предмет и поэтому в печатных органах его статьи брали. Этим и кормился.

Пару раз он получал обещанное от Архарова, что помогало играть роль хорошо осведомленного специалиста. Это не прошло незамеченным. Несколько раз его спрашивали об источниках информированности. Вольнов туманно намекал на свои прежние связи.

Архаров выбора своего бывшего коллеги не одобрял, сам он испытывать судьбу сомнительными шагами не собирался. Он охотно пошел на сотрудничество с органами госбезопасности, тем более что все его новые обязанности не выходили за рамки сугубо профессиональной деятельности. Его задачей стала такая подготовка посылаемых в Париж статистических и других данных, чтобы они приводили к нужным Москве выводам. Несколько раз сделал в письмах к Вольнову собственные комментарии к сухим цифрам статистики. Тому они показались весьма интересными. Удивляться не приходилось: к этой работе привлекались специалисты Наркомфинз и Госплана, которым, конечно, назначение информации не раскрывалось. Так Вольнову удавалось поддерживать свое реноме профессионала.

Когда штаб-квартира СИС в числе других информационных вопросов поставила перед Богомольцем и задачу получения закрытых данных по валютно-финансовой политике советского правительства, он решил посоветоваться с Лаго. Тот, оговорившись, что не специалист в этой области, назвал тем не менее несколько имен из числа тех эмигрантов, кто зарабатывал журналистским трудом. Богомольца это не заинтересовало. Потом он вдруг сам спросил, не знает ли Лаго некоего Вольнова. Очевидно, получил от кого-то наводку.

Лаго признался, что имя он слышал, но не стал называть его Богомольцу. Он, Лаго, сам, по существу, невозвращенец, с руки ли ему рекомендовать такого же. На это Богомолец ответил, что если так рассуждать, то и великие князья, и Керенский, и Деникин, и он сам, Богомолец, невозвращенцы. Критерий должен быть иным: квалификация и готовность сотрудничать. Может ли Лаго переговорить с Вольновым? Лаго ответил, что попробует.

Вольнов предложение Богомольца о сотрудничестве принял. Ему было обещано вознаграждение. Не стали скрывать и того, что его информационными возможностями и аналитическими способностями заинтересовались в Лондоне. Отвечая на вопросы об источниках осведомленности, Вольнов ссылался на свои старые связи в экономических структурах СССР. Откровенно сказал, что сведения оттуда он, к сожалению, получает нерегулярно. Поэтому если в его услугах нуждаются, то речь может идти об обобщенной информации, базирующейся на разнообразных данных, в том числе и открытых. Избегать этого нельзя, да и было бы неверно. Валютно-финансовая сфера никаких домыслов и импровизаций не приемлет. С ним согласились, в Лондоне понимают в этом толк.

Через некоторое время Вольнов представил аналитический доклад о золотом запасе и добыче золота в СССР, который был составлен, как можно было понять, на основе материалов, полученных от друзей в Москве. Лаго просто не решился переписывать такую уйму цифровых данных тайнописью, чтобы не напутать. Сообщил только, какой материал, или «товар», как, пользуясь кодом, любил называть информацию Богомолец, у него есть. Возьмет его с собой на личную встречу. Так и сделал.

Богомолец на досуге стал бегло просматривать насыщенный статистическими выкладками материал, но потом заинтересовался, не раз возвращался к написанному на нескольких страницах плотному машинописному тексту. Интересно. Но оценку должны дать специалисты. Сити на мякине не проведешь. Он счел нужным составить короткое резюме, выделив наиболее важные и вроде бы до сих пор неизвестные моменты. Обзор Вольнова он направил Гибсону, сопроводив его своей аннотацией следующего содержания:

«В информации анализируется динамика состояния золотого запаса страны с начала Гражданской войны, особое внимание при этом обращается на вывоз российского золота за рубеж. Сколько вообще вывезено за эти годы из СССР золота, из доклада не видно, советские источники об этом не говорят. Но вывоз был довольно значителен, это ясно из того, что только за последний год через Ригу прошло 28 экспедиций золота общим весом в 152 тонны. Очевидно, золотодобыча внутри страны так велика, что не только покрывает вывоз золота за границу, но и дает возможность постоянно увеличивать активы Госбанка в их весовом выражении».

Единственное, что позволил себе Вольной, это упоминание о тех слухах, которые ходили среди его московских коллег. Возможно, это были байки, а возможно, вовсе нет, и известная доля истины в них есть, во всяком случае велик соблазн вставить их в доклад. Пусть в Лондоне знают, что он большой знаток всех валютных тонкостей российского происхождения.

Итак, большевикам удалось найти золото, зарытое во время Гражданской войны офицерами белой армии под Казанью, поэтому его следует принимать в расчет. По негласному соглашению между представителем Наркомфи-на и людьми, знавшими местонахождение золота, клад должен был быть поделен между обеими заинтересованными сторонами. Однако дело разрешилось гораздо проще. Агенты ГПУ выведали у обладателей секрета, где находится золото, и выкопали его. В результате золотой запас Госбанка действительно самым неожиданным образом вырос на очень значительную сумму. По одним данным, было зарыто 102 ящика с золотыми слитками, 75 мешков с золотыми монетами и 120 килограммов платины. По другим сведениям, «казанский клад» представляет еще большую ценность — свыше 30 тонн золота. Белые офицеры перевезли клад на трех грузовиках.

Обнаружен был и «байкальский клад» — слитки золота, затопленные на озере Байкал в Сибири во время Русско-японской войны. Советскому правительству в 1930 году удалось их отыскать и поднять. Упорные слухи об этом ходят до сих пор, но, конечно, трудно ручаться за то, что все это правда. Во всяком случае, упомянутая история может в какой-то степени объяснить загадочный прирост золотого запаса России.

Богомолец не стал вычеркивать эти пассажи из сообщения Вольнова, в таком виде его доклад и пошел в Лондон: информация с «экзотикой» лучше запоминается, решил Виктор Васильевич. В отношении всех остальных заключений приводятся такие конкретные цифровые данные, статистические сведения и пояснения к ним, которые заслуживают внимания и оценки специалистами.

Примерно через месяц Лаго получил от Богомольца письмо, из которого следовало, что «золотой доклад» в Лондоне понравился. Штаб-квартира сообщила о желательности и в дальнейшем получать сведения по золотому запасу СССР от того же источника.

Положительная оценка информации подбодрила Вольнова. Он написал теплое письмо Архарову, в котором давал понять, что не останется в долгу и найдет способ отблагодарить его. Попросил Лаго отправить письмо адресату с советской территории, ибо международную корреспонденцию, как он слышал, ОГПУ строго контролирует. Лаго обещал просьбу выполнить.

Таким образом Вольнова через Архарова продолжали «подпитывать» нужной информацией по золоту. В какой-то момент он получил от своего друга со ссылкой на его связи в наркомате комментарий к советско-германским отношениям в валютной области. Вольнов тут же написал записку Лаго.

Газета «Журналь» (кстати, именно по ее заданию Лаго ездил в Германию) утверждает, что советское правительство, находясь в затруднительном положении, заложило всю годовую добычу золота в Рейхсбанке в счет последних векселей. ТАСС опроверг это сообщение. По имеющимся совершенно точным данным, дело выглядит иначе. В Берлине представитель Госбанка действительно вел переговоры с Рейхсбанком, но только о том, чтобы тот учел несколько векселей на сумму около 100 миллионов марок. В их обеспечение Госбанк обязуется сдать Рейхсбанку золото в слитках на сумму 40 миллионов марок. Очевидно, такой вариант немцев устроит. Эти переговоры и были причиной распространения приведенных сведений.

Лаго переправил и эту записку Богомольцу как свидетельство добросовестной работы Вольнова и сохраняющихся у него возможностей получения конфиденциальных сведений из советских источников. Это бьшо важно и для Богомольца: ему Гибсон много раз повторял, что в штаб-квартире ценится только информация из осведомленных кругов в Москве.

Когда Богомольца в конце 1931 года переводили в Берлин, его английские друзья сказали, что немецкая разведка осведомлена о его миссии и не станет ему мешать. Он бы так не сказал. Наверное, когда немцев информировали о том, что его сферой деятельности будет Россия, они ответили согласием. Но Богомолец чувствует, что находится под пристальным вниманием, даже чрезмерным.

Все его линии проходят через почту. Именно по почте он получает тайнописные сообщения, адресованные до востребования или на подставные адреса. В первом случае они — это можно сказать с полной уверенностью — перлюстрируются, а некоторые и проявляются (рецептура нехитрая, а случаи пропажи корреспонденции были). Во втором — скорее всего тоже прочитываются, если не все, то большая часть. И хотя содержатели почтовых ящиков клянутся, что об их негласных услугах «приличным господам» ни одна душа не знает, он этому совершенно не верит. Уже давно все донесли в полицию, иначе и быть не может: это Германия. Зачем им рисковать из-за каких-то подозрительных дел, к которым еще не известно как отнесутся власти. Лучше предупредить полицию и действовать по ее указанию. Самое неприятное то, что он ведь не может определить, кто из этих людей надежен (может быть и такое, в конце концов), а кто нет. Выходит, надо списывать всех или пренебречь фактом перлюстрации.

Вообще-то, если немцы читают его письма, то это неприятно, но, как говорится, не смертельно. Тревожит другое. Постепенно они соберут исчерпывающую информацию о его агентуре. Оправдывайся потом перед начальством. Ему, Богомольцу, очень не хочется, чтобы в один прекрасный день к нему пришли господа из абвера или того хуже — гестапо и показали свою осведомленность о его делах. Всем разведкам очень не нравятся вербовочные подходы к их работникам, Интеллидженс сервис не исключение. После этого все равно придется сворачивать работу. Во всяком случае, жить в ожидании неприятностей не хотелось бы.

Далее. Перед Богомольцем стоит задача пополнения агентурной сети. Но эмиграция в Германии десять раз просеяна. Ориентироваться на авантюристов типа Бая и Гуманского, с которыми якшается Беседовский, совершенно бесперспективно, да к тому же они наверняка уже «при деле». Несомненно, интересны немецкие специалисты, возвращающиеся после работы по контракту из Советского Союза. Из них удалось кое-что вытянуть по конкретным заводам, многие из которых интересуют СИС. Кроме того, от них можно получить дельные «наводки». В этом плане они с Гольцем кое-что предприняли.

Барона Гольца, офицера старой армии, Богомолец знал еще с Гражданской войны. Потом они вместе долго работали в Румынии. Это надежный, исполнительный человек, он ему доверяет, перетащил из Бухареста и сделал своим помощником. Теперь барон хорошо помогает ему, взял на себя работу с содержателями почтовых ящиков, готов выполнять любые поручения. А их всегда много: встретить — проводить людей, отправить — получить почту, понаблюдать за местом встречи и т.д. Гольц прекрасно владеет немецким, и это большое подспорье для Богомольца. Но та же тревога: не появится ли у немцев соблазн прибрать и его к рукам?

Дальнейшие размышления Богомольца о его житье-бытье в Германии и попытках вместе с Гольцем нащупать новые каналы получения разведывательной информации об СССР с использованием немецких специалистов привели к неутешительному выводу. Он чутьем профессионала почувствовал, что его стремление получать информацию по германо-советским отношениям в политической, военной и экономической сферах, — а на эти вопросы они неизбежно выходили, — пресекается невидимой рукой, проще говоря контрразведкой. Здесь и зарыта собака. Отношения с русскими — слишком чувствительная тема для Германии, и англичанам, по их разумению, нечего совать свой нос в эти дела. А если герр Богомолец этого не понимает, то пусть пеняет на себя. Он-то, Виктор Богомолец, уже все понял, но не распоряжался собой. Захотела штаб-квартира послать его в Прибалтику — и послала. Захотела, чтобы он работал в Берлине, он едет туда. Вообще, если говорить о сотрудничестве СИС с германскими службами, то получается какая-то странноватая картина. Немцы знают о его работе очень много, а он о них почти ничего.

У него уже появлялась однажды мысль, что поскольку каких-то определенных поручений по установлению контактов с местными службами в отличие, скажем, от его работы в Румынии и Польше он от Гибсона не получил, то не хотят ли англичане, чтобы он, Богомолец, «подставился» немцам. Внятно ему об этом никто не сказал, — может быть, ждут, как он поведет себя, если такое предложение ему поступит. Некорректная проверка? Ему лично скатываться на такую роль не хотелось бы. Надо как-то аккуратно довести до Гибсона его мнение о том, что Берлин в той политической и оперативной обстановке, которая складывалась в Германии, не очень-то подходит для организации разведывательной работы против СССР.

Оказалось, что Гибсон не так уж чужд этой мысли и сам уже, видимо, подумывает о выходе из сложившейся ситуации. Он обычно не любит заранее говорить о тех шагах, которые намеревается предпринять. Не считает нужным. Но в этом случае не стал скрывать от Богомольца, что намерен посоветоваться с Лондоном.

Если Богомольцу удастся выбраться из Берлина, то он оставит здесь Гольца. Приходится считаться с тем, что тому удается получать от немецких специалистов сведения, которые отвечают тематике долгосрочного задания СИС. Только за последние месяцы Гибсону отправлены сообщения с детальными производственными и техническими характеристиками таких советских предприятий, как «Пневматик», «Красный выборжец», «Красное Сормово», «Серп и молот», АМО, заводы Невский, Брянский, Коломенский вагоностроительный, Мытищинский тормозной, снарядный цех завода «Прометей», аэродром и полигон под Нижним Новгородом, Московский авиазавод № 1 и ряд других.

Экономические связи СССР с Германией очень интересовали англичан. Эти связи начали активно развиваться после подписания Рапалльского соглашения. Немцы оказались связанными по рукам в части развертывания своей военной промышленности ограничительными статьями Версальского договора. Советский Союз был заинтересован в технологическом сотрудничестве, поскольку Германия в сложившейся военно-политической обстановке была единственной страной в Европе, на которую можно было рассчитывать при решении задачи форсированного создания собственной современной оборонной промышленности.

Богомолец не мог, конечно, знать, что между двумя странами существовало секретное соглашение по военнотехническим вопросам, однако чувствовал, что в Лондоне этот аспект советско-германских отношений отслеживали очень внимательно, учитывая как германскую, так и советскую политику. Ведь Германия, которую приходилось принимать в расчет как потенциального противника в грядущей войне, получала реальную возможность для использования советских производственных мощностей и военных объектов в целях освоения и испытания некоторых видов вооружений. На авиабазе под Липецком обучались немецкие летчики, как оказалось впоследствии, кадры люфтваффе, на казанском танкодроме тренировались танкисты — будущие командиры танковых армий вермахта. А на авиастроительном заводе в Филях, информация по которому, как видно из полученного Богомольцем задания, так интересовала СИС, фирма «Юнкере» уже несколько лет участвовала в производстве самолетов своей конструкции.

Советский Союз, в свою очередь, привлекая немецких специалистов, решал задачу модернизации собственного военно-промышленного комплекса. Разумеется, масштабность этой проблемы не раскрывалась английской разведкой ни перед Богомольцем, ни тем более перед агентурой. Последняя получала конкретные задания по заводам, институтам, полигонам и другим объектам с указанием желаемых параметров освещения тех или иных вопросов. Сведения, которые Богомольцу удавалось получать от немецких специалистов, работавших по контрактам в СССР, бьши полезными, но недостаточными. К тому же советско-германские связи в военной и военно-технической областях к этому времени по политическим и иным соображениям, видимо, уменьшались, и самостоятельную ценность приобретала достоверная, конкретная и оперативная информация о состоянии и перспективах развития советской оборонной промышленности и обеспечивающих ее отраслей народного хозяйства страны как основы перевооружения Красной армии и оснащения ее новейшим вооружением. Поэтому штаб-квартира Интеллидженс сервис и рекомендовала задействовать на этом направлении получения разведывательной информации московскую агентуру Богомольца.

Разумеется, СИС многое было известно. Ну, например, то, что начальник управления сухопутными войсками Германии, главком рейхсвера генерал Сект командировал в Советский Союз двух специалистов своего ведомства — Нидермайера и Кестринга — для координации вопросов обучения германских офицеров в Липецке и Казани. Первый был старым знакомым сотрудников СИС еще по Ближнему Востоку, где его экспедиционный корпус действовал против англичан. О нем в свое время много сообщал известный разведчик полковник Лоуренс. В СССР Нидермайер пробыл до 1931 года.

Напомним, что оба успешно продвигались по службе. Июнь 1941 года застал генерал-майора фон Нидермайера на руководящей должности в штабе Верховного командования вермахта, а генерал-лейтенанта Кестринга — на посту германского военного атташе в Москве.

Берлинская резидентура получила от своего источника, входящего в круг лиц, с которыми по тем или иным вопросам контактирует Богомолец, его характеристику. В ней говорилось, что Богомолец в Германии находится в роли помощника резидента Интеллидженс сервис Гибсона, базирующегося постоянно в Риге. Им привлечены к сотрудничеству Гольц, Флегнер, один из руководителей эмигрантской организации «Братство русской правды» и некто Лаго. Богомолец ежемесячно ездит в Варшаву, куда ему переводят из Лондона деньги на оперативную работу. Оттуда регулярно выезжает с докладами к Гибсону. От СИС якобы получает 1500 марок, что не дает ему возможности полностью удовлетворять запросы его жены, мечтающей об авто и хороших ресторанах. Гольцу платят две марки ежедневно, Флегнеру — 130 марок в месяц, деятелю из БРП ничего не платят, тот существует на средства своей организации, Лаго получает 200 марок в месяц. Живя в Берлине, Богомолец не уверен, что его не выгонят из Германии. Очень боится ОГПУ в Берлине, полагая, что советская разведка уже разыскала его там.

Богомолец обратил внимание на появление в Берлине «Союза немцев, возвратившихся из СССР». Этот союз субсидировался правительством фон Папена и провозгласил своей целью содействие немецким специалистам в оформлении исков к советским властям в случае невыполнения ими обязательств по контрактам. По сути дела, союз служил прикрытием для германской разведки. Богомолец решил, что этих людей следует использовать, и прежде всего для получения характеристик на тех специалистов, которые продолжали работать на советских предприятиях. Вскоре один из членов этого союза предложил Богомольцу купить за определенную сумму в марках весьма интересный материал по советской промышленности. Проявив осторожность, Богомолец запросил свой лондонский центр, и, к своему удивлению, узнал, что там уже имеют эти сведения, которые получены в порядке обмена информацией от 2-го бюро французского Генштаба. Так Богомолец напоролся либо на абвер, либо на политическую полицию — гестапо. Одна из этих служб, какая именно — в данном случае неважно, имела на него виды. Самые худшие предположения подтверждались.

От ОГПУ тоже можно ждать сюрпризов, его явно выслеживают. В этом Богомолец не ошибался. Уже через месяц после его появления в Берлине ИНО доложил руководству ОГПУ, основываясь на агентурных данных, как Богомолец организует свою работу, в каких направлениях действует, как смотрит на свое будущее в Германии. Делался вывод, что Богомолец почти полностью переключает свои усилия на политическую разведку и перестраивает свою работу с прицелом на приобретение новых источников информации. Делается предложение о подборе для «подставы» Богомольцу еще одного агента ИНО, уже сообразуясь с берлинскими условиями, предположительно из числа сотрудников торгпредства.

От одного из своих закордонных агентов ИНО получены сведения, что Богомолец искал встречи с руководителем советской научной делегации, прибывшей в Берлин по приглашению германских коллег, академиком А. А. Богомольцем — его дядей. Состоялась ли эта встреча, и если да, то о чем говорили родственники, не было известно. Связались с Особым отделом, полагая, что, возможно, что-либо об этой встрече знают другие члены делегации. Была даже написана короткая служебная записка по этому поводу на имя заместителя начальника этого подразделения ОГПУ Гая.

Естественно, возникла мысль: если академик встречался с племянником в Берлине, то хорошо бы знать его мнение о настроении родственника. Но ничего нё вышло. В руководстве ОГПУ было известно, что в верхах к недавно избранному академиком Богомольцу относились хорошо, высоко ценили его как ученого и организатора медицинской науки. Для него создавался Научно-исследовательский институт, который наряду с другими направлениями медико-биологических исследований должен был заниматься проблемами долголетия. Поразмыслив, решили, что Хозяин, пожалуй, не одобрит вовлечения академика в дела госбезопасности, да еще без его ведома. К тому же и поступившая из Берлина информация слишком неопределенна. Словом, ученого не беспокоили, и он многие годы успешно работал над проблемами переливания крови и другими, принесшими ему признание уже в годы войны с фашистской Германией.

С рецептами долголетия дело, видимо, обстояло несколько сложнее. Говорят, в 1945 году, когда Сталину доложили о кончине академика Богомольца в возрасте 65 лет, он, помолчав, как бы выражая тем самым свое соболезнование, заметил все же: «Он всех нас, однако, здорово надул».

К осени 1932 года имелось достаточно много информации, полученной из надежных источников, свидетельствовавшей о серьезной активизации деятельности английской разведки против СССР. По указанию руководства ОГПУ Иностранный отдел приступил к подготовке записки Сталину. Знали, что генсеку надо докладывать конкретные факты. Таковые имелись, так же как и оперативные результаты, говорившие, в частности, о том, что Интеллидженс сервис продолжает использовать в своей разведывательной работе этнический фактор. Офицеры СИС чаще всего прибегали к помощи сотрудничавших с нею эмигрантов, которых английская разведка нацеливала на приобретение агентуры среди советских граждан, работающих в различных государственных учреждениях, предприятиях и организациях. Именно в таком ключе действовали Богомолец, Васильев в Польше, Ростов в Румынии, а также Гольц в Германии. Система работы формировалась все более определенно. В значительной степени ее успех предопределялся тесным сотрудничеством англичан с разведывательными и контрразведывательными службами соседних с Советским Союзом государств.

Все эти выводы подтверждались и результатами проведения операции «Тарантелла». Но не только. Была и другая любопытная информация, которая заслуживала того, чтобы о ней знали наверху.

Разведкой были найдены подходы к белоказачьему генералу, который пребывал в эмиграции на территории Чехословакии, проявлял известную активность, пользовался авторитетом среди казачества, имел связи в правительственных кругах некоторых западных стран. Судя по всему, там на него даже делалась ставка на случай обострения международной ситуации. Не оставляли его своим вниманием и разведслужбы. Секретный сотрудник И НО провел в Праге несколько встреч с генералом, которые позволяли надеяться на продолжение. В случае успеха советская разведка получала хорошую возможность отслеживать шаги, предпринимаемые англичанами, поляками и отчасти французами в отношении казачества. То, что многие еще со времен Гражданской войны в России грезили об ударной роли Юга в раздувании сепаратистских настроений, было известно. Поступавшие оперативные материалы свидетельствовали, что эти идеи вовсе не умерли, наоборот, предпринимались попытки придать им новые импульсы.

Атаман был достаточно откровенен в оценке нескольких весьма примечательных встреч и бесед, которые он имел с представителями Англии, Франции и Польши, во время этих встреч как раз и звучала тема сепаратизма, а также перспектив его оживления. Рассказ военачальника был подробно записан.

Генерала посетил известный разведчик, специалист по Востоку, особенно по арабским странам, полковник Лоуренс — человек умный и весьма хитрый, по признанию атамана. Беседа продолжалась несколько часов. Лоуренс начал сразу с конкретных соображений, выступая как английский представитель. Великобритания, по его словам, разделяет идею вольной Казакии и в случае серьезных событий поддержит стремление донцов к независимости.

Территория старого Дона, расширенная на западе до Бахмута и Мариуполя, на юге — присоединением Кубани, Калмыкии, Ставрополья, Терека и Крыма, на востоке — Нижне-Волжского края, Урала и Оренбуржья с Челябинском и Златоустом составила бы новое буферное государство. Оно будет находиться в союзе с Соединенным Королевством, причем его внешняя политика в интересах обоих государств будет согласовываться с английским правительством. Впредь до его образования правительство Его Величества согласится поселить донцов в одной из колоний и разрешит им на свой страх и риск сформировать Донской корпус, снабдив его «безвозмездно» обмундированием, оружием, денежными средствами и продовольствием. Все расходы возмещаются после образования Донского государства.

Поляки вели подобные разговоры даже на уровне Пилсудского. Он сам встретился с генералом и долго уговаривал его возглавить движение за отделение Дона. Пилсудский, по мнению казачьего генерала, спит и видит под своим державным скипетром все земли по правому берегу Днепра, себя — протектором над Украиной и всеми казачьими землями от Кавказа до Урала. Пилсудский обещал атаману поддержку в борьбе за «донской престол», приглашал на работу в польский Генштаб. Взамен от генерала ожидают обязательства сформировать в Галиции Донской корпус и оживить работу внутри СССР. На вопрос «А разве она ведется?» ответ был такой: «Да, и не во имя панов, а во имя донцов». Отказ атамана от столь лестного, по мнению Пилсудского, предложения вызвал у последнего нескрываемую досаду, и он даже не подал руки генералу, когда они прощались. В общем, почти то же, что и у англичан, только с польским колером в раскрое России.

Информация была доложена руководству ОГПУ, и Ягода, замещавший на время болезни Менжинского, распорядился подготовить отдельное спецсообщение: «Это. вопрос не оперативный, а политический».

Когда начали составлять текст записки, то возникла небольшая дискуссия по поводу названия документа. Из того, что было известно, в том числе и из операции «Тарантелла», следовало, что английская разведка тесно сотрудничает в решении своих задач с польскими службами. Во всяком случае, все вопросы связи с агентурой в СССР с помощью курьеров решаются через 2-й отдел Генштаба, а непосредственная работа по переправке людей через зеленую границу — с пограничной стражей. Закодированная или тайнописная переписка корреспондентов с советской территории также ведется на ряд варшавских адресов.

Вспомнили и сообщение А/243 о том, что во время пребывания польской правительственной делегации во Франции поляки настойчиво предлагали небезызвестному Беседовскому и возглавляемой им непримиримой к власти Сталина группе «Борьба за Россию» передислоцироваться в Речь Посполитую, чтобы быть поближе к театру действий, может быть в скором времени и военных.

В конечном счете эти достаточно весомые аргументы возымели действие и докладную назвали «Об англо-польской разведывательной активности». Она была адресована лично Сталину.

В ней говорилось, что сотрудничающий с Интеллид-женс сервис белогвардеец Богомолец развернул с территории соседних с СССР стран активную разведывательную работу с целью приобретения агентуры и использования ее для получения интересующей британскую разведку информации. Докладывалось, что арестован курьер Богомольца, уже в третий раз направлявшийся на московскую явку. Он дал ряд ценных показаний о действиях Богомольца, благодаря чему удалось арестовать второго курьера, направленного в Белоруссию для создания шпионско-диверсионных националистических групп. Курьер был завербован (псевдоним «Маяк»), ему была поставлена задача войти в доверие к противнику, которую перевербованный связник выполнил. Наконец, Богомолец дал ему задание связаться в Самаре с двумя своими агентами. Были названы явки и пароли. Для передачи агентам (механику на железнодорожной станции Инза и инженеру, бывшему адъютанту штаба одной из общевойсковых армий РККА в городе Самаре) связнику вручили книгу, в которую на 20 страницах были вписаны тайнописью инструкции и задания. Тайнопись проявлена. Послание содержит подробные указания о способе связи и ряд поручений, а также разведывательное задание по самарским военным заводам 13, 15, 42 и 5, пензенскому заводу, пушечным заводам им. Молотова и «Баррикады», химическим заводам и авиации. Богомолец в письме подчеркивает: «Задаем серию вопросов, но самыми важными считаем две группы: военные заводы и авиацию». «Маяк» посетил обе явки и установил связь с агентом Богомольца, скрывавшимся под чужой фамилией.

Разведывательные материалы, которые агенты зашифруют и пошлют по почте, будут перехвачены, переделаны в дезинформационном духе и направлены по адресу.

В заключение говорилось, что ввиду наличия сведений о дальнейшей активизации разведывательной деятельности Интеллидженс сервис с установкой на охват даже глубинных районов Союза ОГПУ приняты соответствующие меры, чтобы парализовать эту работу. Записку подписал заместитель председателя ОГПУ Балицкий, который — многие это знали — уходил с этой должности и командировался на Украину. Но у руководства свои соображения.

Позже Сталину была доложена еще одна информация: задание, точнее перечень вопросов, которые штаб-квартира СИС ставила перед своими загранаппаратами и агентурой, задействованными в получении разведывательной информации по СССР. Эти сведения предполагалось вначале за подписью заместителя начальника ИНО, как обычно, направить руководителям ОГПУ, но Артузов, переговорив с председателем, дал указание подготовить документ для доклада в ЦК. На первоначальном варианте он написал своей рукой: «Секретарю ЦК ВКП(б) тов. Сталину. При этом посылаем перечень разведывательных вопросов, которые английская Интеллидженс сервис поручила выяснить своему агенту, бывшему русскому подданному Богомольцу». В приложении был дан точный текст вопросов, сформулированных английской разведкой в документе, с которым в Париже удалось познакомиться А/243:

Записка ОГПУ об англо-польской разведывательной активности (дело Богомольца)

После того как Вишневский обеспечил завершение дела с вывозом секретных документов из СССР, которое находилось на контроле штаб-квартиры Интеллидженс сервис, Богомолец решил полностью перевести работу с ним на себя. Этим агенту как бы давалось понять, что за Лаго, который привлек его к сотрудничеству, стоит организация, широко и серьезно подходящая к вопросам борьбы с существующим в Москве режимом.

В Берлин, так уж сложилось, идет по подписке довольно большой поток советской литературы, в частности технической. Это удобно для поддержания связи с использованием тайнописи. В письме, отправленном по внутрисоюзной почте, Богомолец, поблагодарив Вишневского за проделанную работу, попросил держать связь с ним, поскольку, как он писал, «мы здесь оборудованы лучше, чем в Париже». Вишневскому надлежало посылать свои сообщения по адресу: инженеру Фурмелю, до востребования, Берлин, В 15.

Богомолец стал настойчиво требовать от Вишневского серьезной политической информации закрытого характера, поскольку его положение функционера ВКП(б), без сомнения, предоставляет такую возможность, а оценки внутрипартийных процессов очень интересуют его друзей и единомышленников за рубежом. Он пишет Вишневскому, что желательно получать конкретные сведения о разнообразных вопросах внутрипартийной жизни (обсуждения на партийных собраниях, инструктивные лекции, содержание закрытых писем ЦК парторганизациям, выступления ответственных партийных работников и т. п.), об оппозиционных течениях (проявления отклонений от официальной линии, отношение к таким явлениям в крупных парторганизациях, особенно в вузах, персоналии), о расстановке сил в партийном руководстве и настроениях партийной массы.

Вишневский, как говорится, не остается в долгу. Богомолец получает от него довольно резкое письмо, которое пришлось прочитать очень внимательно: ведь писал один из его самых результативных и перспективных источников.

Он, Вишневский, крайне поражен тем, что несколько месяцев тянули с получением у него документов, хранить которые столько времени более чем рискованно. Его слова, что «при такой связи и темпах далеко не уедешь», больно кольнули по самолюбию Богомольца, который считал себя как раз большим специалистом в части конспиративной связи. Рекомендации писать, как выразился агент, целые послания и отправлять их почтой Вишневский встретил в штыки, сказав, что согласиться с этим не может, опасаясь за свою безопасность. Его заставляют сидеть на вулкане. Заключил он свое послание вопросом: «Не следует ли бросить всю эту затею?»

Богомолец признался Лаго, что, по-видимому, в отношении Вишневского он был не прав. Сказал, что написал ему ободряющее письмо и пошлет некоторую сумму денег в советской валюте, устроив денежный перевод по внутренней советской почте через имеющиеся у него возможности в одной из дипломатических миссий.

Доложив обо всех этих событиях в Центр, Лаго рекомендовал, чтобы Вишневский откликнулся на такой жест Богомольца и прислал небольшую по объему, но интересную информацию по внутрипартийным делам, настаивая в то же время на присылке к нему связника как единственном, с его точки зрения, безопасном способе передачи информации. А он постарается к этому моменту подсобрать кое-какой материал на интересующую его друзей тему.

Богомолец не хочет говорить о своих трудностях Вишневскому, чтобы не будоражить его, так как он и без того всячески противится «писанию» по международной почте, справедливо указывая на то, что такая корреспонденция жестко контролируется ОГПУ и тут могут не спасти подставные адреса и прочие хитрости, в которых он, Вишневский, откровенно говоря, не разбирается. Надежный живой человек, считает он, намного лучше и безопаснее.

Посланный Богомольцем в свое время к Вишневскому курьер, как считает Виктор Васильевич, погиб на границе в сильную непогоду. А на самом деле тот, как уже говорилось, был задержан пограничниками, дал обстоятельные показания, в результате чего Центр получил сведения об агентуре Богомольца в ряде глубинных районов Советского Союза. Эти люди были взяты в оперативную разработку территориальными органами ОГПУ. Связник назвал имена и другие данные на тех, кто еще только готовился к опасной роли. Рассказал, что имел задание выйти на связь с Вишневским, а затем и с Калужским. Но Богомолец всего этого не знает.

Богомолец успокоился, узнав, что с Вишневским ничего не случилось, а в отношении пропавшего связника в разговоре с Лаго обронил: лес рубят — щепки летят.

Богомольцу волей-неволей приходилось думать о связнике, который по своим данным подходил бы к выполнению миссии по связи с Вишневским. Надо было откликнуться на просьбу агента о присылке человека, с которым он мог бы обсудить все проблемы работы, что невозможно изложить в письмах. Если пересылка почтой информации еще и допустима, хотя и это плохо, то в части существенных организационных вопросов такие вещи неприемлемы. У него есть такой человек, это его палочка-выручалочка, легенда среди ходоков, везунчик. Он уже вызвал его из Румынии.

Действия Богомольца вполне резонны. В СССР начинается подготовка к XVII съезду ВКП(б). Это благодатная ситуация для сбора разноплановой разведывательной информации о положении в стране, установках руководства в области внутренней и внешней политики, партийном, государственном и военном строительстве, состоянии и перспективах развития экономики.

Вишневский в принципе готов поработать в этом направлении. У него немало возможностей, десятки контактов с информированными членами партии. Он умеет неплохо излагать, и Богомолец уже заметил, что в штаб-квартире его аналитические записки нравятся. Если со связником все будет хорошо, то это станет новым шагом в их отношениях и успокоит Вишневского, что важно.

Богомолец доволен, делится своей положительной оценкой Вишневского с Лаго, спрашивает, что тот сам думает об этом человеке. Лаго отвечает, что ему было неудобно рекламировать завербованного им же человека. Пусть время покажет цену его работы. Во всяком случае, в сложнейшем деле вывоза секретных документов он не подвел, пошел на риск, заслуживает доверия и поощрения. Лаго, зная прижимистость Богомольца в отношении своих людей, не преминул сказать, что в случае с Вишневским, может быть, не стоит ограничиваться советскими дензнаками. Неплохо бы послать ему и чеки на Торгсин. Богомолец в конце концов соглашается. Ну, а если спрашивают его, Лаго, мнение о Вишневском, то он готов ответить. Это очень умный человек. По своему положению имеет большие информационные возможности и, главное, перспективы роста по партийной линии.

Задание для Вишневского, которое повезет связник, предполагает сбор сведений о расстановке сил в высшем политическом руководстве СССР, взаимоотношениях Сталина с его ближайшими соратниками, оппозиционных течениях и отношении к ним в партийных низах, возможных преемниках генсека ЦК ВКП(б) в случае ухода Сталина в силу каких-то обстоятельств, о сепаратистских настроениях лидеров компартий союзных республик, надежности ОГПУ и РККА в случае перемен наверху.

Наконец, Богомолец сообщает Вишневскому, что в самое ближайшее время он направит к нему связника, который заберет у него собранный материал и передаст инструкции на дальнейшее.

На эту ходку пошел один из лучших и удачливых связников Богомольца по кличке «Летучий голландец». Советскую границу ему, однако, перейти не удалось. При задержании он оказал вооруженное сопротивление и был застрелен пограничным нарядом. В его экипировке нашли книгу с тайнописью, которая поддалась проявлению по рецепту, имевшемуся у Вишневского. Хотя денег своему агенту Богомолец давал немного, стоил он ему дорого: приходилось расплачиваться жизнями соотечественников, бедствовавших в эмиграции.

Задание, которое получил Калужский, проявив очередную тайнописную инструкцию, сильно озадачило его. Там было написано: «Важно. В СССР изобретен новый метод покрытия железного листа алюминием. Получаемое в результате этого процесса металлоизделие называется ферран. Нам крайне желательно иметь информацию о технологии его производства и небольшой образчик».

Интересно, как там, за кордоном, представляют себе его действия. Он экономист, управленец, его амплуа — это цифры, планы, отчеты, заключения, проверки и прочее. Для того чтобы узнать что-либо ценное, нужна техническая документация, а он к ней доступа не имеет, либо разговор со специалистом на профессиональном языке, чего он тоже не может себе позволить. К тому же его промышленное объединение «Сталь» не курирует завод по производству феррана. Небольшой образец, вероятно, достать под каким-нибудь предлогом можно было бы (в СССР появились так называемые несуны, оригинальное явление социализма), но для этого нужен человек с производства. Привлекать еще кого-то Калужский не готов.

Все очень быстро дойдет до слуха чекистов, они наверняка уже позаботились об охране всего, что связано со столь значимым для народного хозяйства, и особенно «оборонки», изделием. Кстати, а почему, собственно, ферран заинтересовал его идейных сподвижников на Западе? Чутьем офицера-деникинца он догадался, что об этом, видимо, попросили бывшие союзники. Надо будет намекнуть в очередном письме, что он все понимает, но некоторые вещи выше его возможностей. Вот о резко возросших заказах промышленности на ферран он напишет, возможно, что-то выудит о реальных масштабах его использования, но не более того.

Он, Калужский, будет писать о том, что знает. Им подготовлен большой отчет о выполнении плановых заданий авиационной промышленностью, в том числе по московскому авиазаводу № 39, где он был в составе бригады, разрабатывавшей предложения по совершенствованию управления производством. В таком же качестве он посетил и ряд других предприятий, так что вполне может ответить на многие вопросы. А в порядке, так сказать, компенсации за ферран сообщит данные о новом авиационном двигателе, которым оснащается советская бомбардировочная авиация.

Вопросов было поставлено уже много: данные выполнения народнохозяйственных планов ведущими отраслями советской промышленности, сведения по мощностям и качественным показателям крупных производств, формирование планов на очередную пятилетку и ряд других. В одном из писем Калужский как-то упомянул, что в его промобъединение приходили выписки из постановлений ВСНХ и СНК, касающиеся металлургической промышленности. Сразу же последовала реакция. Его попросили по возможности пересказывать содержание подобных документов секретного характера с указанием даты и номера соответствующего приказа или распоряжения, а также сообщать все, что касается сношений и дел военного ведомства с его трестом. Если у него появится возможность фотографировать такого рода бумаги, то его готовы снабдить фотоаппаратом (затруднять проявлением пленки его не будут). Как и прежде, тайнописную корреспонденцию следует направлять по адресу: ИРИС, месье Лоренц, 21 Сент-Огюстэн, Париж, И.

Невольно вспомнились былые союзники. Сейчас в отношениях с СССР каждый ведет свою линию и жаждет побольше отхватить от пирога. Что ж, у конкуренции свои жесткие правила, здесь союзники быстро превращаются в соперников. Экономика подчас сильнее идеологии. Калужский взял книгу — это была «Двойная жизнь» Новикова — и на 31-й странице симпатическими чернилами между печатных строк начал писать:

«Советское руководство заинтересовано в получении технической помощи по некоторым вопросам авиастроения. Подписано соглашение с министром авиации Франции во время его пребывания с рабочим визитом в Москве. Сюда уже прибыли несколько французских специалистов. В окружении Уншлихта говорят, что решено пригласить в качестве консультантов и американцев. Они будут работать на авиамоторных заводах, якобы специально выделенных дня этих целей на Урале и в Сибири. Стало известно, что американский посол Буллит на одном из банкетов зондировал почву о возможности предоставления США концессии на постоянную воздушную трассу Москва — Дальний Восток. Кроме того, шла речь о советских закупках в Америке многоместных пассажирских самолетов».

У Калужского уже готов и также ждет связника большой обзор о положении в советской авиапромышленности с множеством цифровых данных.

Его, между прочим, волнует и денежный вопрос, и об этом он несколько раз писал своим «благодетелям». Вроде бы ему определили ежемесячное жалованье — 150 долларов плюс тысячу рублей советскими. Но что-то деньги поступают нерегулярно, все ссылаются на какие-то трудности. Какие там у них трудности, с жиру бесятся, а вот у него сложности возникают даже с этими крохами. Присылают чеки на Торгсин, а их приходится оформлять на пожилого родственника. Калужский категорически настаивает, чтобы деньги присылали наличными и только со связником. Торгсин его не устраивает. Тем более что недавно был казус: допустили ошибку в написании фамилии. Столько хлопот из-за мелочевки по большому-то счету, что руки опускаются. Он лелеет мечту рано или поздно выбраться из Союза и уехать на Запад, в Европу, и ему нужно иметь хотя бы скромный запас валюты.

Поступил сигнал, что связник выехал. Человек пришел на квартиру к Калужскому в Лобковском переулке, жена Калужского была на даче, так что все можно было спокойно организовать. Свой браунинг приезжий отдал на хранение хозяину дома — видно, парень боевой. Но вот его внешний вид Калужскому не понравился. В такой потрепанной одежде здесь не ходят, там, в «Европах», своеобразное представление о московском быте. Он не преминет написать об этом своим друзьям. В остальном все вроде бы нормально. Привез инструкции по дальнейшей работе, деньги. Это приятно, что его настойчивые просьбы приняты во внимание.

Его спрашивают, не может ли он устроить короткую загранкомандировку, чтобы с ним встретились руководители их общего дела. Тоже свидетельство слабого знания советской действительности. Сам он напрашиваться не может. Не только не поймут, но и те, кому положено, им, несомненно, заинтересуются. Правда, не редкость, что его коллеги едут, главным образом для приема оборудования, в Англию, Францию, Германию. Может быть, дойдет и до него очередь, но нужно терпеливо ждать. Неприятно было только то, что выезд за границу он и тамошние господа понимают по-разному. Ему хочется навсегда покинуть Россию, а ему говорят, что с ним пообщаются, а потом он еще на некоторое время возвратится домой.

СИС Калужский нужен был не на Западе, а в СССР. В связи с подготовкой к партсъезду остро стоят все вопросы партийной и экономической жизни. Нужен информатор на месте, в гуще событий. Его подбодрили, сказали, что его сообщения весьма ценны, надеются на плодотворное продолжение сотрудничества, с присылкой денег в валюте проблем не будет.

За связником Богомольца было выставлено наружное наблюдение. Никого, кроме Калужского, он не посещал. Было очевидно, что Интеллидженс сервис придает вопросам безопасности своего ценного источника большое значение.

Установлено, что связник некоторое время наблюдал за Троицкими воротами Кремля и гаражом ЦИКа. По завершении своей миссии он выехал в Минск, никаких отвлечений по пути у него не было. Контроль был прекращен по выезде его из города в направлении деревни Медве-довка.

Браунинг связнику не пригодился, ему был обеспечен зеленый коридор. Репутация Калужского как надежного и полезного информатора СИС закрепилась.

Еще тогда, когда Богомолец только договаривался с Лаго о работе в интересах Интеллидженс сервис, было установлено, что он использует те возможности, которые предоставляет ему эмигрантская группа Беседовского «Борьба за Россию». Уже потому Богомолец время от времени просматривал газету Беседовского: он хотел знать, в какой степени был информирован ее издатель и редактор. Вот он держит в руках сдвоенный (19—20) номер. Формат — как у «Искры». Лозунг в правом верхнем углу, естественно, свой: «Да здравствуют свободные советы!» Продублированные на русском и французском языках исходные данные. Слева адрес: Франция, 55, авеню Мар-со, Париж. Справа: «Под редакцией Г. 3. Беседовского, бывшего члена ЦИК УССР». Для престижа газеты ее владелец считал нужным указать именно это его бывшее положение в советской иерархии, хотя его последней должностью была должность советника полпредства СССР во Франции. Он ушел на Запад, чтобы вместе с эмиграцией бороться против сталинизма.

Всем своим поведением Беседовский давал понять, что связан с правой оппозицией в ВКП(б), а газета «Борьба» является чуть ли не ее заграничным органом. Он придерживался «пораженческой», как тогда говорили, позиции в отношении считавшейся неизбежной войны капиталистических стран против СССР, полагая это наиболее реальным путем к свержению власти Сталина. Правда, наиболее образованные, дальновидные и авторитетные фигуры в эмиграции, такие, скажем, как бывший посол Временного правительства во Франции Маклаков, бывший посланник в Англии Саблин — в некотором роде коллеги Беседовского по дипломатической службе — категорически отвергали иностранное вмешательство во внутренние дела их родины как угрозу расчленения России. Они, да и многие другие, полагали, что изменения должны произойти в результате внутренних процессов при сохранении независимости и территориальной целостности страны. Но у каждого свое видение и свой кругозор. До поры Беседовский не афишировал своих взглядов, чтобы не оттолкнуть своих мифических сторонников в Советском Союзе, где подобная точка зрения, как он понимал, не нашла бы поддержки.

В то же время Беседовский считал нецелесообразным слишком прочно связывать себя с белой эмиграцией, желая создать вокруг своей группы ореол новой эмиграции, которой, по его разумению, и принадлежит политическое будущее. «Борьба» оказывала разного рода помощь беглецам из Советского Союза — так называемым • невозвращенцам, главным образом консультационную, по вопросам получения разрешений на жительство во Франции, устройства на работу, оформления документов, удостоверяющих личность, и некоторым другим.

Сам Беседовский и группировавшиеся вокруг газеты люди старались поддерживать связи с родственниками и знакомыми на родине, а также при возможности с сотрудниками советских учреждений в стране пребывания, чтобы подпитываться фактическими данными, что могло бы подтверждать их хорошую осведомленность о советских делах.

Вот эта-то сторона деятельности Беседовского больше всего и интересовала Богомольца. Он продолжает знакомиться с газетой. Помещены обстоятельная статья самого Беседовского, посвященная социально-экономической политике советского режима, публикации о бедственном положении трудового люда и некомпетентности властей — все с указанием фактов с мест. Даже анекдоты явно оттуда, здесь такие не придумаешь. «О кадровых переменах в ОГПУ». По тематике как раз то, что надо. Нужно прибирать этого Беседовского к рукам.

Далее шло сообщение о том, что к его группе примкнул бывший заместитель советского торгпреда в Турции Ибрагимов, отказавшийся вернуться домой по политическим мотивам. Был, оказывается, на ответственной советской работе в Крыму, правительственным представителем при действовавших в регионе западных организациях (АРА, Католическая миссия, «Джойнт»). Вероятно, через Беседовского можно приспособить его для подготовки обзоров о состоянии национального вопроса в СССР, а может быть, и по другим проблемам. Нужно будет выяснить, сохранил ли он связи и какие со своей диаспорой.

Богомольцу от Лаго и некоторых других своих знакомых было известно, что Беседовский поддерживает тесный контакт с французскими властями, наверняка похаживает в «Сюртэ», сотрудничает под псевдонимом во влиятельной «Матэн», добивается пожертвований на свое дело в финансовых кругах, собирается с этой же целью поехать в Америку. Но все это не мешало планам Богомольца.

Как-то Лаго рассказал, что Беседовский поделился с ним интересной информацией, исходящей из советского Наркомата иностранных дел. Коротко пересказал ее суть. Богомольца она сразу заинтересовала, и прежде всего, конечно, ему было важно знать каналы ее получения. Лаго ответил, что Беседовский в этом и других случаях не раскрывает перед ним да и перед другими своих источников. Это вполне понятно и объяснимо. Но, как он понимает, речь идет о человеке из аппарата НКИДа. Об этом свидетельствует сам характер информации.

Богомолец попросил Лаго переговорить с Беседовским о возможности подготовки информационных сообщений по советской тематике, разумеется за денежное вознаграждение. Он учитывал при этом, что финансовые дела Беседовского, хотя тот и хорохорился, были не столь хороши, чтобы пренебрегать дополнительными поступлениями.

Лаго затеял такой разговор, акцентируя внимание на том, что на англичанах, для кого, собственно, и предназначается такого рода информация, можно подзаработать. Беседовский не встал в позу — здесь Богомолец оказался тонким психологом — и без лишних слов согласился. Он подготовил информационное сообщение, которое Лаго на очередной встрече вручил Богомольцу.

Источник из НКИДа сообщал, что новым в стиле работы наркомата стали еженедельные заседания, в которых участвуют сам нарком, все его заместители и заведующие отделами. Результаты обсуждения внешнеполитических вопросов на таких совещаниях докладываются затем наркомом или его заместителем Крестинским в политбюро. Таким образом исключается разнобой в оценке тех или иных проблем и формируется оптимальный подход к их решению. В каком качестве источник имеет доступ к информации, Богомольцу пока не вполне было ясно, но сама информация явно заслуживала внимания:

«Состоялись конфиденциальные переговоры Литвинова с госсекретарем САСШ Стимсоном по вопросам советско-американских отношений. В Москве серьезно обеспокоены положением на Дальнем Востоке и угрозой военного столкновения с Японией, которого советское руководство желало бы избежать. Одним из рычагов сдерживания японского «движения» там считают прогресс в отношениях СССР с САСШ. С этой целью в Вашингтоне начались переговоры, предполагающие неординарные шаги в двусторонних отношениях».

Богомолец направил информацию Гибсону, а тот — в свой центр. Через некоторое время пришла весьма положительная оценка информации с указанием на то, что сведения об американо-советских контактах подтвердились из других источников. В Лондоне заинтересованы в получении подобной информации и в дальнейшем.

Ну, это был бальзам на душу. Наконец-то удалось нащупать солидный канал получения закрытых сведений по вопросам внешней политики СССР. Немного раздражало только то обстоятельство, что господин Беседовский скрывал источник своей информации. От него не требовалось называть имя, но хотя бы должность, которую занимает в НКИДе его информатор. На этом настаивает штаб-квартира, потому что информацию такого уровня надлежит докладывать главе кабинета.

Богомолец все настойчивее требовал более регулярной информации от источника Беседовского в НКИДе. Он постоянно ставил этот вопрос перед Лаго, тот увертывался как мог, потому что ему неудобно было теребить своего начальника. К тому же если Беседовский не хочет раскрывать своего информатора, то это его право и с точки зрения безопасности человека в Москве такое поведение вполне объяснимо.

А Беседовский дает очередную информацию: «В Москве в части развития советско-американских отношений, оказывается, очень рассчитывали на Баруха — советника президента Рузвельта по финансовым вопросам. Его хорошо там знали, он недавно ездил в СССР, знаком с ходом выполнения пятилетнего плана и оказался заинтересованным в ряде сделок по линии Амторга. Собственно, на это, по мнению источника, и надеялись. Однако выяснилось, что в окружении президента есть человек, который будет препятствовать советской “игре” в Америке. Им оказался полковник Леман, старый знакомый большевиков. Выходец из юго-западного района России, он хотел после революции вывезти свою семью в Соединенные Штаты, но “Интуриста” еще не было, и получить разрешение на выезд было чрезвычайно сложно. Тогда он проехал в Бессарабию и с помощью контрабандистов вызволил своих родственников».

Эти сведения Богомолец попридержал, дожидаясь следующего поступления, ему хотелось иметь солидную информацию по такой серьезной проблеме, как советско-американские отношения, которая в ориентировке штаб-квартиры фигурировала как одна из приоритетных.

Лаго докладывал в Центр, что вопрос о человеке Беседовского в НКИДе становится все более неудобным для него, причем сообщения Беседовского по вопросам советско-американских отношений как раз привлекали наибольшее внимание штаб-квартиры СИС. Там особенно интересовались всем, что было связано с возобновлением переговоров о признании СССР Соединенными Штатами. Богомолец буквально «сел» на него, требуя регулярной информации от человека из НКИДа, которого сам Беседовский и с его подачи Богомолец закодировали как «Папаша», узнав, что так в кулуарах Наркомата иностранных дел звали Литвинова.

Выдержав паузу, Беседовский представил очередную информацию. Его доверенное лицо сообщало, что со времени поражения Гувера на президентских выборах 1932 года Москва стала активно интересоваться перспективой своих отношений с американцами. Избрание Рузвельта было расценено советскими внешнеполитическими экспертами как симптом грядущего обострения отношений Соединенных Штатов с Японией и даже вполне вероятного в обозримом будущем военного конфликта между ними. Именно в таком духе были разосланы ориентировки в советские полпредства за рубежом, откуда, собственно говоря, источник и знает о существе дела. По его оценке, Москва учитывает настроения влиятельных членов демократической партии, которые, как предполагается, будут иметь вес в президентской администрации.

Начались сложные переговоры о советских закупках в Америке больших партий пшеницы на условиях долгосрочного кредита. Зерно должно быть загружено на суда и доставлено в основном в советские тихоокеанские порты. Руководитель советской делегации на переговорах Межлаук дал понять, что это зерно предназначено для создания неприкосновенного запаса на случай возникновения вооруженного конфликта на Дальнем Востоке.

Американцы якобы добиваются концессии на оборудование коммерческой авиабазы на Камчатке. Русские на это не идут, указывая на то, что подобный шаг неизбежно был бы расценен японцами как вызов и означал бы военный конфликт СССР с Японией, к которому Москва не готова, ибо не имеет достаточных финансовых и продовольственных резервов. Если американцы предоставят таковые, то советская сторона сможет изменить свой тон в отношениях с Японией.

Копии этих сообщений А/243 передал при личной встрече работнику советской разведки, и они были направлены в Центр.

После этого дело с работником НКИДа заглохло, несмотря на все усилия Богомольца. Беседовский говорил, что не может понять, чем вызвано молчание его источника, хотел послать связника. Богомолец понимал, что ничего подобного он не сделает, никаких связников у него нет и надо рассчитывать на свои возможности. Он решился вопреки прежней договоренности с Лаго на личный разговор с Беседовским.

Когда Богомолец заговорил с Беседовским о «Папаше», тот подтвердил, что это его старый приятель, работающий в НКИДе. После своего разрыва с большевиками Беседовский продолжал поддерживать с ним связь, с оказией посылал ему письма, но сейчас переписка прервалась. Беседовский объясняет это тем, что его друг просто опасается за свою судьбу, да, очевидно, и не видит смысла во всем этом деле, за которое он ведь ничего не получает. Ему, надо это признать, были обещаны деньги, но их нет, и обещание, таким образом, исполнено не было. А может быть, у него есть и другие причины молчать.

На вопрос Богомольца, что надо сделать, чтобы восстановить связь с «Папашей», Беседовский ответил, что, по-видимому, надо послать к нему доверенное лицо с его, Беседовского, письмами и таким образом попытаться восстановить работу. Конечно, он не может гарантировать того, что «Папаша» не отошел от сотрудничества, по-человечески его можно понять. Ходить по краю пропасти не каждый согласится. А весьма возможно, что-то случилось. Из Москвы все время идет информация об усилении режима секретности в учреждениях, и люди откровенно испытывают страх перед организацией с названием из четырех букв, как именуют ОГПУ.

Стали перебирать, кого можно было бы послать с такой ответственной миссией в Москву, но это был фактически беспредметный разговор. У Беседовского, как и следовало ожидать, таких людей не оказалось, а раскрывать своих Богомолец все же опасался. Ему необходимо было посоветоваться с Гибсоном.

В Центре решили, что пока Беседовский ограничивается получением эпизодической информации от своего источника в НКИДе, это было приемлемо. Но теперь Богомолец, выполняя указания штаб-квартиры СИС, добивается от Беседовского регулярного, лучше еженедельного, информирования. Все это связано со слишком большими издержками, в том числе и с возможностью расшифровки СИС этого канала, к которому, так уж получилось, оказался причастным и Лаго. Придется эту линию свернуть, чтобы не ставить под удар тех, чье положение было более или менее прочным.

Беседовский, как он признался Лаго, окольными путями узнал, что его информатор ушел со службы в НКИДе и уехал по партнабору на большую должность в Сибирь. Он лично полагает, что его приятель просто не выдержал нервного напряжения и, опасаясь разоблачения своего пособничества эмигрантской организации, решил исчезнуть. Лаго рассказал об этом Богомольцу, который, естественно, встретил весть очень раздраженно, так как живо представил себе реакцию штаб-квартиры. Но ничего не поделаешь. Подозревать Беседовского в какой-то игре оснований не было.

Сам же автор неудачной комбинации стремился не потерять полезного для него во всех отношениях контакта с Богомольцем и по возможности компенсировать потерю человека из НКИДа. Он сообщил, что у него вскоре может появиться возможность получать копии секретных документов из советского полпредства в Париже. Как ни был Богомолец разочарован поворотом дела с «Папашей», но все же решил выслушать Беседовского.

Разговор состоялся в присутствии Лаго, и он подробно доложил о нем в Центр.

Беседовский рассказал, что во время службы в Наркоминделе ему часто приходилось бывать в спецотделе, который занимается обработкой секретной почты из посольств и миссий. Там он познакомился со старшей группы стенографисток, а через нее — с машинисткой этого отдела. Ее фамилию он сейчас называть не хотел бы. В полпредстве она уже около двух лет. Когда ее посылали в Париж, то обещали, что она будет старшей. Но посол не захотел расставаться с прежней работницей и добился продления ее командировки. Даме пришлось смириться с этим. По поручению пресс-атташе она иногда посещает книжный магазин Поволоцкого, где он, Беседовский, с ней случайно встретился. У нее свой взгляд на жизнь, она любит шелк, хорошие духи и тому подобное. Встречался с ней несколько раз в городе, гуляли, один раз посидели в кафе. Небольшие знаки внимания принимает охотно, считает его, видимо, состоятельным человеком. На просьбу о передаче копирок, которую объяснил желанием быть в курсе посольских дел, реагировала напряженно, но все же согласилась. Такое ощущение, что у мадам какая-то раздвоенность. Подсознательно все еще воспринимает его как сотрудника посольства. На первой переданной ею копирке был отпечаток письма о встрече в полпредстве с французскими промышленниками. Потом были письма об отпуске посла и изменении графика приезда дипкурьеров.

Богомолец спросил, как обстоит дело с поступающими в полпредство ориентировками по вопросам внешней политики и внутренней жизни страны. На это Беседовский ответил, что все партийные документы идут через парторганизацию, которая официально именуется землячеством. В эту сферу дама проникнуть не может.

Что касается информационных сводок, продолжал Беседовский, которые регулярно получает посол, то доступ к ним она может получить только в том случае, если удастся завязать связь с шифровальщиком, который заведует и диппочтой. Но для этого надо платить не менее трех тысяч франков, то есть столько, сколько она сама сейчас зарабатывает. У нее, хотя она далеко не красавица, есть ухажеры получше, чем шифровальщик, и нужна «компенсация».

Беседовский еще долго распространялся по поводу машинистки, говорил, что у шифровальщика жена, как он выразился, стерва и тот рад-радешенек задержаться на работе, что частенько и делает. Он наверняка отреагирует на доброжелательность незамужней сотрудницы, и тогда она легко получает доступ к помещению, где шифровальщик работает с диппочтой. Собеседник из всего сказанного должен был сделать вывод, что Беседовский прекрасно осведомлен о взаимоотношениях в полпредстве и вообще в курсе кадровых перемещений и назначений как в посольстве, так и в торгпредстве. Но Богомолец был достаточно опытен, чтобы, несмотря на определенную надежду, которую он возлагал на Беседовского, внутренне признать, что дело с машинисткой, по-видимому, бесперспективное. Оно интересовало его только в одном аспекте.

Поскольку, как понимал Богомолец, обсуждается вопрос о его переезде в Париж на постоянную работу, приобретение через Беседовского источника в советском полпредстве может сыграть свою роль. Он откровенно поделился этими соображениями и с Лаго. Тот ответил, что со своей стороны был бы очень рад переезду его, Богомольца, в Париж, однако, учитывая неопытность Беседовского в вербовочных делах, сильно сомневается в успехе.

Богомолец попросил Беседовского не порывать отношений с дамой, которую тут же для последующей переписки закодировал как «Дактило». Возможно, он подберет агента, который сумеет установить с ней близкие отношения, а там видно будет.

Богомолец переехал в Париж. Штаб-квартира наконец-то, к великой радости его супруги, приняла решение о его переводе. А вот с «Дактило» ничего не вышло. Кстати, обе эти истории, с «Папашей» и машинисткой, выгодно подчеркнули уровень работы Лаго. Он «предъявил» свои источники Богомольцу, при желании тот сам мог с ними связаться. Это оценили и в штаб-квартире СИС.

Богомолец долго не верил, что Бигорова, работавшая переводчицей в Наркомате внешней торговли, «красавица», как он ее несколько иронично называл, может оказаться полезной. Но Лаго, не выказывая навязчивости, время от времени упоминал, что связь с ней не порывает. Он уверен, что при ее желании работать толк будет. Богомолец не возражал, но и не проявлял никакого интереса. Поэтому он, не пропустив мимо ушей очередное сообщение Лаго об усилиях агентессы, внешне не акцентировал на нем внимания. А Лаго сказал, что в компании Бигоровой появился военный летчик, служивший еще в авиации старой армии, — некто Княжин. Человек с прекрасным техническим образованием, эрудирован и, судя по тону письма дамы, под стать этому и его внешние данные. Все вместе плюс староофицерская галантность — цветы, комплименты, целование ручки, очевидно, тронули сердце переводчицы.

