Рассказ об отношениях России и Франции каждый раз волей-неволей начинается с брака Анны, дочери русского князя Ярослава Мудрого, с французским королем Генрихом I. И нам ничего не остается, как пойти по этой проторенной дорожке.

Прежде чем говорить о свадьбе, стоит сказать пару слов как о женихе, так и о его королевстве.

В начале IX века практически вся Западная Европа была объединена в империю короля франков Карла Великого. На востоке империи за рекой Лабой начинались земли западных славян, а на юго-западе, за рекой Эбр — арабские земли: Кордовский эмират.

Но в 814 г. умирает Карл Великий, и его дети, внуки и правнуки ведут жестокую борьбу за наследство. После серии войны сыновья Людовика (Луи) I Благочестивого, младшего сына Карла Великого, заключили в 843 г. Верденский договор об окончательном разделе имперских земель.

Области к западу от Рейна отошли к Карлу Лысому, земли к востоку от Рейна — к Людовику Немецкому. Старший сын Людовика Благочестивого, Лотарь получил Италию и полосу земли от устья Рейна до устья Роны, а также императорский титул, который, однако, не давал ему никакой реальной власти.

Так на территории бывшей империи Карла Великого образовалось три самостоятельных государства: Франция (западная часть), Германия (восточная часть) и Италия, вместе с землями по Рейну. Эти земли по Рейну при разделах, последовавших после смерти Лотаря, перешедшие к одному из его сыновей (тоже Лотарю), стали называться Лотарингией.

К началу X века на территории бывшей Франкской империи образовалось семь самостоятельных государств, с выборной королевской властью в каждом из них: Германия, Франция, Италия; особо выделилось королевство Прованс, затем королевство Бургундское (позже королевства Прованс и Бургундское объединились и образовали Аре-латское королевство); обрела независимость Лотарингия, а за Пиренеями — королевство Наварра.

Границы между новыми государствами проводились, исходя из сиюминутных интересов властителей, при этом были проигнорированы интересы населения, его этнический состав и естественные географические границы. В итоге этот раздел привел к десяткам кровопролитных войн, длившихся до середины XX века.

Как и во времена династии Меровингов (481—768 гг.), основной административной единицей королевства являлось графство. Во главе графства стоял назначаемый королем граф, который вершил суд, собирал налоги в графстве и являлся начальником вооруженных сил графства. За свою службу граф получал в свою пользу треть собираемых им государственных доходов и обычно на время своей службы имел от короля несколько бенефициев, принимая которые, он приносил королю вассальную присягу.

Процесс феодализации в местном управлении выражался в том, что граф из государственного должностного лица стал постепенно превращаться в сеньора своего графского округа, а свободное население графства — в его вассалов. Это превращение было подтверждено Керийским капитулярием 877 года, который установил наследственность графской должности и тем самым закрепил эту должность за крупнейшими землевладельцами каждого графства.

В 1031 г. королем Франции стал 23-летний Генрих I, внук Гуго Капета. Большая часть его царствования прошла в походах и осадах замков своих вассалов. За него и вышла замуж Анна Ярославна. Наши писатели и сценаристы, которым всегда все ясно и понятно, представляют нам весьма интересную романтическую историю. Но для историка в сватовстве и браке Анны куда больше загадок, чем неопровержимых фактов.

Так, до сих пор не ясно, была ли Анна второй или третьей женой Генриха I. Одно или два брачных посольства отправляли французы в Киев. Когда приехали сваты и когда Анна отправилась во Францию — тоже неизвестно, во всяком случае, где-то между 1047 и 1049 годами. Сколько лет было Анне, когда ее выдали замуж, — тоже неизвестно. Французские источники утверждают, не приводя никаких доказательств, что Анна родилась в 1025 г., а в «Истории государства Российского» В.Н. Татищева говорится о 1032 годе, и тоже без всяких ссылок.

Согласно «Житию св. Литберта» епископа Камбрэ (на севере Франции), источника вполне достоверного, бракосочетание Генриха I и Анны в Реймсе и рукоположение там же епископа Литберта происходили одновременно, то есть в 1051 г. Вероятно, на Пасху или на Троицу, то есть 31 марта или 19 мая.

Однако не менее достоверный источник — грамота ланского[1] епископа Элинана от 3 декабря 1059 г., подписанная самим Генрихом I и датированная 29-м годом правления Генриха и 10-м годом жизни престолонаследника Филиппа. Из этой грамоты следует, что Филипп должен был родиться до 3 декабря 1050 г., а брак его матери — состояться не позднее февраля того же года, то есть наверняка в предыдущем, 1049 году. Но тогда французское посольство на Русь не могло отправиться позднее 1048 г.

Но, как бы то ни было, Анна родила королю Генриху трех сыновей — Филиппа, Робера, умершего младенцем, и Гуго. Следует заметить, что официальный раскол, церквей на православную и католическую произошел лишь в 1054 г., так что, вступая в брак, Анне не пришлось переходить в католицизм.

Анна привезла во Францию Евангелие, написанное кириллицей. Это Евангелие и еще одна священная книга, написанная кириллицей, позже были переплетены вместе и составили знаменитое Реймское Евангелие, на котором во время коронации приносили присягу короли Франции. Через пару веков об Анне Ярославне и Руси забыли напрочь и считали Евангелие Анны древней греческой книгой, восходящей чуть ли не к первым векам христианства.

Сохранилось несколько автографов королевы Анны. Обычно она подписывалась по-латыни: «Annae Reginae» или «Annae matris Philippi Regis» («Анна, мать короля Филиппа»), но есть и одна подпись кириллицей: «AHA РЪИНА», то есть «Анна регина» (королева).

В 1060 г. умирает король Генрих I и на престол всходит его старший сын. Новому королю, Филиппу I всего 10 лет, и за него правят опекуны, впрочем, на королевских указах стоит и имя его матери.

Еще при жизни мужа Анна основала аббатство св. Винцента (Ви-кентия) в Санли (Senlis), под Парижем, а папа Николай II в 1059 г. в послании к Анне хвалил ее: «Слух о ваших добродетелях, восхитительная дева, дошел до наших ушей, и с великой радостью слышим мы, что вы выполняете в этом очень христианском государстве свои королевские обязанности с похвальным рвением и замечательным умом».

Резиденцией вдовствующей королевы становится укрепленный замок аббатства Санли. Но вот в 1062 г. Анна Ярославна вторично выходит замуж за богатейшего графа Рауля де Крепи и Валуа. Оный граф длительное время воевал с Генрихом I, но, что гораздо хуже, был уже женат. Реймский архиепископ Жерве (Гервазий) срочно сигнализировал папе Александру II: «В королевстве нашем — немалая смута: наша королева вышла замуж за графа Рудольфа, что чрезвычайно огорчает нашего короля и более, чем стоило бы, беспокоит его опекунов». Брошенная графом жена Алиенора тоже нажаловалась Папе.

В итоге Александр II объявил брак незаконным, граф отказался подчиниться, и тогда римский понтифик предал Рауля и Анну анафеме!

Супруги игнорировали отлучение от церкви, наслаждались жизнью и плодили детей. Кстати, французская знать и ранее игнорировала римских пап. Так, например, отец Генриха I король Робер II (Роберт II) развелся с первой женой Сусанной, чтобы жениться на Берте — своей троюродной сестре. Злобный папа Григорий V объявил этот брак недействительным. Однако Робер не пожелал расстаться с Бертой, и Папа в 998 г. отлучил его от церкви. Но король долгое время оставался верен жене и защищал ее от Папы и французского духовенства. Он не обращал внимания на отлучение от церкви и на наложенное на него церковное наказание. И только после преждевременных родов жены король с ней развелся и вскоре женился на дочери графа Тулузского Констанции. Вначале Констанция вполне удовлетворяла короля, но через несколько месяцев Робер вспомнил и о Берте и стал открыто жить с двумя женами сразу.

Ну, а Анне, которая хорошо знала историю раскола церквей в 1054 г., было вообще плевать на всех римских пап, так как они прокляли не только ее, но и Константинопольского патриарха. Возможно, реакцией Анны на анафему папы Александра II и стала ее подпись «AHA РЪИНА», сделанная в 1063 г.

Любопытно, что Симон — сын Анны от Рауля — пошел в монахи, совершил паломничество в Палестину, умер в Риме в 1080 г. и был причислен клику католических святых. Это, наверное, единственный случай в истории, когда дед стал православным святым, дочь отлучена от церкви, а внук попал в католические святые.

В 1074 г. граф Рауль умер, и Анна на короткое время возвращается ко двору сына Филиппа. Последняя грамота, подписанная ею, датируется 1075 годом.

Где окончила свой жизненный путь Анна — неизвестно. Согласно Хронике монастыря Флёри (XII век), после смерти графа Рауля королева Анна вернулась на родину. По другой версии она была похоронена в монастыре св. Винцента в Санли, так как из-за брака с Раулем Анна утратила право быть погребенной в королевской усыпальнице в парижском аббатстве Св. Дионисия (Сен-Дени).

В подтверждение первой версии обычно приводят письмо, отправленное Анной в Киев к отцу: «В какую варварскую страну ты меня послал, здесь жилища мрачны, церкви безобразны и нравы ужасны». Увы, это письмо — подделка, хотя и не далекая от истины.

На мой взгляд, обе версии равновероятны. В любом случае участь Анны Ярославны была печальна. Во Франции ей не простили второго брака, а на Руси давно умер отец и шла беспрерывная усобица между ее братьями.

 После 1075 г. французы на четыре с лишним века забыли о самом существовании Руси. Точнее, какие-то слухи просачивались через поляков. Поляки же с санкции римских пап, начиная с XIV века, не только вели экономическую и культурную блокаду Руси, но и старательно дезинформировали западных европейцев о делах в Восточной Европе. Так, поляки утверждали, что русские — это какое-то племя полудиких схизматиков, находящееся в подданстве великого князя Литовского.

В такой ситуации ни торговых, ни иных связей между Русью и Францией просто физически не могло быть. Но вот в 1519 г. государь всея Руси Василий III впервые в истории отправил грамоту французскому королю: «Наияснейшему и светлейшему великому королю галлийскому. Присылал к нам Альбрехт, маркграф бранденбургский, высокий магистр, князь прусский, бил челом о том, чтоб мы изъявили тебе, как мы его жалуем. И мы даем тебе знать об этом нашею грамотою, что мы магистра жалуем, за него и за его землю стоим и вперед его жаловать хотим, за него и за его землю хотим стоять и оборонять его от недруга, Сигизмунда, короля польского; а которые прусские земли, города наш недруг Сигизмунд король держит за собой неправдою, мы хотим, чтоб дал бог нашим жалованьем и нашею помощию те города были за прусским магистром по старине. Объявил нам также высокий магистр прусский, что предки твои тот чин (орден) великим жалованьем жаловали; и ты б теперь, вспомнив своих предков жалованье, магистра жаловал, за него и за его землю против нашего недруга Сигизмунда короля стоял и оборонял с нами заодно»[2].

Василий III вел войну с Литвой и Польшей и попытался привлечь на свою сторону короля Франциска I. Увы, в Москве тоже слабо разбирались в делах Западной Европы. Франциск увяз в 1517—1524 гг. в тяжелой войне с Испанией, и ему было совсем не до восточноевропейских дел. Главное же, что поляки сумели так пустить пыль в глаза французской знати, что французские правители еще пять веков будут считать Польшу единственным серьезным союзником Франции.

В конце XVI века доброжелательные отношения Франции и Речи Посполитой чуть было не переросли в династический союз. Как известно, в Польше королевская власть была выборной, и после смерти короля Сигизмунда II Августа в 1572 г. в Польше началась очередная избирательная кампания.

Польские магнаты рассматривали даже кандидатуру царевича Федора, сына царя Ивана Грозного. Но тут радные паны требовали огромные суммы у Ивана IV, не давая никаких гарантий. Царь и дьяки предлагали на таких условиях сумму в несколько раз меньшую. Короче, не сошлись в цене.

А тем временем французский посол Монлюк предложил радным панам кандидатуру Генриха Анжуйского, брата французского короля Карла IX и сына Екатерины Медичи. Довольно быстро образовалась французская партия, во главе которой стал староста[3] бельский Ян Замойский. При подсчете голосов на сейме большинство было за Генриха. Монлюк поспешил присягнуть за него. Протестанты были против короля — брата Карла IX. Они боялись повторения Варфоломеевской ночи в Кракове или Варшаве, но Монлюк успокоил их, дав за Генриха присягу в охранении всех прав и вольностей.

В августе 1573 г. двадцать польских послов в сопровождении 150 человек шляхты приехали в Париж за Генрихом.

В начале 1574 г. двадцатитрехлетний принц прибыл в Польшу и стал королем. Во Франции ему не приходилось заниматься какими-либо государственными делами, он не знал ни польского, ни даже латинского языка. Новый король проводил ночи напролет в пьяных пирушках и за карточной игрой с французами из своей свиты.

В 1574 г. король подписал так называемые Генриховы артикулы, в которых он отрекался от наследственной власти, гарантировал свободу вероисповедания диссидентам (то есть некатоликам), обещал не решать никаких вопросов без согласия постоянной комиссии из шестнадцати сенаторов, не объявлять войну и не заключать мир без сената, не разбивать на части «посполитного рушения», созывать сейм каждые два года не больше чем на шесть недель. В случае неисполнения какого-либо из этих обязательств шляхта освобождалась от повиновения королю. Так узаконивалось вооруженное восстание шляхты против короля, так называемый рокош[4] (конфедерация). Рокош воскресил старый принцип феодального права, в силу которого вассал мог на законном основании восстать против сеньора, нарушившего свои обязательства по отношению к нему.

Внезапно прибыл гонец из Парижа, сообщив королю о смерти его брата Карла IX 31 мая 1574 г. и о требовании матери (Екатерины Медичи) срочно возвращаться во Францию. Поляки своевременно узнали о случившемся и предложили Генриху обратиться к сейму дать согласие на отъезд. Что такое польский сейм, Генрих уже имел кой-какое представление и счел за лучшее ночью тайно бежать из Кракова.

К бардаку в Речи Посполитой все давно привыкли, но чтобы король смылся с престола — такого еще не бывало. Радные паны чесали жирные затылки: объявлять ли бескоролевье или нет? Решили бескоролевье не объявлять, но дать знать Генриху, что если он через девять месяцев не вернется в Польшу, то сейм приступит к избранию нового короля. В Москву были отправлены послы от имени Генриха с известием о восшествии его на престол и об отъезде его во Францию, причем будто бы он поручил радным панам сноситься с иностранными государствами.

Генрих, естественно, возвращаться в Польшу не пожелал, а взошел на французский трон под именем Генриха III. Ряд панов вновь предложили кандидатуру царевича Федора, и опять с царем Иваном не сошлись в цене.

В конце концов польским королем стал семиградский князь Стефан Баторий.

В 1602—1603 гг. царь Борис Годунов послал в Западную Европу на обучение восемнадцать мальчиков, из них шесть — во Францию. Судя по всему, ни один из них в Россию не вернулся.

В 1615 г. царь Михаил Романов разослал в ряд европейских стран послов с объявлением о своем восшествии на престол и с просьбой о помощи против поляков и шведов. Во Францию отправились дворянин Иван Кондырев и подьячий Неверов. В грамоте, которую они привезли королю Людовику XIII, говорилось: «Послали мы к вам, брату нашему, наше государство обвестить, Сигизмунда короля и шведских, прежнего и нынешнего, королей неправды объявить. А вы, брат наш любительный, великий государь Людвиг король, нам бы великому государю способствовал, где будет тебе можно».

Поспособствовать царю Михаилу четырнадцатилетний Луи не мог, даже если бы захотел. Страной правили итальянцы — его мать Мария Медичи и ее любовник Кончино Кончинио, получивший титул маршала д'Анкра.

Лишь в 1629 г. в Россию впервые прибывает французский посол барон Людвиг Дегас (де Ге Курменен). В 1628 г. кардинал Ришелье наконец-то покончил с гугенотами Ларошели и решил провести политический зондаж в далекой Московии.

В те годы в Центральной Европе шла ожесточенная война, которая позже получит название Тридцатилетней. Кардинал задумал ослабить влияние Габсбургов в Германии силами шведов и датчан. По выражению видного французского историка XIX века Франсуа Гизо, «Густав Адольф был выбран Провидением в качестве орудия для завершения дела Генриха IV и Ришелье».

Однако Швеция находилась в состоянии войны с Речью Посполитой. Польский король Сигизмунд III Август (1587—1632) считал себя королем Швеции, а своего сына Владислава — русским царем. Ришелье решил воспользоваться ситуацией и стравить русских с поляками, чтобы шведский король Густав Адольф смог сосредоточить все свои силы в Германии. Мало того, именно Россия была в те годы главным поставщиком селитры и хлеба в Швецию и Данию. Без русского хлеба в Швеции начался бы голод, а селитра использовалась при изготовлении пороха. Что же касается роли хлеба в качестве если не оружия, то средства давления в ходе Тридцатилетней войны, то стоимость одного ласта (единица объема) ржи в Амстердаме с 1620 г. по 1630 г. возросла с 44 гульденов до 420.[5]

И вот осенью 1629 г. на русской границе пристав Окунев встречает Деге (так он именовался рядом историков, да и так короче). Первым делом нахальный француз начинает спорить, с какой стороны от него должен ехать пристав. А Окунев не хочет ехать слева. В итоге посол едет в середине между приставом и сыном боярским из свиты пристава. Окунев доносил, что французы дорогой «государевым людям чинили насильства и обиды, посол их не унимал, а пристава не слушались».

Прибыв в Москву, посол просил царя выдать ему французского и рейнского вина, так как к государеву питью французы «непривычны», а еще просил уксусу. Вино и уксус выдали.

Тогда Деге потребовал, чтобы на представлении государю ему быть при сабле, сославшись на то, что и Кондырев перед его королем был при сабле, что «изговоря царского величества титул, речь говорить ему в шляпе» и чтоб предоставили ему возок. Во всем этом послу было отказано. Бояре объяснили это тем, что в королевской грамоте царский титул «не сполна написан». Деге начал изворачиваться и в конце концов покаялся: «Если угодно, то государь его вперед царское именование и титул велит описывать, в том он клянется именем божиим и королевскою головою»[6].

Забегая вперед, скажу, что французские монархи и впредь будут мелочно умалять титулы русских царей. Грамотно писать их выучит лишь Екатерина Великая.

И лишь тогда посла допустили к царю. Вручив боярам грамоту от Людовика XIII, Деге произнес напыщенную речь: «Его царское величество, глава и вождь в восточных странах греческой веры, Людовик, король французский, — глава и вождь в полуденных странах. Когда царь и король Франции установят меж собою добрую дружбу и полное согласие, тогда у враждебных им государей много силы убудет. Император римский и король польский — союзники: отчего бы царю и королю французскому не вступить в дружбу и не объединиться в тесном союзе против своих недругов? Король французский друг турецкому султану; зная, что и его царское величество находится в дружественных отношениях с турецким султаном и что царь — покровитель православной греческой веры, король приказал своим послам в Константинополе помогать пребывающим там русским и грекам во всех их делах. Такие великие государи, как король французский и его царское величество, пользуются всемирной славой; нет на свете других столь великих и могущественных государей, как они, ибо их подданные слепо им повинуются, тогда как англичане и брабантцы действуют лишь по своему капризу..»[7]

А за этим широковещательным вступлением последовала попытка получить для французских купцов торговые привилегии в ущерб Голландии и Англии. Деге добивался для французских купцов права беспошлинной торговли, свободного проезда через Россию в Персию, разрешения иметь своих католических священников и строить свои церкви.

Бояре ответили Деге, что царь готов жить в доброй дружбе и поддерживать дипломатические сношения с Францией. Что же касается привилегий для французских купцов, то им разрешалась свободная торговля, но при условии уплаты в казну двухпроцентной пошлины. Французские купцы могли иметь при себе священников, но без права совершать публичные богослужения и сооружать церкви. Проезд в Персию был дозволен только королевским послам, но не купцам для торговых целей.

В ноябре 1629 г. в Москве был подписан «Договор о союзе и торговле между Людовиком XIII, королем Франции, и Михаилом Федоровичем, царем Московии». По этому договору французы получили право на хороших условиях торговать в трех русских городах: Москве, Архангельске и Новгороде.

Деге прямо не подстрекал русских к объявлению войны Речи Посполитой. Однако он заявил: «Недружба у их короля Людовика с цесарем [германским императором] да с испанским королем... а с королем польским у их короля Людовика недружба, потому что польский король помогает цесарю, а у их короля Людовика с цесарем римским недружба». Далее Деге продолжал, что Людовик XIII и его первый министр Ришелье «ведают подлинно, что цесарь римский с польским королем заодно, меж себя они свои... и друг другу помогают. А Царскому Величеству с государем его Людовиком королем потому же быть в дружбе и в любви и на недругов стоять заодно». То есть французский посол предложил военно-политический союз России и Франции. Он положительно ответил боярам на вопрос о возможности оказания помощи «ратными людьми» против Польши. В конце концов француз получил от боярской думы обещание возобновить войну с Польшей (в это время действовало Деулинское перемирие).

Обратно Деге ехал через Польшу и выслушал много упреков от радных панов, которые догадались, зачем он ездил в Москву. Посол клялся и божился, что речь шла только о торговле.

Планы Ришелье во многом оправдались. 16 сентября 1629 г. поляки заключили со шведами Альтмаркское перемирие сроком на 6 лет. По этому договору, Сигизмунд признал своего двоюродного брата Густава Адольфа королем Швеции. До этого шведским королем числился почти 30 лет сам Сигизмунд. Кроме того, поляки признали Густава владетелем Лифляндии (с Ригой), Эльбинга, Мемеля, Пиллау и Баунсберга, правда, не навечно, а лишь на время перемирия.

В декабре 1630 г. капитан Бертран Боннефуа (Bonnefoy), привезший в Москву грамоту Людовика XIII с просьбой об отпуске хлеба, получил заверение, что хлеб будет предоставлен из урожая 1631 года. Это обещание было выполнено. Французский историк Рамбо замечает по этому поводу: «Таким образом, армии, которые выставил Ришелье, кормились, быть может, русским хлебом»[8].

23 января 1631 г. в Бервальде (Неймарке) был подписан франко-шведский союзный договор, по которому Франция обязывалась ежегодно выплачивать Швеции в течение пяти лет миллион ливров в обмен на постоянное пребывание в Германии в течение этого срока тридцатитысячной шведкой армии и уважение католического вероисповедания во всех районах дислокации шведов.

И вот 17 сентября 1631 г. шведская армия под командованием Густава Адольфа наголову разбила имперскую армию Тили под Лейпцигом. А вот попытка России отбить Смоленск у ляхов в 1632—1634 гг. кончилась полнейшей неудачей.

Несмотря на миссию Деге, русофобская политика французских королей по-прежнему вызывала настороженность в России. Так, в 1628 г. полковник русской службы Лесли, посланный за рубеж для вербовки ратных людей в царево войско, получил инструкцию: «Нанимать солдат Шведского государства и иных государств, кроме французских людей, а францужан и иных, которые римской веры, никак не нанимать»[9].

Любопытно, что в 1660 г. в Париж удрал один из первых русских диссидентов — Воин Ордин-Нащекин, сын царского любимца, думского дворянина Афанасия Ордин-Нащекина. Правда, через 5 лет Воин вернулся в Россию и покаялся.

8 1667 г. отправилось в путь впервые в истории русское посольство к испанскому королю. По царскому указу от 4 июня 1667 г. посольству во главе со стольником Петром Ивановичем Потемкиным надлежало «ехать для своего государева дела к Ишпанскому Филиппу да ко Францужскому Людвику королям». Однако король Филипп IV скончался еще в 1665 г., а страной фактически правила регентша при малолетнем короле Карле VII королева Мария Австрийская.

4 декабря 1667 г. русское посольство на голландском корабле прибыло в испанский порт Кадис, а в феврале 1668 г. добралось до Мадрида. 7 марта русским послам была дана королевская аудиенция, а 17 марта их приняла королева Мария. Посольство пробыло в Испании до июля, а затем сухим путем отправилось во Францию. 7 июля русские послы прибыли в пограничный город Байона.

Этот визит для французских властей стал полной неожиданностью. Дело в том, что Франция и Испания находились в состоянии войны и мир был заключен лишь в мае 1668 г. Соответственно, визит русских в стан врага вызвал подозрения в Париже.

9 августа 1668 г. русское посольство встретил полковник Като, назначенный сопровождать послов. Потемкин в своем отчете царю назвал его «приставом де Катуй». Като сразу же сообщил послам о недовольстве Людовика XIV их визитом в Испанию. На что Потемкин ответил, что произошло это не преднамеренно, а из-за непогоды и направления ветра, изменивших курс их корабля. Конечно же, это было неправдой, поскольку в очередности посещения Испании и Франции посол строго придерживался тайного царского наказа, данного посольству в Москве.

Посольство Потемкина во Франции закончилось без результатов. Послы уведомили короля о перемирии с поляками. Людовик XIV ответил, что очень рад прекращению войны и просит всемогущего Бога о совершении «вечного докончания». На предложение французов заключить мирный договор русские послы ответили, что о торговых делах договариваться им не наказано и пусть король за этим отправляет свое посольство в Москву. Французские купцы начали говорить с послами о тех же условиях, какие были предложены и в статьях. Потемкин на это им сказал: «Ступайте для купечества в Архангельск, налогов и обид никаких вам не будет, пошлину возьмут, как с других иноземцев». Купцы ответили: «Без договора и постановленья в такой дальний путь ехать нам не надежно». На том дело и кончилось.

Французы отметили скупость русских. Сам Потемкин снимал частную квартиру, а вся его свита жила в шатрах и не столовалась у местных жителей, а готовила еду в своем лагере.

Во время пребывания посольства в местечке Блуа во время обеда Потемкин рассердился на дворянина из своей свиты и избил его палкой. Като был весьма удивлен тем, что, вместо того чтобы вызвать Потемкина на дуэль, дворянин-московит покорно стерпел побои.

В городе Орлеан Потемкин даже не осмелился взглянуть на представленных ему дам, сославшись на то, что уже женат, а это не позволяет ему обращать свой взор на других женщин.

В своем отчете царю Потемкин врал безбожно. Так, он насчитал около трех тысяч выстроенных во дворе гвардейцев и швейцарцев, хотя на самом деле вокруг двора находились 600 солдат королевской лейб-гвардии и 100 швейцарских гвардейцев. Король якобы, спрашивая о царском здоровье, не только снял шляпу, но и встал. Кроме того, король «тотчас же встал» и снял шляпу, когда дьяк подал ему царскую грамоту, которую Людовик XIV принял, сняв с руки перчатку. Король, сидя, снимал шляпу каждый раз при упоминании царского имени, а сам Потемкин оставался с непокрытой головой все время аудиенции[10].

По традиции французы стали упираться, не желая полностью писать царский титул. Сам же Потемкин потребовал именовать Алексея Михайловича на латыни Великим Цезарем (Caesarea Maiestas).

Позже Като признал, что «с самого начала французские дипломаты не имели ни малейшего намерения делать такую копию, но посол заявил, что "его здесь могут уморить голодом или отрубить ему голову или же разрубить его на куски, потому что его точно так умертвят на родине, если он явится туда, не привезя с собой эту копию". Столь отчаянное поведение возымело действие, и послу были вручены королевское послание и его латинская копия с полными царскими титулами. Можно отметить, что сам Като постоянно именовал царя не иначе, как Великий герцог Московский»[11].

В своем отчете царю Потемкин очень кратко и неполно описал «культурную программу», предложенную французами посольству. Рассказывая о посещении дворцов Лувра, Тюильри и Версаля, зверинцев, парков и садов, королевских мануфактур в Гобелене, посол ограничился одним предложением. О посещении же Венсенского замка — резиденции брата короля Потемкин даже не упомянул. Не нашлось в его отчете места и для двух театральных постановок, которые посетило посольство, в том числе и труппы Мольера, представлявшей комедию «Амфитрион».

3 октября 1668 г. русское посольство на голландском корабле отплыло из Кале в Амстердам, а оттуда отправилось на родину.

Шел к концу XVII век. Во Франции заканчивалось блестящее царствование короля-Солнца, а в России к власти пришел царь-плотник.

 Начало царствования Петра I ознаменовалось крайне натянутыми отношениями с Францией. Так, Османская империя была союзницей Франции еще с начала XVI века — времен Франциска I и Сулеймана II. «Наихристианнейший» король Франции вместе с басурманами неоднократно воевал против таких католических стран, как Испания и Австрия.

В благодарность за поддержку турецкий султан даровал привилегии французским купцам по всему Средиземноморью. «Королю Франции было предоставлено право протекции над всеми христианами империи (католиками, протестантами, православными, маронитами, армянами), а также над иудеями. Святые места в Иерусалиме султан доверил оберегать «христианнейшему королю Франции». Французский посол в Константинополе был как бы вторым визирем султана, а нередко и его первым тайным советником»[12].

В конце XVII — начале XVIII веков французская дипломатия по-прежнему поддерживала Речь Посполитую и Швецию в борьбе против России.

В 1696 г. умер польский король Ян III Собеский. Сразу же объявились несколько кандидатов на вакантный престол. Среди них были Яков Собеский (сын покойного короля), пфальцграф Карл, герцог Лртарингский и манграф Баденский Людовик.

Однако основными кандидатами стали двое: саксонский курфюрст Фридрих Август I (Альбертинская линия династии Веттинов) и французский принц Людовик Конти (двоюродный брат французского короля Людовика XIV).

Большинство польских панов предпочитали принца Конти, к тому же он был католик, а Фридрих Август — протестант. Но усиление французской власти в Речи Посполитой оказалось невыгодно австрийскому императору, русскому царю и Римскому Папе.

Петр I, находившийся в составе «русского великого посольства» в Кенигсберге, отправил радным панам грамоту, где утверждал, что до сих пор он не вмешивался в выборы, но теперь объявляет, что если французская фракция возьмет верх, то не только союз на общего неприятеля, но и вечный мир «зело крепко будет поврежден».

Понятно, что Луи XIV всячески поддерживал своего двоюродного братца. 17 июня 1697 г. в Польше две враждебные группировки устроили параллельно два сейма; один избрал королем принца Людовика, а другой — саксонского курфюрста.

Петру I «петуховский»[13] король явно не понравился, и он послал в Польшу «избирателей» — князя Ромодановского с сильным войском. Одновременно в Польшу с запада вышло саксонское войско. Франция была далеко, и на польском престоле утвердился 27-летний Фридрих Август. Он хорошо помнил фразу великого французского короля Анри IV — «Париж стоит мессы» и немедленно перешел в католичество. Замечу, что конституция Речи Посполитой обязывала короля быть католиком. При этом жена его могла не принимать католичество, но тогда она не могла короноваться вместе с мужем.

Между прочим, Фридрих Август был удивительно похож на Анри IV. Фридрих Август родился 22 мая 1670 г., он был вторым сыном саксонского курфюрста Иоанна Георга III из Албертинской ветви династии Веттинов. Основоположниками династии были Фридрих II (1412— 1464) и Маргарита Габсбург (1416—1486).

К Августу вполне подходит французская песенка про Анри IV: «...войну любил он страшно и дрался, как петух, и в схватке рукопашной один он стоил двух...» В 1686 г., то есть в 16 лет Август отличился, осаждая вместе с датчанами Гамбург. Под началом отца, а затем курфюрста баварского воевал на Рейне с французами в 1689—1691 гг. Затем воевал с турками, командуя армией римского (австрийского) императора Леопольда. Что делать, в те годы было много командующих армиями, не достигших 25-летнего возраста.

Фридрих Август был высок, красив и физически силен. Он легко гнул подковы и серебряные кубки, поднимал 450-фунтовое (184-килограммовое) чугунное ядро. «Еще любил он женщин, имел средь них успех, победами увенчан, он жил счастливей всех». Современники насчитали у Фридриха Августа 700 любовниц и 354 внебрачных ребенка.

В 1694 г. после смерти своего старшего брата Иоганна Георга IV наш герой становится курфюрстом Саксонии Фридрихом Августом I, а на польский престол он вступает под именем Августа II. В историю же он вошел как Август Сильный.

Петр I, отстаивая интересы России в Польше, не испытывал неприязни к Франции. Наоборот, он желал посетить Париж. Однако престарелый король-Солнце отказался встречаться с молодым царем, и в визите Петру отказали. Это крайне оскорбило царя, особенно после радушных встреч в Вене, Амстердаме, Лондоне и других европейских городах. Французский историк А. Рамбо заметил по этому поводу: «Кто знает, быть может, негостеприимство Людовика XIV и стало причиной того, что Петр Великий, знавший голландский и немецкий, но никогда не говоривший достаточно хорошо по-французски, продолжал искать нужные ему модели в голландской и германской цивилизации»[14].

Воинственный и честолюбивый Август II решил вернуть Речи Посполитой захваченную шведами Лифляндию, а при удачном стечении обстоятельств — и Эстляндию. В 1698 г. к Августу приехал лидер оппозиционного шведам лифляндского дворянства Рейнгольд фон Паткуль и предложил план организации союза для борьбы со Швецией. Он писал: «Легче и выгодней склонить к тому два кабинета — московский и датский, равно готовые исторгнуть у Швеции силою оружия то, что она отняла у них при прежних благоприятных обстоятельствах и чем до сих пор незаконно владеет».

Молодого русского царя особенно уговаривать не пришлось. Петр лишь решил ждать заключения мира с Турцией. 8 августа 1700 г. в Москве было получено известие о том, что русский посол Е.И. Украинцев подписал в Константинополе перемирие сроком на 30 лет. На следующий же день, 9 августа, Россия объявила войну Швеции. Так началась великая Северная война.

1 октября 1700 г. скончался, не оставив наследника, испанский король Карл П. Луи XIV решил посадить на испанский престол своего внука Филиппа, герцога Анжуйского. В свою очередь, австрийский император Леопольд I предпочитал видеть испанским королем своего сына Карла. В результате в 1701 г. началась война за испанское наследство. Короля-Солнце поддерживали Бавария и несколько итальянских князьков, а за императора вступились Англия, Голландия, курфюрст Бранденбургский и ряд мелких германских княжеств.

России было абсолютно безразлично, чей сын или внук окажется на испанском престоле. Зато, как показывает история, война в Европе — всегда благо для России. Государства Западной Европы, как правило, выступали против России в любом ее пограничном конфликте, пусть даже за тридевять земель. С русскими медведями хорошо обходятся, лишь когда какой-либо европейской группировке требуется пушечное мясо. Так что любой конфликт в Европе снижает вероятность вмешательства западных держав в наши дела.

Так произошло и на сей раз. Луи XIV ненавидел Россию, но не мог помочь Швеции ничем, кроме выплаты сравнительно небольших субсидий.

После полтавской виктории во Франции ряд придворных стали склонять короля к переориентации политики со Швеции на Россию. Так, министр иностранных дел де Торси в памятной записке Луи XIV отмечал: «Не имеет никакого интереса в настоящий момент дорожить Швецией», — и что самым оптимальным было бы содействовать созданию новой восточной коалиции, в составе России, Польши, Дании и Бранденбурга. В другой записке де Торси, описав тяжелое положение Франции в войне за испанское наследство, писал: «Теперь, когда нас все покидают, господь словно посылает нам помощь в лице царя, который умел применять силу, доныне не известную... Заручившись дружбой Москвы, мы сможем создать достаточно внушительный противовес Австрийскому дому».

Однако упрямый старик все же возобновил 3 апреля 1715 г. союзный договор со Швецией. Мало того, французские дипломаты уговорили султана возобновить войну с Россией.

1 сентября 1715 г. закончилась целая эпоха в истории Франции — умер король-Солнце. Незадолго до этого, в 1711 г., умер сын Луи XIV, дофин Луи, а в следующем году скончался сын дофина и тоже Луи, герцог Бургундский. В итоге на престол вступил правнук (!) короля-Солнца Луи XV, сын герцога Бургундского, которому было всего пять лет. Регентом при малолетнем короле стал его двоюродный дед Филипп, герцог Орлеанский (1614—1723). Через год после смерти прадеда воспитание Луи XV было поручено аббату де Флёри, который приобрел очень сильное влияние на мальчика.

С первых дней регентства Филипп Орлеанский начал зондировать почву для союза с Россией. В качестве посредника он решил использовать Пруссию.

В начале декабря 1716 г. Петр I, находившийся в Амстердаме, получил из Берлина донесение от посла при прусском дворе графа Александра Гавриловича Головкина: «Сказывал Ильген [барон, прусский министр. — А.Ш.], что спрашивал его французский министр граф Ротембург, какую склонность имеет ваше царское величество к Франции, и потом он, Ротембург, свидетельствовал, что дук д'Орлеан (герцог Орлеанский. — Примеч. ред.) охотно желает с вашим царским величеством в доброй дружбе пребыть, на что он, Ильген, ему сказал, что ваше царское величество не не склонен к тому, и Ротембург уже писал об этом к своему двору и думает вскоре получить ответ. Потом Ильген рассуждал, что немалая польза может произойти всему Северному союзу, если Франция в доброе согласие с северными союзниками вступит и не будет помогать общему неприятелю деньгами и другими способами, к чему, по его, Ильгенову мнению, можно Францию склонить».

Петр велел Головкину объявить королю, что он, царь, готов вступить в соглашение с Францией сообща с Пруссией, но надобно, чтобы Франция прямо объявила, что она в пользу новых своих союзников сделать намерена, и обо всем представила бы формальное предложение.

Петр не хотел быть для Франции орудием для достижения целей, не хотел ссориться с австрийским императором, и поэтому Головкин объявил Фридриху Вильгельму: «Если дойдет до заключения союза с Франциею, то не постановлять ничего противного цесарю, дабы свободные руки иметь, потом заключить союз и с цесарем, если интересы России и Пруссии того требуют».

Дипломаты начали переговоры. Но нетерпеливый Петр решил сам ехать в Париж. С одной стороны, он как можно быстрее хотел закончить Северную войну и надеялся на благожелательное к России содействие Франции при заключении мира. А с другой стороны, он преследовал и личные цели. Французский маршал де Тре положительно высказался о возможности женитьбы царевича Алексея на французской принцессе, дочери герцога Орлеанского. Дело в том, что первая жена царевича, София Шарлота Браунгшвейгская умерла в 1715 г. Петр к этому времени твердо решил не передавать престол царевичу, а вместо этого выдать замуж свою дочь Елизавету за самого Луи XV.

Узнав о том, что царь Петр въехал во французские пределы, регент герцог Орлеанский отправил ему навстречу маршала Тесе, который 26 апреля 1716 г. в 9 часов вечера привез его в Париж. Для русского царя приготовили комнаты королевы в Лувре, но Петр остался недоволен и потребовал, чтобы ему отвели квартиру в доме частного лица, и ему отвели отель «Ледигьер» недалеко от арсенала. Однако и теперь царь остался недоволен. Мебель ему показалась слишком великолепной, и царь велел достать из фургона свою походную кровать и поставить ее в гардеробе.

27 апреля, на следующий день после приезда царя, к нему прибыл Филипп Орлеанский. Петр вышел из кабинета, сделал несколько шагов навстречу герцогу и поцеловался с ним. Потом, указав рукой на дверь кабинета, обернулся и вошел первым, а за ним — регент и князь Куракин, служивший переводчиком. В кабинете хозяин и гости сели в кресла, Куракин остался стоять. После получасового разговора Петр встал и, выйдя из кабинета, остановился на том самом месте, где принял регента. Тот сделал ему низкий поклон, на который царь ответил легким кивком.

Несмотря на жгучее любопытство все поскорее осмотреть в знаменитом городе, Петр несколько дней не выходил из дома, дожидаясь королевского визита. 28 апреля он писал Екатерине: «Объявляю вам, что два или три дня принужден в доме быть для визита и прочей церемонии и для того еще ничего не видал здесь; а с завтрее и после завтрее начну все смотреть. А сколько дорогою видели, бедность в людях подлых великая».

А на следующий день, 29 апреля, малолетний король сделал визит царю. Петр встретил его у кареты. Дядька королевский, герцог Вильруа сказал Петру приветствие вместо своего воспитанника, после чего оба государя вместе вошли в дом (король — по правую руку). Посидев с четверть часа, царь встал, взял короля на руки и поцеловал несколько раз, глядя на него с необыкновенной нежностью, после чего оба государя вышли с прежней церемонией.

Петр писал Екатерине об этом визите: «Объявляю вам, что в прошлый понедельник визитовал меня здешний королища, который пальца на два более Луки нашего (карло), дитя зело изрядная образом и станом и по возрасту своему довольно разумен, которому седмь лет».

На следующий день Петр нанес ответный визит королю. Увидев, что маленький Луи спешит навстречу его карете, Петр выскочил из нее, побежал навстречу, взял короля на руки и внес по лестнице в залу.

После королевского визита Петр пошел осматривать Париж. Заходил в лавки, к ремесленникам, через князя Куракина расспрашивал их о подробностях работы, обнаруживая при этом обширные познания. Царь лишь мимоходом взглянул на королевские бриллианты, но долго рассматривал произведения в Гобелене, задержался надолго в Зоологическом саду и в механических кабинетах. В опере он просидел только до четвертого акта, но в тот же день все утро провел в галерее планов французских городов и крепостей. Очень понравилось Петру в Доме инвалидов, где он осмотрел все до мельчайших подробностей, в столовой спросил солдатскую рюмку вина и выпил за здоровье инвалидов, назвав их товарищами.

Осмотрев загородные дворцы, Петр отправился в Сен-Сир, чтобы осмотреть знаменитую женскую школу, заведенную мадам Ментенон. Царь посетил все классы, заставил объяснить все упражнения пансионерок и потом навестил больную мадам Ментенон. Сорбоннские ученые предложили царю соединение церквей, и Петр передал это дело на обсуждение русского духовенства.

9 июня царь выехал из Парижа в Спа для лечения тамошними водами, которые употреблял до 15 июля, а потом направился в Амстердам. Там 4 августа канцлер Гавриил Иванович Головкин, вице-канцлер барон Петр Павлович Шавиров и князь Борис Иванович Куракин — с русской стороны, французский посол в Голландии Шатонёф, со стороны Людовика XV и барон Книпгаузен, со стороны прусского короля заключили договор, по которому русский царь и французский и прусский короли обязывались поддерживать мир, восстановленный трактатами Утрехтским и Баденским, а также признать и поддерживать мир, которым закончится Северная война. Если один из союзников подвергнется нападению, то другие обязаны сначала мирными средствами вытребовать ему удовлетворение от обидчика. Но если эти средства не помогут, то по прошествии четырех месяцев союзники должны помогать войсками или деньгами.

Вопрос о женитьбе Луи XV в ходе переговоров в Париже поднимался, но французы дипломатично отложили рассмотрение вопроса в связи с возрастом короля.

После заключения русско-французского договора 1717 года в Россию из Франции прибыли двести семей ремесленников, преподавателей, архитекторов, художников, офицеров армии и флота. В Москве в 1720 г. католическая община, состоявшая, в основном, из французов, насчитывала 300 человек и даже имела свой храм.

После гибели 30 ноября (11 декабря) 1718 г. короля Карла XII в Норвегии на престол вступила его младшая сестра Ульрика Элеонора. Ее окружение было настроено продолжать войну с Россией.

Филипп Орлеанский опасался сближения России с Австрией и решил склонить шведскую королеву Ульрику к миру с Россией. С этой целью в Стокгольм был направлен опытный французский дипломат Кампередон.

В начале 1721 г. Кампередон прибыл в Санкт-Петербург со шведскими предложениями мира. Сейчас его деятельность назвали бы челночной дипломатией. 30 августа (10 сентября) 1721 г. в Ништадте был подписан русско-шведский мирный договор. Французские историки, равно как и некоторые наши авторы, переоценивают роль французской дипломатии в заключении Ништадтского мира. Безусловно, действия Кампередона положительно сказались на ходе переговоров. Однако я склонен принять мнение историка П.В. Безобразова: «Такой блестящий мир [Ништадтский. — А.Ш.] Петр Великий заключил не благодаря французскому посредничеству, а вопреки европейским интригам, благодаря исключительно своему таланту и славным победам русского войска, благодаря тому, что он боролся с Европой европейским оружием»[15].

Лишь занятие русскими войсками Финляндии, несколько успешных высадок русских в самой Швеции и поражение шведского флота 26 июля 1720 г. при Гренгаме заставили шведское правительство подписать Ништадтский мир.

6 мая 1721 г., то есть еще до заключения мира, Петр I приказал послу во Франции князю В.Л. Долгорукову похлопотать о брачном союзе между королем и цесаревной Елизаветой Петровной. Но в конце года Долгоруков уведомил императора, что регент, сблизившись с Испанией, устроил двойной брак: первый — между наследником испанского престола и дочерью регента, а второй — между Людовиком XV и испанской инфантой. Ее договорились привезти во Францию, где и воспитывать до совершеннолетия.

В придворных кругах Долгорукову намекнули о варианте брака Елизаветы Петровны с сыном регента герцогом Шартракским с условием, что после свадьбы герцог будет провозглашен польским королем. Король Август Сильный был к тому времени тяжело болен, и Париж готовил Речи Посполитой своего короля.

В 1723 г. во Франции произошла смена власти: почти одновременно умерли кардинал Дюбуи и регент герцог Орлеанский. Первым министром и фактическим правителем страны стал герцог Бурбон Конде. Возросла и роль де Флёри, который к этому времени был уже епископом.

К новому руководству Франции Петр отправил нового посла — молодого талантливого дипломата князя Александра Борисовича Куракина, прибывшего в Париж в самом начале 1724 г. Там маршал Тессэ вновь предложил заключить брак герцога Бурбона с одной из русских цесаревен, а в приданое ему дать польскую корону.

Петр I отказался и вместо этого продолжать настаивать на браке Елизаветы с Луи XV. Однако в Версале отказались вести разговоры на эту тему и даже прозрачно намекнули на сомнительность происхождения матери невесты.

Увы, основания к этому были довольно серьезные. Мать Елизаветы, Марта родилась в крестьянской семье в Лифляндии в 1686 г. Кто был ее отцом, доподлинно не известно. С детства Марта работала служанкой у мариенбургского пастора. В 14 лет ее выдали замуж за немца Иоганна Круза, служившего трубачом в местном гарнизоне. С началом войны Иоганн ушел в поход и более не возвращался, а 25 августа 1702 г. в Мариенбург вошли русские войска. Марта пошла по рукам — от простого драгуна до пятидесятилетнего фельдмаршала Б.П. Шереметева. От фельдмаршала Марта перешла к Алексашке Меншикову, а затем — к самому Петру. От царя у нее родились несколько детей, в том числе 27 января 1708 г. — Анна, а 18 ноября 1709 г. — Елизавета. Остальные дети умерли в младенчестве. Марта перешла в православие и получила имя Екатерина. Петр и Екатерина обвенчались лишь 13 октября 1711 г., а о том, что «невеста» не была разведена, все, естественно, помалкивали.

Царь Петр был в ярости. Французы не только не признали присвоенного ему в 1721 г. сенатом императорского титула, но и оскорбили его незаконную дочь. Наступило резкое ухудшение русско-французских отношений.

 Предыдущую главу мы закончили делами амурными. Ими же и открываем новую главу Что делать, если во Франции женщины играли в политике несоизмеримо большую роль, чем в любой другой стране.

Как уже говорилось, в 1722 г. двенадцатилетний Луи XV был обручен с шестилетней испанской инфантой Мари Анн Викторией. При этом ни Париж, ни Мадрид не останавливало то, что детки были двоюродными братом и сестрой — у них был общий дед, дофин Луи (1661—1711), сын короля-Солнца.

Инфанту привезли в Париж, где она стала жить в королевском дворце — дети должны были привыкнуть друг к другу.

10 марта 1724 г. в небольшом павильоне в Версале Луи XV заперся с инфантой в одном из покоев. Слуги в соседней комнате улыбались — они без труда представляли себе сцену, при которой не могли присутствовать. Из комнаты доносился какой-то странный шум... Вдруг раздался сильный треск, и слуги подумали, что их властитель воспользовался кроватью... И тут же послышались крики. «Наверное, он ее раздавил», — сказал один слуга. Самый любопытный заглянул в замочную скважину. «Нет, он теперь научился их ловить». Людовик XV и его подружка забавлялись ловлей мух...[16]

В наше время тинейджеры нашли бы чем заняться, да и прапрадед Луи Генрих Наваррский впервые стал отцом в 13 лет, а эта парочка лишь играла «партию в мухи». Когда они наигрались, Мари Анн Виктория пошла за котом. «Если я вам его отдам, вы меня поцелуете?» — спросила инфанта короля. Людовик XV колебался — он не любил девочек. «Вы меня поцелуете?» — настаивала девочка. «Да», — наконец ответил он. Инфанта протянула ему кота и получила за это застенчивый поцелуй в лоб. «Вы так прекрасны», — сказала она, покраснев. — «Вы ходите, как куропатка...» Этот странный комплимент возмутил Людовика XV. Он вышел из комнаты, поклявшись, что в жизни больше не поцелует женщину — никогда[17].

Придворные пришли в ужас. И дело было не только в предосудительных отношениях короля с молодым герцогом Ла Тремулем — герцога без шума выставили из дворца. Куда большую опасность вызывало здоровье короля. Ведь в случае его смерти престол переходил к герцогу Луи Орлеанскому, сыну покойного регента. А Орлеандские были непримиримыми врагами герцога Бурбонского де Конде, правившего от имени короля.

И тут известная интриганка мадам де При нашла оригинальный выход — женить Луи XV на дочери польского короля Марии Лещинской. Она была на семь лет старше жениха и могла не только обучить наследника, но и оперативно принести потомство.

У невесты имелся единственный недостаток — она не была дочерью Августа II Сильного и не принадлежала к древней германской королевской династии Веттинов. Ее папой был весьма сомнительный король Станислав Лещинский.

Тут нам волей-неволей придется совершить маленький экскурс в польскую историю. После поражения русских войск под Нарвой шведский король Карл XII овладел всей Курляндией и северной Польшей. 14 мая 1702 г. Карл XII вошел в Варшаву, а король Август II бежал в Краков. Глава (примас) польской католической церкви Михаил Радзеевский обратился к Августу с предложением о посредничестве в поисках мира. Август разрешил примасу отправиться в Варшаву. Аудиенция примаса у Карла XII длилась всего 15 минут. В заключение ее король громко произнес: «Я не заключу мира с поляками, пока они не выберут другого короля!»

В декабре 1703 г. Карл XII обратился с письмом к польскому сейму, в котором предлагал возвести на польский престол принца Якова Собеского и обещал поддержать его всеми силами.

Однако Август Сильный арестовал Якова Собеского и его брата Константина. Братья охотились в Силезии, где на них внезапно напали тридцать саксонских драгун. Братья были отвезены в Кенигсштейн и заключены под стражу.

В ответ варшавский сейм объявил, что «Август, саксонский курфюрст, не способен носить польскую корону». Польский престол был единогласно признан свободным.

Когда Карлу доложили об аресте Якова Собеского, он бодро заявил: «Ничего, мы состряпаем другого короля полякам». Он предложил корону младшему из Собеских — Александру, но тот проявил благоразумие и отказался. Тогда Карл предложил корону познаньскому воеводе Станиславу Лещинскому. Тот был молод, приятной наружности, честен, отлично образован, но у него недоставало главного, чтобы быть королем в такое бурное время, — силы характера и выдержки. Ну, а происхождение Стася оставляет желать лучшего. В отличие от Германии, России и Франции в Польше не было потомков древних королей — Пясты вымерли еще в XV веке.

В воспитательных целях шведы жгли без пощады имения магнатов, стоявших за Августа II. Тем не менее на избирательный сейм не явился ни один воевода, кроме Лещинского. Из епископов был только один познаньский, из важных чиновников — один Сапега[18].

12 июля 1704 г. состоялось избрание короля. Вместо примаса председательствовал епископ познаньский. На заседании открыто присутствовали шведский генерал Горн и два шведских генерала как чрезвычайные послы Карла XII при Речи Посполитой. Рядом с местом, где проходил сейм, выстроились 300 шведских конных драгун и 500 пехотинцев. Сам Карл с войском находился в пяти верстах от Варшавы.

На сейме паны горлопанили шесть часов, пока не был избран король Станислав. На следующий день Карл выделил для личной охраны короля Стася шведский отряд.

4 октября 1705 г. в Варшаве состоялась коронация Станислава Лещинского. Архиепископ Львовский торжественно одел корону польских королей на ставленника Карла XII. Сам же шведский король наблюдал церемонию инкогнито.

После Полтавы королю Стасю пришлось уносить ноги из Варшавы. Последовали долгие скитания в Турции и Швеции,а затем беглый король с дочерью нашли приют во французском городишке Виссембург.

И вот в начале 1725 г. художник Пьер Робер приезжает в Виссембург, чтобы написать портрет Марии Лещинской. Герцог Бурбон де Конде подписал указ о высылке из Франции Мари Анн Виктории, и 5 апреля 1725 г. испанская принцесса в слезах покинула Париж.

Ее отец, король Филипп V пришел в ярость от такого оскорбления. С Францией были разорваны дипломатические отношения. В ответ из Испании выслали мадемуазель де Божоле — дочь Филиппа Орлеанского и невесту принца Карлоса.

Луи XV был отправлен портрет Марии кисти Робера, и он объявил о своем желании жениться на Лещинской. А мадам де При, дабы подчеркнуть бедность Лещинских, отправила Марии в подарок дюжину сорочек (впрочем, у нее их действительно не было).

5 сентября 1725 г. кардинал Роган обвенчал Луи и Марию. Следует заметить, что Мария Лещинская не долго пробыла марионеткой герцога Бурбонского и его фаворитки де При и весной 1726 г. переметнулась на сторону кардинала де Флёри. В июне герцог получил отставку, должности первого министра и отправился в ссылку в Шантилье, а мадам де При выслали в Нормандию. Первым министром и фактическим правителем государства стал кардинал де Флёри.

Итак, выбор новой французской королевы был обусловлен исключительно внутриполитическими соображениями. О России в Париже забыли, но зато в Петербурге и вельможи, и сама Елизавета Петровна никогда не забудут нанесенного оскорбления. Петр Великий умер, но его великая империя осталась.

В январе 1733 г. король Август II приехал на сейм в Варшаву, где и скончался 1 (11) февраля. По смерти короля первым лицом в Речи Посполитой становился примас, архиепископ Гнезненский Федор Потоцкий, сторонник бывшего короля Станислава Лещинского. Примаc распустил сейм, распустил гвардию покойного короля и велел 1200 саксонцам, находившимся на службе при дворе Августа, немедленно выехать из Польши.

Кардинал де Флёри уже давно плел интриги, чтобы вновь возвести на престол Станислава Лещинского, и немедленно отправил в Варшаву миллион ливров золотом.

Покойный король Август II и власти Саксонии надеялись, что польская корона перейдет к его сыну Августу, который после смерти отца стал новым саксонским курфюрстом. Август (сын) был женат на племяннице австрийского императора Карла VI. Но прусский король Фридрих Вильгельм был категорически против. Тогда австрийский император предложил компромиссную фигуру португальского инфанта, дона Эммануила. По сему поводу из Вены на подкуп радных панов было отправлено сто тысяч золотых.

В то время как в Варшаве шла эта бойкая торговля, из Петербурга к примасу была отправлена грозная грамота, в которой императрица Анна Иоанновна требовала исключения Станислава Лещинского из числа кандидатов на польский престол: «Понеже вам и всем чинам Речи Посполитой давно известно, что ни мы, ни другие соседние державы избрание оного Станислава или другого такого кандидата, который бы в той же депенденции и интересах быть имел, в который оный Станислав находится, по верному нашему доброжелательству к Речи Посполитой и к содержанию оной покоя и благополучия и к собственному в том имеющемуся натуральному великому интересу никогда допустить не можем и было бы к чувствительному нашему прискорбию, ежели бы мы для препятствования такого намерения противу воли своей иногда принуждены были иные действительные способы и меры предвоспринять».

14 августа 1733 г. русский посланник обер-шталмейстер Левенвольде заключил в Варшаве с саксонскими комиссарами следующий договор: «Императрица и курфюрст заключают на 18 лет оборонительный союз, гарантируя друг другу все их европейские владения и выставляя вспомогательное войско: Россия — 2000 кавалерии и 4000 пехоты, а Саксония — 1000 пехоты и 2000 кавалерии; курфюрст признает за русской государыней императорский титул, а по достижении польской короны будет стараться, чтоб и Речь Посполитая сделала то же самое; обе стороны пригласят к союзу Пруссию, Англию и Данию; по вступлении на польский престол курфюрст употребит всевозможное старание, чтоб Речь Посполитая удовлетворила всем требованиям России, основанным на договоре вечного мира (относительно земель приднепровских и прав православного народонаселения), чтоб отказалась от притязаний на Лифляндию».

25 августа 1733 г. в Варшаве начался избирательный съезд. На подкуп «избирателей» в пользу своего зятя Станислава Лещинского французский король Людовик XV отправил 3 миллиона ливров. Большинство панов были за Станислава Лещинского, но оппозиция тоже была достаточно сильна. 9 сентября в Варшаву тайно приехал сам Станислав Лещинский. Он проехал через германские государства как купеческий приказчик и остановился инкогнито в доме французского посла. К вечеру 11 сентября подавляющее большинство панов на сейме высказались за Лещинского, а несогласные переехали на другой берег Вислы, в предместье Прагу.

Колоритная деталь — помимо денег Людовик XV отправил к польским берегам французскую эскадру в составе девяти кораблей[19], трех фрегатов и корвета под командованием графа Сезара Антуана де ля Люзерна. Официально считалось, что эскадра будет конвоировать корабль «Le Fleuron», на котором в Польшу прибудет Станислав Лещинский. Однако в ночь с 27 на 28 августа 1733 г. в Бресте на борт «Le Fleuron» поднялся граф де Трианж в костюме короля Стася, а сам король, как мы уже знаем, отправился сушей инкогнито.

В плохую погоду суда эскадры разделились, но в сентябре они постепенно собрались в Копенгагене. Узнав о том, что Станислав избран королем в Варшаве, Людовик XV приказал ля Люзерну возвращаться назад, аде Трианжу — кончать маскарад. 22 октября французская эскадра подняла якоря и отправилась из Копенгагена в Брест.

Увы, французский король слишком плохо знал и поляков, и русских. Судьба польского короля была решена не в Варшаве 11 сентября, а в Петербурге 22 февраля 1733 г. на секретном совещании, собранном по приказу императрицы Анны Иоанновны. Совещание приняло решение об интервенции в Польшу, то есть о введении туда «ограниченного контингента» войск в составе 18 полков пехоты и 10 полков кавалерии.

31 июля генерал-аншеф П.П. Ласси[20] перешел русскую границу в Лифляндии и через Курляндию двинулся в Литву. Оттуда Ласси доносил, что в Литве все тихо, нет никаких войсковых собраний или других съездов, гусарские и панцирные хоругви стоят по квартирам, но не укомплектованы, знатного шляхетства в своих домах нет, говорят, что все уехали в Варшаву. Некоторые паны приезжали к Ласси и высказывали поддержку действиям русской императрицы.

Полная индиферентность населения к вторжению иноземных войск, возможно, вызывает удивление у современного читателя, однако польские паны давным-давно привыкли призывать иноземные войска для решения своих внутренних распрей, да и передвижение армий других государств по территории Польши было тогда скорее нормой, чем исключением. Не будем забывать, что почти двадцать лет в ходе Северной войны шведы, русские и немцы (саксонцы) постоянно находились в Польше.

Между тем оппоненты Лещинского покинули Варшаву и образовали конфедерацию против нового короля. 27 августа 1733 г. Ласси занял Гродно, а 13 сентября у местечка Нура к нему прибыли представители конфедератов. Они поздравили генерал-аншефа со счастливым прибытием в Польшу, «всенижайше поблагодарили императрицу за высокую милость и защиту и просили не оставить их при нынешних их крайних нуждах». В ночь на 20 сентября Ласси прибыл со своим Рижским корпусом в предместье Варшавы — Прагу. В Прагу съехались несколько десятков панов — противников Станислава Лещинского. 22 сентября они составили новую конфедерацию, маршалом которой был избран Понинский. В тот же день король Станислав в сопровождении нескольких знатных панов, а также французского и шведского послов выехал из Варшавы в Данциг.

24 сентября в пятом часу пополудни в полумиле от Праги, в урочище Грохове пятнадцать сенаторов и около шестисот шляхтичей и их челядь выбрали в короли Фридриха Августа, курфюрста саксонского, сына покойного короля Августа II. Новый король стал именоваться Августом III.

В конце сентября 1733 г. русские войска заняли Варшаву, но война не была закончена. К концу 1733 г. в разных частях Польши паны организовали конфедерацию сторонников короля Станислава. Среди них были сандомирская конфедерация, составленная в Опатовне люблинским воеводой Тарло; волынская конфедерация, составленная в Луцке бельзским воеводой Михаилом Потоцким, подольская конфедерация, составленная в Каменце Стадницким, киевская конфедерация в Житомире, составленная Вороничем.

Король Станислав был тертым калачом и прекрасно понимал, что отряды конфедератов не способны противостоять русской армии, поэтому все свои планы он строил на помощи Франции. Простейшим решением проблемы он считал вторжение французских войск в Саксонию. Он хотел, чтобы его зять сделал с Августом III то, что сделал Карл XII с Августом II. Ведь Август II куда больше дорожил саксонской короной, чем польской. Он был готов десятилетиями воевать со шведами на польской земле, но сразу же после вторжения Карла XII в Саксонию оказался от польской короны в пользу Станислава Лещинского. Станислав прямо писал своей дочери Марии: «Если король Людовик XV не овладеет Саксонией, то буду принужден покинуть Польшу и возвратиться во Францию». Но если для утверждения Лещинского в Польше французам было необходимо напасть на Августа в Саксонии, то для утверждения Августа в Польше русским необходимо было выгнать Станислава из Данцига, куда к нему на помощь запросто могли прийти морем французы, а возможно, и другие союзники.

Поэтому в конце 1733 г. генерал-аншеф Ласси получил приказ из Петербурга двинуться на Данциг. Хоть в Польше в это время и находились пятьдесят тысяч русских солдат, большая часть их была необходима здесь для сдерживания конфедератов. Поэтому Ласси смог взять с собой к Данцигу не более двенадцати тысяч человек. 16 января 1734 г. Ласси занял Торн, жители которого присягнули Августу III и приняли русский гарнизон.

11 февраля 1734 г. войска Ласси подошли к Данцигу и заняли окрестные деревни. Генерал-аншеф остановился в местечке Пруст, в полумиле от Данцига. Он отправил в город трубача пригласить сенат отступиться от короля Станислава и его приверженцев и покориться законному королю Августу III, впустив русский гарнизон. В случае же отказа ожидать «дурных последствий». Однако горожане отказались впустить русских в Данциг.

К началу осады гарнизон Данцига состоял из 8 тысяч данцигских войск, 4 тысяч поляков, прибывших с Лещинским, и 8 тысяч вооруженных горожан. Некоторые дореволюционные русские историки прибавляют к этим силам еще 20 тысяч крестьянских жителей, укрывшихся в городе, но если следовать такой логике, то надо приплюсовать сюда еще и женщин, и детей Данцига. Комендантом города был генерал Фитингоф. В городе находились несколько французских инженеров и около ста шведских офицеров.

Взятие Данцига в Петербурге считали важнейшей целью кампании и, не очень доверяя способностям Ласси, отправили туда лучшего полководца империи, графа Бурхарда Христофора Миниха[21]. Другой причиной удаления Миниха из Петербурга стали интриги его политических противников, Бирона и Остермана.

Узнав о подходе русских войск к Данцигу, Луи XV немедленно решил отправить туда войска. Французские военные знали, что Данциг представлял собой мощную крепость и даже небольшой отряд профессионалов может сыграть там огромную роль. Главное же, чтобы мятежные паны увидели французские войска.

В ночь на 3 апреля (по новому стилю) три транспортных судна с солдатами Перигорского полка отплыли в Данциг. Через неделю отплыли еще два судна с Блезуасским полком. 27 апреля отравился третий — Ламарский полк. Его перевозили уже военные суда — корабль «Флеро», фрегаты «Брильянт» и «Астри». Всего были отправлены 2445 человек.

Началась подготовка к отправке еще двух пехотных полков («Брес» и «Турнеси»), однако из-за бюрократических проволочек их так и не отправили.

30 апреля (н.ст.) жители Данцига заметили в море паруса французской эскадры — корабли «Le Fleuron» (60 пушек), «L'Achille» (62 пушки), фрегаты «L'Astree» (36 пушек), «La Gloire» (46 пушек), «La Brillant» (30 пушек), а также транспортные суда.

В городе царило ликование, хотя жителей и удивляло небольшое число судов. Они решили, что это лишь передовой отряд, а главные силы должны прибыть следом. Адмирал Барай установил связь с Данцигом через рыбака, которые по поручению бургомистра три недели ожидал французские корабли у Хельской косы.

Высадка французских войск на Вестерплятте благополучно прошла 30 апреля, русские войска и не пытались противодействовать ей. Единственным проявлением активности русских стал поджог казаками домов и дворов, принадлежащих жителям Данцига.

Говорят, что Миних, узнав о высадке французов, изрек: «Благодарю Бога. Россия нуждается в руках для извлечения руд».

Французы расположились лагерем в устье Вислы, на острове Лаписта. 16 мая французы атаковали русские укрепления на правом берегу Вислы. Вот как описывает этот бой Кристоф Манштейн: «Расположившись вдоль берега между каналом и морем, французские войска вышли из лагеря и тремя колоннами двинулись прямо на русские позиции. Они подавали сигналы городу, приглашая осажденных вылазкой помочь им в предприятии. Действительно, из города вышел большой отряд пехоты и направился с необычайной отважностью к левому крылу русских, пока французы атаковывали их с другой стороны. Перейдя через засеки, прикрывавшие позиции, французы подошли к нему на расстояние 15 шагов, прежде чем русские сделали один выстрел, но потом, открыв огонь как раз кстати, продолжали его с большой силой. Французы несколько раз пытались овладеть позициями, но так как это им не удавалось, то они удалились, оставив на месте 160 человек убитыми, в числе которых был и граф де Плело, посланник французского короля в Копенгагене. Городские, увидев, что французы отбиты, ушли за свои стены; их преследовали вплоть до ворот»[22].

Несколько слов стоит сказать и о боевых действиях на море. Осенью 1733 г. несколько русских фрегатов крейсировали у Данцига, но в конце октября ушли на зимовку в свои порты.

15 мая 1734 г., то есть почти сразу после очищения Финского залива ото льда, русский флот в составе десяти кораблей[23], пяти фрегатов, двух бомбардирских кораблей и нескольких транспортов вышел из Кронштадта и направился к Данцигу. Таким образом, к Данцигу были отправлены все боевые суда, способные пересечь Балтийское море. Командовал русским флотом шотландец, адмирал Томас Гордон, племянник знаменитого сподвижника Петра I, Патрика (Петра Ивановича) Гордона.

При подходе к Данцигу 32-пушечный фрегат «Митау», шедший самостоятельно, 25 мая был остановлен пятью французскими судами. Фрегат сдался французам без боя. Забегая вперед, скажу, что после окончания военных действий «Митау» вместе с командой был возвращен России и 8 октября 1734 г. прибыл в Кронштадт. Командир фрегата и офицеры были преданы военному суду. Кстати, среди офицеров «Митау» был и Харитон Лаптев — будущий знаменитый полярный исследователь.

После сдачи «Митау» русский флот не осмелился приблизиться к Данцигу. Зато французы захватили три одиночных русских галиота — «Лоцман», «Гогланд» и «Керс-Макор». Но тут французская эскадра подняла паруса и ушла, оставив у Данцига фрегат «Брильянт», гукор и прам[24]. Фрегат же «Брильянт» сел на мель, а тихоходный прам лишь мешал эскадре.

Уход адмирала Барая совершенно необъясним. Возможно, он хотел обеспечить конвой для девяти французских торговых судов, которые должны были перебросить из Кале в Данциг еще два французских пехотных полка. Но они так и не были погружены на суда. В любом случае Барай допустил непростительную ошибку. С одной стороны, большая по численности русская эскадра была в неудовлетворительном состоянии и вряд ли могла выдержать сражение с французами[25]. Поэтому-то адмирал Гордон и боялся подходить к Данцигу, пока не ушла французская эскадра. Даже если бы Гордон узнал о подходе новой французской эскадры, он вряд ли бы рискнул идти со всеми или с частью своих кораблей к датским проливам на перехват ее. А с другой стороны, моральный дух французской пехоты и поляков был очень низок, и их никак нельзя было оставлять без такого сильного морального фактора, как присутствие французского флота в видимости Данцига. Адмирал Барай должен был атаковать русскую эскадру Гордона или по крайней мере спокойно ждать подхода подкреплений.

Под прикрытием французского флота с моря и тяжелых пушек польского форта Вейхсельмюнде французская пехота на острове Лаплатта была недосягаема как для русской пехоты, так и для русских пушек. С уходом французской эскадры ситуация кардинально изменилась.

1 июня 1734 г. к острову Лаплатта подошел русский флот и уже на следующий день открыл огонь по французам. Русские корабли подвезли осадные орудия, которые уже 3 июня открыли огонь по Вейхсельмюнде. На следующий день в форту взлетел на воздух пороховой склад.

Из Петербурга под Данциг русские корабли доставили осадную артиллерию в составе двух 10-пудовых и двенадцати 5-пудовых мортир, сорока 24-фунтовых и двадцати 18-фунтовых пушек.

12 июня французские войска на острове Лаплатта были вынуждены капитулировать, а на следующий день сдался польско-германский гарнизон Вейхсельмюнде, состоявший из 468 человек. Все они немедленно присягнули королю Августу III. Любопытно, что французы на переговорах о капитуляции требовали, чтобы их отвезли в Копенгаген. Миних же их надул, сказав, что их отвезут в один из балтийских портов, по согласованию с русским морским начальством — мол, куда ветер подует. «Лягушатники», плохо знакомые с географией Балтийского моря, согласились, и их отправили в... Кронштадт.

Вместе с французской пехотой сдались: 30-пушечный фрегат «Брильянт», 14-пушечный гукор, купленный французами у шведов, и 8-пушечный прам, принадлежавший городу. Фрегат «Брильянт» включили в состав русского флота, а разобран он был после 1746 г.

Капитуляция французов потрясла горожан, и уже 17 июня данцигский магистрат прислал к русскому главнокомандующему парламентеров для ведения переговоров о сдаче города. Но Миних поставил им предварительным условием выдачу короля Станислава Лещинского, примаса Потоцкого, знатных польских вельмож и французского посла, маркиза де Монти. На следующий день магистрат сообщил Миниху, что король покинул город. Действительно, Станислав Лещинский бежал, переодевшись в крестьянское платье. Замечу, что позже петербургские недоброжелатели Миниха утверждали, что король дал графу большую взятку за пропуск через позиции русских войск.

Узнав о бегстве короля, Миних страшно разгневался (или сделал вид) и велел возобновить обстрел города. Но через несколько часов сей спектакль был графом закончен и он согласился на капитуляцию.

Пока основные силы русской армии осаждали Данциг, небольшие отряды русских вели бои почти по всей Польше со сторонниками короля Станислава. Успех полностью был на стороне русских.

Несколько месяцев о короле Стасе не было слышно, по Польше ходили слухи, что он сбежал в Турцию. Объявился же он в Кенигсберге, где прусский король предоставил ему для пребывания свой дворец. Отсюда в августе 1734 г. Станислав Лещинский отправил манифест, призывавший к генеральной конфедерации, которая и сформировалась в Данциге под предводительством Адама Тарло. Но эта конфедерация не надеялась на собственные силы и отправила пана Ожаровского «великим послом» во Францию просить там сорокатысячное войско и денег на его содержание, а также о привлечении Турции и Швеции к войне с Россией и о нападении на Саксонию, чему конфедераты обещались содействовать со стороны Силезии.

Люблинский воевода Тарло начал было весной 1735 г. боевые действия в Великой Польше, но ни французы, ни шведы, ни пруссаки на помощь к нему не пришли. В результате ополчение Тарло разбежалось при приближении русских войск.

25 декабря 1734 г. в Кракове состоялась коронация Августа III, a Станислав Лещинский уехал из Кенигсберга во Францию и больше не возвращался в Польшу. В Нанси он основал школу для польских юношей и занялся литературной деятельностью. В 1766 г. неудачливый король Стась скончался.

Зато в Европе из-за Польши началась большая война. Людовик XV объявил войну австрийскому императору Карлу VI. Францию поддержали Испания и Сардинское королевство. Союзники захватили районы Неаполя и Милана, Сицилию и Ломбардию.

Две французские армии двинулись в Германию. Ряд германских государств (Бавария, Майнц, Кёльн, Пфальц и др.) приняли сторону Людовика XV Французы заняли Лотарингию, овладели Келем и Филипсбургом.

Австрия срочно попросила Россию о помощи. 8 июня 1735 г. двенадцатитысячная русская армия под командованием Ласси двинулась из Польши в Силезию и далее к Рейну на соединение с австрийской армией принца Евгения Савойского. Снабжение русских войск производилось из австрийских магазинов (так тогда назывались склады) и за счет Австрии. 15 августа русские войска соединились с австрийскими и были дислоцированы между Гейдельбергом и Ладебургом. Из 25 тысяч солдат Ласси довел лишь 10 тысяч, остальные 15 тысяч заболели, а большинство дезертировали. Однако само по себе появление на Рейне русской армии вызвало шок во Франции. Русские так далеко никогда не заходили, и вновь, во второй и последний раз они появятся там в 1814 г. В итоге участвовать в боевых действиях армии Ласси не пришлось, поскольку в ноябре 1735 г. французы попросили перемирия.

К октябрю 1735 г. русские войска были отведены в тыл и расположились на зимних квартирах в Дурлахской и Вюртембергской области, а Ласси со штабом разместился в местечке Форцгейм.

17 февраля 1736 г. к Ласси явился запыхавшийся курьер из Петербурга. Он передал генерал-аншефу награду Анны Иоанновны — фельдмаршальский жезл и срочное предписание отправиться с войском под Азов. Начиналась очередная русско-турецкая война.

Думаю, не надо говорить, что война началась не без участия французской дипломатии. Посланник в Стамбуле маркиз Вильнёв еще с 1733 г. склонял диван к войне с Россией. И лишь поражение османов в войне с Персией отсрочило войну.

После окончания войны за польское наследство дипломатические отношения Франции и России прервались на несколько лет, если не считать сношений по поводу возвращения на родину французских пленных.

В 1739 г. императрица Анна Иоанновна решила пойти на сближение с Францией и обменяться послами. Французский агент в России, некий Лалли подал кардиналу де Флёри записку, в которой говорилось: «Я не могу дать более простой и в то же время более верной идеи о России, как сравнив ее с ребенком, который оставался в утробе матери гораздо долее обыкновенного срока, рос там в продолжение нескольких лет и, вышед наконец на свет, открывает глаза, протягивает руки и ноги, но не умеет ими пользоваться; чувствует свои силы, но не знает, какое сделать из них употребление. Нет ничего удивительного, что народ в таком состоянии допускает управлять собою первому встречному. Немцы (если можно так назвать сборище датчан, пруссаков, вестфальцев, голштинцев, ливонцев и курляндцев) были этими первыми встречными. Венский двор умел воспользоваться таким положением нации, и можно сказать, что он управлял петербургским двором с самого восшествия на престол нынешней царицы». Записка заканчивалась словами: «Россия подвержена столь быстрым и столь чрезвычайным переворотам, что выгоды Франции требуют необходимо иметь лицо, которое бы готово было извлечь из того выгоды для своего государя»[26].

И кардинал нашел такое «лицо» — 34-летнего маркиза де ла Шетарди. На представительские расходы де Флёри выделил маркизу 50 тысяч ливров в год. Шетарди прибыл в Петербург в декабре 1793 г. в сопровождении двенадцати секретарей, восьми капелланов, шести поваров и пятидесяти ливрейных камер-пажей, камердинеров и других слуг. Не забыл маркиз прихватить и 100 тысяч бутылок дорогих французских вин.

Шетарди получил от кардинала специальную инструкцию, в которой говорилось: «Россия в отношении к равновесию на севере достигла слишком высокой степени могущества, и в отношении настоящих и будущих дел Австрии союз ее с австрийским домом чрезвычайно опасен. Видели по делам польским, как злоупотреблял венский двор этим союзом. Если он не мог в недавнее время привести на Рейн корпус московских войск в 10 000, то, когда ему понадобится подчинить своему произволу всю империю, он будет в состоянии наводнить Германию толпами варваров. Германские владетели так разъединены и так слабы, что от них нельзя ожидать твердой решимости предотвратить такое великое несчастие — предвестник их будущего падения, и его величество давно обдумывает способы воспротивиться тому»[27].

После первой же аудиенции у Анны Иоанновны Шетарди отправился с визитом к 28-летней Елизавете Петровне, ведшей в то время весьма скромный образ жизни и окруженной шпионами императрицы. Посол и незаконнорожденная дочь Петра могли объясняться без переводчика — Лизу с детства учили французскому, как невесту Луи XV.

А в России назревал династический кризис. Императрице Анне потребовался наследник. И она вспомнила о своей племяннице — дочери Екатерины Ивановны и Карла Леопольда, герцога Макленбург-Шверинского. Других потомков у слабоумного Ивана V не было. (Другой вопрос, что злые языки утверждали, будто больной Иван был бесплоден, а дочек ему «настругал» спальник[28] Василий Юшков.)

В 1718 г. у Карла Леопольда и Екатерины Ивановны родилась дочь, которую крестили по протестантскому обряду и нарекли Елизаветой Христиной. После ее рождения семейная жизнь супругов совсем разладилась, и через три года мучений Екатерина Ивановна забрала свою трехлетнюю дочь и уехала в Россию.

Императрица Анна Иоанновна перекрестила Елизавету Христину по православному обряду, и она стала Анной Леопольдовной.

28 января 1733 г. в Петербурге состоялась свадьба Анны Леопольдовны с Антоном Ульрихом, герцогом (принцем) Брауншвейг-Люнебургским. 12 августа 1740 г. у Антона Ульриха и Анны Леопольдовны родился сын, названный Иваном. Вскоре больная императрица Анна Иоанновна выпустила манифест, где младенец Иван Антонович объявлялся великим князем с титулом императорского высочества и наследником российского престола. А еще через 11 дней императрица подписала новый манифест, где регентом Ивана был объявлен ее фаворит Бирон, а не отец, Антон Ульрих или мать, Анна Леопольдовна.

17 октября 1740 г. императрица Анна Иоанновна скончалась в возрасте 46 лет. На следующий день, 18 октября, столица присягнула новому императору — младенцу и его регенту.

Теперь Бирон стал неограниченным правителем России. Но немец сел явно не в свои сани. Раньше его терпели как фаворита императрицы, теперь же ему не на кого было опереться.

Бирон решил укрепить свою власть с помощью репрессий — были арестованы несколько десятков офицеров и чиновников. Принца Антона Ульриха взяли под домашний арест. Но эти действия возымели обратный эффект.

В ночь с 7 на 8 ноября генерал-фельдмаршал Миних с ведома Антона Ульриха и Анны Леопольдовны поднял по тревоге 80 гвардейцев и совершил государственный переворот. Бирон и десяток его сторонников были арестованы. В ходе переворота не было пролито ни капли крови, если не считать кулачной драки между Бироном и арестовавшими его гвардейцами.

Теперь Анна Леопольдовна получила неограниченную власть и стала именовать себя Правительницей Российской, младенец же Иван по-прежнему числился императором Иваном V. Бирон был приговорен к четвертованию, но Анна Леопольдовна заменила казнь ссылкой на Северный Урал, в Пелым.

Одновременно Анна Леопольдовна приступила к выдавливанию из властных структур генерал-фельдмаршала Миниха, которому она и была обязана властью. Она перестала лично принимать Миниха, а своего мужа Антона Ульриха неизвестно за какие заслуги сделала генералиссимусом и начальником Миниха. В конце концов 57-летний Миних не выдержал и в марте 1741 г. подал в отставку, которая немедленно была принята. Таким образом, от власти был отстранен самый талантливый полководец и администратор.

Через сто лет Александр Герцен съязвит: «Миних и Бирон вырывали друг у друга государство, как кружку пива».

Что же касается Антона Уильриха, то он представлял собой полнейшее ничтожество и давным-давно не имел интимных отношений с женой. Будучи генералиссимусом, он не играл никакой роли ни в военных, ни в гражданских делах. Двадцатидвухлетняя Анна Леопольдовна отдала страну на откуп пройдохам немцам типа Остермана, Линара и К0, а сама почти все время валялась в огромной постели, читая душещипательные романы. Впрочем, в постели она никогда не бывала одна. Там постоянно находилась ее любимая фрейлина Юлиана Менгден. Верноподданные и высоконравственные дореволюционные историки писали о возвышенной дружбе двух этих дам. А безнравственные современники не стеснялись их называть лесбиянками.

Развал системы управления в стране не был секретом ни для русских, ни для иностранных дипломатов в Петербурге. И те, и другие прекрасно понимали, что бардаку в верхах скоро придет конец.

Наиболее реальной претенденткой на русский престол была Елизавета Петровна. За 16 лет офицерство, чиновники да и просто обыватели устали от немецкой мафии, правившей от имени ничтожных и нелегитимных монархов. Жестокие и нелепые указы Петра I были напрочь забыты, и все вспоминали только его победы и достижения. В дочери Петра все видели возрождение Великой России и освобождение от ненавистных немцев. О незаконности ее рождения в 1740—1741 гг. уже никто не вспоминал.

Елизавета получила весьма слабое образование, а точнее говоря, не имела никакого. Например, она до самой смерти не могла понять, почему в Англию нельзя проехать в карете. Но она имела то, что называется житейским умом, и была склонна к лицемерию и интригам. Понимая свое двусмысленное положение в правление обеих Анн, Елизавета старалась не вмешиваться в государственные дела и тем избежала заточения в монастырь. Она разыгрывала из себя эдакую простушку-хохотушку. Любила игры, хороводы, охоту, постоянно меняла любовников. Она обожала бывать на свадьбах и крестинах, но не у простолюдинов или чиновников, а исключительно у офицеров и солдат гвардейских полков.

После смерти Анны Иоанновны в Петербурге стали зреть сразу два заговора в пользу Елизаветы. Один — спонтанный, снизу, среди солдат и младших офицеров гвардейских полков. Другой же заговор готовился послом Франции Иоахим Жаком де ля Шетарди и послом Швеции Эриком Нолькеном. Причем если Шетарди вступил в контакт с Елизаветой по прямому указанию своего правительства, то Нолькен действовал, в основном, в инициативном порядке. В инструкции Шетарди, данной ему кардиналом де Флёри, Елизавета была указана как единственное лицо, в пользу которого нужно было действовать для свержения немецкого правительства и для оттеснения России обратно на восток. Посредником между дипломатами и Елизаветой стал ее личный врач Иоганн Лесток, француз по происхождению.

Франция предложила Швеции полностью оплатить все издержки в войне с Россией. Шетарди потребовал от Елизаветы Петровны подписать обращение к русским войскам в Финляндии не сопротивляться шведам, а также дать письменные гарантии территориальных уступок шведскому королю. У Елизаветы хватило ума отвертеться от письменных обязательств, а уж на словах она была на все согласна, а взамен просила деньги, деньги и еще раз деньги.

В сентябре 1741 г. Шетарди передал Елизавете от имени французского короля 2 тысячи дукатов. За сентябрь — ноябрь того же года он несколько раз вручал ей различные суммы, в общей сложности на 22 423 франка. В секретном донесении в Версаль от 4 ноября 1741 г. Шетарди просил выделить на финансирование заговора 100 тысяч экю, но король посчитал эту сумму чрезмерной[29].

Посол Нолькен выдал Елизавете 100 тысяч рублей и поспешил сообщить в Стокгольм, что Россия на грани государственного переворота, что войска не будут сражаться за Анну Леопольдовну и т.д. В Стокгольме сделали вывод, что достаточно одного только вида шведских войск, чтобы власть Анны Леопольдовны и немцев рухнула, а новая императрица в благодарность за помощь щедро наделила бы шведского короля русскими землями.

28 июля 1741 г. в Стокгольме к русскому послу Бестужеву явился надворный канцлер и объявил, что шведский король вынужден объявить России войну.

Анна Леопольдовна и К0 малость подумали и 13 августа также разрешились манифестом от имени малолетнего Иоанна. В нем, между прочим, говорилось: «Между неверными и дикими, бога не исповедующими погаными, не только между христианскими державами еще не слыхано было, чтоб, не объявя наперед о причинах неудовольства своего или не учиня по последней мере хотя мало основанных жалоб и не требуя о пристойном поправлении оных, войну начать, как то действительно ныне от Швеции чинится».

Главным начальником шведского войска в Финляндии был назначен граф Левенгаупт, сеймовый маршал, самый популярный в это время человек в Швеции. По своим правилам, утвержденным на сейме он мог приехать к войску только через четыре недели после объявления войны.

Шведское командование распространяло в русских и собственных войсках дезинформацию о том, что Елизавета Петровна обратилась с манифестом к русским войскам не сопротивляться шведам. По другой версии, Елизавета сама объявилась среди шведских войск в Финляндии. Кроме того, к шведам-де приехал и малолетний Петр Голштинский, племянник Елизаветы.

У русских командовать основной армией, дислоцированной в Финляндии, было поручено фельдмаршалу П.П. Ласси. Как уже говорилось, наиболее талантливым и опытным русским полководцем был Миних, но Анна Леопольдовна боялась усиления влияния Миниха больше, чем шведов. Театром военных действий стала Южная Финляндия. Ласси разбил шведов под Вилеманстрадом, но развить успех не смог.

16 августа 1741 г. русское правительство обратилось за помощью к прусскому королю, стремясь вовлечь его в войну со Швецией. Хотя оба государства имели союзный договор, но хитрый Фридрих II сумел отвертеться, найдя лазейку в трактате.

Шведы, в свою очередь, пытались вовлечь в войну Турцию. Но османам в данный момент было не до России. Они с часу на час ожидали нашествия грозного персидского хана Надира.

Тем временем в Бресте началось вооружение большой эскадры, которую предполагалось направить на Балтику для помощи шведам. По этому поводу русский посланник Кантемир имел серьезный разговор с кардиналом Флёри, руководившим в то время французской внешней политикой. Одновременно британское правительство дало понять, что в случае появления французских кораблей на Балтике туда войдет и британская эскадра для нейтрализации французской эскадры. В итоге французские корабли так и не покинули Бреста.

 24 ноября 1741 г. в 1 час пополудни правительство Анны Леопольдовны отдало приказ всем гвардейским полкам быть готовым к выступлению в Финляндию против шведов на основании, как говорили, полученного известия, что Левенгаупт идет к Выборгу. Но во дворце Елизаветы поняли так, что правительство нарочно хочет удалить гвардию, зная приверженность ее к цесаревне, и люди близкие — Воронцов, Разумовский, Шувалов и Лесток — стали настаивать, чтобы Елизавета немедленно с помощью гвардии произвела переворот. Елизавета долго колебалась, лишь во втором часу дня пополудни 25 ноября она решилась.

Елизавета надела поверх платья стальную кирасу, села в сани и отправилась в казармы Преображенского полка в сопровождении Воронцова, Лестока и Шварца, своего старого учителя музыки. Приехав в гренадерскую роту, уже извещенную о ее прибытии, она нашла ее в сборе и сказала: «Ребята! Вы знаете, чья я дочь, ступайте за мною!» Солдаты и офицеры закричали в ответ: «Матушка! Мы готовы, мы их всех перебьем!» Цесаревна взяла крест и обратилась к солдатам: «Клянусь умереть за вас. Клянетесь ли умереть за меня?» — «Клянемся!», — прогремели в ответ солдаты. «Так пойдемте же, — сказала Елизавета, — и будем только думать о том, чтоб сделать наше отечество счастливым во что бы то ни стало».

Из казармы Елизавета отправилась в Зимний дворец, она ехала в санях, окруженная гренадерами. По дороге Елизавета отправляла группы солдат для арестов приверженцев Брауншвейгской династии. Среди них оказались граф Миних, граф Головкин, барон Менгден, Остерман и другие.

Гренадеры буквально на руках внесли Елизавету в Зимний дворец. Там она направилась прямо в караульное помещение и обратилась к сонным гвардейцам, не бывшим в курсе событий. «Не бойтесь, друзья мои, — сказала цесаревна, — хотите ли мне служить, как отцу моему и вашему служили? Самим вам известно, каких я натерпелась нужд и теперь терплю, и народ весь терпит от немцев. Освободимся от наших мучителей». «Матушка, — отвечали солдаты, — давно мы этого дожидались, и что велишь, все сделаем».

Четверо промолчавших офицеров были арестованы. Затем Елизавета отправилась во внутренние помещения дворца, не встречая сопротивления караульных.

Войдя в комнату правительницы, которая спала вместе с фрейлиной Менгден, Елизавета сказала ей: «Сестрица, пора вставать!» Анна Леопольдовна, проснувшись, удивилась: «Как, это вы, сударыня?!» Увидев за спиной Елизаветы гренадер, она догадалась, в чем дело, и стала умолять цесаревну не делать зла ни ее детям, ни девице Менгден, с которой бы ей не хотелось разлучаться. Елизавета обещала Анне все это, посадила ее в свои сани и отвезла в свой дворец, за ними в других санях отвезли туда же маленького Ивана Антоновича.

Утром был издан краткий манифест о восшествии на престол Елизаветы Петровны. Остерман, Миних, Левенвольд, Михаил Головкин и другие деятели были отправлены в Сибирь. Все семейство бывшей правительницы Анны Леопольдовны оказалось в тюрьме в Холмогорах. Фельдмаршал Ласси быстро сориентировался и уже утром 26 ноября приехал поздравить Елизавету и тем сохранил свое положение.

С приходом к власти Елизаветы Франция оказалась в весьма сложном положении. Суть его хорошо иллюстрирует письмо министра иностранных дел Франции Ж. Амелота от 12 января 1742 г. к графу Кастеллану, посланнику в Константинополе: «Теперь еще рано начертать план наших действий относительно России. Восшествие на престол принцессы Елисаветы нам выгодно в настоящую минуту потому, что немецкое правительство было совершенно преданно венскому двору; а новая царица обнаруживает расположение к Франции и требует ее посредничества для окончания шведской войны. Но до сих пор все это только одни слова, и его величество король как прежде, так и теперь желает чести и безопасности шведов. Они не могут заключить мир, не приведя по меньшей мере в безопасность своих границ, и я предвижу, что Россия может согласиться на это только из страха перед союзами, могущими образоваться против нее. Поэтому вы должны поддерживать расположение, которое Порта начала оказывать в пользу Швеции».