Как докладывал Лаго, у молодых людей много общего в судьбе. Посудите сами, говорил он Богомольцу:

«Она дочь известного армавирского богача, отец в эмиграции. Была замужем за офицером-контрразведчи-ком, сыном генерала, расстрелянного большевиками. Хороша собой, высокого роста, блондинка. Работает во Внешторге, проживает в Замоскворечье по Валовой улице, в доме номер 26. Познакомился с ней через свою сестру. Она охотно согласилась сотрудничать с русскими патриотами, вероятнее всего из материальных соображений. Ей обещано за труды ежемесячно 500 рублей и 50 долларов — это для покупок в Торгсине.

Княжин из дворянской семьи, в родственных отношениях с известным русским политическим деятелем, историком и публицистом Милюковым, крупной фигурой в эмиграции. Во время мировой войны после окончания школы военных летчиков Княжин начал службу в старой армии. Но обстоятельства сложились так, что в Гражданскую войну он оказался на стороне большевиков. За то, что скрыл, как тогда говорилось, свое буржуазное происхождение, уволили из Красной армии. В конце 20-х годов снова взяли на службу в ВВС РККА как высококвалифицированного летчика и специалиста по обслуживанию самолетов. Прикомандирован к Центральному аэрогид-родинамическому институту. Свои взгляды и убеждения скрывает, но от них не отказался».

Из отрывочных сообщений Бигоровой можно понять, что к ЦАГИ Княжин прикомандирован на время, у него немало знакомых среди специалистов авиапромышленности, в конструкторских бюро по авиастроению. Она плохо разбирается во всем этом, но ясно, что среди специалистов его ценят и с его мнением считаются. Это следует и из того, что у него были какие-то проблемы с советской властью. Он сам говорит об этом глухо, односложно и неохотно, и тем не менее его держат на работе, связанной, конечно, с секретами. Но она интуитивно почувствовала, что человек чем-то тяготится, одинок, ушел в себя, ему не с кем поделиться. Удалось расшевелить летчика, и стало понятно, что он скрывает свое истинное отношение к власти. Бигорова откликнулась на эти излияния, и они прекрасно поняли друг друга. Встретились не только мужчина и женщина, но и родственные души. Помогать борьбе соотечественников с большевиками — это их моральный долг и святая обязанность. Но как?

Это не проблема. Бигорова рассказала, что некоторым образом связана с определенными лицами в эмиграции, которые заинтересованы в поддержании контактов с думающими людьми в России. Не за горами большие события, и нужно быть к ним готовыми. Летчик сказал, что в общем-то он идею свержения режима разделяет, но что может для этого сделать — совершенно себе не представляет. Она ответила, что нужно будет посоветоваться со знающими и порядочными людьми там, в Париже. Так и сказала — в Париже, что вызвало на его лице еле заметную реакцию. Но женщины — народ наблюдательный. Может быть, у его высокоблагородия (так наедине она стала называть офицера) кто-то есть во Франции? Ведь Гражданская война разметала людей по всему свету, все может быть.

Да, есть. Дальний родственник Павел Николаевич Милюков, бывший министр иностранных дел во Временном правительстве.

Когда Лаго поделился с Богомольцем этими новостями, тот заинтересовался знакомым Бигоровой и попросил отреагировать на ее письмо.

Она радостно сообщила Княжину, что с такой родословной он желанный человек для русских патриотов за рубежом и они скоро дадут о себе знать. Вскоре ему было передано письмо, в котором патриоты-эмигранты спрашивают, готов ли он к посильному участию в подрыве советской власти и работе по консолидации оппозиционных режиму сил. Все было крайне расплывчато, а он хотел знать, какую организацию представляют его новые друзья. Те не преминули сообщить, что речь идет об организации «Борьба за Россию», хотя это мало что ему говорило: он в тонкостях эмигрантской жизни из своего далека не ориентировался. Убедило, когда ему намекнули, что его именитый родственник в курсе и одобряет поступок. Летчик стал настаивать на том, чтобы от Милюкова ему бьшо прислано письмо с подтверждением этого одобрения.

Богомолец не хотел преждевременно раскрывать свой явный интерес к летчику. Важно само его существование. Ему уже был дан псевдоним «Штурман». Терять такой ценный кадр тоже нельзя. Тогда Богомолец решает изготовить письмо Милюкова и переслать его «Штурману». Но тот может знать почерк родственника, в семейных архивах иногда хранится многое. А здесь ошибиться нельзя. Он просит Лаго достать образец почерка Милюкова, возможно, тот давал какую-либо рукописную статью для публикации, а если нет, то получить хотя бы записку от него. Но время шло, а подходящий случай так и не подвернулся.

По настоянию Богомольца летчику сообщили, что его родственника, вокруг которого слишком много глаз, втягивать в «дело» совершенно невозможно. Туда, в Совдепию, своим почерком такие люди, как Милюков, не пишут. Друзья заботятся о безопасности своего уважаемого соотечественника в Москве. Новый активист воспринял все это без особого восторга, но сотрудничать согласился. Просит прислать надежного человека и сообщить, что нужно подготовить к его приезду.

Выясняется при этом, что Княжин осведомлен не только в авиатехнике, но и разбирается в истории общественной мысли. Он разделяет взгляды Павла Николаевича о неискоренимой культурной отсталости России и обязательности для ее самоутверждения сильной и мудрой государственной власти. Ему близка мысль о грядущем перерождении пролетарской диктатуры, и он в меру своих сил готов способствовать этому.

Всю канитель, как выражался Лаго, знакомства Биго-ровой с летчиком он пересказал Богомольцу. Последний доложил наверх. Из штаб-квартиры получена санкция на дальнейшую работу с источником.

Следует поручить летчику то, что ему очень близко как специалисту по авиационной технике. Возможно, запросить более полные данные о состоянии советской авиации. Интерес представляют сведения о составе ВВС, уровне их оснащенности, типах самолетов, принятых на вооружение, конструкторских работах, летных кадрах. Чтобы как-то прикрыть вопросы чисто разведывательного характера, рекомендовано сообщить источнику, что в руководящих кругах эмиграции видят в красной авиации, учитывая необъятные просторы России, главное средство борьбы правящих кругов против восстания народа, на которое эмиграция очень рассчитывает.

К Княжину Богомолец направил того же связника, который вывез документы ВСНХ, то есть Поповских, он же агент ИНО «Вандерер». Богомолец очень сильно волновался и даже написал Лаго, что «молит Бога, чтобы девочка и штурман не оказались провокаторами, ибо послан очень верный и хороший человек». Выходило, что если бы курьер, на чей-то взгляд, был «не очень хорошим человеком», то на него можно махнуть рукой.

Таким образом, для получения разведывательной информации по советской авиации (конструкторские разработки, летные испытания, выпуск и эксплуатация самолетов, типы и характеристики боевых машин, стоящих на вооружении ВВС РККА) Богомолец по заданию СИС задействовал помимо Лаго военного летчика Княжина, «завербованного» Бигоровой, саму Бигорову, а также связника. Все четверо — секретные сотрудники ОГПУ. Поступавшие по этому каналу в Интеллидженс сервис сведения составлялись на Лубянке с участием компетентных ведомств и служб СССР.

В загранаппарат сообщается, что Княжин к приезду связника подготовлен: у него уже есть солидные дезинформационные материалы, а также копия «секретного» приказа по МВО, касающегося вопросов военно-технического характера. Продвижению этих материалов английской разведке в Центре придают большое значение. Теперь уже на Лубянке беспокоятся об успешном проведении всей комбинации. Резидентуре дается указание принять все возможные меры к наиболее точному выяснению места перехода связником советской границы и маршрута дальнейшего его следования, с тем чтобы избежать задержания его пограничниками. В противном случае все может сорваться, так как прохождение связника через контрольную точку строго оговорено по времени, и об этом Богомолец должен получить сигнал. Но все обошлось.

Весной 1933 года связник выполнил задание и благополучно возвратился, доставив серьезные «закрытые» материалы по советской авиации, за что тут же получил похвалу резидента СИС Гибсона.

В следующий раз на связь с летчиком пойдет другой связник, который также был в свое время перевербован ОГПУ и под псевдонимом «Маяк» фигурировал в докладной записке Сталину о деятельности английской разведки против СССР.

Богомолец, со своей стороны, призывает Лаго соблюдать в этом деле крайнюю осмотрительность для обеспечения безопасности источника. «Смотрите, — пишет он Лаго, — где у Вас хранятся записи с условиями встреч, помните, что ГПУ Вами очень интересуется». Он просит Лаго написать барышне (уже нет и следа иронии), поблагодарить за службу и сообщить, что с летчиком будут работать. Полезность и надежность ее самой сомнений не вызывают. «Надо будет послать ей некоторую сумму денег и какие-то знаки внимания, ну там парфюм, чулки, — подумайте сами», — говорит он Лаго.

Маленькие парижские сувениры через месяц она получила. Товарищ с Лубянки ее очень хвалил и позаботился о пригласительном билете для нее, любительницы театра, на генеральную репетицию балета «Пламя Парижа», который украсит репертуар Большого театра в новом сезоне.

Известие от летчика, пришедшее на условный адрес в Париже, весьма обрадовало Богомольца. Княжин сообщал, что у него есть новость, которая требует скорейшей передачи через связника. Ему предоставляется возможность сфотографировать документы военно-политического характера, а именно засекреченные стенограммы недавнего заседания Реввоенсовета. На нем с речью выступил Ворошилов, с докладами — Баранов, о плане развертывания авиапромышленности, и Алкснис, об использовании военно-воздушных сил во время войны. В общем это страниц 300 текста плюс разные схемы, так что потребуется фотоаппарат с достаточным запасом пленки.

Выполнение этой операции возможно, так как сотрудник, которому поручена работа с этими материалами, находится в отпуске, а Княжин временно замещает его. Агент подтверждал условия связи и просил дать знать о принятом решении.

Богомолец подумал, что в Лондоне будут довольны его новым приобретением. Упомянутые в тайнописном тексте лица занимали важные посты в СССР, и содержание их выступлений несомненно представляло разведывательный интерес. Баранов до последнего времени командовал военно-воздушными силами РККА, затем был назначен заместителем наркома тяжелой промышленности и одновременно руководителем авиационного главка, входил в состав ЦК ВКП(б). Алкснис сменил его на посту командующего ВВС, члена РВС страны.

Интеллидженс сервис поручила Богомольцу, учитывая ценность новых материалов от Княжина (они признаны достоверными, а источник — заслуживающим доверия), в очередной раз направить к нему связника. В поле зрения Богомольца как раз попал недавно перелетевший в Польшу на самолете Р-5 летчик одной из авиачастей ВВС РККА Кучинский. Собственно, об этом сообщили ему польские коллеги, сказав, что они пилота допросили и он им не нужен, может быть, сгодится Богомольцу. Тот поручил его одному из своих специалистов по ходокам. Доложили, что парень подходящий, но идти нелегально туда, откуда только что бежал, отказывается. Понятно, боится.

Информация об обработке людьми Богомольца Ку-чинского поступает в ОГПУ. Там были заинтересованы в возвращении беглеца как носителя сведений, составляющих военную тайну, и как человека, которого иностранные спецслужбы намеревались использовать в своих мероприятиях.

Новый приятель Кучинского, с которым он сошелся на мызе под Варшавой и которому признался, что его сватают на ходку домой, сказал, что дело стоящее. Он пойдет уже в третий раз и вот жив-здоров. «Сходишь разок, — убеждал он приятеля, — и будешь жить как у Христа за пазухой». Так Кучинский был направлен Богомольцем к его коллеге-авиатору в Москву. При переходе польско-советской границы Кучинский был убит, поскольку место его перехода установить не удалось, а пограничники действовали строго по инструкции.

Решающим в операции «Тарантелла» как системе оперативных мероприятий по дезинформации английской разведки было то, что Интеллидженс сервис принимала за свою агентуру секретных сотрудников ОГПУ как за рубежом, так и в СССР. А в целом это была классическая акция по использованию каналов разведки для продвижения в высшие правительственные инстанции Великобритании направленной информации, призванной содействовать созданию более благоприятных условий для осуществления внешнеполитического курса и экономических программ Советского Союза.

Направленная информация, предназначенная для целей влияния, в большинстве случаев состоит из достоверных сведений, хотя это не исключает отдельных элементов дезинформации, которые, однако, выстраиваются таким образом, чтобы воздействовать на объект-получатель в желаемом направлении. Разумеется, чтобы быть востребованной, такая информация должна отвечать критериям, предъявляемым к разведывательным данным, как-то: их секретность, достоверность, актуальность, конкретность, своевременность. Продвигавшиеся через Богомольца в СИС сведения во многом были именно такими, потому и получали там положительную оценку.

Использование внешней разведкой агентурных позиций, созданных в ходе проведения операции «Тарантелла», соответствовало принципиальным установкам политического руководства страны об использовании закрытых каналов для проведения специальных акций влияния. Впрочем, к таковым, как показывает мировой опыт, прибегают многие государства, во всяком случае те, которые претендуют на какую-то значимую роль в международных делах.

По решению Политбюро ЦК в структуре ОГПУ было создано особое бюро, в функции которого входило продвижение в правящие круги и печать западных стран информации, содействовавшей решению задач в области внешней и внутренней политики СССР. Первым руководителем бюро был Уншлихт, придававший важное значение четкой координации и централизованному руководству этой деликатной сферой государственной деятельности.

От исполнителей работа требовала широкого кругозора, ясного видения международных проблем и перспектив их развития, трезвого понимания реалий и границ возможного, наконец, подчас и политической смелости. В этом непростом деле не обходилось без шероховатостей, были трудности, связанные с подготовкой и реализацией информации, случались накладки чисто оперативного плана, что, однако, не меняло в итоге благоприятного хода операции «Тарантелла» на протяжении нескольких лет.

В «донесениях», имевших конечным адресом Лондон, освещались вопросы положения в высшем руководстве СССР, международной деятельности советского правительства, состояния экономики и отдельных отраслей народного хозяйства страны, некоторых проблем военного строительства. Тексты информационных сообщений утверждались ответственными должностными лицами ОГПУ. Затем «добытые» агентом или составленные им самим, причем обязательно в присущей автору индивидуальной манере материалы с помощью тайнописи или непосредственно через связника (объемные и технического характера, с большим числом цифровых и иных данных) направлялись по назначению.

С точки зрения общепринятых критериев разведывательной информации продвигавшиеся в СИС по каналу Лаго — Богомолец — Гибсон и через другие контролируемые ИНО источники в рамках этой же операции сведения имели нулевую ценность, но в СИС тогда об этом не знали.

Анализ «закрытых» сведений и ряда фактов должен был, по замыслу, побуждать по меньшей мере к следующим выводам:

Внутриполитическое положение в СССР стабильно, угроза генеральной линии партии со стороны оппозиции практически снята, авторитет вождя непререкаем и даже крайние меры вряд ли что изменят в этом раскладе. Посему ставка экстремистских кругов белой эмиграции на террор бесперспективна, а их активная поддержка — это выброшенные на ветер деньги.

Народное хозяйство страны развивается устойчиво и, несмотря на имеющиеся трудности, создаются все компоненты современного промышленного производства. Отраслям, работающим на оборону, отдается приоритет, и есть уверенность, что переоснащение армии на современной основе будет осуществлено в сжатые сроки. Тем не менее СССР заинтересован в развитии экономических связей с Западом, а конкуренты англичан — Германия, Америка, Франция активно внедряются на советский рынок.

СССР перед лицом потенциальной угрозы готов занять гибкую линию, чтобы иметь Францию и Англию в своих союзниках в Европе, а САСШ — на Дальнем Востоке на случай обострения международной ситуации. Советский Союз стремится к сотрудничеству, любой эффективный механизм коллективной безопасности его бы устроил, но если пассивность англичан, как и французов, не будет преодолена, то он вынужден будет соответствующим образом строить свои отношения с Германией.

Что касается восприятия разведывательных данных, среди которых может оказаться и направленная информация, политическим руководством той или иной страны, то здесь диапазон весьма широк: от учета в своих внешнеполитических шагах до игнорирования. Все зависит от уровня профессиональной компетентности и политической воли. То, что делалось советской разведкой в ходе осуществления операции «Тарантелла», отвечая интересам СССР, по крайней мере, не противоречило задачам обеспечения безопасности Великобритании. Но естественно, в Лондоне были и силы, которые выдвигали в отношении Советского Союза совершенно иные цели.

В ноябре 1933 года были установлены дипломатические отношения между СССР и Соединенными Штатами, что создавало новую ситуацию, в том числе в определенном смысле и для Англии. Американский бизнес нацелился на советский рынок и готов потеснить европейцев. Америка ведет зондаж в части развития двусторонних отношений с Россией с учетом японского фактора. В освещении этих важных для Великобритании проблем участвует, естественно, Интеллидженс сервис, которая подключает к получению интересующих политическое руководство страны сведений свою агентуру в Москве. Ее информация в ряде случаев весьма интересна.

Сообщалось, например, что во время беседы наркома иностранных дел Литвинова с президентом Рузвельтом обсуждался вопрос об американских концессиях на Дальнем Востоке, в частности на Сахалине и Камчатке. Есть понимание интересов друг друга. Американцам нужны коммуникации, ведущие в японский тыл, советское руководство заинтересовано в американской технической помощи. Послу в Вашингтоне Трояновскому разъяснили, что Соединенные Штаты будут принимать все меры для предотвращения войны на Дальнем Востоке и поддерживать СССР в случае ее возникновения — и морально, и материально.

Еще одно сообщение. Беседуя с Ворошиловым, американский посол в Москве Буллит указал на желательность создания на восточном побережье Камчатки прикрытых береговой артиллерией баз для авиации и подводного флота. При этом он подчеркнул, что предстоящее развертывание баз на Аляске создает хорошие предпосылки для сотрудничества ВМС и ВВС Соединенных Штатов и Советского Союза в случае конфликта с Японией. Ворошилов указал на затруднительность создания баз в короткий срок из-за отсутствия должной инфраструктуры в этом регионе страны. Он предложил Буллиту другой вариант, рассчитанный на завоз морским путем из Америки необходимого оборудования. Советскому послу в Вашингтоне даны указания не придавать этим переговорам официального характера.

Далее. Американцы хотят постепенно переключить на себя торговые сделки СССР с Англией и Германией. Задачей довольно большого штата американского посольства в Москве, в который включено немало специалистов по различным отраслям промышленности, является быстрейшее изучение советского рынка и подготовка предложений для правительства Соединенных Штатов. Отношения с Америкой находятся в центре внимания партийных и советских органов. Ставится задача вовлечь американцев в широкое техническое сотрудничество.

Уже готовится соглашение о поставке авиационных двигателей, американцами поднят вопрос об организации воздушного сообщения между Аляской и Камчаткой. В Госбанк поступило правительственное распоряжение о создании специального фонда финансирования сделок с американцами.

Посол Буллит имеет хорошие контакты с советскими руководителями, к нему благоволит Сталин. Принимая посла, он много говорил о взаимовыгодном характере экономических связей между СССР и Америкой. С его разрешения Буллиту позволено иметь свой самолет для полетов в отдаленные регионы Советского Союза, он усиленно изучает русский язык, с ним занимается советская учительница.

В ходе операции «Тарантелла» советская разведка имела доступ к информации, которую Богомолец получал от других своих помощников, сотрудничавших с ОГПУ («Флейта», «Теплов», «Тамарин»), а также по каналам сотрудничества с польской и румынской службами. Некоторые из этих материалов представляли значительный интерес, так как касались осведомленности западных разведок по отдельным аспектам мобилизационной готовности СССР и его стратегических объектов, что учитывалось при проведении мероприятий по защите сведений, составляющих государственную тайну, и осуществлении оперативных действий по выявлению и перекрытию возможных каналов утечки такого рода данных. К таким сведениям можно было отнести достаточно обширные доклады (составленные, кстати, в ряде случаев с помощью иностранных специалистов, работавших в СССР) об энергетике Советского Союза с характеристиками крупных энергообъектов, путевом хозяйстве, пропускной способности, вагоно- и паровозопарках железных дорог, оборонных заводах, химических, металлургических и станкостроительных предприятиях, нефтепромыслах и по другим вопросам.

В ряде случаев разведка давала информацию военнополитического характера, касавшуюся тех стран, которые уже в середине 30-х безусловно рассматривались как несущие потенциальную угрозу безопасности СССР и развязывания против нашей страны военных действий. Речь шла о Германии и Японии. Такие сведения, учитывая их важность, в форме спецсообщений докладывались политическому руководству страны. Так, были доложены материалы о негласной подготовке германской авиационной промышленности, прежде всего ведущих самолетостроительных фирм Мессершмитта, Юнкерса, Хейнкеля, Дорнье, Фокке-Вульфа к началу массового выпуска современных типов самолетов для бомбардировочной и истребительной авиации страны. В связи с созданием в конце апреля 1933 года министерства авиации во главе с Герингом ИНО доложил добытые по этому же каналу подробные сведения о структуре, функциях и персоналиях нового германского ведомства, с выводом о том, что крупным авиастроительным фирмам поставлена задача подготовиться не только к массовому выпуску новейших типов бомбардировщиков, истребителей, военно-транспортных и других самолетов, но и к развертыванию масштабных авиаконструкторских работ по созданию машин следующего поколения.

Говорилось и о массированном переходе тяжелой промышленности к выпуску продукции прямого военного назначения. Сообщалось, что такой крупный концерн, как «Ферайнигте штальверке» получил военный заказ на 20 миллионов марок, не говоря уже о других, менее значимых предприятиях. Целый ряд заводов перешел на выпуск продукции, замаскированной под общей рубрикой «спецзаказы». На заводах «ИГ Фарбен-индустри» приступили к производству отравляющих веществ, в том числе нового ОВ «неольюизита», который по своим смертоносным качествам превосходит все, что до тех пор изобретено в этой области.

Донесения содержали сведения о серьезных оргштат-ных мероприятиях по развитию рейхсвера и вспомогательных формирований как основы для развертывания вооруженных сил Германии по нормам военного времени уже в ближайшие годы.

Докладывалось об усиленной подготовке к строительству автодорог в восточном, юго-восточном и южном направлениях, что следовало из документа, полученного английской разведкой от своего информированного источника в Германии.

В январе 1934 года ИНО представил руководству ОГПУ другой документ, добытый английской разведкой, касавшийся военно-политических планов Гитлера и перевооружения Германии. Последовало указание составить записку в два адреса: Сталину и Ворошилову, что и было исполнено.

В агентурном сообщении указывалось, что на франкогерманских переговорах в связи с вопросом о плебисците в Саарской области Гитлер выдвинул три требования:

— признание равноправия Германии в вопросах вооружений, с отменой всяких ограничительных сроков (как это было зафиксировано в Версальском мирном договоре);

— возвращение Саарской области Германии без проведения плебисцита и без выплаты французам компенсации;

— отказ Франции от какого-либо военного вмешательства, если бы Германия вступила в непосредственные переговоры с Бельгией и Польшей в отношении изменения соответствующих границ.

Как бы ни шли переговоры, подчеркивалось в документе, и каковы бы ни были результаты плебисцита, если он все же будет проведен, Германия, с точки зрения Гитлера, должна быть готова вооруженной рукой решить этот политический вопрос в свою пользу. Такой готовностью Гитлер, по расчетам немцев, будет располагать уже в 1935 году, что обеспечивается жесткими организационными мероприятиями по всей стране, отказом, по сути дела, в явочном порядке от ограничений на производство вооружений, так что мифическое различие между «запрещенными» и «дозволенными» видами оружия потеряло всякое значение. Если что-либо еще и ставит формальные рамки этой работе, то только необходимость из внешнеполитических соображений до поры до времени камуфлировать все эти военные приготовления.

В апреле 1934 года Богомолец попросил Лаго перепечатать полученный из Варшавы материал, касавшийся обстановки на Дальнем Востоке. Это было резюме доклада о «Новой тактике японского Генштаба в случае войны с СССР». Копия доклада оказалась в Центре. Документ в полном объеме был направлен Сталину. В сопроводительной записке, подписанной заместителем председателя ОГПУ Аграновым, уточнялось, что документ получен ИНО агентурным путем в Париже и находится в распоряжении английской разведки.

В документе констатировалось, что в последнее время наблюдается перемена настроений в правительственных кругах Японии и в особенности военной партии. Если еще недавно считалось, что война с СССР будет сравнительно короткой, то теперь с учетом возросшей боеспособности Красной армии допускается возможность ее затяжного характера. Далее отмечалось, что международная обстановка складывается неблагоприятно для Японии. Признание СССР Соединенными Штатами усиливает позиции Советского Союза в случае военного конфликта с Японией, которая в этих условиях вынуждена рассматривать дополнительные факторы, необходимые для завершения такого конфликта в свою пользу. Таким фактором может стать перенесение театра военных действий в тыл Советов с целью нарушения всех сложившихся коммуникаций и срыва мобилизационных планов Красной армии.

Генштаб под влиянием полковника Ито, начальника монгольского отдела, приходит к выводу о необходимости заменить прежний план кампании новым, который строится на вышеуказанных соображениях. В соответствии с ним главный театр военных действий переносится на территорию Монголии и даже Китая (Синьцзяна). Преследуется цель спутать все карты Советов, поставить под непосредственный удар Сибирь и отсечь войска Сибирского военного округа, которые должны стать резервом для группировки РККА в Приморье. Вся внешняя и военная политика Японии нацелена на то, чтобы подойти как можно ближе к границам Монголии.

Успех операции «Тарантелла» во многом определялся тем, что действия разведки имели надежное контрразведывательное обеспечение. Умело была подобрана агентура, подставленная англичанам в Москве, оперативно и грамотно строилась работа с ней, тщательно отрабатывались мероприятия по связи. Контроль, который осуществлялся через возможности внешней разведки, показал, что противник не разгадал масштабной оперативной игры.

В организации работы с А/243 все настоятельнее выдвигался вопрос о целесообразности передачи его на связь из берлинской резидентуры в парижскую. Правда, регулярные поездки в германскую столицу ему удавалось объяснять Беседовскому необходимостью встреч с Богомольцем, что иногда так и было на самом деле. Но помимо этого возникали и неудобства сугубо оперативного свойства, например в случае, когда обстановка требовала безотлагательной встречи.

Так, оказалось, что по причине несогласованности или несовершенства учета для намечавшихся Бурцевым на роль террористов лиц была дана легендированная явка, которая уже фигурировала в другой операции. Выяснилось это уже после отъезда Лаго из Москвы. Естественно, срочно была подобрана другая, все новые данные сообщены Лаго, но он-то действовал оперативно по первоначальным инструкциям. Потребовалась сложная комбинация, чтобы внести коррективы в прежнюю легенду и соответствующим образом объяснить все Бурцеву. Хорошо, что это не вызвало особых вопросов, но в ином случае такой сбой мог окончиться провалом.

Поступили первые сведения о предстоящем переводе в Париж Богомольца, да он и сам признавался Лаго, что предпринимает через Гибсона все возможные меры, чтобы уехать из Германии, и чем скорее, тем лучше. Почтовая связь между ними тоже создавала определенные трудности, требовала много времени для исполнения тайнописных сообщений (их нанесения, проявления, написания защитных текстов и пр.). Однажды по невнимательности Лаго допустил досадный промах. В их с Богомольцем переписке, особенно в части фамилий, использовался код. К кодированию имен Лаго прибегал из соображений безопасности и в своих донесениях в Центр, которые передавал оперработнику на личных встречах. В коде для Богомольца Беседовский значился как Захареску, для Центра — как Солнцев. Как-то Лаго перепутал и назвал его так в письме Богомольцу. Тот в нескольких письмах допытывался, что это за Солнцев, откуда взялся. Пришлось объяснять, что в этот день в редакцию газеты «Борьба», где Лаго по-прежнему работал, пришел посетитель с такой фамилией, что по невероятной случайности почти соответствовало действительности — посетителя звали Солнцов, и ошибка случайно вкралась в его сообщение, поскольку с этим Солнцовым он долго беседовал.

Но главное, конечно, было то, что вскоре Лаго и Богомолец будут жить и работать в одном городе. Это привнесет новые моменты в их отношения, большинство вопросов будут решаться на личных встречах и пауз для совета, как это имело место, когда Лаго находился в Париже, а Богомолец — в Берлине или Варшаве, уже не будет. Значит, возникнет необходимость в более частых встречах, возможно и экстренных, с сотрудниками рези-дентуры, что предполагает жесткие требования к обеспечению безопасности с обеих сторон — загранаппарата и самого Лаго.

Еще одно обстоятельство — это интерес к Лаго со стороны «Сюртэ женераль» и лично ее генерального контролера Аллека, которому Лаго оказал уже не одну услугу. Как информатор этого ведомства он передал туда в копиях материалы, касавшиеся деятельности Коминтерна в ряде европейских стран, которые удалось собрать в Австрии и Германии. Подготовил по просьбе этого высокопоставленного чиновника обзор о методах работы Коминтерна во Франции и ее колониях. Вручил Аллеку подробный доклад о политическом и экономическом положении СССР на основе своих личных впечатлений после возвращения из «нелегальной» поездки в Москву, содержание которого было согласовано с ИНО. Дал в копиях некоторые материалы о советских авиационных заводах, которые поступили от московского военного летчика и предназначались для Богомольца. Через Лаго Аллек наводил справки о самом Богомольце. Французы, очевидно, не удовлетворялись той информацией о его миссии во Франции, которую получали от своих английских коллег, и хотели иметь собственное мнение по этому поводу.

Помимо этого Аллек постоянно давал Лаго поручения по выяснению различных вопросов деятельности эмиграции, причем французские спецслужбы прежде всего интересовались проявлениями экстремизма и возможными планами совершения террористических акций в отношении советских деятелей, в том числе и бывших, например Троцкого, на территории Франции.

Передача Лаго на связь в парижскую резидентуру, решая одни вопросы, усложняла другие, а именно обеспечение безопасности встреч с ним. Французская контрразведка, что вполне очевидно, проявляла интерес к Лаго и его деятельности. Она была осведомлена о том, что Лаго используется Интеллидженс сервис. Нетрудно было поэтому предположить, что компетентные французские службы не оставят его своим вниманием. Проблема безопасности работы с источником А/243 выходила на первый план. И хотя сам Лаго уверял, что ничего особенного вокруг себя не наблюдает и слежку за собой не отмечал, это было отнюдь не так. Даже совсем не так.

Наконец приходит известие о прибытии Богомольца в Париж на постоянную работу.

В парижскую резидентуру сообщается о решении Центра передать ей на связь Лаго для продолжения работы с ним. Составлена подробная ориентировка о наиболее важных моментах: его занятиях в группе «Борьба», привлечении Бурцевым к подготовке террористического акта в Москве, «нелегальной» поездке в Союз, сотрудничестве с «Сюртэ», работе с легендированной агентурой на советской территории, участии в операции по вывозу секретных документов из СССР, об использовании им ho заданию Богомольца информационных возможностей Беседовского, о вовлечении его Богомольцем в подбор связников, о продвижении через А/243 дезинформационных и направленных сведений в Интеллидженс сервис. Особое внимание загранаппарата обращалось на меры безопасности в работе с источником.

Из Парижа сообщается об условиях установления связи с А/243: 10, 20, 30 числа каждого месяца, время — 15-00, место — музей восковых фигур Гревен, что на бульваре Монмартр, 12, нижний этаж, у сцены «Смерть Марата». Оперработник держит в руках газету «Последние новости» (издается в Париже на русском языке). А/243 спрашивает:, «Я вижу, что вы русский, я приезжий из Берлина, не можете ли вы мне сказать, где находится другой музей восковых фигур?» Ответ: «Это недалеко, если хотите, я провожу вас».

Связь с Лаго установлена, все прошло без каких-либо затруднений. Он был в хорошем настроении. Речь сразу пошла о конкретных вопросах дальнейшей работы.

Лаго информировал о том, что Богомолец, столкнувшись с серьезными трудностями в подборе курьеров, которые были бы способны провести инструктаж агентуры, работающей в Москве (Вишневского, Калужского, Кня-жина), все более склоняется к посылке Лаго как наиболее подходящего для этих целей человека!. Лаго получает санкцию на проработку этого вопроса с Богомольцем, но он должен категорически отказаться от нелегального перехода границы, а настаивать на поездке по линии «Интуриста». Можно будет воспользоваться австрийским паспортом на то же имя, что и в прошлый раз, только прежний следует заменить на новый, чтобы в нем не было отметки о поездке в СССР. Если не представится возможным сделать это, то следует обговорить с Богомольцем вопрос приобретения нового паспорта. Нужно будет также убедить Богомольца, что поехать лучше не на неделю, а на месяц, чтобы установить новые связи в Москве. Очевидно, в приемлемой форме Лаго уже сейчас нужно подготовиться к такому повороту дела.

Лаго высказывает несколько интересных соображений по работе. По его мнению, надо сделать все возможное, чтобы поднять авторитет Богомольца перед начальством. По своей натуре он «не любит создавать близких помощников», проще говоря заместителей, опасаясь подсидок. А когда он будет возведен на известную высоту, то «срезать со скандалом» часть его работы, но так, чтобы этот провал не затронул его, Лаго. Тогда, возможно, Лаго мог бы рассчитывать выйти на прямую связь с Гибсоном, минуя Богомольца. Кроме того, необходимо давать Богомольцу помимо дезинформационных и подлинные документы. В Союзе, по его выражению, «всегда можно найти пару бумажек», передача которых ничем не повредит делу, но сыграет существенную роль в повышении доверия Богомольца к «агентуре» в СССР.

Богомолец, кстати, поделился с Лаго любопытным эпизодом, который произошел с ним во время следования из Берлина в Париж. Выйдя из купе в коридор вагона, он увидел у окна мужчину, с которым попытался заговорить, как это обычно бывает в поезде. Обратился на известных ему, Богомольцу, языках и наконец понял, что перед ним русский. Довольно долго беседовали о том о сем, потом Богомолец спросил об этом человеке у проводника, который хранил в своем служебном купе паспорта пассажиров на предмет ночного пограничного контроля, и оказалось, это вице-консул советского полпредства в Париже, едущий к месту службы.

По приезде вице-консула, естественно, встречали коллеги, и он отправился на улицу Гренель в полпредство. По каким-то только ему ведомым признакам Богомолец пришел к выводу, что это сотрудник ОГПУ. Он не посчитал случайным, что человек в поезде расспрашивал о положении дел в Восточной Галиции, которая тогда, как было известно Богомольцу, очень интересовала советское руководство. Позже Беседовский подтвердил, что в посольстве, по его сведениям, ожидают кого-то из ОГПУ, кто будет заниматься украинскими делами.

Работник резидентуры про себя улыбнулся, но Лаго ничего не сказал. Он на самом деле прибыл на замену и по удивительному стечению обстоятельств столкнулся в поезде с Богомольцем, делом которого занимался в Центре, а узнал его по имеющейся там фотографии.

С Лаго еще раз проговариваются все детали его переписки с агентурой. Копии писем будут отправляться в Центр диппочтой. Необходимо регулярно отвечать на них по обычной почте тайнописью на адрес Лаго. Имелись в виду Вишневский, Калужский, Бигорова, Княжин и новые связи, которые уже намечалась для ввода в «агентурную сеть» СИС.

Судя по всему, в ближайшее время Богомолец направит связника к летчику, так как очень заинтересован в получении материалов по советской военной авиации. А они, скорее всего, не могут быть переданы по почте.

Богомолец получил задание от Гибсона навести справки в отношении сотрудницы Профинтерна, некоей Клэр, — возможно, англичане собираются вербовать ее. Об этом сообщается в Центр для принятия мер по контрразведывательной линии.

Лаго сообщает, что абонировал почтовый ящик для получения корреспонденции из Москвы, этот адрес сообщен его московским «агентам» и контролируется службой перлюстрации ОГПУ на тот случай, если Богомолец пожелает обратиться к ним с тайнописными сообщениями помимо Лаго в проверочных целях.

Вопрос о возможной новой поездке Лаго в СССР, однако, отпадает. Штаб-квартира Интеллидженс сервис не решается санкционировать новое турне в Москву, опасаясь за его безопасность. Богомольцу поручено подыскивать другого кандидата, который подходил бы для выполнения как нынешних, так и будущих задач.

Особый-отдел ОГПУ получил задание о перлюстрации всей почтовой корреспонденции, идущей из Союза за границу по адресу: Мадам Манифак, 22, Сент-Огюстен, Париж, И. Это был установленный ИНО конспиративный адрес Богомольца, которым он пользовался для получения почтовых отправлений с советской территории.

Операция «Тарантелла» превратилась в многоуровневую систему подстав, которая контролировалась органами госбезопасности СССР и включала в себя ее разведывательное и контрразведывательное обеспечение.

Непосредственно на связи у регионального резидента английской разведки Гибсона находились его помощники: Богомолец, Васильев, Гольц, позже на прямой контакт с ним вышел Лаго. Хотя контакт этот и носил эпизодический характер, Лаго являл собой ключевую фигуру операции, Гольц также сотрудничал с ИНО. Помощники, в первую очередь Лаго, работали с агентурой непосредственно на советской территории, а также организовывали связь с ней в сотрудничестве со спецслужбами соседних с СССР стран.

Кроме того, Лаго обеспечивал использование в интересах Интеллидженс сервис некоторых деятелей эмиграции, в частности Беседовского. Гольц активно привлекал к решению задач в интересах СИС немецких специалистов, работавших на советских предприятиях, а переехав из Берлина в Прагу — и людей из радикальной эмигрантской организации «Братство русской правды». У самого Богомольца еще со времени его пребывания в Румынии сохранились неплохие контакты со многими работниками румынских спецслужб. Двое братьев, один из которых состоял в кадрах разведотдела 3-го корпуса румынской армии, дислоцировавшегося в Кишиневе, а другой сотрудничал с румынской разведкой негласно, являлись агентами ОГПУ.

В окружении влиятельных в эмиграции персон, таких, как Беседовский, Бурцев и другие, действовали независимо от Лаго несколько источников советской разведки, что позволяло контролировать события, а нередко и упреждать их нежелательное развитие.

В систему курьерской связи Богомольца с агентурой на советской территории также были внедрены агенты ОГПУ или перевербованы по наводке из-за рубежа люди, которых Богомолец считал своими.

Внутренняя агентура успешно играла свои роли, пройдя проверку со стороны английской разведки.

Тайнописная переписка с «агентурой» на советской территории, которую вели Богомолец и по его поручению Лаго, а также многие использовавшиеся английской разведкой подставные адреса в Берлине, Париже, Варшаве, Риге и других европейских столицах, контролировались ОГПУ, а посылавшаяся в эти адреса корреспонденция перлюстрировалась.

Несколько агентов, связников и эмиссаров, направленных с заданиями в СССР, были арестованы, дали показания о своей работе, а те, кто был привлечен к сотрудничеству, выполняли задания советских органов госбезопасности.

Оперативная игра была нацелена на дезорганизацию разведывательной деятельности Интеллидженс сервис против СССР, продвижение в английскую разведку направленной информации и дезинформационных материалов, что делалось уже в течение ряда лет.

Весь сложный механизм требовал больших усилий, четкой координации самых различных служб ОГПУ: разведки и ее загранаппаратов, контрразведки, оперативнотехнических подразделений, территориальных органов, пограничников. В этой непростой работе, зачастую в условиях дефицита времени не обходилось без промахов, которые могли поставить под угрозу всю операцию и безопасность задействованной в ней агентуры.

Кое-кого из закордонной агентуры местные контрразведывательные службы подозревали в связи с ОГПУ, возникли сомнения в отношении одного из источников и непредсказуемости его возможных поступков, в другом случае не очень удачным оказалось наружное наблюдение за связником Богомольца, сам А/243 допустил несколько, казалось бы, незначительных, но тем не менее не таких уж безобидных оплошностей в легендировании своих действий. А в разведке мелочей не бывает, именно они чаще всего и становятся причиной провала разведчика, агента, а то и целой операции. Пока все обходилось, но потенциал отрицательного заряда с течением времени нарастал.

Оперативные материалы, полученные в ходе операции «Тарантелла», заставили ИНО подумать о возможности ее перевода в новое качество. Разумеется, предстояло, как обычно, тщательно взвесить все «за» и «против», меру оперативного риска и вероятные варианты развития.

Утром 18 февраля 1934 года заместитель начальника ИНО Слуцкий позвонил своему начальнику Артузову, доложил, что рапорт на его имя в отношении Богомольца готов, и попросил разрешения взять с собой на доклад помощника начальника своего отдела Штейнберга, который непосредственно вел дело.

Войдя в кабинет, он поздравил Артура Христиановича с днем рождения, пожелав ему здоровья и успехов в службе. Штейнберг вставил, что, мол, они старались приготовить профессионально значимый подарок, но Арту-зов сразу же перешел на деловой тон, сказав, что действительно удачные ходы в любой операции такого масштаба всегда несут в себе риск самых неожиданных поворотов, и к ним нужно быть психологически и организационно готовыми. Со словами «посмотрим, что у вас получилось» стал внимательно читать рапорт: ему предстояло либо отвергнуть вынесенные на его рассмотрение предложения, либо их санкционировать.

Вообще-то мысль о вербовке Богомольца возникала давно. У такого шага были свои противники и сторонники, последних было больше. Первые рассуждали по пословице: «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Другие не менее убедительно говорили, что если обозначилась возможность достижения максимального результата, то надо пойти на оправданный в данном случае риск.

Сторонники осуществления вербовочного подхода к Богомольцу заявляли, что учли и ситуацию, когда он отказывается от сделанного ему предложения и даже вообще не захочет разговаривать.

Если Богомолец не согласится на разговор, то о визите к нему сотрудника ИНО он вряд ли сообщит своим хозяевам, потому что при нынешнем положении дел это может негативно отразиться на его карьере. О такой перспективе можно будет намекнуть ему при встрече.

Если же он согласится разговаривать с нами, но не будет склонен к сотрудничеству, то в этом случае можно прямо сказать ему, что нам хорошо известны его дела, возможности и лица, с которыми он работает, пока не называя их. Сказать, что несколько лет работы в Румынии, Польше, Прибалтике ничего существенного для его карьеры и положения не дали. А это был более подходящий период для его работы против нас. Тем более в настоящее время, менее благоприятное для этого, он ничего лучшего, увы, сделать не сможет. И если мы захотим аннулировать его позиции перед хозяевами, то сделать это нам нетрудно. Какова же тогда дальнейшая перспектива? Когда его отстранят от работы, он, несмотря на то, что имеет английский паспорт, в Англии все равно будет чужим. Наоборот, если он согласится работать для нас, мы имеем реальные возможности поднять его авторитет в глазах англичан, и в результате этого он может значительно продвинуться по службе, не говоря уже о материальной стороне дела. Если случится так, что в результате работы он окажется в положении, при котором продолжать ее было бы нельзя, мы гарантируем ему возвращение на родину.

После того как Богомольцу все это будет сказано, он, если и не скажет сразу «да», то, во всяком случае, задумается. Если он ответит согласием, нужно предупредить, что какая-либо игра с нами с его стороны или неискренность не могут быть для нас неизвестными. Конечно, трудно рассчитывать на то, чтобы он сразу все выложил. Во всяком случае, у нас будет возможность проверять его через «Флейту», а отчасти через А/243 и А/250.

Большинство участников совещания склоняются к тому, что для разговора с Богомольцем следует идти прямо к нему на квартиру. Пришедший отрекомендуется представителем ОГПУ, с этого и начинать разговор.

Ближе всего Богомольца знал Лаго, его мнением поинтересовались. Он написал, что Богомолец больше всего боится потерять службу в Интеллидженс сервис, зная, что никогда не найдет ничего подобного. Он имеет приличные деньги на жизнь, снимает хорошую квартиру, может тратить энную сумму на туалеты жены, сам внешне просто, но дорого одевается. Сбережения у него имеются, но, видно, не очень большие. Он не пьет, в карты не играет, в отношениях с женщинами весьма осторожен.

Если ему будет сделано предложение о сотрудничестве с советской разведкой, то, будучи человеком достаточно опытным, он, конечно, поймет, что больших денег, во всяком случае сопоставимых с тем, что он имеет у англи-чан, ему не видать. С идеологической стороны он человек предельно прагматичный и руководствуется в своих поступках преимущественно материальными соображениями.

Даже если Богомольцу будет указано, что вся его деятельность протекала под контролем ОГПУ, он попытается, по выражению Лаго, ускользнуть. Если же станет ясно, что ему грозит разоблачение и полная дискредитация как профессионала, а следовательно, неизбежное расставание с СИС, то он может пойти на сотрудничество с нами.

Мнение Лаго, таким образом, в значительной степени совпадало с настроениями тех работников ИНО, занимавшихся операцией «Тарантелла», которые полагали необходимым предпринять попытку вербовки Богомольца.

Безусловно, приходилось считаться и с тем, что англичан серьезно беспокоили вопросы безопасности Богомольца. ИНО стало известно, что из штаб-квартиры Ин-теллидженс сервис он получил указание осуществить дополнительные меры по зашифровке проводимых им оперативных мероприятий и проверке агентуры. Очевидно, в СИС считались с тем, что советская разведка может предпринять в отношении Богомольца активные действия.

В представленном на рассмотрение начальника ИНО рапорте указывалось, что Богомолец в течение 15 лет службы в Интеллидженс сервис хорошо себя зарекомендовал и это позволило ему продвинуться с амплуа рядового агента до помощника резидента английской разведки. Его оклад составляет 50 фунтов стерлингов в месяц и 200 фунтов выделяются на оперативные расходы. Разведывательная деятельность Богомольца против СССР имеет тенденцию к расширению, хотя она и контролируется в значительной степени сделанными ему подставами, перевербовкой его агентуры и связников. Надо, однако, исходить из того, что у него могут быть еще какие-то возможности, которые нами не перекрываются. Воспрепятствование продолжению его работы вынуждает нас затрачивать все больше и больше оперативных сил и средств. Представляется целесообразным осуществить вербовочный подход к Богомольцу, с тем чтобы не только парализовать агрессию английской разведки на нашей территории, но и (в случае его согласия сотрудничать с нами) придать всей операции совершенно иное качество.

Возможности осуществления этого плана вытекают из нескольких соображений. Проводившиеся на протяжении ряда лет оперативные мероприятия дали возможность частично вскрыть работу Интеллидженс сервис в Прибалтике, Польше, Румынии, Германии и Франции, а также деятельность самого Богомольца. Эти обстоятельства имеется в виду изложить при разговоре с ним представителя советской разведки, подчеркнув, что вся его работа, по существу, фиктивна, никакой реальной пользы английской разведке не принесла, а если СИС об этом станет известно, то он будет полностью скомпрометирован в глазах службы. Эта осведомленность о его деятельности, равно как и те меры противодействия, которые были бы приняты ИНО в случае его несогласия пойти на контакт с нами, не дают ему никаких надежд на сколько-нибудь успешную работу на долгие годы. Это, безусловно, лишает его возможности продолжить службу в Интеллидженс сервис, так как ее заинтересованность в нем как работнике — и ему не хуже нас об этом известно — полностью зависит от ценности добываемых им материалов.

В заключение рапорта указывалось, что удачная вербовка Богомольца могла бы дать такой оперативный эффект, который обеспечил бы дальнейшее еще более результативное проведение операции «Тарантелла», а также разработку интересующих ОГПУ объектов под флагом английской разведки.

Руководство с доводами согласилось. Решение принято. В парижскую резидентуру дано указание провести необходимую подготовительную работу: выяснить обстановку по месту жительства Богомольца, подобрать проверочный маршрут для выхода на личный контакт с ним, организовать не менее чем в двух точках контрнаблюдение на предмет выявления возможного наружного наблюдения за оперработником, наметить пути его отхода в случае возникновения непредвиденных обстоятельств, задействовать А/243 и другие возможности загранаппарата для отслеживания поведения и действий Богомольца после его встречи с советским разведчиком. Для проведения вербовочной беседы с Богомольцем в Париж будет командирован сотрудник центрального аппарата разведки, с которым на месте надлежит тщательно отработать все вопросы проведения операции и оперативного информирования Центра о ее результатах.

Ближе к полудню от особняка на улице Гренель — полпредства СССР отъехал небольшой «рено» с водителем и пассажиром. В это время посольские работники разъезжались и расходились, чтобы перекусить, кто дома, кто в одном из многочисленных парижских бистро. Вначале автомобиль остановился около магазина канцелярских товаров, где были заказаны визитные карточки, а затем по замысловатому маршруту проследовал к одному из книжных развалов на набережной Сены. Там можно было увидеть что угодно: старые французские фолианты, книги из библиотек бывших камергеров и тайных советников, облигации царских займов и ассигнации Временного правительства и даже подшивки «Нивы» за какой-нибудь дореволюционный год. Не нарушая правил поведения, здесь можно было заговорить с любителем старины. А если к этому времени обнаруживался «хвост», как в просторечии называют наружное наблюдение, то вполне нормально выглядела даже и копеечная покупка, например, деникинской купюры с девизом «Единая и неделимая», литографии с изображением императора или взятия Бастилии либо старой почтовой марки с минимальными потерями для личного бюджета.

Выйдя из машины, пассажир заинтересовался весьма оригинальным сувениром: в деревянной рамочке под стеклом был напечатан старинной вязью взятый из какого-то дипломатического документа полный титул царя. Он прочел:

«Божиею поспешествующую милостию, Мы, Александр И, Император и Самодержец Всероссийский, Московский, Киевский, Владимирский, Новогородский; Царь Казанский, Царь Астраханский, Царь Польский, Царь Сибирский, Царь Херсонеса Таврического; Государь Псковский и Великий Князь Смоленский, Литовский, Волынский, Подольский и Финляндский; Князь Эстляндский, Лифляндский, Курляндский и Семигальский, Самогитский, Белостокский, Карельский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятский, Болгарский и иных; Государь и Великий Князь Новогорода-Низовские земли, Черниговский, Рязанский, Полоцкий, Ростовский; Ярославский, Белозерский, Удорский, Обдорский, Кондийский, Витебский, Мстиславский; всея северные страны Повелитель и Государь Иверской, Карталинской, Грузинской, Кабардинской земли и области армянской; Черкасских и горских князей и иных Наследный Государь и обладатель; наследник Норвежский, герцог Шлезвиг-Голстинский, Стормарнский, Дитмарсенский и Ольденбургский, и прочая, и прочая, и прочая».

Прочитал, но не купил, свои могут не понять. После посещения букиниста разведчик в машину уже не вернулся. Убедившись в отсутствии наружного наблюдения, он проследовал на городском транспорте, а потом пешком в район, где проживал Богомолец. Ему предстояло войти в дом Богомольца и, вступив в разговор с хозяином, изложить в соответствии с разработанным планом аргументацию, которая, как предполагалось, могла бы убедить Богомольца согласиться на сотрудничество с советской разведкой.

Выполнение задачи поручено сотруднику ИНО Штейнбергу, к тому времени помощнику начальника этого отдела.

Матус Озарьевич Штейнберг был родом из Бессарабии, в 20-х годах уехал в Бельгию, работал там на металлургическом заводе, вступил в местную компартию и в конце концов был выслан во Францию, откуда выехал в СССР. В Иностранном отделе работал уже несколько лет. Знает обстановку во Франции, владеет французским, энергичный, беспрерывно тормошит начальство предложениями — ему, как говорится, и карты в руки. Очень важно вступить с Богомольцем в диалог, не дать ему оборвать себя с самого начала, позвать консьержа или, хуже того, позвонить в полицию. Поэтому лучше начать разговор на французском. В оперативной переписке Центра с загранаппаратом Штейнберг именовался «Максом».

Богомолец снимал квартиру в доме 13 по улице Колонель Молль. Жена отсутствовала: только позавчера уехала на Лазурный берег и пробудет там несколько дней. Подходя к подъезду, разведчик готовился объяснить консьержу необходимость незамедлительно увидеться с месье Виктором по неотложному делу, хотя тот, надо сказать, привык к тому, что время от времени квартиранта посещают господа со славянским выговором. Но все оказалось проще. Консьерж отошел купить себе сигарет, а его жена, которая в таких важных случаях всегда подменяла мужа, немного замешкалась, готовя любимый луковый суп для супруга. Старомодный ручной звонок звякнул несколько раз, и дверь приоткрылась.

Начальнику ИНО доложена телеграмма из Парижа с пометкой «вне очереди». Сообщалось о встрече «Макса» с Богомольцем:

Пришлось выйти на контакт с Богомольцем не 3 марта, как намечалось, а на следующий день по той причине, что в тот день Богомолец пригласил Лаго к себе домой, и если бы последний отказался от приглашения, то впоследствии это обстоятельство могло бы вызвать подозрение. Все остальное происходило в соответствии с утвержденным планом.

В квартиру Богомольца «Макс» позвонил в десять утра. Хозяин, вероятно, только что позавтракал, был в халате и домашних туфлях. По внешнему виду — гончаровский Обломов. Обмен фразами в передней приводится дословно.

— Месье Богомолец?

— Да.

— Необходимо переговорить с вами по срочному делу.

— По делу? Какому делу? С кем имею честь говорить?

В этот момент «Макс» переходит с французского на русский:

— Виктор Васильевич, дело касается вас и вашей работы, нам обязательно нужно переговорить.

— Ну что же, милостивый государь, дело есть дело, давайте назначим время и место для разговора. В квартире беспорядок, и я не могу, к сожалению, пригласить вас в кабинет.

«Макс» закрывает за собой входную дверь, Богомолец изумлен.

— По какому делу? Ничего не понимаю.

— По разведывательному, Виктор Васильевич.

— Как? Вы от какой разведки?

— Мы оба говорим по-русски, кажется, ясно.

— Русская, но какая?

— Идемте, Виктор Васильевич, здесь неудобно продолжать беседу. А какая разведка, вы прекрасно понимаете.

После этого Богомолец в растерянности приглашает «Макса» в кабинет.

— Моя фамилия Белан, Лев Белан, я представляю советскую внешнюю разведку, которая имеет к вам предложение. Кстати, я давно веду ваше дело, поэтому наберитесь терпения и послушайте, что мы знаем о вашей работе в Румынии, Латвии, Польше, Германии и здесь, в Париже, и что предлагаем.

Разговор был достаточно долгим, по наблюдениям оперработника, Богомолец казался деморализованным.

Он заявил, что в 1917 году сделал ошибку, пойдя против советской власти, и не из идейных соображений, а ради, как он сказал, куска хлеба. Оказался на службе Интеллидженс сервис и создал себе за 15 лет то положение, которое сейчас занимает. Эмиграцию, вернее ее верхушку, он презирает, но что-либо- изменить в своей жизни и пойти на сотрудничество с советской разведкой он не может. Ему никогда не поверят, как не поверил бы и он сам. Для него совершенно очевидно, что как разведчик он уже конченый человек, и нужно думать, как устраиваться в жизни дальше. Вообще у него есть желание уйти из такого беспокойного дела, как разведка, и жить спокойно.

«Слушайте, — заявил Богомолец, — сколько раз я вербовал людей и думал: “Дурак ты будешь, если согласишься”. Ведь вы сейчас так же думаете обо мне: скажет “да”, а сам начнет давать шифровки в Лондон, помчится к Гибсону. Поверьте, на двойную игру с вами я не пойду, ибо это невозможно: все равно узнаете через вашу агентуру. Мы противники, но мерзавцем я не хочу быть».

В заключение беседы «Макс» сказал, что сегодня говорит с Богомольцем как друг, но если он не согласится, то его «взорвут». Расстались по-доброму, Богомолец подал «Максу» руку.

Богомолец, писал «Макс», боится связи с нами, а может быть, не считает свое положение полностью безвыходным. Вначале он, видимо, не был уверен, не провоцируют ли его французы или даже англичане, а может, и РОВС, но предъявленные ему факты эти опасения сняли. Теперь возникает вопрос, хватит ли у него решимости сказать о происшедшем Гибсону и доложить в Лондон. Если да, то дело проиграно, если нет, то он может, конечно, тянуть, но «коготок увяз — всей птичке пропасть».

В пятницу 9 марта Лаго нашел Богомольца в состоянии полной прострации:

— Виктор Васильевич, почему вы не пришли на свидание, ведь мы договорились?

— Чувствовал себя скверно, совершенно не спал.

— Но могли бы позвонить, предупредить.

— Да, да, конечно. Скажите, пожалуйста, и вспомните точно, что знал Аллек о вашей связи со мной перед вашей поездкой в Москву в 1931 году?

— Аллек об этом ничего не знал, так как я ему о нашей связи ничего не говорил, да и вообще та поездка была сделана для «Борьбы» и на средства газеты «Журналь».

— Ну, счастливо вы отделались. У меня есть сведения, что ГПУ знало о вашей поездке.

— Этого не может быть, о поездке, насколько мне известно, знали только Беседовский, Боговут и Бурцев. Неужели нельзя верить Беседовскому?

— Сейчас никому нельзя верить.

— Если даже допустить, что ГПУ откуда-то знало о моей поездке, то оно не знало ни имени человека, по паспорту которого я ехал, ни маршрута.

— Это так. Мы вернемся к разговору. Извините, Борис Федорович, я должен уйти, у меня срочные дела. Увидимся завтра прямо с утра.

В субботу 10 марта встретились в кафе. Не успел Лаго поздороваться, как Богомолец заговорил:

— Борис Федорович, у меня есть неприятная новость. По моим точным сведениям, вы являетесь агентом ИНО. Вы не волнуйтесь. Это не так важно и не изменит наши отношения, но я вас прошу сказать, так это или нет.

— Вы что это, Виктор Васильевич, решили меня разыгрывать сегодня?

— Нет, нет, у меня имеются для этого серьезные основания. Вот, например, одна вещь, которая была ложной, но о которой я вам рассказал, стала известна ГПУ. Это могло стать известно только от вас.

— Да откуда вы это знаете, Виктор Васильевич?

— Видите, я сейчас не смогу сказать в чем дело. Представьте, что появился новый невозвращенец, бывший работник ГПУ, который и рассказал о вас.

— А если это так, то, значит, это очередная провокация против меня как наиболее слабого места среди ваших сотрудников.

— Нет, не вполне так, ибо удар направлен против меня. И вот я сейчас на положении игрока. Направо — проиграл, налево — хочу выиграть.

— Да, но при чем же здесь я?

— Вас я прошу сказать мне правду, и тогда я через вас буду знать, что замышляет против меня ГПУ. Вы поймите, если будет известно, что вы провалились, то вы перестанете быть интересным для ГПУ и вас, выжав, выбросят, а так мы сможем вместе работать.

— Значит, для вас было бы более выгодным, если бы я работал для ГПУ, так, что ли? Ну что же, тогда мне ничего не остается, как пойти вербоваться.

— Нет, вы меня не поняли. Мне нужно знать правду. Если вы служите в ГПУ, то мы будем сообщниками.

— А может быть, вы уже служите там и меня вербуете? Так и скажите.

— Да нет же, я понимаю, что могут быть разные обстоятельства. Вас, может быть, вынудили, используя родственников, сестру например.

— Да какие же у вас данные, что я служу в ГПУ?

— Да вот какие: все ваши линии — это «липа».

— Ну так я-то здесь при чем? Мои линии там, я их уже не видел два года. Может быть, они за это время связались с ГПУ. Что же касается сестры, то если бы она могла приехать сюда...

— Да, да, если бы она приехала.

— Ну это вы бросьте, уважаемый Виктор Васильевич. Вы уже составили себе целый план. Я, дескать, связан с ГПУ, которое держит как бы заложницей мою сестру, и вот я хочу ее вызволить и тогда расскажу об отношениях с ГПУ. Оставьте это. Я только хотел сказать, что здесь я мог бы спросить сестру, есть ли у нее отношения с ГПУ.

— Скажите мне «да», что вы работаете с ГПУ, и я продолжаю связи со всеми вашими линиями. Скажете «нет», так я рву все связи.

— Если так, то я говорю «нет».

— Да вы подумайте, в таком случае ваше жалованье можно было бы удвоить.

— Слушайте, Виктор Васильевич, не надо меня разыгрывать. Что вы повторяете сцену Порфирия Петровича с Раскольниковым и собираетесь меня убедить в том, что я служу в ГПУ! Если вам это нужно, то я готов идти аген-туриться, но не быть там и сказать, что «да», я не могу. Вы вместо того чтобы устраивать такой психологический экзамен, просто сказали бы, какие у вас имеются сведения от вашего невозвращенца, и мы бы по-приятельски поговорили, что и как делать.

— Должен вам сказать, что психологический-то экзамен вы выдержали, но все-таки я не могу вам вернуть всего доверия. Я вам доверял на все сто процентов, а теперь у меня к вам доверия на девяносто девять.

— Ну, положим, вы говорите неправду. Вы никогда не доверяли мне на все сто процентов. У вас доверия было не больше чем на пятьдесят. Иначе вы не закрывали бы письма рукой, когда писали адреса, а теперь у вас неожиданно доверие ко мне упало еще на лишних два процента. Так вот, зная, что вы человек страшно недоверчивый, я не ударю палец о палец, чтобы изменить этот процент. Пусть это сделает время. Вот присылают сюда какого-то типа, который вызубрил наизусть какие-то данные, и хотят этим подействовать на меня. Играют в патриотизм. Да и вообще, что я имел с ИНО? Ведь я против него никогда не работал.