Амелот направил гневное письмо Шетарди в Петербург: «Я был очень изумлен, что на другой день после переворота вы решились писать к гр. Левенгаупту о прекращении военных действий. Еще более изумило меня то, что вы хотели взять на свою ответственность все последствия этого. Я не могу примирить такого образа действий с знанием намерений короля... Я посылаю сегодня курьера в Стокгольм, чтобы стараться успокоить там умы и дать знать, как это и есть в действительности, что перемена государя в России нисколько не изменяет ни чувств короля к Швеции, ни видов Франции... Если война продолжится, то шведы не останутся без союзников... Важно, чтобы заключение мира между Россиею и Швециею было в наших руках. Пусть царица останется в уверенности насчет благонамеренности короля; однако не нужно, чтобы она слишком обольщала себя надеждою на выгодность мирных условий».

11 января 1742 г. Шетарди лично прочел Елизавете требования французского короля о территориальных уступках Швеции. Елизавета ответила, что она употребила бы все средства, указанные ей французским королем, для выражения своей благодарности шведам, если бы только дело не касалось уступок, противных ее славе и чести. Пусть сам король будет судьей: что скажет народ, увидя, что иностранная принцесса, мало заботившаяся о пользе России и ставшая случайно правительницей, предпочла, однако, войну стыду уступить что-нибудь, а дочь Петра I для прекращения той же самой войны соглашается на условия, противоречащие столько же благу России, сколько славе ее отца и всему, что было куплено ценой крови ее подданных для окончания его трудов.

Елизавета была права, уступка русских территорий Швеции неизбежно привела бы к государственному перевороту в России.

Тогда Шетарди решил действовать через ближних советников императрицы — вице-канцлера Бестужева и лейб-медика Лестока. Он предложил обоим ежегодную пенсию от французского короля в 15 тысяч ливров. Бестужев вежливо отказался, а Лесток принял пенсию, пообещав содействовать соблюдению интересов Франции в русской политике.

Хотя Россия и Швеция продолжали находиться в состоянии войны, шведский посланник Эрик Нолькен вел переговоры с русскими вельможами в Петербурге, а в апреле 1742 r: даже прибыл в Москву на коронацию Елизаветы. Но и в Москве Нолькен не получил согласия русского правительства на какие либо территориальные уступки и в конце мая отправился в Швецию.

6 июня 1742 г. Нолькен прислал в лагерь фельдмаршала Ласси с унтер-офицером и барабанщиком известие о своем прибытии и письмо на имя Шетарди для пересылки в Москву. Унтер-офицер и барабанщик были помещены при команде конной гвардии в ставке генерал-майора Ливена. Но в тот же день среди гвардейских пехотных полков раздался крик: «К ружью! Шведы, шведы!» гвардейцы устроили настоящий мятеж и пытались линчевать шведских парламентеров и офицеров-иностранцев, находившихся на русской службе. С большим трудом Ласси и Кейту удалось подавить мятеж и спасти несчастных шведов. Виновные отделались весьма мягкими (для военного времени) наказаниями — 17 зачинщиков были сосланы в Сибирь или в дальние гарнизоны. Этот бунт хорошо показывает настроения, царившие в русской армии. В такой ситуации ни о каких уступках Швеции не могло идти и речи.

В aвгycтe армия Ласси окружила шведские войска у Гельсингфорса. Теперь шведская армия могла получать подкрепления только морем. Но и эта связь скоро прекратилась, так как шведский флот из-за нaчавшейся эпидемии ушел из Гельсинrфорса в Карлскрону, а эскадра Мишукова заперла шведскую армию с моря. В Гельсинrфорсе были заперты 17 тысяч шведов, русских же было там не более 17,5 тысячи. Тем не менее 24 aвгycтa командующий армией генерал Буснет капитулировал.

В январе 1743 r: в городе Або, захваченном русскими войсками, начались переговоры о мире. 7 августа 1743 г. в Або был подписан окончательный мирный договор. Согласно ему, к России отходила Кюменегордская губерния, то есть бассейн реки Кюмийоки с городами Фридрихсгамом и Вильманстрандом, а также rород Нейшлот (по фински Олавилинна) из провинции Саволакс.

В свою очередь, Петр Ульрих, герцог Голштейн-готторпский, в знак избрания его наследником российского престола отступится от тех требований, которые всегда выдвигало его герцогство (Голштейн) по отношению к Швеции.

А между тем в Европе с 1741 г. шла война за австрийское наследство. 20 октября 1740 г. скончался император Священной Римской империи Карл VI Габсбург. Еще в декабре 1724 г. он обнародовал так называемую Прагматическую санкцию, согласно которой, императорский титул должен был передаваться только членам семейства Габсбургов, причем даже по женской линии. И вот теперь австрийский престол должна была занять дочь Карла VI Мария Терезия. Однако Мария была младшей внучкой императора Леопольда I, а старшая — женой баварского курфюрста Карла Альберта.

И вот в 1741 г. Карл Альберт начинает войну против Марии-Терезии, а в начале следующего года он объявляет себя императором Священной Римской империи Карлом VII.

Любитель баталий, французский король Луи XV не мог удержаться от соблазна и послал войска на помощь Карлу VII. Его поддержал прусский король Фридрих II. Соответственно, главный противник Франции на море Британия приняла сторону Марии Терезии.

20 января 1745 г. умер «параллельный император» Карл VII, тем не менее война за австрийское наследство продолжалась. 4 июля 1745 г. Фридрих II наголову разбил войска Марии Терезии при Гогенфридберге, а затем разгромил Саксонию. В итоге в конце декабря 1745 г. между ним и Марией Терезией был подписан сепаратный мир. Мария Терезия уступала Пруссии Силезию, а Фридрих II за это признал ее супруга Франца I императором Священной Римской империи. С тех пор Пруссия держала нейтралитет в войне.

В декабре 1743 г. в Петербург вновь прибыл маркиз Шетарди. Он был вынужден покинуть северную столицу в середине 1742 г. по требованию Бестужева. Сейчас Шетарди желал склонить императрицу к союзу с Луи XV. Он дал взятку Лестоку, и лейб-медик стал «агентом влияния» Франции. Однако подкупить Бестужева не удавалось. 28 мая 1744 г. Шетарди писал в Версаль: «Совершенно невозможно договориться с Бестужевым, который охотно принес бы в жертву интересы России, если бы верил, что тем самым причиняет вред интересам Франции... Тот, кто руководит в России иностранными делами, — смертельный враг Франции»[30].

Переписка Шетарди велась, естественно, шифром, а французские шифры в те годы были лучшими в мире. И тем не менее Бестужеву удавалось читать их. Алексей Петрович еще в октябре 1741 г. в дополнение к другим должностям был назначен главным директором почт. Им была разработана специальная технология перлюстрации дипломатической почты. Бестужев подобрал великолепных специалистов — «печатнорезчика» Купи и шифровальщика Христьяна Гольбаха (1690—1764). Гольбах был профессором математики питерской Академии наук, автором ряда статей о решении дифференциальных уравнений, превращении расходящихся рядов в сходящиеся и т.п. По просьбе Бестужева Елизавета Петровна 18 марта 1742 г. подписывает именной указ о назначении Гольбаха на «особливую должность». В итоге Гольбах получил чин статского советника и жалованье — 1500 рублей. (Чин статского советника соответствовал в армии генерал-майору.)

Гольбах работал не покладая рук. Так, только с июля по декабрь 1743 г. он дешифровал 61 письмо «министров[31] прусского и французского дворов». Работа Гольбаха была достойно оценена императрицей.

С 1744 г. он получал новое жалованье — 2000 рублей, а в 1760 г. был пожалован в тайные советники — третий класс по табелю, соответствовавший генерал-полковнику, и жалованье в 4500 рублей.

Шетарди, уверенный в надежности своих шифров, крайне неосторожно высказывался о женских слабостях императрицы: «Слабость сей принцессы, во всяком случае, довольно доказуется, и такую она леность к делам имеет, что для избежания труда думать она лучше любит мнение ее министра принимать». Писал Шетарди и о «сладострастной летаргии и плотских похотях», в которые погрузилась Елизавета, о «настоящей ненависти» ее «ко всем делам», о «нетвердости мыслей ее» и «непостоянстве», что мешало иметь с ней «серьезный разговор», что она «никогда не размышляет»[32].

Поначалу Елизавета не поверила вице-канцлеру, и тогда Бестужев произвел дешифровку писем в ее присутствии. Императрица пришла в бешенство. На рассвете 6 июня 1744 г. в дом маркиза прибыл сам начальник Тайной канцелярии А. Ушаков и зачитал «Записку...», согласно которой, Шетарди приказывалось собраться в 24 часа и, «ни с кем не прощаясь», покинуть пределы империи.

Объективности ради надо сказать, что вице-канцлер Бестужев не был рыцарем без страха и упрека, как его представляют сейчас некоторые преуспевающие беллетристы. Он брал взятки, и немалые, но у послов Австрии и Пруссии.

Так, благодаря огромной сумме, выплаченной вице-канцлеру, 22 мая (2 июня) 1746 г. в Петербурге был подписан секретный договор между Россией и Австрией (имеется в виду правительство Марии Терезии). А 29 декабря того же года Елизавета Петровна собрала в Зимнем дворце совещание, на котором был составлен план кампании.

Тридцатитысячное русское войско, по мнению фельдмаршала Ласси, должно было действовать на Рейне вместе с союзниками. По плану кампании, «войско должно было выйти из Курляндии и двигаться через Литву и Польшу на Краков, в Силезию одной дорогой, разделяясь на три колонны, по маршруту, предложенному австрийским посланником бароном Бретлаком. Войско должно было двигаться 162 мили по территории Польши в течение не менее трех месяцев, учитывая, что каждый третий день будет отдыхом. На содержание корпуса выдавалась сумма вдвое больше внутренних цен, итого выходило 145 525 рублей 83 копейки. Следовательно, надо было требовать у английского двора уплаты вперед 150 тысяч ефимков наличными деньгами, чтобы для подготовки провизии и фуража в Литву и Польшу до вступления туда русского войска отправить нарочных комиссаров. Если же эта сумма английскому двору покажется слишком большой, то пусть тогда англичане пришлют своих комиссаров, которые будут заготавливать и выдавать войску провизию и фураж. В землях австрийской императрицы продовольствие войскам также должно быть приготовлено от английского двора или от Марии Терезии, по их соглашению. Войско отпускалось на два года, считая с выступления его за границу. Если мир будет заключен до этого срока, то войско будет отпущено в Россию раньше».

В январе 1742 г. главнокомандующим русской экспедиционной армии был назначен генерал-фельдцейхмейстер князь В.А. Репнин.

15 марта 1748 г. 37-тысячная армия Репнина выступила в поход. В германские порты на Балтике прибыло 60 русских галер для поддержки войск с моря и их снабжения. Войска должны были войти в район Рейна — Мозеля.

В июле русская армия вступила во Франконию. Людовик XV вновь не пожелал драться с русскими, и в апреле 1748 г. в Ахене (Аахене) открылся международный конгресс, результатом которого стало подписание 18 октября 1748 г. Ахенского мира. По его условиям, был подтвержден Дрезденский мир 1745 года, то есть передача Силезии Пруссии. Три итальянских герцогства — Парму, Пьяченду и Гуастелу (Гвасталу) — Австрия передала испанского инфанту Филиппу, а часть Миланского герцогства — Сардинии.

Ну, а Россия? Россия получила дырку от бублика, конечно, если не считать удовлетворенных амбиций матушки Елизаветы Петровны.

Фавориты и министры, правившие Россией от имени императрицы Елизаветы Петровны, по-прежнему втягивали страну в чуждый ей конфликт на территории Германии.

Позже царские и советские историки придумают «обоснование» для этой глупой войны, суть которых сводится к тому, что «Россия вступила в эту войну с целью устранить опасность установления прусской гегемонии в Центральной Европе. Прусская агрессия угрожала не только Австрии, но также Саксонии и России»[33]. Увы, толковых объяснений этому не приводит ни Л.Г. Бескровный, ни иные историки.

На самом деле перед Россией стояли две жизненно необходимые задачи. Во-первых, требовалось ликвидировать огромную Дикую Степь и устранить татарскую угрозу Центральной России, а затем получить выход в Средиземное море, а во-вторых, освободить Правобережную часть Малой России и Белую Русь от гнета польских панов. Причем последнюю задачу нужно было решать срочно — магнаты Речи Посполитой проводили жесткую политику полонизации населения и искоренения православной церкви. Еще при Петре Великом Правобережье могло само упасть к ногам царя, но русские власти не только не поддержали борьбы казачества с панами, но и всеми силами сдерживали ее.

Наконец, у России были и второстепенные задачи — освоение берегов Тихого океана и укрощение среднеазиатских кочевников.

Участие же в германских войнах ничего не давало России, а лишь отрывало ее ресурсы от решения национальных задач.

Почему же тянуло в Европу всяких там Бестужевых-Ркжиных, Воронцовых, Шуваловых и др.? Во-первых, огромные взятки, регулярно выдаваемые послами Англии, Франции и Австрии. Ну, а во-вторых, европейские дела для них были придворной политической игрой, в ходе которой можно свалить конкурента и получить от императрицы новый чин и новые поместья.

Кстати, об императрице. Елизавета унаследовала от отца лишь страсть к Бахусу и Венере. Умственные же способности она унаследовала от матери-чухонки.

В Елизавете Петровне непостижимым образом сочетались набожность, строгое соблюдение всех церковных постов и обрядов, частые поездки на богомолье со страстью к балам, маскарадам, охотам, катанию с гор летом на роликовых тележках, а зимой — на санях. Но главным в ее жизни были фавориты.

И вот царице начали нашептывать гадости про прусского короля Фридриха II. Честно говоря, и без наговоров он внушал неприязнь подобным дамам. Фридрих терпеть не мог женщин и попов, и их не допускали к нему во дворец, за исключением каких-либо особо важных церемоний. Король был энциклопедически образован, много писал — интересно, но очень едко.

У Фридриха не было ни малейшего желания ссориться с Россией, с которой у него не было ни спорных проблем, ни даже общей границы. В августе 1754 г. в Берлине проездом оказался Лейтрум — подполковник русской службы. Король пригласил его во дворец Сан-Суси и в конфиденциальной беседе попросил сообщить кому следует в Петербурге, что он, Фридрих, «к ее Особе [Елизавете. — А.Ш.] всегда имел совершенное почтение, каково подлежит высоким и преславным Ее добродетелям и качествам». Далее король заявил, что «не желает более как восстановления между двумя дворами доброго согласия и получения по-прежнему себе дружбы Ее Величества Императрицы... Повторял он мне высокопочитание свое к священной Ее Величества Особе и к удивлению достойным Ее высоким качествам, оказывая при том и собственное свое желание о восстановлении доброго согласия... Его Величество прибавил к тому еще сие, что завещание Петра Великого есть неоспоримое доказательство, что польза России велит быть в согласии с Пруссией; что для себя он ничего не требует... что он весьма б рад был, ежели б ему позволено было послать сюда в тайне кого-нибудь, который бы мог изъявить его намерение...»[34].

10 сентября 1754 г. Лейтрум подал запись разговора с Фридрихом, но не императрице, а вице-канцлеру М.И. Воронцову. Дошла ли записка до Елизаветы, неизвестно, скорей всего — нет. Зато ей со всех сторон нашептывали, мол, прусский король о забавах вашего величества отозвался так-то и так-то. Обидчивая Елизавета насмерть возненавидела Фридриха.

Объективности ради стоит отметить, что аналогичная картина происходила и в Версале. Австрийскому канцлеру Кауницу и его дипломатам удалось убедить маркизу де Помпадур, что безбожник Фридрих сочиняет о ней фривольные стишки и всячески издевается над ее поведением.

Кстати, тот же Кауниц высказался о России: «...так как политика этого государства истекает не действительных его интересов, но зависит от индивидуального расположения отдельных лиц, то невозможно строить на ней продолжительную систему»[35].

Итак, три милые дамы — Мария Терезия, мадам де Помпадур и Елизавета Петровна — страстно хотели воевать со зловредным Фридрихом.

Что же касается Англии, то ее короля Георга II гораздо более интересовало его наследственное владение в Германии — Ганновер, нежели сама «владычица морей». По приказу короля британские дипломаты дали взятку канцлеру Бестужеву-Рюмину, и тот 19 (30) сентября 1755 г. в Петербурге подписал так называемую субсидную конвенцию сроком на четыре года. По условиям этой конвенции, Россия обязывалась в обмен на единовременную британскую субсидию в 500 тысяч фунтов стерлингов выставить 55-тысячный корпус и до 50 галер в случае нападения на Англию или ее союзников. Статья 5 распространяла обязательства России и на Ганновер. Конвенция предусматривала, что Англия должна выплачивать России по 100 тысяч фунтов стерлингов ежегодно на содержание русского корпуса на границе еще до начала военных действий — «диверсии». Но вот что интересно: из текста «субсидной конвенции» было неясно, против кого же она направлена.

О том, стоит ли какой-то Ганновер жизней нескольких десятков тысяч русских солдат, ни Бестужев-Рюмин, ни сама Елизавета и не думали. Тем временем «скоропостижный» Фридрих узнал о «субсидной конвенции» и предложил Георгу II гарантировать безопасность Ганновера всего за каких-то 20 тысяч фунтов стерлингов, а в обмен потребовал военную помощь Англии в случае вторжения «иностранной державы» в Германию. В итоге 16 января 1756 г. Англия и Пруссия заключили Вестлинстрескую конвенцию, фактически это был военный союз.

Ряд западных историков назвали 16 января 1756 г. днем «дипломатической революции». Действительно, рухнула вся система европейских союзов. Примирились Бурбоны и Габсбурги, враждовавшие с XVI века. 2 мая 1756 г. в Версале был заключен военный союз между Францией и Австрией.

Когда британский посол в Вене Кейт заметил Марии Терезии, что союз с Францией есть нарушение прежних дружественных отношений Австрии и Англии, то императрица с жаром ответила: «Не я покинула старую систему, но Англия покинула и меня, и систему, когда вступила в союз с Пруссиею. Известие об этом поразило меня, как громом. Я и король прусский вместе быть не можем, и никакие соображения в мире не могут меня побудить вступить в союз, в котором он участвует. Мне нельзя много думать об отдаленных землях, пришлось ограничиться защитою наследственных владений, и здесь я боюсь только двух врагов: турок и пруссаков. Но при добром согласии, которое теперь существует между обеими императрицами, оне покажут, что могут себя защитить и что нечего им много бояться и этих могущественных врагов»[36].

Что же касается второй императрицы, то Елизавета Петровна, несмотря на протесты Бестужева, еще 14 марта 1756 г. разорвала «субсидную конвенцию» с Англией.

Подробный рассказ о ходе Семилетней войны выходит за рамки нашего повествования. Здесь лишь скажу, что, несмотря на то что Франция и Россия были союзницами, отношения между ними оставляли желать лучшего. Луи XV упорно желал видеть русских в роли пушечного мяса и был категорически против любых территориальных приобретений России. Естественно, что объявление Елизаветой Петровной Восточной Пруссии русской губернией вызвало бурю возмущения в Париже. Но пока Фридрих бил французов, Луи приходилось ограничиваться мелкими пакостями России.

Смерть русской императрицы спутала европейским политикам все карты.

25 декабря 1761 г. после двух суток агонии Елизавета Петровна скончалась. Перед смертью императрица потребовала от сената обещание не заключать мира с Пруссией без участия союзников. Однако через несколько часов после смерти тетушки Петр III отправил своего любимца Андрея Гудовича в Берлин с известием о своем восшествии на престол и с предложением Фридриху II «доброго согласия и дружбы». Ко времени приезда Гудовича в Берлин король находился в Бреславле. 31 января 1762 г. Фридрих получил весть о приезде посла Петра III и о содержании его грамоты. «Благодарение небу, — писал король своему брату Генриху, — наш тыл свободен». «Голубица, принесшая масличную ветвь в ковчег» — Гудович — был приглашен в Бреславль и принят с распростертыми объятиями.

28 января 1762 г. Фридрих отвечал Петру: «Особенно я радуюсь тому, что ваше императорское величество получили ныне ту корону, которая вам давно принадлежала не столько по наследству, сколько по добродетелям и которой вы придадите новый блеск».

Петр III начал в одностороннем порядке освобождать прусских пленных и велел передать немцам часть больших запасов зерна, собранных в русских магазинах и предназначенных для кампании 1762 года.

Новый британский премьер-министр, лорд Бьют, не зная о пресмыкании Петра III перед Фридрихом, отправил новому русскому императору письмо, в котором обещал заставить своего союзника, то есть прусского короля, отдать России все германские области, которые запросит Петр III. Взамен Бьют просил, чтобы Россия осталась в составе коалиции против Фридриха. Теперь король потерял своего последнего серьезного союзника. Однако Петр не ответил лорду, а переслал оригинал письма Фридриху.

24 апреля (5 мая) 1762 г. канцлер Воронцов и полковник Гольц подписали мирный договор между Россией и Пруссией, подготовленный Фридрихом II.

Договор объявлял прекращенным состояние войны между Россией и Пруссией. Русский император объявлял себя гарантом мира в Европе, и в Германии особенно.

Россия без каких-либо компенсаций возвращала Пруссии в течение трех месяцев все свои завоевания: Восточную Пруссию, Померанию, Силезию, эвакуировала свою администрацию и войска из этих областей.

Россия предоставляла часть своих войск в пользу Пруссии, чтобы она могла победить Австрию.

Россия обещала помирить Пруссию со Швецией без ущерба для Пруссии.

Правление Петра III пришлось явно не по душе большинству столичного дворянства. Его жена Екатерина вела себя крайне скромно и осторожно, тем не менее ее популярность росла как среди офицеров гвардии, так и среди высшего чиновничества. Французский посол, барон Бретейль сообщал в Версаль 18 января 1762 г.: «Императрица пребывает в самом униженном состоянии, и с ней обходятся с ярко выраженным пренебрежением,.. Она едва выносит поведение императора по отношению к себе, равно как и высокомерное обхождение м-ль Воронцовой... Я нисколько не буду удивлен, если эта государыня, известная своим мужеством, рано или поздно склонится к каким-либо крайним мерам. Мне известны ее друзья, которые пытаются ее утешать, но которые могли бы ради нее пойти на все, если бы она этого захотела»[37].

Луи XV правильно оценил положение дел в Петербурге, и 21 марта 1762 г. (н.ст.) послу была отправлена инструкция, где говорилось: «Хотя императрица не имеет никакого кредита и не оказывает никакого видимого влияния на дела, необходимо поддерживать с ней добрые отношения, но делать это нужно весьма осмотрительно и тайно. Если бы произошел переворот, то только в пользу ее сына, особенно если принца Ивана уже нет в живых, как вас в этом уверяют»[38].

Увы, скромница Екатерина брала крупные суммы у иностранных дипломатов еще в бытность цесаревной. Одним из ее постоянных спонсоров был британский посол сэр Генбюри Вильяме. Сохранились лишь две расписки, подписанные великой княгиней, на общую сумму в 50 тысяч рублей, помеченные 21 июля и 11 ноября 1756 г. И заем 21 июля был, очевидно, не первый, так как, испрашивая его, Екатерина писала банкиру Вильямса: «Мне тяжело опять обращаться к вам».

У старого дипломата оказался 24-летний красавец секретарь — Станислав Понятовский. Кто кого уложил в постель — вопрос спорный, но сей факт был налицо. Позже Понятовский напишет о предмете своей любви: «...она недавно лишь оправилась после первых родов и находилась в том фазисе красоты, который является наивысшей точкой ее для женщин, вообще наделенных ею. Брюнетка, она была ослепительной белизны; брови у нее были черные и очень длинные; нос греческий, рот, как бы зовущий поцелуи, удивительной красоты руки и ноги, тонкая талия, рост, скорей, высокий, походка чрезвычайно легкая и в то же время благородная, приятный тембр голоса и смех, такой же веселый, как и характер, позволявший ей с одинаковой легкостью переходить от самых шаловливых игр к таблице цифр, не пугавших ее ни своим содержанием, ни требуемым ими физическим трудом».

Надо полагать, что в антрактах между «шаловливыми играми» Стась и Като не переходили к игре в «крестики-нолики» или «морской бой». Таблица цифр — это цифровые коды, и цесаревна, как видим, совмещала функции Штирлица и Кэт, то есть сама собирала информацию и сама шифровала.

Сложные политические интриги заставили Вильямса в октябре 1757 г. покинуть Петербург, а в июле 1758 г. Понятовский был пойман с поличным в Ораниенбаумском дворце при посещении цесаревны. Самое интересное, что сие происшествие лишь позабавило мужа Екатерины. Великий князь усадил его за стол, и они пропьянствовали до утра. Зато Елизавету скандальная ситуация вывела из себя, и она выслала Понятовского.

Но вернемся к началу лета 1762 г. Как мы уже знаем, посол Бретейль знал о возможности переворота, но по неясным причинам решил покинуть Петербург и вернуться на родину. Узнав о сборах Бретейля, Екатерина отправила к нему своего доверенного человека — пьемонтца Одара. Тот намекнул послу на возможности переворота и попросил денег на реализацию этого благого намерения, а конкретно — 60 тысяч рублей.

Посол ответил уклончиво, сославшись на кредо своего короля не вмешиваться во внутренние дела других государств. При этом Бретейль заявил, что такую крупную сумму он не вправе выдать без разрешения короля и хорошо бы ему иметь хоть какой-то документ с просьбой о выдаче денег. Посол вполне удовлетворился бы даже документом, написанным аллегорическим языком: «Я поручила подателю этой записки пожелать вам счастливого пути и попросить вас сделать несколько небольших закупок, которые прошу вас доставить мне как можно скорее»[39].

26 июля (н.ст.) Бретейль покинул Петербург, оставив вместо себя секретаря посольства Беранже. Перед отъездом барон нанес визит Екатерине, взял от нее письма для Стася Понятовского, но денег так и не дал.

После отъезда Бретейля Одар вручил Беранже записку: «Покупка, которую мы хотим сделать, будет, несомненно, сделана, но гораздо дешевле; нет более надобности в других деньгах»[40].

Больше до самого момента переворота Екатерина не общалась с французскими дипломатами.

28 июня 1762 г. гвардия устраивает в Петербурге переворот в пользу Екатерины. Значительную роль в перевороте играют братья Орловы, приобретшие затем большую власть при дворе. Свергнутый император был под арестом доставлен в местечко Ропшу, под Петербургом, где вскоре скончался от «геморроидальных колик».

Получив известие о перевороте в Петербурге, Понятовский засобирался к любимой. Но уже 2 июля 1762 г. Екатерина II пишет ему: «Убедительно прошу вас не спешить приездом сюда, потому что ваше пребывание при настоящих обстоятельствах было бы опасно для вас и очень вредно для меня».

Ровно через месяц Екатерина отправляет второе письма: «Я отправляю немедленно графа Кейзерлинга послом в Польшу, чтобы сделать вас королем, по кончине настоящего [короля] и в случае, если ему не удастся это по отношению к вам, я желаю, чтоб [королем] был князь Адам[41]. Все умы еще в брожении. Я вас прошу воздержаться от поездки сюда из страха усилить его».

Наконец 27 апреля 1763 г. откровенность императрицы доходит до предела, и она пишет Понятовскому: «Итак, раз нужно говорить вполне откровенно и раз вы решили не понимать того, что я повторяю вам уже шесть месяцев, это то, что, если вы явитесь сюда, вы рискуете, что убьют обоих нас».

Власть Екатерины действительно очень непрочна. Она боится и ревности Орловых, а еще больше — негативной реакции русского дворянства, не желающего видеть поляка да и вообще иностранца ни временщиком типа Бирона, ни тем более русским царем.

С самого начала царствования Екатерины русско-французские отношения сильно испортились из-за польского вопроса. Собственно, на отношения двух наших стран польская проблема негативно влияет уже 500 с лишним лет, то обостряясь, то затихая.

В конце 50-х годов XVIII века король Август III стал хворать, и польские магнаты загодя начали думать о его преемнике. Естественно, что сам король мечтал передать свой трон сыну — курфюрсту Саксонскому, так сказать, сохранить традицию. Во главе саксонской партии были премьер-министр Бриль и его зять, великий маршал, коронный граф Мнишек, а также могущественный клан магнатов Потоцких.

Против них выступал клан князей Чарторыских[42]. Этот многочисленный клан в Польше стали называть Фамилией еще в 20—30-х годах XVIII века. Чарторыские, по польской версии, происходили от сына великого князя Ольгерда Любарта, а по русской — от другого сына Ольгерда Черниговского, князя Константина. Прозвище свое они получили от имения Чарторыск на реке Стырь на Волыни. Первые пять поколений Чарторыских были православными, но князь Юрий Иванович, по одним данным, в 1622 г., а по другим — в 1638 г. перешел в католичество.

Чарторыские предлагали осуществить ряд реформ в Польше, причем главной из них должен был стать переход всей полноты власти к Фамилии. Они утверждали, что новым королем должен быть только Пяст. Утверждение это было сплошной демагогией. Законные потомки королевской династии Пястов вымерли несколько столетий назад, а те же члены Фамилии никакого отношения к Пястам не имели. Однако в Петербурге делали вид, что не разбираются в польской генеалогии, и называли Пястом любого лояльного к России магната. Между прочим, и матушка Екатерина II по женской линии происходила от Пястов. Ее дальний предок, германский князь Бернхард III был женат на Юдите, дочери краковского князя Мешко III Старого, умершего в 1202 г.

К Чарторыским примкнул и Станислав Понятовский (1676— 1762) — воевода Мазовецкий и каштелян Краковский.

Стась Понятовский Старший, как и подавляющее большинство польских магнатов, не имел ни моральных принципов, ни политических убеждений, а действовал исключительно по соображениям собственной выгоды. Ради корысти он в начале века примкнул к королю Лещинскому и даже участвовал в Полтавском сражении, естественно, на стороне шведов. Затем Понятовский бежал вместе со шведским королем в Турцию, где они оба подстрекали султана к войне с Россией. Убедившись, что дело Лещинского проиграно, Понятовский поехал мириться с королем Августом II.

Последующей удачной карьере хорошо способствовала женитьба Станислава Понятовского на дочери Казимира Чарторыского — литовского подканцлера и каштеляна Виленского. Сразу после смерти короля Августа II Стась попытался было пролезть в короли. По сему поводу русский посол в Варшаве Левенвольде отписал в Петербург: «...избрание королем Станислава Понятовского опаснее для России, чем избрание Лещинского».

Вскоре Понятовский сообразил, что королем ему не бывать, но удержаться от активной политической игры не смог да и в придачу «поставил не на ту лошадь». В итоге Понятовский оказался в осажденном русскими Данциге вместе со своим давним приятелем Лещинским.

После утверждения Августа III на престоле Станислав Понятовский примкнул к «русской партии», возглавляемой Фамилией. В 1732 г. у Станислава Понятовского родился сын, также названный Станиславом. Уже известный нам Станислав Младший, будучи наполовину Понятовским, а наполовину Чарторыским, быстро делал карьеру и еще подростком получил чин «литовского стольника».

Большую часть времени Станислав Младший проводил не в Польше, а в столице Саксонии — Дрездене, при дворе короля Августа III. Там юный плейбой приглянулся сэру Генбюри Вильямсу — английскому послу при саксонском дворе. В 1755 г. Вильямса назначают английским послом в Петербурге, и он берет с собой двадцатитрехлетнего Станислава.

1 февраля 1763 г. в Петербург поступили сведения об ухудшении здоровья Августа III. Через два дня по указанию царицы был созван совет с участием канцлера М.И. Воронцова, вице-канцлера A.M. Голицына, Н.И. Панина, А.П. Бестужева-Рюмина и М.Н. Волконского. Престарелый граф Бестужев-Рюмин попытался агитировать за сына Августа III Карла, но большинство членов совета, а главное, сама Екатерина, были за избрание в короли Пяста. Совет постановил сосредоточить тридцать тысяч солдат на границе с Речью Посполитой, а еще пятьдесят тысяч держать наготове.

В Версале считали Речь Посполитую почти французской провинцией. При этом и Луи XV, и его дипломаты плохо разбирались в польских делах и не могли даже выработать единую политическую линию. Так, граф Шуазель-Пролен и барон Бретейль считали, что надо пересмотреть неписанную конституцию Речи Посполитой и резко укрепить королевскую власть, а также ликвидировать знаменитые права вето (le ferum veto), благодаря которым любой мог заблокировать решение сейма. Однако сам король и его окружение считали необходимым оставить все как есть.

17 марта 1763 г. (н.ст.) Луи XV написал: «Относительно будущих королевских выборов в Польше я больше всего желаю, чтоб поляки были свободны в своем выборе; потом желаю, чтобы выбран был один из братьев дофины (один из саксонских принцев), преимущественно Ксаверий. Если поляки возьмут принца Конти, я противиться не буду. Другие принцы нашего дома не пригодны»[43].

5 октября 1763 г. наконец-то умер король Август III. «Не смейтесь мне, что я со стула вскочила, как получила известие о смерти короля Польского; король Прусский из-за стола вскочил, как услышал», — писала Екатерина Панину

Гетман Браницкий привел в боевую готовность коронное (польское) войско, к которому присоединились саксонские отряды. В ответ Чарторыские обратились прямо к императрице с просьбой прислать им на помощь две тысячи человек конницы и два полка пехоты.

К тому времени в Польше имелись лишь небольшие отряды русских (полторы — две тысячи человек), охранявшие магазины (склады), оставшиеся после Семилетней войны. Эти силы было решено собрать и двинуть к резиденции коронного гетмана в Белостоке. Русский посол в Польше князь Н.В. Репнин писал графу Н.И. Панину: «Правда, что этого войска мало, но для Польши довольно; я уверен, что пять или шесть тысяч поляков не только не могут осилить отряд Хомутова, но и подумать о том не осмелятся».

В начале апреля 1763 г. в Польшу были введены новые части. Первая колонна под командованием князя М.Н. Волконского двигалась через Минск, а вторая, под командованием князя М.И. Дашкова (мужа знаменитой Екатерины Дашковой), шла через Гродно.

10 (21) апреля 26 польских магнатов подписали письмо Екатерине II, в котором говорилось: «Мы, не уступающие никому из наших сограждан в пламенном патриотизме, с горестию узнали, что есть люди, которые хотят отличаться неудовольствием по поводу вступления войск вашего императорского величества в нашу страну и даже сочли приличным обратиться с жалобою на это к вашему величеству. Мы видим с горестию, что законы нашего отечества недостаточны для удержания этих мнимых патриотов в должных пределах. С опасностию для нас мы испытали с их стороны притеснение нашей свободы, именно на последних сеймиках, где военная сила стесняла подачу голосов во многих местах. Нам грозило такое же злоупотребление силы и на будущих сеймах, конвокационном и избирательном, на которых у нас не было бы войска, чтоб противопоставить его войску государственному, вместо защиты угнетающему государство, когда мы узнали о вступлении русского войска, посланного вашим величеством для защиты наших постановлений и нашей свободы. Цель вступления этого войска в наши границы и его поведение возбуждают живейшую признательность в каждом благонамеренном поляке, и эту признательность мы сочли своим долгом выразить вашему императорскому величеству».

В числе подписей были имена епископа куявского Островского, епископа плоцкого Шептицкого, Замойского, пятерых Чарторыских (Августа, Михаила, Станислава, Адама и Иосифа), Станислава Понятовского, Потоцкого, Лобомирского, Сулковского, Соллогуба, Велепольского.

Комментарии к этому призыву, я думаю, совершенно излишни.

31 марта (11 апреля) 1764 г. в Петербурге были подписаны русско-прусский оборонительный трактат и секретная конвенция относительно Польши. В соответствии с третьим артикулом трактата, Пруссия обязывалась выплачивать России ежегодные субсидии в 400 тысяч рублей в случае ее войны с Турцией или Крымом. Екатерина и Фридрих договорились избрать королем Станислава Понятовского, что и было зафиксировано в конвенции. Стороны договорились сохранять «вплоть до применения оружия» действующие «конституцию и фундаментальные законы» Польши, совместно выступили за возвращение диссидентам «привилегий, вольностей и преимуществ, которыми они ранее владели и пользовались как в делах религиозных, так и гражданских».

Замыслам Екатерины и Фридриха способствовала и смерть 6 декабря 1763 г. сына короля Августа III, Карла Августа. Младшему же сыну покойного короля Фридриху Августу исполнилось только 13 лет, и избрание королем его было маловероятно. Главным противником Станислава Понятовского мог стать только гетман Браницкий.

В июне 1764 г. закончился конвокационный сейм. На нем была создана польская генеральная конфедерация, которая соединилась с литовской. Маршалком коронной конфедерации избрали князя Чарторыского, воеводу русского. Сейм постановил при королевских выборах не допускать иностранных кандидатов, выбран мог быть только польский шляхтич по отцу и матери, исповедующий римско-католическую веру.

С 5 (16) по 15 (26) августа 1764 г. тихо прошел избирательный (аукционный) сейм. Граф Понятовский был единогласно избран королем под именем Станислав Август IV. Паны этим были крайне удивлены и говорили, что такого спокойного избрания никогда не бывало. В Петербурге тоже сильно обрадовались, Екатерина писала Панину: «Поздравляю вас с королем, которого мы сделали».

В сентябре Репнин приступил к выплате гонораров. Королю Стасю он выдал 1200 червонцев, но тут вмешалась Екатерина и прислала еще 100 тысяч червонцев. Август Александр Чарторыский получил от Репнина 3 тысячи червонцев. Примасу Польши обещали 80 тысяч, но пока выдали лишь 17 тысяч. Персонам помельче и давали соответственно. Так, шляхтич Огинский получил на содержание своей частной армии всего только 300 червонцев.

Россия и Пруссия сразу же признали нового польского короля. Англия, Франция и Турция тянули время, показывая свое недовольство результатами выборов. Лишь весной 1766 г. Франция восстановила в полном объеме дипломатические отношения с Речью Посполитой.

Чтобы иметь повод для постоянного вмешательства в польские дела, Екатерина II и Фридрих II решили взять под защиту польских диссидентов. Через 200 лет этот прием используют США и страны Западной Европы для вмешательства во внутренние дела СССР. Но если в СССР шла речь о политических диссидентах, то в Польше имелись лишь религиозные диссиденты — православные и протестанты. Причем православными были белорусы и малороссы, протестантами — в основном, немцы.

Гонения на православных и протестантов продолжались уже много веков. И в чем-то знаменательно, что в 1653 г. посол царя Алексея Михайловича, князь Борис Александрович Репнин потребовал от польского правительства, чтобы «православным русским людям вперед в вере неволи не было и жить им в прежних вольностях». Польское правительство не согласилось на это требование, и следствием этого стало отделение Малороссии. Через сто с небольшим лет посол императрицы, его праправнук Николай Васильевич Репнин предъявил те же требования, получил отказ, и следствием этого стал первый раздел Польши.

23 сентября 1767 г. в Варшаве начался внеочередной сейм, который должен был хотя бы частично уравнять в правах католиков и диссидентов. Репнину удалось склонить короля Станислава к позитивному решению вопроса. Русские войска, не покидавшие Польши со времени избрания Станислава, были стянуты к Варшаве.

21 февраля 1768 г. сейм утвердил предоставление православным и протестантам свободы совести и богослужения, избавление их от юрисдикции католических судов, частичное уравнение в гражданских правах представителей всей конфессий. Разумеется, о полном равенстве конфессий речи не было. Католицизм по-прежнему считался государственной религией. Переход из католичества в другую веру считался уголовным преступлением и т.д.

Недовольные паны собрались в начале 1768 г. в городке Баре, в 60 верстах к западу от Винницы, и создали там конфедерацию. Они выступали против решения сейма о диссидентах. Во главе конфедерации стали подкоморий Розанский Красинский и известный адвокат Иосиф Пулавский.

Польские паны попытались пополнить ряды своих войск за счет казаков Правобережной Малороссии. Однако в подавляющем большинстве казаки попросту разбежались.

Осенью 1768 г. в Париж для переговоров с французскими властями об оказании помощи барским конфедератам прибыл епископ Каменецкий. Об этом сразу же стало известно в Петербурге. Поверенный в делах России Н.К. Хотинский 23 октября 1768 г. докладывал императрице: «Приехав сюда 15-го числа сего месяца по новому штилю, нашел я уже здесь епископа Каменецкого. Зная его как сторонника конфедеративной партии, посчитал я поспешный его сюда приезд подозрительным. Почему искал я спознать о поступках его и открыл, что он имел с министерством здешним конференцию, на которой будто бы просил денег на содержание конфедератов, и якобы оные ему обещаны»[44].

Хотинский не ошибся — Луи XV действительно выделил Каменецкому три миллиона ливров. Король заявил, что хотел бы видеть на польском престоле не Станислава Понятовского, а своего родственника, принца Конде, положение которого укрепил бы браком с одной из дочерей императрицы Марии Терезии.

По распоряжению короля французскому дипломатическому представителю в Данциге Жерару была направлена специальная инструкция. Там говорилось, что полякам надо прямо заявить, что «жалкие и бессвязные действия польской нации, которая сама не умеет помочь себе, не дают и друзьям ее средств помочь ей... Вы должны говорить, что полякам надобно согласиться между собой, уговориться с татарами и турками, которые взялись за оружие в интересах республики. Патриоты должны чувствовать, что с этих пор только от оружия должны зависеть спасение, независимость, самое существование республики. В настоящих обстоятельствах самый главный предмет — это делать всевозможное зло русским, не стесняясь каким-нибудь временным неудобством, могущим от этого произойти. Эта политика составляет часть великих видов, входящих в настоящую систему короля... Легкомыслие поляков, их несогласие между собой, их народный характер не позволяют надеяться с их стороны на усилие против России, сколько-нибудь значительное; мы можем полагаться только на турок и татар, и все наши советы и виды должны иметь целью облегчение успеха последних»[45].

Одновременно французский посол в Стамбуле граф Вержен развил бурную деятельность, чтобы втянуть Турцию в войну с Россией. Благодаря французским интригам султан сменил ряд миролюбиво настроенных высших чиновников. 25 августа 1768 г. был сменен великий визирь, а 14 сентября — рейс-эфенди (министр иностранных Дел).

Зверства барских конфедератов против православного населения Малороссии спровоцировали восстания гайдамаков. И тогда гордые ляхи обратились за помощью к... Екатерине. По ее приказу генерал Кречетников подавил восстание. Тем не менее оно имело неожиданные последствия. Отряд гайдамаков под началом сотника Шило захватил местечко Балта на турецко-польской границе. Границей была мелкая речка Кодыма, которая отделяла Балту от турецкой деревни Галта. Шило погостил четыре дня в Балте, вырезал всех поляков и евреев и отправился восвояси. Однако евреи и турки из Галты ворвались в Балту и в отместку начали громить православное население. Услышав об этом, Шило вернулся и начал громить Галту. После двухдневной разборки турки и гайдамаки помирились и даже договорились вернуть все, что казаки награбили в Галте, а турки — в Балте. И самое интересное, что большую часть вернули. Все это могло остаться забавным историческим анекдотом, если бы турецкое правительство не объявило бы гайдамаков регулярными русскими войсками и не потребовало бы очистить от русских войск Подолию, где они воевали с конфедератами.

Кроме того, французские дипломаты постарались уверить окружение султана в том, что Екатерина II желает вступить в брак со Станиславом Понятовским и объединить Польшу с Россией. Косвенным подтверждением этой фальшивки служила интимная связь Екатерины и Станислава до 1758 г., когда она была цесаревной, а он — послом. Разумеется, никаких реальных оснований сия фальшивка не имела. Екатерина как женщина уже давно не нуждалась в Понятовском, а Екатерину — императрицу такой брак привел бы к катастрофе.

25 сентября посол Обрезков и одиннадцать человек его свиты были арестованы, под улюлюканье толпы проведены через весь Стамбул и заключены и Семибашенный замок. Это был турецкий способ объявления войны.

Тем временем гражданская война в Польше усилилась. Русские контролировали только крупные города и военные лагеря. Польские паны, и в мирное время игнорировавшие закон, теперь открыто грабили население. Единого командования над отрядами конфедератов фактически не было. Австрия довольствовалась тем, что давала убежище конфедератам, Франция же хотела оказать им более деятельную помощь. В 1768 г. первый министр Людовика XV, герцог Шуазёль отправил к конфедератам на границу Молдавии драгунского капитана Толе-са. Тот прибыл со значительной суммой денег, но, познакомившись с конфедератами поближе и оценив обстановку, решил, что для Польши уже ничего сделать нельзя и не стоит тратить французские деньги, а потому собрался вернуться во Францию. Опасаясь, что письмо его к герцогу Шуазёлю о принятом решении попадет в руки полякам, Толес писал: «Так как я не нашел в этой стране ни одной лошади, достойной занять место в конюшнях королевских, то возвращаюсь во Францию с деньгами, которых я не хотел употребить на покупку кляч».

В 1770 г. Шуазёль отправляет в Польшу знаменитого искателя приключений, полковника Шарля Дюмурье[46]. Но и на Дюмурье конфедераты произвели то же впечатление, что и на Толеса. Приведу выдержки из его записок в пересказе С.М. Соловьева: «Нравы вождей конфедерации азиатские. Изумительная роскошь, безумные издержки, длинные обеды, игра и пляска — вот их занятия! Они думали, что Дюмурье привез им сокровища, и пришли в отчаяние, когда он им объявил, что приехал без денег и что, судя по их образу жизни, они ни в чем не нуждаются. Он дал знать герцогу Шуазёлю, чтобы тот прекратил пенсии вождям конфедерации, и герцог исполнил это немедленно. Войско конфедератов простиралось от 16 до 17 000 человек, но войско это было под начальством осьми или десяти независимых вождей, не согласных между собою, подозревающих друг друга, иногда дерущихся друг с другом и переманивающих друг у друга солдат. Все это была одна кавалерия, состоявшая из шляхтичей, равных между собою, без дисциплины, дурно вооруженных, на худых лошадях. Шляхта эта не могла сопротивляться не только линейным русским войскам, но даже и казакам. Ни одной крепости, ни одной пушки, ни одного пехотинца. Конфедераты грабили своих поляков, тиранили знатных землевладельцев, били крестьян, завербованных в войско. Вожди ссорились друг с другом. Вместо того чтобы поручить управление соляными копями двоим членам совета финансов, вожди разделили по себе соль и продали ее дешевою ценою силезским жидам, чтобы поскорее взять себе деньги. Товарищи [шляхта] не соглашались стоять на часах — они посылали для этого крестьян, а сами играли и пили в домах; офицеры в это время играли и плясали в соседних замках.

Что касается до характера отдельных вождей, то генеральный маршал Пац, по отзыву Дюмурье, был человек, преданный удовольствиям, очень любезный и очень ветреный; у него было больше честолюбия, чем способностей, больше смелости, чем мужества. Он был красноречив — качество, распространенное между поляками благодаря сеймам. Единственный человек с головою был литвин Богуш, генеральный секретарь конфедерации, деспотически управлявший делами ее. Князь Радзивилл — совершенное животное, но это самый знатный господин в Польше. Пулавский очень храбр, очень предприимчив, но любит независимость, ветрен, не умеет ни на чем остановиться, невежда в военном деле, гордый своими небольшими успехами, которые поляки по своей склонности к преувеличениям ставят выше подвигов Собеского.

Поляки храбры, великодушны, учтивы, общительны. Они страстно любят свободу; они охотно жертвуют этой страсти имуществом и жизнью; но их социальная система, их конституция противятся их усилиям. Польская конституция есть чистая аристократия, но в которой у благородных нет народа для управления, потому что нельзя назвать народом 8 или 10 миллионов рабов, которых продают, покупают, меняют, как домашних животных. Польское социальное тело — это чудовище, составленное из голов и желудков, без рук и ног. Польское управление похоже на управление сахарных плантаций, которые не могут быть независимы.

Умственные способности, таланты, энергия в Польше от мужчин перешли к женщинам. Женщины ведут дела, а мужчины ведут чувственную жизнь»[47].

О русских Дюмурье писал: «Это превосходные солдаты, но у них мало хороших офицеров, исключая вождей. Лучших не послали против поляков, которых презирают»[48].

Дюмурье к началу 1771 г. собрал в Польше почти шеститысячное войско, причем наибольшую помощь в сборе войск ему оказала графиня Мнишек. Дюмурье отказался неплохим стратегом и предложил панам внезапно «поджечь Польшу одновременно с нескольких концов». По его плану, маршалок великопольский Заремба и маршалок вышеградский Савва Цалинский с десятитысячным отрядом должны были наступать в направлении Варшавы. Казимиру Пулавскому вменялось угрожать русским магазинам в Подолии. Великого гетмана Литовского, князя Михаила Казимира Огинского[49] просили двинуться с восемью тысячами регулярных войск к Смоленску. Сам же Дюмурье, собрав двадцать тысяч пехоты и восемь тысяч конницы, собирался захватить Краков, а оттуда идти на Сандомир, развивая наступление на Варшаву или Подолию, в зависимости от того, где конфедераты добьются большего успеха.

План Дюмурье был идеален, если бы у него в подчинении были не польские, а французские дворяне и если бы его противником был не Суворов, а какой-нибудь прусский или австрийский генерал.

В ночь на 19 апреля 1771 г. Дюмурье внезапно напал на Краков и захватил его. Вскоре ему удалось очистить от русских войск весь Краковский округ. Тогда командовавший войсками в Польше генерал Веймарн послал в Краков генерал-майора А.В. Суворова с отрядом из двух батальонов и пяти эскадронов при восьми орудиях, общей численностью до 1600 человек. По пути к Суворову присоединились еще две тысячи человек.

Следуя форсированным маршем вдоль правого берега Вислы, Суворов 9 мая появился под Краковом и атаковал замок Тынец, но неудачно. Тогда, оставив находившихся в Тынеце конфедератов, Суворов двинулся к Ландскроне, где Дюмурье сосредоточил все бывшие поблизости отряды конфедератов (около четырех тысяч человек).

10 мая Суворов с трехтысячным отрядом атаковал Дюмурье. Позиция, занятая конфедератами на гребне высоты, была очень выгодной и хорошо укрепленной. Левый фланг позиции упирался в город Ландскрону, в котором был оставлен гарнизон в 600 человек. Такой же гарнизон занимал замок на высоте, примыкавшей к городу. В городе и в замке имелось тридцать орудий. Перед центром позиции находились густые сосновые рощи, и в каждой роще укрылись по сотне французских стрелков. Перед правым флангом было поставлено двадцать орудий.

Однако сила позиции не остановила Суворова, и он приказал 150 казакам авангарда атаковать центр, намереваясь поддержать их пехотой. Казаки понеслись в атаку врассыпную.

Между тем Дюмурье, совершенно уверенный в успехе, побоялся, что русские откажутся от боя, и поэтому приказал своим стрелкам не открывать огонь, пока русские не покажутся на высоте. Но ожидания его не оправдались: казаки, взойдя на высоту, быстро сомкнулись и сами атаковали центр и фронт, где стояли войска молодого Сапеги и литовцы Оржевского.

Конфедераты были опрокинуты. В это время Суворов ввел в дело пехоту Астраханского и Петербургского полков. Выбив стрелков, защищавших центральную рощу, пехота взобралась на высоту и построилась в боевом порядке. Стоявшие в центре конфедераты, желая предупредить атаку, двинулись вперед и врубились в ряды русских войск, но были отражены и обратились в бегство.

Части левого фланга в порядке отошли к Ландскроне, куда отступили и стрелки, занимавшие рощу и почти не принимавшие участие в бою. Казаки несколько верст преследовали разбитого неприятеля. Конфедераты потеряли около пятисот человек убитыми и двести пленными. Бой длился всего около получаса и был выигран, по меткому выражению Суворова, благодаря «хитрых маневров французскою запутанностью и потому, что польские войска не разумели своего предводителя».

11 мая Суворов намеревался штурмовать Ландскрону, но, имея при себе всего восемь орудий и не рискуюя атаковать прочные укрепления, выступил к Замостью, тем более что конфедераты начали действовать на его коммуникациях.

Дюмурье был крайне возмущен бездарностью поляков и уехал в Венгрию, а оттуда во Францию. Как иронически заметил Суворов, он «откланялся по-французски и сделал антрешат в Бялу, на границу».

Перед отъездом Дюмурье отправил Казимиру Пулавскому письмо, где высказал все, что думал о поляках. Как писал Суворов, «он его [Пулавского. — А.Ш.] ладно отпел».

В 1771 г. взамен полковника Дюмурье французское правительство направило в Польшу генерала барона де Виомениля. Вместе с ним прибыли пятьдесят французских офицеров и несколько десятков унтер-офицеров. Все французы ехали в партикулярном платье.

В отличие от своего предшественника Виомениль не стал составлять амбициозные планы военной кампании, а решил воздействовать на панов эмоционально. «В отчаянном положении, в котором находится конфедерация, — считал он, — потребен блистательный подвиг для того, чтобы снова поддержать ее и вдохнуть в нее мужество».

В конце 1771 г. такую попытку по поручению Казимира Пулавского предприняли несколько шляхтичей, выкравших из Варшавы польского короля. Однако один из заговорщиков в последний момент переметнулся на сторону монарха и помог Понятовскому вернуться в столицу.

Тогда Виомениль решился на другую отчаянную демонстрацию — захват Краковского замка. В составе краковского гарнизона находились Суздальский пехотный полк, несколько сотен казаков и другие подразделения. Командовал гарнизоном полковник В.В. Штакельберг.

В Кракове имелся сильно укрепленный замок. Высота его стен составляла 9,2 м, а толщина их достигала 2,2 м. Вокруг замка был вырыт глубокий ров. В замке русские хранили полковой обоз, четыре пушки и содержали несколько десятков пленных конфедератов.

В ночь с 21 на 22 января 1772 г. из крепости Тынец, занятой конфедератами, вышел отряд из шестисот человек, под командованием французского бригадира Шуази. А в это время в Кракове шел костюмированный бал. Конфедераты сели в лодки и с помощью шестов переправились через Вислу. Перед этим выпал глубокий снег, и поляки, надев поверх мундиров белые одежды ксендзов, беспрепятственно отыскали отверстия под стенами, где местные жители заблаговременно выломали решетки. Шуази, разделив свой отряд на три части, должен был со своей группой пробраться через трубу для стока нечистот, но она оказалась заложена камнем. Тогда он вернулся к Тынцу, оставив на произвол судьбы остальных своих людей. А те благополучно проникли в замок и кинулись на часовых у ворот, затем захватили главный караул и завалили изнутри ворота замка, оставив свободной лишь низкую калитку (фортку).

Замок был взят, а Суздальский полк потерял в эту ночь убитыми и ранеными 41 человека и около 60 пленными.

В ночь на 24 января к Шуази подошло подкрепление. Отряд конфедератов с боем прорвался в замок. А утром в Краков прибыл Суворов с отрядом русских войск и с пятью польскими коронными конными полками, которыми командовал граф Ксаверий Браницкий.

Отряд Суворова вместе с остатками гарнизона (всего около 3500 человек) занялись осадой замка, а кавалерия Браницкого охраняла правый берег Вислы. По приказу Суворова русские солдаты втащили несколько полевых пушек на верхние этажи высоких домов Кракова и оттуда открыли огонь по замку. Однако огонь их был малоэффективен, а осадных орудий у русских тогда не было.

Только в начале апреля в Краков прибыла русская осадная артиллерия. Под стены замка начали подводить минные галереи. Однако Суворов понимал, что осада замка может затянуться на долгие месяцы, а штурм, вне зависимости от результатов, приведет к большим потерям. Поэтому он сам предложил Шуази довольно почетные условия капитуляции. 15 апреля гарнизон капитулировал. Всего сдались два бригадира (Шуази и Голибер), 43 офицера и 739 солдат. Из них 87 человек были больные и раненые.

Шуази с поклоном подал свою шпагу Суворову, который вернул ее, сказав, что не может лишить шпаги столь храброго человека. «Вы служите французскому королю. А он состоит в союзе с моей монархиней», — сказал Суворов, потом обнял и поцеловал бригадира. Шпаги были возвращены и остальным офицерам-французам. Французов отправили во Львов и в Гояну, а конфедератов — в Смоленск.

Ну, насчет союза Луи и Екатерины Александр Васильевич загнул для красного словца, а скорей всего, был не в курсе. Екатерина решила отомстить Луи за Польшу и Турцию той же монетой и попыталась помочь корсиканцам, которые с 1768 г. вели бои с 30-тысячной французской армией, вторгшейся на остров. Императрица писала графу Ивану Чернышеву: «Я нынче всякое утро молюся: спаси, Господи, корсиканца из рук нечестивых французов»[50].

Екатерина изучила карту Корсики и написала проект манифеста к корсиканцам. По ее указанию русский посланник в Венеции, маркиз Маруцци должен был войти в сношения с Паскалем Паоли — вождем корсиканцев.

21 марта 1769 г. Паоли попросил Маруцци прислать на Средиземное море русскую эскадру — «с 12 кораблями и с моим сухопутным войском я берусь прогнать французов с Корсики»[51], — писал он. Но войска Паоли были быстро разбиты графом де Во. Паоли бежал в Англию, а корсиканцы перешли к партизанской войне в горах, которая затянулась до 1774 г.

Однако 26 июля 1769 г. из Кронштадта в Средиземное море вышла эскадра адмирала Спиридова в составе семи кораблей, фрегата, бомбардирского корабля и шести пинков и пакетботов. Но шла она на помощь не Паоли, а восставшим против турок грекам.

Узнав об отправлении русского флота в Архипелаг, министр иностранных дел Франции Шуазёль насмешливо сказал прусскому посланнику барону Гольцу: «Слышали вы о новом феномене, о русском флоте? Вот и новая морская держава появилась!»[52]

Французские дипломаты начали грозить России, что их флот не пропустит эскадру Спиридова в Средиземное море, причем они уговорили сделать аналогичное заявление и мадридский двор. В ответ английские послы в Париже и Мадриде официально заявили, что «отказ в разрешении русским войти в Средиземное море будет рассматриваться как враждебный акт, направленный против Англии».

Во время прохождения русских эскадр в 1769—1774 гг. мимо берегов Франции и Испании поблизости сосредотачивались значительные силы британского флота. Англия предоставила свои порты для базирования и ремонта русских кораблей. Причем не только в метрополии, но и в порту Мак-Магон, на острове Менорка, отошедшем к Англии по Парижскому миру, заключенному 10 февраля 1763 г.

В ночь с 25 на 26 июля 1770 г. (ст.ст.) русские моряки сожгли турецкий флот при Чесме. Екатерина потребовала от командующего русскими силами на Средиземном море графа Алексея Орлова совершить прорыв в Дарданеллы. Береговые укрепления турок находились в полуразрушенном состоянии, а почти все орудия большого калибра стреляли мраморными ядрами и на малые дистанции.

Еще до войны у турок служил советником талантливый французский инженер барон Тотт. С начала 1769 г. в помощь ему были направлены еще несколько офицеров и военных инженеров. Следует заметить, что в XVII—XVIII веках французские артиллеристы и фортификаторы считались лучшими в мире.

5 января 1769 г. Хотинский сообщил в Петербург об отъезде в Турцию генерал-майоров Конфлана и Тюртега и полковника Вилета. Туда же отправился и драгунский полковник Валькруассан с инструкцией Шуазёля, в которой говорилось: «Нужда, какую имеют турки в советах для направления их деятельности, внушила королю желание, чтобы Валькруассан нашел какое-нибудь средство получить влияние на их решение. Намерение короля состоит в том, чтобы Валькруассан оказал всевозможные услуги делу турок против России»[53].

Алексей Орлов не рискнул прорываться к Стамбулу, но русский флот господствовал в восточной части Средиземного моря, и жители свыше тридцати греческих островов присягнули на верность Екатерине Великой. Блокада Дарданелл и поражения на Дунае заставили турок пойти на переговоры о мире.

Естественно, что французский премьер Шуазёль пожелал стать посредником в мирных переговорах между Россией и Турцией. Однако французский посланник в Петербурге Сабатье де Кабр 23 ноября 1770 г. докладывал Шуазёлю: «Я знаю, что здесь не желают никакого посредничества по поводу Порты».

В 1773 г. по приглашению Екатерины II в Петербург прибыл знаменитый философ Дени Дидро. Французский посланник в России Дюран уговорил Дидро взять с собой текст французских предложений о мире с Турцией и вручить его Екатерине. Философ крайне неохотно согласился исполнить эту деликатную миссию. В ходе очередной аудиенции у императрицы Дидро, смущаясь, вручил ей бумагу, ссылаясь в свое оправдание на то, что в случае отказа посланнику короля угодил бы в Бастилию, едва вернувшись в Париж. Екатерина ответила, что простит этот поступок философу, но только при условии, что тот в точности передаст Дюрану, что она сделала с его посланием. И императрица бросила бумагу в пылающий камин. Эту историю граф Панин с огромным удовольствием пересказал под большим секретом английскому посланнику Гуннингу, добавив, что, пока он управляет иностранными делами, Россия никогда не примет французского посредничества.

А Алексею Орлову императрица отписала: «Наши враги, французы, теперь мечутся, как угорелые кошки, однако, в противность их желанию, Бог благословит наше дело счастливым и скорым окончанием».

Французские дипломаты в XVIII век, как и ранее, имели весьма смутное представление о процессах, происходивших в России. К примеру, где-то посланник Дюран услышал сплетни о Пугачевском бунте, и вот 25 января 1774 г. он докладывает в Версаль: «Мятежники контролируют в настоящий момент огромные территории от Казани до Тобольска». А вот депеша Дюрана герцогу д'Эгильону от 2 апреля 1774 г.: «На помощь Пугачеву пришли крымские татары. По некоторым сведениям, отсюда разослали курьеров в войска, находящиеся на подступах к Грузии, с приказом, чтобы они воспрепятствовали соединению крымских татар с Пугачевым в районе Кубани»[54].

На самом деле к этому времени Пугачев был обречен, он еще захватывай города со слабыми гарнизонами, но за ним неотступно следовали царские генералы.

21 июля 1774 г. был подписан русско-турецкий Кайнарджийский договор, который включал в себя двадцать восемь открытых и две секретные статьи (артикула). Крымское ханство становилось полностью политически независимым. К России отошли ключевые крепости Керчь, Еникале, Кинбурн и Азов. Россия получила всю территорию между Бугом и Днепром, Большую и Малую Кабарду. В договор было включено условие, в силу которого Россия приобрела «право заступничества за христиан в Молдавии и Валахии».

Россия получила возможность держать военный флот на Черном море. До марта 1774 г. Екатерина требовала права свободного прохода русским военным судам через Проливы, но турки решительно возражали, и в договоре проход через Проливы был разрешен лишь невооруженным торговым судам небольшого тоннажа.

Султан признал императорскую (падишахскую) титулатуру русских царей.

В секретный протокол был включен пункт о выплате Турцией России контрибуции в 4,5 миллиона рублей. Этот пункт носил, скорее, престижный характер, а контрибуция была символической. Только за один 1771 год Россия потратила на войну 25 миллионов рублей. Между прочим, в 1773 г. Обрезков требовал у турок контрибуцию в 40 миллионов рублей.

«Незнайка» Дюрон был взбешен и 16 августа 1774 г. (н.ст.) послал донесение в Версаль: «Мир заключен, и очень странно, что это произошло в тот самый момент, когда мятежники достигли наибольшего успеха, когда имелась наибольшая вероятность переворота, вызванного всеобщим недовольством, когда Крым оказался без достаточных сил, чтобы оказать сопротивление турецким войскам и флоту, когда истощение казны вынудило правительство частично прекратить выплаты. В этих условиях я поражен тем, что Россия получает все то, в чем ей было отказано в Форшанах. Столь счастливой развязке она обязана вовсе не своей ловкости или стараниям ее союзников, а инертности ее противников».

Думаю, комментировать сей пассаж нет нужды. Замечу лишь, что передовые русские отряды находились в 250 км от Константинополя. Ресурсы Оттоманской империи были истощены, а в России, как справедливо писала Екатерина, были области, где и не слышали о войне.

А в то же самое время русский посланник в Париже, князь И.С. Барятинский сообщил в Петербург, что местный официоз «Газет де Франс» продолжает давать искаженную информацию о ситуации на русско-турецком театре военных действий. На страницах этого журнала не встречается ни одного упоминания об успехах русских войск.

И даже через два месяца после заключения Кючук-Кайнарджийского мира в Париже ходили слухи об успешной высадке в Крыму турецкого десанта, который якобы разбил находившиеся там войска князя Долгорукова.

Возможно, кто-то посетует — стоит ли писать о столь малозначительных деталях взаимоотношений с Францией? Нет, стоит, поскольку у нас еще с XIX века развелось слишком много интеллигентов-образованцев, озабоченных тем, что о России скажут в Европе. Европейский обыватель скажет то, о чем ему сообщают вруны дипломаты и журналисты. Французский, равно как и любой западный обыватель, угомонится, лишь осознав, что его повышенный интерес к событиям в Прибалтике, Польше или Крыму может реально привести к появлению ядерного гриба над его городишком.

Так что мудрая Екатерина была трижды права, ответив на злополучный вопрос: «А что скажут в Европе?» — «Начхать!»

Итак, французские миллионы ливров вылетели в польскую и турецкую трубу. Но Луи XV не успокоился и начал субсидировать еще одного врага России — шведов. В марте 1771 г. новый шведский король, Густав III получил от Луи 2 млн. ливров. Самое любопытное, что у Екатерины и в мыслях не было чем-либо вредить Швеции. Единственным ее желанием было сохранить доброжелательные отношения со своим северным соседом и во всем, в том числе и в начертании границ, оставить статус-кво. А вот Густав мечтал о реванше и уничтожении Петербурга.

На французские деньги Густав III организовал государственный переворот. 19 августа 1772 г. риксдаг под дулами пушек принял пакет новых законов, которые существенно увеличивали власть короля. Правительство Швеции превращалось в совещательный орган. Риксдаг, в ведении которого оставались законодательство и налогообложение, созывался теперь лишь по воле короля. Уже в 1775 г. король заявил своим приближенным: «Должно, не теряя ни одной минуты, готовиться к обороне. Чтобы окончить по возможности скорее такую войну, я намерен всеми силами напасть на Петербург и принудить, таким образом, императрицу к заключению мира».

10 мая 1774 г. умер от оспы Луи XV. Французы, которыми он правил почти 60 лет, радовались или по крайней мере остались равнодушными к его кончине. Князь Барятинский 12 мая сообщал в Петербург: «О смерти короля вообще ни знатные, ни народ не сожалеют». А в депеше от 25 мая говорилось: «О покойном короле говорят много в терминах весьма непристойных и почитают счастием для Франции его кончину».

Лучше всего последние четыре года правления Луи XV охарактеризовал французский историк Ф. Рокэн: «С Людовиком XV исчез престиж королевской власти, монархия Божьей милостью сделалась более невозможной во Франции. Этот последний четырехлетний период, когда народ видел, как наряду с опозоренным развратом королем царствует г-жа Дюбари, когда на сцене оставались одни только негодяи и развратники, когда повсюду царили беспорядки, и неправосудие, и насилия, когда принципы, нравы, обязанности — все было позабыто, этот короткий постыдный период закончил то, что подготовляло все царствование Людовика XV»[55].

Старому королю наследовал его двадцатилетний внук, Луи XVI, сын дофина Людовика и Марии Йозефы Саксонской. Его отец умер еще в 1765 г., а мать — в 1767 г. Подобно Луи XIII он обожал охоту. Другим его хобби было плотницкое и кузнечное искусство. В отличие от Луи XIV и Луи XV на женщин новый король просто не обращал внимания. Тем не менее по указанию деда Луи для укрепления франко-австрийского союза в мае 1770 г. женился на Марии Антуанетте Габсбургской, младшей дочери императрицы Марии Терезии.

«Дофин был очарован той, которую, не спрашивая его согласия, избрали ему в супруги. Однако уже в первую брачную ночь обнаружилась недееспособность Луи Августа как мужчины по причине незначительного врожденного дефекта. Отчаянные попытки дофина отстоять свое мужское достоинство неизменно терпели фиаско, постепенно повергая его в депрессию. В итоге он вынужден был признать свою несостоятельность и поневоле отдалиться от страстно любимой им супруги, об унизительно тяжелом состоянии которой можно только догадываться. Любой хирург одним движением скальпеля мог бы сделать его полноценным мужчиной, однако потребовались долгие семь лет, прежде чем Луи Август, уже ставший королем Франции, решился на хирургическое вмешательство».

Образ жизни царственных супругов разительно отличался. Так, королева безумно любила удовольствия, постоянно бывала в театрах, на балах и маскарадах. Король же в театрах скучал, балов не любил, спать ложился в 11 часов вечера и вставал в 6 часов утра.

«Мария Антуанетта почти все свое свободное время проводила в обществе своих любимых подруг: госпожи де Полиньяк и госпожи Ламбаль. В сущности, для короля у нее не оставалось ни одной свободной минуты. Очевидная привязанность королевы к молоденьким девушкам вызывала в обществе множество толков, очень не выгодных для нее. Со своей стороны, Людовик настолько пренебрегал супружескими правами, что первые семь лет после свадьбы не был даже настоящим мужем Марии Антуанетты. Природная слабость короля как мужчины была хорошо известна. Поэтому все очень удивились, когда в начале 1778 г. внезапно распространился слух о беременности Марии Антуанетты. Злые языки возлагали вину за это на герцога Куаньи, который давно и настойчиво ухаживал за королевой»[56].

19 декабря 1778 г. у Марии Антуанетты родилась девочка, а через три года родился долгожданный наследник Луи, который умрет за месяц до падения Бастилии. В 1785 г. у королевы родился второй сын, Луи Шарль, после казни Луи XVI прозванный роялистами Луи XVII. В 1786 г. родилась девочка, названная Софии Беатрике и умершая менее чем через год.

В феврале 1783 г. Шагин Гирей отрекся от ханского престола. В апреле того же года Екатерина издала манифест «О принятии полуострова Крымского, острова Тамана и всей Кубанской стороны под Российскую державу». Этот манифест окончательно покончил с татарскими набегами на Русь. Екатерина Великая блестяще закончила дело Дмитрия Донского, Ивана III и Ивана Грозного. Екатерина писала, что по приобретении Крыма «исчезает страх от татар, которых Бахмут, Украина и Елисаветград поныне еще помнят».

Манифест вызвал бурю возмущения в Париже. Французские дипломаты начали подстрекать Австрию и Пруссию оказать давление на Россию. Фридрих II был не прочь поиграть на русско-французских противоречиях. По сему поводу Г.А. Потемкин написал императрице: «Прусский Король, точно как барышник, все выпевает вероятности перед французами. Я бы желал, чтоб он успел Короля уговорить послать сюда войск французских, мы бы их по-русски отделали»[57].

В середине июля 1783 г. князь Барятинский сообщил вице-канцлеру Остерману об увеличении численности французской армии. К двадцати четырем имеющимся полкам приказывалось сформировать еще шестнадцать полков, по 1560 человек в каждом. Русский посланник писал: «Довольно сведущие люди уверяют также, что в Совете неоднократно обсуждался вопрос о том, что если между нами и Портой воспоследует война и турки будут просить от Франции помощи, то чтоб дать им вспомогательный корпус от двадцати до тридцати тысяч человек пехоты с надлежащим парком артиллерии и оный отправить из Тулона через Дарданелл»[58]. Также Барятинский докладывал о ходящих по Парижу слухах о военных приготовлениях Пруссии.

Однако все французские интриги потерпели полнейшее фиаско. Турецкая армия не была готова к войне. Сыграли свою роль и огромные взятки, розданные пашам послом в Турции Я.Н. Булгаковым. Результатом вышесказанного стал акт о Крыме, подписанный в Константинополе в конце декабря 1783 г., о котором Булгаков писал Екатерине: «Артикулы о татарах навеки уничтожены, и последние наши распри с Портою кончены». А в январе 1784 г. в Константинополе был обнародован сенед — султанский указ, — гласивший, что Османская империя принимает и признает вхождение Крыма в состав Российской империи.

Осенью 1781 г. в путешествие по Европе отправились наследник русского престола Павел Петрович с женой Марией Федоровной. Путешествие совершалось якобы инкогнито, и великокняжеская чета ехала под именем графа и графини Северных. Но это было сделано не в интересах секретности вояжа, о котором хорошо знала вся Европа, а чтобы придать визиту неофициальный характер и избежать ненужных формальностей.

В Париж граф и графиня Северные прибыли 18 мая 1782 г. и переночевали в доме князя Барятинского. Наутро великокняжеская чета отправилась в Версаль, где поселилась в апартаментах принца Конде. В Версале супруги были представлены королю и королеве, а затем отправились с визитами к многочисленным принцам крови и самым знатным вельможам. 26 мая к графу и графине Северным прибыл Бомарше и прочитал им новую комедию, «Женитьба Фигаро», которая весьма позабавила их высочества. Да и вся программа пребывания Северных в Париже носила исключительно светско-культурный характер. Екатерина Великая настрого запретила сыну вести с кем-либо разговоры на политические темы.

Утром 19 июня граф и графиня Северные в сопровождении князя Барятинского выехали из Парижа в Орлеан. По пути они заехали в одну из королевских резиденций, Шуази, где находились Луи XVI и Мария Антуанетта. Позавтракав, великокняжеская чета распрощалась с королевской. Барятинский докладывал Екатерине об этой заключительной встрече: «Король, королева и вся фамилия с великой лаской и дружбой с ними обходились. При прощании король соизволил обнять великого князя и уверял его в своей дружбе. Равномерно и Ея Величество с великою ласкою изволила прощаться с Их Высочествами».

Затем граф и графиня Северные посетили Орлеан, Тур, Анже, Нанте, Брест, Рене, Руан, Амьен, Лиль, Дюнкерк и другие города Франции. Сопровождавший их Барятинский писал императрице: «Везде, где проезжали по городам и местечкам, были толпы народа, и всюду кричали: vive le Comte du Nord! [да здравствует граф Северный!]»

В 1785 г. русский посланник в Париже князь Барятинский подал по семейным обстоятельствам (развод с неверной женой[59]) в отставку. Новым посланником во Франции надолго стал опытный дипломат, тайный советник Иван Матвеевич Симолин.

Почти одновременно произошла «смена караула» и в Петербурге, куда 19 марта 1785 г. прибыл новый посланник — тридцатилетний граф Луи Филипп де Сегюр.

Сегюр пришелся по душе императрице и стал одним из ее любимых собеседников. В июне 1785 г. она взяла его с собой посмотреть на завершение работ по строительству канала, соединявшего Балтийское море с Каспийским через Ладожское озеро, Волхов, озеро Ильмень, реки Мету, Тверцу и Волгу. А 18 января 1787 г. Сегюр отправился вместе с Екатериной в знаменитое путешествие в Тавриду.

Во время пребывания императрицы в Крыму Потемкин не раз сообщал ей об участии французских военных инженеров в укреплении крепостных сооружений Очакова и Измаила. Об этом же Потемкин многократно говорил и Сегюру, указывая на несовместимость подобных акций с заключенным 31 декабря 1786 г. между Россией и Францией трактатом о дружбе, торговле и мореплавании. А русский посланник в Париже Симолин делал соответствующие заявления французскому Министерству иностранных дел. Так, в начале 1787 г. Симолин сообщил графу Монморену, что «Франция открыто оказывает Турции помощь, направляя туда своих артиллеристов и других людей для обучения турок военному искусству, что такие действия не отвечают ни взаимным позициям наших дворов, ни дружеским заверениям Его Христианнейшего Величества по отношению к Императрице»[60]. В донесении графу А.А. Безбородко о своей беседе с министром иностранных дел Франции Симолин писал: «Граф де Монморен ответил мне, что Франция не может отказать Порте, своему давнему другу, в незначительной помощи»[61].

Еще 26 июля 1787 г. Потемкин писал Екатерине: «...я знаю точно, что французы манят Порту помочь им недопущением флота нашего в Архипелаг и ссудою офицерами». Екатерина отвечала: «Несумненно, что кашу заваривает Франция. Приготовиться надлежит к войне»[62].

Французские дипломаты путали весь мир тем, что Екатерина Великая готовит нападение на миролюбивую Турцию. Так, они трактовали присоединение Крыма к России как провокацию императрицы, дабы вовлечь Турцию в войну.

Но вот 12 августа 1787 г. султан Абдул Гамид I объявил войну России. И не просто войну, а общемусульманский джихад. Ведь турецкие султаны по-прежнему считали себя халифами — повелителями всех правоверных. Все мусульмане Северного Кавказа, Закавказья, Прикубанья и Крыма должны были поднять оружие против неверных. Призыв халифа к войне отправили даже в далекую Бухару. А 21 августа турецкая эскадра атаковала русские суда у Кинбурнской косы. В письме к Потемкину Екатерина сетовала на несвоевременность этой войны: «...весьма желательно было, чтоб мира еще года два протянуть можно было, дабы крепости Херсонская и Севастопольская поспеть могли, такожды и Армия и флот приходить могли в то состояние, в котором желалось их видеть. Но что же делать, если пузырь лопнул прежде времени»[63].

1 октября турки высадили десант на Кинбурнскую косу. Генерал-аншеф Суворов повел русских гренадер и кавалерию в контратаку. Сам Александр Васильевич был тяжело ранен, а весь десант, в 5 тысяч человек, перебит на месте. 6 октября 1787 г. Потемкин писал Екатерине: «Атаку распоряжал француз Тотт, который просверливал пушки в Царе Граде»[64].

Екатерина отвечала светлейшему: «Буде французы, кои вели атаку кон Кинбурн, с турками были на берегу, то вероятно, что убиты. Буде из французов попадет в полон, то прошу прямо отправить к Кашкину в Сибирь, в северную, дабы у них отбить охоту ездить учить и наставлять турок»[65]. Тут государыня имела в виду тобольского губернатора Е.П. Кашкина, который мог бы приискать галантным кавалерам местечко в местах не столь отдаленных.

Справедливости ради следует сказать, что французов среди убитых на косе не нашлось, но там была такая каша из трупов, частично в воде в камышах, да и вряд ли они были в мундирах королевской армии. Но угроза Екатерины, видимо, подействовала. Так, 7 декабря 1787 г. Потемкин сообщил Румянцеву, что французский инженер Лафит отозван из Очакова.

Впервые в истории войн французские волонтеры приняли участие в войне на стороне русских. Так, в осаде Очакова участвовали граф Роже де Дама, де Бомбель, доктор Массо и другие. Граф де Дама участвовал также в морских сражениях на Лимане, а при взятии Очакова за проявленную храбрость получил чин и орден св. Георгия 4-й степени. Сегюр требовал его производства во флигель-адъютанты, но императрица отказала иностранцу в такой высокой милости. 26 (15) апреля 1789 г. А.В. Храповицкий записал в своем дневнике мнение Екатерины: «Граф Рогер Дамас, Французский волонтер, бывший при осаде Очакова, пожалован в полковники. Он просился в флигель-адъютанты, видимо, по совету графа Сегюра; но я не хотела иметь во внутренних комнатах Французского шпиона; равным образом не определила и в гвардию, а полковничий чин доставляет ему право на подобный во Франции».

В апреле 1789 г. Потемкин получил секретное письмо от русского посла Булгакова, сидевшего в Семибашенном замке. Булгаков сообщал, что французский посол Шуазёль-Гуфье встречался с капудан-пашой, которому предложил как можно быстрее восстановить флот, двинуться на Очаков, заградить русским кораблям выход из Севастополя, высадить один десант под Хаджибеем (Одессой), а другой — в Крыму, и при этом пообещал помощь знающих офицеров[66].

21 июля 1789 г. в Балаклаву пришла французская тартана «Лидель». На судне был груз — рейнское вино, кофе и ряд других ценных товаров. Главное же, на тартане прибыл французский купец Луи Болот, имевший рекомендательное письмо от французского посла в Константинополе.

Замечу, что и ранее из турецких владений часто прорывались в русские порты суда, принадлежавшие грекам. Но после этого греки продавали русским товары, а сами с разрешения наших адмиралов уходили к турецким берегам пиратст... пардон, заниматься каперством.

Любопытно, что на допросе Болот дал явно преувеличенные сведения о турецком флоте. Болот не сказал ни слова о французской помощи туркам, но заявил: «Купленные прошлой осени два английские 40-пушечные фрегаты, так же и еще один, в зимнее время приуготовлены к походу во флот. Из них на одном привезено было из Англии немалое число от 18- до 24-фунтового калибра чугунных пушек, и разный артиллерийский груз»[67]. На самом же деле никакого фрегата англичане туркам не продавали.

2 мая 1789 г. Потемкин отписал государыне: «Скорей Шуазель послал осмотреть, что у нас делается, нежели нас уведомить. Его француз на сем судне ничего подобного не открыл, чтобы был народно прислан. Напротив, просится назад. Я уверен, что другие суда, о коих они упоминают, побывают в протчих гаванях. Это новый род выдуман шпионства. Ежели их отпускать, то мы нигде в покое не останемся. Притом показание его о флоте турецком весьма преувеличено»[68]. В итоге тартана так и не была выпущена до конца войны.

Летом 1788 г. во Флоренцию прибыл генерал-поручик И.А. Заборовский с целью вербовки наемников в русскую армию и флот. 1 июня 1789 г. Заборовский пишет Екатерине: «По приезде в Италию я послал обер-офицера на Мальту, а штаб-офицера в Тоскану, где [он] осмотрел набранные на службу 70 корсиканцев, и их отправили в Сиракузы, а бригадиру Мещерскому предписал воздержаться от их дальнейшего набора».

Чем Заборовскому не угодили корсиканцы, остается загадкой. Об этом факте и не стоило бы упоминать, если бы неприязнь нашего генерал-поручика не изменила бы историю человечества. В начале лета 1789 г. Заборовский получил прошение о приеме на русскую службу от младшего лейтенанта французской армии, служившего в Балансе. Звали лейтенанта Наполино Буона Парте. Двадцатилетнему корсиканцу из семьи адвоката явно не светила карьера в королевской армии, а о том, что через несколько недель падет Бастилия, в валанской глухомани и помыслить никто не мог. Но, увы, Заборовский резко отклонил просьбу Наполино. Тут была и неприязнь к корсиканцам, да еще этот молокосос просил сразу чин майора.

На этом я заканчиваю описание холодной войны между Францией и Россией. Продолжалась война с турками и шведами, поддерживаемыми Францией, но 14 июля 1789 г. началась новая эпоха в истории человечества.

В заключение следует сказать, что, несмотря на холодную войну, культурные и торговые отношения с Францией при Екатерине Великой процветали.

Екатерина с самого начала царствования состояла в переписке с философами Ж.Л. д'Аламбером, Вольтером, Гриммом, Дидро. Чтобы финансово поддержать Дидро и одновременно произвести впечатление, русская императрица купила у него библиотеку за 15 тысяч ливров — огромную по тем временам цену. Однако библиотека осталась в пожизненном пользовании философа, и Екатерина назначила ему жалованье в тысячу франков как хранителю ее книг.

Вольтер был в восторге от щедрости и благородства Семирамиды: «Кто бы мог вообразить 50 лет тому назад, что придет время, когда скифы будут так благородно вознаграждать в Париже добродетель, знание, философию, с которыми так недостойно поступают у нас»[69].

А после смерти Вольтера Екатерина купила и его библиотеку, которая и по сей день находится в Петербурге.

Дважды, в 1773—1774 гг. и в 1776—1777 гг., в Петербурге гостил Гримм.

Торговля между Францией и Россией с XVI века осуществлялась лишь через английских и голландских посредников. Екатерина II всячески способствовала расширению товарообмена между двумя государствами. Для этого императрица распорядилась учредить русские консульства: в 1767 г. — в Бордо, а в 1778 г. — в Марселе. В 80-х годах XVIII века русские консульства открылись в Дюнкерке, Тулоне и Ницце. Но, несмотря на принятые меры, товарооборот между Россией и Францией к 1780-м годам оставался крайне низким. Так, в 1766 г. в петербургский порт прибыли 457 иностранных торговых кораблей. Из них 165 были английскими, 68 — голландскими, 40 — датскими, 51 — из Любека, 34 — из Ростока, 25 — из Швеции, 5 — из Гамбурга, 5 — из Пруссии, и только один (!) корабль прибыл из Франции. В 1773 г. в Петербургский порт прибыли 326 английских судов, 106 голландских, а французских только одиннадцать. В Ригу и Ревель французские суда ходили крайне редко, а в Архангельск вообще не ходили.

Русские купцы везли во Францию пеньку, парусину, кожи, конопляное масло, лен, говяжье и свиное сало для производства свечей, железную и медную руду, а также икру. А во Франции закупались вино, соль, индиго, засахаренные фрукты и конфитюры, галантерея и предметы роскоши. Так, в 1782 г. Франция закупила в России товаров на 9166 тыс. ливров, а продала в России только на 4802 тыс. ливров, то есть осталась с дефицитом в 4364 тыс. ливров.

С возвращением России Дикого поля и основанием русских портов на Черном море, против чего так активно выступал Версаль, там началась интенсивная русско-французская торговля.

В статистическом отчете «Картина торговли между Марселем и Херсоном» за вторую половину 1786 г.[70] говорится, что в Марсель прибыли 12 судов из Херсона с товаром на 626 700 ливров. За первые 6 месяцев 1786 г. в Марселе побывали 5 судов из Херсона с товарами на сумму 207 840 ливров. Из Марселя в Херсон в 1784 г. прибыли 4 судна с товарами на сумму 152 300 ливров, в 1785 г. — 4 судна с товарами на 153 450 ливров и за первое полугодие 1786 г. — 4 судна с товарами на 21 700 ливров. То есть за два с половиной года из Херсона в Марсель прибыли 21 торговое судно с товарами в сумме на 1 028 680 ливров, а из Марселя в Херсон — 12 судов с товарами на 516 450 ливров. Из приведенных цифр видно, что русский экспорт из Херсона в Марсель превысил на 512 230 ливров импорт из Марселя в Херсон.

Как видим, в документе не упоминается национальность владельцев судов. Во всяком случае, суда русских купцов в те годы на Средиземном море не плавали. Да и французские суда в Черное море ходили редко. Так что грузы перевозили, в основном, греческие судовладельцы. Другой вопрос, что значительная часть их плавала под русским коммерческим флагом (нынешним триколором).

11 января 1787 г. в Петербурге был подписан русско-французский договор о дружбе, торговле и навигации, в котором обе стороны снизили пошлины на ввозимые товары. Увы, из-за начала русско-турецкой, а затем и русско-шведской войн реализовать возможности этого договора не удалось.

В 1789 г. во Франции произошла революция, то есть событие, казалось бы, чисто внутреннее. 14 июля 1789 г. восставшие парижане взяли Бастилию. По этому поводу французский посол в Петербурге Сегюр писал: «...в городе было такое ликование, как будто пушки Бастилии угрожали непосредственно петербуржцам».

По свидетельству секретаря императрицы А.В. Храповицкого, Екатерина, получив известие из Парижа, заявила: «Зачем нужен король? Он всякий вечер пьян, и им управляет, кто хочет, сперва Бретейль, партии королевиной, потом принц Конде и граф д'Артуа и, наконец, Лафайет; уговаривали его идти в собрание депутатов».

В октябре 1789 г. Луи XVI со своим семейством под угрозами революционных толп, едва не разгромивших Версальский дворец, был вынужден перебраться в Париж, где королевское семейство оказалось на положении заложников.

В начале ноября того же года посол Симолин докладывал Екатерине: «Король лишен власти, а 14 июля 1789 г. восставшие парижане взяли Бастилию. Такое состояние не может продолжаться, но трудно предвидеть, когда и как оно кончится. Во всяком случае, возможно, что в течение нескольких лет Франция не будет иметь никакого значения в политическом равновесии Европы»[71].

В октябре 1789 г. граф Сегюр уехал из России, проигнорировав предложение Екатерины не подвергать свою жизнь опасности во Франции и остаться в Петербурге в качестве ее личного гостя. А представлять интересы Франции в России остался поверенный в делах Эдмон Шарль Эдуард Жене.

Отношение Екатерины II к событиям во Франции давно уже вызывает споры историков. На мой взгляд, все точки над «i» можно поставить, отделив высказывания императрицы для «внешнего» и «внутреннего» пользования. Письма заграничным корреспондентам, высказывания на балах и приемах послов можно отнести к первой группе, а речи в узком кругу — к другой.

На публике Екатерина была крайне возмущена событиями во Франции. Ее гневные слова разлетались по всей Европе. Она называла депутатов Национального собрания интриганами, недостойными звания законодателей, канальями, которых можно было бы сравнить с «маркизом Пугачевым». Екатерина призывала европейские государства к интервенции — «дело Людовика XVI есть дело всех государей Европы».

Екатерина заявила: «Мы не должны предать добродетельного короля в жертву варварам. Ослабление монархической власти во Франции подвергает опасности все другие монархии. Древние за одно утесненное правление воевали против сильных; почему же европейские государи не устремятся на помощь государю и его семейству, в заточении находящемуся? Безначалие есть злейший бич, особливо когда действует под личиною свободы, сего обманчивого призрака народов. Европа вскоре погрузится в варварство, если не поспешать ее от онаго предохранить. С моей стороны, я готова воспротивиться всеми моими силами. Пора действовать и приняться за оружие для устрашения сих беснующихся! Благочестие к сему возбуждает, религия повелевает, человечество призывает, а с ним драгоценные и священные права Европы сего требуют»[72].

В ночь на 21 июня 1791 г. Луи XVI с женой и детьми тайно бежал из Тюильри, где они проживали после переезда из Версальского дворца, и отправился в Германию. В побеге короля активное участие принял посол Симолин. В частности, он выдал Марии Антуанетте поддельные документы, согласно которым, она значилась русской подданной, баронессой Корф, следующей во Франкфурт с двумя детьми, лакеем (Луи XVI), тремя слугами и горничной.

Самое любопытное, что в Париже действительно проживала Анна Христина Корф, урожденная Штегельман, дочь петербургского банкира, вдова полковника русской службы, убитого в русско-турецкую войну 1768—1774 гг., при штурме Бендер. И она, согласно требованию Екатерины II о том, чтобы все русские подданные незамедлительно покинули революционный Париж, действительно тихо уехала во Франкфурт.

Однако в городке Варенн королевская семья была опознана, арестована и препровождена в Париж. Симолин оказался в сложном положении. Депутаты Национального собрания возмущенно обличали «солидарность тиранов». Сейчас трудно сказать, была ли замешана в инциденте Екатерина II или это была самодеятельность Симолина.

В декабре 1791 г. Симолину было предписано покинуть Париж. Перед отъездом он тайно встретился с Марией Антуанеттой и повез в Вену ее корреспонденцию.

Екатерина Великая всячески подстрекала к нападению на Францию своего двоюродного брата, шведского короля Густава III. 27 июля 1791 г. в своем дневнике секретарь Екатерины Храповицкий записал: «Барон Плен из Ахена пишет, что шведский король стремится защищать короля французского, подговаривая к тому и нас, но по-прежнему просит три миллиона за мир; мы с ним часто в мыслях разъезжаем по Сене в канонерских лодках»[73].

Для этой цели Екатерина II отправила братцу кругленькую сумму. Но 16 марта 1792 г. шведский король был застрелен на маскараде.