— А как вы объясните, почему ГПУ знает все мои адреса, начиная с рижского?

— Я всех ваших адресов не знал, этим не интересовался и писал на те, что вы мне давали. Когда я был в Риге у нашего друга Гибсона, он мне сказал, что ГПУ вас там выследило и обложило «латышскими стрелками». Ему, очевидно, виднее. Странно, что вы киваете теперь на меня.

— Ну-ну, не обижайтесь, приходится прокручивать все варианты.

— Вообще-то я просил бы наконец сказать, называли ли вам мою фамилию?

— Фамилий называлось много, в том числе и ваша. Кроме того, мне сказали, что стараниями ГПУ меня выпроваживают из Парижа (этого Лаго не знал, Богомолец явно проговорился о том, что французские власти, со слов Гибсона, якобы намерены потребовать его высылки из страны и что англичане предприняли немалые усилия, чтобы уладить дело).

— Ну так вот, видите, опять несуразица. Если я служу в ГПУ, зачем вас уводить из-под моего наблюдения? Как хотите, но один процент доверия надо прибавить.

— Это правда. Но все это пустяки. В вашем деле мне странным показалось ваше запоздание на одну неделю с выездом из Москвы.

— Но ведь я же вам рассказывал, что считал визу на выезд простой формальностью и пришел ее получать в день отъезда, а оказывается, на это нужно три дня. Пришлось задержать отъезд.

— Ясно, что удар направлен против меня.

— Понятно. Хотят дезорганизовать вашу работу и вселить недоверие к вашим ближайшим сотрудникам. Несомненно, этот человек подослан ГПУ с целью провокации.

— Ну а дальше что? Думают предложить работать на них. Так у них не будет доверия ко мне, как у меня к ним. А потом ведь я не могу предавать своих людей. И как я буду смотреть в глаза Гибсону?

— Разговор разговором, но у меня на сегодня есть один маленький вопрос. Надо бы послать деньги Вишневскому.

— Нет-нет, не стоит. Потом посмотрим.

— Вот видите, уже началась дезорганизация работы.

— Ничего, это мы успеем сделать после моего возвращения. В понедельник я еду в Прагу. Заходите к моей жене. Она ничего не знает. К концу месяца я буду здесь. Подумайте обо всем, о чем мы говорили, и боже сохрани сказать хотя бы слово кому-либо. Вы сами понимаете, что об этом надо молчать. До свидания.

Богомолец выехал в Прагу, где, как он выяснил, по делам службы находился Гибсон.

Богомолец приехал в Прагу 11 марта 1934 года, на вокзале его встречали Гибсон с женой, а также барон Гольц. Первые слова Богомольца:

«ГПУ знает обо мне все, там известны все мои адреса в Румынии, Германии и, главное, в Риге. Знают даже, что ряд людей был взят для работы в Прибалтике и в Германии. Я уверен в своих помощниках (он имел в виду Гольца, Васильева и Лаго), а утечка сведений, судя по некоторым предположениям, произошла из румынских спецслужб, где у советской разведки, очевидно, имеется хорошая агентура».

Гибсон интересовался, почему именно к Богомольцу был сделан подход, что за этим стоит, каковы могут быть последующие действия чекистов. От ответов на эти вопросы во многом зависело его и Богомольца реноме как разведчика. Последний мог только высказать предположение, что тот объем работы, который он делал для английской разведки с неизбежными в таком большом деле неудачами (а они были), позволил собрать на него приличное досье. Он аккуратно, но все же дал понять английскому коллеге, что, видимо, его работа беспокоит большевиков, а следовательно, он имеет ценность для СИС и заслуживает полного доверия, что и доказал обращением к своему руководителю в сложившейся экстремальной ситуации.

Гибсон, разумеется, поддержал его, одобрил линию поведения. Некоторое время они еще порассуждали о тех утечках, которые имели место за многолетнюю службу Богомольца у англичан. Пришли к обоюдному согласию в том, что советские органы госбезопасности как за рубежом, так и внутри страны работают очень напористо, изобретательно и широко. Они не без успеха отслеживают деятельность организаций и лиц, ведущих антисоветскую работу, не говоря уже об активности иностранных разведок. Гибсон подчеркнул, что в вербовочной работе теперь, как никогда раньше, нужна большая осмотрительность, конспиративность, осторожность. Он даже употребил услышанную им от русских поговорку «Семь раз отмерь, один отрежь». Вроде бы это звучало неким упреком Богомольцу, хотя прямо ничего сказано не было.

Богомольцу были заданы вопросы о его помощниках, которых тот охарактеризовал с положительной стороны. Гибсон много говорил об освещении внешней и внутренней политики СССР с точки зрения британских интересов, но, как показалось Богомольцу, как-то вяло, без прежней определенности. Ясно, что после всего происшедшего он осторожничает, не желая ангажироваться. Надо ждать решения штаб-квартиры, а оно, как допускал Гибсон, может оказаться и неблагоприятным. Ему лично было бы жаль потерять такого помощника, как Богомолец, но разведка — область жесткого противостояния и потери неизбежны. Впрочем, в любом случае его протеже останется под контролем Интеллидженс сервис. Слишком много знает.

У Богомольца сложилось впечатление, что англичане не пойдут на полный отказ от с таким трудом созданной системы разведывательных операций против СССР с использованием опытных разведчиков из числа русских эмигрантов. Пока еще этот способ действий, конкретно в его случае, приносил определенные положительные результаты и, что особенно важно, обеспечивал поступление политической, экономической и военной информации непосредственно из СССР. А это в штаб-квартире разведки ценилось.

После беседы Гибсон и Богомолец немного прошлись по центру Праги, зашли в пивную, завсегдатаем которой, как говорили, был бравый солдат Швейк. Здесь можно было выпить пильзенского из кружки, которую жаловал сам солдат, большой кружки времен императора Франца Иосифа, с оловянной крышкой. Неважно, что таких кружек иногда оказывалось несколько. Ведь какой-то из них Швейк все же пользовался. Деталь, правда, состояла в том, что любимая кружка героя романа стоила в два раза дороже. Пиво, как всегда, было отменное. Гибсон заказал именно такую кружку, как бы подчеркивая свое личное расположение к Богомольцу.

Расстались хорошо. Богомолец возвращался в отель и думал о том, как иногда складывается жизнь человека. За прошедшее после окончания Гражданской войны время перед его глазами прошло немало судеб, которые заставляли задуматься о своем месте в этом мире.

Вот только что они сидели с Гибсоном в кабачке, процветание которому обеспечил помимо своей воли автор популярного произведения. А если задуматься, то какие интересные повороты бывают в жизни. Ведь Гашек служил в австро-венгерской армии, воевал на русском фронте, попал в плен, вступил в одну из чехословацких воинских частей, сформированных тогда в России. Позже они стали теми самыми белочехами, которые помогали адмиралу Колчаку, а потом сами же сдали его большевикам. Некоторое время Я. Гашек сотрудничал в газете «Чехослован», выходившей в Киеве. Богомолец занимался тогда журналистикой, писал в киевские газеты небольшие заметки, постоянно сотрудничал в шульгинском «Киевлянине». Лично Гашека он не знал, но газету, когда она попадалась в руки, просматривал. И человек с таким прошлым стал красным комиссаром, служил в Красной армии, принял революцию в России. Когда Богомолец оказался в Стамбуле, чешский писатель, совершенно случайно пришедший сегодня на ум, вернулся на родину. Написал блестящий по всем меркам роман «Похождения бравого солдата Швейка», его будут помнить долго, может быть всегда. Дома автора встретили не очень-то хорошо, но жил, работал, дышал воздухом родной земли, в ней покоится.

Видимо, вопрос, кому и как служить, будет до конца дней будоражить Богомольца, то отдаляясь, то стуча в виски.

Поразительную осведомленность ОГПУ о работе Богомольца на Интеллидженс сервис Гибсон связывал с присутствием в своем центре агента советской разведки, о чем он говорил уже давно, имея на то собственные доводы. На этом он настаивал и теперь, когда объяснялся с руководством по поводу вербовочного подхода советской разведки к Богомольцу. Сам Богомолец утверждал, что утечка идет от румын, не возражал и против версии своего шефа.

Контролировать дальнейшие события ИНО мог, располагая решением штаб-квартиры СИС в отношении Богомольца, его объяснениями, содержанием его разговоров с Гибсоном и Лаго, бесед Гибсона с Гольцем, а также перепиской последнего с Васильевым — другим помощником Гибсона. В этом квинтете у ИНО было два источника: А/243 и И/308 (Лаго и Гольц). Гибсон направил в Лондон рапорт Богомольца с изложением обстоятельств подхода к нему советской разведки, сопроводив его таким своим заключением: хотя он и считает Богомольца расконспирированным, тем не менее полагает, что следует «принять этот дерзкий вызов со стороны противника». Звучало очень дипломатично, но однозначно в пользу Богомольца.

Ответ из Лондона не заставил себя ждать и был весьма неприятен для Гибсона: «Работу с Богомольцем прекратить». Этот ответ вынуждал Гибсона просить личного свидания с руководством службы, которое ему разрешили, и он отбыл самолетом в Лондон.

А Богомолец вернулся из Праги в Париж и ждал ответа, который должен был привезти Гибсон. Он опасался вторичного визита к нему работника ИНО и попросил Лаго ежедневно приходить к нему домой с утра: «Нужно будет завести разговор, — наставлял он Лаго, — а тем временем сообщить в “Сюртэ женераль”. Это можно будет сделать только в случае, если вы будете рядом». Поэтому он и просит его быть на квартире.

С Лаго он делится своими оценками ситуации.

Из того, что по его работе в Румынии ИНО известны даже псевдонимы его сотрудников, он делает вывод, что где-то в руководстве румынской разведки есть советская агентура. О его последующей деятельности в Прибалтике и Германии знают такие подробности, которые не были известны полностью ни одному из его ближайших помощников в отдельности. Следовательно, остается предположить, что советская разведка имеет своих людей в штаб-квартире Интеллидженс сервис, и здесь он склонен согласиться с мнением Гибсона, у которого это — идея фикс.

Из Лондона Гибсон привозит неутешительный ответ. Руководство осталось при прежнем мнении.

Пока Лаго дежурил на квартире у Богомольца, у того было достаточно времени, чтобы излить душу. Дело кончено. Ответ, который привез Гибсон, показал, что ГПУ может радоваться. Ему отказали. Гибсон ужасно расстроен. Все его старания ни к чему не привели. Лорд, так Богомолец по примеру Гибсона стал называть руководителя СИС, сказал, что, как это ни печально, но Богомолец сильно скомпрометирован и работу с ним надо приостановить. Свое положение Богомолец считает ужасным. Он не может бороться с ГПУ: оно сильнее его. Ясно, что у него где-то произошел провал, но где — не знает. В своем сотруднике в Варшаве он уверен. Это офицер Дроз-довского полка, у него нет оснований работать с большевиками. Он не сомневается в Лаго и сказал об этом Гибсону. Полностью доверяет он и фон Гольцу в Праге. Остается, как ни крути, предположить наличие советской агентуры в Лондоне.

Барон тем временем пишет письмо Богомольцу, в котором сообщает, что в Праге к нему приходил Гибсон, пили кофе по-варшавски. Сами-то варшавяне этого рецепта, говорят, не знают, видно, свои же эмигранты и придумали. Чеховская героиня, как известно, желала кофею с немножечком коньяку. Здесь компоненты те же, только в обратной пропорции. Видно, поддали мужики. Говорит, Гибсон бросил фразу: «Да-да, противник страшно силен. Дошло до того, что самого Лорда поставил перед крайне неприятной ситуацией».

Богомолец стал уговаривать Лаго продолжать сотрудничество с ним. Сказал, что если отпускаемые Лаго по взаимной договоренности 1200 франков разделить на троих, то есть на Вишневского, Калужского и летчика, то такие деньги он найдет, и Лаго на этот счет беспокоиться не надо. Поговорим с поляками, у них он, Богомолец, всегда может получить место эксперта по советским делам, а значит, и деньги. Есть возможность работать с румынской военной разведкой, но это менее желательный вариант. Ничто не мешает вступить в контакт со 2-м бюро здесь, в Париже. У него, Богомольца, есть сведения, полученные, кстати, от Гибсона, что начальником русского отдела этого бюро вскоре будет назначен майор Кюри, которого он знает еще по Бухаресту. Что касается французов, то это были, пожалуй, иллюзии, а вот поляки и румыны готовы были платить, правда немного.

Очевидно, англичане решили проверить всю агентурную сеть Богомольца с помощью других разведслужб. Поляков, на которых завязаны практически все связники, совершающие ходки на советскую территорию, французов, поскольку один из его, надо сказать, наиболее результативных работников — Лаго — постоянно живет в Париже, где ОГПУ действует весьма активно.

Богомолец уезжает из Парижа, но куда именно, не говорит. Сказал Лаго, что если тот получит сообщение от Вишневского или летчика, то надо сделать копии и отдать жене, она перешлет ему. На столе Богомольца Лаго обнаружил листок с телефоном варшавского пансионата 25-6-10, из чего делает вывод, что Богомолец поехал договариваться со 2-м отделом польского Генштаба. Возможно, оттуда проследует в Бухарест для встречи с румынами, — во всяком случае, фамилии руководящих работников военной разведки и сигуранцы Мурузова и Биано упоминались в связи с возможным интересом к его информационным источникам. Называл он и Гусареску, ставшего начальником бюро политического осведомления при премьер-министре.

Богомолец раздумывает, не пойти ли в «Сюртэ» и тоже посоветоваться насчет своего будущего, но, видимо, сомневается в пользе такого шага. Насколько Лаго известно, отговаривает его и Беседовский, с которым Богомолец как-то затеял разговор на эту тему. А пока попросил пойти в контрразведку Лаго, рассказать там обо всех новостях и посмотреть на реакцию французов. Все время повторяет, что работа Интеллидженс сервис по СССР в значительной мере дезорганизована, во всяком случае до тех пор, пока не обнаружится источник осведомленности советской разведки.

Несколько интересных деталей для анализа ситуации добавляет пражская резидентура ОГПУ, у которой на связи находится «Флейта» (барон фон Гольц). Складывается впечатление, что Гибсон и Богомолец сохранят деловую связь, хотя сказать сейчас, в какую форму это может вылиться, трудно. Когда Гибсон был у барона и предлагал продолжить сотрудничество с ним, то обронил, что с Богомольцем есть на этот счет договоренность. Барон согласился, и Гибсон тут же определил ему жалованье в 85 фунтов ежемесячно, а это больше прежнего. Богомолец наверняка будет стремиться сохранить Гибсона и на будущее в качестве потребителя своей информации. Но одновременно возникает ситуация, когда сам барон может выдвинуться. Загранаппарат полагает, что вряд ли барону удастся получать копии важных сведений, но Гибсон с нашей подачи может по-прежнему, по мнению Гольца, «быть поглощателем дезинформации».

Богомолец просит барона сообщить Гибсону, что он даром времени не теряет и пытается, насколько ему доступно, выяснить причины своих несчастий. Картина, по его словам, получается мрачная. Противник — везде. Призывает Гольца к дополнительным мерам предосторожности. Какая бы трущоба ни была, но есть там прислуга, жильцы. А кроме того, предупреждает он Гольца, может быть и слежка: «Иногда хорошего хвоста и не заметишь». Если говорим по телефону, то давай только на румынском, береженого Бог бережет. Беспокоится, откуда жена Гибсона взяла, что его, Богомольца, супруга Хая на нее сердится. Что за чушь, мы будем рады видеть миссис Гибсон. Похвалил барона за то, что тот по-прежнему считает его, Богомольца, своим руководителем, подчеркивает, что Гибсону об этом известно и он ничего против не имеет. В Центре обратили внимание и на фразу в письме Богомольца к барону о том, что он будет поддерживать связь с полковником, то есть Гибсоном, и в дальнейшем.

В то же время в беседах с Лаго и письмах к Гольцу Богомолец все время повторяет, что его агентура в Москве происшедшим не затронута, он вот-вот ждет поступления информации от Вишневского, Калужского и Княжина. Сказал, что сведения, которые приходили от этих источников, штаб-квартирой СИС всегда ценились. С такой агентурой, мол, не пропадем, да и с англичанами со временем все устроится. Они умные люди и поймут, что такими возможностями не бросаются. Ну а что касается желания проверить все линии, то такова обязанность любой разведки, когда речь идет о провале. Нужно это пережить, и он надеется на солидарность своих добрых друзей, каковыми считает Лаго, Гольца, Васильева.

Лаго, наблюдающий Богомольца в Париже, пишет, что он под влиянием жены не меняет стандарта жизни, расходы четы весьма существенны: прислуга, театры, рестораны. Считает, что скоро денежные дела заставят Богомольца определиться. Он полагает, что Богомолец наводку англичан на поляков и румын понял и сейчас просто организует все это наиболее приемлемым с его точки зрения образом. Англичане же, кажется, посодействовали продлению ему вида на жительство во Франции.

Эти наблюдения подтверждаются некоторыми замечаниями Васильева в его письме барону. У Богомольца, по его словам, настроение скверное, но это и понятно. Он лично уверен, что больше всех морочит голову мужу Хая. Вот сейчас наступает для нее экзамен на звание хорошей жены, который она, конечно, не выдержит. Хотя ее благоверный утверждал, что русские жены не так хороши, никуда не годятся и только иностранки, мол, на высоте положения. Самой-то ей не приходилось еще перенести того, что испытали «плохие русские жены», всякие Галлиполи, Константинополи: жизнь без куска хлеба и гроша в кармане.

Васильев признается Гольцу, что у него в голове полный ералаш в связи со всей этой историей, уходить от активной работы нельзя, ибо это значит - играть на руку большевикам. Наоборот, своей дальнейшей работой и он, и барон должны помочь Богомольцу выяснить причину случившегося. Надо понимать, что все более или менее интересные линии созданы Богомольцем, об этом ему, Васильеву, сказал Гибсон.

Сам Васильев настроен оптимистично. Спрашивает коллегу, отчего тот не заведет себе радиоприемник. Они с женой это сделали и очень довольны. Слушают все. Правда, сейчас, после выдумки с перераспределением радиоволн, ничего не поймаешь. Скверно, что оперу из Москвы стало плохо слышно: забивает Берлин, Рим, Бухарест, но все-таки недавно довелось прослушать «Князя Игоря».

Шеф, предсказывает Васильев, постепенно выйдет из шока. Говорят, придумал какую-то беспроигрышную систему игры на скачках. Сразу же просадил 1000 франков, но уверен, что впереди большой выигрыш. Наверняка получит взбучку от жены.

В руководстве французской контрразведки произошли изменения. На посту генерального контролера Аллека сменил Профизье, который поручил Лаго комиссару Саниасу. Тот несколько раз интересовался занятиями Богомольца. Лаго попадал в затруднительное положение, он опасался, что игра за спиной Богомольца может плохо кончиться. У СИС свои отношения с «Сюртэ», и трудно сказать, чем могут обернуться его услуги французам. Лаго рекомендовано поставить Богомольца в известность о том, что в «Сюртэ женераль» им интересуются, тем более как-то Богомолец сказал, что хотел бы через Лаго иметь выходы на эту службу.

Получив такое сообщение, Богомолец очень заволновался и объявил Лаго, что он готов делать для «Сюртэ» все, только бы его оставили в покое. С этой стороны Лаго себя обезопасил. А ему надлежит освещать деятельность Богомольца для французской контрразведки в тех пределах, которые не мешают выполнению стоящих перед ним задач.

Лояльность Лаго оценена, у «Сюртэ» теперь есть свои возможности наблюдения за Богомольцем. Коллег из СИС нужно, конечно, выслушивать, но хорошо иметь и свою информацию.

На квартире Богомольца стоит небольшой сейф, где, вероятно, хранится текущий архив, копии информационных сообщений, переписка и прочее. Поскольку Лаго подолгу находится в квартире, то установить тип сейфа, номер и серию замка не проблема. Решено вскрыть сейф в отсутствие Богомольца и сделать выемку, хотя полной уверенности в том, что он не хранит наиболее важные документы в банке, не было. Оказалось, что сейф куплен на фирме «Ротео», ключ типа А-24, остальное — дело техники. Некоторые затруднения могут возникнуть: например, компания может в соответствии с обычной практикой предложить прислать на дом своего мастера. Но Лаго с этим справляется, и запасной ключ вскоре оказывается у него в кармане.

В Центре развитие отношений Лаго с «Сюртэ женераль» получает одобрение. Руководство ИНО полагает, что ему полезно иметь контакты с французами. Кроме всего прочего, считалось, что это укрепляет положение Лаго в стране. Но за этими контактами надо внимательно следить и быть в курсе всех нюансов. Сейчас все эти вопросы переплелись в связи с теми событиями, которые коснулись Богомольца, приведя к приостановке работы Интеллидженс сервис и с Лаго. Он в этой ситуации должен был как минимум «сохранить лицо» и дальнейших своих действий от французов не скрывать. Ведь последствия вербовочного подхода к Богомольцу были пока до конца не ясны и могли возникнуть всякие неожиданные повороты.

В письме к Гибсону Лаго сообщал, что получил уведомление от Богомольца об окончании его службы в известном учреждении с 1 апреля 1934 года. Эта неожиданная информация поразила своей внезапностью и той манерой, в какой была изложена. Ввиду того, писал Лаго, что он имеет честь быть лично знакомым с мистером Гибсоном, он хотел бы попросить у него некоторых объяснений. Он напоминает, что совместная работа продолжалась около трех лет, и за это время он исполнил ряд поручений, связанных с риском для жизни его и тех людей, которые доверились ему. За это время ему ни разу не было сказано, что его работой недовольны. И вот теперь объявляют, что он не нужен, его, по сути дела, выбрасывают, даже не соблаговолив пристойно решить денежные дела, не говоря уже о судьбе упомянутых людей, продолжающих работать на службу. Зная мистера Гибсона как старого работника и джентльмена, он, Лаго, хотел бы спросить, находит ли коллега приемлемым такой метод прекращения отношений с лояльным сотрудником. Одновременно Лаго хотел бы засвидетельствовать свое уважение господину Богомольцу, который в этот неприятный момент нашел возможным из своих средств заплатить причитающиеся ему суммы за последний месяц.

Гибсон сразу же сообщил Богомольцу о том, что получил письмо от Лаго и просил (сам он ответить не может) разъяснить Лаго, что от него, Гибсона, в данном случае ничего не зависит и прекращение сотрудничества его ведомства с ним — это решение руководства.

Лаго высказывает предположение, не лишенное некоторых оснований, что история с отставкой Богомольца разыграна штаб-квартирой СИС с целью выяснения, где же произошел провал в работе, и проверки своих сотрудников.

С санкции Центра Лаго напросился в «Сюртэ», встретился с комиссаром и, рассказав об извещении, полученном от английской секретной службы, спросил, не могли бы его источники в СССР представлять интерес для французских служб. Саниас поспешил доложить о предложении Лаго своему начальнику, и тот принял его на следующий день. Профизье сказал, что, возможно, вопрос о связях Лаго мог бы заинтересовать их 2-е бюро, ведь его отдел занимается внутренними вопросами. На слова Лаго о том, что он, конечно, понимает различие в функциях подразделений, но ему не хотелось бы идти без рекомендации, был получен ответ: он может сослаться на свое длительное сотрудничество с аппаратом генерального контролера и, кроме того, о нем предупредят. На следующий день Лаго попросился на прием.

Вскоре его посетил сотрудник «Сюртэ», который, очевидно, проверял Лаго по домашнему адресу. Спросил о том, какие вопросы он хотел поставить. Лаго коротко повторил. Ему вручено извещение. В нем говорится, что получателю сего надлежит явиться в бюро на улице Юни-верситэ, 75, предъявить повестку консьержу, который и сопроводит его к месье Даниэльсу.

Комиссар попросил изложить все сказанное Лаго в письменном виде, что тот и сделал. Он сообщил, что с 1931 по 1934 год сотрудничал с Интеллидженс сервис под руководством офицера Гарольда Гибсона, связь с которым осуществлялась через его помощника Богомольца, проживающего в Париже. За эти годы им, Лаго, были приобретены источники информации в СССР, куда он ездил нелегально, об этом «Сюртэ» хорошо известно.

Теперь у него, Лаго, возникает вопрос, что делать с его людьми в Советском Союзе. Поэтому он и спрашивает, не могут ли они заинтересовать французские службы. Согласиться с Богомольцем и работать с ним дальше он не может, так как не знает точно, кому теперь тот будет служить: сегодня это поляки или румыны, завтра японцы, а там, может быть, и гитлеровцы.

Лаго попросили присмотреться к Богомольцу. На вопрос, какие темы входили в сферу его интересов, Лаго ответил: внешняя и внутренняя политика СССР, внутриполитическое положение в стране, деятельность руководящих партийных и государственных органов, состояние экономики и отдельных отраслей промышленности, особенно выполняющих оборонные заказы, сведения о видных деятелях ВКП(б).

Было совершенно ясно, что англичане займутся проверкой всей агентурной сети Богомольца, а также и Лаго, используя имеющиеся у них возможности, и в первую очередь дружественные французские службы.

Первый тревожный сигнал поступил от одного из закордонных источников ИНО. Он сообщил, что французская контрразведка внимательно следит за неким Лаго и очень интересуется его деятельностью, подозревая его, очевидно, в связи с советской разведкой. Вполне возможно, сообщал источник, что в ближайшие дни против упомянутого Лаго будут приняты жесткие меры.

Центр дает срочное указание в резидентуру о предельной осторожности. Французы могут проверять связи Лаго, за ним наверняка установлено наружное наблюдение, и он может притащить «хвост» на встречу с нашим работником. Резидентура отметила, что сам Лаго пока ответа на свое письменное обращение не получил, но все же надеется на более или менее положительный результат. Однако эти надежды могут оказаться тщетными. Лаго предупрежден обо всех возможных мерах предосторожности. Предпринимать что-то еще в сложившейся ситуации, очевидно, не стоит и просто поздно. Остается ждать развития событий.

Короткая телеграмма из Парижа положила конец всем даже слабым надеждам: Лаго высылается из страны по решению министерства внутренних дел в недельный срок с мотивировкой «нежелательный иностранец».

К Лаго домой явился инспектор полиции и попросил пройти вместе с ним в префектуру. Там ему предъявили постановление о высылке с указанием на незаконный въезд во Францию без визы.

Уведомление о высылке Б. Ф. Лаго из страны

Лаго еще раз попытался связаться с «Сюртэ», но Профизье отказался его принять. Через секретаря он сообщил, что «Сюртэ» к высылке Лаго отношения не имеет.

Лаго сообщил о своей высылке Беседовскому и Богомольцу. Первый начал хлопотать за него. Как сказал Беседовский, хотя в его откровенности Лаго уверен не был, особых причин, мол, для высылки нет, а главное — это проверка в МИДе на предмет выявления лиц, въехавших во Францию без должного оформления документов и получивших возможность остаться на жительство. В их число вошли те, кто получил такое разрешение по представлению различных ведомств, в том числе и «Сюртэ женераль». Вместе с Беседовским они составили прошение о пересмотре решения, просил за него и месье Лондон из газеты «Журналь», которому он так помог когда-то со сбором материалов по Коминтерну. Богомолец заявил, что высылка ничего не меняет в их отношениях и он просит Лаго продолжить сотрудничество с ним.

В свое время Лаго хорошо поработал на отдел документации советской нелегальной разведки. Исходя из собственного опыта и знаний, он направил в Центр подробные сведения о порядке получения французских виз, вида на жительство, прописки и выписки, въезда и выезда, получения корреспонденции и о высылке нежелательных персон.

Последняя, как он писал, имела три вида:

По решению префектуры полиции в случае нарушения закона о контроле за иностранцами, в том числе въезде без визы и паспорта. Она может быть отменена распоряжением самой префектуры, «Сюртэ женераль» и высших инстанций. Документ пишется на голубой бумаге.

Префектурой по представлению «Сюртэ женераль» или согласованию с этой службой. Такое решение может быть отменено только министром внутренних дел, то есть в конечном счете той же «Сюртэ». Документ на зеленой бумаге.

Решением совета министров по представлению министерств: военного, иностранных и внутренних дел. Оформляется в исключительно важных случаях и может быть пересмотрено только советом министров или президентом. Печатается на белой бумаге.

Лаго получил белое уведомление.

Решение о высылке утверждено окончательно и пересмотру не подлежит. Лаго считает, что это последствия неосторожных, как он выразился, действий в отношении Богомольца. Положение у него тяжелое, так как фактически он не имеет возможности куда-либо выехать. Срок действия Нансеновского паспорта кончается через неделю, и никакое консульство не даст визы. По его австрийскому паспорту ехать весьма опасно и можно непосредственно познакомиться с французской пенитенциарной системой, проще говоря, попасть в тюрьму. Ехать через франко-бельгийскую границу нелегально после убийства в Марселе югославского короля Александра и министра иностранных дел Франции Барту рискованно, так как полиция ужесточила контроль и поголовно проверяет всех, пересекающих границу, на предмет возможной причастности к этому террористическому акту.

В отношении того, как поступить с Богомольцем, у него имеются два варианта.

Первый вариант. Окончательный «разгром» всей работы Богомольца. Все его «линии» прерываются, и он лишается таким образом всех «источников». В Париже через НКИД властям сообщается о той работе, которую ведет Богомолец. Французы, по мнению Лаго, с большой долей вероятности предложат ему покинуть страну. Далее представить во 2-е бюро польского Генштаба копии информационных сообщений и кое-что из его досье, из чего будет следовать, что Богомолец почти десять лет находится под колпаком ОГПУ. Это можно сделать или с помощью анонимного письма, или через него, Лаго, то есть тогда расшифровать его как сотрудника ОГПУ. Такой же шаг можно предпринять и в отношении румын, чтобы заблокировать возможность продолжения сотрудничества Богомольца с ними.

Второй вариант. Последний раз предложить Богомольцу сотрудничать с ИНО. Его настроение сейчас отлично от того, какое было в марте, когда его пытались вербовать. Богомолец очень надеялся, что англичане «оценят» его неподкупность. Сейчас же, по наблюдениям Лаго, он отчетливо осознает, что является всего лишь агентом иностранной державы и работает против своей страны. А когда стал ненужным, его просто выбрасывают как хлам. Внутренне он ждал второго прихода работника ИНО. Фактически его удерживает пока только страх перед арестом местной контрразведкой в случае, если он станет работать на советскую разведку.

Соображения Лаго принимаются к сведению, но оставляются без последствий, что в конкретно сложившейся ситуации вполне логично и оправданно. Расшифровывать операцию «Тарантелла», равно как и предпринимать еще один вербовочный подход к Богомольцу, признается нецелесообразным.

У самого Лаго имеются две реальные возможности.

Одна — выехать по своим старым документам в Швейцарию и продолжить сотрудничество с Богомольцем.

Другая — сжечь все мосты и ехать домой, оставляя Богомольца, а следовательно, СИС и другие иностранные разведки, с которыми он сотрудничал, в неведении. «Агентура», задействованная в операции, продолжает функционировать. Окончательные решения по всему делу будут приняты после прояснения ряда вопросов. Склоняются к этому варианту.

Центр принимает решение об отзыве Лаго в Союз. Вопрос о его дальнейшем использовании будет решен в Москве.

Из Парижа сообщается, что Лаго отбывает из Марселя, указав в качестве конечного пункта следования Стамбул. Там он без труда получит советскую визу, о чем позаботится Центр, и отбудет в Одессу. Через Германию ехать небезопасно. Отъезд из Франции организован так, чтобы Богомолец не понял, куда Лаго уехал. Лаго оставит ему записку, что французы его «настигли», он вынужден «убраться» и уезжает в Италию. С итальянской территории, для чего будет подключена резидентура в этой стране, он напишет, что местная полиция все же его «накрыла». Богомолец едва ли что-либо сможет проверить, Лаго «исчезает» и тем самым выводится из оперативной игры. Богомолец наверняка будет связываться с легендированной агентурой в СССР, и операция, таким образом, может получить продолжение уже без участия Лаго.

Выезд А/243 в СССР по предложенному варианту санкционирован. Заместитель начальника ИНО Слуцкий просит начальника погранвойск НКВД Фриновского дать распоряжение КПП Одесского порта о пропуске без досмотра австрийского гражданина Раймунда Фишера, прибывающего из Стамбула 13 декабря 1934 года на пароходе «Франц Меринг».

Уже в Москве Лаго представляет подробный отчет об особенностях паспортно-таможенного контроля и визового режима при следовании через Турцию и предпочтительности использования этого маршрута в экстренных случаях.

И еше одно весьма важное сообщение, которое, несмотря на драматизм своих собственных обстоятельств, сделал Лаго, было связано с недавним покушением хорватского террориста в Марселе на министра иностранных дел Франции Барту и югославского короля Александра. Информация настолько значима, что ее в виде спецсооб-щения незамедлительно докладывают наркому Ягоде, а затем политическому руководству страны.

В нем говорилось, что Беседовского посетил некий господин, связанный с РОВС в Югославии, предложивший ему принять участие в акции, цель которой — доказать связь организаций хорватских эмигрантов, имеющих террористические группы, с Коминтерном. Для этого Беседовский должен опубликовать в западной прессе статью, где было бы указано, что из своего опыта работы в НКИДе он якобы знает о существовании такой связи. Беседовский от участия в этом деле отказался.

Теперь, если эта фальшивка появится где-то, то для НКВД будет ясно, откуда дует ветер, и можно будет подготовить контрмероприятия, а если нужно — то и опровержение, подтверждаемое фактами.

От представителя СИС в Париже Богомолец узнал, что англичане сообщили по своим каналам румынам и полякам, с которыми он, собственно, сотрудничал по указанию Интеллидженс сервис, что «хотя он и ушел с английской службы, но без всякой специальной вины и против него никаких возражений нет». Для Богомольца это было все же ободряющее известие, он даже подумал, что сотрудничество с такой опытной разведслужбой, как английская, при всех непредсказуемых поворотах в этой области имеет свои преимущества. Он рассудил, что как румыны, так и поляки могут вовсе и не поверить в то, что англичане отказались от сотрудничества с ним. Логика размышлений скорее всего приведет их к выводу, что англичане несколько отодвигают его в тень, чтобы задействовать затем в каких-то других операциях. Возможно, посчитали, что он слишком засветился на активной работе с территории сопредельных с СССР государств и ему лучше поработать на некотором отдалении. Перемещение во Францию вроде бы подтверждало такое предположение, тем более что он владел французским языком.

Но если англичане сказали своим польским и румынским партнерам больше, чем предполагал Богомолец, то и это не трагедия. Ведь он дал отпор вербовщику из ГПУ. Поэтому он решил, что, получив от СИС уведомление об освобождении Богомольца от обязанностей поддержания контактов с польскими и румынскими чинами спецслужб, последние наверняка прикинут, чем он может быть полезен им в будущем. И не ошибся. Сделав такие выводы, написал своим старым знакомым, с которыми в последние годы много контактировал: в Бухарест Муру-зову и в Варшаву Незжбицкому. И тот и другой представляли военные разведки генштабов своих стран.

Первым его посетил Незжбицкий, начальник восточной секции 2-го отдела польского Генштаба, который предложил сотрудничать и приехать в Варшаву для переговоров. Поскольку от Мурузова ответа пока не было, Богомолец выехал в Варшаву. Там обсуждались различные варианты использования его возможностей в интересах польской разведки. Поляки восстановили то жалованье, какое он получал от англичан, и выделили средства на оперативную работу.

Затем дал о себе знать и Мурузов, ставший начальником румынской разведки. Он также предложил сотрудничать. И это предложение Богомолец принял.

После обстоятельных разговоров с польскими и румынскими представителями Богомольцу стало ясно, что обе службы стали гораздо шире и глубже интересоваться вопросами большой европейской политики, внешней и внутренней политикой СССР, но масштабы, подходы были все же не те, что в СИС.

Когда Богомолец вместе с женой приехал в Бухарест, где жили ее родственники, произошел небольшой инцидент. Румынская сигуранца, не будучи, видимо, осведомлена о том, что он согласился сотрудничать с военной разведкой, но зная, что он «ушел» от англичан, предложила Богомольцу работать в Бухаресте по советскому полпредству. Недоразумение, однако, разъяснилось.

Вскоре Богомолец окажется вовлеченным, и довольно основательно, во внутрирумынские дела. В кругах румынских спецслужб он к этому времени был известной фигурой. В окружении монарха знали, что он обосновался в Париже, а там особенно активной стала деятельность тех, кто находился в оппозиции королю Каролю. Через посредников из сигуранцы Богомольцу было передано пожелание, чтобы он информировал двор по некоторым внешнеполитическим проблемам, но в первую очередь относительно настроений в оппозиции и деятельности наиболее заметных в ней фигур. Оказать услугу главе государства, с которым его и семью так много связывало, Богомолец счел за честь. Он создал группу осведомителей из людей невысокого общественного положения, задачей которых была слежка за оппозиционерами, в первую очередь за князем Стирбеем, бывшим министром иностранных дел Титулеску, издателем оппозиционного бюллетеня «Республиканская акция» Драгулинеску и некоторыми другими. Богомольцем были в общем-то довольны.

Но осенью 1935 года Мурузов вызвал Богомольца в Бухарест в связи с арестом румынской контрразведкой двух лиц, с которыми в свою бытность в Румынии Богомолец некоторое время работал. Теперь они подозревались в том, что действовали под контролем ОГПУ— НКВД. Соответственно тень падала и на Богомольца, которого также заподозрили в возможном сотрудничестве с советскими органами госбезопасности. Могло сыграть свою роль и то обстоятельство, что он к этому времени стал активно заниматься вопросами, так или иначе связанными с внутриполитической борьбой в стране.

Богомолец смог убедить Мурузова в бессмысленности подобного рода подозрений и возвратился в Париж. К нему практически каждый месяц стал приезжать личный секретарь Мурузова, которому Богомолец передавал информационные материалы, а тот привозил деньги — вознаграждение и на текущие оперативные расходы.

В начале 1936 года в Париж приехал руководитель сигуранцы Биано и, встретившись с Богомольцем, передал ему личное поручение короля Кароля с просьбой помочь в освещении некоторых европейских процессов.

По представлениям Богомольца, Кароль не вполне доверял некоторым сановникам, занимавшим ключевые посты в правительственных ведомствах Румынии, и хотел иметь независимый канал информации. Биано он, очевидно, доверял, поэтому и поручил ему привлечь к этой работе Богомольца. Богомолец посылал свои аналитические доклады на обусловленный адрес. Несмотря на то что все это должно было быть совершенно конфиденциально, факт каких-то его личных отношений с королем Каролем стал известен Мурузову, который предложил Богомольцу передавать ему копии посылаемых в Бухарест сообщений. Тот определенных обещаний не дал.

Параллельно с этим наладились отношения и с поляками. Польский Генштаб прислал для работы в Париже офицера, которому было поручено поддержание связи с Богомольцем. Время от времени туда наезжал и Незжбицкий. Он сетовал на то, что в отделе не очень хорошо обстоит дело с информацией по СССР, и подталкивал Богомольца к более активной работе на этом направлении. У того же сколько-нибудь значительных возможностей для решения задач, которые выдвигали поляки, не оказалось. Он отошел от практики засылки большого числа агентов различного уровня подготовки на советскую территорию, где они собирали разнообразную информацию, опираясь на свои связи, в том числе родственные, вели визуальную разведку, пользовались местной печатью. Тогда его людям удавалось отвечать на вопросы, интересовавшие 2-й отдел Генштаба. В последние же годы деятельность Богомольца шла несколько в ином направлении и приспосабливать его московскую агентуру к решению новых задач было делом непростым.

На одной из встреч польские представители поставили задачу склонить к невозвращению на родину кого-либо из советских служащих, предпочтительнее дипломата. Вышли вроде бы на подходящую кандидатуру человека, который был известен еще по работе в советском торгпредстве в Турции, а теперь работал в советской миссии в Бухаресте. Нашли и подходящего агента из числа невозвращенцев, который согласился участвовать в мероприятии. Но операция провалилась.

Старые связи ослабевали и терялись. Практически прекратилось поступление информации из Берлина. Весьма скудные сведения приходили и от организации «Крестьянская Россия», находившейся в Праге, хотя фон Гольц и прилагал старания. Богомолец попытался реанимировать свои отношения с «Братством русской правды», но и эти возможности исчезли. Кое-какую информацию он получал за счет сугубо личного знакомства с одним из влиятельных членов братства. Тот был убежденным противником Советов, но тем не менее вынужден был поспешно бежать из Берлина, ибо не проявил должной симпатии к нацизму. Богомолец приспособил его к обобщению разнокалиберной информации о Коминтерне.

В отличие от румын, которые были довольны Богомольцем, занимавшимся темами, представлявшими интерес для сигуранцы и двора, 2-й отдел польского Генштаба был, как он понимал, не очень-то удовлетворен результатами его работы. Она не восполняла тот пробел, который возник при сокращении деятельности ближнего направления, то есть непосредственно на сопредельной с СССР территории. Англичане отказались от услуг Васильева, и он, как стало известно Богомольцу, вернулся в Бухарест. Позже Васильев оказался в Вене, где, по слухам, сотрудничал с немцами. Богомолец допускал, что на этот счет была договоренность между румынами и немцами, поскольку Мурузов приблизительно в это время, по его данным, пошел на обмен информацией с германскими службами. Не исключал Богомолец и того, что Васильев действовал по английскому сценарию.

И все-таки обстановка пока складывалась для Богомольца относительно неплохо: нашел новых хозяев, платили. Нужно было оценить с этих позиций все свои возможности, приспособиться к конкретной ситуации, отличавшейся от требований СИС. Поскольку агентурной разведкой против СССР в основном занимались 2-е отделы генштабов, то и уклон развединформации должен быть соответствующим. В какой-то мере Богомолец, к своему сожалению, возвращался к тому, что он уже «проходил» много лет назад, но ничего не поделаешь. Более того, теперь и в Польше, и в Румынии он жил не постоянно, а бывал наездами, однако так больших успехов не достигнешь. Но это не главное. Приходилось скрепя сердце восстанавливать связи с источниками, которые он считал уже пройденным этапом. От увлекавшей его серьезной политической информации нужно было возвращаться к изучению возможного театра военных действий, именно так в генштабах Румынии и Польши рассматривались некоторые регионы Советского Союза. Это подтверждалось и в настроениях высокопоставленных военных этих стран, о чем Богомолец знал. В Румынии некоторые генералы стали все чаще посматривать на Германию как страну, которая поможет румынам решить их территориальные проблемы с СССР.

Занимаясь такими делами, Богомолец неизбежно вновь выходил на агентуру ОГПУ, теперь НКВД, которая долгое время освещала его разведывательную работу, вплоть до отъезда из Румынии. С этой агентурой уже работали другие люди, но под контролем румынских служб. Там не возражали, чтобы их старый хороший знакомый господин Богомолец попытался придать новый импульс увядавшей работе румын.

Агент «Тамарин», например, по-прежнему служивший в румынской военной разведке, доложил, что его пригласил к себе Мурузов, сказав, что приехал двоюродный брат «Тамарина». «Тамарин» сделал большие глаза, так как никогда не слышал о таком своем родственнике. А когда его попросили пройти в соседнюю комнату, он увидел Богомольца. Почти театральная мистификация показалась совершенно неуместной, но нормальный разговор состоялся. Богомолец сказал, что, как и раньше, убежден в честности «Тамарина», поговорили о делах. Богомолец поинтересовался, в частности, возможностью использования людей «Тамарина» в качестве связников для ходок в Москву. Тот обещал Богомольцу подумать. Естественно, что в Центре сразу же были приняты меры для установления агентом возможно более близких отношений с Богомольцем, с тем чтобы иметь возможность отслеживать его работу с территории Румынии и Польши.

Другой агент ИНО — «Консул», встреча с которым состоялась также по инициативе Богомольца, сообщил, что у него был дружеский ужин с Богомольцем, тот немного посетовал, что старые друзья, к которым он относит и его, стали забывать своего прежнего шефа. «Консул», следуя указаниям Центра, не соглашался, говоря, что по-прежнему питает к Богомольцу уважение. Богомолец горячился, явно набивая себе цену, говорил, что англичане еще не раз пожалеют, в то же время хвалился английскими паспортами — своим и жены. Очень доволен высоким мнением о нем «Консула». Потом встретились еще раз в кафе «Элита», и Богомолец прямо поставил вопрос о возобновлении сотрудничества, против чего агент не возражал. Богомольца интересует военная, экономическая и политическая информация, он готов платить. Он уверен, что еще выплывет. Богомолец призывает «Консула» быть осторожным, так как в связи с установлением между Румынией и СССР дипломатических отношений и приездом в Бухарест советской миссии «ГПУ всю братию перекупит, поэтому лучше быть подальше от той публики, которая связана с румынской разведкой». «Консул» сообщил, что незадолго до приезда сотрудников советского полпредства в Бухаресте открылось подозрительно много «русских» кафе, ресторанов, баров, например «Наш уголок», «Шехерезада», «Рай», «Урс-поляр», которые, по сути дела, являются филиалами сигуранцы и предназначены «для уловления соблазнами наивных, изголодавшихся по культуре большевиков-полпредчиков». Информация, как в таких случаях говорится, принята к сведению для учета в работе по обеспечению безопасности советских сотрудников в Румынии.

ИНО вносит коррективы в систему продвижения по контролируемым каналам дезинформационных материалов и сведений. Учитывая их характер, они составляются по согласованию с командованием военных округов, и решение об их реализации делегировано территориальным разведотделам НКВД, у которых на связи находится соответствующая агентура, а Центр координирует эту работу.

Наркому доложено, что Богомолец вновь находится на содержании румынской военной разведки, перед ним поставлена задача возобновления прежней активной работы по СССР. При этом румыны, убедившись в малой продуктивности работы через связников и в сложности ее осуществления после признания Румынией СССР, стремятся наладить получение интересующей их информации через европейские страны, используя, в частности, и возможности Богомольца. По этой же причине Богомолец стал связываться с известными ему источниками, часть которых является нашими подставами, и ищет новые информационные каналы.

Побывав в Варшаве, Богомолец договорился о посыпке связника к летчику, которого он, так же как и Вишневского, «передал» полякам. Попросил послать ему советские деньги — 5 тысяч рублей в порядке компенсации за его длительную и бесперебойную работу. Поляки, указав на то, что последние материалы агента не очень интересны, тем не менее от его услуг не отказывались. Обещали помочь послать связника за материалами и с наличными рублями. Но после немалой проволочки выяснилось, что связник по каким-то причинам не пошел, а деньги переведут по внутренней советской почте. Приходилось мириться, за музыку платил не Богомолец.

Информация, поступавшая от Вишневского, видимо, не очень интересовала 2-й отдел, хотя сведения, исходящие из НКИДа, были расценены положительно. Богомолец уже подумывает, не передать ли его румынам. При очередной поездке в Бухарест надо будет обсудить этот вопрос с Мурузовым.

Богомолец получил письмо от Калужского, тот настаивает на присылке связника за объемными материалами, которые он не в состоянии отправить почтой, и требует денег. Придется оторвать от себя и послать энную сумму.

Новые хозяева настаивают на секретной информации чисто военного плана, фактически неприкрыто шпионского характера, что совсем не согласуется с прежним ле-гендированием действий московской агентуры работой на русскую патриотическую организацию за рубежом. Ведь именно на такой основе эти источники были в свое время привлечены Лаго к сотрудничеству. Впрочем, полагает Богомолец, агенты должны быть сообразительными людьми и наверняка уже поняли что к чему.

Осенью 1937 года Богомольцу еще раз пришлось пережить неприятные минуты. Как и семь лет назад, когда в Париже исчез председатель РОВС генерал Кутепов, так и теперь среди бела дня похищен его преемник генерал Миллер. Дело раскрыли: это действовал НКВД и его люди во Франции. Ключевая роль принадлежит советскому агенту, начальнику «особой работы» (разведки) РОВС белому генералу Скоблину, а соучастницей стала его очаровательная супруга, знаменитая русская певица Плевицкая.

Шоковое состояние пришлось пережить не одному Богомольцу. Генералу-агенту удалось бежать в охваченную гражданской войной Испанию, где, как говорят, он погиб во время воздушного налета. Плевицкую приговорили к каторжным работам. Французская пресса утверждает, что Миллер был доставлен на борт советского судна. Нашлись очевидцы, которые видели, как несколько мужчин волокли тюк или ящик по пустынному берегу в Нормандии, погрузили поклажу в лодку и поплыли к стоявшему на рейде вне пределов территориальных вод пароходу. Сейчас, возможно, генерал уже доставлен в Москву. А ведь Лаго, один из прежних помощников Богомольца, в свое время выполнял задание эмигранта-радикала Бурцева по подготовке теракта в отношении Сталина, и финансировать эту затею ему якобы обещал Евгений Карлович Миллер. Что там, на Лубянке, порасскажет теперь генерал? Пожалуй, после неудачи чекистов с его вербовкой он, Богомолец, тоже может оказаться в «черном списке». Надо держаться подальше от РОВС и вообще всего, что связано с терроризмом: это не его работа.

Кстати, несмотря на все его усилия, ему так и не удалось установить, куда, как, по доброй или не своей воле исчезли из его жизни ближайшие помощники, сначала Лаго, потом Гольц. Все это тревожно, непонятно и ужасно. Над миром витает какая-то обреченность, гитлеровская военная машина работает на полных оборотах. Что-то принесет приближающийся новый год?

Агентура ИНО в окружении Богомольца сообщает, что деньги, хотя и небольшие, поляки ему платят. Богомолец, отчасти под влиянием жены, не отказывается пока от определенного комфорта, явно рассчитывая, что эти дотации в результате его активной работы возрастут. Отмечается в то же время, что Богомолец неспокоен, часто нервничает, неопределенность положения пугает его.

Оперативная и политическая мотивация работы по Богомольцу изменилась. Одно дело — продвижение выгодной СССР информации в Лондон, то есть руководству страны, существенно влияющей на европейский политический климат, другое — Румыния и Польша. Поэтому менялась и направленность оперативных мероприятий в отношении Богомольца.

В ИНО старались смотреть вперед, хотя тогда никто не знал и не мог знать, что произойдет всего через пару лет. Румыния втянется в союзнические отношения с Германией и пожнет плоды участия в гитлеровской агрессии. Польша станет первой ее жертвой, от нападения на нее фашистской Германии 1 сентября 1939 года начнется отсчет Второй мировой войны.

Так в трудах и заботах для Богомольца прошли предвоенные годы. Он не может назвать их удачливыми, но и казнить себя у него нет оснований. Англичане, видимо, удовлетворены, что он действует в русле их интересов, под контролем, а если вскоре потребуется для каких-то неожиданных целей, то всегда под рукой.

До начала мирового пожара, который изменит судьбы мира, оставалось менее двух лет.

По прибытии в Москву Лаго был направлен в распоряжение Дальневосточного сектора ИНО. В Маньчжурии создавалась система конспиративной связи на случай широкомасштабных военных действий в Китае. Руководителем одной из нелегальных групп назначался капитан госбезопасности Штейнберг, который рекомендовал включить в ее состав Лаго. Когда встал вопрос о прикрытии, то вспомнили, что он учился на медицинском факультете. Многое он и на самом деле помнил еще с университетских лет. Ему устроили стажировку в институте, собеседования со специалистами, практику в больнице. Так в Харбине появился доктор Езан, гражданин Австрии, бывший офицер австро-венгерской армии, родом из Буковины. Последнее обстоятельство должно было объяснить его небезупречный немецкий.

Лаго нормально устроился в Харбине, завел знакомства в австрийском землячестве, имеет клиентуру, принят в домах европейцев, проживающих в городе: австрийцев, немцев, русских. К сожалению, дает о себе знать его неразборчивость в связях с женщинами. Вдобавок ко всему Лаго, вопреки возражениям и предостережениям, затевает женитьбу на местной жительнице, дочери эмигранта из России. Путного ничего не вышло, только работу в какой-то момент это осложнило основательно.

Гораздо большая неприятность пришла с другой стороны. Австрийское правительство приняло решение о награждении памятной медалью участников войны 1914— 1918 годов. Консульство направило в Вену списки по австрийской колонии в Китае. В них значится и офицер-ветеран, военный медик доктор Езан, даже указан полк, в котором он служил.

Вдруг приходит ответ, что указанное лицо неизвестно, просят подтвердить данные на него. Начинается разбирательство по запросу военного министерства и службы безопасности австрийской провинции Бургенланд, где Езан якобы получал паспорт. Положение Лаго становится угрожающим.

Его временно переводят в Шанхай, приходится ликвидировать прикрытие и принимать решение об отзыве Лаго из командировки.

Резидент НКВД, которому поручено обеспечить его выезд в Союз, докладывает, что в «истории с медалью высветились серьезные недостатки в оформлении документов прикрытия, которые не выдержали первой же серьезной проверки по стране происхождения: ведь Лаго действовал строго по той легенде, которой его снабдили в Центре».

Лаго спешно покидает Китай. Пограничным службам НКВД дано указание о пропуске в Союз австрийского гражданина Езана, прибывающего 7 апреля 1937 года во Владивосток.

Слуцкий, ставший после реорганизации структуры НКВД начальником 7-го отдела (внешняя разведка), представляет руководству ведомства записку, в которой сообщается, что бывший врангелевский контрразведчик Лаго с 1921 по 1924 год помогал советским органам госбезопасности, был арестован по обвинению в шпионаже в пользу СССР и пять лет отсидел в тюрьме. Перед освобождением из заключения был завербован румынской сигуранцей, затем стал сотрудничать с представителем английской разведки Богомольцем. Написал очерк о советской разведке, попавший в белогвардейские газеты.

В дальнейшем он освещал жизнь эмиграции, в частности деятельность невозвращенца Беседовского. В 1935 году был послан в Китай, однако по прибытии к месту назначения, как стало известно от источника в японской жандармерии, повел себя недостойно, завязав сомнительные связи с женщинами. Ему неоднократно предлагалось прекратить эти рискованные знакомства, подыскать себе в конце концов невесту, но воздержаться пока от женитьбы. Лаго игнорировал это указание, что поставило под угрозу расшифровки конспиративную квартиру, содержателем которой он являлся.

На основании вышеизложенного испрашивалась санкция на арест Лаго, вслед за этим утверждается постановление о привлечении Лаго к уголовной ответственности по статьям 109 и 121 Уголовного кодекса. Мотивировка: будучи командирован со специальным заданием за границу, вел себя неправильно, игнорировал даваемые ему указания, расшифровал себя, поставив своими действиями под удар один из боевых участков работы. Эпизод с ненадежными документами прикрытия в этой и всех последующих бумагах по делу Лаго отсутствует.

21 апреля санкция на арест получена, и Лаго помещают во внутреннюю тюрьму НКВД, что предполагает интенсивные допросы.

Некоторое время спустя по представлению следователя утверждается новое постановление, в котором сказано, что Лаго дал согласие румынской сигуранце быть ее агентом, связался с резидентом английской разведки Богомольцем, несмотря на предоставленную возможность, выехать в СССР отказался, вступил в связь с предателем Бурцевым, которому передал разоблачительные материалы о работе ОГПУ, вошел в группу изменника Беседовского для активной антисоветской работы. На основании вышеизложенного Лаго уже инкриминируются преступления, предусмотренные статьями 58 (пункт 4) и 58 (пункт 6) УК РСФСР.

Лаго обращается с письмом на имя Слуцкого и просит учесть не только отрицательные, как они фигурирует в документах следствия, но и положительные стороны его многолетнего сотрудничества с советской разведкой. Таковые им указаны: внедрение в группу Беседовского и информирование Центра о деятельности этой и других эмигрантских организаций; раскрытие планов и практической деятельности Бурцева по организации террористического акта в отношении Сталина; изъятие по его наводке похищенных секретных документов советских государственных ведомств и использование части из них для оперативной игры с английской разведкой; предотвращение ареста работника Коминтерна во время его нелегального пребывания во Франции; участие в операции ОГПУ по противодействию Интеллидженс сервис в ее разведывательной деятельности против СССР, подставе ей агентуры советских органов госбезопасности и продвижении по этим каналам направленной информации и дезинформационных материалов; ликвидация на основе его данных связников, использовавшихся иностранными разведслужбами для агентурных мероприятий на советской территории.

Лаго утверждал, что с момента установления им контакта с советской разведкой он никаких действий двурушнического характера не совершал. Допрашивали Лаго долго, виновным в предъявленных обвинениях он себя не признавал. Лаго обращается к руководству ИНО с запиской, в которой пишет, что двурушником или шпионом никогда не был, что все годы сотрудничества с советской разведкой отдавал свои силы и способности выполнению поручавшихся ему заданий, и его работе неизменно давалась положительная оценка.

Из Бутырской тюрьмы Лаго пишет заявление начальнику 7-го отдела ГУГБ с просьбой войти с ходатайством к наркому внутренних дел Ежову о его помиловании и предоставлении возможности работать там, где будет сочтено целесообразным.

Оба обращения остаются без последствий.

А тут еще история с золотым кольцом. Лаго объяснял это так. Перед выездом в Харбин он за 80 американских долларов приобрел в одном из магазинов Торгсина в Москве золотое кольцо с бриллиантом. Сделал он это для того, чтобы на случай непредвиденных обстоятельств во время командировки в Китае иметь при себе ценную вещь. Об этом обстоятельстве, по его словам, знал его непосредственный начальник Штейнберг. При аресте, а затем обыске в тюрьме он забыл о кольце, которое было зашито в брюках. Вспомнив о нем и полагая, что его все равно рано или поздно обнаружат и может быть большая неприятность, Лаго решил избавиться от вещицы и оставил кольцо после посещения тюремной бани в раздевалке. Надзиратели действительно нашли кольцо и начались поиски владельца. Лаго не стал отпираться. В протоколе допроса этот инцидент расценен следователем как дополнительное свидетельство неискренности арестованного.

3 июня 1938 года Лаго обратился с прошением на имя начальника иностранного отдела ГУ ГБ НКВД, в котором писал:

«Прошло 14 месяцев со дня моего ареста, но до сего времени следствие по моему делу не окончено. Не теряю надежды, что правда выяснится и будет установлено, что я не являюсь врагом народа. Все это время я ни к кому не обращался, так как знал, что мое дело находится в отделе, с которым я проработал в общей сложности 16 лет. У меня есть все основания полагать, что мою работу оценят со всех сторон и будет вынесено беспристрастное и справедливое решение. Тем более что в связи с какой-либо политической группировкой раскрытых теперь врагов народа я не находился и выполнял все те политические задания, которые получал от своего начальства. Верю, что следствие примет во внимание особый характер моей работы и выполнявшихся поручений, а также и возможность совершения при этом каких-то ошибок, тем более что я сам открыто об этом заявлял. Продолжаю терпеливо ожидать конца следствия и прошу только смягчить те условия, в которых я нахожусь во время моего затянувшегося предварительного заключения. За много месяцев я весь обносился, хожу без ботинок, не могу получить ни белья, ни одеяла». Ответа Лаго не получил.

Следователь, ведущий дело Лаго, обратился к руководству с рапортом, в котором, оперируя конкретными фактами из оперативных документов, сделал вывод, что все данные личного и рабочего дел Лаго не дают оснований для привлечения его к ответственности по тем статьям обвинения, которые фигурируют в обвинительных документах. Наоборот, они свидетельствуют о том, что, работая в Европе, Лаго принес немалую пользу, освещая деятельность английской и других разведок, выявляя их агентуру и линии связи, отслеживая активность эмигрантских организаций, в том числе с террористическим уклоном. Можно допустить, что Лаго как выходец из социально чуждой среды, человек авантюрного склада мог не всегда быть до конца честным, но это ничем не доказывается. Справку о работе Лаго во время его пребывания в Париже, говорилось в рапорте, и его участии в крупной операции советской разведки соответствующий отдел дать отказался.

Поскольку на основании имеющихся в распоряжении следствия материалов дело в соответствии с предъявленными Лаго обвинениями закончить не представляется возможным, следователь просит разъяснить, как ему поступить.

Ему разъясняют. И вот уже на вопросы следствия, признает ли Лаго, что совершил тяжкие преступленйя, согласившись стать агентом сигуранцы, отказавшись вернуться после освобождения из заключения в Советский Союз, связавшись с контрреволюционной организацией врага народа Беседовского, Лаго отвечает: да, да, да.

Обвинительное заключение утверждено начальником 5-го отдела 1-го управления НКВД и Генеральным прокурором Союза ССР Вышинским. Лаго обвиняется в том, что, будучи агентом английской, румынской, польской и французской разведок, проводил активную шпионскую работу против Советского Союза; являясь участником белогвардейской террористической группы «Борьба», обсуждал вопросы террора в отношении советского руководства с Бурцевым и Беседовским, то есть совершил преступления, квалифицируемые статьями 58 (пункт 6) и 58 (пункт 8) Уголовного кодекса РСФСР, и подлежит суду Военной коллегии.