После казни Людовика XVI Екатерина публично плакала, позже она заявила: «...нужно искоренить всех французов для того, чтобы имя этого народа исчезло».

Осенью 1791 г. Екатерина II вступила в переписку с братом короля Луи XVI, графом Прованским, обосновавшимся в германском городе Кобленце. Письмами жив не будешь, и императрица отослала ему 2 млн. франков. Со времени казни короля 21 января 1793 г. роялисты объявили королем Людовиком XVII восьмилетнего Луи Шарля, сына покойного короля. Он находился в Париже в заключении, и 8 июня 1795 г. правительство Французской республики официально объявило о смерти бывшего дофина. Хотя обстоятельства и дата смерти Луи Шарля вызывали и вызывают ныне много споров, граф Прованский немедленно провозгласил себя королем Франции, Людовиком XVIII. Понятно, что первой признала нового короля Екатерина II и стала настойчиво советовать сделать то же Лондону и Вене.

Нетрудно догадаться, что мудрая императрица надеялась еще больше обострить отношения Англии и Австрии с Францией и затруднить возможное примирение.

В 1795 г. Екатерина направила в Северное море эскадру вице-адмирала Ханыкова в составе 12 кораблей и 8 фрегатов. Эта эскадра конвоировала купцов, вела блокаду голландского побережья и т.п. Боевых потерь она не имела. Фактически это была обычная боевая подготовка, с той разницей, что финансировалась она целиком за счет Англии.

В связи с революцией во Франции Екатерина приняла и ряд мер внутри страны. Так, французам, находившимся в России, дозволялось оставаться не иначе, как подписав присягу, что они ничего общего не имеют с «правилами безбожными и возмутительными» и что они признают «злодеяние, учиненное сими извергами над королевскою особою во всем том омерзении, каковое оно возбуждает во всяком добром гражданине». Кроме того, французы, находившиеся в России, должны были дать обещание прервать «всякие сношения с одноземцами своими, повинующимися нынешнему незаконному и неистовому правлению». И около тысячи находившихся в России французов подписали эту присягу.

Но когда по Петербургу пошел слух о том, что злодеи якобинцы повсеместно рассылают убийц для покушения на жизнь государей, дежурный генерал-адъютант П.Б. Пассек приказал при каждом входе во дворец удвоить караулы. Узнав об этом, императрица немедленно отменила это распоряжение.

Итак, в Екатерине мы видим непримиримого врага революционной Франции. Но вот в узком кругу... Так, как-то цесаревич Павел, читая газеты в кабинете императрицы, злился: «Что они все там толкуют! Я тотчас бы все прекратил пушками!» Екатерина ответила сыну: «Vous etes une bete feroce [Ты жестокая тварь. — фр.]. Или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то недолго продлится твое царствование»[74].

А вот возьмем переписку Екатерины II с Потемкиным, большая часть которой посвящена войнам и политике. Поначалу Луи XVI упоминался довольно часто, а после 30 сентября 1788 г. — ни разу (!) до самого конца переписки 4 октября 1791 г. На официальных приемах можно поболтать и о якобинцах, а с фаворитом — только о серьезных делах: турецких, австрийских и польских.

При этом Екатерина была прекрасно осведомлена о событиях во Франции. Полнота информации плюс аналитический ум императрицы позволили ей прогнозировать события. Так, в октябре 1789 г. она сказала о Людовике XVI: «Его постигнет судьба Карла I». И действительно, 21 января 1793 г. голова короля скатилась в корзину у подножия гильотины.

В феврале 1794 г. Екатерина писала Гримму: «Если Франция справится со своими бедами, она будет сильнее, чем когда-либо, будет послушна и кротка, как овечка; но для этого нужен человек недюжинный, ловкий, храбрый, опередивший своих современников и даже, может быть, свой век. Родился он или еще не родился? Придет ли он? Все зависит оттого. Если найдется такой человек, он стопою своею остановит дальнейшее падение, которое прекратится там, где он станет, во Франции или в ином месте». А ведь до 18 брюмера было 5 лет и 7 месяцев!

4 декабря 1791 г. Екатерина сказала своему секретарю Храповицкому: «Я ломаю себе голову, чтобы подвинуть венский и берлинский дворы в дела французские... ввести их в дела, чтобы самой иметь свободные руки. У меня много предприятий неоконченных, и надобно, чтобы эти дворы были заняты и мне не мешали».

В августе 1792 г. прусские и австрийские войска вторгаются на территорию Франции. Европа вступает в период «революционных войн». А вот в России происходят странные события. Лучшие силы армии и флота стягиваются не на запад против злодеев якобинцев, а на юг. В 1793 г. из Балтики на Черное море были переведены 145 офицеров и 2000 матросов. В Херсоне и Николаеве были заложены 50 канонерских лодок и 72 гребных судна разных классов. К навигации 1793 года в составе Черноморского флота было 19 кораблей, 6 фрегатов и 105 гребных судов. В указе о приготовлении Черноморского флота было сказано, что он «Чесменским пламенем Царьградские объять может стены».

В январе 1793 г. в Херсон прибывает новый главнокомандующий, граф А.В. Суворов. Пока Екатерина сколачивала коалицию для борьбы с якобинцами и устраивала публичные истерики по поводу казни короля и королевы, на санкт-петербургском монетном дворе мастер Тимофей Иванов тайно чеканил медали, на одной стороне которых была изображена Екатерина II, а на другой — горящий Константинополь, падающий минарет с полумесяцем и сияющий в облаках крест.

Операция по захвату Проливов была намечена на начало навигации 1793 года. Однако весной этого года началось восстание в Польше под руководством Костюшко. Скрепя сердце Екатерина была вынуждена отказаться от похода на Стамбул. 14 августа 1793 г. Суворов прибывает в Польшу, а уже 24 октября перед ним капитулирует Варшава. В результате Суворов стал фельдмаршалом, Екатерина присоединила к России еще три губернии — Виленскую, Гродненскую и Ковенскую, а заодно и герцогство Курляндское. Но не всегда синица в руках лучше журавля в небе. Екатерина это прекрасно понимала, и на 1797 год была запланирована новая операция. По ее плану, граф Валерьян Зубов должен был закончить войну в Персии и двинуть войска в турецкую Анатолию. Суворов с армией должен был двинуться к Константинополю через Балканы. А вице-адмирал Ушаков с корабельным и гребным флотом — к Босфору. Формально командовать флотом должна была лично императрица.

6 ноября 1796 г. скончалась Екатерина Великая, и вновь, как и после смерти Елизаветы Петровны, внешняя политика России резко изменилась. В тот же день с барабанным боем и развернутыми знаменами в Петербург вступили прусские войска. Очевидец, француз Масон сострил: «Дворец был взят штурмом иностранным войском». Но, конечно, это были не пруссаки, а гатчинское воинство, которое Павел еще при жизни матери одел в прусские мундиры и муштровал по прусским уставам.

К Павлу потянулись со всех сторон тысячи немецких проходимцев, всякие там Адлеры, Адленберги, Бенкендорфы, Врангели и т.п. Сам Павел I был женат на Марии Федоровне (принцессе Софии Доротее Вюртембергской), а его сын Александр — на Елизавете Алексеевне (принцессе Луизе Баденской). Вся эта германская партия начала буквально давить на Павла, а затем на Александра. У одних «русских немцев» в германских княжествах был собственный гешефт, у других от французов пострадали родственники.

Однако, придя к власти, Павел решил вести мирную политику. Он прекратил подготовку к босфорской операции и отозвал эскадру Макарова из Северного моря.

В первые месяцы своего правления Павел не вмешивался в европейские дела, но внимательно наблюдал за ними. 1796—1797 годы ознаменовались, с одной стороны, политической нестабильностью во Франции, а с другой — успехами французской армии в борьбе против европейской коалиции. Такую ситуацию Павел воспринял лишь как военную слабость монархов Европы. Он постепенно давал себя убедить, что без его вмешательства порядок в Европе навести невозможно.

В апреле 1796 г. французская армия под командованием 27-летнего генерала Бонапарта вторглась в Италию. Австрия посылала одну за другой лучшие армии под командованием лучших своих полководцев, но они вдребезги были разбиты Бонапартом. В мае 1797 г. французы заняли Венецию. По приказу Бонапарта на венецианские корабли был посажен французский десант, который в июне 1797 г. занял Ионические острова, принадлежащие Венеции. Эти острова — Корфу, Цериго, Санта-Мавра и другие — находятся вблизи берегов Греции и имеют стратегическое положение в центральном и восточном Средиземноморье.

18 октября 1797 г. Австрия и генерал Бонапарт заключили мир, вошедший в историю как Кампаформийский.

А как реагировал Павел на Кампа-Формио? Да никак. При известии о Лёбенском перемирии, когда австрийский посол Кобенцель дал понять, что его можно нарушить, если только Россия захочет поддержать свою союзницу, Павел пожал плечами. «Вы еще недостаточно терпели поражений?»[75]

Но вот к императору прибыл представитель французских эмигрантов. По условиям мира, Австрия уже не могла держать на своей территории эмигрантские отряды, которыми командовал принц Конде. На этот раз эмигранты просили не военной поддержки, а убежища, взывая к милосердию императора. Павел считал себя благородным рыцарем без страха и упрека. «Русский Дон Кихот», — называл его Наполеон. Не подумав о последствиях и интересах России, Павел широким жестом пригласил эмигрантов к себе.

Самому принцу Луи Конде, его сыну, герцогу Бурбонскому, и его внуку, герцогу Ангиенскому, в Петербурге было оказано пышное гостеприимство, а их отряды Павел велел расквартировать в Подолии и на Волыни. Даже был поднят вопрос о браке Александры Павловны с Антуаном, герцогом Ангиенским.

А в декабре 1797 г. сам претендент на французскую корону, герцог Прованский поселился в Митавском замке, и Павел назначил ему пенсию в 200 тысяч рублей.

После отъезда Симолина Россия и Франция не имели дипломатических отношений. Тем не менее французские дипломаты неоднократно пытались вступить в переговоры со своими российскими коллегами, вначале в Копенгагене, а потом в Берлине. Был момент, когда Павел даже хотел прийти к мирному соглашению с Республикой, благо делить обоим государствам было нечего. Увы, субъективные факторы оказались сильнее объективные жизненно важных интересов России и Франции.

Русская военная партия сфабриковала заговор поляков в Вильно, которых якобы субсидировал Бонапарт. На самом деле в Вильно хватало скандальных панов, но серьезным заговором и не пахло. Да и Бонапартий в те годы даже не слыхивал о таком городе. Тем не менее слухи о заговоре и участии Бонапарта вызвали ярость императора.

Существенную роль во втягивании России в войну сыграли и мальтийские рыцари. В 1525 г. император Карл V уступил остров Мальту рыцарскому ордену иоаннитов, после того как турки изгнали их с острова Родос. С тех пор остров принадлежал рыцарскому ордену. В ходе обеих турецких войн Екатерины II мальтийские рыцари оказывали существенную помощь русским. На Мальте базировались и ремонтировались наши корабли, а сотни, если не тысячи мальтийских моряков плавали на каперских судах под Андреевским флагом.

Основную часть доходов ордена составляли поступления из десятков имений, принадлежавших рыцарям по всей Европе, включая Речь Посполитую. Французская революция и последовавшие за ней войны лишили орден значительной части доходов, поступавших с континента.

А тут возникли проблемы с владениями князей Острожских на Волыни. После пресечения рода законных наследников богатейшие имения по завещанию должны были быть переданы ордену. Но буйные соседские паны объявили себя наследниками князей Острожских по боковой линии и приступили к самозахвату земель.

В связи с этим в Петербург прибыл бальи ордена, граф Джулио Литта. В свое время он служил в русском флоте, и Екатерина присвоила ему чин контр-адмирала.

Павел считал себя рыцарем, и хитрый Литта сыграл на его чувствах. Литта и компания «для большего эффекта... в запыленных каретах приехали ко двору». Павел ходил по зале и, «увидев измученных лошадей в каретах, послал узнать, кто приехал; флигель-адъютант доложил, что рыцари ордена св. Иоанна Иерусалимского просят гостеприимства. "Пустить их!" Литта вошел и сказал, что, "странствуя по Аравийской пустыне и увидя замок, узнали, кто тут живет..."». Царь благосклонно принял все просьбы рыцарей.

4(15) января 1797 г. Павел подписал конвенцию, обеспечивавшую ордену взамен земель на Волыни, требуемых им обратно, ежегодный доход в 300 тысяч польских злотых на содержание великого Российского приорства.

Как видим, пока речь шла лишь о расхищении русских финансов. Однако во время следующего визита в Петербург Литта привез крест, который носил самый знаменитый из гроссмейстеров ордена — Лавалетт, и предложение протектората. 27 ноября 1797 г. он совершил парадный «въезд» в Петербург, а через два дня Павел, дав ему торжественную аудиенцию в присутствии своего двора и большого числа высших представителей православной церкви, принял подношение и согласился на протекторат. И опять же, принятие протектората над Мальтой не приносило особого ущерба России.

Весной 1798 г. в Тулоне началось сосредоточение кораблей и транспортов. Туда же был стянут 38-тысячный десантный корпус под командованием самого Бонапарта. Вся Европа затаила дыхание. Газеты распространяли самые противоречивые сведения о планах Бонапарта — от высадки в Англии до захвата Константинополя. На брегах Невы испугались и решили, что злодей Бонапартий не иначе как замыслил отнять Крым. 23 апреля 1798 г. Павел I срочно посылает приказ Ушакову выйти с эскадрой в море и занять позицию между Ахтиаром и Одессой, «наблюдая все движения со стороны Порты и французов».

19 мая французский флот вышел из Тулона. 23 мая французы подошли к Мальте, которая принадлежала ордену мальтийских рыцарей. Мальта сдалась без боя, а рыцарям пришлось убираться с острова по добру-поздорову. 20 июня 1792 г. французская армия высадилась в Египте. Бонапарт легко победил турок и занял Египет, но 20—21 июля адмирал Нельсон в Абукирской бухте разгромил французский флот. Армия Бонапарта оказалась отрезанной от Франции.

Изгнанные с Мальты рыцари обратились за помощью к Павлу I и предложили ему стать Великим магистром ордена. Павел радостно согласился, не думая о комизме ситуации: ему, главе православной церкви, предложили стать магистром католического ордена. 10 сентября 1798 г. Павел издал манифест о принятии Мальтийского ордена в «свое Высочайшее управление». В этот же день эскадра Ушакова соединилась с турецкой эскадрой в Дарданеллах, и они вместе двинулись против французов.

Бонапарт турок напугал еще больше, чем русских. Хотя Египет и управлялся полунезависимыми от Стамбула мамелюкскими беями и Бонапарт неоднократно заявлял, что воюет не с турками, а с мамелюками, все равно султан Селим III считал высадку французов нападением на Оттоманскую империю. Мало того, иностранные дипломаты, скорей всего, русские, довели до султана «секретную» информацию о планах Бонапартия, который решил, ни много ни мало, как разорить Мекку и Медину, а в Иерусалиме восстановить еврейское государство. И как этому не поверить, когда французы на Ниле и двигаются в Сирию? Тут уж не до воспоминаний об Очакове и Крыме.

Султан Селим III повелел заключить союз с Россией, а французского посла, как положено, заточили в Семибашенный замок.

7 августа 1798 г. Павел I послал указ адмиралу Ушакову следовать с эскадрой в Константинополь, а оттуда — в Средиземное море.

12 августа 1798 г. из Ахтиарского порта вышли шесть кораблей, семь фрегатов и три авизо. На борту кораблей были 792 пушки и 7406 «морских служителей». Попутный ветер надувал паруса, гордо реяли Андреевские флаги, эскадра знаменитого Ушак-паши шла к Босфору. Все, от вице-адмирала до юнги, были уверены в успехе. Никому и в голову не приходило, что именно в этот день началась шестнадцатилетняя кровопролитная война с Францией. Впереди будут и «солнце Аустерлица», и горящая Москва, и казаки на Елисейских полях.

25 августа русская эскадра прошла Босфор и встала на якоре в Буюк-Дере, напротив дома русского посла. Интересно, что население радостно встречало своих «заклятых врагов». Адмирал Ушаков доносил Павлу: «Блистательная Порта и весь народ Константинополя прибытием вспомогательной эскадры бесподобно обрадованы, учтивость, ласковость и доброжелательство во всех случаях совершенны».

Даже Селим III не удержался и инкогнито на лодке объехал русские корабли.

От имени султана Ушакову была вручена табакерка, украшенная алмазами. Вместе с ней была передана декларация Турции: «О свободном плавании русских военных и торговых судов через проливы, о взаимной выдаче дезертиров и содействии санитарным мерам во избежание распространения заразных болезней».

23 декабря 1798 г. (3 января 1799 г.) в Константинополе был заключен Союзный оборонительный договор между империей Всероссийской и Оттоманской Портой. Договор подтверждал Ясский договор 1791 года («от слова до слова»). Россия и Турция гарантировали друг другу территориальную неприкосновенность по состоянию на 1 января 1798 г. В секретных статьях договора говорилось, что Россия обещала Турции военную помощь, определенную в 12 кораблей и 75—80 тысяч солдат. Турция обязалась открыть Проливы для русского военного флота. «Для всех же других наций, без исключения, вход в Черное море будет закрыт». Таким образом, договор сделал Черное море закрытым русско-турецким бассейном. В то же время было зафиксировано право России как черноморской державы быть одним из гарантов судоходного режима Босфора и Дарданелл.

8 сентября русская эскадра вошла в Дарданеллы. При выходе из Дарданелл эскадра Ушакова соединилась с турецкой эскадрой, которая состояла из четырех кораблей, шести фрегатов, четырех корветов и четырнадцати канонерских лодок. Командовал эскадрой вице-адмирал Кадыр-бей.

28 октября русские корабли подошли к острову Цериго, а через три дня боев французский гарнизон капитулировал. В течение последующих 35 дней от французов были освобождены острова Занте, Кефалония и Санта-Мавра. Мощная же крепость на острове Корфу оказалась более крепким орешком. Ее осада длилась до 22 февраля 1799 г. Наконец французский гарнизон капитулировал. В плен были взяты 2931 француз, 635 пушек и мортир, корабль, три фрегата и шесть малых судов. По этому поводу Суворов воскликнул: «Зачем не был я при Корфу хотя бы мичманом?!»

Вопрос о дальнейшей судьбе Ионических островов обсуждался Россией и Турцией еще до взятия Корфу. Турки предлагали передать их Неаполитанскому королевству или создать там княжество, зависимое от Турции. Павел же предложил учредить на островах... республику! Конечно, по современным понятиям, конституция этой республики была не совсем демократической. Так, выборы в Большой совет проходили по куриям, отдельно для каждого сословия. Но тем не менее факт остается фактом, Павел 1 стал первым русским царем, учредившим республику.

Неаполитанский король Фердинанд IV, ободренный действиями Ушакова и Нельсона, в ноябре 1798 г. решил напасть на французов в Центральной Италии. Однако 7 тысяч французов быстро разгромили 50 тысяч неаполитанцев. В Неаполе была провозглашена республика, а Фердинанд IV бежал на корабле Нельсона в Сицилию. Англичане и Фердинанд IV срочно обратились к Павлу I за помощью. Русские корабли высадили несколько небольших десантов в Италии, которые совместно с неаполитанскими роялистами изгнали французов и восстановили королевскую власть. Отряды русских солдат и матросов торжественно были встречены населением Неаполя и Рима.

В Неаполе королевская чета праздновала победу. Торжествовало и семейство Нельсона — Гамильтонов[76]. В проигрыше оказалась лишь Россия.

К этому времени на помощь эскадре Ушакова с Балтики пришла эскадра контр-адмирала П.К. Карцева, в составе которой были 74-пушечный корабль «Исидор», 66-пушечные корабли «Азия» и «Победа» и 38-пушечный фрегат «Поспешный». 22 августа 1799 г. эскадра Карцева соединилась с кораблями Ушакова в Палермо.

Начав войну с Францией, Павел решил не ограничиваться посылкой эскадры Ушакова в Средиземное море. 29 декабря 1798 г. в Петербурге был подписан русско-английский договор, согласно которому, Россия обязывалась направить в Европу для военных действий против Франции 45-тысячную армию, а Англия, со своей стороны, соглашалась предоставить единовременную денежную субсидию в 225 тыс. фунтов стерлингов и выплачивать ежемесячно по 75 тысяч.

Любопытно, что монархическая Европа потребовала от России не только пушечное мясо, но и полководца. Еще в марте 1798 г. Гримм писал из Гамбурга Семену Воронцову: «В 1793 г. старый граф Вюрмзер говорил мне в главной квартире короля Прусского, во Франкфурте: "Дайте нам вашего графа Суворова с 15 000 русских, и я вам обещаю, что через две недели мы будем в Майнце и заберем в свои руки все, вместе с оружием и обозом"»[77].

В конце же 1798 г. послы Австрии и Англии почти ультимативно потребовали назначения Суворова командующим русскими войсками, которые будут действовать в Европе.

А фельдмаршал Суворов между тем пребывал в ссылке в селе Кон-чанском, куда его упек Павел. В декабре 1798 г. старик не выдержал и написал императору: «Ваше императорское величество, всеподданнейше прошу позволить мне отбыть в Нилову новгородскую пустынь, где я намерен окончить мои краткие дни в службе Богу».

И вот 6 февраля 1799 г. в Кончанское прискакал флигель-адъютант Толбухин с собственноручным рескриптом Павла I: «Сейчас получил я, граф Александр Васильевич, известие о настоятельном желании венского двора, чтобы вы предводительствовали армиями его в Италии, куда и мой корпус Розенберга и Германа идут. И так посему и при теперешних европейских обстоятельствах долгом почитаю не от своего только лица, но и от лица других предложить вам взять дело и команду на себя и прибыть сюда для въезда в Вену». В другом письме император пояснял: «Теперь нам не время рассчитываться. Виноватого Бог простит. Римский император требует вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на сие согласиться, а ваше — спасти их. Поспешите приездом сюда и не отнимайте у славы вашей времени, а у меня удовольствия вас видеть»[78].

Но одновременно Павел отправил генерал-квартирмейстеру немцу И.И. Герману указание: «Венский двор просил меня, чтобы поручить фельдмаршалу графу Суворову-Рымникскому начальство над союзными войсками в Италии. Я послал за ним, предваряя вас, что если он примет начальство, то вы должны во время его командования наблюдать за его предприятиями, которые могли бы служить ко вреду войск и общего дела, когда он будет слишком увлечен своим воображением, могущим заставить его забыть все на свете. И так, хотя он стар, чтобы быть Телемаком, вы будете Ментором, коего советы и мнения должны умерять порывы и отвагу воина, поседевшего под лаврами»[79].

Тем не менее, прощаясь с Суворовым, Павел сказал: «Воюй, как умеешь».

Однако контролировать действия Суворова Герману не пришлось. Павел I совместно с англичанами решил восстановить в Голландии власть штатгальтера, принца Оранского, изгнанного оттуда французами. Для этого в Кронштадте и Ревеле была собрана 17,5-тысячная армия, командовать которой Павел поручил генерал-квартирмейстеру Герману. Там войска были посажены на транспортные суда, причем своих судов не хватило, и англичане прислали вспомогательную эскадру.

И вот транспорты с русской армией отправились к берегам Голландии. Их конвоировала эскадра адмирала Чичагова в составе шести кораблей и пяти фрегатов. За посылку этой армии британский король Георг III уплатил Павлу 88 тысяч фунтов стерлингов единовременно и обещал платить по 44 тысячи ежемесячно в течение всей кампании.

В середине сентября 1799 г. около 30 тысяч русских и британских солдат высадились в Голландии. 19 сентября в сражении с французами под Бергеном союзники были разбиты, сам Герман взят в плен, а генерал-лейтенант Жеребцов смертельно ранен. 18 октября русские войска в Голландии капитулировали.

В конце ноября 1799 г. Суворов покинул Петербург и отправился... в Митаву. Русские и советские историки писали: «...по пути в Вену Суворов заехал в Митаву». Но достаточно посмотреть на карту, чтобы понять, что наш полководец сделал порядочный крюк, и, надо полагать, не из-за любви к географии. В Митаве в замке Бирона проживал герцог Прованский, ставший в 1814 г. королем Людовиком XVIII. При встрече с герцогом Суворов гордо заявил: «Бог в наказание за мои грехи послал Бонапарта в Египет, чтобы не дать мне славы победить его... Надеюсь, ваше высочество, сжечь немного пороху, чтобы выгнать неприятеля из Италии! И прошу вас, государь, назначить мне свидание с вами во Франции в будущем году». Далее фельдмаршал порассуждал, что после захвата Северной Италии следует вторгнуться во Францию, а конкретно — в провинцию Дофине. Затем надо взять Лион, а оттуда двинуться на Париж.

14 марта 1799 г. Суворова торжественно встретила Вена. На предложение австрийцев составить детальный план предстоящей кампании фельдмаршал ответил: «Цель — к Парижу! Достичь ее: бить врага везде; действовать в одно время на всех пунктах, — и добавил: — В кабинете врут, а в поле бьют!»

В Вене Суворов встретился с товарищами по оружию в последней турецкой войне — принцем Кобургом и генералом Карачаем. Они разговорились о минувших войнах, о Фокшанах, Рымнике, Измаиле... «Зачем не взяли мы тогда Константинополь!» — с досадой в голосе воскликнул Александр Васильевич. Карачай со смехом ответил, что это было не так-то просто. «Нет! — возразил фельдмаршал. — Сущая безделица! Несколько переходов при унынии турков — и мы в Константинополе, а флот наш в Дарданеллах».

24 марта Суворов покинул Вену и 3 апреля прибыл в итальянский город Верону, где расположились штабы русских и австрийских войск.

10 апреля Суворов взял крепость Брешиа.

16 апреля русско-австрийское войско под командованием Суворова форсировало реку Адда и разгромило французскую армию, которой командовал самый талантливый французский полководец — Моро. Понятно, что речь не идет о генералах, сражавшихся в Египте. Французы потеряли 27 пушек, 2,5 тысячи человек убитыми и ранеными и 5 тысяч пленными. Потери союзников составили 2 тысячи убитыми и ранеными.

Затем последовала серия побед над другими первоклассными французскими генералами — Жубером, Макдональдом и т.д. Эти сражения достаточно хорошо описаны в многочисленных трудах по военной истории. Северная Италия была, в основном, очищена от французов. Роялисты во Франции с нетерпением ждали прихода русских. Многие начали учить русский язык, а в Марселе дамы стали носить шляпы «а-ля Суворов».

Однако в середине августа 1799 г. Суворов получил рескрипты императоров Павла I и Франца II, извещавшие его о принятом ими новом плане дальнейшего ведения войны. Теперь Суворову приказывалось с русскими войсками покинуть Италию и двинуться в Швейцарию. Таким образом, планы наступления на Геную и вторжения во Францию, давно намеченные фельдмаршалом, окончательно отменялись.

8 Швейцарии из-за предательского ухода австрийских войск двадцатитысячная армия Суворова оказалась в западне. Однако русские войска преодолели все препятствия и 28 сентября 1799 г. вышли в долину Рейна. В конце сентября фельдмаршал отвел свои войска на зимние квартиры в Баварии.

К этому времени Павел I осознал всю глупость затеянной им войны. Австрийцы и англичане использовали русских лишь как пушечное мясо. К осени 1799 г. они решили, что дни революционной Франции сочтены, и постарались лишить русских лавров победы.

 Боевые действия русских войск в Итальянском и Швейцарском походах 1799 года

Победы Суворова ничего не дали России, зато принесли огромную пользу... генералу Бонапарту. Покорив Египет, генерал не смог взять сирийскую крепость Акру и был вынужден отступить. Адмирал Нельсон в ходе Абукирского сражения уничтожил французский флот. Таким образом, англичане лишили французскую армию в Египте связи с метрополией. Бонапарт мог еще держаться несколько месяцев, но у него был лишь один выход — позорная капитуляция перед Нельсоном.

Но Суворов спас Наполеона. Теперь он мог бросить в лицо адвокатам, правившим страной: «Что вы сделали с Республикой?»

23 августа 1799 г. генерал Бонапарт садится в Александрии на фрегат «Мюирон» и в сопровождении двух малых судов покидает Египет. С формальной точки зрения это было элементарное дезертирство. Командующий армией по своей инициативе покинул войска. Ни Директория в Париже, ни армия в Египте, ни даже генерал Клебер, которому Бонапарт оставил армию, ничего не знали. Кстати, Клебер получил приказ Бонапарта о назначении его командующим египетской армией уже после его отъезда и пришел в дикую ярость. В советское время историки и писатели начнут доказывать, что-де коварные англичане нарочно пропустили Наполеона во Францию. На самом деле генерал приказал плыть нетрадиционным путем — вдоль берегов Африки. Плыли, в основном, ночью, а днем часто приходилось стоять у берега, и английские дозорные суда принимали французов за местные каботажные суденышки. Известный писатель Стефан Цвейг назвал это плавание «звездным часом человечества».

9 октября Наполеон высадился в Сен-Рафаэле, близ Фрежюса. Генерал Мармон вспоминал: «Возвращение Бонапарта было восходящим солнцем: все взоры устремились на него». Толпа, бежавшая за Бонапартом по всей Франции, от Фрежюса до Парижа, скандировала: «Виват Бонапарт! Мир, мир!» Любопытно, что, когда адъютант заметил Наполеону: «Генерал, смотрите, сколько народу собралось вас приветствовать», — тот спокойно возразил: «Еще больше собралось бы, если бы меня повезли на эшафот».

Население Франции устало от нестабильности, от шатаний Директории то вправо, то влево. Миллионы буржуа и крестьян, захвативших или купивших дворянское или церковное имущество, не желали более ожидать, пока придет Суворов с эмигрантской армией принца Конде.

Стране нужна была сильная рука, и 18 брюмера (9 ноября) вместо продажных «директоров» Франция получила трех консулов, из которых два были декоративными, а один обладал неограниченной властью.

Став Первым консулом, Бонапарт сразу же обратил внимание на нелепость ситуации — Россия воевала со страной, не имеющей общей границы и вообще предметов спора, если не считать идеологий. «Мы не требуем от прусского короля ни армии, ни союза; мы просим его оказать лишь одну услугу — примирить нас с Россией», — писал Бонапарт в январе 1800 г.

Как ни странно, те же мысли пришли в голову и Павлу I. На донесении от 28 января 1800 г. русского посланника в Берлине Крюднера, сообщавшего о шедшем через Берлин французском зондаже, император своей рукой написал: «Что касается сближения с Францией, то я бы ничего лучшего не желал, как видеть ее прибегающей ко мне, в особенности как противовесу Австрии».

В январе-феврале 1800 г. Павел еще колебался. В самом конце 1799 г. в Петербург прибыл уже известный нам своими приключениями в Польше генерал Дюмурье. Теперь он был официальным представителем Луи XVIII. Но царь тянул с аудиенцией. Дюмурье, потеряв надежду на личную встречу с императором, в письмах к нему изложил свои проекты и планы: «Британский кабинет хочет, безусловно, так же, как и Ваше императорское величество, восстановления на троне Франции дома Бурбонов и скорейшего окончания этой кровавой и дорогостоящей войны»[80].

Но вот колебания императора закончились. 29 февраля 1800 г. Ростопчин прислал Дюмурье краткое письмо, извещавшее, что по повелению императора генералу препровождается тысяча дукатов в возмещение расходов на поездку из Петербурга в его страну.

Академик А.З. Манфред писал: «Нетрудно сопоставить даты. 1(12) февраля Павел I формально потребовал от английского правительства отозвать Уитворта. 16 (27) марта того же года генералиссимусу Суворову было официально предписано приостановить всякие военные действия против Франции. Распоряжение Павла I от 29 февраля о выдаче тысячи дукатов Дюмурье на обратный путь из Петербурга приходится между этими датами, это все звенья одной цепи. После длительных колебаний Павел I пришел к заключению, что государственные, стратегические интересы России должны быть поставлены выше отвлеченных принципов легитимизма. Практически это означало, что русское правительство было готово идти на переговоры с Францией»[81].

В мае 1800 г. Бонапарт вновь повел своих солдат в Италию. 14 июня Наполеон у деревушки Маренго наголову разгромил превосходящие силы австрийского генерала Меласа. Милан вновь, как и три года назад, радостно встречал французов. Впрочем, миланцами столь же радостно был встречен Суворов. Северная Италия снова была под контролем Французской республики.

Через месяц после Маренго (7 (19) июля 1800 г.) министр иностранных дел Талейран направил графу Панину послание, написанное с присущим ему мастерством и одобренное Бонапартом. В послании говорилось: «Граф, Первый консул Французской республики знал все обстоятельства похода, который предшествовал его возвращению в Европу. Он знает, что англичане и австрийцы обязаны всеми своими успехами содействию русских войск».

Советский историк А.З. Манфред дал блестящую оценку этому посланию: «Все было в нем тонко рассчитано: и неназойливое напоминание о том, что Бонапарт не участвовал в минувшей войне, и стрелы, как бы мимоходом направленные в Англию и Австрию, и дань уважения, принесенная русским "храбрым войскам". За этим вступлением следовало немногословное, продиктованное рыцарскими чувствами к храбрым противникам предложение безвозмездно и без всяких условий возвратить всех русских пленных, числом около шести тысяч, на родину в новом обмундировании, с новым оружием, со своими знаменами и со всеми воинскими почестями.

Над этим посланием трудились два лучших дипломата Европы, и трудно было придумать более эффективный первый ход в начинавшейся сложной дипломатической игре. Даже то, что послание было адресовано Панину — самому непримиримому врагу республиканской Франции (в Париже этого не могли не знать), и то казалось удачной дебютной находкой, как свидетельство беспристрастности и строгой корректности корреспондентов.

За первым ходом последовал второй — столь же сильный. Талейран опять же Никите Панину от имени Первого консула писал о решимости французов оборонять Мальту от осаждавших остров англичан. Так незаметно вводилась в переговоры чрезвычайно важная тема общности интересов двух держав. Это антианглийское острие направленности французской дипломатии было, несомненно, сильным средством в политике, сближавшей обе державы. Ни шпага папы Льва X, дарованная мальтийскому гроссмейстеру и преподнесенная Первым консулом российскому императору, ни комплименты и любезности, с итальянской непринужденностью, как бы сами собой срывавшиеся с уст или из-под пера прославленного французского полководца, — ни одно из этих средств обольщения, на которые был такой мастер Бонапарт, не достигли бы цели, если бы обе державы в тот момент не объединяла общность интересов.

Предложение о возвращении пленных было принято в Петербурге с большим удовлетворением. В нем справедливо увидели не столько рыцарский жест, сколько желание достичь двустороннего соглашения»[82].

Между тем 5 сентября 1800 г. французский генерал Вобуа после двадцатимесячной блокады Мальты был вынужден капитулировать перед англичанами. Капитуляция была почетной, и французский гарнизон немедленно переправили английскими кораблями во Францию.

Когда до Петербурга дошла весть о падении Мальты, граф Растопчин немедленно потребовал от Лондона согласия на высадку в столице Мальты Валетте русского корпуса. Лондон не ответил. 22 ноября Павел приказал наложить секвестр на английские товары в русских лавках и магазинах, остановить долговые платежи англичанам, назначить комиссаров для ликвидации долговых расчетом между русскими и английскими купцами.

В декабре 1800 г. Россия подписала вместе с Пруссией, Швецией и Данией договоры, возобновлявшие в более широких размерах систему вооруженного нейтралитета 1780 года.

В ответ англичане пошли на примитивную хитрость. В январе 1800 г. английский посол во Флоренции посетил русского посланника, графа Моцениго и заявил, что Англия не имеет никаких видов на остров Корсику и что, по его мнению, «завоевание Корсики имело бы большое значение для его императорского величества».

Каково! Не только согласие России на замену Мальты Корсикой, но и сам факт переговоров взбесил бы Первого консула — корсиканца.

Но Павел не пошел на столь грубо сработанную провокацию. 18 (30) декабря 1800 г. русский император написал Бонапарту: «Господин Первый Консул. Те, кому Бог вручил власть управлять народами, должны думать и заботиться об их благе». Тут не грех опять процитировать Манфреда: «Сам факт обращения к Бонапарту как главе государства и форма обращения были сенсационными. Они означали признание де-факто и в значительной мере и де-юре власти того, кто еще вчера был заклеймен как "узурпатор". То было полное попрание принципов легитимизма. Более того, в условиях формально не прекращенной войны прямая переписка глав двух государств означала фактическое установление мирных отношений между обеими державами.

В первом письме Павла содержалась та знаменитая фраза, которая потом так часто повторялась: "Я не говорю и не хочу пререкаться ни о правах человека, ни о принципах различных правительств, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается"»[83].

Примерно в октябре 1800 г. граф Растопчин подал императору довольно смелую записку. Я приведу лишь выдержки из нее: «Франция в самом изнеможении своем похваляется в виде завоевательницы обширных земель и законодательницы в Европе. Нынешний повелитель сей державы слишком самолюбив, слишком счастлив в своих предприятиях и неограничен в славе, чтобы не желать мира. Он употребит покой внутренний на приготовления военные против Англии, которая своей завистью, пронырством и богатством была, есть и пребудет не соперница, но злодей Франции...

Во время французского вооружения Англия вооружила попеременно угрозами, хитростью и деньгами все державы против Франции...»

Замечание Павла: «И нас, грешных!»

«Чтоб овладеть торговлею целого света, дерзнула завладеть Египтом и Мальтой. Россия как положением своим, так равно и неистощимою силою есть и должна быть первая держава мира... Бонапарт старается всячески снискать наше благорасположение...»

Замечание Павла: «И может успеть».

«Но при общем замирении... за исключением Австрии, все сии три державы кончат войну со значительными выгодами. Россия же останется ни при чем, потеряв 23 000 человек. Ваше Императорское Величество дали неоспоримое право истории сказать некогда грядущим векам: "Павел I, вступая в войну без причины, также и отошел от оной, не достигнув до цели своей, и все силы его обращены были в ничто от недостатка упорства в предпринимаемом..."»

Замечание Павла: «Стал кругом виноват»[84].

Далее Растопчин предлагал проект раздела Турции по соглашению с Пруссией, Австрией и Францией. Он предлагал создать Греческую республику под протекторатом России и трех прочих держав, участвующих в предприятии. В предположительном разделе Россия должна была получить Румынию, Болгарию, Молдавию и Константинополь.

В конце записки император приписал: «Апробуя план ваш, желаю, чтобы вы приступили к исполнению онаго. Дай Бог, чтобы по сему было».

Во втором письме к Бонапарту Павел заметил: «Несомненно, что две великие державы, установив между собой согласие, окажут положительное влияние на остальную Европу. Я готов это сделать».

Русский посол в Париже Колычев предложил Бонапарту от имени своего государя принять титул короля с правом наследственной короны, «дабы искоренить революционные начала, вооружившие против Франции всю Европу».

В феврале 1801 г. в Париже по указанию Бонапарта началось изучение возможности совместного русско-французского похода в Индию. Но Павел опередил Первого консула и уже 12 января 1801 г. отправил Орлову, атаману Войска Донского, приказ начать поход в Индию. «Индия, — писал царь Орлову, — куда вы назначаетесь, управляется одним главным владельцем и многими малыми. Англичане имеют у них свои заведения торговли, приобретенные или деньгами, или оружием. Вам надо все это разорить, угнетенных владельцев освободить и землю привести России в ту же зависимость, в какой она у англичан. Торг ее обратить к нам».

Атаман дал казакам всего шесть дней на сборы, причем цель похода держалась в секрете. Всего Донское казачье войско выставило 510 офицеров, 20 947 казаков конных полков, 500 артиллеристов и 500 калмыков. Все они составили 41 конный полк. С войском шли две конно-артиллерийские роты, всего 12 пушек и 12 единорогов.

Поход казаков был очень труден. В начале марта началась оттепель. Степь размокла, грязь стала непроходима. Теперь каждая балка стала для войска страшным препятствием. С большим трудом казаки Орлова форсировали Волгу. Лошади падали от голода, и путь, пройденный казаками, обозначался длинной вереницей вздувшихся конских трупов да черными стаями кружившихся над ними ворон.

Отряд прошел от Дона 700 верст. Но 23 марта казаков, дошедших до села Мечетное Вольского уезда Саратовской губернии, догнал курьер из Петербурга. Он объявил о кончине Павла I и о том, что новый император повелевает возвращаться домой. Атаман Орлов собрал полки и приказал: «Жалует вас, ребята, Бог и государь родительскими домами!»

Бесспорно, поход был плохо организован, но он показал оперативность казачьих войск. Англичане на целый век поняли, что достаточно одного слова царя, и русские войска войдут в Индию.

В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. в Михайловском замке группой офицеров был зверски убит Павел I. Императору пробили голову массивной золотой табакеркой и рукояткой пистолета, затем долго душили шарфом, а уже бездыханное тело пинали ногами. Через полчаса к солдатам вышел цесаревич Александр и заявил, что император скончался от апоплексического удара и что теперь «все будет, как при бабушке» (то есть при Екатерине Великой).

Сам Александр давно был в курсе дел заговорщиков. Другой вопрос, что при нем о цареубийстве говорили иносказательно: «Государь должен отречься». Понятно, что упрямый Павел никогда бы не отрекся от престола.

Уже утром 12 марта весь Петербург охватило ликование. К полудню в лавках не осталось ни одной бутылки шампанского. На улицах всех гвардейских офицеров приветствовали криками «ура», а барышни, позабыв всякий стыд, лезли к ним целоваться.

Казимир Валишевский писал: «Те, кого называли тогда публикой, — придворные, офицеры, чиновники всех классов буквально ликовали, не чувствуя более над собой гнета тяжелых указов и стеснений, нагромождавшихся в предшествующее царствование. Круглые шляпы, высокие галстухи и фраки вновь появились во множестве. Кареты мчались со страшной быстротой по мостовой. Графиня Головина видела, как один гусарский офицер скакал верхом по тротуару набережной и кричал: "Теперь можно делать все, что угодно!" Так понимал он свободу.

Во время банкета, устроенного на сто персон князем Зубовым, чтобы отпраздновать вступление на престол нового государя, было выпито пятьсот бутылок шампанского!»[85]

Бонапарт, узнав об убийстве Павла, впал в бешенство и во всем винил Англию. «Они промахнулись по мне 3 инвоза, но попали в меня в Петербурге», — говорил он. В Париже не сомневались в причастности Англии к трагедии в Михайловском замке. И позже, на острове Святой Елены, вспоминая об убийстве Павла I, с которым он сумел установить дружественные связи, Бонапарт начинал всегда с имени Витворта.

 В первые же дни своего царствования Александр I отменил все нелепые указы своего отца. Большинство сосланных Павлом людей были возвращены в Петербург. Городам возвращены екатерининские названия, Ахтиар вновь стал Севастополем.

Внутренняя политика нового императора достаточно хорошо описана в нашей исторической литературе, а нас больше интересует внешняя политика.

Внутри страны восстановить «все, как при бабушке», можно было несколькими десятками царских указов, но во внешней политике сделать это было весьма трудно, а скорее всего, невозможно. Возвращение казаков Орлова было, безусловно, необходимым и правильным решением. Но в марте 1801 г. Россия оказалась перед лицом британской агрессии.

В январе 1801 г. британское правительство приказало захватить все русские, шведские и датские суда в английских портах. Одновременно началось формирование Балтийской эскадры в составе 20 кораблей, 5 фрегатов, 7 бомбардирских кораблей и 21 мелкого судна. Во главе экспедиции был поставлен адмирал Гайд-Паркер, вторым флагманом назначили вице-адмирала Нельсона.

Узнав о приготовлении англичан, А.Ф. Крузенштерн, будущий знаменитый путешественник, 5 декабря 1800 г. предложил адмиралу де Рибасу «для обуздания Англии послать эскадру к Азорским островам, с тем чтобы здесь перехватывать крупные английские суда, а мелкие просто потоплять»[86].

1 апреля 1801 г., то есть уже после убийства Павла I, англичане вероломно напали на датский флот, стоявший в Копенгагене. Замечу, что с 1792 г. Дания придерживалась самого строгого нейтралитета в войне. Часть датских кораблей погибла в бою, а остальные были захвачены англичанами.

Однако главной целью англичан была не Дания, а Россия. 14 мая английская эскадра под командованием Нельсона вошла в устье Финского залива. Замечу, что англичане действовали не только грубой силой. Их посол в Петербурге Витворт был одним из главнейших организаторов заговора.

Александр I потребовал от Нельсона уйти от русских берегов в качестве предварительного условия для проведения переговоров. Англичане дали «спасти лицо» новому императору, и эскадра действительно ушла.

Но на переговорах с англичанами царь уступил им почти по всем пунктам. 5 июня 1801 г. между Россией и Англией была заключена конвенция, в сущности, значительно изменяющая правила вооруженного нейтралитета Екатерины II и разрушающая цель, к которой стремился Павел I при образовании союза северных держав. Англичане получили возможность творить на море любые беззакония. В частности, командирам кораблей воюющей державы предоставлялось право не только осматривать все нейтральные коммерческие суда, хотя бы они и шли под охраной военных судов, но и право проверять бумаги самого конвоирующего корабля. В случае какого-либо сомнения разрешалось делать обыск и отводить заподозренные суда в порт воюющей державы, причем конвоирующему кораблю ни под каким предлогом не дозволялось сопротивляться такому задержанию.

После поражения у Маренго австрийцы тянули с миром почти полгода, надеясь на роялистов-террористов. Наконец 2—3 декабря 1800 г. генерал Моро наголову разбил австрийцев при Гогенлиндене, и 25 декабря было подписано перемирие.