Молох репрессий был неумолим и неотвратим, понять их логику и смысл невозможно, надеяться на здравый смысл и беспристрастие бесполезно, а полагаться на благоволение судьбы безнадежно. Сами формулировки выдвинутых против Лаго обвинений, вне зависимости от выбитых из него показаний, не оставляли ему ни малейшего шанса выжить.

Документ из дела Б. Ф. Лаго

Постановлением Военной коллегии Верховного суда СССР от 20 сентября 1938 года Лаго Борис Федорович приговорен к высшей мере наказания.

Горькая участь постигла и Артура Христиановича Артузова, стоявшего у истоков операции «Тарантелла». Родился он 18 декабря 1891 года в селе Устиново Тверской губернии, его отец — итальянец, эмигрант из Швейцарии Фраучи, мать — латышка. Окончив с золотой медалью новгородскую мужскую гимназию, он поступил в Петроградский политехнический институт и получил диплом инженера-металлурга. Владел четырьмя иностранными языками.

После Октябрьской революции Артузов был сотрудником комиссии по демобилизации старой армии, входил в комиссию СНК по Северным губерниям, работал в одном из отделов штаба Московского военного округа. С мая 1919 года особоуполномоченный, затем — заместитель начальника 00 ВЧК. С 1922 года — начальник контрразведывательного отдела ВЧК/ОГПУ. Принимал участие в проведении многих операций по борьбе с терроризмом и шпионажем. Был инициатором крупных контрразведывательных операций «Синдикат-2» (1924) и «Трест» (1925), которые привели к аресту Савинкова и распаду его организации, а также к ликвидации на территории СССР английского разведчика Рейли.

Именно Артузов, будучи начальником советской внешней разведки, руководил разработкой и проведением широкомасштабной по своему замыслу и исполнению операции «Тарантелла». Он был назначен на эту должность в августе 1931 года и пробыл в ней до мая 1935-го, когда его перевели на работу в разведуправление Красной армии.

В мае 1937 года А. X. Артузов был арестован как «активный участник заговора в РККА». 21 августа того же года корпусной комиссар Артузов был приговорен Военной коллегией Верховного суда СССР к высшей мере наказания и расстрелян.

Оперативную работу Центра и загранаппаратов, в том числе Лаго в рамках операции «Тарантелла» и позже в Китае, курировал в качестве заместителя ставший затем начальником разведки Абрам Аронович Слуцкий. Он родился в 1898 году в Черниговской области, участвовал в революции и установлении советской власти в Средней Азии. Был членом Ферганского обкома партии, ответственным секретарем Ташкентского горкома ВКП(б), работал в органах ВЧК/ОГПУ Туркестана и Семиречья, возглавлял военный трибунал 2-го стрелкового корпуса Московского гарнизона. С июля 1929 года — уполномоченный и помощник начальника экономического управления ОГПУ, с января 1930 года — помощник начальника ИНО, секретарь парткома. С августа 1931 года — заместитель начальника ИНО, принимал участие в спецоперациях разведки в Германии, Испании, Франции. С мая 1935 года — начальник ИНО (с декабря 1935 - 7-го отдела) ГУГБ НКВД.

17 февраля 1938 года комиссар госбезопасности 2-го ранга Слуцкий внезапно скончался в кабинете заместителя наркома внутренних дел СССР Фриновского. Смерть наступила, согласно официальному сообщению, в результате острой сердечной недостаточности. Слуцкий бьш похоронен с надлежащими почестями, но в декабре того же года объявлен врагом народа.

Проводивший вербовочную беседу с Богомольцем работник ИНО Штейнберг после отзыва из Китая был переведен на нелегальную работу в Западную Европу и обосновался в Швейцарии. В октябре 1938 года по указанию руководства НКВД он был вызван в Москву, но капитан госбезопасности не подчинился этому распоряжению и отказался возвратиться в Союз. В марте 1943 года в Центре было получено сообщение от одного из агентов, которого Штейнберг знал по Дальнему Востоку, что он ищет контакта с советской разведкой. Было решено связаться с ним, выслушать и выяснить его намерения. Встречи с ним состоялись в Лозанне, где он в то время проживал, однако от дальнейших контактов он вскоре под разными предлогами уклонился.

Но вернемся в предвоенную Европу.

Весной 1939 года Богомольца нашел Гибсон, проезжавший через Париж по пути в Лондон. Встреча состоялась. Никакого особого разговора по делам не было, англичанин просто уклонился от этого. Однако сам факт встречи по инициативе Гибсона говорил о том, что Богомолец продолжает находиться в поле зрения Интеллид-женс сервис. На его взгляд, это было вполне естественным, учитывая его осведомленность об операциях английской разведки против СССР. Он продолжал сотрудничать с поляками и румынами, что давало ему определенные средства для жизни и, очевидно, продолжало устраивать англичан.

Сразу после начала Второй мировой войны Богомолец счел своим долгом обратиться с письмом к Гибсону и предложить свои услуги для решения разведывательных задач в интересах союзников. Получил ответное письмо от Гибсона, который, сославшись на сомнения, существующие по какой-то причине в отношении него, рекомендовал пока ничего не предпринимать. «Советский след» в биографии Богомольца давал о себе знать. Вероятно, англичане ждали возможного развития событий с советской стороны и хотели уже после этого определиться. А пока за Богомольцем наблюдали.

В начале 1940 года Богомольца вновь несколько неожиданно посетил Гибсон. В это время в Париже находился Мурузов с целью, как он сам определил, собрать возможно более полную информацию о военно-политическом положении в Европе с прогнозом действий Германии, Англии, Франции, Италии и Испании. Перед Румынией встала проблема занять четкую позицию в своей внешнеполитической ориентации. Перед тем, как приехать во Францию, Мурузов был в Берлине и Риме. Гибсон по поручению своего руководства пригласил его в Лондон. Там прием оказался довольно сдержанным, поскольку англичане полагали, что он тесно сотрудничает с немцами и итальянцами.

Встреча самого Богомольца с Мурузовым состоялась на Лазурном берегу, в Ницце, где тогда жила семья Богомольца, и была короткой. Поставленные прежде перед Богомольцем задачи были ясны, а новых до своего доклада в Бухаресте Мурузов не выдвигал. Больше Богомолец его уже никогда не увидит.

Вскоре события приобретают драматический оборот. Богомолец покидает Париж за четыре дня до прихода немцев. Некоторое время находится в Биаррице. 14 июня 1940 года вермахт вошел во французскую столицу. Власть передана маршалу Пэтену. По Компьенскому перемирию германские войска оккупировали всю Францию, за исключением свободной зоны. Позднее и ее постигнет та же участь.

Богомолец понимает, что ситуация чрезвычайно хрупкая и оставаться во Франции ему, известному в качестве английского разведчика, просто нельзя. 18 июня он выехал в Бордо, чтобы увидеться с румынским послом, и попросил помочь оформить визы в Испанию и Португалию. Ему помогли получить испанскую визу по английскому паспорту. На следующий день он еще раз был в румынском посольстве и даже успел подбросить на своей машине до испанской границы румынского военно-морского атташе адмирала Димитреску. 31 июня Богомолец с семьей пересек испанскую границу и прибыл в Сан-Себастьян, где в португальском консульстве получил визу на въезд в Португалию. Затем направился в Мадрид, там отрекомендовался румынскому консулу и поблагодарил его за участие в своей судьбе. Обстановка в Мадриде не располагала к продолжительной остановке, надо было побыстрее устраиваться на новом месте. Богомолец на автомашине направился к испано-португальской границе и далее в Лиссабон.

Перемещение Богомольца в Португалию не выглядело случайным. СИС продолжала держать его на поводке, хотя и длинном. Возможно, как раз там он будет у дел, и немаловажных. Ведь эта страна на крайнем западе Европы становилась местом значительной активности многих разведок, и прежде всего США, Англии и Германии.

Богомолец поселился в местечке Эшторил, в 20 километрах от португальской столицы, в «Паласис отель». Прежде всего он нанес визит румынскому посланнику, которого попросил известить Бухарест о том, что он находится в Португалии. Затем послал телеграмму Гибсону, где выразил желание продолжать сотрудничество, что было особенно важно в связи с надвигавшейся на Англию германской угрозой. Он полагал, что этот его шаг будет замечен в Лондоне, последует реакция и ему найдут применение, поскольку сложная обстановка в мире предоставляла большое поле деятельности для разведывательных служб и их опытных сотрудников. Однако в Лондоне решили все же пока держать Богомольца на определенной дистанции, сохраняя с ним связь. Гибсон прислал письмо, в котором говорилось, что с включением в активную работу следует повременить, но намерение Богомольца контактировать с румынами Гибсон поддержал.

Богомолец был связан с представителями спецслужб режима Антонеску, хотя не все и не всегда здесь складывалось гладко. Так, он составил доклад для Бухареста, в котором со ссылкой на ряд источников обрисовал опасность втягивания Румынии в военные действия на стороне Германии, и попросил посланника передать доклад в Бухарест. Как он потом догадался, посланник побоялся сделать это, прекрасно зная прогерманскую ориентацию тогдашних румынских верхов. Спустя некоторое время Богомолец решает обратиться к Мурузову, с которым давно и в целом плодотворно сотрудничал, но узнает, что тот расстрелян по указанию Антонеску. Зато из Бухареста ему ответил старый знакомый Биано и предложил продолжить совместную работу.

С помощью Биано Богомольцу удалось решить очень важный вопрос, связанный с пребыванием в Португалии. Иностранцы, которые находились в стране и являлись подданными или гражданами воюющих государств, каждые две недели обязаны были продлевать свой вид на жительство. Конечно, это большое неудобство. Людям приходилось жить на чемоданах, а в случае отказа в виде на жительство и ехать-то некуда. Ни о какой нормальной работе в таких условиях не могло быть и речи. Богомолец попросил Биано написать письмо начальнику португальской полиции и похлопотать за него в интересах общего дела. Биано пошел навстречу и такое письмо с рекомендацией написал. Это возымело действие, и процедура возобновления документов была определена как ежемесячная. Тоже не сахар, но все же лучше. По крайней мере, хотя бы эта деталь выделяла его из сотен других просителей. Сработали, очевидно, помимо политических и личные мотивы: Биано был хорошо знаком с начальником португальской полиции Лоренцо, с которым неоднократно встречался на международных конгрессах руководителей полицейских служб.

С другой стороны, Богомолец нащупывает подходы к румынской оппозиции, хотя это и небезопасно. После разгрома немецко-фашистских войск под Сталинградом в Интеллидженс сервис начали серьезно заниматься вопросами, связанными с послевоенным устройством Европы.

В Лиссабоне появился оппозиционный правящему режиму Антонеску «Комитет румынской взаимопомощи», под эгидой которого была издана небольшая брошюра, трактовавшая политическое будущее Румынии в русле союзнических представлений. В составлении хроники международных событий, помещенной в публикации, принял участие и Богомолец. Брошюра была напечатана весной 1943 года. Ее направили в посольства ряда стран, аккредитованных в столице Португалии.

Реакция португальских властей была жесткой. Богомольца доставили в полицию, где с ним беседовал помощник директора Кателло, который сообщил, что румынское посольство требует конфискации брошюры и принятия мер против лиц, которые ее распространяют. При этом было сказано, что полицией получено такое указание лично от Салазара. Богомольца продержали в полиции несколько часов. Он сказал, что не знает, где ее печатали и кто конкретно рассылал, но полагает, что есть немало румын, которые желают победы союзникам. Что касается его участия, то оно ограничилось составлением хронологии событий последних лет, заявил Богомолец, но, кроме того, весь текст публикации совпадает с мнением британского правительства, и он как британский подданный, естественно, также согласен с ним. Тон Богомольца едва ли мог понравиться португальской полиции. Что касается британского подданства, то, к сожалению, его у Богомольца не было. Он выдавал желаемое за действительное. Все, чем он располагал, это лишь британский паспорт. Вот такая несообразность, которая вскоре серьезно осложнит ему жизнь.

К Богомольцу «подошла» германская разведка, но он от разговора с ее представителем уклонился. Прессинг в отношении него стал нарастать. Он получил письмо из Парижа от консьержа дома, где снимал квартиру, которую оставил за собой. Гестапо произвело обыск, все имущество конфисковали и отправили в Германию. Жильцов допрашивали о связях Богомольца во Франции. Было сказано, что квартирант является английским агентом, выехавшим в Португалию, и очень опасен. В германской газете «Националь цайтунг» была помещена информация лиссабонского корреспондента, в которой сообщалось, что в городке Эшторил проживает русский с английским паспортом, являющийся крупным шпионом.

Богомольца вновь вызвали в управление полиции. Ему, как и издателю брошюры Ботезе, инкриминировалось участие в несанкционированном властями печатном издании, означающее недозволенное занятие политической деятельностью.

Богомольцу было предложено покинуть Португалию. Он понимал, что брошюра — лишь повод для такого решения, тем более что с момента ее выпуска прошло уже несколько месяцев. Как раз незадолго до этого англичане известили португальцев о том, что у них в стране действует резидент германской разведки, работающий под прикрытием немецкого туристического бюро в Лиссабоне, и власти вынуждены были пойти на его высылку из страны. Выдворением Богомольца, как тому казалось, они хотели продемонстрировать свою беспристрастность, а на самом деле просто заплатили немцам за высылку их резидента.

Англичане рекомендовали Богомольца как своего опытного работника польской разведке, памятуя о том, что у него в прошлом был большой опыт сотрудничества со 2-м отделом Генштаба и МВД Польши и он будет толковым посредником. Поляки, разумеется, хорошо знали Богомольца по его работе в Варшаве, предполагалось передать его на связь представителю польской разведки, который отбывал в Стамбул. Богомольцу ничего иного не оставалось, кроме как дать согласие. Англичане оформили ему служебную визу в Египет. Надо было заказывать билеты.

Когда Богомолец вынужден был уехать в Лиссабон, то существовало одно обстоятельство, которое при всей ма-лоприятности этого путешествия и неизвестности будущего все же его радовало. Наконец-то он ушел из поля зрения НКВД, в Португалии нет даже советской миссии и не будет, пока политический климат в стране определяет большой поклонник фюрера диктатор Салазар. Но он ошибался. О его житье-бытье в португальской столице кое-что было известао на Лубянке, так же как и о решении португальских властей выслать его из страны.

В июле 1943 года начальнику внешней разведки НКГБ Фитину доложили информацию, из которой следовало, что известный еще по довоенным делам Богомолец, находящийся в Лиссабоне, может иметь какое-то отношение к конфиденциальным контактам западных представителей с маршалом Бадольо по поводу возможных условий выхода Италии из войны. Были приняты меры к уточнению и перепроверке этих сведений через возможности разведки в европейских странах.

В начале 1944 года поступили данные о том, что в Лиссабон приезжал бывший итальянский посланник в Португалии Фраскони, который пробыл там всего двое суток, причем единственной целью визита было обсуждение вопроса о формировании нового итальянского правительства. В каком ключе и с кем конкретно он обсуждал эту проблему, пока неясно, но известно, что в прошлом он был связан и с Богомольцем, который, в свою очередь, поддерживает тесные отношения с англичанами.

Одновременно стало известно, что Черчилль и Рузвельт обменялись телеграммами относительно условий мира, которые должны быть предъявлены Бадольо. Премьер-министр Великобритании настаивает на выдаче итальянцами союзникам всех немцев, находящихся на территории Италии, в то время как генерал Эйзенхауэр считает возможным пойти на их эвакуацию в Германию. В случае отказа Бадольо заключить перемирие союзники в августе произведут высадку десанта с целью захвата Неаполя.

Итак, фамилия Богомольца фигурировала в контексте таких важных на тот период времени военно-политических проблем, как выход Италии, а позже и Румынии из войны. Он вновь привлек к себе внимание советской разведки, тем более что у некоторых ее ветеранов он был, как говорится, на слуху еще по довоенным годам.

В Центр также оперативно сообщали, что португальские власти предложили Богомольцу покинуть страну, и он отбыл на пароходе «Ниасса» из Лиссабона в Порт-Саид. Возможно, затем он проследует в Стамбул, где по договоренности англичан с поляками будет сотрудничать с ними в работе по Балканам. Как сами поляки отнесутся к такому своеобразному внедрению человека СИС, каковым они считают Богомольца, в их дела, не вполне ясно. Но пока польское эмигрантское правительство находится в Лондоне, можно предположить, что и его разведка будет руководствоваться английским сценарием.

В связи с этой информацией Центр дает команду поднять все оперативные материалы на Богомольца. Одновременно были направлены ориентировки и задания в Каир и Стамбул с указанием на многолетнюю связь Богомольца с английской разведкой и ее резидентом Гибсоном.

Когда Богомолец узнал от своих английских друзей, что ему любезно предоставили возможность укрыться в Каире, то он хотя и беспокоился о том, как сложится там его жизнь, но и в этой в общем-то далеко не радужной перспективе находил позитивные моменты. Он полагал, что в только что получившем независимость Египте, где англичане очень долго были истинными хозяевами и, наверное, имеют отличные позиции в местных спецслужбах, НКВД не будет иметь возможности «просвечивать» его работу так, как это было в Европе, где добрались не только до него самого, но даже до содержимого его сейфов. Но и на этот раз Богомолец ошибался. Не успел он ступить на египетскую землю, как попал под плотное агентурное наблюдение советской разведки, которая отслеживала если не все, то многие его действия и связи.

Богомолец прибыл в Каир 9 февраля 1944 года. Он сразу же направился в польское посольство, где о нем уже знали. Одновременно он поставил в известность о своем прибытии в Египет старого друга Гибсона, который, как он узнал, в течение всей войны возглавлял английскую разведку в Стамбуле. В соответствии с предварительной договоренностью с польскими коллегами Богомолец попросил Гибсона посодействовать в получении визы на въезд в Турцию. Однако дело затормозилось. События в мире развивались стремительно и вносили свои коррективы в действия всех структур польского правительства в эмиграции. Выяснилось, что польским службам услуги Богомольца едва ли потребуются, несмотря на все рекомендации Гибсона. В Стамбул Богомолец так и не выехал. Возможно, и у англичан в последний момент возникли некоторые сомнения из-за связей Богомольца в прошлом с румынским королем Каролем. В это время они как раз вели переговоры с его сыном, королем Михаем, сменившим отца на румынском троне, и лидерами оппозиции экс-королю — Маниу и Стирбеем. Последний должен был приехать в Анкару, а затем в Каир. Богомольца в этих условиях, очевидно, решили пока отодвинуть в сторону. Да и вообще нужен ли он британской разведке?

В Каир приехал Гибсон, сопровождая румынского политика, известного деятеля оппозиции бывшему румынскому королю и Антонеску Стирбея, в отношении которого у англичан были свои планы, связанные с послевоенным устройством Румынии. Богомолец в такого рода комбинациях стал явно лишним, его просто нужно куда-то пристроить как носителя секретов. Гибсон нашел время встретиться со своим бывшим работником, поехал вместе с ним в польское посольство, где в разговоре с поверенным в делах сказал, что не понимает, почему польские службы ничего не предпринимают, ведь все вопросы согласованы. Поляк вежливо ответил, что еще раз запросит свое правительство.

Тогда же резидент английской разведки в Каире направил в свой центр телеграмму (№ 585 от 18 марта 1944 г.), в которой сообщалось, что 22500 (цифровой код Гибсона) встретился с Богомольцем, прибывшим из Португалии. По договоренности с разведкой польского эмигрантского правительства он должен был проследовать в Стамбул и возобновить там свою активную работу. Но, как выяснилось, поляки в Каире и в Стамбуле не в курсе дела, а Богомолец таким образом застрял с семьей в Египте. Считаем, говорилось в телеграмме, что следует уговорить поляков использовать Богомольца в оперативной работе по Балканам, исключая Румынию. Сам Гибсон, обращаясь к своему руководству, писал: «Буду вам признателен, если вы сможете переговорить по существу дела с поляками как можно скорее, так как я хотел бы урегулировать этот вопрос до моего возвращения в Стамбул».

Поясним, что текст дешифрованной телеграммы английской разведки был получен от К. Филби и сразу же поступил в Москву. Филби — высокопоставленный офицер СИС, наш человек в Лондоне, занимался контрразведывательным обеспечением операций английских спецслужб и имел доступ к шифрпереписке штаб-квартиры с загранаппаратами. Он давал документальную военно-политическую информацию громадного объема, которая, как правило, докладывалась Верховному главнокомандующему, а также сведения оперативного характера. Как видим, мимо его внимания не прошли и действия английской разведки в отношении Богомольца. Уже после отъезда Гибсона из Египта поляки вновь сообщили Богомольцу, что в отношении него получен отрицательный ответ.

22 июня Богомольца пригласили в английское консульство, попросили для перерегистрации его паспорт. Забрали да и не вернули, пятнадцать лет он жил с британским паспортом, трижды его меняли, но проблем не возникало. Богомолец попросил информировать обо всем этом Лондон, ему обещали, но паспорт он так и не получил.

Богомолец попал в весьма щекотливое положение. По сути дела, он оказался в чужой стране, не имея никакого правового статуса. Он даже готов был уехать в Алжир, который контролировался генералом де Голлем, но это не получилось. Богомолец еще дважды виделся с Гибсоном: когда тот ехал в Лондон и когда возвращался в Стамбул через Каир. На последней встрече Гибсон весьма невнятно пояснил Богомольцу, что наверху, мол, недовольны его опрометчивыми поступками в Португалии. Кроме крайнего недоумения, вызвать это у Богомольца ничего не могло, а его положение становилось все более неопределенным. Гибсон, сославшись на поручение, предложил ему выправить польский паспорт, но тот категорически отказался, настаивая на возвращении ему британского хотя бы для выезда в Париж. Волокита продолжалась. В конце концов в британском консульстве ему сказали, что Форин Оффис не может официально вернуть ему паспорт, ибо он не является британским подданным и не находится более на английской службе. Ему, правда, обещали посодействовать в получении разрешения на возвращение во Францию.

Отношение к нему англичан Богомолец, по его собственному выражению, определил как «гнусность и свинство».

Надо было как-то устраиваться, да и зарабатывать на жизнь тоже, ведь сбережения его семьи не так уж велики. Он знакомится с секретарем китайского посольства в Каире, который, по его наблюдениям, активно занимался сбором политической информации, вращаясь среди постояльцев отеля. Китайский представитель уже с первых бесед с Богомольцем оценил его осведомленность и аналитические способности и стал прибегать к его услугам, оплачивая их сравнительно небольшими суммами в египетских фунтах. Богомольца в его положении устраивала и такая работа.

Китайца, в частности, интересовали оценки внешней политики Кремля, и он даже попросил Богомольца подготовить специальное сообщение на эту тему. Богомолец неоднократно задавал себе вопрос, чем вызван этот интерес, казалось, Каир не самое удачное место для получения такого рода информации.

Собственные размышления привели его к выводу, что действия китайского дипломата имеют, возможно, свое объяснение. В Каире в конце ноября 1943 года состоялась конференция с участием президента Рузвельта, премьер-министра Черчилля и генералиссимуса Чан Кайши, на которой были обсуждены и политические вопросы, касавшиеся Китая. Были приняты решения о намерении участвующих в конференции сторон лишить Японию захваченных ею территорий в Тихом океане, а Маньчжурию и Формозу вернуть Китаю. На последовавшей затем встрече Сталина, Рузвельта и Черчилля в Тегеране, закончившейся 1 декабря, было договорено об открытии второго фронта, проведении операции «Оверлорд» и сроках вступления Советского Союза в войну с Японией. Поэтому вполне естественно, что китайскую дипломатию и разведку интересовало, не появилось ли каких-либо новых акцентов в политике союзников в отношении Китая, сохранились ли полностью каирские договоренности, не возникло ли каких-либо нюансов по комплексу вопросов послевоенного устройства в Азии.

Богомолец посчитал, что у китайского представителя есть потребность в информации и по европейским проблемам. Он рад помочь коллеге, а заодно держать себя в рабочей форме и пусть немного, но зарабатывать на жизнь. Правда, сам он чувствовал, что качество его сообщений оставляет желать лучшего, так как не располагал здесь тем кругом связей, к которому привык за долгие годы активной работы. Выручали прошлый багаж, навыки аналитического подхода к информации и несколько интересных новых контактов в дипкорпусе, среди журналистов и бизнесменов, многие из которых, он это отлично понимал, были сотрудниками разведывательных служб своих₍ стран. Их, в свою очередь, привлекало в Богомольце его реноме как давнего специалиста по советским делам.

А вообще-то он все более остро стал ощущать, что вненациональным профессионалом разведки быть невозможно, хотя немцы однажды и назвали его «интерразведчиком». Но этот термин абсолютно ирреален. Разведка содействует обеспечению национальных интересов, только идея безопасности и блага твоей страны могут служить прочной основой деятельности разведчика. А если за тобой или, как в случае с Богомольцем, даже не за, а где-то далеко чужая страна, пусть и подкормившая в горькое время, кстати совсем не бескорыстно, то так и будешь до конца дней своих искать либо самоутешения, либо покаяния и искупления.

Богомолец погрузился в воспоминания о молодости. Тогда в вихре социальных и политических потрясений в России было не до размышлений о мироощущении. Под непривычным и чужим небом думалось о родимых просторах и о великой стране, называемой Русью, которая вскоре предстанет в ореоле великой Победы.

Сегодня к тому же взволновало сообщение о его родственнике. Богомолец знал, что его родной дядя Александр Александрович стал в Советском Союзе известным человеком, видным ученым и организатором медицинской науки, директором Института гематологии и переливания крови. И вот новость. О ней он прочитал в «Правде», которую взял у знакомого польского журналиста, встретившегося в вестибюле отеля. Там была помещена статья о достижениях его дяди в области патофизиологии и эндокринологии: говорилось, что академиком разработана методика использования изобретенной им же сыворотки для ускорения процесса срастания переломов и мягких тканей, а также эффективный способ консервирования крови. Эти разработки нашли широкое применение в военных госпиталях на фронтах Великой Отечественной войны и спасли жизнь и здоровье тысячам воинов Красной армии. На первой полосе газеты публиковался Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении академику Богомольцу звания Героя Социалистического Труда.

Интересно, подумал Богомолец-племянник, а как бы могла сложиться его жизнь в России, не окажись он в пекле Гражданской войны? Ответа не было. И правильно ли он в свое время поступил, отклонив предложение советской разведки о сотрудничестве? Ответа пока тоже не было, хотя промелькнула мысль, что, может быть, и следовало согласиться на определенных условиях. Возможно ли вернуться к этому вопросу сейчас, десять лет спустя? Или все ушло безвозвратно, перемолото войной? Он остался совершенно не у дел. С поляками ничего не вышло, румынский вариант тоже отпал, контакты с китайцами отнюдь непрочны. А как жить дальше? Может быть, все же пересилить свою натуру и назваться блудным сыном? Вопросы, вопросы...

Многие дипломаты посольств, аккредитованные в Каире, жили, как и Богомолец, в отеле «Шепердес». Это было сравнительно удобно, особенно для тех, кто был без семьи, избавляя от бытовых забот. В холле и баре можно было побеседовать с людьми своего круга, немного выпить в мужской компании, неспешно поговорить за чашечкой кофе. Постояльцы, пользовавшиеся гостеприимством отеля уже длительное время, кое-что знали друг о друге и нередко коротали вечера за разговорами на самые разнообразные темы.

Как-то Богомолец разговорился с человеком, который, как оказалось, снимал достаточно дорогой номер этажом выше. Они обменялись визитными карточками. Новый знакомый представился как дипломатический работник посольства одной из арабских стран. Потом, встречаясь, они обменивались приветствиями и обычными в таких случаях малозначимыми фразами. Однажды удалось накоротке побеседовать в баре. Богомолец, сделав вывод, что собеседник располагал о нем некоторой информацией, не преминул обозначить свой интерес к продолжению знакомства. Последующие беседы с арабским дипломатом заставили Богомольца предположить* что он связан со спецслужбами своей страны, а может быть, и сам кадровый разведчик. Слово за слово — картина стала проясняться. Арабский представитель хотел бы воспользоваться квалификацией и связями Богомольца для освещения ряда интересовавших его проблем. Глубоких симпатий к своему знакомому Богомолец не испытывал, считая, что речь идет об обоюдовыгодной сделке. Ему было важно получить приличный источник доходов, а у этих шейхов денег полно. Была в их разговорах одна деталь, которая не прошла незамеченной таким опытным в подобного рода делах человеком, каким был Богомолец. Собеседник частенько вместо того чтобы отвечать «да» или «нет», брал паузу, желая подумать два-три дня. В таких случаях он его не торопил, понимая, что требуется согласование с начальством. Не желая упускать появившуюся возможность приложения своих сил и способностей, Богомолец рассказал арабу в общих чертах о своей деятельности в прошлом и сотрудничестве с англичанами. Ему показалось, что собеседник был вполне этим удовлетворен. Вероятно, он нашел подтверждение своим предположениям и наведенным в отношении Богомольца справкам.

На одной из последующих встреч дипломат сказал Богомольцу, что много слышал о нем как специалисте по советским делам. У них в министерстве есть отдел, который занимается анализом конфиденциальной информации, и его хотели бы видеть в качестве автора информационных материалов. Богомолец ответил согласием. Вскоре ему был передан достаточно обширный вопросник с просьбой указать, какими проблемами он реально может заняться. Финансовых вопросов Богомолец пока не поднимал, надеясь, что они решатся постепенно, по мере составления информационных документов. По многим проблемам Богомолец, как он считал, был в состоянии подготовить достаточно квалифицированные сообщения и сказал, что берется за работу. По просьбе работодателя, который пожелал увидеть его в деле, составил аналитический обзор «О внешней политике Советского Союза и ее политической базе», а также справку по организации своей работы в интересах заказчика на будущее. Советская разведка получила эти документы сразу же, они дополнили сведения о Богомольце.

Поступил сигнал от источника, что Богомолец сказал одному из своих приятелей о желании познакомиться с кем-либо из советских представителей, может быть журналистом или сотрудником пресс-отдела посольства, сославшись на необходимость выяснить возможность более оперативного получения московских газет.

Вот тут ему как-то сразу повезло. На очередном брифинге в МИДе Египта он знакомится с корреспондентом ТАСС, который недавно прибыл в страну. Знакомится, — вероятно, громко сказано: просто представились друг другу, поговорили на родном языке, потом при встречах стали обмениваться приветствиями. Все вежливо, естественно. Но теперь Виктор Васильевич знает, к кому можно обратиться, если вдруг он что-то надумает.

Оценив всю информацию о Богомольце, особенно его взаимоотношения с англичанами и его положение, каким оно оказалось в Каире, Центр не исключал того, что Богомолец ищет возможности установления контакта с советской разведкой.

В майский день 1943 года по шоссе, идущему из Стамбула вдоль берега Босфора, ехал автомобиль, по номеру которого полицейский или другой сведущий в этой сфере человек мог определить, что он принадлежит английской миссии в Турции. В салоне машины были двое — мужчина и дама. Проехав некоторое расстояние, машина повернула обратно в Стамбул и, высадив пассажирку на одной из сравнительно тихих улиц, проследовала к британскому консульству. Мужчиной был Гибсон, а дамой — жена его бывшего помощника в Бухаресте, Риге и Варшаве Васильева.

...После эвакуации армии Врангеля из Крыма, в 1920 году, ротмистр Васильев вместе с другими офицерами своего авиаотряда оказался вначале в Турции, потом в Болгарии и наконец в Румынии. Там он познакомился с Богомольцем, который уже состоял на английской службе. Они подружились, Васильев иногда бывал у Богомольца дома, играли в карты, разговаривали, читали, кстати, советские газеты. Как-то Богомолец попросил ротмистра описать известные ему как профессионалу военные аэродромы в России. Тот подробно, со схемами, расписал авиабазы под Москвой, в Брянске, Витебске, Одессе, Николаеве, Севастополе, Виннице и Жмеринке. Может быть, кое-что из этих описаний требовалось Богомольцу для проверки своих людей, может быть, он хотел убедиться в способностях Васильева, прежде чем привлечь его к своим делам. По-видимому, этот небольшой экзамен Васильев выдержал.

Не далее как через несколько дней Васильев встретил знакомого полковника, такого же эмигранта, как и он сам, но, по-видимому, гораздо лучше устроившегося. Сам Васильев зарабатывал на жизнь настройкой роялей. Полковник ни с того ни с сего стал вдруг упрекать его, говоря, что стыдно, мол, заниматься настройкой фортепьяно, когда родина гибнет и нужно всеми силами работать против большевиков. Васильев узнал, что силы и средства для борьбы есть, хотя и иностранные. Но это не страшно, главное свалить большевиков, и для этого хороши все методы. Конечно, после победы чем-то придется пожертвовать, но со временем все образуется. Полковник был, видимо, неважным дипломатом, с тонким подходом к Васильеву он явно не справился и в конце концов назвал вещи своими именами, прямо, по-солдатски. Есть возможность поработать на разведку румынского Генштаба, которая ориентирована, как ему сказали, на работу против Советов. Васильев сразу не дал ответа, сказав, что посоветуется с женой. Советоваться он стал со своим приятелем Богомольцем, который горячо рекомендовал согласиться на столь заманчивое, по его мнению, предложение. Васильева познакомили с одним из руководителей румынской военной разведки Мурузовым. Разговор состоялся на его квартире в Бухаресте по адресу: пьяцца Розетта, 3 — это Васильев хорошо помнил. Беседовали, естественно, на русском. Васильеву потом рассказали, что Мурузов на самом деле — Морозов, офицер русской армии, переиначивший свою фамилию на румынский лад, прижившийся на румынской службе и пользующийся там влиянием.

Васильеву предложили возглавить разведпункт 2-го отдела Генштаба, расположенный в Черновцах. Оклад определили в размере 14 тысяч лей, а все остальное предстояло решить на месте. Когда все вопросы устройства Васильева на румынскую службу были утрясены, Богомолец сказал ему, что все это его рук дело, и попросил внимательно его выслушать. Отныне он, Васильев, является сотрудником английской разведки, внедренным в румынский аппарат. Все, что он будет получать, выполняя задания 2-го отдела и организуя разведывательную работу, он обязан в копиях передавать Богомольцу для дальнейшего препровождения куда следует. Сказал, что оплата Васильева, как и других людей, сотрудничающих с Интеллидженс сервис, производится румынами, но финансируют их англичане. Об этом знает только Генштаб, начальник его 2-го отдела Мурузов. Вскоре Васильева познакомят с резидентом СИС Гибсоном.

Потом Васильев работал вместе с Богомольцем и под руководством Гибсона в Риге и Варшаве. В Польше он оказывал Богомольцу помощь в организации переброски связников на советскую территорию. Находился на связи непосредственно у Гибсона. Тогда же от англичанина узнал, что Богомольцу удавалось получать от своей агентуры весьма ценную информацию о внешней политике Советского Союза. Ему стало известно о сотрудничестве Лаго с Богомольцем в интересах английской разведки. Васильев вначале удивился, помня историю с арестом Лаго в Румынии, к которой и сам был причастен, но рассудил, что на свете все бывает и ничему удивляться не надо. Раз дает информацию, которая хорошо оценивается в штаб-квартире СИС, то это лучшая проверка.

Позже англичане сочли целесообразным вернуть Васильева в Бухарест, а оттуда румынская разведка, с которой он продолжал сотрудничать, послала его в Вену, где он работал по советским учреждениям и левым организациям, контактируя с германскими представителями. Когда началась война, Васильев предложил немцам свои услуги. Немцы ответили положительно. Некоторое время он служил в разведывательно-диверсионном подразделении, зашифрованном как «1-с, штаб Антон», дислоцированном в окрестностях Курска. Оттуда Васильева переводят в Софию в один из разведотделов главного штаба сухопутных сил германской армии, который возглавлял полковник Беккер.

Однажды полковник пригласил Васильева и подробно расспросил о его работе с англичанами. Вполне возможно по этому каналу выйти на информацию, которая в данный момент больше всего интересовала германское верховное командование: перспективы открытия второго фронта в Европе и предполагаемое главное оперативное направление. Английская разведка активна в Турции, нет ли у Васильева там связей, которые могли бы оказаться полезными. Васильев докладывает, что есть. Это некто Забегин, он должен проходить по картотеке, так как раньше помогал немецким службам, а также его собственный брат Владимир, который, насколько он знает, знаком с некоторыми английскими представителями. Беккер заинтересовался. Самому Васильеву нельзя, конечно, появляться там — нет ли иного выхода? Есть! Он предлагает направить в Стамбул, так сказать на рекогносцировку, свою жену, которая прекрасно знает Гибсона. Беккер согласен.

Беккер принимает решение послать в Стамбул супругу Васильева с заданием установить контакт с Забегиным и выяснить, согласен ли он поработать на германскую разведку. Беккер учитывал также, что жене Васильева нетрудно будет выйти на резидента СИС, поскольку брат ее мужа до сих пор является негласным сотрудником английской разведки. Если, конечно, тот не воспротивится, но не должен: разведчик всегда остается разведчиком.

А резидентом был Гибсон, бывший начальник Васильева. Вот такой забавный клубок получился.

Итак, фрау Васильева выехала в Стамбул. Забегин, как и предполагалось, не возражал возобновить сотрудничество с германской разведкой. Увиделась она и с Басил ьевым-братом, которому рассказала, что целью ее поездки является в конечном счете работа против красных, и уговаривала его присоединиться к ней. В конце концов, неважно, с кем вместе будет продолжаться их борьба с большевиками. Но тот, выслушав энергичную даму, от каких-либо разговоров на щекотливую тему воздержался, сославшись на то, что занят сейчас работой по Италии. Возможно, это так и было: показалось, что знает ситуацию в Италии. Рассказал анекдот, популярный в Риме. Муссолини стоит перед своим портретом и вопрошает: «Что же с нами будет, что же будет?» Портрет отвечает: «То и будет — меня снимут, тебя повесят». Черный юмор, но, будучи на английской службе, он себе позволяет шутить. Может быть, союзники уже готовы к десантированию?

Заметим для полноты картины, Что это предчувствие оправдалось. 10 июля 1943 года англо-американские войска высадились на Сицилии, а затем на юге Италии. Сбылось и пророчество римских острословов: в конце войны Муссолини был захвачен партизанами и повешен.

На следующий день Васильев-брат посетил мадам и сказал, что Гибсон хотел бы встретиться с ней. Вот тогда-то и совершал свои незамысловатые маневры в стамбульском пригороде автомобиль английской миссии.

Гибсон поинтересовался впечатлениями своего долголетнего помощника о пребывании на оккупированной немцами советской территории. Она долго рассказывала о том, что слышала от мужа. Неизменно возникала тема борьбы с большевиками, вспоминали довоенные годы. Вопросов оперативного свойства Гибсон, разумеется, не задавал, для этого у него были другие каналы: некоторое время тому назад с Васильевым встречался его брат Арчибальд. Он рассказывал, что Васильев поинтересовался тогда, слышно ли что-нибудь о Богомольце. Ответ был лаконичным: Виктор приехал в Каир и работает там на поляков.

Прощаясь с приятной собеседницей, Гибсон попросил передать супругу, что он по-прежнему считает его своим большим другом и надеется, как всегда, на его помощь. Он должен знать, что общим его, Гибсона, и Васильева противником остается Советский Союз. Не желая давать повод для каких-то неприятностей, он ограничится только совсем маленьким сувениром для своего товарища: двумя блоками хороших американских сигарет. Но зато от чистого сердца и с дружеским приветом.

С тех пор как Гибсон уехал в первую командировку в качестве офицера разведки, в центральном аппарате СИС он работал мало, но, почти постоянно находясь в рези-дентурах, был в курсе информационных потребностей штаб-квартиры. Научился хорошо чувствовать складывающуюся ситуацию, анализировать факты и события, наконец — что всегда ставилось ему в заслугу — прогнозировать возможное развитие событий. На русском фронте Красная армия одержала впечатляющую победу под Сталинградом. На Тегеранской конференции Рузвельта, Сталина и Черчилля вновь остро встал вопрос об открытии второго фронта. Из полунамеков коллег в штаб-квартире (открыто о таких вещах не говорят) он понял, что штабы работают над планом операции. Судя по успехам в Северной Африке, союзники вначале высадятся в Италии, чтобы взять под контроль развитие ситуации в этой стране после ухода дуче с политической арены.

В отношении направления главного удара, как он понял, есть разногласия. Премьер-министр настаивает на Балканах, но американцы склонны к броску через Ла-Манш. Разведка во всех вариантах должна обеспечивать интересы Великобритании. Если не подумать обо всем заранее, то в спешке решать задачи будет намного сложнее. Он, Гибсон, должен опираться на мнение своего правительства, которое справедливо полагает, что только вариант открытия второго фронта на Балканах преградит путь советским армиям в Восточную Европу. А если так, то ему, много лет работавшему в странах региона, наверняка придется изрядно потрудиться. Уже сейчас надо думать о восстановлении и приобретении новых позиций в тех политических течениях, которые должны прийти на смену нынешним режимам, в частности в Румынии. Здесь очень пригодятся старые испытанные кадры, такие как Васильев. У него немалые связи, отличные в прошлом контакты со спецслужбами, владеет румынским. Надо готовить его к новой ситуации, которая наверняка возникнет, если Сталину удастся развить стратегический успех на Волге. Мог бы быть к месту и Богомолец, тем более что вплоть до своего выезда из Португалии он имел контакты с румынской оппозицией. Но он далеко, да и в штаб-квартире ему после случившегося тогда в Париже не очень доверяют. Может быть, напрасно столько лет держали человека в черном теле, так можно его разозлить, и очень сильно. А ведь Богомолец сделал много полезного для службы. Ну да посмотрим, все события еще впереди.

О результатах собеседований в турецкой столице доложено верховному командованию вермахта. Беккер получает указание из Берлина выехать в Стамбул.

В 1944 году Гибсон действительно много поработал над тем, чтобы воспрепятствовать приходу к власти в Румынии нежелательных для Великобритании сил. Результаты, правда, были не те, какие хотелось бы получить, но это от него не зависело. Политическую картину в стране во многом определяли успешные наступательные действия Красной армии.

Васильев в конце войны был арестован советской военной контрразведкой. По просьбе 1-го управления МГБ (так к этому времени стала именоваться внешняя разведка) он был допрошен и по обстоятельствам, связанным с операцией «Тарантелла». Учитывалось, что Васильев как один из ближайших и доверенных людей Богомольца может прояснить некоторые моменты этого дела, относящиеся как к 1931—1934 годам, так и к последующему периоду. Это было нужно в связи с работой по Богомольцу, а он, уже будучи в Каире, встречался там с Гибсоном.

Из показаний Васильева следовало, что Богомолец стал правой рукой Гибсона еще в 20-е годы в Стамбуле. В Бухаресте СИС поставила перед ним более широкие задачи, он добился успеха. Активно использовал возможности румынских служб, привлек к работе многих эмигрантов, в том числе и его самого. Перед перемещением в Ригу ему в знак признания заслуг перед британской разведкой был оформлен английский паспорт, а Гибсон преподнес золотой портсигар с дарственной надписью. Помощниками Богомольца стали — в Варшаве — он, Васильев, в Берлине — Гольц, в Париже — Лаго. Работа Богомольца, как полагает Васильев, была весьма продуктивна и состояла в получении разведывательной информации о внешней и внутренней политике Советского Союза. Его помощник Лаго, связанный также с Беседовским, давал Интеллидженс сервис много ценных материалов.

Из агентуры Богомольца Васильев знает только летчика Монинского гарнизона, так как он имел отношение к организации связи с ним и готовил связника.

Васильев показал, что в 1934 году Богомолец ушел с английской службы по причинам, ему непонятным, после чего стал сотрудничать с польской разведкой. В 1940 году он узнал от работника румынской военной разведки, что Богомолец успел выехать из Парижа до вступления в город немцев, а затем по своему английскому паспорту выехал в Каир. Понятно, что без разрешения английских властей, то есть без санкции Интеллидженс сервис, он сделать этого не мог, из чего можно заключить, что англичане все время продолжают его контролировать.

К «турецкому» периоду службы Гибсона относится любопытный эпизод, не имеющий прямой связи с самой операцией «Тарантелла», но заслуживающий тем не менее упоминания, коли мы взялись проследить судьбы ее участников.

14 февраля 1944 года начальнику внешней разведки НКГБ генералу Фитину доложили срочную телеграмму. В ней говорилось, что резидент Интеллидженс сервис в Турции, работавший там под дипломатическим прикрытием, сообщил официальному советскому представителю важную информацию. По словам англичанина, а это и был полковник Гибсон, в британское посольство обратился в прошлом руководящий работник германской разведки в Турции, но к тому времени порвавший со своей прежней службой — Фермерен, который сообщил сведения о деятельности абвера, СД и гестапо. Очевидно, сказал Гибсон, они могут представить интерес и для советской стороны. Он добавил, что без санкции Лондона не может рассказать о содержании полученных от Фермере-на данных, но имеет поручение сообщить, что такая информация в самое ближайшее время будет передана по официальным каналам.

Очевидно, англичане допускали возможность нашей осведомленности о переходе к ним немецкого разведчика и решили упредить события, информировав советскую сторону об этом в тех пределах, которые считали полезными для себя. Интуиция, надо сказать, их не подвела, хотя в то время они даже представить себе не могли масштабов проникновения советской разведки в британские секреты. Напомним, что к этому времени знаменитая «кембриджская пятерка» работала в полную силу; кроме того, имея своего человека в суперсекретном дешифровальном центре под Лондоном, Москва получила доступ ко всем расшифрованным немецким документам. В результате совершенно секретные материалы английской разведки ложились на стол Сталина почти одновременно с тем, как они докладывались британскому кабинету. Руководствуясь соображениями безопасности своих ценнейших источников в Лондоне, советская разведка ничем не показывала столь высокой степени своей информированности. События не форсировались, все шло своим чередом.

Вскоре от представителя английской разведки в Москве 1-м управлением НКГБ действительно были получены материалы, основанные на показаниях Фермере-на. Они касались германской агентуры в Турции, ее засылки в Кавказский регион СССР и некоторых других вопросов оперативного характера. Правда, с нашей стороны высказывалась неудовлетворенность в связи с отказом тогдашнего союзника — Великобритании дать представителям советской разведки возможность самим допросить немца. Но это уже другое дело.

Наше внимание привлекло к этим событиям то обстоятельство, что к обмену информацией между британской и советской разведками оказался причастен один из основных персонажей нашего рассказа об операции «Тарантелла» — Гибсон.

Четверть века спустя после того как Гибсон начал активную агентурную работу на советском направлении, ему в силу сложившихся к тому времени политических отношений между Великобританией и СССР, которые вместе с Соединенными Штатами образовали антигитлеровскую коалицию, впервые за всю свою многолетнюю карьеру в СИС пришлось участвовать не в получении разведывательной информации по России, а в ее передаче русским. С точки зрения послужного списка разведчика это весьма интересный психологический момент. С другой стороны, этот эпизод как нельзя лучше показывает место разведки в государственном механизме, которая призвана своими специфическими средствами содействовать решению задач политического руководства страны в области национальной безопасности.

Британская и советская разведки сотрудничали в течение 1941—1945 годов в борьбе против фашистской Германии. Столкнувшись с реальной угрозой германского вторжения, когда в британских верхах обсуждалась даже возможность эвакуации правительства из Лондона в какой-либо доминион, скорее всего в Канаду, У. Черчилль, отбросив политические и идеологические предрассудки, пошел на заключение военно-политического соглашения с Советским Союзом. Свою нишу в этом процессе заняли и разведки двух стран, подписав в сентябре 1941 года документ о взаимодействии. Однако у каждой из сторон оставались свои приоритеты и интересы. Самый показательный пример этого — вопрос о сроках и месте открытия западными союзниками второго фронта, к которому, как известно, у Сталина и Черчилля были совершенно различные подходы.

Отражалось это и на вопросах обмена разведывательной информацией, ставших даже предметом переписки между председателем СНК СССР Сталиным и премьер-министром Великобритании Черчиллем.

С нашей стороны в процессе сотрудничества с британскими разведорганами были задействованы руководящие работники внешней разведки, принимавшие решения и по делу Богомольца, которым уже по этой причине было хорошо известно имя Гибсона, а отчасти и его дела.

Таковы непредсказуемые повороты событий в истории.

Наконец Богомолец решился на шаг, к которому готовил себя психологически все последнее время. Он попросил тассовца передать записку в советское посольство, в которой обратился к компетентной службе с просьбой, если это возможно, вступить с ним в контакт, подчеркивая, что делает такое предложение по соображениям морального порядка.

24 мая 1945 года состоялась встреча представителя советской разведки с Богомольцем. Он заявил, что, являясь русским патриотом, испытывает желание искупить свою вину перед родиной, приносит повинную за все свои грехи перед нею и исполнит все, что ему будет приказано. Готов дать подробную информацию о своей работе на английскую, польскую и румынскую разведки в Стамбуле, Бухаресте, Риге, Париже, Лиссабоне. То обстоятельство, что англичане отобрали у него британский паспорт, прокомментировал фразой: «пользуя меня в течение 15 лет, они теперь намерены выбросить меня как ненужную ветошь или заставить работать на них в роли заурядного агента». Подчеркнул, что пришел не как провокатор, намерен доказать это конкретными делами, если, разумеется, в его услугах нуждаются.

В качестве условия любых переговоров с ним Богомольцу было предложено подробно письменно изложить все о его личной работе и известные ему данные о деятельности иностранных разведок против СССР.

Он дал на это согласие и приступил к составлению подробной записки. Ему предложили указать установочные данные, характеристики и другие сведения на известных ему сотрудников иностранных разведок и их агентуру. Вместе с тем Центр не снял полностью сомнений в отношении действий Богомольца, не исключая пока, что правдивые сведения о его прошлой работе могли быть даны им и по указанию англичан, которые, конечно, допускают, что после прихода наших войск в страны, где он работал, в наши руки могли попасть документы о деятельности Богомольца в интересах СИС.

После нескольких встреч с Богомольцем из загранаппарата в Центр пришло оперативное письмо, в котором указывалось: сведения о нем и его поведение во время бесед не свидетельствуют о том, что побудительными мотивами его намерения работать с нами является провокация. Оказавшись, по существу, за бортом, он ищет пристанища у других разведок, но, естественно, желал бы, чтобы хозяевами его стали мы, так как знает, что работать против нас ему будет крайне трудно или почти невозможно.

С того момента Богомолец стал информировать советскую разведку обо всех своих контактах в Каире, в том числе с англичанами, которые эпизодически обращались к нему с различными просьбами. С ним разговаривал сотрудник СИС, некто Шилдс, интересовавшийся его мнением о том, как лучше организовать наблюдение за советской работой на Среднем Востоке. Богомолец ограничился общими замечаниями, которые, однако, англичанину понравились. Шилдс сказал, что их работа в этом направлении поставлена слабо, надо выправлять положение, именно с этой целью из Лондона приехал полковник Дженкинс. Шилдс считает, что их осведомители, среди которых есть русские эмигранты, сколько-нибудь ощутимой пользы не приносят. На выраженное Богомольцем удивление, что такой человек, как бригадный генерал Робертс, осуществляющий, насколько ему известно, руководство секретными операциями в регионе, не может справиться с этой задачей, тем более что слывет специалистом по России, родом из Одессы, знает русский язык, Шилдс ответил, что генерал — большой профессионал, у него широкие планы, но сейчас их некому осуществлять: нет толковой агентуры. В следующий раз Шилдс пришел с написанной на бумажке фамилией корреспондента одного из советских журналов, работавшего в Каире, и спросил, что он собой представляет. Богомолец ответил, что, насколько ему известно, это египтолог, проявляет интерес к различным сферам жизни египетского общества, имеет широкий круг общения, но о его перспективности с точки зрения интересов СИС ничего определенного сказать не может. Информация была использована для предотвращения возможного вербовочного подхода английской разведки к советскому работнику.

Вид на жительство во Франции Б. Ф. Лаго

Б. Ф. Лаго

В. В. Богомолец (справа) с коллегой

Германия 30-х годов.

Бесконечные марши штурмовиков внушали В. В. Богомольцу опасения за семью

В. В. Богомолец (слева) с помощником

Б. Ф. Лаго и В. В. Богомолец с супругой

В.В.Бурцев(сидит), Г.В.Беседовский (слева)

Поручительство редакции, выданное Б. Лаго перед поездкой в Германию

Таким Лаго увидел здание ОГПУ по приезде в Москву. 1930-е годы

В.Р.Менжинский

А.Х.Артузов

Париж с высоты птичьего полета. После посещения лавки букиниста на набережной Сены работник Центра Штейнберг направился на квартиру Богомольца

Матус Озарьевич Штейнберг, помощник начальника ИНО

Нарком просвещения РСФСР А. С. Бубнов.

Это его выкраденный портфель с секретными документами стал предметом повышенного интереса штаб-квартиры СИС

Б. Ф. Лаго в Харбине

Лицензия на врачебную практику Б. Ф. Лаго в Китае

П.М.Фитин

Письмо Г.Гибсона В. В. Богомольцу

Премьер-министр Великобритании Чемберлен и румынский кронпринц Михай. Английское влияние в Румынии имело давние корни...

Король Румынии Михай I на Бессарабском участке Восточного фронта

Экс-монарх Румынии Кароль II и госпожа Лупеску в Мексике

Гарольд Гибсон в служебном кабинете

Г. Гибсон в Турции

Г. Гибсон с друзьями на отдыхе

Г. Гибсон перед выездом на встречу с информатором. Прага

Г. Гибсон среди сослуживцев

Гарольд Гибсон в обществе президента Бенеша

Одна из последних фотографий полковника Гибсона.

Тридцать лет он находился в поле зрения внешней разведки СССР

Катюша Алфимова на занятиях в балетной школе

Вилли Леман («Брайтенбах»), ценнейший источник внешней разведки в гестапо

Избранница полковника Гибсона Екатерина Алфимова

Ким Филби, высокопоставленный офицер СИС, наш человек в Лондоне

«Бритту» нужно было обустроиться в Каире так, чтобы он мог вращаться в интересной с точки зрения задач внешней разведки среде, иметь какой-то внешний статус, бывать в информированных кругах. В этом смысле его реноме человека, долгое время работавшего на английскую разведку, очень помогало ему. Такая его репутация восходила еще ко времени его активного сотрудничества с англичанами в Турции, Румынии, Польше. Разумеется, его новые знакомые, надо полагать, проверяли его по своим центрам, но ответ мог быть только один и он сводился к тому, что «Бритт» — это человек англичан.

С другой стороны, всем было отлично известно, что «Бритт», будучи на службе в СИС, долгие годы работал на советском направлении и по этой причине является высококвалифицированным специалистом по проблемам Советского Союза и его спецслужб. Вот и тянулись к нему и представители арабских стран, выходивших на широкую арену международных отношений, и даже китайский дипломат, представлявший в Каире правительство Чан Кайши. Это не говоря уже о том, что его прежние хозяева, несмотря на давнишний неприятный инцидент, связанный с попыткой советской госбезопасности завербовать «Бритта», продолжали патронировать его.

И хотя, как докладывал тогда сам «Бритт», он дал отпор вербовщику из Москвы, от активной и регулярной оперативной работы англичане его отвели, лишь время от времени обращаясь к нему с просьбами и он, демонстрируя лояльность, неизменно откликался на них. Вместе с тем «Бритт» получал возможность, общаясь со многими работниками английской разведки в Каире, которые считали его как-никак своим человеком, иметь массу сведений, которые весьма интересовали советскую разведку.

Поступавшая от него информация свидетельствовала, что, предложив нам свои услуги, он работал достаточно интенсивно в меру тех возможностей, которые определялись его положением в Египте. Надо сказать, что обстановка в египетской столице в последний год войны была весьма сложной, полицейский режим достаточно жестким, а контроль за действиями и поведением «Бритта» со стороны англичан не прекращался. Все это учитывалось при организации связи с ним в Каире.

Внешне Каир производил впечатление города, в котором подавляющей частью населения были военные многих стран: англичане, американцы, австралийцы, новозеландцы, канадцы, африканцы, греки, поляки. По улицам двигались внушительные колонны военных грузовиков с солдатами, вооружением и различным имуществом расквартированных в столице и пригородах воинских частей.

В европейской части города разместились британские учреждения и армейские подразделения. Целые кварталы заняли гражданские ведомства, особенно английские и американские. Многочисленные кафе, рестораны и кинотеатры посещались главным образом военными. Были и такие, которые предназначались только для военнослужащих союзных армий. Каждый второй встречный оказывался военным, в то время как в арабской части города европейцы были редкостью. Все эти особенности Каира военного времени приходилось учитывать при проведении встреч с «Бриттом».

Но были и моменты, которые благоприятствовали вхождению «Бритта» в дело. Помимо оживления с чисто военным налетом, Каир жил весьма насыщенной политической жизнью. В учреждениях, в печати, на частных вечеринках обсуждались вопросы взаимоотношений стран Арабского Востока, проблемы арабского единства и конфедерации мусульманских стран, деятельность оппозиции в парламенте, насущные заботы общества, например такие, как эпидемия малярии и жестокий голод в Верхнем Египте.

В союзнических (по тогдашней терминологии) кругах на первый план выходили проблемы Ближнего Востока, Балкан, деятельности американцев и англичан в этих регионах, что открывало определенные возможности для «Бритта» без ущерба для его безопасности как источника советской разведки. Разумеется, немалый интерес представляли и внутриполитические процессы в Египте. Пока действия политических партий и общественных организаций разворачивались в условиях военного времени, но оппозиционные силы, хотя и с определенными оговорками, настаивали на отмене режима военного положения — особенно настойчиво это требование выдвигалось антианглийски настроенными лидерами радикальных групп.

Англичане всячески сопротивлялись и оказывали давление на египетское правительство, поскольку широко пользовались теми выгодами, которые предоставлял им установленный порядок. Премьер-министр Махер-паша пообещал было снять или существенно смягчить режим военного положения, но после длительной беседы с английским послом на эту тему вынужден был отступить. Общественности было разъяснено, что Египет обязан лояльно выполнять условия англо-египетского соглашения и разделит все усилия союзников вплоть до окончания войны не только с Германией, но и Японией, следовательно сохранит на этот период времени цензуру и все другие ограничения, диктуемые военным временем.

Сам «Бритт», руководствуясь как соображениями работы, так и сугубо личными, рвался во Францию, где, как он полагал, его услуги советской разведке могут быть гораздо более существенными, чем в Египте. В этом был, конечно, резон, если учесть, что в Париже у «Бритта» еще с довоенного времени были обширные связи и эти позиции в значительной степени могли быть восстановлены и расширены.

В Центре после размышлений о путях результативного использования нового источника тоже приходили к выводу о целесообразности его перемещения именно во Францию. К тому же «Бритг» хорошо владел французским языком и, надо сказать, в Каире быстро внедрился во франко-говорящую среду. Даже подготовил, основываясь на своих беседах со знакомыми французскими военными, дипломатами и журналистами, обзор о перспективах советско-французских отношений, который в Центре нашли интересным и квалифицированно составленным.

«Бритт» встретился с проезжавшим через Каир высокопоставленным представителем Французского комитета национального освобождения, оказавшемся его хорошим знакомым, и тот обещал помочь ему устроиться. Кроме того, он рассчитывал получить представительство нескольких египетских газет и журналов, что было бы для него хорошим прикрытием на первое время.

Однако оперативное письмо из каирской резидентуры внесло существенные поправки в эти намерения «Бритта». Загранаппарат нуждался в нем как человеке, который был без преувеличения экспертом по балканской проблематике, которая в тот период времени была определена как одна из важных задач этой резидентуры. Резидент писал, что «Бритт» несомненно может стать нашим ценным источником в Париже, но он просил бы, хотя бы на некоторое время, оставить его в Каире, где он должен завершить некоторые разработки. Кроме него в резидентуре нет работника, который бы так глубоко знал балканскую тему, а она в соответствии с заданием Центра определена как одна из приоритетных.

Это было действительно так, особенно что касается Румынии. Учитывалось и то, что именно в Каире румынские представители уже с 1943 года вели переговоры с союзниками о путях выхода Румынии из войны на стороне гитлеровской Германии. А «Бритту» был прекрасно известен расклад политических сил в стране, основные фигуры грядущих политических событий: связь с ним румынская разведка поддерживала еще с 30-х годов, его лично знали и начальник этой службы генерал Мурузов, и один из руководителей сигуранцы Биано, не говоря уже о должностных лицах более низкого ранга.

Весьма заманчивые перспективы открывались и по польской линии, поскольку «Бритт» в свое время занимался вербовкой агентуры в интересах Интеллидженс сервис, сотрудничая со 2-м отделом польского Генштаба; во время войны, находясь в Португалии, поддерживал контакт с находившимся там под дипломатическим прикрытием польским разведчиком. Англичане даже договорились с поляками, что «Бритг» поработает некоторое время в их интересах, мотивируя это важностью польского вопроса для Великобритании.

Реализовать эти планы, однако, тогда не удалось, так как динамично менявшаяся военно-политическая обстановка не оставляла для разведки польского эмигрантского правительства в Лондоне сколько-нибудь значимого поля деятельности, а следовательно, и задействовать «Бритта» с пользой для дела не представлялось возможным. Но это не меняло того обстоятельства, что с точки зрения интересов советской разведки «Бритт» мог быть полезен и на этом участке.

Каирская резидентура предложила: пока «Бритт» находится в Египте и исходя из его реальных возможностей, поставить перед ним задачу разведывательного освещения работы спецслужб Великобритании на Балканах и замыслов организации антисоветского «санитарного кордона» на Ближнем Востоке. Было предложено поручить «Бритту» создать свою небольшую группу из имеющихся у него людей, с которыми работники резидентуры не имели бы непосредственного контакта. Это обеспечивало максимальную безопасность оперативной работы. Немаловажным было и то, что «Бритт» привык к такой схеме работы за годы службы в Интеллидженс сервис, то есть в данном случае на вооружение бралась английская же методика организации связи, что было своеобразным знаком доверия ему.

В письме из загранаппарата указывалось, что весь комплекс этих мер по организации работы с «Бриттом» послужит своеобразным испытательным периодом в его сотрудничестве с нами, после чего можно будет более основательно решить вопрос о его отъезде в Европу. Центр с этими доводами согласился, и командировка «Бритта» в Каире затянулась на более длительный срок, чем это представлялось ему вначале. Им были представлены нашей разведке материалы, которые, как оказалось, представляли не только оперативный, но и исторический интерес, о чем речь пойдет ниже.

После поражения немецких войск в Северной Африке и провала их попытки прорваться к Александрии в Египте постепенно стало набирать силу движение за независимость. Большим событием во внешнеполитической области стало установление дипломатических отношений с Советским Союзом. В сложной обстановке проходили англо-египетские переговоры о пересмотре договора 1936 года, который ограничивал суверенитет Египта. Все это отражалось на деятельности политических партий и организаций и привносило остроту как во внешнеполитическую линию египетского правительства, так и во внутриполитическую ситуацию. Оба фактора требовали от каирской резидентуры приобретения источников для надлежащего информационного обеспечения связанных с этим проблем.

Из резидентуры одно за другим пришли донесения «Бритта», касавшиеся перспектив развития внутриполитического положения в Египте. Со ссылкой на свои связи среди англичан и другие источники он сообщал: в Каире, Александрии, Порт-Саиде ожидаются серьезные волнения;

акции будут носить националистическую окраску и антианглийскую направленность;

готовятся к выступлениям партия Вафд, «Братья-мусульмане» и другие организации;

английское командование объявило по войскам приказ о боевой готовности;

армейское командование британских войск установило прямой контакт с департаментом общественной безопасности;

англичане по дипломатическим каналам потребовали от египетских властей принятия мер превентивного характера;

египтяне намерены направить предупредительные письма диппредставительствам Великобритании, Франции, США и СССР, исходя из соображений их безопасности;

в полиции объявлена тревога, усилено наблюдение за лицами, связанными с советской миссией;

ввиду непредсказуемости ситуации в регионе англичане срочно подтягивают подкрепления из Ливии для усиления своих воинских частей в Египте, Ираке и Палестине.

Центр реагировал на эту информацию загранаппара-та телеграммой, в которой она оценена как представляющая большой интерес. А сведения о глубинных внутриполитических процессах в Египте продолжали поступать. «Бритт», основываясь на своих беседах с английским разведчиком Шилдсом, сообщил, что из Лондона пришло указание срочно разобраться, в какой мере в волнениях, происходящих в Египте, замешаны «русские и коммунистические элементы». Генералу Клейтону поручено использовать все доступные каналы влияния для реализации идеи объединения арабских стран в военнополитическую организацию, которая должна противостоять политике СССР на Ближнем Востоке. Считают, что египетское правительство в лице Аззам-паши склоняется к тому, чтобы пойти навстречу пожеланиям Лондона, и сотрудничает с Клейтоном в этом вопросе, во всяком случае, не отказывается от дальнейшего обсуждения английского плана.

Обобщив полученную от «Бритта» и других источников информацию, Центр подготовил записку для политического руководства страны:

«Совершенно секретно

т. Сталину т. Молотову т. Берия

НКГБ сообщает агентурные данные, полученные из Каира, о внутриполитическом положении Египта.

Массовые демонстрации и антианглийские выступления в Египте серьезно обеспокоили египетские правительственные круги и англичан. Для выявления организаторов этих выступлений и пресечения дальнейшей антианглийской деятельности в Каир срочно вызван начальник ближневосточного сектора английской разведки генерал Клейтон, находившийся в командировке в Багдаде.

Предположения англичан, что демонстрациями руководит Вафд или организация «Братья-мусульмане», не подтвердились, так как оказалось, что члены этих организаций принимают участие в выступлениях и оказывают материальную поддержку движению, но руководящей роли они не играли.

Анализ данных, поступающих от участников демонстраций, лозунгов, под которыми они проходили, и листовок, распространявшихся незадолго до событий, привели англичан к выводу, что в руководстве движением видную роль играли левые элементы.

Англичане и египетские правительственные круги, учитывая лояльное отношение к демонстрантам некоторой части полиции и военнослужащих египетской армии, считают, что в случае крупных волнений полагаться целиком на египетскую армию и полицию нельзя. Англичане ожидают новой волны демонстраций, так как, по их данным, в рабочих районах и учебных заведениях развернута большая работа по подготовке новых выступлений.

Таким образом, англичане рассматривают положение, создавшееся в Египте, как весьма серьезное и полностью направленное против них. Сильный размах движения, которое поддержано во всех слоях населения, разрушил все расчеты англичан на возможность путем переговоров с отдельными политическими деятелями парализовать национальное движение.

Английские разведывательные органы пытались запугать египетские правительственные круги и буржуазию революционным характером начавшегося движения. Одновременно они принимают меры к тому, чтобы лишить это движение единого руководства. С этой целью они надеются поднять авторитет лидеров отдельных политических партий и групп, с которыми легче найти общий язык.

Генерал Клейтон старается максимально использовать свое влияние на Арабскую лигу и отдельных арабских вождей с тем, чтобы противодействовать влиянию организации «Братья мусульмане», которая может превратиться в силу, опасную для англичан.

Народный комиссар госбезопасности

Меркулов

6 марта 1946 г.»

На втором экземпляре документа имеется отметка: «Основание — информация из Каира, источник: “Бритт”».

В Каире состоялось совещание глав государств и правительств арабских стран, которое было созвано по инициативе египетского короля Фарука и проходило в закрытом режиме. Информация о нем за подписью начальника внешней разведки Фитина была доложена руководству ведомства.

Сообщалось, что в совещании участвуют: король Трансиордании Абдулла, президент Сирии Шукри эль-Куатли, президент Ливана шейх Бемар эль-Хури, представитель короля Йемена эмир Сейфуль Ислам, представитель короля Саудовской Аравии эмир Сауд.

Совещание собрано для обсуждения палестинского вопроса, который рассматривается в следующих аспектах: создание арабского корпуса для оказания помощи арабам Палестины;

принятие более существенных мер против евреев вообще, а не только против сионистов;

целесообразность вынесения палестинской проблемы на рассмотрение Совета Безопасности ООН;

возможность посылки делегации в Москву и Париж с просьбой поддержать Лигу арабских стран в этом вопросе. Такое предложение вносится Палестиной и Ливаном, но полагают, что оно не пройдет;

меры экономического воздействия на Соединенные Штаты с целью побудить их изменить свою позицию в палестинском вопросе.

Некоторые арабские страны, в частности Ирак, предлагают Саудовской Аравии аннулировать договоры о нефтяных концессиях, если США не прекратят поддержку евреев. Король Ибн-Сауд такую постановку вопроса не приемлет, и соответствующие инструкции даны его представителю на совещании.

По агентурным данным, палестинский вопрос, хотя и важный сам по себе, все же является своеобразным прикрытием для конфиденциального обсуждения другого — выработке схемы совместных скоординированных мер противодействия росту советского влияния в арабских странах.

Предполагается предпринять дополнительные шаги для примирения позиций царствующих династий в Трансиордании и Ираке с линией короля Ибн-Сауда в вопросе формирования единого арабского блока против коммунистической опасности. Эта сторона дела особенно беспокоит короля Фарука в связи с резким обострением внутриполитической ситуации в его стране.

Напомним, что Великобритания получила мандат на управление Палестиной после Первой мировой войны — он был отменен Генеральной Ассамблеей ООН в 1947 году. В соответствии с этим решением на ее территории должны были быть образованы два государства: арабское и еврейское. План был реализован только частично — бьшо создано государство Израиль.

Затем последовала арабо-израильская война, в результате которой часть арабской территории Палестины была оккупирована израильскими войсками, а другие территории (западный берег Иордана и сектор Газа) отошли соответственно к Иордании и Египту. Возникла проблема палестинских беженцев и выполнения резолюции ООН относительно создания палестинского государства, которая затянулась на многие десятилетия и не решена, как известно, до сих пор.

Отслеживая действия англичан в Египте, «Бритт» подмечал много небезынтересных для анализа обстановки деталей, что очень неплохо дополняло общую картину осведомленности резидентуры по этому участку ее работы. И что, пожалуй, было самым ценным в его наблюдениях — это оценки ситуации англичанами. Он улавливал даже разночтения в политических рецептах различных английских ведомств, представленных в Каире. По его данным, наиболее жесткую позицию отстаивает ведомство Клейтона, более умеренную британское посольство в Каире.

Как-то «Бритт» сообщил, что в Каир съезжаются руководящие работники английской разведки из ряда арабских стран, очевидно на какое-то серьезное совещание. В их числе советник короля Иордании Абдаллы, он же командующий трансиорданским легионом генерал Глабб-паша, и советник короля Ибн-Сауда генерал Филби. Последний уже принят королем Фаруком и беседовал с ним в течение часа.

Центр отреагировал незамедлительно, в резидентуру ушло указание проследить за совещанием и сделать все, чтобы выяснить предмет обсуждения и его решения.

Повышение активности англичан в Египте отмечалось и теми источниками каирской резидентуры, кто освещал ситуацию с «египетской» стороны, что серьезно углубляло первичную информацию «Бритта».

Так, стало известно, что глава египетского правительства и министр внутренних дел Сидки-паша направили королю докладную, в которой сообщалось о прибытии в Каир директора арабского департамента британской контрразведки Бринкса. Его миссия состоит в том, чтобы нацелить спецслужбы Египта на более жесткую борьбу с усиливающимся влиянием Советского Союза на Ближнем Востоке и советской разведывательной деятельностью.

Начальник каирской полиции в свою очередь докладывал в департамент общественной безопасности, что «Бринке договорился с американцами о тесном сотрудничестве в работе против русских и выявлении лиц, которые сотрудничают с ними».

Резидентуре стало известно, что приезду Бринкса в Каир МВД придает большое значение. Министр в докладе главе государства охарактеризовал миссию англичанина как призванную предотвратить «вовлечение Египта в опасную русскую орбиту». «Мистер Бринке, — писал сановник, — будет тесно сотрудничать с нами в выработке мер и разработке планов, которые коснутся положения дел не только в Египте, но и на всем Ближнем Востоке».

В письме министра отмечены и ценные услуги советника при его ведомстве Руссель-паши, оказывающего серьезную помощь в разработке мероприятий по борьбе с подрывной деятельностью. «Несмотря на окончание контракта полковника, — продолжал он, — и на то обстоятельство, что мы не можем больше оставлять в полиции иностранца, мы могли бы, я думаю, оставить его в качестве внештатного консультанта, а для общественности аргументируем это тем, что он будет помогать нам в области пресечения контрабанды».

«Бритт» рассказал на одной из встреч, что, как можно заключить из его бесед с английскими коллегами, Бринксу даны полномочия проверить состояние работы английских служб в Египте по контршпионажу и сделать акцент на действиях советской разведки. С этим поручением он посетит не только Египет, но и другие арабские страны. Параллельно предпринимаются шаги и по дипломатическим каналам. Британское посольство и американская дипломатическая миссия в Каире направили письмо в Лигу арабских стран, в котором обращают внимание ее участников на «рост коммунистической опасности на Ближнем Востоке и призывают к тесному сотрудничеству в выработке мер противодействия этому опасному для региона явлению».

Как здесь было не вспомнить письмо премьер-министра Великобритании Черчилля, направленное в министерство колоний еще в 1945 году, текст которого был получен внешней разведкой и за подписью наркома Меркулова направлен Сталину:

«Весь вопрос о Палестине должен быть решен на мирной конференции, хотя он может быть затронут и в Потсдаме.

Мне кажется, нам не следует брать на себя ответственность за руководство этим беспокойным местом, когда американцы находятся в стороне и критикуют. Приходила ли вам когда-либо идея о том, что нам следует попросить американцев взяться за это дело?

Я считаю, что чем больше американцы будут втянуты в разрешение вопросов, касающихся бассейна Средиземного моря, тем сильнее будут наши позиции».

Имя генерала Клейтона тогда часто упоминалось в информационных и оперативных материалах внешней разведки.

Бригадный генерал Клейтон руководил британской разведывательной службой на Ближнем Востоке. Его постоянная резиденция находилась в Каире, что позволяло осуществлять в регионе тесную координацию действий с Главным штабом английских войск, также пребывавшем в египетской столице.

Пробыв на Ближнем Востоке более тридцати лет, Клейтон располагал прочными отношениями с арабскими государственными, политическими и общественными деятелями, имел контакты с шейхами и духовенством. Это позволяло ему не только получать информацию о расстановке политических сил и глубинных процессах в арабских странах, но и выстраивать серьезную работу по влиянию в интересах Великобритании.

Когда египетская общественность начала более резко ставить вопрос о выводе английских войск из Египта, заботой Лондона стала перестройка разведывательной работы в этой стране. Имелось в виду максимально задействовать имевшиеся рычаги влияния, для того чтобы направить события в приемлемое для Великобритании русло. Именно об этом свидетельствовали беседы англичан с египетскими должностными лицами, а также документы Форин Оффис и других служб, к которым имела доступ лондонская резидентура.

Ююйтон задействовал все имевшиеся у него лично возможности. Он участвовал в совещании курдских вождей из Ирака, Сирии и Турции, созванном в Каире по подсказке англичан. Он приезжал в Дамаск, чтобы убедить президента Куатли назначить премьер-министром приемлемого для Англии кандидата. Уже после отъезда Клейтона правительство было отправлено в отставку, а формирование кабинета поручено Мардам-бею, за которого и хлопотал Клейтон.

Во время сессии Лиги арабских стран Клейтон вновь заезжал в Дамаск, а секретариат организации направил правительствам стран-участниц ноту, из которой следовало, что «руководитель британской информационной службы на Ближнем Востоке генерал Клейтон назначен представителем британского правительства при этом региональном органе».

Узнав о намерении египетского правительства, вопреки всем предостережениям, вынести вопрос о выводе английских войск на обсуждение Совета Безопасности ООН, Клейтон срочно выехал из Каира в Рияд, затем в Багдад, Амман, Дамаск и Бейрут, чтобы встретиться с руководителями арабских государств и побудить их воздействовать на египтян, и не допустить обсуждения проблемы в рамках Организации Объединенных Наций.

С самого начала обсуждения в Лиге арабских государств палестинской проблемы Клейтон постоянно находился в контакте с их лидерами, получал информацию и развивал свою аргументацию.

Вылетев в Лондон, он представил британскому кабинету доклад о перспективных направлениях британской внешней политики на Ближнем Востоке, который включал рекомендации по вопросам вывода английских войск из Палестины, образования арабского палестинского государства и передачи Иордании Арабского легиона. После своего возвращения из Англии Клейтон вновь выезжал в Дамаск и другие столицы и убеждал собеседников не предпринимать каких-либо кардинальных шагов до консультаций с английской стороной. Своему правительству он рекомендовал после раздела Палестины присоедить ее арабскую часть к тогдашней Трансиордании.

Были у генерала и другие проекты. Так, он встретился с рядом политических деятелей Сирии и убеждал их в том, что Лига арабских стран могла бы стать арбитром в вопросе необходимости и целесообразности заключения государствами-членами договоров с третьими странами.

Клейтон получил указание из Лондона о необходимости перестройки работы английских спецслужб на Ближнем Востоке и во исполнение полученных директив провел инструктивные совещания сотрудников английских разведорганов в арабских странах. Сам он занял должность посланника посольства Великобритании в Египте.

Деятельность Клейтона, как видим, советской внешней разведкой отслеживалась, о ней даже докладывалось высшему руководству — агентурные возможности для этого имелись, но, конечно, знали далеко не всё.

Пожалуй, лучшим свидетельством того, что англичане не потеряли интереса к своему, как они считали, надежному работнику, стала встреча «Бритта» с начальником британской контрразведки на Ближнем Востоке генерал-майором Робертсом.

По согласованию с резидентурой «Бритт» обратился к нему с письмом, в котором обрисовал свое затруднительное положение в связи с отсутствием у него должным образом оформленных документов как для проживания в Египте, так и для въезда в другую страну. Сам он желал бы поскорее выбраться во Францию и просит генерала оказать ему содействие в этом как бывшему сотруднику английской разведки. Робертс прислал ему ответное письмо, написанное на русском языке:

«Многоуважаемый доктор!

Спасибо за Ваше письмо, которое я получил вчера.

Я буду очень рад видеть Вас у себя в конторе в понедельник вечером от 6 до 7 часов или во вторник в любое время, удобное для Вас. Так как трудно дозвониться в «Шепердес», может быть, Вы мне позвоните по телефону и укажите, когда я могу Вас ожидать.

Уважающий Вас Дуглас Робертс».

Возможно, генерал не знал всех деталей прошлого и того обстоятельства, что руководство британской разведки решило в свое время довольно резко отвести Богомольца от активной работы, а может быть, прошло уже достаточно времени, чтобы посмотреть на вещи по-новому. Так или иначе, он по собственной инициативе сказал «Бритту», что постарается помочь ему и хотел бы повидаться с ним в Европе.

Робертс поделился с «Бриттом», что в 30-е годы работал по контракту в Советском Союзе, поэтому знает русский язык. В конце года его переводят на работу в центральный аппарат. Сразу после назначения он намерен совершить инспекционную поездку по резидентурам в европейских странах. Пока не известно, кто будет назначен в Каир вместо него, возможно полковник Олдридж, но точно известно, что предстоит реорганизация его службы и с этой целью в Египте уже более недели находится начальник МИ-5 с двумя сотрудниками.

Немного позже «Бритт» дополнил эту информацию сведениями, что уехавшего Робертса замещает полковник Дженкинс, а вообще-то на его должность назначен генерал Спенсер, работавший прежде в Тегеране. С оперативной точки зрения это была полезная информация. В Центре навели справки о Робертсе по архивным материалам. В них значилось, что он родился в Одессе, отец его состоял членом правления газовой или трамвайной компании, сам он учился в гимназии, знает русский, окончил Хайгет-колледж в Лондоне. Во время Первой мировой войны служил в английской армии.

С 1921 по 1930 год находился в России, будучи уполномоченным «Международного союза помощи детям» в городе Хвалынске Саратовской губернии, затем был представителем фирмы «Бабкок Вилькокс», компании «Клейтон и Шеттелворт», помощником управлявшего концессией «Гарриман», занимался разработкой марганцевых руд в Чиатуре, Грузия, был заместителем управляющего концессией «Тетюкинская» на Дальнем Востоке. Констатируем пестроту должностного положения контрразведчика.

До 1943 года, то есть до установления дипломатических отношений между СССР и Египтом, Робертс руководил контрразведывательной службой в Сирии и Ливане, а после этого был переведен на работу в Каир, где стал отвечать за контрразведывательную работу на Ближнем Востоке. Награжден орденом Британской империи.

Повышенное внимание британского политического руководства к Ближнему Востоку было вполне объяснимым. Стояла задача сохранения традиционно основательных позиций в этом беспокойном районе мира с неизбежными поправками на те реальные политические процессы, которые происходили в странах региона. Они обусловливались теми особенностями, которые характеризовали формирование на Ближнем Востоке независимых государств.

В 1921 году из английской подмандатной территории Палестина была выделена территория под названием Трансиордания, которую возглавил эмир Абдалла, принадлежавший к династии Хашемитов. В нее, кстати, вошла и крепость Акаба, хорошо известная по кинофильму об английском разведчике Лоуренсе. В качестве военной опоры режима был создан Арабский легион, которым командовали английские генералы. Великобритания оказывала определяющее влияние на политику Трансиордании вплоть до окончания Второй мировой войны. От мандата на управление этой территорией она отказалась только в 1946 году.

С этого времени страна стала называться Иорданией, эмир стал королем. Великобритания имела с Иорданией договор о военно-политическом сотрудничестве. После арабо-израильской войны к Иордании были присоединены-некоторые районы Палестины и Восточный Иерусалим. В 1951 году Абдалла стал жертвой террориста, престол перешел по наследству. В 1956 году Арабский легион, последним командиром-англичанином которого был генерал Глабб, вошел в состав иорданской армии.

После Первой мировой войны мандат на управление Сирией имела Франция. В последующие годы там неоднократно вспыхивали восстания с требованиями независимости. Она была провозглашена в 1936 году, хотя французы сохранили на ее территории свои военные базы. Во время Второй мировой войны в Сирии вначале функционировала администрация правительства Виши, действовавшая под диктовку Берлина. Летом 1941 года в Сирию вступили войска де Голля. Французский мандат был аннулирован в 1943 году, год спустя Сирия обменялась дипломатическими представительствами с Советским Союзом, в феврале 1945 она объявила войну Германии.

В 1946 году в результате немалых дипломатических усилий Сирии удалось добиться вывода английских и французских войск, она стала одним из учредителей Лиги арабских стран. Внутриполитическая обстановка оставалась достаточно нестабильной, менялись правительственные кабинеты, в стране была установлена диктатура Шишекли, которая просуществовала до 1954 года, когда Сирия, можно так сказать, вошла в демократическое русло политического развития.

В 1922 году мандат на управление страной получила Франция. Четыре года спустя Ливан был провозглашен республикой. Франция сохраняла сильные позиции в Ливане вплоть до Второй мировой войны. После оккупации Франции немцы попытались взять Ливан под свой контроль, на что союзники по антигитлеровской коалиции ответили блокадой. В Ливан вступили французские войска под командованием генерала Катру, подчинявшегося де Голлю. В 1943 году Ливан окончательно утвердил свой суверенитет, в 1944 году он установил дипотношения с СССР, а в начале 1945-го объявил войну Германии.

Французы стремились удержать контроль над ливанской территорией, сохранив свое военное присутствие в стране, но в результате настойчивых усилий Ливана иностранные войска были выведены. Вместе с другими арабскими странами Ливан участвовал в арабо-израильской войне 1948—1949 годов.

В современных границах это государство возникло после распада Османской империи из трех ее бывших вилайетов: Багдадского, Мосульского и Басрского. В 1920 году мандат на управление Ираком получила Великобритания, со следующего года страна стала королевством, монархом эмир Фейсал. В 1932 году Ирак был принят в члены Лиги Наций, англичане сохраняли там свои военные базы, имели солидные позиции в нефтедобыче. В 1936 году в стране произошел военный переворот, но он не изменил про-английской ориентации иракской внешней политики.

С началом Второй мировой войны правительство Ну-ри Саида разорвало дипломатические отношения с Германией, однако пришедшая к власти оппозиционная группировка эль-Гейлани подняла антибританское восстание, рассчитывая на немецкую помощь. Оно было подавлено, англичане вернули к власти Нури Саида. Внутриполитическая обстановка в стране оставалась нестабильной, ее серьезно накаляло движение курдов за автономию. Правительство пошло на силовые акции, выступление курдов было подавлено, тысячи курдов и их лидер Барзани эмигрировали, частично в СССР.

Внутриполитическая напряженность не ушла и после арабо-израильской войны, а западные державы предпринимали шаги к укреплению своих позиций в Ираке. Турецко-иракский договор 1954 года стал первым шагом к созданию Багдадского пакта, в котором были заинтересованы как Великобритания, так и Соединенные Штаты.

Этой ключевой стране с точки зрения влияния на Арабском Востоке англичане .всегда придавали особое значение, многие их действия в этом направлении еще будут проиллюстрированы, в том числе их же документами, добытыми советской внешней разведкой. По этой же причине именно в Каире размещались органы управления военными операциями и спецслужб, в том числе и аппарат генерала Робертса.

«Бритт» продолжал аккуратно отслеживать кадровые перемещения в английской разведке и контрразведке, пользуясь своим знакомством с некоторыми из сотрудников этих спецслужб. Он сообщил, что из Лондона в Каир прибывает около сорока сотрудников для укрепления регионального контрразведывательного центра. Они, правда, не имеют еще достаточного опыта работы и не владеют в полной мере местной обстановкой и поэтому проходят интенсивную стажировку в аппарате генерала Робертса.

Работа «Бритта» по английской линии представляла интерес по двум соображениям оперативного свойства: во-первых, в его поле зрения попадали объекты интереса английских разведчиков, то есть конкретные люди из числа сотрудников советских загранучреждений, а во-вторых, данные об английских разведчиках — специалистах по России, в изучении которых Центр, безусловно, был заинтересован.

«Бритг» узнал, что в Каир прибыл офицер английской разведки. Происходит из семьи лорда. Служил в английских посольствах в ряде европейских стран. Проходил оперативную подготовку в разведке ВВС. Изучал криптографию с упором на то, что известно англичанам о советских шифрах (это был, наверное, самый интересный момент). Окончил курсы русского языка при Лондонской школе славяноведения.

В другом случае он обратил внимание на то, что в Стамбуле работает офицер разведки, женатый на русской эмигрантке. Молодым человеком служил в английской армии, некоторое время проходил службу в части, находившейся, в Баку, затем в военной миссии в Эстонии и Польше. Преимущественная сфера интересов — русская эмиграция. Специализировался на приобретении агентуры из числа эмигрантов из России. В 1942 году появился в Тегеране, где наряду со своей штатной работой занимался эвакуацией польской армии генерала Андерса из Ирана.

В Центр пришло сообщение «Бритта» о прибытии в Египет английских и американских экспертов по борьбе с леворадикальными движениями и организациями. Ре-зидентура при этом обратила внимание на то, что о посещении страны английскими специалистами по разведке и контрразведке сообщалось и ранее, однако о появлении в Каире американских профессионалов по конкретным направлениям работы информация поступила впервые.

Из Каира приходила разнообразная информация, так или иначе затрагивавшая сферу деятельности спецслужб. Британское посольство и военная контрразведка штаба английских войск на Ближнем Востоке обратились с просьбой к египетской полиции по вопросу обеспечения безопасности прибывающего в Египет фельдмаршала Монтгомери ввиду возможности террористического акта. Это был настораживающий нюанс, который заслуживал внимания с точки зрения обеспечения безопасности собственной работы.

Одной из очень колоритных личностей, из тех, кто постоянно упоминался в оперативных материалах в контексте освещения британской политики в ближневосточных странах, был генерал Глабб.

Д. Б. Глабб, он же Глабб-паша, он же Абу Хунейк — англичанин, происходит из семьи высокопоставленного военного, его отец командовал английскими войсками в Африке.

В Первую мировую войну Глабб служил в английской армии во Франции, где ему в одном из боев ударом сабли была рассечена нижняя челюсть. По этому поводу он получил, уже будучи на Арабском Востоке, прозвище Абу Хунейк, что, вероятно, в примитивном переводе значит «человек с уменьшенной челюстью», или лучше «человек-челюсть». После окончания школы колониальной администрации и курсов восточных языков Глабб по линии разведки и министерства колоний был направлен сначала в Ирак, где состоял при генерале Пик-паша. В 20-х годах работал советником в погранотряде, много занимался созданием осведомительной сети, затем стал административным инспектором в южных иракских провинциях и ведал урегулированием трений между вождями племен.

Во время восстания друзов в Сирии против французского присутствия в стране Глабб участвовал, как утверждалось, в организации поставок оружия друзам. Со стороны французских властей был по этому поводу заявлен англичанам протест, следствием чего стал перевод Глабба в Трансиорданию. Там он занял вначале должность заместителя командира Арабского легиона, который был создан для охраны нефтепровода из Киркука в Хайфу, а впоследствии стал выполнять не только охранные функции.

В 1939 году Глабб был назначен командиром этого формирования. Во время Второй мировой войны Арабский легион дислоцировался на территории Сирии, Ирака и Трансиордании. Под руководством Глабба он стал наиболее боеспособным соединением на Ближнем Востоке. Вооружением и материальной частью легион обеспечивали англичане.

В 1946 году Глабб вышел в отставку и поступил в качестве советника на службу к королю Трансиордании Абдалле. Уже через год при энергичном участии Глабба было заключено англо-трансиорданское соглашение о взаимопомощи, которое позволило Великобритании сохранить свое военное присутствие в королевстве.

Еще в начале своей карьеры на Востоке Глабб-паша принял, как разнесла молва, мусульманство, что дало ему возможность посещать все запрещенные для европейцев места и поддерживать связь с влиятельными арабскими фамилиями. Наряду с Филби и Клейтоном Глабб-паша был одним из крупных английских разведчиков, проведших большую работу по сохранению позиций и влияния Великобритании на Ближнем Востоке.

О нем рассказывали разное, большей частью ставя сделанное им ему в заслугу. В Ираке он, по первоначальной воинской специальности сапер, отлично справился с задачей сооружения ангаров, что было весьма существенно для хранения боевой техники в условиях постоянных песчаных бурь в пустыне.

Работая в местной администрации, он хорошо изучил не только арабский язык, но и многие его наречия, а также историю и образ жизни арабских племен, с вождями которых ему приходилось иметь дело. Он знал родословные шейхов, что в высшей степени импонировало бедуинам и предопределяло их доверие к англичанину.

Ему удалось системой разнообразных мер, о которых он сам не любил распространяться, почти полностью искоренить опустошительные набеги бедуинских племен, кочевавших в приграничных районах Ирака и Саудовской Аравии. Его приглашали в Трансиорданию, чтобы угомонить склонных к самовольству и беспорядкам хозяев пустыни.

С его именем связывали внедрение в жизнь кочевников элементов цивилизованного судопроизводства, создание института местных судов и верховной судебной власти, что конечно влияло на образ жизни племен, и весьма существенно. Некоторые племена он уговорил заняться, наряду с традиционным скотоводством, и земледелием, что, естественно, было записано ему в актив.

Не забывал генерал и зачем собственно он пребывает на Ближнем Востоке. У него были хорошие источники информации и, как бы теперь сказали, агентура влияния. Шутили, хотя это было сущей правдой, что, например, он был лучше осведомлен о боеготовности друзских батальонов, чем командовавшие ими французские офицеры.

В самом начале Второй мировой войны Глабб раздал племенам более двадцати тысяч стволов стрелкового оружия на случай необходимости ведения партизанской войны, если бы вермахту удалось выдвинуться на Ближний Восток. Он помог спланировать развертывание англофранцузских сил и вспомогательных арабских подразделений, которые в июне 1941 года освободили Сирию от находившихся там частей, подчинявшихся не генералу де Голлю, а прогерманскому режиму Виши.

Один из знавших достаточно близко генерала источников внешней разведки характеризовал его так:

Глабб-паша волевой, рассудительный, спокойный и хладнокровный человек. Как правило, остается в тени, предпочитая действовать через людей, которым он доверяет. Подвижен, часто может неожиданно нагрянуть в то или иное место пустыни, воспользовавшись самолетом. При этом своим подчиненным отдает приказ имитировать его присутствие в штабе.

Как-то, было это уже в 50-е годы, вождь друзов Султан заявил Глаббу о желании его племени джебель-друза отделиться от Сирии и перейти под покровительство короля Трансиордании. Если этого не произойдет, угрожал Султан, друзы будут вынуждены обратиться за поддержкой и помощью к Советскому Союзу.

В ответе арабу был весь Глабб-паша. Он сказал, что все трудности, с которыми сталкивается Великобритания на Ближнем Востоке, происходят от Москвы. Он так же, как и король Абдалла, вполне понимает неблагополучие ситуации в Сирии и в курсе волнений недовольного существующими порядками населения по причине отсутствия личной безопасности людей. Сирийцам нужно объединиться для наведения должного порядка, руководствуясь принципами арабского патриотизма, которому чуждо любое иностранное вмешательство.

Любое, кроме английского! Таков был генерал Глабб, англичанин, ставший другом арабских шейхов, который четко исполнял свой долг офицера-разведчика Соединенного Королевства.

В Центр из Каира поступала, как это и положено, и обобщенная информация, которая составлялась на основе данных нескольких источников, работавших, естественно, независимо друг от друга. «Бритг» обычно не оставался в стороне от такого рода заданий и привносил полезный вклад в освещение тех или иных вопросов.

Так, по заданию из Москвы была подготовлена объемная информация «Об организации британской пропаганды, политического, военного и гражданского проникновения на Ближнем Востоке», которая основывалась на сведениях, полученных от английских офицеров из различных служб, представленных в Каире: военных разведчиков, контрразведчиков, сотрудников военной цензуры и др. В материале названы наиболее важные структуры с указанием их функций и кадрового обеспечения. В их числе:

канцелярия министра-резидента на Ближнем Востоке лорда Мойна;

английское посольство в Каире во главе с послом Киллерном;

штаб главнокомандующего английскими войсками сэра Паджента;

англо-американский центр снабжения министерств транспорта;

спецподразделение дезинформации.

Функции последнего описаны достаточно полно, имелись и некоторые подробности. Как говорилось в тексте документа, это подразделение ведет войну нервов, продвигает противнику ложные сведения с целью его дезориентации. Принимаются меры по подстрекательству гражданского населения на занятых противником территориях к саботажу мероприятий военных властей. Часть работы состоит в оказании влияния на общественное мнение нейтральных стран, а также и союзных.

На очередной встрече с «Бриттом» его внимание было обращено на последнюю фразу материала, означавшую осуществление специальных мероприятий против иностранных государств, в том числе, как сказано в сообщении, и союзных. «Бритт» затруднился прокомментировать это положение, и на вопрос, известны ли ему какие-либо конкретные примеры таких акций, ответил отрицательно. Пояснил, что за много лет работы на английскую разведку ему поручались в основном вопросы информации и связи с агентурой, именно в этих областях разведывательной деятельности он чувствует себя уверенно.

Ему было сказано, что вообще-то высокоэффективная-разведывательная работа должна складываться из добычи разведывательной информации и ее использования для осуществления акций влияния. Поэтому на эту сторону дела следует обратить внимание, так же как и на те приемы психологической войны, которые все более активно берутся на вооружение его бывшими коллегами из СИС. «Бритт» не возражал, но было видно, что он несколько озадачен. Это был хороший момент для своеобразной психологической настройки «Бритта»: он предполагался и был использован для наглядной демонстрации такой спецработы.

Его спросили, достаточен ли его немецкий, чтобы оценить документ, с которым ему будет предложено ознакомиться. «Бритт» ответил утвердительно и стал читать листовку, которая, как ему пояснили, имела хождение в расположении частей вермахта, ведших бои с англо-американскими войсками на территории Австрии и Югославии в последние месяцы войны.

«Национал-социалистская рабочая партия Германии

Прочитать и немедленно уничтожить.

Ко всем членам партии на фронте!

Подлая измена, коварная подрывная работа на фронте и в тылу и подавляющее численное превосходство наших врагов лишили нас победы на поле боя. Одни против всего мира, объединенного в ненависти к Германии еврейским большевистским заговором, наши гордые войска на поле брани оказались задавленными темными силами зла. Сейчас враг оскверняет немецкую землю, а от смерти и опустошения редеют наши ряды.

Война проиграна, но настоящая борьба лишь началась. Ибо национал-социализм не политическая система, а вера и он не может быть ни побежден, ни уничтожен. Пока будут существовать немцы, будет существовать и национал-социализм.

Правда, нам придется на некоторое время исчезнуть с арены открытой борьбы, однако лишь для того, чтобы в подходящий момент еще с большим ожесточением и

страстью возобновить борьбу. Наша святая обязанность — готовить эту борьбу, и поэтому каждый из нас должен, отодвинув на задний план все личные чувства и другие мотивы, сделать все, чтобы сохранить самого себя, членов партии, ядро немецкого народа и нашу боеспособность в будущем.

Мы не только осознали, что продолжение борьбы на фронте в настоящее время привело бы к бессмысленным жертвам кадров руководителей и бойцов, но нам также ясно, что наше место в этот момент не на родине. В наводненной вражескими ордами Германии сегодняшнего дня, когда власть захватили подстрекаемые преступниками и евреями подонки, каждый возвращающийся домой член партии подвергался бы опасности быть подло убитым или быть выданным врагу и угнанным большевиками на долгие годы в Сибирь.

Поэтому лишь те товарищи смогут избежать верного конца, которые найдут временную защиту у презренных американцев и англичан. В качестве «аполитичного» военнопленного каждому из нас путь возврата оттуда, будет легким. Здесь нордическая хитрость должна поставить крест на замыслах наших врагов и должна быть использована нами на благое дело партии. Сейчас необходимо, чтобы все члены партии на фронте прекратили борьбу и рассматривали бы плен как временный фронт партии.

Так на обломках изнасилованной Германии мы отвоюем национал-социалистскую Германию завтрашнего дня и возродим Четвертую империю пан-Германии.

Поэтому для каждого члена партии на фронте сегодня существует лишь один путь: через плен к новой борьбе.

Имперский руководитель СС Гиммлер.

Хайль Гитлер!»

Мнение «Бритта» свелось к тому, что Гиммлер этот текст наверняка и в глаза не видел, да и не тот это человек, которого немцы стали бы слушать в условиях тотального поражения. Листовку выпустили те, кто с тревогой думает о своем будущем и понимает, что лучше попасть в плен к англичанам или американцам, притом желательно скопом — тогда есть шанс спасти себя. Правда, помолчав немного, он сказал, что, принимая во внимание только что состоявшийся разговор, приходится уже сомневаться в правильности такой догадки.

«Бритту» было объяснено, что листовка изготовлена одной из английских служб, целая упаковка этих воззваний по ошибке попала в груз, сброшенный английским самолетом в расположение югославских партизан. Так листовка оказалась в распоряжении советского командования. А ее цель — дезорганизовать сопротивление немцев в полосе наступления англо-американских войск.

Бывали и достаточно забавные эпизоды, не такие уж, правда, и безобидные. Процитируем агентурное сообщение из Каира:

«Сегодня вечером я присутствовал на удивительном зрелище — обязательном для посещения собрании офицеров Главного штаба, перед которыми выступил руководитель английской военной миссии в Москве генерал Бэрроуз.

Он говорил о пребывании на советско-германском фронте, где он нашел удивительный хаос и неорганизованность. Русские выиграли войну против немцев, но только потому, что они были безжалостны в ее ведении. Они сделали много ошибок в начале кампании, но вовремя исправили некоторые из них. Главным фактором их успеха является, однако, огромная помощь, которую союзники оказали им в танках, самолетах и других видах техники, и действия союзников против немецкой авиации. По этим причинам немецкие самолеты редко появлялись над Россией. Советские истории о количестве сбитых самолетов — это пропаганда, и он персонально знает многих авиаторов, которые были награждены высокими орденами, не зная за что.

В русской армии нет почтового обслуживания, красноармейцы не получают ни одного письма, пища на фронте состоит ежедневно из куска черного хлеба. Красноармеец идет в бой из-за страха быть расстрелянным, командиры немногим лучше.

Наиболее срочными проблемами для Сталина будут: что делать с его маршалами, которые, возможно, захотят заменить его, и как он защитит свои оккупационные армии от влияния капитализма. Мы должны быть твердыми с русскими после войны, они азиаты и могут понять только силу.

В заключение главнокомандующий генерал Паджент подвел итоги и сказал присутствующим, что они прослушали беспристрастный рассказ о положении в Советском Союзе и отдел информации незамедлительно предпримет шаги, чтобы вручить текст выступления генерала Бэрроуза членам парламента и прессе в Лондоне».

Трудно предположить, что такие высокопоставленные офицеры, как Бэрроуз и Паджент, были столь некомпетентны в оценке боеспособности армии своего недавнего союзника, которые к тому же начисто расходились с той, какая во время войны неоднократно давалась премьер-министром Великобритании Черчиллем. Ответ напрашивается сам собой: «холодная война» началась даже раньше, чем кончилась горячая, и те, кому это положено, уже думали о дискредитации образа армии страны, превращавшейся в противника. Следовательно, открывались шлюзы для психологических операций, а в этой области нестандартные приемы особо ценятся.

Так что и листовка за подписью рейхсфюрера СС, изготовленная в Лондоне, и пресс-релиз Главного штаба английских войск на Ближнем Востоке с «откровениями» генерала Бэрроуза шли в русле политических установок — иного и быть не могло, когда речь идет о государственных службах.

Были ли причины обращать внимание «Бритта» на эту сферу деятельности спецслужб? Скорее да, чем нет. По крайней мере, один раз в период его пребывания в Египте была зафиксирована такого рода «документальная» акция.

Королю Фаруку было доложено, что премьер-министром Нахасом получено письмо из посольства СССР в Каире с просьбой дать статистические данные о положении трудящихся в стране и социальных мероприятиях правительства. Очевидно, те, кто усматривал для себя угрозу в развитии советско-египетских отношений, желали усилить подозрительность монарха к политике Советского Союза на Ближнем Востоке. Это должно было доказывать советскую причастность к осложнению внутриполитической обстановки в Египте и подталкивать власти к более жестким мерам противодействия.

Естественно, что такого рода письма не существовало, а выяснилось это только при прощальном визите посланника к королю, которому тут же во время аудиенции была высказана настоятельная просьба провести расследование, а сама история с фальшивым письмом квалифицирована как попытка создать ложное впечатление о деятельности советского посольства.

Возможности «Бритта», наряду с таковыми других источников резидентуры, использовались для подготовки обобщенной информации в Центр о ситуации на Ближнем Востоке. Так, в спецсообщении Сталину, Молотову, Берии перечислялись мероприятия англичан в связи с внутриполитическими событиями в Египте. В записке говорилось:

«В ожидании новых антибританских выступлений в Египте британское командование разработало план оккупации Каира, использования английских войск, а также переброски из Ливана в район Суэца и Порт-Саида около 20 ООО военных.

В Ливане англичане также приняли все меры к тому, чтобы египетские события не получили широкой поддержки. В результате прямого давления на премьер-министра Ливана назначенная национальным конгрессом демонстрация солидарности с Египтом была немногочисленной.

Чтобы парализовать активность и рост влияния левых, англичане активизируют деятельность Сирийской народной партии, руководитель которой Саади, обучавшийся в Берлине и бежавший в Южную Америку в связи с вступлением союзных войск в Германию, должен в ближайшее время вернуться в Бейрут».

В архиве сохранилась одна из первых справок об экстремистской организации «Братья-мусульмане». Ее целью было со дня основания провозглашено освобождение Египта от иностранного господства, создание союза мусульманских народов, организация управления страной по законам Корана и введение шариата вместо светских законов.

Лозунгами общества должны быть: «Аллах велик, слава Аллаху», «Нет процветания без ислама и нет конституции лучше Корана», «Аллах — наша вера, пророк — наш вождь, Коран — основной закон, и смерть за Аллаха — наша высшая цель». Общество, отмечалось в документе, становится все более сильной организацией и перерастает, по существу, в политическую партию. Многие члены партии Вафд и даже некоторые министры состоят почетными членами этой организации. Она поддерживается королем и получает материальную поддержку от бывшего премьер-министра Египта Али Махер-паши.

Во время антисемитской кампании члены общества принимали активное участие в преследовании евреев и распространяли листовки, призывавшие к погромам. В настоящее время подготовлен ряд массовых выступлений с целью демонстрации недовольства населения политикой англичан. Требования: вывод английских войск, передача Судана Египту, отмена англо-египетского договора.

Последняя фраза по указанию Центра была расшифрована резидентурой более обстоятельно, при этом на втором экземпляре записки для Политбюро сделана отметка, что она составлена на основании сведений «Бритта» и другого источника. Процитируем ее с некоторыми сокращениями, чтобы получить представление об объеме и стиле документов, направлявшихся в то время политическому руководству, и месте «Бритта» как источника в этом процессе:

«Совершенно секретно

т. Сталину

т. Молотову

т. Берия

Министерство госбезопасности СССР докладывает полученные из Каира агентурные данные о ходе англоегипетских переговоров.

Оттягивание англичанами начала переговоров объясняется желанием выяснить, что они могут получить от мирных переговоров, и в соответствии с этим выстроить свою линию поведения. В то же время англичане запугивают египетское правительство опасностью роста влияния Советского Союза.

Основные требования, выдвинутые британской делегацией в Египте, заключались в следующем:

1. Создание базы для английской истребительной авиации в зоне Суэцкого канала и радарных установок в ряде пунктов египетской территории для обеспечения возможности эффективной обороны Суэцкого канала. Одновременно англичане зондируют возможность получения трех аэродромов военного назначения для их переоборудования по типу аэродрома в Хабании.

2. Унификация организации египетской и английской армий для облегчения снабжения и сотрудничества между обеими армиями.

3. Организация смешанного англо-египетского штаба.

4. Сохранение английских наземных и воздушных сил на Синайском полуострове и египетско-ливийской границе (Мерса-Матрух и Соллум) до реорганизации и укрепления египетской армии.

5. Предоставление дока в одном из египетских портов для ремонта и стоянки судов.

Египтяне считают, что Суэцкий канал может быть защищен с английских военных баз в Палестине, Трансиордании, Киренаике и на Кипре. Поэтому египетское правительство , возражает против предоставления военных авиабаз, указывая, что в случае войны англичане как союзники могут пользоваться египетскими аэродромами.

Соглашаясь с целесообразностью унификации армий египтяне возражают против организации англо-египетского штаба, считая, что унификация должна проводиться египетскими офицерами.

Египтяне отвергают также требование Англии об оставлении английских войск на Синайском полуострове.

Министр государственной безопасности Союза ССР

Абакумов.

17 мая 1946 г.»

Весной 1946 года англичане, возможно, заподозрив утечку информации на канале пересылки оперативной переписки, приняли дополнительные меры безопасности, что практически сразу же стало известно загранаппарату разведки. Главный штаб британского командования на Ближнем Востоке дал указание всем своим округам пересылать оперативные документы только самолетами. В директиве указывалось, что в исключительных случаях разрешается перевозить почту другими видами транспорта при условии, что будут приняты меры, гарантирующие в случае необходимости возможность быстрого уничтожения документов.

Шла от «Бритта», скажем так, и неординарная информация, но ему была, как мы видели, поставлена задача, и он старался не упускать сколько-нибудь значимых деталей. От него пришло сообщение, касавшееся Албании, где так же, как и в других странах Восточной и Юго-Восточной Европы, проходили далеко не однозначные процессы с подключением к ним и возможностей спецслужб. «Бритт» сигнализировал о том, что английская контрразведка получила задание наблюдать за пребыванием в Каире албанского экс-короля Зогу.

По предположению «Бритта», Зогу связан с английской секретной службой, которая в целях зашифровки своего крупного агента дает иногда периферийным органам поручение о его разработке. Зогу, по сведениям «Бритта», намеревался вести из Египта работу против нового режима на своей родине в английских интересах. Его поддерживает египетский монарх Фарук, предки которого были албанцами. Зогу, сообщал источник, посетил принцессу Шевикяр, известную своими протурецки-ми настроениями, где имел частную встречу с Фаруком. Начальником канцелярии королевского двора дано указание о дополнительных мерах охраны Зогу.

В Центре пришлось срочно поднять материалы на албанского короля.

Обстоятельства приезда Зогу в Каир, означавшего очередной всплеск его политической активности, показывали, что он действует по британскому сценарию и это, строго говоря, не было большой неожиданностью. В досье Зогу нашли телеграмму Германского информационного бюро (все более или менее важные сообщения которого санкционировались на политическом уровне), посланную в ноябре 1944 года из Стокгольма:

«Бывший албанский король Зогу, эмигрировавший в Англию, ходатайствует теперь о своем возвращении в Албанию. Однако он до сих пор не получил на это разрешение. Причина кроется в том, что Форин Оффис должен считаться с тем, будет ли его возвращение одобрено Москвой».

То, что немцы искали любой способ подчеркнуть несовпадение интересов Советского Союза и Великобритании, становилось уже регулярным инструментом ведомств Риббентропа и Геббельса — албанская тема не стала исключением. Но правдой было то, что по мере приближения краха рейха и в силу успешных действий албанских партизан вставал неизбежный вопрос о политическом будущем Албании.

Когда союзница Германии Италия оккупировала Албанию, казалось, что южный фланг оси будет относительно стабильным. Но началось мощное партизанское движение в Югославии, и немцы вынуждены были бросить туда весьма значительные силы. Эти события даже отодвинули дату нападения фашистской Германии на СССР. Затем пришлось помогать итальянцам, которые сами не смогли справиться с набиравшим силу сопротивлением албанцев.

После выхода Италии из войны стало ясно, что и в странах Юго-Восточной Европы не избежать внутренних потрясений, ибо на сцену выходили новые силы, заявившие о себе во время развертывания партизанского движения. Но и старые, традиционные, не желали сдаваться без боя, искали поддержку у держав, которые имели свои интересы в этом уголке Европы, как, впрочем, и в отношении тех стран, которые были оккупированы немцами, а теперь будут освобождаться Красной армией. Конечно, польский, чехословацкий или югославский вопросы гораздо более масштабны, именно поэтому они стали предметом интенсивной переписки глав государств антигитлеровской коалиции. Словом, борьба идет на всех уровнях, от высшего — до серьезных операций спецслужб. Следовало исходить из того, что будет вестись поиск каких-то компромиссов и в этом случае некий козырь, пусть даже в лице такой малопривлекательной персоны как Зогу, может оказаться не лишним.

Зогу не был какой-то совершенно случайной фигурой во внутриполитической жизни Албании. Конечно, возложение им на себя королевской короны было встречено если не с иронией, то с известной долей скепсиса, но он как-то организовал страну, которую трясли внутренние дрязги, и был, возможно, не лучшим, но все же реальным рычагом, каким-то противовесом нарождающемуся новому албанскому режиму. Возможно, вокруг монархического варианта, пусть даже временно, можно консолидировать известную часть албанской эмиграции, ориентирующейся на западные ценности. В свое время эти люди сыграли заметную роль в достижении независимости албанского государства.

Еще когда только зарождалось движение за независимость, активно проявили себя такие эмигрантские организации, как «Дрита» в Румынии, «Домира» в Болгарии и «Башкими» в Египте. Они не ослабляли своей деятельности и во время оккупации Албании в ходе Первой мировой войны итальянскими, сербскими и греческими войсками. В политике появлялись новые люди, нередко из числа военных. Обратил на себя внимание и молодой полковник-албанец, служивший в венгерской армии и пожелавший включиться в политическую борьбу. Его имя Зогу.

Независимость Албании была провозглашена в 1920 году, но от оккупационных войск страна избавилась только четыре года спустя. Группу молодых амбициозных политиков возглавил Зогу, его первые шаги были весьма успешными, вскоре он уже министр внутренних дел, а затем председатель правительства. Хаос и неразбериха послевоенного времени его не устраивали, он изначально придерживался авторитарных понятий, а идеи тогдашнего оплота либерал-демократизма, каковым считали организацию «Башкими», им не воспринимались. Оказалось, что его время еще не пришло, и Зогу эмигрировал.

Он вернулся в страну в декабре 1924 года, на него как энергичного деятеля с надеждой смотрели во многих столицах. Дальнейшая карьера Зогу превзошла по темпам должностного роста самые смелые предположения. Уже на следующий год он становится президентом Албании, устанавливает в стране авторитарный режим и в 1928 году провозглашает себя королем.

После нападения Италии на Албанию в 1939 году Зогу вновь вынужден эмигрировать, но как, оказалось, это было его роковым шагом: дальнейшие события на родине развивались уже без него. В Албании началось партизанское движение против итальянских оккупантов, оформившееся со временем в национально-освободительную армию. После выхода Италии из войны на стороне гитлеровской Германии албанцам пришлось воевать и с немцами. В конце 1944 года изменившаяся кардинально обстановка на фронтах Второй мировой войны сказалась и на успехах албанских партизан.

На освобожденной территории было создано Временное правительство, которое после изгнания с албанской территории всех оккупантов начало осуществлять реформирование всей жизни албанского общества, в политике доминировал Демократический фронт. В 1945 году Албания была провозглашена народной республикой, главой правительства был назначен Энвер Ходжа, руководивший во время войны албанской национально-освободительной армией.

Вот на таком политическом фоне Зогу и отправился в Египет. Он отбыл из Ливерпуля на английском судне вместе с супругой и сыном. Его, как и положено, сопровождала свита. Экс-монарх содержал ее на средства, которые, как писала пресса, он смог вывезти из Тираны еще до вторжения в столицу итальянских войск.

Еще с тех пор когда Албания входила в число территорий, управлявшихся турецкой администрацией, в Египте осело немало албанцев-эмигрантов. Да и сам король Фарук, как уже упоминалось, имеет албанские корни. Но помимо этого немаловажного в династических взаимоотношениях обстоятельства многие египетские сановники, занимавшие в местном масштабе прочное общественное положение, также имеют албанское происхождение. Так что ни у кого не вызвало удивления, что Фарук пригласил Зогу погостить в его королевстве и что он интересовался положением албанских политических эмигрантов не только в Египте, но и тех, кто пользовался гостеприимством западных стран.

Как доносил источник каирской резидентуры, Фарук послал в порядке презента своему «брату» 30 тысяч египетских фунтов, причем не обычным банковским переводом, а через военную миссию в Лондоне, в состав которой в качестве адъютанта входил зять полковника-зогиста. Лидер одной из зогистских группировок Купи переслал из Каира в адрес своих сторонников, обосновавшихся в итальянской области Реджо-нель-Эмилия, письмо, в котором убеждает их, что в результате пребывания Зогу в Египте отношение к албанским политэмигрантам существенно улучшится. В албанской колонии ходят слухи, что Зогу постарается многих эмигрантов перетащить в Каир, где имеются более благоприятные условия для развертывания политической работы против существующего в Албании режима.

В одном из сообщений указывалось, что любые планы Зогу могут рождаться только с согласия и при поддержке Великобритании, где, собственно, до последнего времени и находился Зогу. Да и уехал он не только к своему соплеменнику Фаруку, а в страну, являющуюся зоной сильного английского влияния. «Для Великобритании, — писал информатор, — Зогу так или иначе является козырем. Англия поддерживала его в течение многих лет и, естественно, не может быть довольна режимом, который установился в Албании на волне победы партизан. И кто сказал, что на смену Ходжи не может прийти Зогу. Ведь остался же Михай в Румынии на троне».

Многое из этой аргументации принадлежало, очевидно, вовсе не англичанам, которые, надо полагать, понимали, что королевский поезд ушел, а самим эмигрантам с их неистребимой мечтой о возвращении на родину и к власти. Другое дело, что Зогу может быть объединяющей эмиграцию фигурой, которую Великобритания должна использовать в своих интересах, в том числе и как базу для приобретения агентуры.

Все это совпадало с теми сведениями, которые рези-дентура получила от «Бритта», но требовало уточнений. «Бритг», ссылаясь на мнение английских коллег, сообщил, что Зогу собирается вести в Египте активную работу, направленную против режима в Тиране. С этой целью он уже начал беседовать с влиятельными лицами албанской эмиграции. В этом ему активно помогает поверенный в делах Албании в Каире Сула, который продолжает числиться в списке дипломатического корпуса.

Резидент сопроводил донесение «Бритта» своим примечанием:

«Предположение о том, что Зогу является английским агентом, вполне допустимо. Не исключено, что англичане перебросили его в Египет, чтобы официально не нести ответственность за его подрывную работу против Албании.

По нашим сведением, Зогу на днях посетил принцессу Шевикяр, в апартаментах которой состоялся его конфиденциальный разговор с Фаруком. Затем он был официально принят королем.

В нашем распоряжении имеется информация, что египетская полиция получила указание об усилении мер безопасности Зогу, что также говорит в пользу политической подоплеки его визита в Каир».

Весьма кстати для освещения планов Зогу оказался и добытый внешней разведкой документ (разведоргана крупной европейской страны), касавшийся пребывания Зогу в Египте. В нем говорилось, что в Порт-Саиде, куда первоначально прибыл Зогу, его встречал губернатор зоны Суэцкого канала, по указанию которого на пристани был выстроен почетный караул, при следовании в Каир машину Зогу сопровождал полицейский эскорт. В столице Зогу уже встретился с влиятельными лицами албанской эмиграции. Его намерение состоит в объединении всех албанцев-эмигрантов в Турции, Ираке, Египте, США и других странах под эгидой комитета «Истинная Албания». Конечной политической целью всех действий эмиграции является подрыв существующего в Албании строя и восстановление монархии в стране. Организаторы рассчитывают на серьезные финансовые вливания со стороны заинтересованных государств, пожертвования богатых албанцев в Америке, Турции и Египте, а также сочувствие и поддержку арабского мира.

Деятельность эмиграции, включая передвижения Зогу, вызвали серьезную обеспокоенность в Тиране, о чем позднее свидетельствовало выступление Генерального секретаря албанской компартии (позже переименована в Албанскую партию труда) Ходжа на пленуме Центрального комитета. В своем докладе он подверг тогда Зогу резким, с фактологическими выкладками нападкам, обвинив экс-короля в преступлениях против народа и предательстве национальных интересов.

Работа, начатая Зогу в Египте, завершилась со временем созданием объединенного комитета албанской эмиграции под названием «Свободная Албания». Зогу выступил с заявлением, что считает себя единственным законным носителем власти и в качестве такового призывает всех албанцев, вне зависимости от политических убеждений, содействовать национальному единству и обеспечению нового будущего Албании в семье свободных и демократических наций.

Зогу предложил также, было это уже в 1949 году, провести в Албании плебисцит о восстановлении в стране института монархии под наблюдением ООН. Но к этому времени процесс становления новой власти в стране давно закончился, процессы, которых так не желал Зогу, приняли помимо его воли и желания тех, кто его поддерживал, необратимый характер. Впрочем, такая же участь вскоре постигнет и его благодетеля и покровителя. Пройдет всего три года, и король Египта Фарук тоже станет эмигрантом.

Что касается интереса советской внешней разведки к личности Зогу, то помимо освещения того влияния, какое экс-король и его окружение могли оказывать на обстановку в Албании, был еще один момент, который заставил вспомнить недавнее прошлое. И связан он был с деятельностью эмиграции из СССР, придерживавшейся идеологии сепаратизма.

Известный деятель северокавказской эмиграции Саид Шамиль, поддерживающий какие-то отношения с одним из министров прежнего албанского режима, узнав, что единоверец едет по вызову Зогу в Египет, попросил его поговорить с некоторыми известными в арабском мире людьми о поддержке его, Шамиля, дела.

Саид Шамиль в Центре был хорошо известен, его деятельность отслеживалась давно. Он пытался вести вооруженную борьбу против большевиков в Чечне и Дагестане, после неудачи обосновался в Турции, где стал активистом эмиграции сепаратистского толка. Сотрудничал с турецкой разведкой, а затем и германской. После начала Великой Отечественной войны заверял немцев, что кавказцы выступят против советской власти, как только вермахт выдвинется на Северный Кавказ. Встречался с министром иностранных дел фашистской Германии Риббентропом, обещая ему широкое антибольшевистское восстание под его, Шамиля, руководством. Приглашался нацистами на совещание лидеров эмигрантских организаций в Берлине, созванное с целью создания правительства никем и никогда не признанной Кавказской конфедерации.

В свое время информация о нем перманентно поступала из резидентур и докладывалась высшему руководству Советского Союза, а что касается упомянутой берлинской встречи, то о ней нас в конце 1942 года информировала и британская разведслужба, с которой советская внешняя разведка сотрудничала во время Второй мировой войны в работе по Германии. Разгром гитлеровцев под Сталинградом, а затем и полный крах третьего рейха означал конец амбициозным надеждам сепаратистов вершить власть на Кавказе. Идеологи сепаратизма вынуждены были ограничить свою активность по причине отсутствия пока новых покровителей и, главное, солидных спонсоров, каковыми много лет были разведки Германии, Японии, Польши.

Информация «Бритта» в отношении Шамиля свидетельствовала о том, что он ищет или, возможно, уже нашел новых хозяев.

Из анализа информации, которая поступала от «Бритта» по английской линии и от египтян, следовало, что король Фарук стремится как можно скорее урегулировать отношения с Великобританией путем подписания как нового общего англо-египетского договора, так и соглашения о выводе британских войск из Египта. При этом он добивается от англичан, чтобы объявление о выводе войск хотя бы на один день предшествовало подписанию договора. Ну это понятно: монарх хотел сохранить лицо, зная, что обстановка в королевстве весьма неспокойная и любая оплошность грозит привести к нарастанию опасных процессов.

Показательными в этом смысле были и сложности его взаимоотношений с премьер-министром Нокраши-пашой, который все время настаивал на незамедлительном выводе британских войск, не связывая это со временем подписания общеполитического договора. Англичане воздерживаются от открытой поддержки одной из сторон, опасаясь нежелательных для себя последствий в глазах египетской общественности. Министр иностранных дел Великобритании Бевин, как следовало из информации лондонской резидентуры, предупредил своего посла в Каире Кэмпбелла об опасности ведения переговоров с королем за спиной египетского правительства.

Сам Фарук, надо сказать, отлично понимал сложность ситуации и в одной из бесед с Кэмпбеллом сказал, что дальнейшее пребывание английских войск в Египте может вызвать в его стране большое волнение и этого надо любыми способами избежать, иначе ситуация выйдет из под контроля.