9 февраля 1801 г. Австрия заключила мир в городе Люневиль в Северной Италии. Вместо Цизальпинской республики создается Итальянская республика. А президентом новой республики был избран все тот же генерал Наполеон Бонапарт. Кстати, на заседании Законодательного собрания Цизальпинской республики он выступал на итальянском языке, на котором говорил еще лучше, чем на французском.

Однако в планы Бонапарта не входило создание единого итальянского государства. Он согнал с престола во Флоренции династию Тосканских герцогов, а вместо них превратил Тоскану в... королевство Этрурию, а престол был отдан инфанту Пармскому. В Париже острили — Французская республика впервые создала монархию. Сохранил Первый консул и Папскую область.

Замечу, что в декабре 1800 г. французский генерал Миолис при городе Сиене разбил неаполитанскую армию, действовавшую в Тоскане.

24 января 1801 г. генерал Мюрат начинает во Франции переговоры с неаполитанскими властями. Мир был заключен в Фолиньо 18 февраля 1801 г. Неаполитанцы обязались очистить Тоскану, закрыть порты для английских судов и отпустить французских пленных (из числа вернувшихся из Египта). Но 27 марта 1801 г. Наполеон объявил мир в Фолиньо предварительным и потребовал право на оккупацию Тарентского залива, где планировалось создать базу для нового египетского похода. При известии о приближении французских войск к границам Неаполь был вынужден согласиться, и 29 марта 1801 г. во Флоренции был подписан окончательный мир.

5 сентября 1801 г. французский генерал Вобуа согласился на почетную капитуляцию Мальты. Весь гарнизон острова был перевезен на британских кораблях в Тулон. И тут вопреки всем обещаниям англичане отказались передать Мальту Неаполитанскому королевству

Война повсеместно затихала. 1 октября 1801 г. были подписаны условия прелиминарного мира, а через пять месяцев, 27 марта 1802 г., в Амьене был заключен мирный договор между Англией — с одной стороны и Францией, Испанией и Батавской республикой — с другой. То был компромисс с обеих сторон, в целом все же более выгодный Франции. В частности, Англия обязалась очистить Мальту и вернуть ее прежним владельцам — рыцарскому ордену.

26 сентября (8 октября) 1801 г. в Париже был подписан русско-французский мирный договор. В тот же день была подписана русско-французская секретная конвенция. Из «этических» соображений ее пометили 28 сентября, то есть двумя днями позже. Согласно этой конвенции оба государства становились гарантами при разрешении споров между многочисленными германскими государствами. Франция сохраняла целостность владений короля Обеих Сицилии как друга императора Александра I. Неаполитанское королевство признавалось нейтральным, причем Россия должна была употребить свое влияние, чтобы этот нейтралитет признали Англия и Турция. Франция и Россия должны были покровительствовать королю Сардинии.

В Германии Франция обязалась предоставить компенсации Вюртембергу, Баварии и вместе с Россией гарантировать целостность их владений. Обе стороны гарантировали независимость Ионической республике (Республике Семи островов).

6(17) июля 1800 г., то есть еще до подписания мира с Францией, эскадра адмирала Ушакова покинула Корфу и 26 октября (6 ноября) прибыла на Ахтиарский (Севастопольский) рейд. Но вопреки мнению многих историков и вопреки Парижскому договору военное присутствие России на Средиземном море осталось, хотя и было сильно уменьшено. Так, в начале 1801 г. у берегов Италии оставались два отряда русских кораблей в составе шести фрегатов и трех-четырех малых судов. А на территории Неаполитанского королевства оставались три русских батальона пехоты.

В Корфу был оставлен русский гарнизон в составе 150 солдат под командованием подполковника Гастфера, на малых островах дислоцировались русские посты по 15—30 человек. Снабжение русских войск на Ионических островах производилось за счет местных жителей.

Вскоре три пехотных батальона были переведены на Корфу. В 1801— 1803 гг. русские силы на Средиземном море понемногу наращивались. Из Севастополя на Корфу и обратно ежегодно ходило по несколько боевых и транспортных судов.

А теперь из Средиземного моря перенесемся на берега Сены. Вечером 3 нивоза (24 декабря) 1800 г. Бонапарт выехал из дворца Тюильри в Оперу, где шла премьера Гайдна. Когда карета проезжала поворот на улицу Сен-Никез, раздался страшный взрыв. После того как дым рассеялся, стало видно, что мостовая и стены разворочены, несколько человек убиты, десятки ранены. Везде обломки развороченной взрывом кареты, искалеченные лошади, кровь, битое стекло, кирпичи, превращенные в щебень. Наполеон остался невредим.

Позже выяснилось, что роялисты подвезли на повозке бочку пороха и подожгли фитиль, увидев карету Первого консула.

Покушение роялистов лишь укрепило авторитет Бонапарта в глазах подавляющего большинства французов. В июле 1802 г. во Франции был проведен плебисцит о признании Наполеона пожизненным Первым консулом. «За» проголосовали три с лишним миллиона человек, «против» — 8374 человека.

Мирная передышка позволила Наполеону создать свой знаменитый Гражданский кодекс. Как писал Манфред: «К началу 1804 года все две тысячи двести восемьдесят один параграф Кодекса были составлены и окончательно отредактированы. 30 вантоза XII года (21 марта 1804 года) был принят наконец закон о введении Гражданского кодекса в действие. То был полный свод гражданских законов, точно классифицированных, утверждающих и регулирующих систему отношений буржуазного общества. Для своего времени, для эпохи, когда он появился на свет, Гражданский кодекс был, безусловно, исторически прогрессивным творением. Маркс о нем замечательно сказал: "...французский кодекс Наполеона берет свое начало не от Ветхого Завета, а от идей Вольтера, Руссо, Кондорсе, Мирабо, Монтескье и от французской революции"»[87].

Во Франции с приходом к власти Наполеона начался процесс консолидации нации. 26 апреля 1802 г. Наполеон амнистировал всех эмигрантов и разрешил им вернуться домой. 15 апреля 1804 г. Первый консул подписал закон о конкордате, то есть о новом устройстве католической церкви во Франции. Гонения на церковь ушли в прошлое, а церковь, в свою очередь, решительно поддержала государственную власть. В 1802 г. началась реформа народного образования, которая продлится почти два века.

Риторический вопрос — нужна ли была война Франции или самому Бонапарту в столь переломный момент развития страны?

Однако британская буржуазия не желала терпеть быстро развивавшиеся французские промышленность и торговлю. Британский кабинет пошел на нарушения статей Амьенского мира, а 16 мая 1803 г. объявил Франции войну.

В ответ Наполеон приступил к устройству грандиозного лагеря в Булони, на самом берегу Ла-Манша, в 40 верстах от английского берега. Там должна была собраться огромная армия, которая предназначалась для высадки в Англии. «Мне нужно только три дня туманной погоды, и я буду господином Лондона, парламента, Английского банка», — сказал Наполеон в июне 1803 г., через месяц после начала войны. Советский историк, академик Е.В. Тарле писал: «Кипучая работа началась во всех французских портах, на всех верфях. "Три туманных дня" могли дать возможность французскому флоту ускользнуть от английских эскадр и высадить армию на английском берегу, а тогда Наполеон сломил бы все препятствия, прошел бы от места высадки до Лондона и вошел бы в столицу. Так полагал сам Наполеон, и так думали очень многие в Англии»[88].

Что же касается британского кабинета, то он предпочитал чисто британские способы ведения войны: откровенное пиратство на море, захват французских колоний, поиск пушечного мяса для войны на континенте и, само собой разумеется, террор.

Теплой августовской ночью 1803 г. с борта британского корабля на берег Нормандии была высажена группа роялистов во главе с Жоржем Кадудалем. В Париже Кадудаль начал готовить новое покушение на Первого консула и одновременно вступил в переговоры с весьма популярным во французской армии генералом Моро.

По плану Кадудаля, после убийства Бонапарта власть должен был захватить какой-нибудь генерал, предположительно, Моро, который и призвал бы Бурбонов.

Однако агенты полиции не дремали. В ночь с 15 на 16 февраля 1804 г. был арестован генерал Моро, а 9 марта — Кадудаль. И тут Наполеон узнал, что на границе с Францией, в городе Эттенгейме, в герцогстве Баден находится внук принца Конде Луи Антуан де Бурбон-Конде.

Позже многие историки будут утверждать, что бедный принц не был причастен ни к каким заговорам. А у французской границы он жил-де только для того, чтобы встречаться с мадемуазель Жорж, знаменитой парижской актрисой. Мало того, Первый консул был тоже влюблен в нее. И вот злодей Бонапартий решился погубить соперника.

На самом же деле герцог Энгиенский служил в армии принца Конде и был участником ряда роялистских заговоров. Поэтому, а главное, чтобы раз и навсегда пресечь британскую практику политических убийств, Первый консул приказал арестовать герцога и судить его военно-полевым судом.

В ночь с 14 на 15 марта 1804 г. отряд французской конной жандармерии вторгся на территорию Бадена, вошел в Эттенгейм, окружил дом, где находился герцог Энгиенский, арестовал его и тотчас же увез во Францию. Никто из баденских властей и не попытался защитить герцога, все сидели тихо и были довольны уже тем, что их не тронули.

20 марта герцога привезли в Париж и заточили в Венсенский замок. Вечером того же дня в замке состоялся военный суд, который обвинил герцога в получении денег от Англии и в том, что он воевал против Франции. Без четверти три ночи герцог Энгиенский был приговорен судом к смертной казни, а в три часа его вывели в Венсенский ров и расстреляли.

Наполеон в ярости говорил: «Что я, собака, что ли, которую всякий прохожий на улице может убить?.. Мне принадлежало естественное право самозащиты. На меня нападали со всех сторон и каждую минуту... духовые ружья, адские машины, заговоры, западни всех родов...

Я, наконец, устал и воспользовался случаем перекинуть террор обратно в Лондон... Война за войну... кровь за кровь... — Ведь и моя кровь тоже не грязь»[89].

В романе «Война и мир» Лев Толстой устами Пьера Безухова даст очень точное определение этой акции — «государственная необходимость». И действительно, покушения роялистов на Наполеона разом прекратились.

Очередная попытка покушения на Бонапарта вновь привела к усилению его власти. 2 декабря 1804 г. в соборе Нотр-Дам в Париже произошло торжественное венчание и помазание на царство Наполеона.

Наполеон пожелал, чтобы Римский Папа лично участвовал в его коронации, как это было за тысячу лет до этого, в 800 г., при коронации Карла Великого. Но Наполеон решил ввести при этом и некоторую довольно существенную поправку: Карл Великий сам поехал для коронации к Папе в Рим, Наполеон же пожелал, чтобы Римский Папа приехал к нему в Париж.

Между тем от берегов реки Шельды на протяжении 120 миль до реки Соммы и далее был разбит огромный Булонский лагерь. Были построены сотни десантных судов.

Англичане тоже увеличили свой флот. Однако простые англичане не желали воевать. Тогда по приказу премьер-министра Вильяма Питта на улицах, в тавернах и даже в театрах британских городов стали хватать всех мужчин, начиная с четырнадцатилетних, и отправлять насильно в армию и на флот.

Одновременно Вильям Питт, не считая миллионов золотых фунтов стерлингов, принялся готовить новую коалицию.

Инцидент в Венсенском замке стал буквально манной небесной для англичан. Как писал Е.В. Тарле: «Когда произошел расстрел герцога Энгиенского, во всей монархической Европе, и без того готовившейся к выступлению, началась бурная и успешная агитация против "корсиканского чудовища", пролившего кровь принца Бурбонского дома. Решено было вовсю использовать этот кстати подвернувшийся инцидент. Сначала все советовали Баденскому великому герцогу протестовать против вопиющего нарушения неприкосновенности баденской территории при аресте герцога Энгиенского, но великий герцог Баденский, люто перепуганный, сидел смирно и даже поспешил окольным путем справиться у Наполеона, вполне ли он доволен поведением баденских властей при этом событии, исправно ли они исполняли все, чего от них требовали французские жандармы. Другие монархи тоже ограничились негодованием вполголоса в узком семейном кругу. Вообще храбрость их выступлений по этому поводу неминуемо должна была оказаться прямо пропорциональной расстоянию, отделявшему границы их государств от Наполеона. Вот почему наибольшую решительность должен был проявить именно русский император. Александр протестовал формально, особой нотой против нарушения неприкосновенности баденской территории с точки зрения международного права.

Наполеон приказал своему министру иностранных дел дать тот знаменитый ответ, который никогда не был забыт и не был прощен Александром, потому что более жестоко его никто никогда не оскорблял за всю его жизнь. Смысл ответа заключался в следующем: герцог Энгиенский был арестован за участие в заговоре на жизнь Наполеона; если бы, например, император Александр узнал, что убийцы его покойного отца, императора Павла, находятся хоть и на чужой территории, но что (физически) возможно их арестовать, и если бы Александр в самом деле арестовал их, то он, Наполеон, не стал бы протестовать против этого нарушения чужой территории Александром. Более ясно назвать публично и официально Александра Павловича отцеубийцей было невозможно. Вся Европа знала, что Павла заговорщики задушили после сговора с Александром и что юный царь не посмел после своего воцарения и пальцем тронуть их: ни Палена, ни Беннигсена, ни Зубова, ни Талызина и вообще никого из них, хотя они преспокойно сидели не на "чужой территории", а в Петербурге и бывали в Зимнем дворце»[90].

Лично я не склонен подобно академику Тарле переоценивать личную обиду Александра в качестве причины вступления России в новую войну с Францией.

Дореволюционные историки объясняли это приверженностью царя к священным правам легитимизма и т.п., советские историки — заинтересованностью дворянства в торговле с Англией. Хотя уж в чем дворяне, и особенно их жены и дочери, были заинтересованы, так это во французских товарах. На самом деле решающими оказались два субъективных фактора — влияние «немецкой» партии и честолюбие молодого царя.

Я уже писал о немках — жене и матери Александра. Вместе с ними в Россию наехала толпа родственников и придворных. Я уже не говорю о «гатчинских» немцах, которым Павел доверил самые ответственные посты в государстве. Вся эта компания настойчиво требовала от Александра вмешательства в германские дела — у кого были там имения, а у кого на родине от Наполеона пострадали родственники. Свои интересы были и у «польских друзей» императора Адама Чарторыского и К°. Сам Александр был крайне честолюбив и жаждал воинской славы, надеясь, что она покроет позор отцеубийства. Александр решил лично предводительствовать войсками, двинувшимися в Германию.

Наконец, дворянство было избаловано прежними победами русских войск. Бахвальство и откровенная глупость царили в гостиных и салонах Петербурга и Москвы. Узколобые аристократы забыли, что всеми победами и территориальными приобретениями Россия обязана мудрой внешней политике великой императрицы, а не каким-то мифическим «непобедимым россам». Прекрасная иллюстрация тому — начало романа «Война и мир» — разговор в салоне Анны Павловны Шерер. Кучка сановников и преглупейших дам обсуждают политическую ситуацию и смело решают судьбы Европы. «— Император Александр объявил, что он предоставит самим французам выбрать образ правления. И я думаю, нет сомнения, что вся нация, освободившись от узурпатора, бросится в руки законного короля, — сказала Анна Павловна»[91].

А вот другой полюс русского общества — патриархальная Москва, именины Наташи Ростовой.

«На мужском конце стола разговор все более и более оживлялся. Полковник рассказал, что манифест об объявлении войны уже вышел в Петербурге и что экземпляр, который он сам видел, доставлен ныне курьером главнокомандующему.

— И зачем нас нелегкая несет воевать с Бонапартом? — сказал Шиншин. — Он уже сбил спесь с Австрии. Боюсь, не пришел бы теперь наш черед.

Полковник был плотный, высокий и сангвинический немец, очевидно, служака и патриот. Он обиделся словами Шиншина.

— А затэм, мылостывый государ, — сказал он, выговаривая э и ъ вместо ь, — затэм, что импэратор это знаэт. Он в манифэстэ сказал, что нэ можэт смотрэт равнодушно на опасности, угрожающие России, и что безопасност импэрии, достоинство ее и святост союзов, — сказал он, почему-то особенно налегая на слово «союзов», как будто в этом была вся сущность дела.

И с свойственною ему непогрешимою, официальною памятью он повторил вступительные слова манифеста... "и желание, единственную и непременную цель государя составляющее: водворить в Европе на прочных основаниях мир — решили его двинуть ныне часть войска за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия".

— Вот зачэм, мылостывый государ, — заключил он назидательно, выпивая стакан вина и оглядываясь на графа за поощрением.

— Знаете пословицу: "Ерёма, Ерёма, сидел бы ты дома, точил бы свои веретёна", — сказал Шиншин, морщась и улыбаясь. — Это к нам идет удивительно. Уж на что Суворова — и того расколотили вдребезги, а где у нас Суворовы теперь? Я вас спрашиваю, — беспрестанно перескакивая с русского на французский язык, говорил он,

— Мы должны драться до послэднэй капли кров, — сказал полковник, ударяя по столу, — и умэр-р-рэт за своэго импэратора, и тогда всэм будэт хорошо. А рассуждать как мо-о-ожно (он особенно вытянул голос на слове "можно"), как мо-о-ожно меньше, — докончил он»[92].

Они так спокойны и благодушны. Господа офицеры уверены, что, как и в екатерининских войнах, из них будет убит лишь каждый двадцатый, зато почти всех остальных ждут ордена и повышения, величайшие пожалованья деньгами и поместьями. Другие мужчины и дамы абсолютно уверены, что война, опять же, будет вестись где-то в центре Европы.

Вспомним, что даже после Аустерлица самый умный персонаж Толстого, Андрей Болконский говорит Пьеру, что он не пошел бы на службу, даже если французы стали бы угрожать его имению в Лысых Горах. Тогда вероятность подобной ситуации для Болконского была сравнима разве что с падением метеорита на те же Лысые Горы. Но вот спустя пять лет французы действительно пришли, и князь Болконский буквально визжит от злости и призывает убивать пленных французов.

И вот русская армия вновь идет в Европу. Зачем? Ведь Екатерина уже давно включила в состав империи все земли, которые когда-то входили в состав Киевской Руси, где православные люди говорили на русском языке и его диалектах. Присоединение же земель с немецким или польским населением ничего, кроме бед, не могло принести России.

25 октября (6 ноября) 1804 г. Австрия и Россия подписали в Петербурге союзный договор, направленный против Франции, а 11 мая 1805 г. был подписан и аналогичный англо-русский договор. Так была образована Третья антифранцузская коалиция. Согласно договоренности союзников новой коалиции, Россия обязывалась выставить 180-тысячную армию, Австрия — 300-тысячную. Англия ассигновывала по 1 125 000 фунтов стерлингов на каждые 100 тысяч союзных войск и принимала на себя, сверх того, четвертую часть расходов по мобилизации.

Увы, и сейчас находятся историки, объявляющие казнь герцога Энгиенского 20 марта 1804 г. преступлением, вызвавшим новую войну. Предположим, что это так. Но попробуем перенестись на два месяца назад, когда герцог еще жил припеваючи в Баденском герцогстве. 20 марта 1804 г. Севастополь. В море выходит эскадра капитана 1-го ранга Н.С. Леонтовича. На борту фрегатов[93] и транспортов сухопутные войска, боеприпасы и продовольствие, предназначенные для Корфу. Элементарный расчет показывает, что приказ об отправке войск на Средиземное море «властитель слабый и лукавый» мог отдать не ранее осени 1803 г. Зачем? На Средиземном море мир и благодать, в 1803 г. не произведено ни одного выстрела.

Нравится нам или нет, но посылка эскадры Леонтовича свидетельствует о том, что еще в середине 1803 г. Александр I принял решение начать войну, и любые действия Наполеона, как то: казнь герцога и террористов, мелкие административные изменения в Северной Италии — были лишь предлогом для объявления войны.

Кстати, все эти акции никоим образом не противоречили мирным договорам, заключенным в 1801—1802 гг. Францией с Австрией, Англией и Россией.

18 мая 1803 г. Англия объявила войну Франции. Расчет англичан был прост — на английские деньги будет создана коалиция в Европе, а британский флот сможет захватить французские колонии и ряд территорий в Средиземном море. Наполеон же хотел покончить с войной одним ударом — высадиться в Англии и взять Лондон. А британцам он решил подсунуть дезу — план нового вторжения французских войск в Египет.

В 1802 г. полковник Себастьяни на французском фрегате посетил порты Ливии, Египта и Сирии. И вот 30 января 1803 г. британский официоз, газета «Монитор» публикует секретный отчет Себастьяни, из которого следует, что Наполеон готовит новый десант в Египет и Сирию. Все понятно, самолюбивый диктатор, потерпев поражение в Египте, решает взять реванш.

Это было весьма правдоподобно, ведь еще в августе 1797 г. генерал Бонапарт заявил: «...чтобы в самом деле разгромить Англию, нам нужно овладеть Египтом»[94], а в 1798 г.: «Европа — это кротовая нора! Здесь никогда не было таких великих владений и великих революций, как на Востоке, где живут шестьсот миллионов людей»[95].

На дезу купился даже адмирал Нельсон. Уже через два дня после объявления войны Франции Нельсон поднимает флаг на своем любимом корабле «Виктория» и через два дня отплывает в Средиземное море и принимает там командование над всеми британскими силами.

Там 23 января 1804 г. великий адмирал пишет: «Только что полученное мною известие заставляет меня думать, что французский флот готовиться выйти в море на восток, к Неаполю и Сицилии». 10 февраля: «Тридцать тысяч французов готовы сесть на суда в Марселе и Ницце, и я должен думать, что феррольские корабли двинутся в Средиземное море. Цель Бонапарта — Египет»[96].

Как тут бедным туркам не испугаться злодея Буонапарте?

В ноябре 1804 г. посол Франции, генерал Брюн покинул Константинополь, и отношения между двумя союзниками были разорваны. Волей-неволей Россия и Турция вновь стали союзниками. В декабре 1804 г. в Стамбуле начались переговоры между русским послом А.Я. Италийским и турецкими министрами о подписании нового союзного договора. На них вопрос о Проливах занимал центральное место.

Новый русско-турецкий союзный договор был подписан 23 сентября 1805 г. Он состоял из 15 явных и 10 секретных статей, которые полностью регулировали сложные отношения между Россией и Турцией. В целом соглашение было направлено против Франции.

В статьях 1, 2 и 6 говорилось о взаимопомощи в случае войны с Наполеоном. Турция подтверждала свое обязательство пропускать русские военные корабли через Проливы. Также было подтверждено право России покровительствовать христианскому населению Османской империи. Ряд статей непосредственно касался положения балканских народов (секретная статья 8 «о греках»). Султан соглашался с предложением оккупации русскими войсками Ионических островов (секретная статья 4). Особое значение имела секретная статья 7: «Обе высокие договаривающиеся стороны соглашаются считать Черное море как бы закрытым и не допускать появление никакого военного или вооруженного судна какой бы то ни было державы... При этом разумеется, что свободный проход через Константинопольский канал не перестанет быть открытым для военных судов и транспортов Е.В. Императора Всероссийского, которым Блистательная Порта, насколько от нее будет зависеть, во всяком случае, окажет всякую помощь и предоставит всякое облегчение». В этом договоре вопрос о режиме Проливов решался непосредственно черноморскими державами. Черное море фактически провозглашалось внутренним русско-турецким бассейном. По соглашению, Россия становилась одним из гарантов режима Проливов и подключалась к их обороне.

Понимая, что возможностей Черноморского флота для организации грандиозной экспедиции в Средиземное море недостаточно, Александр решает привлечь к ней и корабли Балтийского флота.

Как уже говорилось, с 1801 г. русские постоянно усиливали свое военное присутствие на Средиземном море. Так, численность сухопутных войск на Ионических островах с середины 1803 г. до конца 1804 г. возросла с 1,2 до 8 тысяч человек, которыми командовал генерал-майор, граф Р.К. Анреп.

13 октября 1804 г. из Кронштадта на Средиземное море вышла эскадра капитан-командора А.С. Грейга в составе двух кораблей и двух фрегатов. 11 января 1805 г. эскадра прибыла на Корфу.

А пока его противники наращивали силы на Средиземном море, Наполеон строил на берегу Канала Булонский лагерь. В письме к адмиралу Латум-Тревили Наполеон писал: «Станем на шесть часов господами мира».

Британский флот был намного сильнее французского, а британские адмиралы — опытны и искусны. За последние 10 лет англичане выиграли все большие морские баталии с французами, вспомним тот же Абукир. Да, действительно, в открытом море французский флот неизбежно был бы уничтожен, но ширина Ла-Манша, или Канала, как его тогда чаще называли, в самом узком месте всего 30—40 км. А в штиль большие парусные корабли становились неподвижными, зато гребные суда действительно способны пройти Канал за 5—6 часов и высадить десант на берегах гордого Альбиона. Ну, а туман даже при наличии ветра делает большие корабли малоэффективным средством борьбы с гребными судами.

И вот с весны 1803 г. в портах Северной Франции, Голландии и Бельгии началось строительство «флотилии вторжения». Суда строили не только в портах, но и на берегах рек, в нескольких километрах от моря. Большинство судов были плоскодонными, с очень малой осадкой, что позволяло, с одной стороны, подойти близко к берегу для высадки десанта, а с другой укрываться на мелководье от кораблей и фрегатов противника.

К лету 1804 г. в составе флотилии насчитывалось 2293 судна, среди которых было 954 транспорта, свыше 700 шхун и бригов, вооруженных тремя 24-фунтовыми пушками и одной 8-дюймовой (203-мм) мортирой. Остальные суда — были канонерские лодки, вооруженные каждая двенадцатью 24-фунтовыми пушками и приспособленные для перевозки, кроме людей, по 50 лошадей. Суда эти находились в Остенде, Дюнкирхене, Коле, Амблетезе, Вимере, Этапле и Булони. Само собой разумеется, что все эти суда были гребными.

Любопытно, что еще в 1802 г. американец ирландского происхождения Роберт Фултон продемонстрировал членам Академии наук лодку с паровым двигателем. Однако тупые академики не являются исключительно достоянием России. Академики замахали руками, заявляя, что это-де фокус и вообще все противоречит законам физики. В сентябре 1803 г. Фултон приехал к Наполеону в Булонь и предложил ему проект парохода и подводной лодки. С помощью подводных лодок изобретатель предлагал блокировать устье Темзы. Наполеона подвело не слабое знакомство с паровым двигателем, а чрезмерная доверчивость к своим академикам, и он отказал американцу.

Обиженный Фултон вернулся в Америку и в 1807 г. продемонстрировал на реке Гудзон первый в мире пароход «Клермонт». Через 9 лет после этого в Америке было уже 300 пароходов, а в Англии — 150.

Позже нашлось немало историков и беллетристов, пожелавших поиздеваться над Наполеоном, отказавшимся строить пароходы. Императору приписывают слова, якобы сказанные на острове Св. Елены: «Прогнал Фултона и потерял свою корону».

Да, действительно, за 2—3 года французская промышленность могла построить 300—500 пароходов. Но скрыть их строительство и устройство было невозможно, и англичане неизбежно начали бы строительство своих пароходов. А главное, у Наполеона не было этих 2—3 лет.

Но вернемся к флотилии вторжения. Мелкосидящие гребные суда передвигались вдоль берега и при необходимости вытаскивались на берег и маскировались. Для защиты их от британских судов Наполеон приказал построить несколько десятков береговых батарей. Замечу, что в то время огонь корабельной артиллерии, за исключением мортир, был малоэффективен при действии по защищенным береговым батареям.

Малые английские суда с переменным успехом нападали в Канале на флотилию вторжения. Первую такую атаку англичане предприняли 8 мая 1804 г., кончившуюся потерей британского брига «Vencejo». Командующий английскими силами в Доунсе адмирал, лорд Кейт постоянно высылал патрулировать небольшие отряды легких судов. Большое количество британских канонерок было собрано в Норде и других пунктах между Портсмутом и Темзой. В гаванях английских портов были поставлены старые военные суда, обращенные в плавбатареи, для защиты рейдов. Были, наконец, призваны на службу запасные, милиция и волонтеры.

Несмотря на все предосторожности, по моему мнению, у Наполеона был шанс успешно форсировать Канал и взять Лондон, разумеется, при наличии благоприятных погодных условий. Но исход операции решило... английское золото, перенесшее из дальних стран к границам Франции сотни тысяч неприятельских солдат.

Русские и австрийские генералы составили гениальный план разгрома Бонапартия. Из Баварии на Францию должна была наступать 90-тысячная австрийская армия под командованием эрцгерцога Фердинанда, фактически же ею командовал генерал Мак. Другая большая австрийская армия под командованием эрцгерцога Карла двигалась в занятую французами Италию.

На помощь австрийцам шла русская армия. 56-тысячное войско Кутузова в августе было уже в Моравии, тогда как главные силы генерала Буксгевдена (60 тысяч человек), при которых находился Александр I, собирались у границ Галиции. Кроме того, экспедиционный корпус графа Толстого (20 тысяч человек) назначался для совместных действий со шведами в Померании и северной Германии, а средиземноморскому флоту адмирала Сенявина с посаженной на суда дивизией генерала Анрепа (12 тысяч человек) надлежало овладеть побережьем Адриатики — Далмацией, Иллирией и Истрией. На Средиземноморском театре вместе с русскими должны были действовать англичане и Неаполитанское королевство.

25 августа 1805 г. император получил два неприятных известия. Во-первых, адмирал Вильнев с флотом не смог покинуть испанский порт Кадис, чтобы идти к Бресту и деблокировать находившуюся там эскадру адмирала Гантома. Второе известие было еще хуже: австрийская и русская армии двинулись к границам Франции. Это означало конец Булонскому лагерю, всем двухлетним работам над его организацией, всем мечтам о покорении упорного, недосягаемого за своими морями врага! «Если и через 15 дней не буду в Лондоне, то я должен быть в середине ноября в Вене», — сказал император. Несколько часов подряд Наполеон диктовал диспозиции новой кампании. Во все стороны полетели эстафеты с приказами о новом рекрутском наборе для пополнения резервов, о снабжении армии во время ее движения по Франции и Баварии.

«Армия Англии», как она официально именовалась во французских правительственных документах, была переименована в «Великую армию». И уже 27 августа 1805 г. армия выступила в поход. Войска быстро двигались по разным дорогам, согласно старой тактике генерала Бонапарта — «маршировать порознь, наступать вместе». Австрия и Россия должны были расплатиться за британское золото.

8 сентября 1805 г., не дожидаясь русских, австрийцы начали войну вторжением в Баварию. Армия генерала К. Мака укрепилась в городе Ульме на реке Леха. По плану союзников, армия Кутузова начала марш из пределов России на соединение с группировкой Мака, но Наполеон опередил их. Стремительным маршем и обманным маневром он усыпил бдительность австрийцев, подвел свои войска к реке Леха и начал окружать Мака. Через своего агента Карла Шульмейстера Наполеон распространил слух в австрийской ставке о восстании в Париже и начале своего отступления. Этим он удержал Мака в Ульме, окружил и через некоторое время заставил капитулировать.

В плен вместе с Маком сдались свыше 25 тысяч австрийцев, не считая убитых и раненных в бою. Лишь 14-тысячному отряду австрийцев с 42 орудиями удалось отступить и впоследствии присоединиться к армии Кутузова.

К 8 октября войска Кутузова находились в городке Браунау. Туда сумели подойти только 32 тысячи человек при 24 полевых орудиях. Австрийское командование предложило Кутузову идти вперед и атаковать Наполеона в Мюнхене, но он благоразумно отказался и 13 октября начал отход из Браунау по южному берегу Дуная к Кремсу и Ольмюцу.

Первый бой русских с французами в эту кампанию состоялся 19 октября у городка Ламбах, примерно в 50 км к западу от Браунау. Австрийский отряд генерала Мерфельда при 24 орудиях, прикрывавший левый фланг русской армии, был настигнут авангардом Мюрата и в тяжелом бою потерпел поражение. Багратион направил на помощь отряду четыре пехотных батальона и эскадрон гусар, усиленных частью конной роты полковника Игнатьева. Русские при поддержке конных орудий подпоручика Овечкина вступили в бой, приостановили наступление французов и спасли отряд Мерфельда. В ожесточенном бою они потеряли 6-фунтовую пушку, 99 человек убитыми и 45 ранеными.

22 октября произошел бой на реке Энс, а через два дня у городка Амштеттен арьергард Багратиона был настигнут конницей Мюрата. Кутузов развернул отряд генерала Милорадовича и приказал контратаковать Мюрата. Французы были отброшены, и армия Кутузова возобновила отступление. А согласно донесению Мюрата Наполеону, он взял в плен около 1500 человек, из которых 150—200 были русскими.

Успешные арьергардные бои позволили русской армии к 27 октября достичь Санкт-Пельтена и занять позиции на подступах к Вене. Наполеон полагал, что Кутузов не уступит Вены без боя и решится наконец дать сражение. Рассчитывая здесь осуществить план окружения и уничтожения русской армии, Наполеон послал в обход по северному (левому) берегу Дуная к Кремсу корпус Мортье, корпус Даву нацелил на обход Санкт-Пельтена с юга, а главным силам поставил задачу атаковать русскую позицию с фронта.

Однако расчетам Наполеона не суждено было сбыться. Хорошо налаженная разведка позволила Кутузову разгадать план своего противника и сорвать его. Под прикрытием арьергарда Кутузов переправил 28 октября на левый берег Дуная всю свою армию, уничтожил мост через Дунай и упредил Мортье в овладении Кремсом. Более того, учитывая оторванность корпуса Мортье от главных сил, Кутузов принял решение атаковать его передовые дивизии, подходившие к Кремсу, уничтожить их и заставить Мортье очистить левый берег Дуная.

Для реализации этого замысла Кутузов сформировал три отряда. Правому отряду под командованием генерал-лейтенанта Дохтурова было приказано совершить обход через Шейбенферме к Дюрнштейну и перерезать пути отхода; левому отряду под командованием генерал-майора Милорадовича — удерживать город Штейн, и среднему во главе с генерал-лейтенантом Штриком — занять Эгельзее и действовать во фланг французским колоннам.

Рельеф местности заставил Мортье следовать двумя эшелонами на расстоянии одного перехода от другого. В первом эшелоне шла дивизия Газона, а во втором — дивизия Дюпона. Большая часть артиллерии со всеми тяжестями была нагружена на суда, собранные на Дунае.

30 октября Мортье, следуя с дивизией Газона, атаковала арьергард Милорадовича, не зная, что за ним находится вся русская армия. Арьергард вскоре начал отходить, чтобы завлечь французов в засаду, для устройства которой была уже выслана значительная колонна Дохтурова в обход неприятеля. К ночи эта колонна, направляясь на Дюрнштейн, неожиданно вышла в тыл Газона, который одновременно был атакован с фронта Милорадовичем и Эссеном. Французы оказались в безвыходном положении — между горами, рекой и двумя отрядами значительно превосходящих сил. Однако положение это облегчалось тем, что Дохтуров не мог взять с собой ни одного орудия, двигался густой колонной по дороге, пролегающей от Дюрнштейна между двумя каменными стенами.

Встретив русских огнем нескольких орудий, Газон бросился в штыки и стал теснить Дохтурова, а в это время к Дюрнштейну приближалась дивизия Дюпона, которой Мортье послал приказ ускорить движение. Дохтуров выдвинул против Дюпона одну бригаду, но, опасаясь, что французы оттеснят ее и займут Дюрнштейн, начал отходить и присоединился к армии.

Русские войска взяли в плен полторы тысячи солдат и офицеров, а также пять орудий. Огнем артиллерии было потоплено значительное число судов, на которых пытались спастись остатки разгромленной дивизии. Рота майора Митрофанова «через действие пушек, поставленных у ворот и на конце моста», опрокинула неприятельскую колонну и отразила ее попытку ворваться в город Штейн. Подпоручик Волковский, кроме других судов, подбил судно, на котором находились генерал Грендорж и 60 рядовых и офицеров французской дивизии, позже их взяли в плен.

Это была небольшая, но все-таки победа. Лев Толстой в романе «Война и мир» эмоционально точно характеризует бой в диалоге дипломата Билибина и князя Андрея Болконского:

«— Как же? Вы со всею массой своею обрушились на несчастного Мортье при одной дивизии, и этот Мортье уходит у вас между рук? Где же победа?

— Однако, серьезно говоря, — отвечал князь Андрей, — все-таки мы можем сказать без хвастовства, что это немного получше Ульма...»[97]

1(13) ноября 1805 г. маршалы Мюрат и Ланн без боя вошли в Вену. Их встретила депутация из высших императорских чиновников и Венской управы. Остатки австрийской армии, численностью менее 20 тысяч человек, бежали в Чехию. Император Франц II Брюнн.

Австрийцы взорвали все мосты через Дунай, кроме одного — Таборского, но и он был подготовлен к взрыву. При подходе к Вене обе армии прекратили боевые действия, и установилось негласное перемирие. Этим и воспользовались командовавшие авангардом наполеоновской армии хитрые гасконцы — Мюрат, Ланн и Беллиар. Они оттеснили австрийских кавалеристов, стоявших у моста. Затем трое гасконцев спешились и вошли на мост, заявив, что желают вступить в переговоры с австрийским командованием, находившимся на противоположном берегу.

Далее все великолепно описано у Толстого:

«— Не шучу, — продолжал Билибин, — ничего нет справедливее и печальнее. Господа эти приезжают на мост одни и поднимают белые платки; уверяют, что перемирие и что они, маршалы, едут для переговоров с князем Ауэрспергом. Дежурный офицер пускает их в tete de pont [предмостное укрепление. — Примеч. ред.]. Они рассказывают ему тысячу гасконских глупостей: говорят, что война кончена, что император Франц назначил свидание Бонапарту, что они желают видеть князя Ауэрсперга и проч. Офицер посылает за Ауэрспергом; господа эти обнимают офицеров, шутят, садятся на пушки, а между тем французский батальон незамеченным входит на мост, сбрасывает мешки с горючими веществами в воду и подходит к tete de pont. Наконец является сам генерал-лейтенант, наш милый князь Ауэрсперг фон Маутерн. "Милый приятель! Цвет австрийского воинства, герой турецких войн! Вражда кончена, мы можем подать друг другу руку... император Наполеон сгорает желанием узнать князя Ауэрсперга". Одним словом, эти господа, недаром гасконцы, так забрасывают Ауэрсперга прекрасными словами, он так прельщен своею столь быстро установившеюся интимностью с французскими маршалами, так ослеплен видом мантии и страусовых перьев Мюрата, что он видит только их огонь и забывает о своем, о том, который он обязан был открыть против неприятеля... Французский батальон вбегает в tete de pont, заколачивают пушки, и мост взят. Нет, но что лучше всего, — продолжал Билибин, успокоившись в своем волнении прелестью собственного рассказа, — это то, что сержант, приставленный к той пушке, по сигналу которой должно было зажигать мины и взрывать мост, сержант этот, увидав, что французские войска бегут на мост, хотел уже стрелять, но Ланн отвел его руку. Сержант, который, видно, был умнее своего генерала, подходит к Ауэрспергу и говорит: "Князь, вас обманывают, вот французы!" Мюрат видит, что дело проиграно, ежели дать говорить сержанту. Он с притворным удивлением (настоящий гасконец) обращается к Ауэрспергу: "Я не узнаю столь хваленую в мире австрийскую дисциплину, — говорит он, — и вы позволяете так говорить с вами низшему чину!" Это гениально. Князь Ауэрсперг оскорбляется и приказывает арестовать сержанта. Нет, признайтесь, что это прелесть, вся эта история с мостом. Это не то что глупость, — не то что подлость...

— Быть может, измена, — сказал князь Андрей, живо воображая себе серые шинели, раны, пороховой дым, звуки пальбы и славу, которая ожидает его.

— Также нет. Это ставит двор в слишком дурное положение. Это не измена, не подлость, не глупость; это как при Ульме... это... это маковщина. Мы обмаковались, — заключил он»[98].

Предвижу возражения, ведь «Война и мир» — это художественное произведение. Но вот передо мной дневник самого участника оной хохмы — генерала Беллиара[99], и в обоих текстах совпадают все детали, только вот читать Беллиара больно скучно.

 Французские войска немедленно начали переход через мост и двинулись к Штокерау, а затек к Цнайму. Русская армия, располагавшаяся у Кремса, снова оказалась под угрозой окружения. Быстрым движением на Цнайм Наполеон хотел отрезать пути ее отхода и разгромить до соединения с двигавшимся навстречу корпусом Буксгевдена и гвардией. Впереди армии Наполеона форсированным маршем двигались кавалерийский корпус Мюрата, корпуса Ланна и Сульта и гренадерская дивизия Удино (до 40 тыс. человек).

В этом почти безвыходном положении Кутузов направил к Шенграбену арьергард Багратиона, численностью в 6 тысяч человек, усиленный легкой ротой капитана Судакова. Багратиону была поставлена задача во что бы то ни стало задержать французов и спасти армию Кутузова.

Упредив французов в выходе к Шенграбену, арьергард занял боевой порядок в две линии. Впереди первой линии, на высоте, с целью прикрытия дороги на Цнайм, была расположена легкая рота Судакова. Перед ротой располагались егеря, сзади второй линии находился резерв.

4 (16) ноября противник атаковал арьергард. Завязался бой, составивший одну из замечательных страниц истории русского военного искусства. Противник, превосходивший отряд Наполеона более чем в шесть раз, развернул в деревне Шенграбен 18-орудийную батарею и, открыв огонь по боевому порядку арьергарда, пошел в атаку, пытаясь обойти отряд Багратиона с фронтов, отрезать его от главных сил и уничтожить.

 Бой у Шенграбена

Рота капитана Судакова открыла меткий ответный огонь по французской батарее и деревне и подожгла брандскугелями деревню. Пожар и обстрел заставили французов снять батарею с позиции и приостановить здесь наступление почти на два часа. Используя выигрыш времени, Багратион начал отвод своих войск, над флангами которых нависла угроза обхода. Огонь роты был перенесен на другие наступавшие французские колонны. Артиллеристы, меняя позиции перекатами, вели огонь до последней возможности. Упорная и неравная борьба длилась до полуночи. Арьергард, потеряв до 2500 человек убитыми, ранеными и без вести пропавшими, 8 орудий и 48 лошадей, все-таки выполнил поставленную перед ним задачу. Противник был задержан, и русская армия сумела упредить его в выходе к Цнайму, а затем и Ольмюцу. Остатки арьергарда присоединились к армии.

В рассказе о Шенграбенском сражении я не случайно сделал упор на действия русской артиллерии. Во-первых, именно артиллерийский огонь спас отряд Багратиона, а во-вторых, кампании 1805—1812 гг. у нас волей-неволей ассоциируются с романом Толстого. И здесь Лев Николаевич сделал небольшую ошибку: под командованием капитана Тушина не могло быть батареи, а могла быть артиллерийская рота или часть ее. Впервые батареи в качестве подразделений русской артиллерии были введены в 1833 г., а до этого низшим артиллерийским подразделением была рота, в составе которой находилось 12 орудий. В русской армии до 1833 г. состояло три типа рот: батарейные (четыре полупудовых единорога, восемь 12-фунтовых пушек), легкие и конные (1/4-пудовые единороги и восемь 6-фунтовых пушек)[100]. Термин же «батарея» до 1833 г. имел примерно то же значение, что и «редут». В батарее или редуте могло быть и 5, и 50 пушек.

Но когда историки и писатели более позднего времени говорят о событиях 1805 и 1812 годов «...орудия были взяты на передок, и батарея двинулась к городу N...», то это столь же нелепо, как сказать, что «редут двинулся к городу N».

8 (20) ноября 1805 г. армия Кутузова соединилась в районе Ольмю-ца с отдельным корпусом Буксгевдена, гвардией и остатками разгромленных австрийских войск. В Ольмюц прибыл император Александр I со своим штабом. Наполеон не решился продолжать преследование русской армии. К 12 ноября в районе Ольмюца союзники имели объединенную армию численностью в 82,5 тыс. человек при 408 орудиях. Кроме армии Кутузова, ослабленной марш-маневром до 33,2 тыс. человек и 152 орудий, в ее состав входили: корпус Буксгевдена — 26,8 тыс. человек при 144 орудиях, гвардия, 8,5 тыс. человек при 42 орудиях и австрийский корпус генерала Лихтенштейна, численностью в 14 тыс. человек при 70 орудиях.

Армия союзников, отойдя к Ольмюцу, заняла удобную для обороны Ольмюцкую позицию и готовилась к встрече с Наполеоном: размещала войска по боевым участкам, оборудовала батареи и устанавливала на них орудия. Наполеон с 50-тысячной армией при 150 орудиях расположился в районе Брюна. Через месяц-полтора союзники ожидали подхода других своих войск: корпуса Эссена (15 тыс. человек и 6 орудий), армии Беннигсена (48 тыс. человек и 144 орудия). Из Италии двигалась 80-тысячная австрийская армия, которой командовали эрцгерцоги Карл и Иоанн. Наконец, Пруссия уже согласилась начать войну с Наполеоном и готовилась отправить в Чехию 120-тысячную армию.

Положение на сухопутном фронте у Наполеона было безнадежным. И тут пришла весть о разгроме объединенного франко-испанского флота у мыса Трафальгар. Один корабль был потоплен и семнадцать захвачены англичанами. У союзников были убиты и ранены 7 тыс. человек, а у англичан убиты 1700 человек, включая командующего адмирала Нельсона.

В Ольмюце царило ликование. Австрийские и русские генералы рвались в бой. Францу II до смерти хотелось вернуться в Вену победителем. Страстно мечтал о лаврах победителя и русский император.

Вполне можно понять честолюбивого 28-летнего военачальника, но главным для Александра было громом побед заглушить зловещий шепот по углам — отцеубийца.

Главной фигурой в окружении царя был 28-летний князь Петр Петрович Долгоруков, хорошо угадавший настроение царя и всячески подстрекавший его к сражению.

Наполеон был хорошо осведомлен о настроениях в штабах противников и начал подыгрывать им. К Александру I был отправлен один из приближенных Наполеона, генерал Савари с предложением заключить перемирие. Царь принял Савари вежливо, даже почти любезно. При получении послания Наполеона он высказал сожаление, что принужден сражаться против того, кто всегда вызывал его восхищение. Однако Александр избегал точно определить титул главы французского государства и от прямых переговоров уклонился, послав в штаб к Наполеону вместе с Савари генерал-адъютанта Долгорукова.

«Наполеон принял князя и беседовал с ним намеренно осмотрительно, скромно и миролюбиво. Превосходный актер, он играл роль человека, озабоченного возрастающими трудностями и ищущего путей к миру, угнетенного тягостными мыслями, может быть, предчувствием неудачи. Он был сдержан с Долгоруковым, делал вид, что не замечает развязности генерала»[101].

Долгоруков же заносчиво требовал, чтобы Франция вернулась к своим естественным границам, а все завоевания, включая даже Бельгию, были отданы. «Как, и Брюссель я тоже должен отдать?» — тихо спросил Наполеон. Долгоруков подтвердил. Наполеон все также тихо продолжал: «Но, милостивый государь, мы с вами беседуем в Моравии, а для того, чтобы требовать Брюссель, вам надо добраться до высот Монмартра»[102].

Прибыв в Ставку, Долгоруков доложил Александру, что Наполеон больше всего боится сражения, что он слаб, ищет мира, не надеется на свои войска. Состоялся Военный совет с участием австрийского и русского императоров, главнокомандующего Кутузова и высших офицеров. Генерал-квартирмейстер австрийского штаба Вейротер, считавшийся знатоком военной теории, представил составленную им диспозицию генерального сражения с Наполеоном. Оно должно было быть дано между Праценскими высотами и деревней Аустерлиц.

Против сражения выступил князь Кутузов. Он предлагал на Ольмюцкой позиции ждать подхода всех союзных войск, а в случае наступления Наполеона — продолжать отход, удлинять коммуникации французской армии и, изматывая ее в оборонительных боях, одновременно накапливать свои силы для ее окончательного разгрома в генеральном сражении. «Чем далее завлечем Наполеона, — говорил Кутузов, — тем будет он слабее, отдалится от своих резервов, и там, в глубине Галиции, я погребу кости французов»[103].

Против сражения выступил и французский эмигрант, генерал, граф Ланжерон. Однако Александр I был непреклонен и приказал наступать.

15 ноября русская армия перешла в наступление. Сам Александр I находился в авангарде колонны генерала Пршебышевского, наступавшей в центре. К вечеру было получено известие, что стоявший в Вишау (Вышкове) французский авангард, несмотря на приближение русских, подкреплений не получил, из чего заключили, что неприятель еще не знал о движении русской армии. Авангарду князя Багратиона было приказано атаковать французов в Вишау, а армия следовала за ним в том же порядке.

Утром 16 ноября Багратион двинулся тремя колоннами: средняя наступала на позицию французов с фронта, две другие обходили город справа и слева. Находившийся в Вишау конный отряд после скоротечного боя отступил, но один эскадрон не успел выскочить и был захвачен в плен. Багратион шел по пятам французов, не давая им времени оправиться. При этом наша конница два раза удачно атаковала отступавших.

Мюрат в это время находился в 15 верстах к юго-западу от Вишау, в Рауснице и, получив известие о бое, послал туда подкрепление и приготовился защищать Раусниц. Но Наполеон, извещенный о наступлении русских, лично прибыл на поле сражения и, осмотрев его, приказал Мюрату не упорствовать в обороне Раусница и отступить.

Сражение при Аустерлице началось 20 ноября (2 декабря) в 8 часов утра наступлением частей под командованием генерала Ф.Ф. Буксгевдена на правый флаг французов, которым командовал маршал Л.Н. Даву. Он упорно оборонялся, но постепенно начал отступать, втягивая все большее число союзных частей в болотистую низину у деревень Сокольниц и Тельниц. Сместив сюда основные силы, союзная армия ослабила свой центр, где находились господствующие над местностью Праценские высоты.

Вопреки диспозиции Вейратера Кутузов упорно не хотел покидать Праценские высоты. В конце концов к нему подъехал сам Александр I.

«— Что же вы не начинаете, Михаил Ларионович? — поспешно обратился император Александр к Кутузову, в то же время учтиво взглянув на императора Франца.

— Я поджидаю, ваше величество, — отвечал Кутузов, почтительно наклоняясь вперед.

Император пригнул ухо, слегка нахмурясь и показывая, что он не расслышал.

— Поджидаю, ваше величество, — повторил Кутузов (князь Андрей заметил, что у Кутузова неестественно дрогнула верхняя губа, в то время как он говорил это поджидаю). — Не все колонны еще собрались, ваше величество.

Государь расслышал, но ответ этот, видимо, не понравился ему; он пожал сутуловатыми плечами, взглянул на Новосильцева, стоявшего подле, как будто взглядом этим жалуясь на Кутузова.

— Ведь мы не на Царицыном Лугу, Михаил Ларионович, где не начинают парада, пока не придут все полки, — сказал государь, снова взглянув в глаза императору Францу, как бы приглашая его если не принять участие, то прислушаться к тому, что он говорит; но император Франц, продолжая оглядываться, не слушал.

— Потому и не начинаю, государь, — сказал звучным голосом Кутузов, как бы предупреждая возможность не быть расслышанным, и в лице его еще раз что-то дрогнуло. — Потому и не начинаю, государь, что мы не на параде и не на Царицыном Лугу, — выговорил он ясно и отчетливо.

В свите государя на всех лицах, мгновенно переглянувшихся друг с другом, выразился ропот и упрек. "Как он ни стар, он не должен был, никак не должен бы говорить этак", — выразили эти лица.

Государь пристально и внимательно посмотрел в глаза Кутузову, ожидая, не скажет ли он еще чего. Но Кутузов, со своей стороны, почтительно нагнув голову, тоже, казалось, ожидал. Молчание продолжалось около минуты.

— Впрочем, если прикажете, ваше величество, — сказал Кутузов, поднимая голову и снова изменяя тон на прежний тон тупого, нерассуждающего, но повинующегося генерала.

Он тронул лошадь и, подозвав к себе начальника колонны Милорадовича, передал ему приказание к наступлению»[104].

Здесь Лев Николаевич точно передает весь диалог, решивший исход сражения.

Аустерлицкому сражению посвящены десятки книг. Я же приведу свидетельство участника боя, генерала Ланжерона, командовавшего Второй русской пехотной колонной:

«Движение моей колонны было немного задержано кавалерийским корпусом, расположившимся ночью по ошибке на Праценских высотах и возвращавшимся на место, назначенное ему по диспозиции, на правом фланге, близ авангарда князя Багратиона.

Я разрезал эту кавалерию и, двигаясь левым флангом, спустился в следующем порядке с Праценских высот, повсюду очень возвышенных, и в особенности со стороны Сокольница, где они почти остроконечные...

Спустившись на равнину, находящуюся между Праценскими высотами, деревнею Аугест, каналами Аугеста, озером Мельница и ручьем и болотистым оврагом, вдоль которого расположены деревни Тельниц, Сокольниц, Кобельниц, Шлсапаниц, я увидал впереди Аугеста первую колонну, под начальством генерал-лейтенанта Дохтурова, при которой находился генерал от инфантерии Буксгевден. Так как она стояла биваком вместе с моей колонной на Праценских высотах, то благодаря этому теперь я находился не далее 300 шагов от графа Буксгевдена и поехал сказать ему, что третья колонна еще не показывалась. Он мне ответил, что это ничего не значит, и приказал все время держаться на высоте его колонны...

Между тем, все еще не видя третьей колонны генерал-лейтенанта Прибышевского, которая должна была быть правее меня, я послал офицера австрийского Генерального штаба, прикомандированного к моей колонне, барона Валленштедта, узнать о ее движении, а сам поехал на правом фланге своей колонны к Сокольницу.

Я не видел больших сил, сосредоточенных против меня, но только некоторые легкие войска и стрелков, которые могли беспокоить мой правый фланг. Я отделил против них 8-й Егерский полк, приказал его 3-му батальону рассыпаться в цепь на моем правом фланге и поддержать егерей гренадерским батальоном Выборгского полка.

Неприятельские стрелки были отброшены. Показалась голова колонны Прибышевского (она была задержана тою же кавалериею, которая помешала и мне), и я приказал 8-му Егерскому полку и Выборгскому батальону снова стать в голове колонны. Было около девяти часов утра. Между моей колонной и колоннами Дохтурова и Прибышевского были интервалы не более версты...

Следуя диспозиции, я шел между Тельницем и Сокольницем. 8-й Егерский полк перешел ручей у конца этой последней деревни, которая очень длинна. За ним следовала голова моей колонны, и в то же время генерал Миллер с двумя батальонами 7-го Егерского полка, образуя голову колонны Прибышевского, атаковал Сокольниц и проник туда.

Легкость, с которою мы заняли деревни Тельниц и Сокольниц, мне показала (и это мнение потом было вполне подтверждено французскими реляциями), что французские войска, расположенные в начале сражения от Тельница до Кобельница, не были значительны и не составляли даже шестой части 63 батальонов (более 35 тысяч человек), их атаковавших: я видел мало орудий, мало линейных войск и мало кавалерии.

Наполеон, всецело поглощенный прорывом нашего центра, направил в 8 часов утра большую часть своих сил к Пунтовицу и Працену и атаковать на марше 4-ю колонну, под начальством генералов графа Коловрата и Милорадовича, и только более трех часов спустя после начала сражения французские войска, опрокинувшие эту колонну и их резервы, расположенные у Тураса, Кобельница и пр., подкрепили правый фланг.

Сначала мы имели против себя на нашем левом фланге только слабый отряд в 6—8 батальонов, численностью от 4000 до 5000 человек. Но около девяти часов утра маршал Даву, находившийся в монастыре Райерн, в 4—5 верстах от Тельница, прибыл на подкрепление этих восьми баталионов с 4000 человек, назначенными, чтобы атаковать нас или по крайней мере тревожить нас с тыла после того, как мы проникли бы в Турасский лес. Так как нам это не удалось, Даву присоединился к войскам, оборонявшим Тельниц и Сокольниц.

Около 10 часов утра один офицер Санкт-Петербургского драгунского полка прибыл доложить, что подполковник Балк с двумя эскадронами этого полка и сотнею казаков полка Исаева прислан генералом Кутузовым в мое распоряжение и спросил о приказаниях. Я приказал ему передать своему начальнику, чтобы тот оставался до получения нового приказания на Праценских высотах и наблюдал за неприятелем, посылая мне донесения (с этих высот можно было видеть большую часть французской армии). Тот же офицер явился через полчаса мне доложить, что видны французские колонны, дебуширующие из Працена и направляющиеся на хвосты наших колонн.

Это донесение мне показалось невероятным. Видя вправо от себя колонну Прибышевского, прошедшую через Працен, зная, что колонна Коловрата и Милорадовича была правее Прибышевского и тоже должна была пройти через Працен, чтобы идти на Кобельниц, мне показалось неправдоподобным, чтобы французы были уже в лагере, из которого мы только что ушли, и я думал, что или подполковник Балк принял австрийцев за французов, или последние направили между нашими колоннами несколько охотников, чтобы произвести тревогу в тылу армии (средство, которое Наполеон часто употреблял), и я думал, что в этом случае драгун и казаков подполковника Балка будет достаточно, чтобы прогнать их. Я отправил к нему присланного им офицера с приказанием вернуться с более обстоятельным донесением и поручить подполковнику Балку точнее удостовериться в доносимом. Тогда мне казалось более важным, следуя диспозиции, развивать успех в Сокольнице и поддерживать Дохтурова и Прибышевского.

Минуту спустя граф Каменский прислал мне донесение, что французы решительно занимали Праценские высоты, и просил приказаний.

В это время я находился в деревне Сокольниц, которую моя колонна прошла, выбив оборонявшие ее войска. Второе донесение, вполне согласное с первым, мне показалось чрезвычайно важным, и я, ни минуты не колеблясь, поехал к графу Каменскому Праценские высоты были настолько интересны в этот момент, что я решил, что если нам не удастся прогнать оттуда французов, то не только сражение будет проиграно, но и три левофланговые колонны будут совершенно окружены и уничтожены. Кроме того, я не мог сообразить, каким образом французы могли очутиться в тылу у нас, не зная еще о несчастии с колонной Милорадовича и не имея возможности получать ни приказания, ни донесения (будучи отрезан от нее); генералу Олсуфьеву я поручил продолжать атаку впереди Сокольница.

Это было ошибочно; я это признаю; я должен бы был тотчас остановить атаку этой деревни, оставить егерей и три баталиона с этой стороны ручья и с остальными шестью баталионами возвратиться на Праценские высоты, предупредив графа Буксгевдена (от которого я не получил ни одного приказания, не видал ни одного адъютанта с самого начала сражения и которого я предполагал в Тельнице), так как времени было слишком недостаточно, чтобы ехать объясняться с ним лично; но этот маневр, совершенно противный диспозиции, останавливал ее действие; правый фланг Дохтурова и левый Прибышевского сделались бы открытыми, и, кроме того, мое подчиненное положение не позволяло мне принять столь крутое решение. Наконец, я все убеждал себя и должен был убеждать, что французы не могли быть сильны близ Працена, и я полагал остаться только минуту у графа Каменского.

Я скоро нашел его, но прежде чем дошел до него, этот генерал, видя неминуемую гибель и понимая так же, как я, важность Праценских высот, приказал, не ожидая моих указаний, своей бригаде, быстро снова взобравшейся на высоты, переменить фронт, занять гребень и этим остановить французов; маневр смелый и решительный.

Я ему выразил свое удовольствие и приказал удерживаться на высотах во что бы то ни стало, принимать все время понемногу вправо, чтобы прикрыть Аугест и ожидать подкреплений.

Вдали, близ Остиераде и Шбечау, на правом фланге графа Каменского, я видел несколько баталионов, которые рассеивались и, казалось, отступали. Я послал собрать сведения, и мне донесли, что это часть австрийцев четвертой колонны, отступавших и преследуемых французами. Я не мог понять, каким образом эти австрийцы находились так далеко от назначенного им пункта атаки. Но вскоре я узнал, что центр был прорван в начале сражения, четвертая колонна отрезана, рассеяна, отчасти отброшена к Аустерлицу и сообщения ее с нами до сего момента прерваны.

Несколько русских и австрийских адъютантов, между ними, я думаю, граф Шатек, адъютант князя Шварценберга, передали мне подробности нашего несчастия и отправились предупредить об этом графа Буксгевдена, по крайней мере я об этом их просил, и я видел их едущими к нему (было 11 часов)...

Граф Буксгевден в это время должен был знать, что мы были отрезаны и окружены; впрочем, он легко мог это видеть, так как находился всего в полутора верстах от графа Каменского и видел передвижения и огонь последнего; кроме того, он мог заключить, что французы предупредили нашу атаку, что, следовательно, отданная диспозиция не может более быть исполнена и что успех перед Тельницем не приводил ни к чему другому, кроме риска подвергнуть весь левый фланг опасности быть еще более окруженным и раздавленным... Если бы этот генерал подумал об этом и принял в этот момент энергическое решение, требовавшееся обстановкой, если бы приказал генералам Дохтурову и Олсуфьеву отступить из деревень Тельниц и Сокольниц, а авангарду Кинмайера, пяти баталионам егерей и шести линейным, представлявшим более почтенную массу, чем бывшая перед ним, занять берег труднопроходимого оврага-ручья, если бы он приказал сломать мосты у Сокольниц и быстро двинулся с 15 баталионами своей колонны, 9 — моей и 12 — колонны Прибышевского на Праценские высоты, то, без всякого сомнения, он прогнал бы оттуда французов, отбросил бы их в Пунтовиц и если бы не одержал победы, то по меньшей мере удержал бы позицию, занимаемую нами накануне сражения или обеспечил бы отступление.

Никогда обстановка не указывала более необходимого и более простого решения, чем то, что должен был сделать граф Буксгевден; никогда ни одному генералу не представлялось более удобного случая поправить катастрофу, уже совершившуюся, и покрыть себя славою, выигрывая, быть может, потерянное сражение; его непонятное бездействие является одною из главных причин потери сражения.

Французские колонны, остановленные бригадою графа Каменского, развернулись в 300 шагах от нее под картечным огнем и построились на два фаса: один — против этой бригады, а другой — против австрийцев; последние собрались и устроились позади графа Каменского и стреляли снизу вверх и с малою действительностью. Французы находились значительно выше них и немного выше русских; как только последние развернулись, французы открыли огонь.

Так как, к несчастию, мне поставили в необходимость говорить о себе (чего до сего времени мне не приходилось), то я скажу громко, что, хотя храбрость русских офицеров и солдат и хорошо известна, я был достоин ими командовать и мой пример и пример графа Каменского немало способствовали восстановлению порядка; в ужасном положении, в котором находились эти шесть баталионов, обойденные и атакованные с тыла, отрезанные от своей колонны, было бы простительно, быть может, и более закаленным и испытанным войскам смутиться на один момент и даже быть слегка оттесненными.

Известно впечатление, которое может произвести в бою одна только фраза "мы отрезаны", а мы были действительно отрезаны, мы дрались, повернувшись направо кругом, против неприятеля, построившего свой боевой порядок в том самом лагере, который мы оставили всего три часа назад. Между тем, мы не только сохранили фронт в порядке, но еще, заметив нескольких человек в одном баталионе, нагибавших головы при пролете снарядов, я им крикнул: "Голову выше, помните, что вы русские гренадеры". С этой минуты ни один солдат не позволил себе этого машинального движения, свойственного всем, кто первый раз бывает под огнем, а в Фанагорийском полку не было и десятой части солдат, бывших прежде на войне, в моем же только 100 или 150 солдат и пять офицеров из 50.

Чтобы противопоставить их французам и воодушевить наших солдат и не считая, впрочем, неприятеля таким сильным, каким он был в действительности (позиция его первой линии скрывала от меня прочие), я решил идти вперед. Команда была исполнена, как на ученьи. Французы отступили. Первый баталион Фанагорийского полка, под начальством отличного офицера, майора Брандта, раненого, подошел так близко к французам, что взял два орудия, брошенные ими. Но французские генералы и офицеры вернули своих солдат и поддержали их второй линией, которую мы только тогда увидали, и наши баталионы, в свою очередь, отступили и заняли свою прежнюю позицию. Взятые два орудия были брошены. Легкость, с которою наши шесть баталионов, построенные в одну линию, оттеснили французов, считавших нас значительно сильнее, чем мы были, доказывает мне, что если бы мы имели некоторые войска из тех, которые бесполезно стояли в 1 1/2 верстах, мы отбросили бы французов до Пунтовица и отбили бы Праценские высоты.

Французы подошли к нам на 200 шагов и открыли очень сильный ружейный огонь, очень хорошо направленный и весьма убийственный. Наши солдаты отвечали менее хорошо направленным батальным огнем. Я хотел прекратить этот огонь, чтобы стрелять побаталионно, но мне это не удалось, несмотря на усилия графа Каменского и подполковника Богданова, доведшего свою храбрость до того, что ходил перед фронтом и поднимал своей шпагой ружья наших солдат.

Огонь продолжался около полутора часов. Я оставался почти все это время с графом Каменским между первым и вторым баталионами его полка, где был самый сильный огонь. Это было еще одной ошибкой с моей стороны, я с этим согласен. Лучше было бы мне отправиться к графу Буксгевдену, чтобы постараться склонить его сделать наконец то, что я считал слишком очевидным для того, чтобы он этого не сделал. Я имел, может быть, простительную слабость колебаться уходить из-под такого ужасного огня. Я был скорее солдатом, чем генералом (это было первый раз в моей жизни, что я командовал в этом чине), и на самом деле все спасение левого фланга зависело от этих шести баталионов, имевших против себя четвертные силы, в чем я скоро убедился.

Я также могу свободно заявить, что эти шесть баталионов принадлежат к числу частей, наиболее долго дравшихся в этом деле и с наибольшим успехом удерживавшихся на своих позициях. Их сопротивление оказало услугу огромной важности колоннам левого фланга и позволило бы восстановить бой, если бы их поддержали.

Около 12 1/2 часа я увидел, что граф Буксгевден ничего не делал для поддержания меня, несмотря на все посланные ему донесения и на то, что бригада графа Каменского, обойденная противником, потерявшая уже более 1200 человек убитыми и более 30 офицеров выбывшими из строя, не могла долго держаться.

Я вернулся в деревню Сокольниц, чтобы оттуда взять подкрепления. Тогда я сделал то, что должен был сделать и сделал бы давно, если бы я мог предвидеть бездействие графа Буксгевдена. Я вывел из деревни два баталиона Курского полка и послал их на помощь графу Каменскому. Я также вывел из части Сокольниц, ближайшей к Тельницу, 8-й Егерский и Выборгский полки, при которых находились генерал Олсуфьев и полковник Лаптев. А Пермский полк и один баталион Курского, бывшие в другом конце деревни и присоединившиеся к колонне Прибышевского, подверглись ее участи: отрезанная колоннами противника, подошедшими из Працена, атакованная сильною кавале-риею и резервами, прибывшими из Тураса, Кобельница и других пунктов, эта несчастная колонна была, положительно, уничтожена.

Одна французская колонна овладела замком Сокольниц и правою частью деревни; другая — отбросила в пруды, находящиеся впереди Сокольница, несколько баталионов, хотевших отступить, и когда я решил пройти еще раз через эту деревню с генералом Олсуфьевым и вторым баталионом Выборгского полка, чтобы освободить Пермский и Курский баталионы, мне это не удалось.

Французы, укрепившиеся в домах, открыли ужасный огонь. Дрались также и штыками. В одну минуту мы потеряли много людей, и, не имея достаточно сил для овладения вновь деревнею, генерал Олсуфьев и я были принуждены отступить.

Я собрал 8-й Егерский и Выборгский полки и построил их перед деревнею. Я выдвинул на позицию перед мостом орудия Выборгского полка. Тогда французы остановились. А я подъехал в 100 шагах от деревни к графу Буксгевдену, находившемуся еще на высоте, где стояли батареи графа Сиверса, т.е. на том же месте, где он был в начале сражения и где я никак не предполагал его найти.

Два баталиона Курского полка, посланные мною на помощь графу Каменскому, подошли к нему слишком поздно. Французы, получившие значительное подкрепление, обошли очень сильной стрелковой и кавалерийской колоннами Ряжский полк, бывший на левом фланге бригады графа Каменского, и взяли сбоку его третий баталион, чем принудили его выйти из боевого порядка и оставить позицию.

Тогда граф Каменский сам вынужден был отступить своим правым флангом. Следуя приказаниям генерала Кутузова, бывшего в это время с австрийцами близ Праценских высот, он прикрыл его отступление. Австрийцы также находились в полном отступлении на Аустиераде и Шбечау.

Когда два баталиона Курского полка приблизились к Праценским высотам, французы, занимавшие их уже вполне, спустились на равнину, атаковали их значительно превосходящими силами и окружили. Баталионы защищались отчаянно, неподавленные, наконец, числом, они были смяты, рассеяны и отброшены на первую колонну.

Граф Буксгевден получил от генерала Кутузова приказание отступать. Тогда он приказал повернуться кругом своим двум батареям и двенадцати баталионам, не сделавшим почти ни одного выстрела, и отошел к Аугесту. Когда он был в полуверсте от этой деревни и в 3/4 версты от двух баталионов Курского полка, то он видел движение последних, видел их поражение, не отдал никакого приказания и, несмотря на мои настояния, никого не прислал к ним на помощь...

Отступление через Аугест и Шбечау, т.е. по той же дороге, по которой мы пришли, нам было отрезано. Нам оставалось отступать только через болота и каналы, находящиеся между деревнями Аугест и Тельниц.

В это время большая масса французской кавалерии спустилась с Працена и атаковала колонну графа Буксгевдена и остатки моей. Граф Сивере отбил ее огнем своих батарей в самый критический момент. Мы все восхищались смелостью и порядком этих двух храбрых артиллерийских рот и их начальником; артиллерия маневрировала, как на ученьи.

Близ Аугеста, чрез глубокий и довольно широкий канал, был плохой мост, по которому нам неизбежно предстояло пройти. Граф Буксгевден со всем своим штабом перешел по нему одним из первых и удалился, не заботясь ни о сборе своих войск, ни о том, чтобы расположить их вдоль канала и здесь остановить французов. Одно австрийское орудие, следовавшее за Буксгевденом, проломило мост, и наши орудия остались без пути отступления.

Если бы французы их преследовали, что они могли и должны были сделать, они изрубили бы или взяли бы в плен более 20 000 человек. Я не понимаю их бездействия, и его невозможно объяснить. Единственным средством их остановить было остановиться самим, сохранить хладнокровие и неустрашимость, восстановить порядок в войсках, занять берег канала, прикрыть огнем пехоты переправу орудий и подождать ночи, которая была недалеко. Граф Буксгевден не сделал и не приказал ничего подобного.

Французская батарея, выехавшая на высоту выше деревни Аугест, сильно обстреливала нас и перебила много людей. Одна французская колонна атаковала деревню Аугест. Кавалерия, отбитая графом Сивер-сом, собралась и готовилась снова нас атаковать. 8-й Егерский и Выборгский полки были принуждены оставить небольшую высоту близ Сокольница, где я их построил, и французы, выйдя из деревни, их преследовали. Было 3 1/2 часа пополудни. В это время никем не управляемые войска увидели, что их генерал подал им непростительный пример отступления. Смятение охватило наши колонны. Они бросились в каналы, перешли через них в страшном беспорядке и бросили на равнине более 60 орудий и всех лошадей, чего не случилось бы, если бы мы сохранили Праценские высоты или если бы, переправившись через каналы, заняли противоположный берег...

Я оставался одним из последних с тремя офицерами Выборгского полка, двумя моими адъютантами и несколькими солдатами 8-го Егерского и Выборгского полков, которых я собрал с трудом близ моста. Я потерял в канале мою, еще в Сокольнице раненную лошадь, но ушел с этими офицерами только тогда, когда французы подошли на 30 шагов.

Мы шли всю ночь и только в 4 часа утра присоединились к остаткам армии на шоссе в Венгрию, близ деревни Кобершип.

От Аугеста французы нас не преследовали. Они остановились на каналах и ограничились преследованием огнем. Близ Тельница они наступали успешнее, но генерал Дохтуров со своим Московским полком, сохраненным им в порядке после очищения Тельница, прикрыл отступление благодаря своему хладнокровию, храбрости и знаниям, которые он обнаруживал при всяком удобном случае»[105].

В сражении у Аустерлица были убиты и ранены 21 тысяча русских и 6 тысяч австрийцев. Трофеями французов стали 133 русских и 22 австрийских орудия. Французские потери оцениваются разными историками в 9—12 тысяч человек.

В самом начале сражения Александр I и Франц II бежали с поля боя в разные стороны. Кутузов получил ранение в лицо и едва спасся от плена.

Наполеон желал мира и не стал добивать разрозненные русские и австрийские части, отступавшие в полнейшем беспорядке.

Через два дня после битвы, 22 ноября (4 декабря) состоялась встреча Наполеона и Франца II, в ходе которой были подписаны предварительные условия перемирия. Согласно одному из них, французы согласились, чтобы русские войска беспрепятственно возвратились в свои пределы.

Александр I бросил армию и через Витебск спешно бежал в Петербург. А армия Кутузова «трудными путями, в худое время, самою беднейшею частию Венгрии, прошла через города Кашау, Эпериес и, переправясь через Карпатские горы близ Бартфельда, спустилась в Галицию, неподалеку от местечка Дукли...

В день сражения при Аустерлице корпус генерал-лейтенанта Эссена находился в расстоянии небольшого перехода, и он, отступив другою дорогою, соединился с нами в Галиции», — так писал участник перехода Алексей Петрович Ермолов[106].

Любопытно, что в нашем богоспасаемом отечестве писать об Аустерлицком сражении было нельзя. В «Санкт-Петербургских ведомостях» было передано сообщение из Ольмюца от 29 ноября: «Соединенная Российская и Австрийская армия пошла двумя маршами против неприятеля, который, кажется, желает избежать сражения, по крайней мере в сей стране. Главная квартира обоих императоров была вчера, 28-го, в Вишау». Однако в следующих номерах газеты ничего не сообщалось о том, чем закончился этот марш. И лишь через две недели в газете появилось сообщение о том, что 6 декабря в Австрии заключено перемирие и что император Александр прибыл в Витебск и следует в Петербург[107].

Зато почти все русские офицеры и генералы — участники сражения — распускали слухи о фантастической храбрости и героизме русских войск. В подтверждение этому на них посыпался буквально дождь наград. За Аустерлиц получили высший военный орден св. Георгия сам Александр I и князь Петр Долгоруков, тот самый, который дерзил Наполеону и о котором император едко заметил: «Этот молодой хвастунишка разговаривал со мной, как с русским боярином, ссылаемым в Сибирь»[108].

Граф Ланжерон о Долгорукове высказался гораздо лаконичнее: «Ошибка природы».

«Старые армейские служаки, чью грудь украшали очаковские, измаильские кресты и ордена за Итало-Швейцарский поход, называли вновь награжденных "кавалерами аустерлицого поражения"»[109].

Но ведь кто-то должен был оказаться козлом отпущения? Ими Александр I сделал тех, кто предлагал отступать под Аустерлицем — Кутузова и Ланжерона. Понятно, что отдать их под суд царь физически не мог. Но оба попали в опалу. Так, Кутузов, единственный способный полководец в русской армии, был отправлен в почетную ссылку — он получил пост киевского генерал-губернатора.

После Аустерлица Наполеон возвратился в Шернбруннский дворец Габсбургов. Через неделю после Аустерлица, 10 декабря, было объявлено, что курфюрст Баварский провозглашен королем с расширением его владений. 11 декабря королем стал курфюрст Вюртембергский, а 12 декабря курфюрст Баденский получил титул великого герцога.

Академик А.З. Манфред писал: «В том же декабре, озаренном "солнцем Аустерлица", Бонапарт в торопливом письме к баварскому королю просит руки его дочери, принцессы Августы для своего пасынка Евгения Богарне. Почти в то же время он сватает ближайшую родственницу Жозефины, Стефанию Богарне за сына вюртембергского короля. Он озабочен дальнейшими матримониальными планами.

Эти брачные контракты и проекты конца 1805 года заслуживают некоторого внимания. Не потому, что они якобы доказывают преданность Бонапарта своему клану, как в том уверял Фредерик Масон, или его буржуазную рассудительность, по представлению Артюра Леви. Эти аспекты вряд ли вообще интересны. Брачные предприятия 1805 года доказывают нечто совсем иное. Прежде всего они показывают, как узко были использованы плоды аустерлицкой победы, как ограниченно было понято ее значение...

Первая итальянская кампания Бонапарта была замечательна не только чисто военными операциями, но и смелой стратегией социальной войны. Аустерлиц в еще большей мере открывал широкий простор смелой социальной политике. Сколько порабощенных народов стонало под скипетром империи Габсбургов? Если бы Бонапарт оставался верен принципам антиавстрийской кампании 1796 года, стратегии социальной войны с ее ориентацией на союз с угнетенными народными массами, в каком выгодном положении он оказался бы после Аустерлица. Он мог бы провозгласить освобождение венгров, чехов, словаков, поляков, он мог бы смелой антифеодальной политикой привлечь австрийскую буржуазию, поднять на борьбу буржуазию и народ германских земель. Аустерлиц мог бы стать началом могучей, неодолимой антифеодальной и национально-освободительной революции в Центральной Европе, он мог бы стать повторением итальянского 1796 года, но с еще большим размахом... Он мог бы, но не стал»[110].

Ну, что ж, возможности Бонапарта академик оценил верно, но вывод заставляет желать лучшего. Давайте применим к его действиям классическую формулу Клаузевица[111]: «Война есть продолжение политики иными средствами».

Действительно, Наполеон мог развалить лоскутную империю Габсбургов. Но зачем? Устроить всеевропейское восстание против правящих классов? Наполеон же хотел одного — мира, который бы обеспечил как безопасность Франции, так и ее политические и торговые интересы.

7 декабря 1805 г. в Шернбруннский дворец на прием к императору прибыл прусский министр Гаугвиц. Из Берлина до Вены он добирался целых три недели, и эта его намеренная медлительность была вознаграждена. Гаугвиц явился к Наполеону с одной целью — поздравить с победой. Грозный ультиматум, который он вез, был глубоко спрятан. Наполеон не обманывался в намерениях прусского правительства. «Эти поздравления были предназначены другим. Судьба изменила их адрес», — сказал он Гаугвицу.

15 (27) декабря состоялась еще одна встреча императора с Гаугвицем, и Наполеон вновь предложил Пруссии союз с Францией. Он без труда преодолел колебания министра, показав ему донесение Талей-рана, в котором сообщалось, что Австрия требовала Ганновер. Наполеон тут же предложил отдать Ганновер Пруссии. И этого оказалось достаточно. Всегда колеблющийся Гаугвиц на этот раз, не раздумывая, поставил свою подпись под договором, который тут же был составлен Дюроком.

Но с неаполитанскими Бурбонами Наполеон мириться не захотел. 14 (26) декабря он отдал приказ генералу Сен-Сиру взять Неаполь. Войскам зачитали приказ императора: «Солдаты!.. Неаполитанская династия перестала существовать. Ее существование несовместимо со спокойствием Европы и честью моей короны... Опрокиньте в море... эти дряхлые батальоны морских тиранов». В свое время А.З. Манфред обратил внимание на странное сочетание слов «честь моей короны» и «тираны». В этом и был весь Наполеон. Недаром его называли императором революции.

«Морские тираны», то есть неаполитанский король Фердинанд IV с королевой Каролиной, в очередной раз драпанули в Сицилию. А Жозеф Бонапарт (Джузеппе Буона-Парте) стал неаполитанским королем.

Англичане утверждают, что самый непримиримый враг Наполеона, Вильям Питт Младший умер с горя, узнав об Аустерлицком поражении. Новый британский премьер-министр Фокс вроде бы был готов пойти на переговоры с Францией. В такой ситуации и Александру I пришлось начать политический зондаж. Министр иностранных дел России Адам Чарторыский вступил в переговоры с французским торговым консулом Лессепсом по вопросу о нескольких русских судах, задержанных в 1805 г. во французских портах. Понятно, что решение частных проблем могло перейти в переговоры с противником.

Спустя две недели после Аустерлица в беседе с Гаугвицем Наполеон говорил: «Что же касается России, то она будет со мною — не сейчас, но через год, через два, через три. Время сглаживает все воспоминания, и этот союз, быть может, был бы самым для меня подходящим...»

В мае 1806 г. Александр I направил в Париж талантливого дипломата Петра Яковлевича Убри. Однако данные ему полномочия были крайне неопределенные и бестолковые. Не исключено, что царь, посылая Убри, попросту тянул время.

После трудных переговоров в Париже 20 июня 1806 г. Убри и личный представитель Наполеона Анри Кларк подписали мирный договор. Первая статья договора устанавливала мир между двумя державами на вечные времена. Франция признавала права России на Ионический архипелаг и обязывалась не вводить в Турцию свои войска. Она сохраняла за собой Далмацию, но обязывалась вывести войска из Северной Германии при условии вывода русских войск с Адриатики.

Однако к тому времени, когда договор Убри — Кларка поступил к Александру I на ратификацию, царь зашел уже далеко по пути формирования новой антифранцузской коалиции. Секретными декларациями 1 и 24 июля 1806 г. Пруссия и Россия договаривались о войне против Франции. Все же Александр I в августе 1806 г. собрал закрытое совещание Государственного совета по вопросу о ратификации договора 20 июля 1806 г. с Францией. М.И. Кутузов, А.Б. Куракин, Н.П. Румянцев высказались в пользу утверждения договора: они считали, что он дает возможность с честью и без ущерба избавиться от новой войны. Но военный министр, барон Будберг и другие министры из ближайшего окружения царя, знавшие его воинственные настроения, высказались против ратификации договора.

Наполеон же придавал заключенному с Россией договору огромное значение. Он ждал лишь ратификации договора царем, чтобы вернуть всю армию во Францию, и Бертье были уже отданы соответствующие распоряжения. До последнего момента Бонапарт был уверен, что договор будет ратифицирован, так, в письме к Жозефу 27 августа 1806 г. он пишет, что «хотели породить сомнения в его ратификации», но этому не следует верить. Но 3 сентября Наполеон узнал об отказе Александра I утвердить договор и сразу же задержал приказ о возвращении армии.

Между тем, несмотря на фактическое перемирие и переговоры с Францией, в Европе, на Ионических островах продолжались боевые действия.

Сразу после Аустерлица перетрусивший царь 14 декабря 1805 г. подмахнул Высочайшее повеление адмиралу Сенявину: «По переменившимся ныне обстоятельствам пребывание на Средиземном море состоящей под начальством вашим эскадры сделалось ненужным, и для того соизволяю, чтобы вы при первом удобном случае отправились к черноморским портам нашим со всеми военными и транспортными судами, отдаленными как от Балтийского, так и Черноморского флота, и по прибытии к оным, явясь к главному там командиру адмиралу, маркизу де Траверсе, состояли под его начальством...»[112]

14 декабря 1805 г. по условиям Пресбургского мира Австрия уступила французам и Далмацию, которую тот же Наполеон, уничтожив Венецианскую республику в 1797 г., отдал австрийцам. Немедленно после ратификации Пресбургского мира дивизионный генерал Лористон по повелению императора занял Дубровник (Рагузинскую республику) и потребовал от австрийцев сдачи города Бокка-ди-Каттаро[113]. Но тут французы сразу натолкнулись на упорное сопротивление славянского населения города, которое решило не впускать французов. Однако у Лористона силы были значительные: 7 тысяч человек при 16 орудиях.

Горожане обратились за помощью к владыке Негошу — правителю Черногории и адмиралу Сенявину. Адмирал оказался умнее «обмаковавшегося» царя и проигнорировал высочайшее повеление. Мало того, он решил помочь бокезцам еще до получения их просьбы. Адмирал отправил к Бокка-ди-Каттаро отряд капитана 1-го ранга Белле в составе трех кораблей, двух фрегатов и трех малых судов.

Борьба за Дубровник в июне 1806 г.

16 августа 1806 г. семь русских шлюпок захватили французскую шебеку «Азард». После этого боевые действия в Далмации шли до самого Тильзитского мира.

Под прикрытием переговоров о мире Александр I с января 1806 г. начал лихорадочную подготовку к войне в не виданных ранее в России масштабах. По указу от 8 мая 1806 г. было сформировано 13 новых дивизий, а затем еще одна. В июле были образованы еще 4 дивизии, а в 1807 г. — еще 6 дивизий.

Накануне войны с Францией 1805 года артиллерия состояла из гвардейского батальона пятиротного состава, 11 пеших артиллерийских полков (88 рот) и 2 конно-артиллерийских батальонов. Всего была 101 рота, с общим количеством орудий около 1200.

После поражения под Аустерлицем было произведено дальнейшее усиление артиллерии. Из артиллерийских полков и батальонов были сформированы артиллерийские бригады трехротного состава, по числу пехотных дивизий. Кроме того, были сформированы резервные и запасные артиллерийские бригады четырехротного и восьмиротного состава.

Бои за Которскую область 13-21 сентября 1806 г. 

К 1807 г. имелось 20 бригад, а затем, в 1811 г. их число было доведено до 28. Сверх того, было сформировано 10 резервных и 4 запасные бригады. Всего в 1808 г. в полевой артиллерии было 1650 орудий.

Большую роль в реорганизации русской артиллерии сыграл А.А. Аракчеев. Благодаря его усилиям была принята на вооружение система орудий образца 1805 г. — высшее достижение отечественной гладкоствольной артиллерии. Лучшие баллистические данные получат только нарезные орудия в 60-х годах XIX века.

Не ограничиваясь увеличением личного состава артиллерии, царь 30 ноября 1806 г. издал манифест об учреждении «внутреннего временного ополчения». Государственное ополчение 1806 г. носило название «Земского войска» и было доведено до 612 тысяч (!) ратников[114]. Однако оному войску в боевых операциях участвовать не пришлось, и оно было распущено по домам после Тильзитского мира.

Русскому народу надо было как-то объяснить, зачем гибнут в Центральной Европе десятки тысяч русских солдат и к чему ведется подготовка к тотальной войне. Нельзя же было объявить, что все дело в прихотях царя, жаждущего воинской славы и контроля над малыми германскими государствами.

Полакра «Экспедицион», захваченная у французов

Александр I не придумал ничего более умного, чем приказать Священному синоду объявить Наполеона... антихристом. Народу объявили, что-де Наполеон еще в 1799 г. в Египте тайно принял мусульманство, а также много не менее занятных вещей. Глупость царя и Синода ужаснула всех грамотных священников. Согласно канонам православной церкви, антихрист должен был первоначально захватить весь мир и лишь потом погибнуть от божественных сил, а не от рук людей. Из чего следовало, что сражаться с Бонапартом бессмысленно.

15 сентября 1806 г. была создана новая, четвертая по счету коалиция против Франции. В ее состав вошли Пруссия, Англия, Россия, Саксония, Ганновер, Брауншвейг, Саксен-Веймар и Швеция.

В Берлине настолько увлеклись милитаристским азартом, что даже не стали дожидаться, когда подойдет русская армия. 14 октября 1806 г. одновременно состоялись два сражения. Под Иеной Наполеон разбил армию прусского генерала Гогенлоэ, а под Ауэрштедтом — маршал Даву разбил герцога Брауншвейгского. Из 186 тысяч прусских войск около 25 тысяч были убиты и ранены, свыше 100 тысяч сдались в плен, до 45 тысяч дезертировали и рассеялись, остались лишь 14 тысяч.

Генрих Гейне по этому поводу сказал фразу, сразу же ставшую крылатой: «Наполеон дунул на Пруссию, и она перестала существовать».

26 октября французская армия вступила в Берлин. 21 ноября Наполеон в Берлине подписал ставшие знаменитыми декреты о континентальной безопасности.

Не имея достаточного числа кораблей, чтобы разгромить английский флот в линейной баталии, Наполеон решил сокрушить Англию блокадой, теперь английские товары не должны были попасть на континент.

 Расположение армий на театре военных действий к началу войны 1806-1807 гг.

Первый параграф декрета о блокаде гласил: «Британские острова объявлены в состоянии блокады». Второй параграф: «Всякая торговля и всякие сношения с Британскими островами запрещены». Следующие параграфы воспрещали почтовую и иную связь с англичанами, приказывалось немедленно и повсеместно арестовывать всех англичан и конфисковывать принадлежавшие им товары и их имущество вообще.

После разгрома Пруссии в качестве участников четвертой коалиции остались лишь русские войска, которые к этому времени находились еще на русской территории, ибо никто не мог предполагать столь быстрого краха прусской армии.

Это давало основание Александру I вообще прекратить войну. Однако так называемой Заграничной армии был дан приказ перейти границу в Гродно. Русская армия насчитывала 159 тысяч человек, французская — 160 тысяч, так что их силы были равны, но русские войска были разделены на две части, одна из которых, в 74 тысяч человек, находилась у Пултуска, а 85 тысяч человек — у Остроленки.

Первое сражение в эту кампанию произошло у Пултуска 14 (26) декабря 1806 г. Русскими войсками командовал генерал Беннигсен, французским же корпусом, численностью около 25 тысяч человек при 120 орудиях, — маршал Ланн. Тем не менее французы атаковали по всему фронту, русские отражали их. В целом сражение при Пултуске можно назвать встречным боем, где обе стороны стремились атаковать. Обе стороны объявили о своей победе. Тем не менее после сражения Наполеон «отошел к Висле, намереваясь кончить войну без дальнейших военных действий против России, путем переговоров»[115].

Именно тогда император произнес очередной «mot» (острота [англ.]. — Примеч. ред.) «Для Польши Господь создал пятую стихию — грязь».

Александр I сделал серьезную ошибку, не помирившись с Наполеоном. И тут дело не только в грядущих поражениях русских войск. Зимой 1806—1807 гг. Наполеон обрел оплот в Польше и волей-неволей сделал ее своим инструментом в большой политике.

1 января 1807 г. (н. ст.) по дороге из Пултуска в Варшаву Наполеон, чтобы переменить лошадей, остановился на несколько минут у ворот города Броне. Целая толпа ждала там освободителя Польши — шумная, охваченная энтузиазмом толпа, бросившаяся навстречу императорской карете, как только она показалась. Карета остановилась, из нее вышел генерал Дюрок и направился к зданию почты. В тот момент, когда он туда входил, он услышал отчаянные крики, увидел умоляюще протянутые к нему руки, и какой-то голос по-французски сказал: «О, сударь, помогите нам выйти отсюда и дайте мне хотя бы на мгновение увидеть его!» Дюрок быстро оценил ситуацию — он освободил двух женщин, предложил руку блондинке и подвел ее к дверце кареты со словами: «Государь, взгляните на нее: она не побоялась вмешаться в толпу, чтобы увидеть вас».