Фарук родился в Каире в 1920 году, его отец Фуад I стал первым королем Египта, так как его предшественники носили титул султанов. Первоначальным воспитанием наследника престола занималась его мать, королева На-зли. Осенью 1935 года Фарука отправляют в Англию, где он готовится в одном из аристократических учебных заведений к поступлению в военный колледж.

В связи со смертью отца он возвращается на родину, где парламент провозглашает его королем Египта. До совершеннолетия страной управляет регентский совет, который был распущен по достижении Фаруком дееспособного возраста.

Фарук совершает второе путешествие в Европу, а по возвращении женится на дочери египетского сановника Фариде. От нее у Фарука три дочери: принцессы Фери-аль, Фавзия, Фадия. Но отношения с Фаридой испортились и последовал развод, а король увлекся увеселительными делами.

Будучи человеком честолюбивым, Фарук мечтает о создании всеарабского союза мусульманских государств во главе с Египтом. Считали, что в душе он недолюбливал англичан за не очень-то деликатное обхождение с ним британских представителей. Но точно так же он понимал, что его самой надежной опорой является присутствие английских войск в Египте.

Серьезный материал для размышлений, сопоставлений и выводов дала полученная из Лондона стенограмма совещания по Ближнему Востоку, которое прошло под председательством министра иностранных дел. Сам список участников, как и стенограммы их выступлений, говорил о многом. Присутствовали: Кэмпбелл, посол в Каире; Мак, посол в Багдаде; Хели, посланник в Тель-Авиве; Хачстон-Босуэлл, посланник в Бейруте; Брэдвид, посланник в Дамаске; Трот, посланник в Джидде; Рассел, посланник в Аддис-Абебе; Дау, генконсул в Иерусалиме; Киркбрайд, посланник в Аммане; Гардинер, посол в Кабуле; Грэффти-Смит, Верховный комиссар в Карачи; Райт, губернатор Кипра; Диксон, маршал авиации, командующий ВВС на Ближнем Востоке.

В ходе совещания была дана оценка положению на Ближнем Востоке, отношения Великобритании к существующим в странах региона режимам, обсуждены вопросы координации действий с Соединенными Штатами, разобраны военно-политические аспекты ситуации и высказаны рекомендации на будущее. Прошла дискуссия между участниками с акцентом на русский фактор.

Если говорить о хитросплетениях ближневосточной ситуации того времени, то можно заметить, что в оперативных материалах, в том числе донесениях источника каирской резидентуры «Бритта», нередко фигурировали руководящие работники английской разведки. Именно они организовывали и проводили работу по влиянию в интересах Великобритании, используя как привычные закрытые каналы, так и возможности, которые открывались их советническим статусом в ряде арабских стран и различного рода контактами с влиятельными лицами. Иногда детали такой работы всплывают самым неожиданным образом.

Так случилось в истории с иранской шахиней Сорейей. "Источник резидентуры по своей инициативе рассказал, что в Каир неожиданно приехала супруга Мохаммеда Пехлеви. Она якобы пожаловалась своему брату Фаруку на плохое отношение к ней шаха и его чрезмерные увлечения, что и стало причиной отъезда. Источник утверждал, ссылаясь на пересуды при дворе, что шах намерен прислать развод. Там обратили внимание на то, что с некоторых пор иранский посол в Каире перестал посещать мечеть вместе с Фаруком, что прежде всегда стремился делать.

Из Центра было сообщено, что шахиня действительно выехала в Египет, официально в связи с ее желанием провести летний сезон на средиземноморском побережье. Но в дворцовых кругах считают, что шахине стало известно об интимных связях шаха и поэтому вполне возможен разрыв. Говорят и о другой причине размолвки — отсутствии наследников.

Шахиню сопровождает генерал Панах. Есть основания предполагать, что поездка придумана теми, кто хотел бы отдалить его от шаха. В выезде Панаха за пределы Ирана, возможно, заинтересованы англичане, желающие установить с ним политический контакт подальше от любопытных глаз его соотечественников.

Сугубо личные проблемы Мохаммеда Пехлеви интереса не представляли, а вот предположение о том, что англичане ищут новые каналы влияния в иранских верхах, привлекло внимание.

Круг связей «Бритта» был достаточно широк, нашелся и специалист по нефти. От него была получена обстоятельная информация по египетской нефти, которую ре-зидентура направила на заключение в Центр. При этом было указано, что такого же рода информацию, то есть с подробными техническими данными, схемами и чертежами, можно получить по нефтепромыслам иранским, иракским и бахрейнским. Человек, предложивший свои услуги, просит в общем-то совсем немного, всего 300 египетских фунтов (тогда это было что-то порядка 1200 долларов).

Центр расход санкционировал, а сами технические описания, как следует их архивных документов, были направлены начальнику секретариата ведомства генерал-лейтенанту Мамулову, который и позаботился о квалифицированной оценке полученных  через «Бритта» материалов. Сама она в письменном виде в деле отсутствует, зато имеется справка со срочной шифртелеграммой в Каир, в которой дается указание о приобретении означенных материалов плюс таковых и по аравийской нефти, если такая возможность имеется.

Поскольку у «Бритта» были знакомства и с польскими представителями, то он был в курсе некоторых действий дипломатической миссии польского эмигрантского правительства. Он узнал, что из Лондона ею получено указание подготовить к ликвидации все свои дела и отправить секретные архивы и денежные фонды в Италию под охрану польского представительства при Ватикане. С этой целью туда вылетел на американском самолете первый секретарь миссии пан Шенивский.

О результатах дальнейшей проработки каирской рези-дентурой польской темы начальник внешней разведки доложил наркому лично, памятуя, очевидно, какое важное значение этому вопросу придавал Сталин, что следовало из его переписки с Черчиллем и Рузвельтом по польским делам.

Из доклада следовало, что в связи с предстоящей эвакуацией английских войск из Египта польские воинские части, находящиеся в этой стране, будут передислоцированы в Киренаику. Там они будут влиты в армию генерала Андерса, которая в ближайшее время будет переброшена туда из Италии.

Полнокровная армия под командованием генерала Андерса, укомплектованная польскими солдатами и офицерами, оказавшимися на территории Советского Союза, была сформирована в 1941 году. Имелось в виду, что она примет участие в военных действиях на советско-германском фронте, однако английское правительство настояло на ее выводе вначале в Иран, а затем в Ирак. Получив пополнение, армия участвовала в операциях англо-американских войск в Италии. Англичане добивались от советской стороны согласия на отправку частей этой армии в Польшу, рассчитывая, очевидно, на их участие в польских внутренних делах. Советское руководство на это не пошло.

Далее в сообщении «Бритта» говорилось, что армия Андерса и другие польские формирования, находящиеся под английским контролем, будут распущены только формально. Англичане намерены сохранить основные кадры польской армии и надеются, что число солдат, которые пожелают в индивидуальном порядке воспользоваться правом возвращения на родину, окажется весьма незначительным. Демобилизованные солдаты будут взяты на особый учет и должны по первому требованию вернуться в свои части. Их предполагается расселить в Киренаике, Трансиордании и Ливане, предоставив им работу в гражданских организациях. Английская разведка отбирает из польских военнослужащих агентуру для работы против Советского Союза, при этом особый интерес проявляется к выходцам из западных областей Украины и Белоруссии.

Закончить этот раздел хотелось бы одним из первых сообщений каирской резидентуры, которое, как оказалось, сигнализировало о грядущих кардинальных изменениях в Египте. В небольшой записке внешней разведки, направленной политическому руководству в январе 1949 года, говорилось, что, по агентурным данным, египетская тайная полиция раскрыла заговор в вооруженных силах страны, по этому делу арестована большая группа офицеров. Указанные лица являются членами нелегальной организации молодых офицеров и ставили своей целью захват власти путем военного переворота. Правительство скрывает сам факт заговора в армии и проводит расследование в режиме повышенной секретности.

С этого дня информация о положении дел в египетской армии стала поступать в Центр регулярно. Интересовались этим вопросом и разведки других государств.

Вскоре был получен документ разведслужбы одной из ведущих европейских держав, в котором давались указания ее резидентуре в Каире принять срочные меры к проверке информации о возможности свержения короля Фарука и закулисной стороне дела. Говорилось, что родственник отца Фарука принц Хуссейн сообщил одному из своих друзей, что в Египте существует движение армейских офицеров, осуждающих политику монарха и намеревающихся свергнуть его с престола. Утверждается, что США и Англия осведомлены, хотя в самых общих чертах, об этом явлении.

Каирская резидентура сообщала:

«В королевском дворце найдены письма с угрозами физической расправы над Фаруком. Сам король находится на своей яхте “Мурруса”, курсирующей вдоль средиземно-морского побережья. Фарук прекрасно понимает, что внутри страны ему не на кого опереться. Самые консервативные круги в Египте не имеют ничего против ликвидации монархии. Король переводит большие суммы денег в иностранные, главным образом американские, банки.

Прошедшие в Каире и других городах демонстрации показали, насколько сильны в обществе антикоролевские настроения. Последняя опора Фарука — армия — разлагается. В ней действует нелегальный Высший офицерский комитет, который готовится взять власть в свои руки».

В июле 1952 года под руководством организации «Свободные офицеры» в Египте победила национальная революция. Для руководства страной был создан Руководящий совет, который возглавил тогда подполковник Гамаль Абдель Насер. Фарук отрекся от престола в пользу своего малолетнего сына, но его символическое пребывание на троне окажется недолгим. Самому экс-королю было разрешено выехать из страны. Египет был провозглашен Арабской Республикой, а Насер стал ее президентом.

Из резидентуры пришло сообщение, что «Бритт» поднял вопрос о возможности получения им и его женой советского гражданства, имея в виду, что само его оформление будет осуществлено неофициальным порядком, без его обращения в советское посольство в Каире. Ему было сказано, что в принципе и в виде исключения это возможно, но все детали требуют проработки в компетентных инстанциях. В любом случае потребуются документы установленной формы, заполненные им собственноручно, а также подробная автобиография. Его обращение, сопровожденное нашим ходатайством, будет рассмотрено.

 Заявление о приеме в советское гражданство

На вопрос «Бритта», можно ли рассчитывать на положительное решение, ему было сказано, что все обстоятельства будут приняты во внимание, а решающим будет оценка его работы в интересах Родины. «Бритт» понимающе кивнул и сказал, что понимает всю необычность жизненной ситуации, в которой он оказался, повторил, что не хотел бы остаться пасынком своей страны и намерен и впредь делом доказывать искренность своих поступков. Он попросил дать ему бланки документов, которые следует заполнить, спросил, в каком виде нужно написать о своем прошлом, учитывая, что подготовленные бумаги будут рассматриваться в органах власти, не осведомленных обо всех обстоятельствах, касающихся его биографии. Ему были даны разъяснения и сказано, что заботу о прохождении его дела и его положительном решении мы возьмем на себя.

На очередную встречу «Бритт» принес заполненный его характерным почерком типовой бланк обращения с просьбой о приеме в советское гражданство и анкеты. По нашему предложению автобиография была написана «Бриттом» в двух вариантах, в одном из них связь «Бритта» с иностранными разведками не упоминалась. Это на случай, если бы его обращению был дан ход.

Далее «Бритт» рассказал, что его английские друзья, судя по всему, предпринимают немалые усилия, чтобы помочь ему урегулировать вопрос с выездом во Францию, и сослался при этом на разговор с генералом Робертсом и письма его бывшего патрона полковника Гибсона. Но пока продвижения нет, и его положение далеко не лучшее. Его вызывали в политическую полицию Каира и интересовались обстоятельствами приезда в Египет и основанием для проживания в стране, спросили, по какому паспорту прибыл, на какие средства живет, подданство или гражданство какой страны имеет, потребовали предъявить документы.

«Бритт» дал подробные ответы, сказав, что он британский подданный, его паспорт находится в британском консульстве, а английские власти хлопочут о визе во Францию. Он должен был проследовать через Каир в Стамбул по поручению английской и польской служб, но этот вариант отпал. Все было правдой за исключением того, что подданства англичане ему так и не дали, хотя британский паспорт в свое время у него был.

О состоявшемся в полиции разговоре «Бритт» информировал своего приятеля из английского разведцентра в Каире Шилдса, который посетил полицейское управление и подтвердил сказанное «Бриттом», а именно что он прибыл в Египет по поручению британских правительственных учреждений и ему оформляется виза во Францию. У «Бритта» создалось впечатление, что англичане довольны его поведением. «Бритт» со своей стороны заверил, что хочет остаться совершенно корректным в отношении службы, на которую честно работал много лет, и лишь просит побыстрее организовать его отъезд в Париж.

По словам «Бритта», его английские друзья, что весьма ценно с точки зрения его дальнейшего сотрудничества с советской разведкой, такого же мнения, о чем несомненно говорят и те три письма, которые он получил в последнее время от мистера Гибсона.

«Британское посольство Прага, 10 июля 1946

Дорогой Виктор Васильевич!

Простите, что не ответил ранее на Ваше письмо от 4 июня, я отсутствовал целый месяц и только застал его по моем возвращении. Сам был в Лондоне и не раз спрашивал насчет Вас. Мне сказали, что Вы уже в Париже, кто-то даже прибавил, что видел Вас в Лондоне. Поэтому я очень недоумеваю, что могло случиться с визой во Францию и вообще, что дало повод к слухам о Вашем отъезде из Египта. Я немедленно написал в Лондон, прося поторопить дело, и надеюсь, что моя просьба будет удовлетворена.

Мне очень жаль знать, что Ваше здоровье пошатнулось, и от сердца желаю Вам поправки, а главное, быстрого отъезда из Египта, климат которого Вам явно не подходит.

Если до прихода моего письма Ваш вопрос все еще останется невыясненным, то прошу мне сразу сообщить, и я снова нажму. Считаю своим моральным долгом Вам помочь, и поэтому, пожалуйста, не извиняйтесь за какое-то беспокойство.

Жена у меня еще очень хворает и это для меня большое горе. Однако она здесь со мной, что является утешением после разлуки во время войны.

Сердечный привет Вам и Вашим.

Ваш Гибсон».

«Прага, 28 июля 1946

Дорогой Виктор Васильевич!

Ваше письмо от 18-го только что получил. Очень надеюсь, что моя интервенция будет иметь надлежащий эффект. Не благодарите меня преждевременно, я делаю лишь то, что дружба и мораль требуют. Ваше же положение хорошо понимаю и очень хочу думать, что Вы вскоре возвратитесь в Париж и сможете начать новую жизнь и поправить здоровье. Я сам был в Париже несколько недель тому назад. Судя по своим впечатлениям, боюсь, что Вы найдете там много изменившегося к худшему. Что же делать, видимо, наша судьба жить в трудном мире. Интересно, но временами нелегко.

Привет семье и Вам. Благодарю за пожелания.

Ваш Гарольд Гибсон».

«Прага, 27 августа 1946

Дорогой Виктор Васильевич!

Вчера получил Ваше письмо от 20-го и очень огорчен тем, что Ваше дело стоит на мертвой точке. Постараюсь теперь сделать нажим через личные связи в Париже. Это действительно ужасно, что Вам и семье приходится переживать такие мытарства. Но все эти дела так трудно сейчас даются, — например, я год бился, чтобы освободить мать жены одного из наших чиновников из лагеря в союзной зоне — австрийской. Пожилая женщина, единственной виной которой было то, что она русского происхождения.

Постараюсь сделать для Вас. все, что только могу, ибо очень сочувствую Вам в Вашей беде, да, кроме того, чувствую моральный долг в этом деле. Продолжайте держать меня в курсе дела.

У меня без особых перемен. Жена все еще очень нездорова, что для меня большое горе.

С сердечным приветом

Ваш Гибсон».

Наконец последовал звонок из британского посольства и «Бритту» было сообщено, что разрешение на въезд во Францию получено. По прибытии в Париж ему надлежит обратиться в английское консульство, которое получит все относящиеся к его делу бумаги и окажет ему содействие в случае каких-либо затруднений в получении вида на жительство.

«Бритт» сказал, что сборы будут недолгими, а в оставшиеся дни надо отработать условия связи во Франции. С ним, естественно, согласились. Он представил в форме рапорта на рассмотрение резиденту советской внешней разведки в Каире свое видение организации его работы во Франции, оговорившись, что это лишь самые общие соображения, а все детали будут обсуждены на месте, и он готов следовать тем рекомендациям и указаниям, которые получит в Париже.

«Бритт» писал:

«Обдумывая свои действия по прибытии во Францию и учтя открывающиеся в этой связи возможности, я пришел к выводу, что мне следует делать вид, что по-прежнему работаю на англичан в более законспирированном виде. Очевидно, смогу рассчитывать на их поддержку, поскольку именно они выхлопотали мне въездную визу, договорившись на этот счет с французами. Ясно, что французские службы; в свою очередь, будут уверены, что я продолжаю работать у англичан. Мне следует всячески укреплять это впечатление, например, регулярными посещениями британского консульства и поддержанием контактов с различными английскими представителями».

«Бригг» полагал, что сможет вести работу по англичанам, полякам и румынам — и не только. Он спрашивал также, следует ли ему восстанавливать связи в кругах русской эмиграции.

В деле «Бритта» имеются разработанные им условия восстановления связи в Париже, городе, который он хорошо знал по своей прежней работе в довоенное время. Все говорило о его серьезном подходе к этому ответственному оперативному мероприятию.

Он полагал, что первая встреча с ним должна состояться по истечении не менее полумесяца с момента его отъезда из Каира. Предусматривал запасной вариант. На всякий случай предлагал прислать на условный адрес газету или журнал с названием отеля, где он временно остановится. Саму встречу предложил назначить у кинотеатра, или, как тогда говорили, синема «Мадлен», что напротив магазина «Труа Картье». Далее шло подробное описание его одежды, вплоть до серой шляпы с черной лентой, очков в темной оправе и портфеля, из которого будет виден последний номер журнала «Иллюстрасьон» в качестве опознавательного признака. Оперработник обращается с оговоренной фразой по-французски, ответ следует на этом же языке с обязательными ключевыми словами, после чего, удалившись в безлюдное место собеседники переходят на русский. Сразу же договариваются о следующей встрече — непременно в закрытом помещении для обстоятельной беседы. «Бритг» заметил, что он все же известен многим людям в Париже и поэтому рисковать встречами на улице не стоит. К описанию места встречи была приложена исполненная им схема.

Очевидно, в глубине души (хотя, конечно, как это свойственно человеку, он и отгонял дурные предположения) «Бритт» все же понимал, что стопроцентной гарантии безопасности в такой опасной сфере деятельности, как разведывательная, а именно в его конкретном случае особенно, никто дать не может. Ведь он долгие годы был в поле зрения разведок и контрразведок многих стран. Внутренне он ощущал эту угрозу и искал, очевидно, какой-то страховочный вариант, скорее чисто психологического свойства, и видел его в приобретении гражданства СССР. «Бритт» готовился к новому витку своей беспокойной жизни, а пока продолжал участвовать в информационной работе резидентуры, а некоторые темы, над которыми он работал наряду с другими источниками, получили развитие уже после его отъезда из Каира.

При выяснении каирской резидентурой подоплеки деятельности некоторых персон в ближневосточных странах иногда возникала надобность в ретроспективной информации. Так было с проблемой агентуры германских разведывательных служб: политической разведки Главного управления имперской безопасности и абвера. То, что немцы на Ближнем Востоке работали в этой области весьма интенсивно, — известно, что на этом направлении они имели успехи, — тоже. И все это делалось с помощью людей, многие из которых после завершения войны вовсе не исчезли, но бывало, что остались как бы не у дел. А среди них были и те, кого немцы задействовали в акциях влияния и кто занимал в своих странах определенное положение. Многое, конечно, по-еле войны стало известно, время от времени хранившиеся за семью печатями сведения продолжали всплывать, другие так и оставались закрытыми.

Бывшая германская агентура особенно интересовала разведки тех стран, которые претендовали на участие в делах этой части мира.

Во-первых, надо было знать все, чем характеризовалась политическая жизнь той или иной страны в прошлые годы, какие модели политического развития воспринимались более охотно, кто конкретно претендовал на место в первых рядах политического «партера», а кто довольствовался «ярусом», кто был бесповоротно дискредитирован, а кто, наоборот, набрал очки для новой жизни.

Во-вторых, вовсе не безынтересен, и даже значим, вопрос, кого из прежних активистов политических баталий подобрали спецслужбы бывших союзников, кому именно отводят ту или иную роль в тех процессах, которые начались в странах региона после Второй мировой войны, какая информация о прошлом таких людей имеется в распоряжении разведки, годится ли она для проведения контрмероприятий, и есть ли в этом необходимость.

В-третьих, были, наконец, и соображения в каких-то оправданных, в смысле допустимого политического и оперативного риска, случаях использовать бывшую германскую агентуру в своих интересах, например в разоблачительных мероприятиях. Сразу оговоримся, что сколько-нибудь существенных шагов в этом смысле предпринято не было, но раз вопрос был, то его надо было закрыть конкретной информацией.

Ближний Восток был для германского руководства без преувеличения землей обетованной. Слишком большие военно-политические планы были связаны у рейха с этим регионом. Отсюда, естественно, и активность спецслужб в предвоенные и особенно в военные годы. Война закончилась поражением гитлеровской Германии, но люди, которые кто по убеждению, а кто по расчету желали победы немцев, остались. Они искали места в новых политических раскладах, маскировали свое прошлое, декларировали свои программы, в общем, продолжали в какой-то мере «тонировать» политическую картину региона. И попадали в поле зрения иностранных разведок, действовавших в ближневосточных странах.

В некоторых вопросах помогали сориентироваться документы из нацистских архивов. Оперативным сектором Советской военной администрации в Германии были получены архивные материалы, хранившиеся в бывшей школе руководящего состава СС по адресу: Берлин-Шар-лоттенбург, Шлоссштрассе, 1. Среди них было обнаружено розыскное дело, по которому проходили более семидесяти лиц из ближневосточных стран, которых немцы подозревали в сотрудничестве с английской разведкой. Списки с установочными данными были направлены в резидентуры для учета в оперативной работе.

С проблемой германской агентуры столкнулась и каирская резидентура, и не сразу после войны, а некоторое время спустя, когда сотрудничавшие с нацистами деятели успокоились, освоились с ситуацией и нащупывали возможность сыграть свою роль в новых условиях роста национального самосознания арабских стран. В Центр пришло сообщение — «Об активности бывших нацистских арабских лидеров». О точности формулировки можно спорить, но по содержанию оно представляло и политический, и оперативный интерес. При его составлении были учтены сведения, полученные в беседах с «Бриттом». «За последнее время, — говорилось в документе, — возросла активность лиц, сотрудничавших со странами оси в антианглийской деятельности. Складывается впечатление, что некоторые из них перешли на службу к англичанам и активно используются ими в своих политических интересах».

По крайней мере, два имени не могли не привлечь внимания: полковник Каукджи и муфтий Иерусалимский Хуссейни. Каукджи родом из Ливии, в 30-х годах был одним из руководителей арабского восстания в Палестине, с этого времени находился в контакте с немцами. Потом перебрался в Ирак, где получил чин полковника. Вместе с Гейлани организовал в Ираке выступление против англичан, а после поражения был эвакуирован в Германию, где вместе с Хуссейни участвовал в нацистских пропагандистских акциях.

После разгрома Германии находился некоторое время в Восточной Германии, а затем выехал на Арабский Восток. Препятствий ему в этом никто не чинил, да и оснований для этого, собственно говоря, не было. Да, он испытывал симпатии к режиму третьего рейха, рассчитывая, что с помощью немцев арабам удастся реализовать свою национальную идею, но каких-то военных преступлений, судя по тому, что известно, не совершал.

Новое, подчеркивалось в агентурном донесении, состоит в том, что «арабские герои» возвращаются на арену политической жизни Ближнего Востока в качестве секретных агентов, перевербованных англичанами. Их новая роль заключается в том, чтобы противодействовать левым движениям и препятствовать росту влияния Советского Союза в регионе.

Подобную роль, судя по всему, может исполнять и муфтий Иерусалимский, который, несомненно, сотрудничает с англичанами. Оба они, то есть Каукджи и муфтий, как люди имеющие определенное реноме в арабском мире, участвуют так или иначе в английской игре. В том числе и с их помощью англичане стремятся утвердиться на Ближнем Востоке, так как испытывают большое давление со стороны американцев, которые понемногу теснят их.

С другой стороны, они своей работой увеличивают число тех политических элементов, кто относится враждебно к России и, следовательно, препятствует развитию связей арабских стран с Советским Союзом.

Кто же он такой — Каукджи, почему он еще с довоенного времени интересовал сначала французов, потом англичан, затем немцев, вновь англичан, и не нужно ли смотреть за ним советской разведке?

Каукджи родился в Триполи в семье турецкого происхождения. С молодости увлекался военным делом, юношей был направлен в военную школу в Стамбуле, а затем проходил курс обучения при военной академии в Берлине, там же освоил немецкий язык. Во время Первой мировой войны в составе 12-й турецкой кавалерийской дивизии принимал участие в боях против войск Антанты.

Однажды, как говорили сослуживцы, спас жизнь будущему лидеру Турции Кемалю, было это в Бирх-Сабахе (Палестина). Когда британская колонна окружила батальон, которым командовал Кемаль, Каукджи неожиданным маневром отвлек противника и позволил турецким подразделениям вырваться из окружения. Его приглашали на службу в турецкую армию, но Каукджи предпочел землю арабов.

После окончания войны выехал в Дамаск, где работал в штабе армии при правительстве эмира Фейсала, затем после оккупации Сирии французскими войсками был назначен начальником полиции провинции Хама. Будучи комендантом одной из воинских частей в Сирии, поднял восстание против французских оккупационных властей, а после его подавления выехал в Саудовскую Аравию. Там несколько лет служил в королевской армии.

Перебрался в Ирак, где получил должность преподавателя Багдадского военного училища и занимал ее до 1936 года. К этому времени оказался во главе повстанческого движения в Палестине, взяв на вооружение анти-английские лозунги. После неудачи восстания вернулся в Ирак, к этому времени относятся его первые контакты с германскими представителями в Ираке, если конкретнее, то с германским послом в этой арабской стране — Гробба.

Каукджи сыграл заметную роль в антианглийском движении в Ираке, которое возглавлялось Рашидом Али эль-Гейлани. Имел даже успехи в боях с подразделениями трансиорданской армии под командованием английского генерала Глабба. В один из моментов его автомобиль был расстрелян британским истребителем в районе Пальмиры и Каукджи получил множественные осколочные ранения. Было это в 1941 году, когда немцы вынашивали серьезные планы броска на Арабский Восток и, естественно, использовали все факторы, которые вели к ослаблению англичан. Каукджи не бросили — так он попал в Берлин, где оказывал немцам услуги при формировании ими в Германии Арабского легиона.

Некоторое время спустя после победы союзников, как уже было сказано, он выехал через Париж на Ближний Восток с промежуточной остановкой в Каире. В каирском аэропорту Каукджи вначале запретили выходить из самолета, но он связался по телефону с генеральным секретарем Лиги арабских стран Аззам-пашой, который выхлопотал ему визу на временное пребывание в Египте. Воспользовавшись этим обстоятельством, Каукджи посетил миссии арабских стран, аккредитованных в Каире, — ливанские власти согласились дать ему вид на жительство. Каукджи имел также продолжительную беседу с муфтием Иерусалимским, своим старым знакомым и, в известной мере, соперником.

Их модели достижения арабскими странами независимости существенно различались. Каукджи ориентировался на необходимость проведения военных операций, которые включали бы в себя и атаки на нефтепромыслы — эти, несомненно, болевые точки, — до тех пор пока Англия и Соединенные Штаты не удовлетворят требований арабов.

План муфтия предполагал локальные действия в Палестине, имея конечной целью провозглашение ее независимости и образование правительства, главой которого он видел самого себя. По его представлениям, это поставило бы Великобританию перед фактом и способствовало бы решению всех других проблем.

Сообщая об остановке Каукджи в Каире, источник заметил, что египетское и вообще арабское общественное мнение считает Каукджи, как, впрочем, и муфтия, своего рода национальными героями, восхищается ими и не осуждает их сотрудничества с немцами. А уважают за то, что они в свое время осмелились открыто выступить против Англии, хотя подразумевается, что если нужно, то и тот и другой постараются договориться с англичанами, весь вопрос в масштабах обоюдных уступок и компромиссов.

В другом агентурном донесении указывалось, что Каукджи собирается по завершении своего пребывания в Каире выехать в Ливан. Уже говорят о том, что он намерен активно участвовать в политической жизни и рассчитывает выдвинуть свою кандидатуру на предстоящих выборах по Северному Ливану. Ему приписывают какие-то проанглий-ские выступления, которые цитировало агентство Рейтер, но сам он говорит, что не делал такого рода заявлений.

У тех, кто в те годы занимался во внешней разведке Ближним Востоком, оба имени, Каукджи и муфтия Иерусалимского, вызывали повышенный интерес — слишком заметные и влиятельные это были фигуры. Предстояло основательно разобраться как в их прошлом, так и возможной роли в той ситуации, которая формировалась на Ближнем Востоке.

Актуальности проблеме добавляла и телеграмма из бейрутской резидентуры, в которой сообщалось, что политический отдел французской «Сюрте женераль» также внимательно отслеживает шаги Каукджи, а он французам известен давно и очень хорошо. Источник, вращавшийся во французских кругах, утверждал далее, что Каукджи встречается с американским военным атташе, говорят, что ему может быть поручена серьезная работа в Ливане. Французы зафиксировали также его встречу с высокопоставленным военным из Анкары, с которым Каукджи обсуждал проблему «реорганизации арабских боевых сил». Каукджи встретился с посланником Соединенных Штатов в Ливане Майнором, предметом их беседы были перспективы развития внутриполитической ситуации в стране и возможной роли самого Каукджи в самое ближайшее время. Все это побудило Центр направить в оба загранаппа-рата — каирский и бейрутский — оперативное письмо:

«Из Ваших информаций видно, что Каукджи вновь появился на политической сцене Ливана и проводит большую работу по созданию некоей политической организации.

Вместе с тем при поддержке американцев он пытается занять важный пост в ливанской армии. Все этого говорит о том, что Каукджи может играть видную роль в политической жизни страны.

Исходя из этого, следует заняться изучением его политического лица в настоящее время, выявить характер его связей с американцами с тем, чтобы определиться в наших дальнейших шагах».

Интересное открытие, касающееся персоны Каукджи, было сделано на юге Германии. Хемницкой оперативной группой СВАГ в местечке Клафенбах были обнаружены документы имперского министерства иностранных дел Германии. Ящик с множеством депеш и записей бесед находился в помещении местной управы. Принадлежал он бывшему высокорангированному чиновнику МИДа Фрицу Гробба, который перед приходом советских войск скрылся из местечка, оставив в доме, где он проживал, принадлежавшие ему вещи и упомянутые документы. Немцы народ аккуратный, и по причине отсутствия хозяина все это имущество по распоряжению магистрата было передано на хранение в управу.

Обнаруженные материалы оказались настолько интересными, что у компетентных органов появилось желание видеть их хозяина. Гробба был объявлен в розыск, его задержали в Майнингене, что в Тюрингии. Последовали допросы.

В справке, представленной начальнику внешней разведки, указывалось, что Гробба вплоть до капитуляции Германии работал на ответственных постах в министерстве иностранных дел, специалист по Ближнему Востоку, владеет восточными языками, занимал дипломатические посты в странах региона: был консулом в Афганистане, а с 1932 по 1939 год германским послом в Багдаде.

После разрыва дипломатических отношений между Ираком и Германией ведал иракской проблематикой в центральном аппарате своего министерства, в том числе разрабатывал мероприятия по стимулированию в стране антибританских настроений. В мае 1941 года иракский кабинет, возглавляемый Гейлани, получив при посредничестве правительства Виши помощь оружием, начал враждебные действия против англичан, в которых в качестве командира одной из частей участвовал и Каукджи, к тому времени получивший известность как один из способных арабских командиров.

В качестве советника к Гейлани был направлен из Берлина Гробба, который при удачном исходе боевых операций стал бы вновь германским послом в Багдаде. Однако в результате трехнедельных боев иракская армия потерпела поражение, а руководители акции Гейлани, муфтий Амин Хуссейни и Каукджи скрылись в Иране и Турции, а затем выехали в Берлин.

А Гробба, как знатоку Ближнего и Среднего Востока, было поручено возглавить созданный Риббентропом штаб по планированию внешней политики рейха в отношении стран этого региона. Сделаем несколько пояснений касательно места этого органа в управленческом механизме.

Германское политическое руководство, планируя захват Кавказа, а затем бросок на юг, образовало три структуры, или, как они официально назывались, штаба. Ими были:

1. Военный штаб во главе с генералом Фелми с местом дислокации в Афинах. В его задачу входила организация арабских частей для совместных с вермахтом действий после вторжения на Ближний Восток, подготовка офицерского состава для будущей арабской армии, политическая работа в уже сформированных арабских легионах.

2. Штаб абвера, начальником которого был назначен подполковник Круммахер, с задачей проведения разведывательно-диверсионной работы в ближневосточных странах.

3. Штаб министерства иностранных дел, руководителем которого в ранге посла назначили Гробба. Его обязанность состояла в дипломатическом обеспечении германских интересов в упомянутых регионах. В этом своем качестве Гробба обсуждал с Гейлани, муфтием Иерусалимским, Каукджи и другими арабскими деятелями перспективы создания прогерманского союза арабских стран в составе Ирака, Сирии, Палестины и Трансиордании. Гробба привлекался к разработке планов послевоенного сотрудничества арабских стран с Германией, «ликвидации еврейского очага» и других проблем германской политики. Он вел переговоры с прибывшим из Индии лидером одной из антианглийски ориентированных организаций Субха Чандра Босом по вопросу оказания со стороны Германии помощи для инспирации антианглий-ских выступлений в Индии.

Из протокола допроса Гробба:

Вопрос. Что вам известно о полковнике иракской армии Каукджи?

Ответ. Во время вооруженного восстания Гейлани он был командиром части, оперировавшей в пустыне в целях сдерживания наступления английских войск. После подавления восстания бежал в Сирию, где участвовал в составе франко-сирийской армии вишистского генерала Денуа в боевых действиях против союзнических войск.

Вопрос. С какого времени Каукджи является агентом германской разведки?

Ответ. Активное сотрудничество Каукджи с абвером началось с момента его приезда в Германию. Непосредственный контакт с ним поддерживал подполковник Кроммахер.

Вопрос. Кто из лидеров арабского национального движения был вывезен в Германию после их неудачного выступления?

Ответ. После поражения антианглийского восстания в Германию были вывезены муфтий, бывший премьер Гейлани и сопровождавшие их лица. Там их постоянно опекал абвер.

Вопрос. Имелись ли среди арабов, находившихся в Германии, политические группировки?

Ответ. Политических группировок не было, но существовали две обособленные группы — муфтия и Гейлани. Разногласия сводились, по существу, к вопросу, кто будет лидером арабского единства после победы. Деление арабской эмиграции на группы мешало германскому правительству, и потому их стремились примирить.

Вопрос. В какую группу входил Каукджи, его положение в ней?

Ответ. Каукджи имел большой авторитет как в среде арабской эмиграции, так и на Ближнем Востоке вообще. С этим считался муфтий, и поэтому участники его группы старались умалить роль Каукджи.

Вопрос. В чем заключалось активное сотрудничество Каукджи с абвером?

Ответ. Он использовался абвером в качестве консультанта по арабским делам. С его участием при зондер-штабе генерала Фелми создавался Арабский легион, который предназначался для операций на Ближнем Востоке. Имелось в виду назначить Каукджи командиром этого формирования.

Интересную деталь того военного времени представляет ходатайство в отношении Каукджи, обнаруженное среди конфискованных бумаг Гробба.

«Срочно

Берлин, 4 октября 1941

Известный деятель освободительного движения полковник Каукджи, доставленный с ранением в голову несколько месяцев тому назад на самолете в Берлин и находившийся на излечении, выписывается из госпиталя в Тегеле. Он будет проживать по адресу: Берлин, Куксха-фенштрассе, 18 и из соображений безопасности значиться там как полковник Муни Неджид. В соответствии с указанием министерства иностранных дел я и впредь буду нести политическую ответственность за него, учитывая пропагандистскую значимость этой персоны.

Он находится в стадии выздоровления и нуждается в дополнительном обеспечении. Его положение здесь соответствует положению военного атташе будущего иракского правительства. Принимая это во внимание, есть необходимость выделения ему усиленного питания и соответственно продовольственных карточек, которых он не имеет. Поскольку его снимают с довольствия госпиталя люфтваффе, желательно решить этот вопрос скорейшим образом.

Гробба».

Из донесения Гробба о его поездке в Афины:

«В зондерштаб входят: генерал Фелми, майор Майер-Рикс, полковник фон Нидермайер, 20 офицеров и 200 унтер-офицеров и солдат. Ему приданы 27 арабов, предусмотрено увеличение арабского контингента до 200 человек.

Немецкие офицеры изучают арабский язык, а арабы немецкий. Арабы проходят обучение под руководством владеющих арабским языком немецких офицеров и носят немецкую форму. Их достижения в изучении военного дела удовлетворительны, иногда даже отличны, их успехи в стрельбе превосходны.

Между мною и генералом Фелми достигнута договоренность о том, что в отношении Каукджи необходим постоянный контакт между мною и зондерштабом «Ф». Наблюдение за политической деятельностью Каукджи крайне желательно, потому что он, не обладая необходимыми качествами, пытается из честолюбивых побуждений стать арабским вождем, в то время как предназначается нами только для использования в военном отношении».

Выдержки из собственноручной записи ответов Гроб-ба на поставленные ему вопросы:

«Фюрер стал уделять больше внимания Ближнему Востоку после того, как не оправдалась его надежда на быструю победу в Европе. Иракское восстание 1941 года показало, что арабы были готовы к борьбе с Англией. Раньше на такую возможность не рассчитывали. Еще 2 мая Риббентроп отклонил мое предложение послать меня опять в Багдад согласно желанию руководителя восстания Гейлани, полагая, что иракцы не отважатся выступить против англичан. Когда же час спустя после разговора с ним было получено сообщение о начале восстания в Ираке, Риббентроп объявил о своем согласии на мою поездку в Багдад.

Германское верховное командование решило поддержать Гейлани в военном отношении, но прежде чем было что-либо сделано иракское сопротивление было сломлено.

Германские планы в отношении Ближнего и Среднего Востока приняли более конкретный характер весной 1942 года в связи с наступлением немецких войск на Кавказ. Существовало намерение пробиться через Кавказ в Иран и арабские страны. На территории этих государств должна была быть создана арабская армия, а ее командующим Берлин собирался назначить Каукджи. Гейлани вновь должен был возглавить Ирак, а муфтий Палестину. Мне было поручено по линии МИД заниматься арабскими странами, а графу фон дер Шуленбургу Ираном.

С Каукджи работал абвер (подполковник Круммахер, полковник Рудольф). Мною регулярно проводились встречи с ними для обсуждения обстановки в арабских странах. Для МИД он представлял интерес из-за своей популярности на Арабском Востоке, его фигура имела и пропагандисткую ценность».

На этом документе имеется резолюция:

«О всех политических деятелях в арабских странах, которые симпатизировали немцам, находились с ними в контакте или же были известны как антианглийски настроенные, надо поставить в известность резидентуры, чтобы проверить их положение теперь и ориентацию. Может быть, среди них есть такие, кто сохранили свои антианг-лийские позиции».

Указания руководства внешней разведки были исполнены, поставленные вопросы прояснены и выводы сделаны: дело Каукджи было сдано в архив.

Эль-Сайед Амин эль-Хуссейн родился в Иерусалиме в семье муфтия, начальное образование получил в родном городе, затем учился в египетском университете аль Асхар. Во время Первой мировой войны окончил офицерскую школу в Стамбуле и служил добровольцем в турецкой армии.

После того как англичане заняли Палестину, некоторое время был у них на службе. Однако после обнародования декларации Бальфура, которой Англия объявляла о своем намерении содействовать созданию в Палестине «еврейского национального очага», стал в оппозицию английской политике. За организацию антианглийских демонстраций арестовывался, был приговорен к тюремному заключению, после чего бежал в Трансиорданию, где создал арабскую палестинскую ассоциацию. Стал преемником отца и старшего брата в должности Великого муфтия Иерусалима, одновременно был избран председателем Высшего мусульманского совета. В 1932 году было принято решение о разделе Палестины на три части: независимые арабское и еврейское государства и подмандатную территорию, чему муфтий последовательно противился. В ответ английские власти отстранили Хуссейна от всех духовных должностей, а Мусульманский совет вообще ликвидировали. Муфтий вновь вынужден был бежать из Иерусалима в Сирию, а некоторое время спустя — в Ливан. Там его арестовали уже французские власти, правда, вскоре же отпустили. Будучи в Дамаске, муфтий выступал в печати с выпадами против политики Великобритании в палестинском вопросе и призывал к началу антибританского повстанческого движения. Англичане потребовали от французских властей его выдачи, однако те на это не пошли, опасаясь волнений.

1941 год застал муфтия в Ираке, где он принял участие в государственном перевороте, совершенном Гейлани при поддержке немцев, который и возглавил новое правительство. Во время Второй мировой войны муфтий находился в Германии; выступая в передачах Берлинского радио на арабском языке, призывал арабов к поддержке стран оси, помогал немцам как духовный пастырь формировать дивизию СС из боснийских мусульман. Считалось, что Берлин готовит его на роль фюрера арабских народов.

После капитуляции Германии муфтий переехал в Швейцарию, затем во Францию, где проживал под надзором полиции. Год спустя он без уведомления властей, а может быть, и с их молчаливого согласия, покинул Францию и отбыл в Каир.

Каковы были дальнейшие планы муфтия, тогда не было известно; шла только из разных источников информация, что, будучи за свои прошлые дела, особенно за сотрудничество с нацистами, на своеобразном крючке у англичан, он может быть использован ими в политической игре вокруг Палестины. Не случайно и в упомянутом уже сообщении каирской резидентуры об использовании английской разведкой агентуры абвера и других германских спецслужб имя муфтия упоминалось одним из первых. В Бейруте, например, где-то в ноябре 1946 года появились даже плакаты с портретом муфтия, который подавался таким образом как наставник арабов и радетель их единства. Бывала и явно противоречивая информация, особенно что касается берлинского периода жизни муфтия.

Разобраться в его идеологии и политическом лице помогли его откровенные высказывания в беседах с руководителями третьего рейха, а также в письмах, которые направлялись им Гитлеру и Риббентропу. Все они были запротоколированы и в качестве трофейных документов попали в Москву.

Мы приведем только самую малую толику из этого богатого архивного материала, который помог снять вопросы в отношении муфтия. Его встреча с Гитлером состоялась в ноябре 1941 года, на ней присутствовал Риббентроп. Запись беседы сделана сотрудником МИДа Германии:

«Муфтий. Арабы благодарят фюрера за неоднократное упоминание в своих речах об участии Германии в судьбах арабских народов. Он благодарит фюрера лично за доставку Гейлани в Германию.

Мы смотрим с полным доверием на фюрера, который возглавляет борьбу против того же противника, который является врагом арабского мира, а именно англичан, евреев и большевиков.

Арабы готовы принять участие в этой борьбе на стороне Германии не только пассивно, как, например, в форме совершения актов саботажа или организации волнений, но и активно, в частности организовать Арабский легион, который воевал бы на стороне Германии.

Гитлер. Нужно хорошо обдумать, какие меры нам могут помочь или, наоборот, навредить в нашей борьбе против всемирного еврейства, англичан и большевиков.

Мы ведем тяжелые бои за выход к Северному Кавказу. Если мы в этот момент огласим заявление по Сирии, то усилится влияние тех элементов во Франции, которые поддерживают де Голля. В ближайшее время вермахт дойдет до южных рубежей Кавказа, — это и будет самым подходящим моментом сделать такое заявление.

Он, фюрер, счастлив спасению Великого муфтия, находящегося под защитой держав оси.

Он просит принять во внимание, что путь от Ростова до Ирака или Ирана короче, чем от Берлина до Ростова. Он надеется весною будущего года открыть эти ворота».

Из беседы муфтия с японским послом в Берлине (запись от 19 декабря 1941 г.):

«Великий муфтий высказал пожелания успехов японской армии. Зная настроения мусульманского мира, он считает очень важным распространить уже сейчас в форме официальной японской декларации заявление о предоставлении свободы и независимости восточным странам. Это произвело бы большое впечатление на угнетаемые англичанами страны, и особенно на Индию, откуда они черпают большую часть войск, используемых в военных действиях против Японии.

Посол сказал, что передаст сказанное своему правительству».

Тогда же состоялся обмен письмами между муфтием и бывшим премьер-министром Ирака Гейлани, получившим убежище в Германии, и Риббентропом. Арабские политики просили оказать поддержку арабским странам, «страдающим от британского гнета». Риббентроп ответил: «Германия ценит доверие арабов. Их независимость является целью Германии и Италии. Германия готова оказать всемерную поддержку арабскому делу».

Посол Гробба, который всю войну опекал и муфтия, и Гейлани, и Каукджи, записал в своем дневнике, что «муфтий после беседы с начальником абвера адмиралом Канарисом согласился обсудить все вопросы их взаимоотношений с Гейлани». «Отношения эти,—писал германский дипломат, — были хорошими, пока оба добивались от держав оси декларирования их обязательства признать независимость арабских стран. Но они сразу же испортились, как только такие заверения им были даны. Спор идет о едином политическом руководстве арабским миром. Каждый видит лидером себя».

Факты участия муфтия в мероприятиях немецкого военного командования и в нацистской пропаганде, которые то в одном, то в другом месте всплывали после окончания войны, бросали тень и на тех, кто работал вместе с ним или поддерживал контакт, как говорится, из идейных соображений.

В начале ноября 1946 года турецкая газета «Стамбул» поместила большую статью о сотрудничестве Великого муфтия с немецкой разведкой. В публикации говорилось, что во время войны по инициативе муфтия офицером связи между организацией северокавказских эмигрантов и германскими политическими и военным ведомствами стал небезызвестный Саид Шамиль.

Фигура эта действительно была хорошо известна и за рубежами СССР, и на Лубянке. Еще во время Гражданской войны он пытался по примеру своего деда поднять Северный Кавказ с целью его отделения от России. После неудачи своего предприятия, когда он не нашел на своей исторической родине сколько-нибудь значимой поддержки, Шамиль бежал в Турцию, где и обосновался на многие годы, возглавляя одну из весьма активных эмигрантских организаций. В 30-е годы, когда все четче обрисовывалась перспектива приближавшегося нападения Германии на Советский Союз, Шамиль начал сотрудничать с германской разведкой. Именно в большой войне и победе нацистов он видел путь достижения провозглашенной им цели достижения независимости Северного Кавказа.

Германское политическое руководство видело в эмиграции из СССР, исповедовавшей идеологию сепаратизма, один из инструментов освоения оккупированных территорий, поэтому всячески стимулировало ее деятельность, а абвер и Главное управление имперской безопасности опекали ее ведущих деятелей³.

По мере приближения вермахта к Кавказу аппетиты росли и у тех, и у других. И вот уже в Берлине гитлеровцами созывается совещание представителей кавказской эми1рации, на котором обсуждается вопрос о формировании временного правительства Кавказской конфедерации. Кстати, информацию об этом сборе, намечавшемся на конец 1942 года, советская внешняя разведка получила как по своим каналам, так и от британской разведки, с которой сотрудничала во время Великой Отечественной войны.

Шамиль, как стало тогда известно, заверял Риббентропа, что как только вермахт приблизится к Северному Кавказу, он незамедлительно восстанет и покончит с вековым подчинением России. Но на прямой вопрос министра, в какую точку люфтваффе следует планировать выброску десанта, ответить затруднился. Остальное хорошо известно: Кавказ немцам захватить не удалось, пронемецкая активность эмиграции сошла на нет, а ее лидеры стали искать других спонсоров.

Началась «холодная война», породившая новые разделительные линии в мирной политике, и люди, подобные Шамилю, вновь оказались востребованными. На упреки в сотрудничестве с германскими фашистами Шамиль поспешил быстро отреагировать, послав опровержение в турецкую газету:

«На протяжении 32 лет моей жизни я служил интересам своей родины и моего народа. Я никогда не был каким бы то ни было офицером связи, а также личным представителем какого бы то ни было лица. Я самым категорическим образом опровергаю эти инсинуации».

Очевидно, положение доверенного лица германской разведки он полагал более высоким, отсюда и обида, а может быть, рассчитывал на неосведомленность общественности и прессы о его тайных делах. Конечно, от того, чем во время войны, особенно в ее начале, можно было гордиться, теперь приходилось отмежевываться. Кто-то не поверил, осведомленные люди промолчали, опровержение сделано. Как раз во время этой беспредметной полемики Шамиля с турецкой газетой надежный источник советской внешней разведки сообщил, что живущий вроде бы в стороне от политической жизни Шамиль поддерживает контакт с муфтием Иерусалимским. Сам он занимается бизнесом, вложив некоторые средства, происхождение которых не известно, в каучуковое дело, правда не очень прибыльное.

Далее в донесении говорилось, что Шамиль находится в хороших отношениях с бывшим министром внутренних дел албанского королевского правительства Мусса-беем Юна, который направляется в Египет по вызову экс-монарха Зогу. Зная, что и муфтий в это время находится в Каире, Шамиль попросил албанца встретиться с ним и передать его личное устное послание.

Информации о содержании переговоров Шамиля с муфтием через посредника, в роли которого выступал бывший албанский министр, получить не удалось. Предстояло проследить за попытками Шамиля найти какую-то поддержку у единоверцев в арабском мире.

В задачи «Бритта» входило освещение роли англичан не только в событиях на Ближнем Востоке, но и в некоторых европейских странах. В одну из них — Чехословакию — уехал его бывший начальник Гибсон, о чем «Бритт» сразу же нам просигнализировал. С другой — Румынией — он был хорошо знаком; и в Каире оказался к месту, поскольку именно там начались первые контакты союзников с оппозицией режиму Антонеску.

Румынский монарх Кароль II не чуждался житейских радостей и не вполне понимал, почему королевский дом и общество не в восторге от его связи с госпожой Лупеску. У него в юности уже был роман с одной симпатичной мадемуазель, но тогда семье удалось отговорить его от нежелательного шага. Его новое увлечение оказалось устойчивым, и менять что-либо в своем образе жизни он не желал.

Конечно, термин «фаворитка» давно исчез из общепринятого лексикона, и приходилось что-то придумывать, чтобы придать даме статус то ли консультанта, то ли советника, то ли личного секретаря. На нескладное положение своей законной супруги Елены — греческой принцессы он не обращал внимания, был рад, что она вдалеке, за границей. Вот такой забавный королевский треугольник получился, вполне легализованный, но доставляющий королю некоторые неудобства.

Далеко не всем по душе была сама эта ситуация, многие предпочли бы видеть бытие монарха более упорядоченным и соответствующим принятым канонам. Имелись такие настроения и в армейской среде, вернее сказать в высшем звене командного состава. И Кароль задумал устроить некую демонстрацию особого уважения и доверия к армии, рассчитывая на понимание генералами его личных проблем. Вероятно, он осознавал, что симпатиями к его избраннице они вряд ли проникнутся, но полагался, по крайней мере, на их лояльность в щекотливом вопросе.

По желанию короля во дворце состоялся прием, на него были приглашены старшие командиры, в которых глава государства хотел бы видеть опору трона и стабильности в стране. А на самом деле существовала и скрытая цель приема, притом весьма прозаическая, о которой знал только начальник королевской канцелярии генерал Ильяневиц. Ему и была поручена организационная сторона дела, с наказом об этом не распространяться. А состояла она в том, чтобы поближе и в неформальной обстановке познакомить генералов с госпожой Лупеску, которая, разумеется, вместе с королем будет принимать гостей и их жен. Это как-то сблизит ее с военными.

Начальник Генштаба генерал Антонеску прибыл на ожидавшийся приятным раут одним из последних. Вошел в зал, увидел спутницу короля, отдававшую какие-то распоряжения адъютанту, четко, по-уставному повернулся и покинул зал. Надел шинель и уехал домой. Через день он узнал, что освобожден от занимаемой должности в связи с принятием закона об омоложении руководящего звена армии и принимая во внимание возрастной критерий.

Для нас описанный эпизод из биографии Антонеску интересен тем, что источники внешней разведки, озадаченные в свое время сбором сведений об этом румынском государственном и военном деятеле, обращали внимание и на такие детали.

Скорее всего в последующем Кароль пожалел, что не сработался с Антонеску, реноме которого как одного из самых способных штабистов румынской армии сомнению не подвергалось. Его в свое время заметил и выдвинул престарелый, но уважаемый среди офицеров маршал Презан. А до своего назначения начальником Генштаба Антонеску поработал военным атташе при румынских дипломатических представительствах во Франции, Италии и Германии.

В правое правительство премьера Гоги Антонеску вошел в качестве военного министра. События развивались стремительно. В условиях начавшейся Второй мировой войны, в которую Румыния оказалась втянутой на стороне гитлеровской Германии, Антонеску был назначен главой правительства.

По примеру фюрера в Германии, каудильо в Испании, дуче в Италии Антонеску провозгласил себя кондукэто-ром, то есть вождем, Румынии. А Кароль был вынужден отречься от престола в пользу своего сына Михая и эмигрировать за границу.

К этому времени внешней разведкой было собрано весьма обстоятельное досье на Антонеску, которое пополнялось и в дальнейшем. Поэтому к моменту драматических событий августа 1944 года, приведших к кардинальной военно-политической переориентации Румынии (о чем речь пойдет ниже), она оказалась в состоянии через свои агентурные возможности добывать и докладывать политическому руководству упреждающую информацию о событиях в Румынии, в том числе документального характера. Осведомленность о личности румынского диктатора имела в этой связи немаловажное значение.

Эти ушедшие в историю события достаточно хорошо изучены в нашей стране и за рубежом, солидные исследования есть и по Румынии. В данном случае упоминание о них служит лишь фоном, необходимым для более предметного понимания действий разведок великих держав, каждая из которых, располагая агентурными возможностями, играла отведенную ей роль в формировании нового расклада политических сил в Румынии. В ряде случаев представленные документальные материалы высвечивают новые или малоизвестные факты, что, как представляется, имеет определенный интерес в историческом плане.

Румынские войска вторглись в пределы Советского Союза вместе с вермахтом и, захватив территорию Молдавии, двинулись дальше на восток. Антонеску был в постоянном контакте с руководством третьего рейха, вел оживленную переписку с фюрером, а также с Герингом, Кейтелем и другими высокопоставленными лицами третьего рейха. Вопросы координации действий румынских войск с немцами обсуждались и на уровне Верховного главнокомандования. Некоторые письма обрамляли эту большую работу весьма приятными для обеих сторон эпизодами, что подчеркивало общность целей и решимость их достижения.

Утром 1 января 1942 года в Бухарест поступила шифр-телеграмма из Берлина, текст которой гласил:

«Его превосходительству премьер-министру Румынии маршалу Антонеску.

Движимый Желанием выразить Вам мое глубокое уважение за Ваши большие заслуги в совместной борьбе против большевизма прошу Вас принять легковой автомобиль новой конструкции в качестве почетного подарка, который передаст Вам податель этого письма.

С дружеским приветом

А. Гитлер».

Ответ Антонеску:

«Я никогда не забуду, что Ваше превосходительство, обремененное тяжелой ответственностью за судьбы Германии, Европы и мировой цивилизации, были так любезны послать мне чудесное изделие немецкой промышленности и лестное письмо, направив его с руководителем делегации майором Энгелем».

Германское информационное бюро сообщило, что маршал Антонеску посетил ставку фюрера, который лично встречал гостя, сопровождаемый имперским министром иностранных дел Риббентропом, генерал-фельдмаршалом Кейтелем и обергруппенфюрером СС Вольфом. Переговоры между руководителями Германии и Румынии проходили в атмосфере верной дружбы и нерушимого сотрудничества армий. «Фёлькишер беобахтер» назвала историческими заслуги Антонеску, который «сбросил со своей страны гнетущее иго английско-еврейского капитала и обеспечит обновленной Румынии подобающее ей место в реорганизованной Европе». Сообщалось также, что фюрер наградил Антонеску орденом Железного креста рыцарской степени.

Сам Антонеску довольно емко сформулировал свое кредо в выступлении перед слушателями командных курсов в академии Генштаба в апреле 1943 года, то есть после катастрофы под Сталинградом, где были разгромлены и две румынские армии. Цитируем по румынскому документу: «Первую часть войны мы закончим с честью. Успехам в прошлом году мы обязаны в значительной мере эффективному содействию германской армии.

Некоторые задают вопрос, почему мы сражаемся на Дону, в Сталинграде и на Кавказе?

В ответ я задаю им два вопроса: почему Англия сражается в Азии, Африке, Индии и так далее? Лучше ли воевать на Сирете или подступах к Бухаресту или сдерживать вражеские полчища на Днепре, на Дону или на Кавказе? Для уничтожения врага мы обязаны дать ему бой где угодно и выиграть эту войну.

У нас и у немцев общий враг — это славянство, которое создает непрерывную угрозу Европе. Германия и Румыния являются щитом Европы между Балтийским и Черным морями. Что только не может наделать в будущем этот азиатский великан, в особенности в союзе с монголами! Спасение цивилизации заключается только в окончательном уничтожении московского колосса и оттеснении его к востоку».

Все эти высокопарные декларации были призваны как-то сгладить перед комсоставом катастрофическое положение на Восточном фронте. На самом деле в головах румынских политиков и ближайшего окружения маршала витали уже совершенно иные мысли.

В Центре имелось агентурное донесение о том, что родственник маршала, и он же вице-премьер, М. Антоне-ску в сугубо доверительной беседе с одним из своих приближенных поделился, что маршал был удручен речью Гитлера в связи с возложением на себя командования армией, от которой осталось впечатление, что положение на фронтах далеко не блестящее. Эти его умонастроения сумел несколько рассеять германский военный атташе, после чего маршал послал фюреру письмо с заверениями о полной поддержке Румынией Германии и в дальнейшем. Вместе с тем глава правительства известил Берлин, что обстановка на границах Румынии такова, что не позволяет ему выставить для борьбы с большевиками более десяти дивизий.

Этот пусть пока и весьма неопределенный сигнал наряду с другой информацией говорил за то, что следует ожидать с румынской стороны оживления попыток найти какой-то выход из тупика. Собственно, и в отношении самой Германии поступает информация о вполне конкретных шагах германских влиятельных кругов, в первую очередь военной оппозиции фюреру, по поиску выхода из войны. Судя по тому, что говорят заговорщики представителям американской и английской разведок, имелось в виду путем устранения Гитлера открыть путь для заключения Германией сепаратного мира с Западом. С Румынией ситуация иная, но и здесь мысль отмежеваться пока не поздно от рейха уже прочно овладела умами известных румынских политиков.

В операциях вермахта на советско-германском фронте Румыния участвовала на уровне оперативных объединений: румынские 3-я и 4-я армии вместе с 8-й итальянской обеспечивали фланги германских войск на сталинградском направлении.

В результате окружения и уничтожения на Волге 6-й армии вермахта под командованием генерал-фельдмаршала Паулюса и в ходе дальнейшего стремительного контрнаступления советских войск обе эти румынские армии были потрепаны до такой степени, что впору было называть их корпусами. Поэтому в переписке с Гитлером Антонеску и умолял фюрера не требовать от Румынии более того, чем она располагает.

Но еще более неприятным для маршала было то, что о необратимом изменении характера войны стали, кажется, догадываться даже те, кто безоглядно верил в достижение Румынией своих «исторических» целей с помощью Германии. Поэтому он и вынужден был разъяснять своим военным стратегию своих действий: ведь было много таких, кто считал нужным остановиться на Днестре.

До Бухареста стала доходить, и этого не могло не произойти, информация о том, что в Италии, а самое печальное с точки зрения Антонеску — в армейских верхах, начались поиски выхода из игры. Вот и он перед выбором: либо карать направо и налево, либо предоставить определенным людям — которые, несмотря на несогласие с ним, все же в конце концов румыны и не хотят русской оккупации, — некую нишу для маневров. Или, по крайней мере, закрыть глаза на некоторые вольности с их стороны в части конфиденциальных контактов с англо-американцами. Официальная линия, особенно в переписке с фюрером, должна оставаться прежней, а к «возне» за его спиной лидеров прежних партий, особенно Маниу и Братиану, а также опального при короле-отце князя Стирбея, следует присмотреться.

Невеселые размышления Антонеску прервал дежурный генерал, доложивший, что из министерства иностранных дел прибыл нарочный с телеграммой из румынской дипломатической миссии в Берне, предназначенной для доклада лично премьер-министру. Был поздний вечер 18 марта 1943 года.

В депеше за № 57/1896 посланник Лаховари сообщал, что имел длительную беседу с некоторыми лицами католической церкви, которые выдвинули идею совместной инициативы Румынии и других малых стран по работе над неким документом о взаимоотношениях, который затем был бы представлен в Ватикан.

Если он получит одобрение Святого престола, то будет передан администрации Соединенных Штатов вместе с соответствующим обращением Папы Римского. Принятие этого проекта позволит использовать его для сближения враждующих лагерей: в удобный момент Ватикан поможет этому. Представитель церкви обещал написать министру Маллиони, чтобы он к возможному предложению со стороны румынского правительства отнесся снисходительно. Лично он настроен в нашу пользу и полагает, что даже если подобное предложение и не изменит сразу же англо-американскую политику, то, по крайней мере, послужит нейтральным государствам основой для их дальнейших попыток сближения без или при участии Ватикана.

Телеграмма взбесила Антонеску, поскольку он допускал, и не без оснований, что немцы могут контролировать шифрованную переписку между Бухарестом и посольствами. В таком случае он попадал в совершенно двусмысленное положение. Выхода, казалось, было два: информировать по каналу их личной переписки с фюрером о происках их общего противника, что крайне нежелательно. События развиваются неблагоприятным образом и иметь какой-то запасной вариант совсем неплохо. Либо жестко отреагировать на телеграмму, пусть его реакция уйдет в миссию по тому же радиоканалу и, будучи перехвачена немцами, покажет им его лояльность.

И маршал наложил пространную резолюцию, которая по своей длинноте никак не соответствовала принятым представлениям об этом виде управленческих приемов:

«Отдает ли себе отчет г-н Лаховари, что он говорит не только от своего имени, а и от имени всего румынского государства и, более того, от имени Германии, Италии и всех малых и больших стран, присоединившихся к оси.

Неужели он не понимает, что взаимоотношения этого блока с США являются таковыми со всем лагерем противника и эта связь в разгар военных действий будет означать выход из войны. Принятие подобного решения через голову Германии может быть расценено как нелояльный акт, а я могу быть сочтен играющим роль двойника.

Понимает ли этот господин, какую сенсацию произвела бы необдуманная инициатива, сколько работы она дала бы для всех телеграфов и штабов от северного до южного полюсов, какой восторг царил бы среди наших врагов. Пусть он и все остальные знают, что ни под каким видом они не имеют права мешать моим стремлениям».

Румынские войска на Восточном фронте вместе с немцами откатывались все дальше на запад, с голубой мечтой о Великой Румынии расстались уже все, в том числе и сам Антонеску. Изменилась даже тональность его общения с Гитлером, что не прошло незамеченным внешней разведкой.

Наркомат госбезопасности доложил наверх записку, которую воспроизведем полностью:

«Совершенно секретно

Государственный Комитет Обороны тов. Сталину тов. Молотову тов. Берия

Резидент НКГБ в Стамбуле сообщает данные об апрельских переговорах Антонеску с Гитлером, полученные чехословацкой разведкой от румынского военного атташе в Турции.

Антонеску просил Гитлера, чтобы румынские войска были отозваны с Восточного фронта, так как Румыния, потерявшая полмиллиона солдат, больше не в состоянии жертвовать людьми.

Гитлер согласился сделать это при выполнении следующих условий:

1. Румынские части, находящиеся на Кубани, должны остаться там, так как эту позицию ослаблять нельзя.

2. Румынские дивизии должны быть сосредоточены в Польше и на Украине.

Антонеску согласился с первым условием, так как эвакуация румынских частей с Кубани затруднительна, а второе отклонил и добился согласия Германии на возвращение войск в Румынию.

Румынское руководство довольно, полагая, что к осени ситуация изменится и участие Румынии в боевых действиях не потребуется.

Заместитель наркома госбезопасности

Кобулов.

8 июня 1943 г.»

Последний абзац документа особенно важен. В предвоенные годы у советской внешней разведки были вполне достаточные возможности в Румынии — условия войны многое изменили, но информация по этой стране продолжала поступать. В «обойме» источников, которые владели румынской темой, оказался и «Бритт». Будучи во Франции, он выполнял деликатные поручения, исходившие от самого румынского короля и касавшиеся организации слежки за тогдашней ему оппозицией. Во время Второй мировой войны, находясь в Португалии, «Бритт» втянулся в деятельность группы румынской эмиграции, выступавшей против режима Антонеску. Уже по этой причине он обладал известной информацией о процессах, происходивших в Румынии, и лицах, проявлявших активность в поисках выхода из тупика, в который диктатор завел страну.

Впоследствии, начав сотрудничать с советской разведкой, он подробно написал обо всем, что знал, но были основания рассчитывать, что его связи и в дальнейшем могут быть полезными для прояснения ряда интересовавших Центр вопросов.

А пока вернемся в Бухарест. Там с тревогой следили за развитием ситуации в Италии, особенно с момента высадки англо-американских войск на Сицилии, а затем и на материк. Появились сообщения о смещении и аресте Муссолини и сформировании правительства маршала Ба-дольо. Он подписал перемирие с союзниками, вслед за чем немецкие войска оккупировали север Италии. Спец-группа СС под командованием штурмбаннфюрера Скор-цени освободила в результате дерзкой операции дуче, и Гитлер поставил его во главе марионеточного государства Сало. Что будет дальше, пока никто не знал, но ничего хорошего ни Муссолини, ни его приспешникам все происходящее не сулило.

Многие невольно примеряли этот сценарий к Румынии с той только существенной разницей, что скорее всего в Румынию войдут не англо-американцы, а советские войска со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Но Антонеску, как говорится, пока сохраняет лицо. Ему доложили сообщение Лондонского радио, которое известило, что штаб верховного командования экспедиционными силами союзников огласил условия перемирия, подписанного с правительством Бадольо. Они предусматривали прекращение военных действий со стороны итальянских вооруженных сил, передачу интернированных немецких солдат и офицеров союзному командованию и ряд других положений.

На этой сводке Антонеску написал:

«Маршал, король и страна, которые согласились подписать такой документ, обесчестили навеки историю своего народа. Было бы понятнее принять безоговорочную капитуляцию, чем обязаться повернуть оружие против союзника. Мне противны такие люди и такая страна».

Располагая информацией о взглядах и действиях Антонеску, было необходимо еще раз внимательно проштудировать все, что относилось к расстановке политических сил в Румынии в последние годы. На это ушло определенное время, ведь у внешней разведки в это время было достаточно других забот, хотя возможность вывода из войны любой страны гитлеровского блока — это дело чрезвычайной важности и означает сохранение жизни многим тысячам солдат и офицеров своей армии.

В 1-м управлении НКГБ, которым всю Великую Отечественную войну руководил комиссар госбезопасности, впоследствии генерал-лейтенант Павел Михайлович Фитин, была подготовлена обстоятельная информация о положении в Германии и странах-саттелитах.

В отношении Германии указывалось, что там все более конкретные формы приобретают планы германской оппозиции устранить Гитлера и выйти на сепаратные переговоры с США и Англией. Непременным условием этих «мирных происков» является продолжение сопротивления на Восточном фронте и открытие Западного фронта союзника, чтобы не допустить оккупации Германии или ее части Красной армией. Гитлера предполагается устранить физически, а на авансцену в таком случае выходят высокопоставленные военные, возможно генерал-фельдмаршал Витцлебен и ряд политиков.

Итальянский диктатор Муссолини выбыл из игры, новое итальянское правительство (в условиях присутствия на территории страны союзных войск) возглавил бывший главком маршал Бадольо, причем назначен на этот пост пусть и декоративным (с точки зрения реальной власти), но главой государства — королем Виктором Эммануилом. Это обеспечивает премьеру легитимность, а это существенно как для настроений армии, так и в обществе в целом.

Наконец, о Румынии. Антонеску, судя по всему, хотя и думает, что оставляет для себя какие-то лазейки, но на самом деле настолько увяз с его выдающимся, по определению фюрера, вкладом в борьбу с большевизмом, что заранее должен быть исключен оппозицией из политического пасьянса как фигура совершенно неприемлемая для Советского Союза.

Вопросов для разведывательного освещения возникало много. Насколько сохранили свои позиции «исторические партии» и их руководители? Что собой с точки зрения способности на решительные действия представляет король Михай? Как себя поведет генералитет, а следовательно, и армия в целом? Каково влияние левых сил, прежде всего компартии? Как видится позиция союзников в отношении Румынии и ее будущего? Что предпринимается Соединенными Штатами и Великобританией в отношении Румынии, в том числе по каналам своих разведывательных служб? Нужны были ответы на все эти вопросы.

На приеме, устроенном от имени министра иностранных дел и его супруги, в числе других членов дипломатического корпуса, аккредитованных в Мехико, присутствовал и советский дипломат. Мексика стала первым на Латиноамериканском континенте государством, установившим дипломатические отношения с Советским Союзом, но затем они были прерваны. Восстановлены в 1942 году после того, как Мексика отказалась от нейтралитета и присоединилась к антифашистской коалиции.

Было известно, что устраненный с престола бывший румынский монарх Кароль пользуется гостеприимством мексиканских властей, проживает в мексиканской столице; как бывшему главе государства, ему выказывает знаки внимания президент страны Камачо. Деятельность и некоторые заявления Кароля, связанные с участием Румынии в войне на стороне Германии, отслеживались в той мере, в какой они этого заслуживали.

Царила обычная для официальных приемов обстановка, когда в зале образуются пары и тройки тихо беседующих дипломатов, чиновников и политиков, кого-то с кем-то знакомят, светские любезности соседствуют с обозначением серьезных вопросов. В один из моментов хозяйка, разговаривавшая с советским дипломатом, представила ему подошедшую даму, оказавшуюся госпожой Лупеску, сопровождающую его величество в вынужденных скитаниях. Сотрудник совпосольства благоразумно не стал делать большие глаза, и мимолетная сцена закончилась так же быстро, как и возникла.

Однако от его внимательного взгляда не ускользнуло то обстоятельство, что несколько поодаль за всем происходящим наблюдал не кто иной, как бывший король Румынии Кароль. Он улыбался, показывая присутствующим, что все делается с его ведома и что пусть, мол, знают, что у него есть контакты не только с американцами и англичанами, но и русскими.

Как человек дисциплинированный, дипломат доложил об эпизоде руководству посольства, при этом вспомнили, что в последнее время госпожа Лупеску участвовала в лотерее, организованной местной антифашистской организацией. Поступления от нее предполагалось использовать для приобретения посылок солдатам воюющих с Германией стран, в том числе и советским.

Было высказано предположение, что со стороны Кароля, учитывая быстро меняющуюся обстановку на фронтах, могут последовать какие-то шаги или, по крайней мере, жесты политического плана. Ясно, что экс-монарх при всех нюансах своих отношений с сыном — нынешним королем Румынии — заинтересован в сохранении там монархического строя и своей династии на престоле.

Предположения оказались верными. Бывший министр двора Урдаряну, входивший в ближайшее окружение Кароля и в эмиграции, попросил через посредника, коим стал поверенный в делах Чехословакии, о встрече с официальным советским представителем для изложения некоторых предложений. При этом была высказана просьба о строгой конфиденциальности всего дела и необходимости сохранения в тайне содержания предстоящей беседы, в том числе, как было сказано, и от союзников, то есть от США и Великобритании. Последнее обстоятельство сразу же насторожило, но решено было все же выслушать инициаторов встречи.

Урдаряну говорил от имени Кароля, переданные им предложения назвал посланием. Оно состояло из трех пунктов:

1. Пришло время подумать о сформировании Временного румынского правительства на освобожденной от немцев территории Румынии к западу от Прута. Для Румынии как соседа СССР важнее всего выйти из войны и установить с ним прочные и дружественные отношения, тогда как круги, представляемые князем Стирбеем, ведут переговоры с англичанами и американцами, не понимая, что будущее страны зависит прежде всего от Советского Союза.

О добровольном выходе Румынии из войны ввиду присутствия германских войск на ее территории рассчитывать не приходится. Задача заключается в том, чтобы создать на освобожденной советскими войсками территории Временное правительство, программа которого была бы понятна народу и подняла бы его на борьбу с немцами. Именно это правительство и заключило бы перемирие.

2. Кароль, учитывая что его сын Михай, как пленник немцев, лишен возможности представлять и защищать интересы румынской нации, провозгласит себя регентом Румынии.

Кароль готов со своим сопровождением вылететь в СССР и проследовать на освобожденную румынскую территорию. С этой просьбой он обращается к советскому правительству, осознавая не только политические сложности решения вопроса о будущем правительстве, но и технические, тем более что едва ли можно рассчитывать на содействие союзников, особенно англичан и отчасти американцев.

3. СССР со своей стороны:

а) гарантирует территориальную целостность Румынии;

б) заявляет о сохранении в стране существующего строя;

в) обязуется помочь Румынии вернуть Трансильванию;

г) обе страны взаимно отказываются от возмещения ущерба, причиненного военными действиями.

Урдаряну далее пояснил, что король, естественно, придает особое значение договоренности о Трансильва-нии и, безотносительно к остальной части своих предложений, рассчитывает на принятие упомянутого пункта советским правительством, поскольку это вызовет народный энтузиазм и ярость против немцев. Как кажется королю, сильная и дружественная Румыния на границах СССР важнее, чем противоестественно выросшая и традиционно враждебная России Венгрия.

Напомним, что по второму Венскому арбитражу, организаторами которого выступили Германия и Италия, Северная Трансильвания с населением около двух с половиной миллионов человек отошла к Венгрии (эти решения были аннулированы Парижскими мирными договорами 1947 года).

В отношении пункта «г» Урдаряну было сразу сказано, что он не только непонятен, но и несостоятелен, поскольку Советский Союз на Румынию не нападал, а поэтому ни о каких претензиях и речи быть не может. На это Урдаряну ответил, что предвидел возражения, но просит учесть силу антисоветских настроений и предрассудков, искусственно созданных немцами и прогерманскими кругами в самой Румынии, и тот факт, что от осознания поражения до понимания необходимости ориентировать свою судьбу на дружбу с СССР существует большая дистанция.

Когда в Москву пришло сообщение из Мексики по румынскому вопросу, то в информационном подразделении внешней разведки, несмотря на жуткий дефицит времени, все же просмотрели все справочные материалы о прошлом Кароля и составили справку.

Картина рисовалась следующая.

Старший сын румынского короля Фердинанда и королевы Марии, урожденной принцессы английской, Кароль женился на принцессе Елене, дочери греческого монарха Константина. Еще будучи кронпринцем был лишен права престолонаследия за свою связь с госпожой Лупеску, каковую семья посчитала скандальной. На этом перед его отцом особенно настаивали Братиану и князь Стирбей. Последний, как считали в дворцовых кругах, видел в Кароле угрозу своему положению при дворе.

Кароль со своей спутницей выехал за границу, жил в Париже и Брюсселе. По совету Братиану Елена предприняла меры к разводу с Каролем, что в ее положении было вполне объяснимым шагом, однако тот воспротивился, заявив, что надеется на примирение и возвращение на родину.

Находясь за границей, Кароль обнародовал обращение к народу Румынии, в котором объявил, что уехал против своей воли и что госпожа Лупеску не помешала бы ему выполнять свой долг перед страной. После смерти отца Кароль пытался договориться о возвращении на престол с Братиану, но успеха не имел.

После прихода к власти Маниу обстановка изменилась, и последний, будучи главой правительства, согласился на возвращение Кароля в Румынию. Акт, лишавший его трона, был отменен и Кароль на специальной сессии парламента был провозглашен королем.

Теперь пришла очередь Стирбея эмигрировать за границу, где он развил весьма болезненную для Бухареста активность, возглавляя румынскую эмиграцию, непримиримую к Каролю. Монарх возложил обязанность осуществления мер противодействия Стирбею и тем, кто шел за ним, на свои спецслужбы.

Князь обосновался в Париже как раз в те годы, когда там проживал «Бритт». Имея репутацию человека, находящегося на службе у англичан и контактировавшего в этом качестве с румынской разведкой и контрразведкой, он очень заинтересовал двор. По поручению Кароля начальник румынской разведки генерал Мурузов встретился с «Бриттом» и привлек его к осуществлению слежки за Стирбеем.

«Бритту» удалось приобрести информаторов в окружении Стирбея, его связи во Франции и Швейцарии контролировались с помощью организованной «Бриттом» летучей бригады наружного наблюдения. Сведения о деятельности Стирбея регулярно поступали по обусловленному каналу лично Мурузову, который распоряжался ими по своему усмотрению, — либо докладывал королю, либо использовал в оперативных мероприятиях, проводившихся помимо «Бритта».

Услуги «Бритта» монарху ценились и об этом ему неоднократно давалось понять. Этой работой «Бритт» занимался вплоть до начала Второй мировой войны, когда вынужден был покинуть Париж буквально накануне захвата его немцами.

В 1940 году к власти в Румынии пришли пронемецкие силы во главе с Антонеску. Воспользовавшись внутренним кризисом и настроениями, вызванными потерей Румынией Северной Трансильвании, Бессарабии, Буковины и Южной Добруджи, они добились отрешения Кароля. Способствовало этому и то, что немцы не доверяли ему полагая, что Кароль ориентирован на Англию и Францию.

Кароль отрекся от престола и выехал в Португалию, его сопровождала госпожа Лупеску. Там же после вынужденного отъезда из Парижа находился его многолетний информатор «Бритт». Правда, пожил Кароль в Лиссабоне не очень долго и отбыл за океан, в Мексику. Там-то он в начале 1944 года и обратился к советскому правительству со своим планом действий.

Как следовало из имевшихся в Центре материалов, Кароль и прежде пытался как-то заявить о себе. Уже через четыре месяца после нападения гитлеровской Германии на Советский Союз он направил правительствам США и Великобритании обращение, в котором писал, что Румыния порабощена Германией, руководят ею люди, служащие интересам немцев, а король Михай является их пленником. Кароль изъявлял готовность встать во главе тех патриотических сил Румынии, которые готовы выступить на стороне союзников. С этой целью он предложил сформировать Национальный совет свободной Румынии, основные цели которого понимались так: содействие освобождению Румынии от немцев; помощь королю Михаю в утверждении его положения, соответствующего конституции и достоинству короны; реорганизация Румынии в соответствии с духом Атлантической хартии.

Для реализации этих замыслов Кароль просил содействия правительств его величества и Соединенных Штатов. Так что изучением инициатив Кароля в Лондоне занимались еще раньше, чем в Москве. Контакты Кароля с англичанами осуществлялись через посольство Великобритании в Вашингтоне.

Через возможности лондонской резидентуры НКГБ в числе других был получен и доложен политическому руководству СССР текст указания Форин Оффис послу Галифаксу по этому вопросу, где четко и конкретно формулировалась позиция Великобритании. Шифртелеграмма датирована 15 сентября 1941 года и была, очевидно, ответом на поступившую от посла информацию о предложениях Кароля. Цитируем:

«1. Мы пока что отказались от мысли создать какое-либо свободное румынское движение по нижеследующим соображениям:

а) в настоящее время мы не располагаем ни одним румынским деятелем с достаточным авторитетом в Румынии, подходящим для руководства таким движением с перспективой на успех;

б) любое движение должно обладать политической поддержкой и пользоваться доверием Маниу —лидера национально-крестьянской партии, единственной партии, стоящей полностью на нашей стороне и способной организовать сопротивление существующему режиму.

2. Король не удовлетворяет ни одному из указанных выше условий.

Мы полагаем, что он является наиболее ненавистным человеком во всей Румынии. Любое движение, ассоциирующееся с его именем, будет подозреваться в намерении восстановить его владычество и вызовет поэтому враждебное к себе отношение не только со стороны крестьянской партии, но и всего румынского народа.

3. Поэтому мы предлагаем ответить, что в то время как мы симпатизируем целям Кароля, мы убеждены в том, что они не могут быть достигнуты таким движением, которое не пользуется полной поддержкой Манну и национально-крестьянской партии, и что без достаточных заверений по этому поводу Мы не можем, к нашему великому сожалению, поддержать его предложения».

С Каролем все было ясно и для англичан, и для советской стороны: делать погоду в Румынии будут другие люди.

Факторы британского влияния в Румынии складывались постепенно многие десятилетия, и, пожалуй, решающим в этом процессе было участие в румынской экономике английского капитала. Методы были не столь уж и новые, но хорошо зарекомендовавшие себя не только в Румынии. Своих людей англичане готовили из местных: госслужащих, коммерсантов, финансистов, давали им возможность сделать карьеру, даже разбогатеть.

Потом наиболее способные из них допускались к участию в английских фирмах в Румынии или даже в Англии. Подчас это сопровождалось и установлением родственных связей, что в комплексе давало очень неплохие результаты. Так исподволь формировалась система надежных взаимоотношений, которая достаточно эффективно использовалась Великобританией для обеспечения своих политических и экономических интересов. Не только в самой Румынии, но и за ее пределами считали, что наиболее последовательными сторонниками проанг-лийской линии были князь Стирбей и крупнейший промышленник и банкир Аушнит.

Стирбей, чему помогло и его происхождение, смог очень удачно вписаться в жизнь двора еще при короле Фердинанде: он был в фаворе у его супруги Марии, английской принцессы, между ними установились очень доверительные, даже близкие отношения. Князь, вложив значительные суммы в румынский филиал английской компании «Виккерс Армстронг», выдал свою дочь за управляющего этой фирмой, что еще больше связало его с английскими интересами в Румынии. Его положение приближенного человека королевского двора давало дополнительные плюсы его репутации. Это сопрягалось с его неординарными личными и деловыми качествами и обеспечивало ему заметное место в румынской политической жизни.

Карьера Аушнита складывалась совсем по-иному. Начинал он рядовым чиновником, а затем поселился в Англии, где сумел заслужить доверие у британских бизнесменов. Так, он стал менеджером одной из британских компаний в Румынии, а со временем, как говорили в Бухаресте, с подачи англичан, стал доверенным лицом двора по финансовым вопросам. Было это уже при Кароле.

Очевидно, увлекшись чрезмерно всякого рода комбинациями, которые помогли ему существенно прирастить свое личное состояние, он имел неприятности с правосудием, но в это время к власти в стране пришел Антонеску и дело замяли. В светских кругах шептались, что Ауш-нит успел оказать какие-то услуги и будущему диктатору Румынии. Затруднения возникли совсем с другой стороны: началось соперничество за ведущее место в деловом мире с другим магнатом, Малаком, но это вроде вписывалось в рамки конкурентной борьбы.

С началом войны непосредственное английское присутствие в Румынии сокращалось, но там оставался Ауш-нит, через которого англичане могли контролировать ситуацию, во всяком случае в части осведомленности о положении дел в стране. У Аушнита появились дела с племянником Антонеску Михаилом, который вскоре занял пост вице-премьера правительства. Несмотря на имидж человека проанглийской ориентации, все уладилось и с немцами, которые стали хозяйничать в Румынии. Ларчик открывался просто: Аушнит посодействовал назначению вице-председателем совета директоров заводов «Решица» брата рейхсмаршала Геринга.

Когда ситуация в связи с поражениями германо-румынских войск стала меняться, то немцы решили все же изолировать Аушнита как англофила, и он подвергся аресту. Но весной 1944 года ему организовали побег, и на самолете, который пилотировал известный румынский летчик Кантакузино, Аушнит был доставлен в Египет, а затем переброшен в Англию.

Активизировались и старые друзья Англии Братиану и Маниу — лидеры исторических партий Румынии — цара-нистов и либералов, — так что позиции англичан в стране представлялись весьма и весьма солидными.

Все эти обстоятельства побудили руководство советской внешней разведки приступить к детальному анализу информации по Румынии, поступавшей из резидентур. Она свидетельствовала, что после уничтожения румынской армии на Восточном фронте и разгрома немцев под Сталинградом румынские верхи начали поиск путей сохранения своего существования в случае поражения Германии. Наиболее удобным и безопасным для режима Антонеску явилось проведение закулисной игры руками оппозиции.

Оппозиция приветствовала захват Румынией Бессарабии и Буковины, но уже три месяца спустя после нападения на СССР в послании к Антонеску высказалась против дальнейшего ведения войны, считая ее законченной для Румынии и требуя сосредоточения румынских войск на венгерской границе. Успешное наступление Красной армии, поражение немцев в Африке и продвижение англо-американских войск в Италии привели к ее серьезной активизации.

Находившийся на лечении в Банате лидер национал-царанистов Маниу срочно вернулся в Бухарест, его заместитель Михалаке встретился с вице-премьером М. Антонеску и от имени оппозиции высказал ему следующие соображения:

необходимо подвергнуть проверке проводимую правительством политику;

Румыния должна предпринять все меры, чтобы выйти из войны против Объединенных Наций и при первом удобном моменте начать с ними сотрудничать;

виновные в актах, направленных против своей страны, могут исправить свою ошибку, отозвав войска с фронта и приступив к реорганизации армии;

если правительство не хочет принять во внимание новую обстановку, то оно рискует подвергнуть страну большой опасности.

В ежемесячных меморандумах, направлявшихся оппозицией правительству, Маниу и Братиану требовали изменения внешней политики. Эти обращения распространяются по стране, о чем сигуранце было хорошо известно. Агентурные сведения указывают на то, что правительство Антонеску, зная о деятельности оппозиции, не пресекает ее, что заставляло предположить, что речь идет о некоем распределении ролей. В глазах общественного мнения Румынии оппозиция всячески подчеркивает, что не может быть ответственна за сотрудничество Румынии с державами оси. Предприняты попытки установления неофициального контакта с англичанами и американцами по вопросу выхода Румынии из войны.

Вначале румыны попробовали действовать через собственных эмиссаров. В Стамбул приезжал профессор Бухарестского университета Голубей, пытавшийся нащупать возможность для мирных переговоров с англичанами непосредственно или через турок, но успеха не имел. Чехословацкий посланник в Швеции Кучера получил от бывшего главы румынской дипломатической миссии в Стокгольме письмо с просьбой оказать содействие в установлении конфиденциального контакта с союзниками по тому же вопросу. В нем затрагивались конкретные детали, — в частности, указывалось, что Румыния готова отказаться от Бессарабии, но хотела бы сохранить Буковину и получить обратно Трансильванию.

К французам румыны также обратились от имени Маниу и Братиану, избрав оригинальный ход. Они начали разговоры на эту тему с первым секретарем посольства Виши в Бухаресте, которого считали симпатизирующим Французскому комитету национального освобождения. Этот дипломат, как следовало из оперативных документов, действительно известил миссию де Голля в Стамбуле о том, что Маниу и Братиану настаивают на ускорении ответа о результатах обещанного им посредничества по установлению контакта с советским представителем в Лондоне и встревожены тем, что «Румыния рассматривается наравне со странами оси без внимания к ее особому положению».

Резидент польской разведки в Лиссабоне полковник Ковалевский отправил в Лондон своему правительству донесение, из которого следует, что в Португалию прибыл человек М. Антонеску, сообщивший, что румынский вице-премьер убежден в неизбежности катастрофы, но не в силах противодействовать политике дяди, слишком прочно связавшегося с немцами.

Румыны установили и прямой контакт с английским посольством в Лиссабоне через находившегося в Португалии Пангала, о котором стало известно, что он является доверенным лицом бывшего румынского короля Кароля (об этом сообщил «Бритт», когда представил свой отчет о контактах с румынскими службами). В телеграмме английского министерства иностранных дел британскому министру-резиденту в Каире указывалось, что румынский эмиссар, прибывший в Португалию по поручению М. Антонеску сказал, ссылаясь на последнего: Румыния готова в принципе согласиться на безоговорочную капитуляцию при условии не объявлять об этом до тех пор, пока англо-американские войска не подойдут к границам страны. Румынская армия, согласно этим представлениям, не окажет сопротивления при оккупации союзными войсками Балкан, но М. Антонеску надеется, что Румыния не будет полностью оккупирована русскими.

В беседе с директором Шведского телеграфного агентства Ройтерсвердом М. Антонеску просил довести через шведское правительство до сведения англичан и американцев мнение румынского руководства по вопросу о капитуляции Румынии в такой редакции:

«Всякий, кто заботится о будущем Европы не может отрицать важности существования свободной и сильной Румынии. Разрешить русское вторжение в Румынию означает то же самое, что открыть ворота сначала на Балканы, затем дальше на Италию и в Центральную Европу, и тогда никакая сила не сможет предотвратить европейскую катастрофу».

Немецкой разведке стало известно о попытках румын вступить в сепаратные, переговоры с союзниками. Германский резидент в Софии донес в свой центр:

«М. Антонеску с согласия короля Михая ведет переговоры с Англией через турецкого посла в Бухаресте о следующем. Румыния перейдет на сторону англосаксов в случае их наступления на Балканы. За это она хочет получить гарантии о защите Румынии от России и возвращении ей Трансильвании и Добруджи».

Английская разведка, как следовало из развединфор-мации, проводит мероприятия по своим каналам с целью установления контакта с Маниу лично непосредственно в Румынии. Это в условиях жесткого контроля румынских спецслужб и присутствуя германских войск в стране. Ситуация явно была неординарной. Информация была получена из Каира от «Бритта» когда работа с ним только начиналась и требовала действий по перепроверке полученных сведений.

Английский посол в Лиссабоне сообщил в свой МИД, что румынский посланник в Португалии Ка-дере, возвратившийся из Бухареста, поставил его в известность о том, что румынское правительство готово было бы немедленно безоговорочно капитулировать при условии получения Румынией гарантий. Они должны состоять в том, что после изгнания немцев с румынской территории русские войска будут выведены из Румынии.

В Каир прибыл эмиссар Маниу — князь Стирбей — для переговоров с союзниками. Заметим, что приезд Стирбея в Каир обеспечивал бывший патрон «Бритта» — Гибсон, они встретились и беседовали в египетской столице, так что «Бритт» был в курсе самого факта миссии англичанина.

В беседе с одним из иностранных дипломатов по поводу поездки Стирбея Маниу выразил недовольство поведением англичан, считая, что они раньше времени устроили из всего этого дела пропаганду, которая, возможно, выгодна великим державам, но не малым государствам, за что Румынии придется дорого заплатить. Переговоры продолжались. Румыны направили в Каир нового своего представителя Вишояну, человека из окружения бывшего премьер-министра Татареску, считавшегося сторонником поддержания добрососедских отношений с Советским Союзом.

Недовольство Маниу было, несомненно, вызвано тем обстоятельством, что англичане преждевременно, как он считал, раскрыли политический зондаж румын, в результате чего к переговорам с румынскими представителями пришлось пригласить и советскую сторону в лице посла СССР в Египте. По их ходу советское правительство направило ноту правительству Великобритании, в которой было выражено сомнение в успехе этих переговоров, ведущихся с ведома Антонеску. Последнее подтверждалось и тем, что Стирбей говорил от имени Румынии, то есть надо было понимать, и от оппозиции, и от Антонеску.

Переговоры, как и следовало ожидать, закончились ничем, поскольку Стирбей в соответствии с имевшимися у него инструкциями не принял выдвинутых союзниками, с учетом позиции СССР, условий. Стирбей продолжал оставаться в Каире и контактировать с англичанами, добиваясь уже не каких-то далеко идущих уступок, а направления в Румынию нескольких авиабригад, чтобы опередить Красную армию.

Как уже было упомянуто, первая информация, вернее даже сигнал, о том, что англичане по каналам своей разведки ведут какую-то свою линию в отношении румынской оппозиции, поступил от «Бритта». Сообщение каирской резидентуры в Центр было лаконичным:

«В руки Антонеску попал сброшенный на парашюте английский представитель. Он располагал рацией, с помощью которой англичане предполагали установить контакт с Маниу».

Незамедлительно пошло указание начальника внешней разведки ее представителю в Лондоне попросить разъяснений у английских партнеров. Ответ пришел сразу же:

«Выброшенный на территорию Румынии и там арестованный — это сотрудник английской разведки, полковник Шастелен. Германское командование потребовало его выдачи, однако румыны не пошли на это. Наоборот, англичанин размещен в охраняемом доме, в его распоряжении оставлен радиопередатчик, охрана румынская. Шастелен установил связь с Маниу и другими оппозиционными элементами в Румынии, а также со своим центром».

Становилось понятным, почему англичане сочли необходимым без проволочек раскрыть факт переговоров человека Маниу, Стирбея, в Каире перед советской стороной. Поскольку Москва обратилась за разъяснениями, то стало ясно, что советская разведка через какие-то свои возможности располагает сведениями о заброске английского офицера в Румынию и целях этого необычного шага, так что действия англичан в этом смысле были логичными.

А миссия Шастелена даже внешне действительно выглядела удивительной. Представим себе. В условиях военного времени румынская жандармерия арестовывает прибывшего нелегально на территорию страны разведчика противника, но вместо проведения допросов его размещают на охраняемом объекте сигуранцы в весьма комфортабельных условиях. Полковнику оставляют рацию, с помощью которой он имеет возможность давать информацию и получать указания из своего центра. Требование немцев, которые осведомлены о задержании англичанина, допустить к арестованному сотрудников абвера отклоняются румынами, и германское командование вроде бы этим удовлетворяется. Разведчик продолжает выполнять поставленные Лондоном задачи, имеет контакты с оппозицией. Фантастика, не правда ли?

Разве это возможно без личной санкции маршала Антонеску и молчаливого согласия немцев? Напрашивался вывод, что началась крупная игра, конечной целью которой является вывод Румынии из войны на сносных для румынских верхов условиях. Определены уже фигуры, которые приступили к делу, теперь требуются декорации, которые придали бы очередному повороту в румынской истории легитимность, хотя имя короля пока никак не упоминалось. А может быть, это делалось намеренно, чтобы не раскрывать эту в общем-то хрупкую карту?

Итак, обрисовались главные персонажи уже несомненно грядущих событий — люди не новые в румынской политике и располагающие реальным влиянием в стране.

Маниу — лидер национал-царанисткой (или крестьянской) партии, в прошлом депутат парламента, дважды занимал пост премьер-министра Румынии.

Братиану — из семьи основателя национал-либераль-ной партии, его отец, а затем и брат возглавляли в разное время кабинет министров.

Стирбей — противник прежнего монарха и нынешнего режима, именно он наделен полномочиями вести переговоры с союзниками, которые проходят в Каире.

Удастся ли этим людям возглавить и осуществить болезненный, очень непростой и в то же время назревший процесс переориентации Румынии по их сценарию в условиях, когда Красная армия неуклонно приближается к границам Румынии?

Все трое желали весомого участия англичан и американцев в румынских делах. На какую-то форму договоренностей с ними надеялся и режим. Поэтому и был отправлен в Румынию полковник Шастелен, который, как надеялись в Лондоне, сможет представить максимально обоснованный вариант действий с учетом всех нюансов внутриполитической обстановки в самой Румынии и внешних факторов.

Шастелен — офицер английской разведки, до войны работал в Румынии, уже тогда хорошо знал и Маниу, и Братиану. После вступления Румынии в войну на стороне Германии был переведен в английское посольство в Стамбуле, где продолжал заниматься румынской проблематикой. В самом конце 1943 года, перед Рождеством, был, как мы уже знаем, заброшен в Румынию и там вот уже в течение нескольких месяцев действовал в образе своеобразного «связника доброй воли» с оппозицией, и не только с нею.

Вначале немного из хроники:

Год 1939, май.

Германский посланник в Бухаресте от имени фюрера и рейхсканцлера Гитлера вручает наследному принцу Михаю Большой крест ордена Германского орла.

Год 1940, сентябрь. Михай сменяет отца на румынском троне, вскоре Румыния присоединяется к оси Берлин — Рим — Токио.

Год 1941, июнь. Румынские войска в составе вермахта вступают на территорию Советского Союза, король посещает расположение частей в Бессарабии.

Год 1942, лето. Полевой штаб в Ростове-на-Дону координирует с германским верховным главнокомандованием действия 3-й и 4-й румынских армий на сталинградском направлении.

Год 1943, февраль. Румынская оппозиция с ведома и одобрения монарха начинает искать выход из войны.

Год 1944, август. Премьер-министр страны маршал Антонеску арестован в королевском дворце по приказу Михая, Румыния объявляет войну Германии.

Год 1945, июль. Указом Президиума Верховного Совета СССР король Румынии Михай I награжден высшей советской военной наградой — орденом «Победа».

Согласимся, что даже супертриллеру трудно соперничать с такой фабулой.

Румынская королевская династия Гогенцоллернов — Зигмарингенов связана с большинством монарших дворов Европы, в том числе с германским имперским — по мужской и английским — по женской линиям. Михай родился 25 декабря 1921 года в семье тогдашнего наследника престола Кароля. Воспитательницей с малых лет была англичанка, Михай овладел ее родным, а также немецким, французским и итальянским языками. Отец Михая из-за его далеко зашедшего романа с дамой (которую по иронии судьбы так же, как и жену, звали Еленой), был лишен права престолонаследия, монархом был провозглашен Михай.

В 1930 году, когда румынское правительство возглавлял известный румынский политический деятель Маниу, Кароль с его помощью был возвращен на престол, а юный Михай, отстраненный с престола своим же отцом, вновь стал кронпринцем с титулом воеводы Альба-Юлии. В начале 1940 года прогерманские силы в Румынии заставили Кароля поставить во главе правительства генерала Антонеску, что стало роковым для него самого. В сентябре того же года Кароль был вынужден отказаться от престола в пользу Михая.

В Румынии установился военно-диктаторский режим Антонеску.

Победы антигитлеровской коалиции и приближение боевых действий к границам Румынии заставили политическую элиту, больше всего опасавшуюся оккупации страны советскими войсками, начать искать возможность минимизации этой угрозы прежде всего путем сепаратных переговоров с западными державами. Поступавшая информация свидетельствовала, что оппозиция готова пойти на решительные шаги, определились и персоналии тех, кто стоял за этим. По замыслу легитимность действий инициаторов планов смещения Антонеску и выхода из войны должен был обеспечить король как глава государства.

Сценарий прояснился, а вскоре последовали и действия.

23 августа 1944 года министр двора передал маршалу просьбу короля прибыть во дворец для обсуждения неотложного вопроса, связанного со все ухудшающимся положением на фронтах. Антонеску, проводивший в это время заседание правительства, вначале, как он это себе нередко позволял, отмахнулся, заявив, что у него есть дела поважнее, чем прогулки во дворец.

Через некоторое время сановник появился вновь, сославшись на то, что его величество имеет совершенно спешное дело, которое не может быть отложено на завтра. Посему он повторяет маршалу свое приглашение. Антонеску в сопровождении вице-премьера (его родственника и однофамильца) поехал на аудиенцию к королю. Бьшо четыре часа пополудни.

Какой разговор произошел между Михаем и маршалом, стало известно несколько позже. Он был предусмотрительно записан и в какой-то момент получил огласку в Бухаресте. Цитируем стенограмму по документу Главного штаба союзных войск «Объединенный двухнедельный разведывательный обзор № 3»:

Антонеску. Ваше величество?

Король. Господа, мы не можем терять времени. Вы довели страну, несмотря на мои многочисленные представления, до положения, из которого её может спасти только немедленное прекращение военных действий и изгнание немцев.

Антонеску. Твое величество ошибается.

Король. Пожалуйста, научитесь сначала говорить вежливо. Что означает «твое величество»?

Антонеску. Твое величество...

Король. Ваше величество!

Антонеску. Если вы так желаете, пусть будет ваше величество.

Король. Это не желание, это должно быть так.

Антонеску. Вы сегодня возбуждены.

Король. Да, потому что вы не явились, когда я посылал за вами сегодня утром. Я запрещаю вам присваивать себе права моей персоны. Не думаете ли вы, что я разрешу узурпацию моих прерогатив и что я буду спокойно смотреть на гибель моей страны?

Антонеску. Но кто ее губит?

Король. Все вы!

Антонеску. Я хочу сказать, что вы ошибаетесь, если думаете, что перемирие может спасти страну.

Король. Я не прошу вашей критики или вашего мнения. Я прислал за вами потому, что хочу, чтобы вы отправили из ставки эту телеграмму о прекращении военных действий.

Антонеску. Прочтите ее, господин Антонеску (очевидно, обращается к своему племяннику. — Примеч. в записи беседы) и скажите мне, может ли маршал послать такую телеграмму?

Михаил. ... (в тексте слов нет, возможно, вице-премьер отреагировал жестом, мимикой или промолчал. — Авт.).

Антонеску. Кто ее составил?

Король. Это вас не касается. Если вы ее не пошлете, то это сделаю я!

Антонеску. Как вы можете представить себе, что маршал предаст германских союзников и бросится в объятия русских?

Король. Кто предал, вы или немцы? Вы гарантировали границы Германии или Германия румынские? Где гарантия? На Милуове, на Аргесе или на Ольте?

Антонеску. Я не глухой, вам не надо кричать.

Король. Нет, вы глухи, иначе вы услышали бы голос страны. Короче, пошлете вы эту телеграмму или нет?

Антонеску. Нет, не в таком виде.

Король. Но как?

Антонеску. Я должен сначала связаться с немцами.

Король. Мы здесь что-то торгуемся, господин Антонеску. Я желаю спасти страну и ничто и никто не помешает мне в этом.

Антонеску. Ваше величество молоды и неопытны.

Король. Вы ошибаетесь...

Антонеску. Вы не можете распоряжаться страной, если...

Король. Я глава армии, и я уже отдал свои приказы!

Антонеску. Какие приказы? Понимает ли твое величество, что может потерять престол?

Король. Думаете ли вы, что вы еще имеете какую-то власть отдавать здесь приказы? Присоединяетесь ли вы, господин Михаил Антонеску, к вашему начальнику?

Михаил. ...

Антонеску. Ваше величество совершает ошибку и поступает неблагоразумно, если судит таким образом о маршале.

Король. Пошлете вы телеграмму или нет?

Михаил. Маршал должен решать.

Король. Отныне и сейчас я буду решать. Я дал вам возможность спасти себя. Я действительно хотел дать вам здесь убежище. Сейчас дам вам его в тюрьме. Господа! Вы арестованы.

Антонеску. Как? Маршал страны!

Король. Уведите его. Пригласите генерала Санатеску».

По армии был отдан приказ о прекращении военных действий против Объединенных Наций, а вечером было объявлено о сформировании коалиционного правительства во главе с Санатеску. В качестве министров без портфеля в него вошли руководители национал-цара-нистской и национал-либеральной партий Маниу и Братиану. Румыния объявила войну Германии и запросила условия перемирия.

Через несколько дней в Бухарест вошли советские войска. 12 сентября в Москве было подписано соглашение о перемирии, которое, учитывая вступление Румынии в войну против Германии, содержало сравнительно благоприятные для нее условия. Она обязалась выставить для боевых действий против немецких войск 12 дивизий, которые впоследствии участвовали в некоторых совместных с Красной армией операциях на территории своей страны, а также в Чехословакии и Австрии.

В Румынии начался процесс внутренних преобразований, который проходил в острой борьбе противоборствующих сил. Санатеску на посту премьер-министра сменил генерал Радеску, но в условиях нарастания активности созданного в стране Народно-демократического фронта его линия на сохранение позиций исторических партий не учитывала сложившихся реалий. Король под давлением НДФ был вынужден дать отставку Радеску и поручил формирование кабинета представителю Фронта — Петру Грозе. Радеску укрылся в британской военной миссии, а затем на самолете был вывезен на Кипр.

Новые румынские власти провели задержание ряда лиц, руководивших при Антонеску спецслужбами. В их числе оказался один из руководителей сигуранцы, а затем начальник бюро по безопасности при премьер-министре — Кристеску. Его спросили относительно осведомленности его бывшего ведомства о деятельности английской разведки в стране. Вот что рассказал Кристеску.

Английской разведывательной службой в Румынии в предвоенные годы последовательно руководили Гарольд и Арчибальд Гибсоны, Мастерсон и Шастелен. Последний после вступления Румынии в войну был откомандирован в Стамбул, где вместе с Гибсоном продолжал руководить английской агентурой в Румынии.

Проживая долгое время в Румынии Гибсон и его брат, как и Шастелен приобрели много связей во влиятельных румынских кругах, среди политических деятелей и военных. Они были активно использованы англичанами, одни как информаторы, другие как проводники английского влияния.

Всего Кристеску пофамильно назвал 35 персон, о которых ему было известно как о связанных с английской разведкой. Он показал далее, что с началом военных действий против СССР сигуранца арестовала ряд лиц, подозревавшихся в связи с нею. При допросе один из них признался, что собранные им и его товарищами сведения о Румынии направлялись в Стамбульский центр английской разведки, который поддерживал постоянную связь с Маниу.

По словам Кристеску, понимая, какой опасности подвергся бы Маниу в случае, если бы немцы узнали об этом, он якобы немедленно отправился в тюрьму, где содержался давший упомянутые показания человек, и велел составить новый протокол допроса, где имя Маниу вообще не упоминалось. Самому арестанту было сказано, чтобы впредь держал язык за зубами, иначе ему несдобровать.

Был такой эпизод в практике сигуранцы или нет — дело не в этом. Подтверждалось, что румынская оппозиция изначально действовала с согласия Антонеску, который, как известно, лично курировал и разведку, и контрразведку.

Показания Кристеску в отношении миссии Шастеле-на не расходились с имевшейся информацией и лишь дополняли ее некоторыми деталями. По его словам, Шас-телен и сопровождавшие его офицеры были по ошибке пилота выброшены на территории Румынии не в обусловленном месте, а потому их не встретили, как это планировалось. Убрав парашюты, они вынуждены были зайти в ближайшую деревню, где и были задержаны жандармами. Будучи доставлены в Бухарест, утверждали, что их целью было связаться с румынским правительством для ведения переговоров о выходе Румынии из войны. Несмотря на требования немцев участвовать в допросах, румыны, используя различные ухищрения, такой возможности им не дали.

История с Шастеленом была лишь эпизодом в широкомасштабной разведывательно-диверсионной деятельности союзников. Во время Второй мировой войны американцы и англичане создали объединенный разведывательнодиверсионный орган для оказания помощи войскам при их высадке в Континентальной Европе. В этом органе сотрудничали Управление стратегических служб США, Специальное разведывательное управление министерства экономической войны Великобритании, а также французская, чехословацкая, польская и другие разведки. Координационный центр организации находился в Лондоне, где пребывали правительства в эмиграции стран, оккупированных немцами, а УСС имело там своего представителя.

Базой для засылки агентуры в целях ведения диверсионно-разведывательной работы во Франции, Чехословакии, Румынии, Австрии, Венгрии, Болгарии и Югославии был каирский центр известный в шифрованной переписке под кодовым названием «Спешл форс 133», а позже «Спешл форс 399».

Агентура, которая группами и в индивидуальном порядке выбрасывалась с парашютами или десантировалась с подводных лодок в страны назначения, комплектовалась в основном из граждан этих стран; возглавляли эти спецгруппы английские и американские офицеры. В Каире же находился узел связи с засланной агентурой. Общее руководство разведывательными операциями в Балканском регионе осуществлял Главный штаб союзных сил на Ближнем Востоке.

После высадки англо-американских войск в Италии в Бари был создан филиал «Форс 133» для связи с агентурой и сооружена мощная радиостанция. Впоследствии американская и английская разведки сосредоточили всю эту работу в Центральной и Восточной Европе в своих руках, разделив сферы ответственности. В зону англичан входили Румыния, Венгрия, Болгария, Югославия. При этом было обусловлено, что как американская, так и английская разведки сохраняют за собой право на продолжение связи с уже заброшенной агентурой в не своей зоне. В отношении Чехословакии англичане этой договоренностью широко пользовались. С приближением советских войск к границам Румынии существенно активизировались операции союзников и в этой стране.

В апреле 1944 года представитель Специального разведывательного управления Великобритании в Москве бригадный генерал Хилл передал по каналу сотрудничества руководству 1-го управления НКГБ письмо с уведомлением о засылке в Румынию разведгрупп в составе 18 разведчиков (12 английских и 6 американских). По поручению из Лондона Хилл предложил даже создать смешанную оперативную группу из представителей разведслужб Великобритании, США и Советского Союза для совместной работы в Румынии, но согласия советской стороны на подобного рода кооперацию получено не было.

В дальнейшем, в том числе и после окончания военных действий, американская и английская разведки неоднократно обращались в НКГБ с просьбой о прояснении судьбы своих агентов в восточноевропейских странах, которые советская сторона, как следует из оперативной переписки того времени, в меру ее осведомленности и имевшихся возможностей, стремилась удовлетворять.

А вот затем Кристеску раскрыл эпизод, который нам известен не был. Как следовало из его дальнейших показаний, после провала Шастелена англичане направили в Румынию для установления связи с Маниу другого разведчика, также снабженного рацией. Последнему удалось связаться по паролю с указанным ему лицом, а затем его вместе с рацией разместили на квартире Стирбея. Оттуда он связывался с Каиром, о чем сигуранце стало известно от немцев, запеленговавших радиоконтакт.

Ввиду того что инцидент мог обернуться большими неприятностями с немцами, о возникшей ситуации было доложено Антонеску. Маршал сильно нервничал и приказал убрать радиста из дома Стирбея, что и было исполнено (радиста взяли при переезде на другую квартиру). Румыны вынуждены были допустить к допросу арестованного немцев, но перед этим под угрозой расстрела проинструктировали его, как вести себя на допросе. Повторимся, что это версия Кристеску.

Чтобы завершить рассказ о показаниях Кристеску, скажем, что в числе лиц, которых сигуранца считала агентами англичан (и, заметим, не арестовывала), он назвал генерала, бывшего одно время начальником румынского Генштаба. Фамилию мы называть не будем по этическим соображениям. Об этом знали только сам Кристеску, его заместитель и Антонеску. Проверить справедливость или надуманность утверждений Кристеску не представляется возможным, да и необходимости в этом нет. Эти показания заставляют лишь предположить высокий уровень информированности английской разведки о положении дел в Румынии.

Понимая, что их позиции в силу массированного советского присутствия в стране и усиливающегося давления на короля со стороны НДФ, где решающее слово было за коммунистами, становятся проблематичными, англичане избирают гибкую линию. МИД Великобритании направляет 22 октября телеграмму английскому представителю в Бухаресте, в которой высказаны такие рекомендации:

«Следует оказать всякое возможное содействие королю и лидерам исторических партий. Их следует поощрять к самостоятельным действиям и к отказу от поддержки извне в борьбе против опасности, которая, по их мнению, им угрожает. Мы желаем со своей стороны сделать все возможное для их поддержки, но мы не сможем поддержать их, если они будут сталкивать нас с русскими для обеспечения своих интересов».

Германские войска, отходившие из Румынии в Венгрию, оказывали упорное сопротивление. Верхушка третьего рейха делала все, чтобы выиграть время, надеясь до последних дней на сепаратную договоренность с американцами и англичанами. Это хорошо известно из обстоятельств переговоров резидента Управления стратегических служб США в Берне Даллеса с генералом СС Вольфом. А начальник германской политической разведки Шелленберг по поручению Гиммлера продолжал эти попытки вплоть до первых чисел мая 1945 года. Поэтому и в Румынии тактика немцев заключалась в том, чтобы любой ценой выиграть вначале месяцы, затем недели и в конце концов даже дни.

Истребителем румынской части ПВО был поврежден самолет, который пытался перелететь в Германию, но совершил вынужденную посадку. На его борту оказался руководитель фольксгруппы, то есть организации румынских немцев, некто Шмидт. Он дал любопытные показания о тактике германского политического и военного руководства в Румынии в последние месяцы войны, что во многом объясняет и характер внутриполитических событий в этой стране.

В архивном деле имеется перевод протокола допроса немца, который, как представляется, без особых комментариев заслуживает того, чтобы воспроизвести некоторые фрагменты из него:

«Шмидт. В августе 1944 года в связи с наступлением советских войск возникла реальная угроза выхода Румынии из войны, и я выехал в Германию. 23 августа я прибыл в Берлин и посетил Главное управление имперской безопасности, где встретился у группенфюрера Мюллера с руководителем «Железной гвардии» Сима. Вместе с ним мы выехали в ставку Гиммлера в Растенбурге. Как только я вошел к нему в кабинет, Гиммлер подошел к карте и рассказал об обстановке на Восточном фронте. Он считал, что даже если основная территория Румынии будет потеряна, то надо удерживать Трансильванию».

После вступления советских войск в Трансильванию Шмидта вновь вызвали в Берлин, в этот раз его принимали Гиммлер и Риббентроп.

«Шмидт. Гиммлер говорил, что надо сделать все для того, чтобы выиграть время и для этого оказать ожесточенное сопротивление. В советском тылу следует организовать вооруженные выступления, акты саботажа и диверсий по примеру того, как это делали русские партизаны. Немецкое население Румынии, по его представлению, должно показать примеры самопожертвования и мужества. При этом разговоре присутствовали руководитель VI управления СД Шелленберг и начальник отдела по диверсионной работе Скорцени».

Из разговора со Скорцени Шмидту стало известно, что по вопросу организации вооруженных выступлений в тылу советских и союзных войск Гиммлер вызывал командующего РОА Власова, лидера бельгийских фашистов Дегреля, кого-то из членов лавалевского правительства во Франции, а также руководителя украинских националистов, фамилию которого Шмидт не запомнил.

С этими инструкциями Шмидт на самолете был переправлен в Венгрию, а оттуда выехал в Бухарест, где встречался со многими людьми из числа известных ему по прежней работе железногвардейцев и военных. Не добившись ожидаемых результатов, вылетел в Германию, но его «Хеншель-129» был сбит румынской боевой машиной с бортовым номером 214-С.

В Бухаресте начал функционировать Союзный контрольный совет и разместились военные миссии, английской руководил вице-маршал авиации Стивенсон. К ней были прикомандированы офицеры английской разведки, которые развернули интенсивную работу в румынских политических кругах. Подтягивали и старые проверенные связи: на английском бомбардировщике прибыл уже известный нам Аушнит, облаченный в форму британского офицера.

Из Каира поступила информация от «Бритта» о том, что в дачном местечке Меади в пятнадцати километрах от египетской столицы на одной из вилл проходит подготовку группа лиц, которых англичане намерены направить в Румынию и другие страны Восточной Европы. Прилагался список с установочными данными.

«Бритт» сообщил также, что в Каире действует,школа Главного штаба английских войск на Ближнем Востоке. Она готовит кадры для работы в странах этого региона и на Балканах. В программе — изучение языка страны назначения, особенностей внутриполитического положения, платформ влиятельных политиков и других дисциплин.

Острота противоборства за влияние в Румынии отражалась и в тех указаниях, которые получали миссии. Что касается английской, то они благодаря усилиям лондонской резидентуры и знаменитой «кембриджской пятерки» весьма оперативно докладывались политическому руководству СССР и учитывались в организации текущей работы внешней разведки.

Стивенсон в телеграмме, отправленной в Лондон, бил тревогу:

«Я имею основание предполагать, что любые неудачи со стороны Великобритании и Америки помешать России лишить Румынию свободы, не могут не произвести самого печального эффекта. Поэтому я почтительно прошу, чтобы были приняты меры к тому, чтобы не дать России возможности выполнить то, что в данное время является ее планом».

Вашингтонская резидентура передала текст еженедельной разведсводки УСС в которой о ситуации в Румынии говорилось:

«От членов национал-крестьянской и либеральной партий получена информация, что первым открытым актом сопротивления стало их коммюнике по вопросу о правительстве Грозы. Обе партии намереваются усилить это сопротивление. Братиану и Маниу готовят программу, первым шагом которой явится издание совместного манифеста с отказом от признания законности правительства.

Маниу пытался получить от короля заверения, касающиеся двух партий, что если правительство не будет коалиционным, то либеральная и крестьянская партии займут критическую позицию по отношению к королю.

Либеральная партия не единодушна в своем отношении к правительству Грозы. Одна часть требует его признания и примирения с группировкой Татареску — вице-премьера и министра иностранных дел. Другая часть во главе с Братиану поддерживает Маниу.

В кругах крестьянской и либеральной партий распространяются слухи, что англичане и американцы заверили Маниу в своем намерении выступить после войны против коммунизации Румынии. Политика Маниу базируется на этих заверениях».

Король действительно еще пытался что-то предпринять, даже заявил в беседе с Грозой, что он скорее отречется от престола, нежели допустит сформирование правительства НДФ, но коммунисты организовали массовые демонстрации, и Михай отступил. Правительство было утверждено в составе, предложенном премьер-министром Петру Грозой. Наблюдения показывали, что на королевский двор англичане в ту пору в известной мере рассчитывали, другие рычаги воздействия ослабевали, особенно после начала, как тогда говорилось, реконструкции румынской экономики и социально-политической системы.

Из соседней страны в Бухарест приехал венгерский политик за опытом ведения политической борьбы с компартией. Ему посоветовали побеседовать с корреспондентом уважаемой английской газеты, который прекрасно осведомлен по румынским делам.

Им был А. Гибсон, младший брат Гарольда Гибсона, с которым многие годы сотрудничал «Бритт» и был в курсе занятий английского журналиста в Бухаресте. Остальное было из области применения в оперативной работе специальной техники. Стенограмма беседы Арчибальда Гибсона с венгром пришла в Центр:

«Гость. С каких пор вы в Румынии, мистер Гибсон, и как оцениваете положение в этой стране?

Секретарь. Вы должны знать, г-н доктор, что мистер Гибсон очень хорошо информирован о положении дел в Румынии и никто лучше него не знает обстановку в стране.

Гость. Я очень удивляюсь, что англичане, зная обо всем, что происходит в Румынии и Венгрии, не желают оказывать помощь этим государствам. Но от нас требуют, чтобы мы всеми силами сопротивлялись русским. Всем известно, что тридцать процентов населения Румынии и Венгрии проанглийски настроены, и все же Англия не предпринимает ничего конкретного против русских, которые делают что хотят.

Гибсон. Что же вы не организуете восстания?

Гость. Очевидно вы не знаете, что русские в течение восьми дней полностью вывезли в Россию фабрику «Третей». Вы, представитель Англии, советуете нам организовать восстание и служить вашим интересам, тогда как сотрудники английской миссии... не нашли время связаться с нашими органами власти.

Гибсон. Что вы жалуетесь, вы, венгры, сотрудничаете всей душой с русскими. Что же вы ждете помощи от нас?

Гость. То что вы заявляете о нас, я могу сказать о Румынии. Нет никакой разницы. И вы сотрудничаете с русскими, как мы.

Гибсон. Это неверно, венгерское правительство более красное, чем румынское. Здесь в Румынии единственный, кого поддерживает Москва, — это Гроза.

Гость. Я только четыре дня нахожусь в Румынии и убедился, что главный пост находится в руках коммунистов. В Венгрии председатель Совета министров не красный. Кроме того, в венгерское правительство входят три министра, о которых можно сказать, что они профашистски настроены. Они проинформированы, что Англия сделает все возможное, чтобы помочь историческим партиям Румынии прийти к власти. Например, можно взять г-на Маниу, о котором я знаю, что он за кулисами ведет гнусную политику против венгров. Мы, венгры, знаем это, так как это касается нас в первую очередь.

Гибсон. Извиняюсь, г-н Маниу является моим хорошим другом. Я часто с ним встречаюсь и беседую по всем вопросам.

Гость. Но как Маниу думает осуществить земельную реформу?

Гибсон. Маниу дал мне слово, что приложит все усилия для разрешения этого вопроса.

Гость. Маниу не говорит правды, мистер Гибсон.

Гибсон. Я верю ему и базируюсь на него.

Гость. Если разрешите, я вас спрошу: с кем вы не можете договориться? С русскими или американцами? Черт вас подери всех! Проснитесь, помогите хотя бы себе, если не можете помочь маленьким странам! Вам разве все равно, что русские находятся в Бухаресте, Будапеште, Вене, Варшаве, Берлине?

Гибсон. ... (молчит)

Гость. Мы сами ничего не можем сделать. Ваш интерес нам помочь!

Гибсон. Тогда занимайтесь саботажем».

Маниу и Братиану настоятельно рекомендовали королю дать отставку правительству Гроза. Конфронтация нарастала. Король демонстративно отказался появиться на трибуне во время парада по случаю свержения режима Антонеску. Маниу посетил монарха и требовал помилования Антонеску, демарш оказался бесполезным. Вскоре был арестован и сам Маниу, что было воспринято в Румынии как шаг к изменению политического строя в стране и, значит, к упразднению монархии.

Михай в сопровождении матери выезжает в Лондон, чтобы присутствовать на свадьбе принцессы Елизаветы Английской. В связи с обстановкой в Румынии у него усиливаются настроения не возвращаться на Родину.

Англичане и американцы вежливо, но настойчиво рекомендуют не делать этого, ведь он оставался, пожалуй, единственным более или менее значимым рычагом их влияния в Румынии.

Государственный министр Сарджент доложил шефу Форин Оффис Бевину служебную записку следующего содержания:

«Американский посол сказал мне сегодня, что он только что имел встречу с королем Румынии, которому заявил, что вопрос относительно возвращения или невозвращения в Румынию относится к категории вопросов, которые король должен решать сам. Тем не менее он сказал королю, что его дальнейшее пребывание в Румынии представляло бы определенную ценность».

В Центре этот документ был оперативно получен, как и последующая переписка между Лондоном и Бухарестом в отношении судьбы Михая.

Министр иностранных дел Великобритании после беседы с Михаем направил в свое посольство в румынской столице телеграмму следующего содержания (цитируется с некоторыми сокращениями):

«Важно.

Совершенно секретно: Лично для посла Его Величества

Я видел короля Михая на приеме 24 ноября с. г. (1947 г .—Авт.). Присутствовала также королева-мать, которая в разговоре проявила гораздо большую активность, чем сам король. Она заявила, что если король возвратится в Румынию, то будет либо посажен в тюрьму, или, по крайней мере, обвинен в несуществующих преступлениях. Это ставит короля в невозможное положение, когда он должен подписывать законы и различные предписания, обвиняющие бедных румын, все преступления которых заключаются в несогласии с коммунистами.

Сам король показал свою беспомощность. Он высказал мысль, что вместо того чтобы сидеть в стране и придавать юридическую силу всевозможным законам, издаваемым правительством, для него было бы лучше остаться за пределами своей страны.

Я посочувствовал их затруднительному положению, но сказал, что Их Величества вероятно понимают, что я не могу дать какой-либо совет. Их Величества сказали, что они также понимают мое положение, что они были бы очень обеспокоены, если бы я узнал об их невозвращении на родину».

Витиевато, но позиция правительства Великобритании определена однозначно: королю следует оставаться в Румынии.

Посланник Его Величества в Бухаресте, Холмэн, отлично понял министра. В своей телеграмме за № 1440 от 1 декабря 1947 года он, в частности, писал:

«...Если королева-мать убедит короля не возвращаться, то я должен буду считать, что, наряду с соображениями политического характера, это прямо сыграет на руку коммунистам, — она тем самым принесет большой вред не только своему сыну, но и румынскому народу.

Здесь полагают, что король, как и всякий другой человек, будет выполнять свои обязанности по мере своих способностей, как неприятны и опасны они ни были бы. Если он не сделает этого и сознательно дезертирует со своего поста, он не сможет рассчитывать на какую бы го ни было поддержку со стороны тех, кто до последнего времени оказывал ему свое доверие и был уверен в нем».

В свое время в румынских политических кругах и при дворе довольно оживленно обсуждали тему вероятности брака Михая с английской принцессой Маргарет. Скептики, правда, говорили, что, помимо всего прочего, есть одно существенное препятствие, состоящее в том, что Румыния в недавнем прошлом была саттелитом Германии и находилась в состоянии войны с Англией. А устанавливать брачные отношения с королевским домом страны, которая недавно был врагом Англии, не очень-то этично.

Разумеется, это тоже нюанс, от которого не отмахнешься. Но если говорить о политической стороне дела, которая вообще часто присутствует в династических браках, то, видимо, следовало взять в расчет и вопрос о будущем монархии в Румынии. Здесь запас прочности был невелик, что следовало, кстати, и из приведенных выше английских правительственных документов.

Мы не будем углубляться в этот вопрос, констатируем лишь, что тот гипотетический вариант не состоялся, а Михай в соответствии с установленной процедурой запросил согласие румынского правительства на его брак с принцессой Анной де Бурбон. Одновременно он сообщил о своем возвращении в Бухарест.

Михай высказал пожелание, чтобы в Бухаресте его встретило правительство в полном составе. Это пожелание короля выполнено не было. Брак с Анной правительством санкционирован не был, более того, ему были высказаны претензии, что он не информировал кабинет о своих намерениях заблаговременно.

Ни для кого не было секретом, что вся эта история была лишь поводом для постановки завершающего акта противостояния.

30 декабря 1947 года Михай отрекся от престола и покинул Румынию. 5 января нового года Румыния была провозглашена Народной Республикой.

После непродолжительного пребывания в Париже и Лондоне Михай прибыл в Соединенные Штаты, где заявил, что не считает себя связанным актом об отречении, которое было навязано ему силой. Он был принят Трумэном, после беседы с которым сообщил прессе, что президент США разделяет его надежду возвратиться на трон, но что вопрос об образовании румынского правительства в эмиграции не затрагивался. Через полгода в Афинах состоялось бракосочетание теперь уже экс-короля Румынии Михая с Анной де Бурбон, принцессой Пармской. А советский орден «Победа» с бриллиантами, принадлежавший Михаю, через полвека будет продан с аукциона лицу, которое пожелало остаться неназванным.

Британское посольство в Праге получило пополнение. На должность заведующего отделом виз в ранге 1-го секретаря прибыл дипломат, работавший в Чехословакии еще до войны. Он был представлен в консульской службе МИДа и приступил к работе. Никто в представительстве не удивился обилию его связей в различных кругах пражского общества, относя это за счет давнишнего знакомства дипломата со страной. Те же, кому было положено знать, что секретарь посольства разведчик, тем более воспринимали его активность как вполне естественную. Сам он свою принадлежность к Интеллидженс сервис и не скрывал, слишком долго он работал под различными прикрытиями и осознавал, что хорошо известен многим контрразведкам. Этим человеком был полковник Гибсон, о назначении которого в Прагу в Центре знали из сообщения «Бритта».

Собственно в поле зрения советской внешней разведки он и попал-то благодаря «Бритту», поскольку деятельность последнего в интересах британской разведки отслеживалась еще с 20-х годов, а его неизменным начальником пятнадцать лет был Гибсон. На каком-то этапе изучения этого тандема материалы на Гибсона были выделены в самостоятельное дело, которое пополнялось и пополнялось.

Наступил второй пражский период служебной карьеры полковника. Некоторые детали говорили за то, что он прибыл далеко не с ординарной миссией разработки советских учреждений, что для него было привычным, а для проведения работы по влиянию на внутриполитические события в стране пребывания. Поэтому и был взят под контроль с использованием тех возможностей, которыми внешняя разведка располагала в те годы в Чехословакии.

О нем и будет рассказ, но вначале небольшая биографическая справка.

Гибсон родился в Бирмингеме, вместе с семьей долго жил в России, где отец служил до революции, учился в реальном училище, освоил русский язык.

В Первую мировую войну проходил службу в британском экспедиционном корпусе, после окончания разведшколы был прикомандирован к английской военной миссии при штабе генерала Юденича, некоторое время состоял референтом в аппарате начальника британской миссии в России Локкарта, который известен как организатор заговора с целью свержения советской власти, раскрытого ВЧК. В 1919 году Гибсон по линии разведки выехал в Турцию. В Стамбуле им был привлечен к сотрудничеству эмигрант из России (это был «Бритг»), с которым он будет работать на советском направлении много лет. Затем получает назначение в Бухарест и становится одним из ведущих специалистов своей службы по советским делам.

Гибсон интенсивно использовал для решения задач получения разведывательной информации русскую эмиграцию и сумел создать разветвленную агентурную сеть на советской территории. Одним из его ближайших помощников и удачливых вербовщиков стал «Бритт».

В 1932 году в связи с реорганизацией английского раз-ведаппарата в Прибалтике Гибсон был переведен в Ригу, где работал под прикрытием консульского отдела британской дипломатической миссии. За ним последовал в Латвию и «Бритт». Через некоторое время Гибсона перевели в Прагу, где он пробыл более шести лет вплоть до оккупации Чехословакии немцами. С началом Второй мировой войны он командируется в Турцию в качестве резидента английской разведки в этой стране.

Жена Гибсона родилась в Одессе, во время Гражданской войны выехала в Константинополь, работала там в отделении французского банка, там же познакомилась со своим будущим супругом. В последующие годы сопровождала мужа в его служебных командировках.

Старшего брата, когда тот был отозван из Румынии, сменил средний — Арчибальд Гибсон, который продолжил линию привлечения эмигрантов, которых было тогда немало в Бухаресте и других румынских городах. После начала Второй мировой войны румыны под нажимом немцев установили плотное наблюдение за английским разведчиком и его связями, бьши потери.

В 1944 году после выхода Румынии из войны на стороне Германии Арчибальд возвращается в Бухарест с целью восстановления агентурных позицией и приспособления их к новым задачам, поставленным штаб-квартирой СИС.

Младший из Гибсонов избрал карьеру адвоката в Лондоне. Братья поддерживали между собой переписку.

Дочь Гибсона-старшего, Дагмар, находилась вместе с родителями в Чехословакии, училась в балетной школе, как и отец, увлекалась оперным искусством, имея хорошие внешние данные, пыталась даже получить работу на киностудии «Баррандов». Вышла замуж за английского офицера, но вскоре брак распался, ребенок остался с матерью.

Так складывалась карьера и семейная жизнь Гибсона, когда он вскоре после окончания войны в Европе вновь получил назначение в Прагу, где стал заведующим отделом виз британского посольства. С этим городом у него будут связаны и изменения в личных делах.

Во внутренней переписке своей службы Гибсон, как следует из упоминания в архивном документе внешней разведки, был зашифрован как «22 500-й».

В распоряжении внешней разведки было немало документов, свидетельствовавших о желании союзников взять под контроль развитие событий в Чехословакии, опираясь на Бенеша и руководимое им Временное правительство. В апреле 1945 года из Лондона генералу Эйзенхауэру была послана примечательная телеграмма:

«Политика Англии направлена на то, чтобы укрепить чехословацкое правительство против коммунистов и русских. Британское правительство считает с политической точки зрения желательным, чтобы англо-американские войска по мере возможности освободили большую часть Чехословакии».

Это сделать не удалось, хотя немецкая группа армий «Центр» под командованием генерал-фельдмаршала Шернера оказывала ожесточенное сопротивление наступавшим советским войскам, в составе которых действовал и сформированный в СССР чехословацкий корпус. Решающим стал знаменитый танковый рейд на Прагу, завершивший освобождение Чехословакии, американские войска заняли западные области. Наступало время острых внутриполитических баталий.

Эту особенность послевоенной ситуации хорошо понимал источник каирской резидентуры «Бритт», глубоко знавший всю предысторию положения дел на Балканах и в Центральной Европе. Именно поэтому ему и была поставлена задача освещения деятельности англичан по этому направлению.

«Бритт» обратил внимание на то, что еще во время войны англичане создали мощные разведывательные секции, которые вели работу в оккупированных немцами странах, и не только, и даже не столько для получения разведывательной информации, сколько для установления контакта с партиями, организациями и группами, имея в виду воздействие на послевоенные события в интересовавших их странах.

Так, по словам «Бритта», было в Румынии, где вначале с авторитетным лидером прежней политической элиты, Маниу, из Каира поддерживал связь полковник Мастер-сон, а затем в самой Румынии его коллега Шастелен (об этом мы рассказали). Такая же задача ставилась и по Чехословакии, с той, правда, большой разницей, что лидер, на которого делалась ставка — Бенеш, в годы войны находился в Лондоне.

Время шло, политики и спецслужбы работали, вопрос, кто возьмет верх в политических процессах в Чехословакии в первые два послевоенных года, решен не был. Из резидентур шла информация, которая свидетельствовала об активизации разведок бывших союзников.

«Бритт» сообщил, что, по -его сведениям, руководство английской разведки посылает в Прагу одного из своих самых опытных офицеров Гибсона, которого он, «Бритт», прекрасно знает по долголетней совместной работе. Когда эта информация была рассмотрена в Центре, то было принято решение заняться выяснением миссии Гибсона, не исключались и какие-то обращения к «Бритту», если в таковых будет надобность.

Помимо сказанного была и еще одна причина, почему Центром уделялось такое внимание Гибсону. Не было уверенности, что в результате проведенных оперативных мероприятий была выявлена вся прежняя агентура этого английского разведчика в Советском Союзе. Существовала вероятность того, что с кем-то из своих помощников англичане захотят восстановить связь и могут даже поручить это самому Гибсону, прикрытие которого весьма благоприятно для этого. Так что в успехе наблюдения за Гибсоном были заинтересованы как внешняя разведка, так и контрразведка органов госбезопасности СССР.

Очень быстро установили, что Гибсон с семьей проживает по адресу Прага XVIII, Слунка, 21; квартира большая, у него две служанки: одна русская, обслуживает его уже много лет, другую хозяин нанял уже в Праге. Ее жених сотрудничал с немцами, понес наказание, поэтому вела она себя тихо, больше всего боясь потерять столь привлекательное место, даже из дома выходила редко, да и то только в ближайший магазин.

Гости, посещавшие квартиру Гибсона, фиксировались, в числе их были и местные граждане, и иностранцы. Однажды хозяин, уходя на работу, оставил блокнот с фамилиями и телефонами людей, которые постоянно поддерживали контакт с английским посольством.

Обнаружились черновики бумаг личного свойства, например набросок воспоминаний о работе в Турции. Очевидно, Гибсон восстанавливал в памяти эпизоды прошлого, в его записях был даже своеобразный календарь памятных ему событий:

1917 — Москва

1917, март — перемещение в Петроград

1917, октябрь — возвращение в Москву

1917, март — арест англичан

1918, октябрь — отъезд из Москвы

Или только географические точки, например:

1932, январь — Рига — Берлин — Лондон — Париж — Рига

1936, сентябрь — Прага — Вена

1941, январь — Лондон — Лиссабон — Анкара — Стамбул и т. д.

За этими пометками стояла большая работа с людьми; как Гибсон намеревался использовать свои впечатления от городов, информацию о своих сослуживцах, помощниках и политиках, с которыми ему довелось работать и встречаться, не известно.

Существенную зацепку по освещению работы Гибсона предложил «Бритт». На одной из встреч в сентябре 1946 года он рассказал, что через Каир в Европу выехал брат Васильева (бывшего когда-то, как и он сам, помощником Гибсона). Младший Васильев работает на английскую разведку и всю войну находился на связи у ее резидента в Стамбуле Гибсона. Он имеет британский паспорт и, как можно понять, будет использован в работе по Советскому Союзу. Он едет в Лондон за назначением, обещал написать «Бритту» как устроится, сказал, что не надо терять друг друга из виду.

В Центре подняли все материалы на братьев. В донесении агента, знавшего младшего Васильева, Владимира, сообщалось:

В. Г. Васильев родился в 1905 году, отец служил старшим врачом на броненосце «Ослябя», погибшем в бою с японской эскадрой при Цусиме. Учился в Петербургском кадетском корпусе, вместе с которым был эвакуирован в Сибирь; во время Гражданской войны служил в отрядах Каппеля и в армии адмирала Колчака, как и многие другие бежал за границу; сначала находился в Шанхае, затем с группой молодых людей был отправлен в Югославию. Оттуда был вызван старшим братом в Бухарест, где вначале сотрудничал с румынской разведкой, а затем был завербован англичанами и выполнял роль связника с эмигрантом Богомольцем (т. е. с «Бриттом». — Авт.), являвшимся помощником резидента Интеллидженс сервис в Румынии Гибсона. Впоследствии находился на связи у самого Гибсона и его брата Арчибальда. В середине 1940 года был переведен англичанами в Стамбул, где вновь оказался под началом Гибсона.

Начали исследовать эту линию, так как возник вопрос, нельзя ли выйти на англичанина через Владимира Васильева.

В период немецко-румынской оккупации Одессы агент органов госбезопасности «Кайсов» познакомился в дружеской компании с некоей Ксенией,, приехавшей из Бухареста. Та, проникнувшись доверием к сыну бывшего белого генерала, рассказала, что знает людей, связанных с английской разведкой, и назвала Владимира. Уезжая из Одессы, обещала «Кайсову», проявившему интерес к жизни за рубежом, помочь установить связь с этим человеком и дала ему свой адрес.

В августе 1945 года «Кайсов» под легендой розыска имущества, вывезенного румынами из Одессы, приехал в Бухарест и связался с Ксенией. На просьбу «Кайсова» выполнить обещание и вывести его на английских представителей она указала на прямого начальника Владимира Васильева — А. Гибсона. Ждал «Кайсов» напрасно, англичане проявили осторожность, а может быть, дама переоценила свои возможности.

Дальнейшая проверка показала, что старший из братьев, Васильев Стефан, в конце июля 1945 года арестован органами «СМЕРШ» на территории Румынии.

На допросе Васильев показал, что после введения в Румынию немецких войск брат вместе с английскими разведчиками покинул страну и выехал в Турцию. В 1944 году жена арестованного, работавшего в то время в германском разведоргане в Софии, ездила в Стамбул по заданию германской разведки для свидания с братом. Возвратившись, она рассказала, что Владимир получил британское подданство и служит в звании штаб-сержанта радиотелеграфистом при резиденте СИС в Турции Г. Гибсоне.

В связи с переездом из Софии в Бухарест и приходом в Румынию советских войск переписка между братьями прекратилась, тем не менее Васильев-старший высказал уверенность, что в сложившихся условиях можно попытаться от его имени установить связь с Владимиром и высказал в этой связи целый ряд соображений, как это лучше сделать.

Сам Васильев, отбывая тюремное заключение, стремился как-то облегчить свою участь — на сотрудничество со следствием и сотрудниками оперативных служб шел без проблем. На его бухарестской квартире были изъяты пять фотоальбомов любительских фотографий, на которых были запечатлены многие лица, которые, по его словам, сотрудничали с английской разведкой. Васильев назвал их, сообщив известные ему сведения о местонахождении этих людей и роде их занятий.

Но время шло, обстановка менялась и торопила. Лондонской резидентурой Владимир был установлен в бедном квартале одного из пригородов, но он был тяжело болен и что-либо конструировать в этой ситуации было бессмысленно. Да и не эта линия Гибсона в освещении действительности была главной — эпизод с его бывшими помощниками лишь высвечивал то значение, которое руководство внешней разведки придавало вскрытию деятельности сотрудников СИС в Чехословакии. Слишком высоки были ставки в политической игре, которая велась в этой стране.

Во время своей вынужденной эмиграции и пребывания в Лондоне, где во время Второй мировой войны базировалось чехословацкое правительство, Эдуард Бенеш, бывший и будущий президент Чехословакии, лично общался сразу с тремя полковниками разведывательных служб.

Во-первых, это был начальник чехословацкой разведки полковник Моравец, который пользовался большим доверием Бенеша. Ему удалось вывезти из Праги важные документы его службы, и прежде всего те, которые имели отношение к агентуре в Европе. Это позволило в последующем получать от своих источников интересную информацию как по обстановке в самой Чехословакии, так и по многим проблемам международной политики. Поэтому и той и другой сферами Бенеш владел достаточно хорошо. По целому ряду вопросов Моравец, с разрешения шефа, делился информацией с советской стороной, одновременно чехословацкий офицер поддерживал конфиденциальный контакт с английскими коллегами.

Во-вторых, это был представитель советской внешней разведки в Лондоне полковник Чичаев, занимавший должность советника, а затем посланника посольства СССР при союзных правительствах. Временное правительство Чехословакии было создано в 1940 году. После начала Великой Отечественной войны Советский Союз заключил с ним соглашение о военном сотрудничестве, которое предусматривало восстановление страны в домюнхенских границах. В 1943 году был подписан общеполитический советско-чехословацкий договор.

Формат политических отношений предполагал доверительный обмен мнениями между сторонами как в вопросах двусторонних отношений, так и по определенному кругу международных проблем, связанных главным образом со странами Восточной Европы. Такой обмен мнениями имел место: Бенеш встречался со Сталиным, другие вопросы обсуждались на уровне совпосла, а некоторые с представителем советской внешней разведки. В ряде случаев Бенеш поручал такого рода контакты доверенным лицам из своего ближайшего окружения. Естественно, что вся поступавшая по этому каналу информация докладывалась в Центр. Она оттеняла некоторые моменты, касавшиеся первого лица Чехословакии.

В-третьих, это английский разведчик полковник Гибсон, который был представлен Бенешу еще в бытность последнего в Лондоне, а затем бьш направлен в британское посольство в Праге. Он пробыл там весь самый сложный, включая февральский, период внутриполитических событий в Чехословакии, после чего был отозван на родину. Он обеспечивал возможность выхода на контакт с президентом или его доверенным лицом за рамками официального протокола. В реальной ситуации острого политического противоборства в стране это имело существенное значение.

Полковника видели наряду с другими должностными лицами в обществе с президентом еще в Лондоне. В Праге он был в этой части очень осторожен, но для заинтересованных наблюдателей не проходило незамеченным, что он, несмотря на свою не самую высокую должность, видится с министром иностранных дел, другими высокопоставленными персонами, поддерживает постоянную связь с личным врачом президента.

Бенеш — это значительная со всех точек зрения фигура в европейской политике 30—40-х годов, о нем много сказано и написано. В нашем случае внимание читателя будет акцентировано только на тех сведениях, которые присутствуют в архивных материалах внешней разведки и иногда отличаются от общеизвестных оценок Бенеша как политика. В то же время эти документы во многом объясняют, почему многое решалось за рамками обычного формата межгосударственных отношений, почему к процессу освещения событий в Чехословакии подключались возможности внешней разведки. В конечном счете это оттеняет и ту миссию, которую по ту сторону политического размежевания осуществлял один из главных фигурантов нашей публикации — полковник Гибсон, который по поручению своего руководства обеспечивал средствами разведки интересы Великобритании в Чехословакии.

Очень коротко напомним основные вехи биографии Бенеша. Родился в 1884 году в Чехии, учился в Карловом университете, затем в Сорбонне. С 1918 по 1935 год министр иностранных дел, после смерти Масарика избран президентом Чехословакии. Пробыл на этом посту до 1938 года, когда после мюнхенского сговора держав был вынужден сложить с себя полномочия главы чехословацкого государства. Возглавил эмигрантское правительство в Лондоне, а после освобождения Чехословакии был вновь избран президентом страны.

Не пытаясь охватить все многообразие событий и проблем, связанных с именем Бенеша, отметим лишь некоторые эпизоды, которые не принято было оглашать, но которые присутствуют в архивных материалах и, естественно, влияли на оценки его действий.

В одной из бесед с представителем советской внешней разведки в Лондоне Бенеш высказался в том смысле, что развертывание диверсионно-разведывательных операций и широкого партизанского движения в Чехословакии нецелесообразно, так как, по его мнению, условия его страны не позволяют этого и повлекут за собой только напрасные жертвы. В комментарии к этому заявлению

Бенеша сказано, что Чехословакия была единственной страной в Европе, где, по существу, отсутствовали сколько-нибудь чувствительные антинемецкие акции. Она оставалась для Германии важнейшим арсеналом, дававшим немцам около четверти объема выпуска боеприпасов и значительного количества стрелкового вооружения, танков, орудий и автомобильной техники. Призывы чехословацких коммунистов об организации эффективного партизанского движения в стране встречали со стороны Бенеша неодобрение.

Еще весной 1942 года Бенеш, размышляя о будущем, в частной беседе с человеком из своего окружения заявил, что в случае победы Красной армии и ее прихода в Чехословакию он сомневается в целесообразности и возможности для себя вернуться домой. Накануне вступления советских войск в Чехословакию Бенеш предпринял энергичные меры, чтобы организовать управление страной по тем схемам, которые он и его сторонники считали соответствующими желаемым стандартам «во избежание дезорганизации и революции». Он полагал, что послевоенная политическая структура Чехословакии должна быть представлена тремя основными партиями: трудовой (левые, включая коммунистов), центристской и правой. Говорил, что идею коммунизации Чехословакии он не приемлет, так как полагает, что в стране нет предпосылок для реализации программы тех сил, которые руководствуются подобными взглядами.

Все это говорилось еще во время войны и зафиксировано в оперативных материалах внешней разведки. Вместе с тем в них отмечалось, что «при всей политической раздвоенности Бенеш все же проводит дружественную политику по отношению к Советскому Союзу». Именно учитывая это обстоятельство, представители политических групп в Венгрии, Румынии и Финляндии, стремившиеся вывести свои страны из войны, искали контакта с Бенешем, с тем чтобы через него осуществить свои намерения, имея в виду воздействие на советское руководство.

Представитель внешней разведки в Лондоне докладывал в Центр в середине февраля 1943 года:

«Несколько недель назад в Великобританию прибыл уполномоченный известного политического деятеля Румынии Маниу и имел в Лондоне встречу с Бенешем. Румын обратился к нему с просьбой выступить посредником между румынской оппозицией и советским руководством.

Из сказанного Маниу следовало, что он и представляемые им силы готовы пойти на удовлетворение всех разумных требований СССР, в том числе на признание за Советским Союзом права на Бессарабию и посильное возмещение ущерба, нанесенного румынской армией на советской территории. Это при условии, что советские войска не будут введены в Румынию».

С Маниу, как мы видели, работали англичане. Очевидно, они надеялись, что нужные им идеи Бенеш донесет как бы с нейтральных позиций до Кремля, а такой возможностью он располагал.

Через чехословацкого посланника в Анкаре к Бенешу обратился венгерский регент и диктатор Хорти, который также выражал готовность пойти навстречу далеко идущим требованиям СССР с тем же условием, что он откажется вводить свои войска на территорию Венгрии. Заметим, что это было задолго до ввода в Венгрию германских войск и примерно за год до передачи Хорти власти немецкому ставленнику Салаши.

Из Лондона сообщалось далее, что Бенеша посетил заместитель премьер-министра польского эмигрантского правительства Миколайчик и по поручению оного предложил обсудить вопрос о совместном демарше перед советским руководством с требованием воздержаться от ввода советских войск на территорию Польши. Опять же отметим, что с точки зрения планирования и ведения боевых действий против гитлеровской Германии, чем, безусловно, должно было и руководствовалось политическое руководство СССР и Ставка Верховного Главнокомандования, это был нонсенс, но факт обращения поляка к Бенешу с такой инициативой имел место И был отражен в телеграмме загранаппарата.

Роль Бенеша во внутриполитических событиях послевоенной Чехословакии трудно переоценить, он был не формальным, а самым что ни на есть активным президентом, который до последнего сопротивлялся той модели общественно-политического развития Чехословакии, которая четко наметилась и которую он не воспринимал. Как доносила внешняя разведка, Бенеш имел беседу с американским послом Штейнгардтом, которого по случаю назревавших драматических событий в Чехословакии вызывают в Вашингтон для консультаций. Она продолжалась более трех часов. Бенеш сказал, что считает наступившую зиму решающей в чехословацкой истории. Он надеется, что удастся сохранить коалиционную основу кабинета, а если коммунисты будут возражать, то удалить их из правительства.

Внимание пражской резидентуры привлекло посещение Бенеша мало кому известным журналистом, представлявшим швейцарскую «Националь цайтунг» и шведскую «Свенска дагбладет». Это, может быть, и прошло бы незамеченным, если бы упомянутый человек во время своих приездов в Прагу не интересовался полковником Гибсоном, которого, как оказалось, знал еще по Турции. В черновике своей корреспонденции, которая, вероятно, предназначалась сугубо для сведения «шефредактора», он подробно изложил концепцию политического устройства Чехословакии, детали каковой он почерпнул из бесед с Бенешем. В его трактовке президентом были сказаны такие слова:

«До тех пор, пока мы сотрудничаем с коммунистами, пока они играют роль правящей партии и таким образом разделяют ответственность за все, что делается, мы не даем им возможности совершить переворот».

От себя автор замечает, что очень хорошо почувствовал Бенеша как умудренного и тонкого политика, который в высшей степени умело ведет свою политическую игру, делая ставку на растворение коммунистов в более широком левом движении. Это единственный шанс сохранить реальную многопартийность в Чехословакии. Признает, что возможности Бенеша для маневра крайне ограничены, так как становится все более очевидным, что судьбоносные решения в конечном счете будут приниматься не в Праге, а в Москве.

События февраля 1948 года, как известно, перечеркнули планы Бенеша и тех, кто придерживался сходных убеждений, а Чехословакия продолжала развиваться, но по другому пути. Сразу после прихода коммунистов к власти он не ушел в отставку, хотя казалось, что логика событий подсказывала именно такое его решение. Связывали это с оставшимися у него надеждами как-то воздействовать на дела в стране и на жесткость новой власти, которую он не одобрял.

Президент подал в отставку 20 мая 1948 года. Крупнейший государственный деятель Чехословакии скончался 3 сентября в своей резиденции Сизимово Усти, в последний путь его провожали сотни тысяч пражан.

Роль Бенеша как политика была очевидной и до войны, и во время нее, и в послевоенный период. Поэтому не случайно он был объектом такого заинтересованного внимания со стороны держав, имевших отношение к судьбам Чехословакии, и их разведок.

А в военное время он был объектом повышенного внимания германских спецслужб. Хорошо известен феномен, что сформированное однажды представление о политике долго остается в сознании и в известной мере влияет на отношение к нему. Гитлеровское руководство, почувствовав дыхание своего поражения, делало все, чтобы посеять подозрительность между союзниками по антигитлеровской коалиции, возбудить недоверие к политически значимым фигурам. В «обойму» их спецопераций попал и Бенеш. Об акции, начатой Главным управлением имперской безопасности и продолженной другими службами третьего рейха, мы расскажем для того, чтобы стала ясной необходимость для внешней разведки учитывать и эту сторону дела при анализе материалов из различных источников. Важно было обеспечить адекватное восприятие политического деятеля теми, для кого собственно и предназначалась разведывательная информация, а следовательно, вычленять из массы разноплановых сообщений направленную информацию и дезинформационные сведения.

Начнем с ключевого документа, переросшего в довольно интенсивную переписку рейхсфюрера СС Гиммлера и министра иностранных дел Германии Риббентропа с подключением к делу их аппаратов.

«Полевой штаб.

26.03.1943

Секретно

Дорогой Риббентроп!

При этом посылаю тебе, по-моему, чрезвычайно интересную находку, которую мы обнаружили при раскрытии одной политической группы Сопротивления.

Были найдены в оригинале письмо Бенеша, а также другие интересные документы. Письмо Бенеша представляет, как мне кажется, очень большой интерес, тем более что оно было написано в октябре 1942 года. Из него видно, что наши противники в ноябре — декабре этого года готовили высадку войск во Франции. Мы опередили их, войдя в неокуппированную часть Франции.

Большой интерес, как я полагаю, представляют содержащиеся в письме Бенеша угрозы по адресу словаков, включая Тисо, а также и против венгров.

Группенфюрер СС Кальтенбруннер, который находится в твоем распоряжении, обсудит совместно с руководителем пресс-службы при Пражском управлении Протектората штурмбаннфюрером Вольфом все детали и предупредит его о готовности к обсуждению с твоим референтом в понедельник 23 марта с. г. в Берлине.

Одновременно посылаю тебе сообщение об английских агентах-парашютистах, заброшенных в Протекторат и об их связи с подпольем сопротивления.

Хайль Гитлер!

Твой Г. Гиммлер».

Поясним, что письмо Бенеша было адресовано руководителю чешского движения Сопротивления Крайне, а передать его этому человеку должен был офицер Заворка, руководивший группой разведчиков, заброшенных в Чехословакию самолетом английских ВВС.

Это достаточно объемное послание представляло собой обзор состояния дел в эмиграции и формулировало задачи движения Сопротивления на перспективу. Поднимались и проблемы будущего, включая такие вопросы, как правовые детали аннулирования Мюнхенских соглашений, наказание военных преступников и предателей, суд над ответственными должностными лицами режима Тисо в Словакии, выселение немцев из Судетской области и национализация их имущества.

Риббентроп срочно назначил группу экспертов своего ведомства для подготовки ответа рейхсфюреру. Те внимательно ознакомились со всеми захваченными документами, работали прямо в спецпоезде «Вестфалия», в котором Риббентроп передвигался по Германии, постоянно меняя места дислокации из-за опасений попасть под бомбардировку англо-американской авиации. Там же, кстати, принимал и дипломатов дружественных стран.

Суждение, которое напрашивалось после изучения письма Бенеша, не вполне корреспондировало с той априори данной им оценкой, какая прозвучала в письме Гиммлера. Тогда руководитель экспертной группы д-р Мегерле, уполномоченный НСДАП при МИДе, решил облечь напрашивавшиеся рекомендации в форму памятки для Риббентропа лично. Процитируем ее:

«Секретно, государственной важности.

Для господина имперского министра иностранных дел.

В отношении использования в пропагандистских целях материалов, переданных рейхсфюрером СС о повстанческом движении в Богемии, я придерживаюсь следующего мнения.

1. События в Богемии и убийство обергруппенфюре-ра СС Гейдриха организованы из Англии чешским эмигрантским правительством и осуществлены парашютистами-диверсантами. Оглашать за границей больше сведений, чем это необходимо, нецелесообразно.

2. Письмо Бенеша руководителю повстанческого движения в этом случае лишь создало бы рекламу эмигрантскому правительству в Лондоне. Речь может идти лишь о замечаниях в послании Бенеша о выселении немцев, о поляках, венграх и угрозах в адрес Тисо, которого он обвиняет в измене. Однако опубликование выдержек имеет свои минусы. Наверное следует информировать по их содержанию руководство словацкое и венгерское и указать на возможность их использования для формирования соответствующего общественного мнения.

«Вестфалия». 5 апреля 1943».

Последовала дополнительная переписка между ведомствами Риббентропа и Гиммлера, итоги которой подвел министр в своем ответном письме рейхсфюреру. В архиве имеется копия этого документа:

«Фушль, 1943.

Дорогой Гиммлер!

Искренне благодарен за присланные материалы государственного полицейского управления Праги об английских агентах-парашютистах и их связи с чешским Сопротивлением. Я дал указание тщательно перепроверить содержание этого в высшей степени интересного материала.

Письмо Бенеша можно прекрасно использовать в пропаганде и внешнеполитических целях. Я дам поручение употребить его соответствующим образом. Затем я намерен проинформировать о его содержании словацкое и венгерское правительства.

При известных условиях следовало бы подбросить через посредников советскому правительству выдержки из этого письма, компрометирующие Англию в глазах Советского Союза.

Для всех этих целей мне нужно несколько фотокопий оригинала. Относительно деталей использования письма мой референт свяжется из Берлина с штурмбаннфюрером СС Вольфом.

Хайль Гитлер!»

Добытый внешней разведкой документ МИДа Великобритании составлен вскоре после февральских событий в Чехословакии и свидетельствует о поисках в Лондоне новых путей воздействия на внутриполитическую жизнь государств, которые стали называться странами народной демократии. Он дает наглядное представление об уровне противостояния мировых держав, недавних союзников, ставших в силу идеологических посылок непримиримыми противниками. Приводим полный его текст, полагая, что он в известном смысле представляет исторический интерес как иллюстрация к понятию «холодная война» и ее компонентов.

Он показывает, что спецслужбам отводилась вполне определенная ниша в этом процессе: предполагалось использование их закрытых каналов для содействия обеспечению национальных интересов.

Обратим внимание еще на то, что записка была направлена не в три адреса, то есть Сталину, Молотову, Берии, как это обычно практиковалось, если речь шла о политике иностранной державы, а и другим членам Политбюро ЦК ВКП(б).

«Совершенно секретно

Копия тов.

Представляю в переводе с английского добытой рези-дентурой Комитета информации в Лондоне текст записки английского государственного министра Макнейла от 21 апреля 1948 года министру иностранных дел Бевину с предложением создать в странах народной демократии подпольный аппарат для ведения антикоммунистической пропаганды.

Приложение: по тексту.

П. Федотов

Разослано: тов. Сталину тов. Молотову тов. Берия тов. Жданову тов. Маленкову тов. Микояну тов. Кагановичу тов. Вознесенскому тов. Булганину».

«Совершенно секретно

Министру иностранных дел

Я послал Вам записку, в которой просил разрешения связаться с американцами и выяснить их соображения относительно оказания помощи политическим деятелям, эмигрировавшим в последнее время из находящихся за железным занавесом стран, в деле сохранения подпольных связей в указанных государствах.

Я провел сегодня совещание, на котором мы рассмотрели наше собственное отношение к этому делу. Теперь я хотел бы знать, одобрите ли Вы в принципе поручение организации «С»⁴ изучить вопрос о том, какой аппарат потребуется для ведения тайной пропаганды в странах железного занавеса и каковы будут первоначальные расходы, связанные с организацией такого аппарата.

Вопрос о том, насколько далеко нам следует заходить в нашей пропаганде после того, как аппарат будет уже создан, требует специального рассмотрения и не является особенно спешным.

Высказано мнение, что можно будет эффективно использовать этот аппарат для того, чтобы сеять раздоры и недоверие друг к другу внутри коммунистической машины, распространяя слухи о соперничестве между отдельными представителями коммунистического режима и об их вероломстве по отношению к своему же режиму.

Можно было бы также посеять недоверие между коммунистическими правительствами отдельных стран-сателлитов и коммунистических движений этих стран с их русскими хозяевами.

Следовало бы также использовать движение национальных меньшинств, недовольство советскими торговыми соглашениями и т. п. Еще одним объектом нашей деятельности могло бы быть возбуждение недовольства в вооруженных силах стран-сателлитов и в тайной полиции, а может бьггь, и в русских войсках, дислоцирующихся в странах-саттелитах.

Деннис Хили⁵ считает необходимым поддерживать антикоммунистические настроения в странах-сателлитах путем подпольной пропаганды. Мы же придерживаемся того мнения, что поскольку мы не можем оградить оппозицию в этих странах от правительственных преследований, нам ничего не следует предпринимать и для поощрения ее подрывной деятельности. Хили считает необходимым разъяснять оппозиции, что она не может рассчитывать на какую-либо помощь и что подпольная деятельность должна ограничиться лишь пропагандой для того, чтобы не заглохла истинная вера. С другой стороны, убеждения современной оппозиции в странах-сателлитах могут поколебаться под воздействием коммунистической пропаганды. Но если будет решено заняться подпольной пропагандой, нам придется обсудить отдельно с организацией «С» вопрос о том, следует ли для этого использовать известных политэмигрантов, уже имеющих связи (некоторые полагают, что знакомство этих эмигрантов с условиями в их собственных странах и их связи там, если таковые вообще имеются, представляют собой лишь иллюзорную ценность). И не будет ли тот факт, что они являются такими политическими фигурами, которые захотят до известной степени блистать на авансцене, способствовать их болтливости. Все это, однако, может быть решено позднее и не затрагивает принципиального решения, о котором я сейчас прошу Вас.

Я полагаю, что это решение, в сущности, зависит от того, как Вы оцениваете состояние наших отношений с русскими. Начальники штабов и, насколько мне известно, некоторые из Ваших коллег считают, что для нашей безопасности существенно важно принять любые возможные меры для того, чтобы помешать консолидации режимов стран-сателлитов.

В этом вопросе нам не только следовало бы пойти на такую подпольную пропаганду, о какой говорилось выше, но поощрять саботаж, пассивное и даже активное сопротивление хотя бы лишь для того, чтобы ставить русским палки в колесах.

Я лично не пошел бы так далеко, хотя и считаю, что все, что может быть сделано для создания внутренних осложнений по ту сторону железного занавеса, вероятно, поколеблет позиции коммунистов, заставит их принять оборонительную тактику и ослабит их стремление увеличить свое влияние в Западной Европе.

Парламентский заместитель министра⁶ считает, что мы больше потеряем от напряженности международных отношений, которая явится следствием таких мероприятий, чем выиграем от ослабления коммунистических режимов, которое может произойти в результате этого. Он предпочитает воздержаться от всего, что может быть расценено как “вмешательство во внутренние дела, до тех пор, пока не будет достигнут полный успех в проводимой нами консолидации Запада или пока не станет ясной советская политика”. Он полагает, что русским тогда будет труднее, а не легче достигнуть «модус вивенди» с нами, потому что если их собственная орбита будет непрочна, то они не посмеют подвергнуть риску свои отношения с Западом.

Я хочу привести еще один аргумент в пользу создания осложнений по ту сторону железного занавеса, заключающийся в том, что, по имеющимся сведениям, противники коммунизма в Германии и Западной Европе полагают, что русские выигрывают в «холодной войне», и они, противники коммунизма, обескуражены неспособностью Америки и Запада принять эффективные контрмеры. Их бы очень окрылило, если бы появились признаю! внутренних осложнений за железным занавесом.

Во всяком случае, я надеюсь, что Вы не откажите в принципиальном разрешении приступить к изучению и составлению предварительных планов и смет по организации аппарата для ведения подпольной пропаганды, о чем я просил выше. Потребуется по меньшей мере шесть месяцев, чтобы создать такой аппарат, и я сильно сомневаюсь в том, следует ли нам брать на себя риск оттяжки подобных предварительных шагов. Мы, конечно, доложим Вам, когда предварительное изучение будет закончено, и, бьггь может, тогда Вы пожелаете посоветоваться с Вашими коллегами.

Гектор Макнейл

21 апреля 1948 г.»

В свете такого рода политических установок задачи английской разведки в странах Восточной Европы и функции ее сотрудников на конкретных участках работы, скажем Гибсона в Чехословакии или его брата в Румынии, становятся еще более понятными.

В феврале 1947 года после длительной болезни скончалась супруга Гибсона. Обстоятельства сложились так, что окружающим, но, очевидно, не ему самому, оставалось только удивляться непредсказуемой линии жизненных совпадений: он опять остановил свой выбор на эмигрантке из России. Но это личные дела, а служба требовала от него полной отдачи, время было горячее и работы много.

Рождественские праздники он встречал в Праге. В его записной книжке значились запланированные на эти дни дела: 23 декабря — встреча с участием чешских друзей, 24 — ланч с чехословацким коллегой и звонок Кате и Арчи (его русской подруге и брату), 25 — коктейль и обед, 26 — встреча в офисе с пражскими знакомыми.

Внутриполитическая обстановка в Чехословакии в начале 1948 года накалялась. Правительство страны возглавил председатель компартии Готвальд. Его программа предполагала разработку новой конституции, аграрную реформу и преобразования социального характера, определявшие основы общественно-политического устройства страны. Поступала информация о намерении оппозиции воспротивиться осуществлению заявленных мер и о чрезвычайной активности посольств США и Великобритании, в том числе работавших на посольских должностях английских разведчиков.

Гибсона на его квартире посетил сотрудник Пражского управления службы национальной безопасности, который, по некоторым данным, в период оккупации имел отношение к поддержанию контактов тогдашних властей с гестапо, что скрывал. Гибсон принял посетителя очень любезно, разговор проходил на чешском и английском. Гость имел при себе записи о деятельности органов безопасности в Протекторате, включая период, когда немецкими службами на его территории командовал Гейдрих. Имелись также сведения об их организации в послевоенный период. О чем говорили собеседники, осталось невыясненным.

В Прагу, в преддверии ожидаемых драматических событий, был назначен новый посол Великобритании Диксон. В английском посольстве отметили, что первым из своих подчиненных, кого он посетил на частной квартире, был первый секретарь Гибсон. Это толковали таким образом, что посол хотел получить информацию о положении в Чехословакии со всеми, в том числе для непосвященного не всегда видимыми, нюансами от хорошо осведомленного человека, каковым считали Гибсона.

Знавшие больше отмечали, что еще в период войны мистер Гибсон имел некие непротокольные отношения с президентом Чехословакии Бенешем. Некоторые сотрудники с известной долей ревности говорили, что посол намеренно пожаловал свой первый визит резиденту разведки.

25 февраля президент Бенеш принял отставку министров прежнего правительства, новое было утверждено в составе, предложенном компартией, что и предопределило последующее развитие Чехословакии на многие годы вперед. В марте был принят закон, ограничивавший частное землевладение, в апреле в собственность государства перешли промышленные предприятия, в мае была принята новая конституция, провозглашавшая Чехословакию народно-демократической республикой.

Деятельность иностранных разведок приспосабливалась к новым реалиям. Потребовались дублирующие каналы связи. Агент внешней разведки докладывал, что Гибсон стал поддерживать постоянный контакт с личным врачом президента Клингером; с ним, несмотря на разницу в служебном положении, встретился министр иностранных дел; Гибсон находится в постоянном контакте с послом США Штейнгардтом. Один из сотрудников английского посольства сказал коллеге, что Гибсон намерен выехать в Лондон, где, по слухам, будет принят на самом высоком уровне, вероятно, королева наградит его и он получит новые инструкции. Предлогом для выезда была необходимость урегулирования его личных дел в связи с предстоящим вступлением в брак с его избранницей, что, правда, соответствовало действительности.

Через пару дней наиболее любопытные стали уверенно утверждать, что в Прагу Гибсон возвратится со своей новой женой, русской, и при этом то ли неодобрительно, то ли недоуменно качали головами.

В Прагу для ознакомления с обстановкой прибыл депутат от Консервативной партии Эккл и сразу же вместе с послом Диксоном встретился с главой американского диппредставительства Штейнгардтом. Обменялись мнениями, согласовали линию поведения, договорились о взаимодействии, подчеркнув необходимость подключения парламентских механизмов для формирования общей линии по чехословацким делам. Сразу же после встречи Диксон провел в британском посольстве совещание, на котором рассказал о прозвучавших на встрече оценках, сформулировал задачи, стоящие конкретно перед посольством. Участвовали первые секретари: Гибсон, Румболд и второй секретарь Флойд. На следующий день Эккл и Диксон вылетели в Лондон.

Среди сотрудников английского посольства высказывались суждения, что скоротечный визит английского парламентария в Прагу носил чрезвычайный характер и связан с формированием новой линии в британской внешней политике по отношению к Чехословакии и странам народной демократии вообще. Присутствие на узком совещании Гибсона только подчеркивало, что разведке во всех этих делах отводится заметная роль. Отчитавшись и получив инструкции, Диксон возвратился в Прагу.

5 июня того же 1948 года Диксон направил в Форин Оффис телеграмму за № 649 следующего содержания:

«Министерство иностранных дел Чехословакии известило корреспондента “Дейли телеграф” Лоренсона, что его вид на жительство продлен не будет. Это равносильно выдворению на надуманном основании.

Отстаивать Лоренсона можно в двух вариантах: предложить чехословацким властям преследовать Лоренсона в судебном порядке или пойти на ответные меры.

Но я не сторонник ни того ни другого. В первом случае с ним будут обращаться как с виновным, могут арестовать и содержать под стражей до тех пор, пока не будет доказана его невиновность. Действия в разрезе второго варианта, то есть в случае если угроза ответных мер не сработает, и означающее решение о выдворении чехословацких журналистов из Великобритании или предостережение по линии Таймс, Рейтер и др., что они отзовут своих корреспондентов, могут привести к тому, что мы лишим наших оставшихся агентов возможности сообщать о событиях в Чехословакии».

Диксону нельзя отказать в надведомственном, обоснованном национальными интересами, а значит, государственном подходе к делу. Наверное, Гибсону было легко работать с таким послом, они понимали друг друга с полуслова.

В беседе с одним из своих источников Гибсон, очевидно, под настроение, а возможно, в воспитательных целях, поделился, что в посольстве произошла неприятность. Кто-то из сотрудников передает сведения о чисто внутрипосольских делах американцам. Он сильно подозревает одного чиновника, но предполагает, что он не главный виновник утечки. Он решил взять весь личный состав под наблюдение и если это повторится, то начнет действовать радикально, вплоть до увольнения замеченных в таких поступках.

Человек спросил, почему это беспокоит Гибсона, ведь англичане сотрудничают с американцами, на что Гибсон ответил, что сотрудничество имеет свои границы и что есть вещи, которые не должны знать американцы. Он возмущается, что американцев информирует не чех, а англичанин.

Гибсону был рекомендован местный гражданин с определенными возможностями работы. Говоря о лице, которое свело его с этим человеком, Гибсон сказал:

«Он больше заботится о подполье, но оно нас в данный конкретный момент не интересует, потому что для нелегальных групп не пришло еще время и они плохо организованы. При этом нам указывают на лиц, которые в случае ареста раскалываются полностью, а я не хочу попасть в неприятное положение и себя таким образом скомпрометировать. Через месяц война не грянет, а нелегальные группы нужны накануне войны, задача чехов, не согласных с режимом, целеустремленно работать на нас».

Пожалуй, это была одна из последних инструктивных бесед Гибсона со своим информатором. В сентябре 1948 года из Праги в Центр поступило сообщение, что Гибсон довольно неожиданно отбыл в Лондон и, судя по характеру сделанных им распоряжений обслуге, обратно не возвратится. Причины спешного отъезда пока не известны. Но вскоре прояснится и этот эпизод.

МИД Чехословакии объявил персонами нон грата первого секретаря посольства Великобритании в Праге Гибсона и военного атташе Мертона. Англичане, потребовав разъяснений в отношении военного дипломата, не выдвинули каких-либо возражений в отношении Гибсона, заявив, что его нет в Чехословакии и он более в страну не вернется.

После февральских событий чехословацкими правоохранительными органами был арестован бывший начальник военной миссии Чехословакии в Москве генерал Пика. Из следственных материалов, выписка из которых имеется в архиве внешней разведки, следует, что дивизионный генерал после захвата немцами Чехословакии находился в Бухаресте, где занимался делами эмигрантов, а затем был назначен руководителем военной миссии в Стамбуле. Там познакомился с Гибсоном, который представлял английскую разведку в Праге еще накануне Второй мировой войны, а теперь стал коллегой Пика в Турции.

Получив известие о переводе на работу в Москву, Пика обратился к Гибсону с просьбой о небольшой личной услуге: одолжить немного долларов на неотложные расходы в первые дни пребывания на новом месте. Между ними состоялся разговор. Генерал рассказал, что занимается переброской чехословацких военнослужащих на Ближний Восток, но вот теперь отправляется в Советский Союз.

Гибсон предложил ему установить в Москве контакт с представителем английской разведки, назвав сотрудника своего посольства в СССР, что Пика по приезде в Москву и сделал.

После освобождения Чехословакии Гибсон стал поддерживать постоянную связь с Пика, ставшим заместителем начальника Генштаба. В июне 1946 года в связи с поездкой чехословацкого генерала в Лондон он готовил его встречу с начальником разведотдела Главного штаба вооруженных сил Великобритании генералом Давидсоном. Это создало благоприятные условия для поддержания неофициальных отношений Пика с Гибсоном в дальнейшем.

Однако спешный отъезд Гибсона из Праги прервал как эту, так и многие другие связи разведчика. Несколько месяцев спустя после произошедшего Диксон пожаловался своему собеседнику:

«Мы чувствуем себя изолированными и потеряли контакт с местным населением. Мы понимает, однако, робость и опасения наших друзей, которые не хотят компрометировать себя напрасно связью с нами. Я не думаю о конкретных случаях ареста или других мерах преследования, но мне понятна опасность, которая может им угрожать.

Впрочем режим оставляет еще довольно обширное поле для взаимных связей в области экономики, культуры и науки, а местные условия для нас более благоприятны, чем в других странах так называемой народной демократии».

Когда Гибсон работал в Турции, то в компании своего брата Арчи познакомился с его приятелем, корреспондентом одной из английских газет, и подругой молодого человека. Она оказалась родом из Кишинева, принадлежавшего тогда Румынии, но для всех была русской эмигранткой, именно так и сама воспринимала себя.

Девочка увлекалась балетом, танцами вообще и была, как говорили учителя, примерной и усердной. Одновременно изучала иностранные языки, которые ей легко давались, знала кроме русского, английский, французский и румынский. У отца было небольшое имение в Бессарабии, и, располагая некоторыми средствами, он поощрял балетное увлечение дочери.

Одно время Екатерина — так звали девушку, брала в Бухаресте уроки у модной в городе Веры Коралловой. Девушка, понятно, рвалась на сцену, но устроиться, как хотелось, оказалось сложно, пришлось пробовать свои силы в кабаре, но она не гнушалась и такой возможностью проявить себя и заработать на жизнь.

Накануне советско-германской войны Екатерина познакомилась с английским журналистом, вращавшимся в артистических кругах, который представлял лондонскую «Дейли телеграф». Тот увлекся Екатериной, их близкие отношения растянулись на годы. Когда его перевели на работу в Турцию, то он пригласил Екатерину поехать вместе с ним. Обстановка на границах ее родины была тревожной, близкие говорили о скорой войне, и Екатерина решилась.

В Стамбуле ей удалось некоторое время позаниматься в балетной школе мадам Арзумановой из Петербурга. В Турции Екатерина вместе со своим другом прожила всю войну. Там получила известие, что умерла ее мама, с отцом она переписывалась, он жил уже не в Кишиневе, а в Бухаресте. Сложность отношений молодых людей состояла в том, что журналист имел в Англии семью. Он обещал Екатерине получить развод, урегулировать все связанные с этим дела и тогда они смогут оформить брак.

Развязка, как это иногда бывает, наступила неожиданно и была жестокой. Человека скрутило в несколько дней и журналист умер от воспаления легких. Гибсон как мог принял участие в печальных делах. Накануне своей кончины, словно чувствуя роковой исход, его друг успел попросить Гибсона позаботиться о Екатерине, если с ним что-то случится. Гибсон еще больше привязался к нравившейся ему женщине.

По приглашению матери своего покойного друга Екатерина уехала в Англию, ей были завещаны какие-то предметы из его в общем-то скромного имущества. Воспользовавшись поддержкой, Екатерина стала брать уроки у балетмейстера Марии Ромбер, а затем устроилась в ансамбль танца. Даже выступала, как бы у нас сказали, в шефских концертах в воинских частях и на предприятиях обороной промышленности. Но тут нелепый случай помешал продолжению ее любимого занятия: она повредила колено.

Как раз в это время в Лондон по служебным делам приехал Гибсон. Они возобновили начавшееся еще в Стамбуле знакомство и стали часто видеться. Потом Екатерина приезжала к Гибсону, когда он работал уже в Праге. Он сделал ей предложение, кажется, они обо всем договорились. Правда, и время бежало.

В связи с событиями в Чехословакии, о которых выше говорилось, Гибсон попросил свое начальство разрешить ему выезд в Лондон для решения некоторых оперативных проблем, полагая воспользоваться командировкой для решения личного вопроса. Он намеревался, оформив брак с Екатериной, на обратном пути к месту службы совершить небольшое свадебное путешествие по Швейцарии. Но не все просто в этом мире.

В английское посольство в Праге на имя Гибсона пришло письмо от его брата Арчибальда, который, узнав о планах старшего брата вступить в брак с русской, очень обеспокоился. Арчибальд писал:

«Возможно, даже вероятно, что она сделает тебя счастливым, но это может сделать каждая хорошая девушка, и может быть, тебе посчастливится найти такую вместо Катюши и избежать таким образом всех тех осложнений, которые она принесет. Подумай о всех этих запрещениях в отношении смешанных браков, а также о большой разнице в летах. Я бы не решился в мои годы жениться на молодой девушке, особенно если бы не был ее первым мужчиной. Подумай о реакции семьи, которая может перейти от скрытой вражды к замечаниям типа «хотелось бы, чтобы он этого не делал».

В случае, если все эти трудности не так велики, как я думаю, и если мои опасения, что Катюша не является лучшим выбором, не имеют под собой основания, и если ты тверд в своих намерениях, можешь обойти запрет Бе-вина и жениться на ней, то в этом случае желаю тебе счастья и Бог тебя благословит».

Гибсон оказался упрям в своих намерениях. Но у руководства был свой взгляд на вещи, и оно не собиралось нарушать рекомендации министра в отношении браков с иностранками, предполагавших получение сотрудниками дипломатических служб предварительного разрешения. Гибсон решил попытаться преодолеть и этот барьер. Он пишет требуемое заявление с приложением биографии Екатерины, а также описанием обстоятельств их знакомства. Надеясь на положительное решение он запланировал поездку в Лондон и возвращение в Прагу уже с миссис Гибсон.

Возможно, работая в течение своей многолетней карьеры на российском направлении, окружив себя помощниками и агентами из эмигрантов, Гибсон, вознамерившись связать свою дальнейшую жизнь с русской женщиной, подсознательно создавал вокруг себя некую психологическую ауру, а может быть, все это лишь случайность, которых в жизни любого человека предостаточно.

Какое решение было вынесено по рапорту Гибсона из архивного дела не видно. А вскоре в эту житейскую историю вмешалась большая политика.

После высылки из Англии двух сотрудников чехословацкого посольства — это было уже после февральских событий в Чехословакии, в ожидании неизбежных в подобном случае ответных мер англичане решили, по-видимому, опередить события и отозвать Гибсона из Праги, справедливо полагая, что он может быть одним из первых, на кого чехословацкие власти укажут как на персону нон грата. Что и случилось.

Гибсон устраивает у.себя на квартире прощальный вечер, на котором главными гостями были послы Великобритании и США — Диксон и Штейнгардт, и отбывает на родину.

С этого времени в бумагах дела Гибсона появляются большие временные разрывы, а содержание редких документов указывает на то, что оперативный интерес к нему после выезда из Чехословакии пропал. Прошло сообщение, что у Гибсона, работавшего в центральном аппарате разведки, какие-то неприятности с руководством, которое высказывает неудовлетворенность его работой, он сам тяготится своим положением, хочет уйти из разведки и поселиться где-нибудь в укромном уголке.

В конце 50-х годов Гибсон проживал как частное лицо в Риме, но никаких мероприятий в отношении него внешней разведкой больше не проводилось. Последней в деле Гибсона стала телеграмма из лондонской резиденту-ры КГБ в конце 1960 года, в которой сообщалось, что известный Центру сотрудник английской разведки полковник Гибсон при невыясненных обстоятельствах покончил жизнь самоубийством.

«Бритт» наконец выехал в Париж, где он должен был возобновить активную работу с советской разведкой. Но с восстановлением связи не спешили, помя-туя о том, что к нему в свое время проявляли большой интерес французские спецслужбы и были все основания думать, что он сохранился. В таких условиях опасность того, что, несмотря на весь свой опыт, он в один прекрасный день приведет на встречу с оперработником наружное наблюдение, была весьма велика. Контрразведка, если человек попал в ее поле зрения, в своей стране всегда сильнее объекта слежки, даже самого искушенного.

С другой стороны, обстановка в мире вносила существенные коррективы в деятельность самой внешней разведки, переживавшей организационную перестройку и переоценку информационных, а следовательно, и оперативных ориентиров. Бывшая до марта 1946 года 1-м управлением НКГБ, она в последующем именовалась 1-м управлением МГБ, входила в Комитет информации при Совете Министров СССР и МИД, затем оказалась 2-м Главным управлением МГБ. Искали оптимальную модель структуры самой службы и ее места в системе органов государственной безопасности, которая наконец стала Первым главным управлением Комитета госбезопасности. Соперники, а во время Второй мировой войны партнеры — англичане и американцы пошли по пути сохранения и развития своих разведывательных служб как самостоятельных государственных ведомств.

Условия начавшейся «холодной войны» выдвигали на первый план такие проблемы, как ликвидация монополии США на обладание ядерным оружием, разведывательное освещение деятельности и планов ведущих стран Запада, региональные конфликты, своевременное обнаружение угроз применения оружия массового поражения, получение закрытой информации в интересах народного хозяйства, отслеживание возможных прорывов в научно-технической области, осуществление акций влияния с использованием возможностей внешней разведки.

Под решение этих задач подбиралась и агентура. Приходилось также отказываться от той, которая не вписывалась по тем или иным причинам в новые политические и оперативные реалии. В акциях эмиграции «Бритт» участия не принимал, да и сама эта линия теряла свою былую значимость. Кстати, и англичане перебросили одного из своих больших специалистов по русской эмиграции, каковым несомненно был Гибсон, на другую работу. Непредвзятый взгляд на возможности «Бритта», с учетом его прошлого, показывал, что быть полезным в освещении новых проблем с его преимущественным опытом использования этнического фактора, он едва ли сможет. Время «Бритта» безвозвратно ушло.

Ну а то, что ему удалось сделать в качестве информатора советской разведки, было положительно оценено Центром и, что очень существенно, отвечало его желаниям. Он добровольно, по собственной инициативе, взвесив все десятки раз, предложил свои услуги разведке своей родины и они были приняты, несмотря на его сложный биографический багаж.

Возникло, как вариант, предложение вывести его в Советский Союз с целью написания книги о его работе в интересах Интеллидженс сервис. Но оно было оставлено без последствий и даже не обсуждалось. Тогда раскрывать факт сотрудничества Богомольца с советской внешней разведкой, так же как и любые обстоятельства, связанные с операцией «Тарантелла», сочли преждевременным.

Возможны и другие мнения, но представляется, что офицеры внешней разведки, кто руководил в то время парижской резидентурой, поступили очень мудро, что не спешили восстанавливать связь с «Бриттом». Человек прошел через драматический излом своей жизни и сделал что мог. Искушать судьбу действительно не стоило, иначе драма превратилась бы в трагедию. «Бритта» перед отъездом из Каира поблагодарили за службу, в Европе его больше не беспокоили.

Заключительный этап карьеры «Бритта», как активного разведчика, разворачивался на фоне интересных политических событий. Конечно, все, что он давал, это была лишь скромная частица усилий внешней разведки, но его сведения имели прямое отношение к значимым процессам, известным персонажам и обстоятельствам и нередко присутствовали в информации для политического руководства страны. Поэтому и решено было рассказать на сугубо документальной основе о некоторых эпизодах и из послевоенной части его оперативной биографии.

Разумеется, свое место в нашем рассказе занял полковник Гибсон, изначально один из главных фигурантов операции «Тарантелла», оказавшийся во время Второй мировой войны и в первые послевоенные годы на ключевых направлениях работы британской разведки.

Завеса секретности вокруг операций разведки и судеб причастных к ним людей спадает медленно. Иначе и быть не может в этой по определению закрытой сфере государственной службы. Но когда приходит время, это не должно мешать узнавать о тех, кто работал на свою страну как мог, как умел, как ему приказывали, как сложилось по жизни. И о тех, как в нашем случае, кто служил чужим, но пожелал в конечном счете назвать вещи своими именами. Тем более что речь идет о заметных событиях истории, в которые были вовлечены спецслужбы многих государств и их помощники.

Примем во внимание и неизбывный интерес к судьбам россиян, которых водоворот потрясений жестокого для нашей Родины двадцатого века забросил в эмиграцию. Возможно, со временем откроются новые обстоятельства, прольющие дополнительный свет на мотивы поступков некоторых наших соотечественников. Ведь секретные досье с их именами есть не только у нас, в России, но и в Англии, Франции, Германии и других странах. Тем лучше, все должно остаться в памяти.