«Император снимает шляпу и, склонившись к даме, начинает что-то говорить ей; но она, словно вдохновленная свыше, вне себя, как бы в исступлении, как говорит она сама, не дает ему даже окончить фразу. "Добро пожаловать, тысячу раз добро пожаловать на нашу землю! — восклицает она. — Что бы мы ни сделали, ничто не сможет выразить с достаточной силой ни чувства, которые мы питаем к вам, ни радость, которую мы испытываем, видя вас попирающим землю нашей родины, ждущей вас, чтобы подняться!"»[116].

Так начался самый блестящий роман императора. В Варшаве Наполеон поручил выяснить имя прекрасной незнакомки и найти ее. Не составило особого труда узнать, что это Мария Валевская, ровесница французской революции. Она была дочерью обедневшего дворянина Г. Лачинского. Мария почти не знала отца — он умер, оставив вдову почти без средств, но с шестью детьми. Думаю, не нужно объяснять мотивы, по которым шестнадцатилетнюю Марию выдали замуж за 69-летнего камергера Анастасия Колонна Васевича-Валевского. Старший из внуков жениха был на 9 лет старше невесты.

«В ближайшие дни в великолепном дворце Радзивиллов, где нашел приют Талейран, был устроен бал с участием императора и польской знати. После долгих блужданий по занесенным снегом дорогам Польши, после метелей, холодов, ночных бивуаков под запорошенными снегом соснами и елями французские офицеры в роскошных, ярко освещенных залах варшавского дворца чувствовали себя помолодевшими. Все танцевали; балы сменялись концертами; казалось, время передвинулось на десять лет назад; загадочная северная Варшава 1807 года кружила сердца и умы, как Милан 1797 года»[117].

Талейран лично посетил камергера Валевского и пригласил его на бал. Камергер был в восторге. «Французы знают, кто есть кто в Речи Посполитой!»

Увы, я не могу подробно рассказать об этом интересном романе, а вынужден ограничиться лишь констатацией фактов. Искренняя любовь была с обеих сторон, но с обеих сторон был и расчет.

С одной стороны, князь Понятовский, старые польские вельможи, кузины и приятельницы кружились вокруг' восемнадцатилетней Марии, что-то шептали ей на ухо, потом глубоко вздыхали: «Бедная Польша! Несчастная родина!» Все без исключения панство давно уверовало, что только Бонапарт может спасти Польшу. (Под этой фразой все, естественно, понимали возрождение Речи Посполитой в границах 1768 г., а еще лучше — 1450 г.)

После взятия Суворовым Варшавы несколько тысяч поляков, в основном, дворян, эмигрировали во Францию. В конце 1796 г. лидеры польских эмигрантов предложили Директории сформировать особый корпус из поляков. Директория согласилась и поручила Бонапарту, находившемуся в Италии, включить поляков в состав Цизальпинской армии. В 1797 г. было сформировано два польско-итальянских легиона, общей численностью 15 тысяч человек. Легионы эти имели польское обмундирование с французскими кокардами. На знаменах имелась надпись: «Gli homini liberi sono fratelli» («Свободные люди — братья»).

В кампанию 1799 года большая часть первого легиона погибла в боях при Кассано, Тидоне, Требии и Нови. Второй легион, находившийся в Мантуе, потерял во время осады более семисот человек и попал в плен к австрийцам. Поэтому Бонапарт в конце 1799 г. поручил генералу Домбровскому сформировать два новых польских легиона — Ломбардский и Дунайский, в составе семи батальонов пехоты, одного батальона артиллерии и отряда улан. Ломбардский легион был отправлен в Италию, а Дунайский поступил в число войск Нижне-Рейнского союза, где и отличился в боях при Борнгейме, Оффенбахе и Гогенлиндене. Оба легиона потеряли много людей, но остатки их, собранные в Милане и Мантуе, вновь были укомплектованы прибывшими из Польши добровольцами.

В 1802 г., согласно тайной статье Амьенского договора, польские легионы были упразднены, часть легионеров отправили на остров Сан-Доминго, где они погибли от желтой лихорадки и в боях с туземцами. Другая часть поступила в гвардию неаполитанского короля, а остальные были распределены по различным полкам.

И вот зимой 1806—1807 гг. Наполеон решает использовать Польшу как базу для продолжения войны и как важный козырь в переговорах с Россией. Поляки сами привозят провиант, дворцы польской знати превратились в госпитали для французских солдат и т.д.

Наполеон разрешил формирование польских войск, но на вопрос о восстановлении Речи Посполитой отделывался общими, ни к чему не обязывающими фразами.

Кампания 1807 года началась 27 января (8 февраля) сражением у Прейсиш-Эйлау (ныне город Багратионовск Калининградской области). По французской версии, «Наполеон готовился дать бой на следующий день, так как хотел укрепиться на Цигельгорфской возвышенности и здесь дождаться прибытия Нея и Даву, которые должны были прикрывать оба его фланга. Но русские напали на фуражиров Наполеона, стоявших в селе Эйлау. Корпус Сульта отбросил русский авангард, и схватка превратилась в общее сражение. Поле битвы было покрыто снегом; противники, сами того не зная, дрались на прудах, покрытых таким толстым льдом, что даже пушки не проломили его, — иначе здесь произошла бы такая же катастрофа, как при Аустерлице.

Первоначально положение Наполеона было чрезвычайно опасным. Русская армия охватила французов полукругом от Серпаллена до Шмодиттена; русская артиллерия, став впереди всех трех боевых линий, производила страшные опустошения. Брошенный к Серпаллену корпус Ожеро был ослеплен снежной метелью и почти весь истреблен. Русская конница достигла эйлауского кладбища и едва не захватила Наполеона. Тогда Мюрат во весь опор ринулся со своими 90 эскадронами на поле битвы. Все три русские линии были опрокинуты, и Мюрат вторично перерезал их пополам, прокладывая себе обратный путь. Наконец, успешная диверсия Даву на правом фланге и прибытие Нея на левом заставили русских отступить. С наступлением ночи они очистили поле битвы...

"Что за бойня, — воскликнул Ней, — и без всякой пользы!" Сражение при Эйлау действительно было едва ли победой, вернее — ужасной резней»[118].

Согласно русской версии: «Создалось критическое положение. Корпус Даву отрезал пути отхода русской армии к границам России. Левое крыло подвергалось сильным атакам во фланг и тыл и интенсивному перекрестному обстрелу французских батарей, установленных на Крейгской высоте и у Прейсиш-Эйлау. Резервы были израсходованы. Введена в бой и артиллерия резервов». Подход прусского корпуса генерала Лестока несколько изменил ситуацию в пользу русских. «Вместе с корпусом Лестока при поддержке всех батарей левого крыла в атаку перешли другие части русской армии. В результате дружного натиска русских войск корпус Даву был отброшен к Саусгартену. Настойчивые попытки выбить французов из этой деревни не увенчались успехом. С наступлением темноты бой прекратился. Ночью в связи с подходом корпуса Нея Беннигсен отвел русскую армию к Кенигсбергу. Наполеон не имел сил и средств, чтобы ее преследовать, и оставался на занятой позиции в течение девяти дней...

В сражении обе стороны понесли огромные потери. Русские потеряли до 18 000 человек убитыми и ранеными и оставили на поле боя 24 подбитых орудия. Потери французов достигли 18 000 раненых и убитых, 700 пленных и до 80 подбитых и выведенных из строя орудий»[119].

По французским же источникам, у русских были убиты и ранены 30 тысяч человек, а у французов — 10 тысяч.

Так или иначе, но это была действительно бойня с ничейным результатом. На следующий день после Эйлау Наполеон написал Талейрану: «Надо начать переговоры, чтобы окончить эту войну». 13 февраля он направил к Фридриху Вильгельму генерала Бертрана с предложением начать прямые переговоры о мире. Его условия были значительно мягче прежних, он протягивал руку примирения[120].

Но за время, пока Бертран доехал до Мемеля, русские и пруссаки по всему свету раструбили о разгроме Бонапарта.

На совете, созванном Фридрихом Вильгельмом в Мемеле, голоса разделились. Король, как обычно, колебался. Королева Луиза, присутствовавшая на совете, шепнула на ухо мужу лишь одно слово: «Твердость!» Однако это слово было услышано всеми, его потом повторяла вся Пруссия. Предложение Наполеона о мире было отклонено.

25 апреля в Бартеншейне Фридрих Вильгельм и Александр I подписали новое соглашение о союзе. Оба монарха обязывались не вступать ни в какие переговоры с Наполеоном, пока Франция не будет отброшена за Рейн. О чем думали Александр и Фридрих, предположить невозможно. Это было не головокружение от успехов, а просто бред!

Но все стало на свои места 14 июня 1807 г. в сражении у Фридланда (ныне город Правдинск Калининградской области).

30 мая, получив сведения о появлении французских войску Домнау и беспокоясь за свои коммуникации, Беннигсен оставил гейльсбергскую позицию и несколькими колоннами выступил к Фридланду. 1 июня авангард русской армии выбил передовые части корпуса Ланна из Фридланда и овладел городом. С прибытием главных сил Беннигсен переправил значительную часть войск на левый берег реки Алле и расположил их на позиции, крайне не удобной для сражения. Открытая местность, на которой развернулась русская армия, хорошо просматривалась противником. Центр позиции разделял глубокий овраг Мюленфлис, затруднявший маневр войсками и артиллерией вдоль фронта. В тылу позиции находилась река Алле, переправа через которую на случай отхода была сопряжена с большими трудностями. На флангах впереди позиции простирались лесные массивы, позволявшие противнику скрытно накапливать силы для наступления.

Ознакомившись с диспозицией русских, Наполеон воскликнул: «Не каждый день поймаешь неприятеля на такой ошибке!»

Сражение началось в 3 часа утра. Это была годовщина битвы при Маренго — доброе предзнаменование, как считали французы. Наполеон заявил, что русские в его руках. Ланн с 26 тысячами человек в течение 13 часов сопротивлялся 82 тысячам русских. В четыре часа дня, начиная уже слабеть, он понял по замешательству русских, что Нею удалось обойти их. Ней, клином врезавшись в гущу русских и сначала бесстрашно выдерживая град их картечи, а затем сам открыв по ним убийственный огонь из своих орудий на расстоянии полутораста шагов, обошел левое крыло русских, предвидимое Багратионом, перешел Алле, разрушил мосты, обеспечивавшие отступление русских, и занял в их тылу замок Фридланд.

Русская армия была разбита Наполеоном при Фридланде, и император Александр I был вынужден вступить в переговоры с Наполеоном. Положение у русских было настолько критическим, что еще до сражения у Фридланда великий князь Константин заявил Александру I: «Государь, если вы не хотите мира, тогда дайте лучше каждому русскому солдату заряженный пистолет и прикажите им всем застрелиться. Вы получите тот же результат, какой даст вам новая (и последняя!) битва, которая откроет неминуемо ворота в вашу империю французским войскам».

 Сражение у Фридланда

25 июня (7 июля) 1807 г. в Тильзите (ныне город Советск Калининградской области) был заключен «Русско-французский договор о мире и дружбе». Согласно этому договору, между двумя странами устанавливались мир и дружба, военные действия прекращались немедленно на суше и на море. Наполеон из уважения к России возвращал ее союзнику, прусскому королю, завоеванные им прусские территории, за исключением тех частей Польши, которые были присоединены к Пруссии после 1772 г., по первому разделу Польши, и тех районов на границе Пруссии и Саксонии (округ Котбус в Лаузице — Лужицкой Сербии), которые отходили к Саксонии.

Из польских округов Пруссии создавалось герцогство Варшавское, которое теперь будет принадлежать королю Саксонии. Восстанавливался свободный город Данциг под двойным управлением — Пруссии и Саксонии.

Россия получала Белостокскую область, ранее принадлежавшую Пруссии.

Формально Тильзитский мир был выгоден России. Произошел уникальный случай в истории войн: наголову разбитая страна не теряла, а приобретала новые земли. Однако в России известие о Тильзитском мире вызвало волну возмущений. «Боже мой! — восклицал Денис Давыдов, вспоминая позднее пережитое. — Какое чувство злобы и негодования разлилось по сердцам нашей братии, молодых офицеров». Позже тот же Денис Давыдов называл 1807—1812 годы «тяжелой эпохой». Что же было «тяжелого» в те годы для русского дворянства? Для «русских немцев», включая родню Александра I, это было действительно тяжелое время — обделывать свои гешефты в Германии стало ужасно трудно. А вот империя в целом приобрела в 1807 г. Белостокский округ, а через два года, после очередного разгрома Австрии, Наполеон подарил Александру город Тернополь с областью.

Но, увы, по губерниям разъехались поручики Ростовы, драпанувшие при первых же выстрелах в 1805 г. Теперь, на паркете в парадных ментиках с напомаженными усами и с большими саблями, они выглядели античными героями и рассказывали «о том, как горел он весь в огне, сам себя не помня, как бурею налетал на каре; как врубался в него, рубил направо и налево; как сабля отведала мяса и как он падал в изнеможении, и тому подобное»[121]. И, мол, если бы не чертовы дипломаты, то они бы, гусары да кавалергарды, показали бы этим французишкам!

Надо ли говорить, что было раздражено и британское правительство, решившее драться с Наполеоном до последнего солдата, разумеется, русского или немецкого. Английские дипломаты и разведчики в Петербурге получили указания любой ценой добиться расторжения Тильзитского мира.

В гостиных Петербурга и Москвы поползли разговоры о «позорном мире». Императрица Мария Федоровна и петербургская знать отказывались принимать французского посла Савари. И, как принято у нас на Руси, разговор о том, «как все плохо», незаметно переходил на тему «кто виноват», а затем, естественно, на «что делать». Кто виноват — было очевидно, что делать — тоже было ясно, благо, немного было знатных семей, не имевших дедов — участников переворотов 1725, 1740 и 1741 годов, отцов, присутствовавших при геморроидальных коликах Петра III, и внуков, посетивших спальню Павла в Михайловском замке. Был, правда, не менее существенный вопрос — кто? Великий князь Константин был глуп, труслив и запутался в грязных сексуальных историях, что было само по себе еще терпимо, но взбалмошность и жестокость закрывали ему дорогу к престолу. Никто не хотел павловского правления в ухудшенном издании. Великие князья Николай и Михаил были еще детьми. Старшая дочь Павла, Александра умерла в 17 лет, Елена и Мария уже были выданы замуж за германских князьков. Оставалась двадцатилетняя Екатерина.

Из донесения шведского посла графа Стединга в Стокгольм от 28 сентября 1807 г.: «Недовольство против императора все более возрастает, и со всех сторон идут такие толки, что страшно слушать... Забвение долга доходит даже до утверждений, что вся мужская линия царствующей семьи должна быть исключена, и, поскольку императрица-мать, императрица Елизавета не обладает надлежащими качествами, на трон следует возвести великую княгиню Екатерину».

Аналогичную информацию посылала французская разведка в Париж. Из письма Наполеона к Савари от 16 сентября 1807 г.: «Надо быть крайне настороже в связи со всякими дурными слухами. Англичане насылают дьявола на континент. Они говорят, что русский император будет убит».

А пока в Лондоне и Париже напряженно ждали развязки, Екатерина Павловна много танцевала на балах, где часто говорила о своих возвышенных чувствах к царственному брату. В промежутках между балами она занималась живописью и любовью. Это могло бы успокоить Александра, если бы в постели сестрицы не оказался... генерал Багратион.

Петр Иванович Багратион (1765—1812) отличался безумной храбростью на поле боя, заботой о солдатах. Он был превосходный тактик и никудышный стратег. Таково общее мнение военных историков XIX века. Багратион был идеальным исполнителем воли Суворова, а затем Кутузова. После позора Аустерлица русскому обществу потребовался герой, и им стал Багратион. В Москве в Английском клубе ходила шутка: «Если бы Багратиона не было, то его следовало бы выдумать».

Багратион с 1800-го по 1811 год, будучи шефом лейб-гвардии Егерского полка, отвечал за охрану царской семьи, находившейся в летние месяцы в Гатчине и Павловске. Поэтому великая княжна Екатерина знала генерала еще с детских лет. Инициатива сближения, несомненно, принадлежала Екатерине Павловне. Дело тут не только в этикете, который запрещал генералу первому начинать разговор с августейшими особами. Увы, наш храбрец был очень робок с женщинами и, говоря честно, глуповат. Впрочем, даже недостатки Багратиона становились достоинствами для заговора. Для переворота нужна был первая шпага государства, и Багратион мог ею стать для Екатерины Павловны, как генерал Буона-Парте для Барраса и Жозефины Богарне, с той разницей, что Наполине прикидывался простачком в политике, а князь Петр был им на самом деле.

Отношения Петра Ивановича и Екатерины Павловны начались с бесед о живописи в гостиной дворца в Павловске — резиденции вдовствующей императрицы. Екатерина дарила Петру Ивановичу картины своей кисти, а князь отвечал ей тем же. Перевести разговор с живописи на действия гвардейских полков в случае каких-либо государственных потрясений неудобно и неприлично. Зато завести разговор о штыках в постели — почему бы и нет? Екатерину Павловну в придворных кругах уже начали величать Екатериной III.

Лишь в последний момент императору Александру удалось подавить заговор. Если верить мемуарам Савари, Наполеон через своего посла предупредил русского императора о заговоре и подготовке к покушению на его жизнь. Но нельзя исключить, что это предупреждение было продублировано русскими осведомителями.

Багратион был срочно отправлен в действующую армию в Финляндию, а Екатерину Павловну в принудительном порядке выдали замуж за принца Петра Фридриха Георга Ольденбургского. Пусть слово «принц» не вводит читателя в заблуждение. Дед жениха, Георг Людвиг был завезен императором Петром III в 1761 г. в Россию из Голштинии, и с тех пор дед, отец и внук служили в русской армии. Принц Петр к военной службе был не способен и вообще представлял собой личность недалекую и бесцветную. Он с достоинством нес рога, периодически наставляемые ему молодой женой. Это ничтожество физически не годилось в заговорщики. И тем не менее сразу после свадьбы молодожены были сосланы в Тверь, куда принц был назначен губернатором.

Однако опасность со стороны сестры остается для Александра I вплоть до конца 1812 г. И лишь после окончательного изгнания французов он высылает Екатерину Павловну за границу «на лечение».

Итак, все русское общество, включая императорскую фамилию, усиленно подталкивает Александра I к войне. Наполеон же мог, но не захотел помочь Александру выйти победителем из конфликта со сторонниками войны. Белостокский и Тернопольский районы выглядели жалкими подачками для огромной России, а большего в Европе Наполеон дать не мог. Но оставалась еще и огромная Оттоманская империя. Если бы Россия получила Проливную зону, то ей минимум пятьдесят лет пришлось бы переваривать присоединенные территории в причерноморских странах. Франция также могла выиграть от раздела Турции, взяв себе Алжир, Тунис, Ливию, Египет, Сирию и т.д. Но тут гениальный стратег оказался в плену старых предрассудков. При Бурбонах дипломаты пытались всеми силами добиться доминирования французского влияния в Стамбуле. И это было вполне оправданно: французская торговля много теряла от конкуренции итальянцев, испанцев, австрийцев и особенно англичан. К 1807 г. ситуация кардинально изменилась — вся континентальная Европа оказалась под контролем Наполеона. Теперь Константинополь мог быть нужен Франции только для того, чтобы угрожать России.

Во время переговоров в Тильзите Наполеон писал Талейрану: «Моя система относительно Турции колеблется и готова рухнуть — я ни на что не могу решиться».

Точно также Наполеон колебался и в польском вопросе. Французские войска в землях, населенных поляками, встречались с ликованием, как освободители. В Варшаве и Познани воздвигались триумфальные арки в честь Наполеона. Снова появились польские национальные костюмы, запрещенные прусскими властями эмблемы и национальные флаги.

Как писал академик А.З. Манфред: «Вокруг императора кипели страсти; на него смотрели с надеждой. Все, начиная с любимой Марии и кончая старыми польскими вельможами, ждали его решений. Наполеон пришел победителем в Варшаву, что же медлить? Разве польский народ, поднявшийся с оружием в руках против прусских угнетателей, не внес свой вклад в победу над Пруссией? Разве польские полки не храбро сражались за освобождение Варшавы? И разве не пришла пора перечеркнуть все три раздела Польши, произведенные его противниками? Но Наполеон отвечал уклончиво. Он охотно восхвалял доблести Яна Собеского, говорил о великой роли Польши в истории Европы, но о будущем Польши высказывался туманно и неопределенно»[122].

В Тильзите Наполеон решился на полумеру и из земель, отобранных у Пруссии, создал герцогство Варшавское, номинально подчиненное саксонскому королю, а фактически контролируемое императором Франции. А Саксонское королевство тоже было подчинено Наполеону— и непосредственно, и через Рейнский союз.

По Шенбруннскому миру между Австрией и Францией, заключенному 14 октября 1809 г. (н. ст.), герцогство Варшавское получало от Австрии Западную Галицию.

В 1807 г. Наполеон присваивает титул короля Саксонии саксонскому курфюрсту Фридриху Августу III и одновременно назначает его великим герцогом Варшавским. Поляков император спросить так и не удосужился, но они и без того были в восторге. Во-первых, шляхта была рада хоть какому-то польскому государственному образованию, во-вторых, именно представители династии саксонских курфюрстов должны быть польскими королями, по проекту конституции от 3 мая 1781 г., и, в-третьих, курфюрст Фридрих Август III был внуком курфюрста Саксонии Фридриха Августа II, который по совместительству был и предпоследним польским королем Августом III. Вдобавок Фридрих Август бегло говорил по-польски.

Между тем британский флот как пиратствовал до Тильзитского мира, так продолжал действовать и далее. Просвещенные мореплаватели считали своим врагом любое нейтральное государство в Европе и, соответственно, топили его корабли и жгли прибрежные города.

В августе 1807 г. внезапному нападению англичан подверглось Датское королевство, которое предпринимало отчаянные попытки остаться в стороне от всех европейских войн.

26 июля 1807 г. из Ярмута вышла британская эскадра адмирала Гамьбье в составе 25 кораблей, 40 фрегатов и малых судов. За ней несколькими отрядами шла армада из 380 транспортных судов, на которые был посажен 20-тысячный десант. 1 августа британская эскадра появилась в Большом Бельте.

8 августа к наследному принцу, регенту Фредерику[123] явился британский посол Джексон и заявил, что Англии достоверно известно намерение Наполеона принудить Данию к союзу с Францией, что Англия этого допустить не может и что в обеспечение того, что этого не случится, она требует, чтобы Дания передала ей весь свой флот до заключения мира с Францией и чтобы английским войскам было разрешено оккупировать Зеландию, остров, на котором расположена столица Дании. Принц отказался. Тогда британский флот в течение почти шести дней бомбардировал Копенгаген, а на берег был высажен английский десант. Половина города сгорела, в огне погибли свыше двух тысяч его жителей. Командовавший датскими войсками у Копенгагена престарелый (72-летний) генерал Пейман капитулировал. Англичане увели весь датский флот, а верфи и морской арсенал сожгли.

Принц Фредерик не утверждал капитуляции и велел предать Пеймана военно-полевому суду. Но, увы, это уже не могло помочь Дании.

Российский императорский дом имел родственные связи с датским и голштинским дворами. Кроме того, Дания уже сто с лишним лет была союзницей России в войнах со Швецией.

В октябре 1807 г. Россия предъявила Англии ультиматум — разрыв дипломатических отношений до тех пор, пока не будет возвращен Дании флот и возмещены все нанесенные ей убытки.

Началась вялотекущая англо-русская война. Посольства были взаимно отозваны. Указом сената от 20 марта 1808 г. Александр I наложил запрет на ввоз английских товаров в Россию. Наполеон предложил России заставить Швецию закрыть ее порты для британских кораблей.

21 января (2 февраля) 1808 г. Наполеон отправил письмо Александру I: «Ваше величество прочли речи, говоренные в английском парламенте, и решение продолжать войну до последней крайности. Только посредством великих и обширных средств можем мы достигнуть мира и утвердить нашу систему. Увеличивайте и усиливайте вашу армию. Вы получите от меня всю помощь, какую я только в состоянии вам дать. У меня нет никакого чувства зависти к России; напротив, я желаю ее славы, благоденствия, распространения. Вашему величеству угодно ли выслушать совет от человека, преданного вам нежно и искренне? Вам нужно удалить шведов от своей столицы; вы должны с этой стороны распространить свои границы как можно дальше. Я готов помочь вам в этом всеми моими средствами».

А 5 февраля Наполеон заявил русскому послу в Париже графу Толстому, что он согласится на то, чтобы Россия приобрела себе всю Швецию, не исключая и Стокгольма. Наполеон шутил, что, мол, прекрасные петербургские дамы не должны больше слышать шведских пушек (он намекал на Красногорское сражение в 1790 г.).

В свою очередь, Англия в феврале 1808 г. заключила со Швецией договор, по которому она обязалась платить Швеции по одному миллиону фунтов стерлингов ежемесячно во время войны с Россией, сколько бы она ни продолжалась. Кроме того, англичане обещали предоставить Швеции 14 тысяч солдат для охраны западных границ Швеции и ее портов, в то время как все шведские войска должны были отправиться на восточный фронт, против России.

Формально повод для начала войны дали сами шведы. 1 (13) февраля 1808 г. шведский король Густав IV сообщил послу России в Стокгольме, что примирение между Швецией и Россией невозможно, пока Россия удерживает Восточную Финляндию, присоединенную к России по Абоскому договору 1743 г.

Спустя неделю Александр I ответил на вызов шведского короля объявлением войны.

В ходе войны 1808—1809 гг. шведы были разбиты на суше и на море. 5 (17) сентября 1809 г. в городе Фридрихсгам был подписан мирный договор между Россией и Швецией. Шведы были вынуждены передать России всю Финляндию.

В 1810 г. Александр I заявил, что Финляндия должна стать «крепкой подушкой Петербурга». Тут «лживый византиец» (Наполеон) и «властитель слабый и лукавый» (Пушкин) не врал — России Финляндия была нужна лишь для защиты своей северной столицы. Чтобы сделать приятное финнам, Александр I передал Великому княжеству Финляндскому Выборгскую губернию, присоединенную к России еще при Петре I. Это был чисто формальный жест, как, например, наш Хрущев подарил Украине Крым, но он имел позднее печальные последствия для России.

18 декабря 1806 г., то есть еще до Тильзита, турецкий султан Селим III издал фирман о войне с Россией. В фирмане на Россию возлагалась ответственность за захват «мусульманских земель Крыма и Гюрджистана (Грузии)», вмешательство во внутренние дела Османской империи, то есть в управление Ионическими островами и Дунайскими княжествами. Одновременно султан призвал всех правоверных к джихаду — священной войне против России.

Поскольку Александр даже во время мира с Францией не желал перебрасывать на турецкий фронт основные силы русской армии, сосредоточенные на западных границах, война длилась с перерывами свыше пяти лет.

И лишь в мае 1812 г. был окончательно подписан Бухарестский мир. Согласно его условиям, в состав России включалось междуречье Прута и Днестра, то есть Бессарабия с крепостями Хотин, Бендеры, Аккерман, Килия и Измаил, а также все области Закавказья — до Арпачая, Аджарских гор и Черного моря.

Как видим, поражение при Фридланде и «позорный» Тильзитский мир привели к большим территориальным приобретениям Российской империи.

Россия могла получить куда больше и, в конце концов, решить свою главную задачу — обеспечение свободного выхода из Черного моря. Но увы, увы...

Необузданное честолюбие Александра и интересы русских немцев вновь ввели Россию в войну.

Так что получается, что Наполеон не был агрессором? А как же школьные учебники? А кинофильм «Гусарская баллада»: «На родину надвинулась беда, второго в день форсировали Неман нежданно Бонапартовы войска».

Увы, агрессором был не злодей Бонапарт, а наш родной Александр Благословенный. Для него Тильзитский мир стал лишь необходимой передышкой перед новой войной.

Я не буду говорить о резком увеличении численности армии, о реформах Аракчеева в артиллерии и т.д. Это меры необходимые, и считать их поводом к войне просто глупо. Вспомним пословицу: «Хочешь мира — готовься к войне».

Однако, когда Наполеон попросил руки сестры Александра I Анны, ему отказали в довольно грубой форме. Между тем тогда была свободна и другая дочь Павла I, Екатерина. Самое забавное, что наши историки, особенно дамы, ставили в заслугу царю этот отказ. Как можно отдать сестру «узурпатору и врагу рода человеческого»? Между тем вся Европа и до, и после 1815 г. считала Наполеона величайшим человеком своего времени.

Наконец, император постоянно был в разъездах, и ему от русской великой княжны нужно было лишь одно — родить здорового наследника. Кроме этого, на ее долю приходились лишь роскошные дворцы, балы, охота и т.д.

Александр I упекал своих сестер и в Тверь, и в захолустные германские княжества, а вот Париж был недостоин русской великой княжны!

Наши историки много пишут о том, что континентальная блокада-де подорвала экономику России. Это не совсем так. Закрыв английский рынок, Наполеон открыл для России общеевропейский рынок. Но Александр и тут решился на конфронтацию с Францией. По совету Сперанского царь в декабре 1810 г. издал новый таможенный тариф, больше всего затрагивавший торговлю с Францией. По этому тарифу пошлина на бочку вина составляла 80 рублей, а ввоз водки и предметов роскоши вообще запрещался. Царь приказал всякий контрабандный товар попросту сжигать.

Не следует забывать, что на экономику России существенно влияло закрытие Проливов в связи с пятилетней русско-турецкой войной.

В 1811 г. началось сосредоточение русских армий на границах с герцогством Варшавским. 17 октября 1811 г. в Петербурге между Россией и Пруссией был подписан секретный военный договор, направленный против Франции. Любопытно, что генерал Шарнгорст, подписавший договор, прибыл в Петербург под чужой фамилией.

В феврале 1812 г. Александр I заявил: «Я скорее готов вести войну в течение десяти лет... удалиться в Сибирь... чем принять для России те условия, в каких находятся сейчас Австрия и Пруссия»[124].

Наполеон ответил сосредоточением своих войск на Одере и Висле. Там он с горечью заметил русскому генералу Чернышеву: «Такая война из-за пустяков».

Итак, нравится нам или нет, но Наполеон в 1811 г. не желал воевать с Россией. Его войска завязли в войне на Пиренейском полуострове, континентальная блокада оказалась не столь эффективной, как думал Наполеон, и нужно было что-то делать с Англией. Наконец, французская буржуазия получила от войны больше, чем могла мечтать, и теперь хотела от власти лишь одного — мира. Определенная усталость наблюдалась и во французской армии. Один из генералов зло писал жене: «Мы [то есть армия] вернемся в Париж лишь после похода в Китай». Письмо было перлюстрировано полицией, а копия передана императору.

Александр еще в октябре 1811 г. готовил ультиматум Наполеону, а 27 апреля 1812 г. царь поручил графу Куракину передать его. В ультиматуме Александр требовал эвакуации шведской Померании и ликвидации французских разногласий со Швецией, эвакуации прусских областей, сокращения данцигского гарнизона, разрешения торговли с нейтральными государствами. В случае принятия Францией этих предварительных условий Александр изъявлял готовность вести переговоры о компенсации за Ольденбург и об изменении русских тарифов, применяемых к французским товарам.

Однако незадолго до этого в парижской квартире генерала Чернышева был произведен обыск, давший неоспоримые доказательства того, что Чернышев добыл секретные документы, подкупив одного из служащих Военного министерства, некоего Мишаля. 13 апреля Ми-шаль предстал перед судом присяжных, который приговорил его к смертной казни.

Осуждение Мишаля можно рассматривать как заочное осуждение России. Так что аудиенция 27 апреля, на которой Куракин передал Наполеону ультиматум, была бурной. Наполеон кричал: «Вы дворянин, как вы смеете делать мне подобные предложения? Вы поступаете, как Пруссия перед Иеной!»

Александр и не рассчитывал, что Наполеон примет его ультиматум, и поэтому еще 21 апреля выехал из Петербурга к армии. Русский император приблизил к себе всех, кто в Европе ненавидел Наполеона. Среди них были швед Армфельд, немцы Фуль, Вольцоген, Винценгероде, эльзасец Анштетт, пьемонтец Мишо, итальянец Паулучччи, корсиканец Поццо ди Борго, британский агент Роберт Вильсон. 12 июня в Россию прибыл барон фон Штейн. Эти иностранцы образовали военную партию, еще более непримиримую, чем самые ярые русские милитаристы.

Таким образом, вопрос о том, был ли Наполеон агрессором, нанеся превентивный удар России, остается открытым.

История, как принято говорить, не терпит сослагательного наклонения, но, на мой взгляд, нашим историкам пора бы дать ответ, а что было бы, если бы Наполеон получил в жены русскую княжну и континентальную блокаду царь бы вел, согласно всем статьям договоров, благо наши воры все равно нашли бы в ней миллион лазеек. Наконец, сосредоточение войск можно было бы вести за несколько сотен километров от западной границы и т.д. И тут более чем очевидно, что Наполеону просто в голову не пришло бы лезть в снежную Россию.

Еще академик Тарле предупреждал о недопустимости проведения аналогий между 1812 и 1941 годами и между Наполеоном и Гитлером. Фюреру нужно было жизненное пространство, он заранее спланировал уничтожение большей части русского населения, заранее запретил своим генералам и думать о возможности возрождения какой-либо государственности в России после уничтожения СССР.

Я вовсе не пытаюсь утверждать, что Наполеон был добрым и миролюбивым человеком. Но в высочайшем уровне аналитического мышления великого полководца и политика пока никто не сомневался. Он прекрасно понимал, что к Франции было присоединено столько территорий, что для их освоения не хватит и ста лет. Поэтому он, начиная с 1802 г., непрерывно ищет прочного мира со своими противниками. Походы Наполеона прекратились бы, если бы Англия всерьез выполняла все статьи Амьенского мира или после Аустерлица заключила с ним новый компромиссный мир.

Но вот Наполеон перешел Неман. Каковы же планы этого «вероломного агрессора»? У Наполеона одна только мысль — разбить противника и заключить мир. При этом он не претендовал ни на один квадратный метр русской территории. Единственное требование к Александру было оставить территориальный статус-кво, выполнять ранее подписанные договоры и не помогать его врагам.

А каковы же условия у жертвы «агрессии»? «Или я, или Наполеон. Мы вместе не может царствовать!» — заявил Александр I еще до Бородина.

«В феврале 1811 г. все части, назначенные войти в состав Великой армии, были уже сформированы, но не были еще соединены. Они тянулись, разместившись по квартирам в Германии, Северной Франции и Италии, на пространстве от Данцига до Парижа, от острова Текселя до Вены. Когда в северо-восточном углу этого громадного четырехугольника гарнизон Данцига едва достиг двадцатипятитысячного состава, когда герцогство Варшавское выбивалось из сил, чтобы выставить шестьдесят тысяч воинов, армия Даву, поставленная у основания Датского полуострова, насчитывала сто тысяч отборного французского войска, усиленного несколькими немецкими полками. Она должна была составить первый корпус Великой армии. Далее, между Эльбой и Рейном, государства Конфедерации собрали сто двадцать две тысячи человек. Прибавив к своим войскам саксонцев, баварцев, вюртембержцев, вестфальцев, бригады Берга, Гессена и Бадена, т.е. войска, выставленные и снаряженные королями и принцами, Наполеон имел материал для сформирования трех полных корпусов — 6-го, 7-го и 8-го — и нескольких вспомогательных дивизий и бригад. Для образования 2-го корпуса были назначены три дивизии Удино и две его же кавалерийские бригады, собранные у границ Вестфалии. Для 3-го — пятьдесят тысяч человек Нея, сгруппированных около Майнца. К югу от Германии, за Альпами, стояла наготове итальянская армия, которую имелось в виду назвать 4-м корпусом. В ее состав входили, кроме нескольких французских дивизий, итальянская королевская гвардия, линейные и легкие войска Цизальпинского королевства, полк кроатов, испанский Жозефа Наполеона полк, далматский полк, французские и итальянские егеря — всего восемьдесят тысяч под командой Евгения, при котором назначен был состоять в роли руководителя и советника Жюно. В самой Франции ждали приказания двинуться в путь гвардия, парки артиллерии, запасы материальной части и девять тысяч повозок для перевозки провианта»[125], — так описывает сборы наполеоновской армии французский историк Альберт Вандаль.

К этому надо добавить части, сформированные из поляков в Варшавском княжестве. 1-я пехотная дивизия Залончека (3-й, 15-й и 16-й пехотные полки), 2-я пехотная дивизия Домбровского (1-й, 6-й, 14-й и 17-й пехотные полки), 3-я пехотная дивизия Княжевича (2-й, 8-й и 12-й пехотные полки) и кавалерийская дивизия Каминского (5-й конный Егерский, 7-й, 8-й и 11-й уланские, 13-й гусарский и 14-й кирасирный полки).

При каждой пехотной дивизии находилась бригада кавалерии в составе двух полков (4-й конно-егерский и 12-й уланский, 1-й конно-егерский и 15-й уланский, 9-й уланский и 10-й гусарский полки, две пешие и конная роты). К корпусу была придана еще саперная рота.

Остальные войска находились в составе французских корпусов и образовали две пехотные бригады Радзивилла[126] (5-й, 10-й и 11-й пехотные полки), бригаду Жолтовского (4-й, 7-й и 9-й пехотные полки) и кавалерийскую бригаду Рожницкого (2-й, 3-й и 16-й уланские полки). Бригады Радзивилла вошли в состав дивизии Гранжана X корпуса Макдональда, бригада Жолтовского — в дивизию Жерара XI корпуса Виктора. Кавалерийская бригада Рожницкого находилась в IV кавалерийском корпусе Латур-Мобура. Кроме того, 13-й пехотный полк был оставлен гарнизоном в Замостье.

Польское панство давно мечтало о войне с Россией и было несказанно радо походу Великой армии. К примеру, польский поэт Адам Мицкевич, увидев французские войска, входящие в город Ковно, на радостях написал целую поэму «Пан Тадеуш». Там, в частности, говорилось:

Всего в Великой армии было собрано 467 батальонов и 477 эскадронов. Итого — 448 тысяч солдат и 1200 орудий. Тыл Великой армии охраняли IX корпус Виктора и XI корпус Ожеро, итого — 94 тысячи солдат.

Наполеон вопреки расхожему мнению тщательно продумал систему снабжения Великой армии. Район Вислы от Варшавы до устья оборудовался как база, главным складочным пунктом стал Данциг, где к январю 1812 г. был заготовлен 50-дневный запас продовольствия для 400 тысяч человек и 50 тысяч лошадей. Значительные магазины имелись в Варшаве, Модлине, Торне и Мариенбурге. Артиллерийские запасы сосредотачивались в Модлине и Торне; госпитали — в Варшаве, Торне, Влоцлавске, Мариенбурге, Эльбинге и Данциге. Обеспечением базы служили крепости Данциг, Торн, Модлин, укрепления Праги, Варшавского предместья и Замостья.

Император Наполеон выехал из Дрездена 29 мая 1812 г. (ст. с.) и уже 23 июня был на берегу Немана. Александр выехал из Петербурга к армии еще раньше — 21 апреля и через четыре дня был в Вильно.

И тут Наполеон сделал последний жест к примирению. 18 мая в Вильно к Александру I прибывает специальный посланник Наполеона, граф Нарбонн — аристократ, бывший министр Людовика XVI. Царю очень хотелось представить себя жертвой агрессии, но в то же время он не желал никаких переговоров. Нарбонна просто заболтали, а потом бесцеремонно выставили из Вильны.

Как писал академик Тарле: «Александр не только опасался вымолвить графу Нарбонну хоть одно слово, которое походило бы на капитуляцию перед Наполеоном, но он считал даже самое присутствие Нарбонна в Вильне компрометирующим. Нарбонн приехал в Вильну 18 мая, говорил в этот день с царем, потом 19 мая снова говорил с царем, у которого и обедал. Но 20 мая утром к нему ни с того ни с сего пришли граф Кочубей, Нессельроде и еще кое-кто из царской свиты "с прощальными визитами". Он вовсе не собирался уезжать, когда ему принесли с царской кухни много великолепных, вкуснейших съестных припасов и вин "на дорогу". Только он приготовился удивиться этой новой непрошеной любезности, как все эти странности разъяснились: к графу Нарбонну явился курьер, почтительно уведомивший его сиятельство, что лошади для него "уже готовы" и в шесть часов вечера он может уехать из Вильны.

Нарбонну оставалось только прямым путем отправиться из Вильны к Наполеону в Дрезден. После его доклада о предстоящей войне заговорили уже с абсолютной уверенностью»[128].

О чем думал Александр, затевая войну с Наполеоном? Думаю, что он просто стал жертвой обстоятельств. Царь очень боялся Наполеона, но еще больше боялся призрака Михайловского замка. Недаром этот роскошный дворец, главная императорская резиденция в Петербурге, простоял 20 лет в полнейшем запустении. Недовольство дворянства, британское золото и бешеное честолюбие «любимой сестры» Екатерины III поставили Александра перед альтернативой — война или лишение престола. Последнее в России означало смерть. Ни один отрекшийся от престола монарх не умер своей смертью.

Следует заметить, что Александр и его министры основательно подготовились к войне. Так, после заключения Тильзитского мира Александр не распустил ополчения, специально созванного для борьбы с Наполеоном, как обещалось в манифесте, а решил оставить его на пополнение армии и флота, назвав одну его часть подвижной милицией, а другую — подвижным земским войском. В армию были направлены 168 117 человек и на флот — 9265 человек. Эти последние акты вызвали волнения среди ополченцев.

Недостаток людей заставил правительство издать ряд постановлений об определении в армию бродяг, даже если они не отвечали установленным нормам по росту.

Одновременно были даны инструкции о порядке предъявления квитанций и внесения денежных взносов купцами вместо поставки рекрутов.

В 1807 г. решено было призывать также скопцов. Решение об этом было повторено в 1808 г.

Новый рекрутский набор проводился только в 1808 г., из расчета 5 рекрутов с 500 душ. Он должен был пойти на пополнение войск и запасных рекрутских депо. Потребность выражалась в 118 300 человек, собраны же были только 38 906 человек. Вот почему в 1809 г. был проведен 79-й набор из того же расчета. Назначены к сбору были 82 146 человек, собраны — около 60 тысяч.

Усиленные наборы продолжались и в 1810— 1811 гг. в связи с угрозой новой войны с Францией. 80-й набор, из расчета 3 рекрута с 500 душ, дал 94 589 человек; 81-й набор (по 4 рекрута с 500 душ) дал 120 тысяч при расчете в 135 тысяч человек. В 1812 г. проводилось три набора. По чрезвычайному, 82-му набору (2 рекрута с 500 душ) предполагалось собрать 70 тысяч человек. Вслед за ним начался 83-й набор (по 8 рекрутов с 500 душ), по которому предполагалось собрать 181 585 человек. Но так как из 18 207 944 податных душ 3 555 798 человек были на занятой французами территории, то собрать удалось только 166 563 человека. Вот почему в ноябре 1812 г. был проведен 84-й набор, из расчета 8 рекрутов с 500 душ, лишь в Лифляндии — 1 человек с 50 душ. Он должен был дать 167 686 человек.

Таким образом, страна только за один год должна была поставить почти 420 тысяч рекрутов. Предельный возраст призываемых пришлось увеличить с 35 до 40 лет и разрешить принимать рекрутов с 18 лет. Кроме того, уменьшили предельный рост (на 2 вершка — около 9 см) и допустили прием рекрутов с телесными недостатками. Однако и этих мер было мало, поэтому вынуждены были снова обращаться к созыву народного ополчения.

К июню 1812 г. на западных границах России находились три армии.

1-й Западной армией командовал генерал от инфантерии Барклай де Толли. В ее состав входили 149 батальонов пехоты, 144 эскадрона конницы и 18 казачьих полков. Всего 127,5 тысячи человек при 559 орудиях.

2-й Западной армией командовал генерал от инфантерии князь Багратион. В ее составе было 46 батальонов пехоты, 52 эскадрона конницы и 9 казачьих полков. Всего 39,5 тысячи человек.

Наконец, 3-й Обсервационной армией командовал генерал от инфантерии граф Тормасов. Эта армия прикрывала киевское направление и состояла из 54 бригад пехоты, 76 батальонов конницы и 10 казачьих полков. Всего 44 тысячи человек при 168 орудиях[129].

Итого — 211 тысяч человек при 906 орудиях. Такой большой армии с огромной огневой мощью никогда не было ни у Петра под Полтавой, ни у Румянцева, ни у Суворова.

Однако впервые в российской истории в армии не оказалось... главнокомандующего! Все командующие тремя армиями находились в одинаковом чине и не были подчинены друг другу. Ни у одного из них не было морального авторитета.

Барклай де Толли был умен и достаточно опытен в военном деле. Не берусь судить, действительно ли он сказал в 1807 г. в Мемеле известному историку Нибуру: «Если бы мне пришлось действовать против Наполеона, я вел бы отступательную борьбу, увлек бы грозную французскую армию в сердце России, даже на Москву, истощил бы и расстроил ее и, наконец, воспользовавшись суровым климатом, заставил бы Наполеона на берегах Волги найти вторую Полтаву». Или это придумал Нибур задним числом? Но, увы, Барклай не только не пользовался авторитетом, но, скорее, был ненавидим русской частью генералитета и офицерства. Тут стоит заметить, что примерно половина наших генералов не были этническими русскими и большинство их составляли немцы.

Багратион был храбр, но он были лишь превосходным исполнителем стратегических планов Суворова и Кутузова. Соответственно, о том, чтобы сделать его главнокомандующим, речь никогда не заходила. Наконец, Александр I не забыл его связи с Екатериной III.

Тормасов и подавно не годился в главнокомандующие.

Большую роль в окружении царя играл прусский генерал Фуль (Пфуль). Когда в 1806 г. началась война Пруссии с Наполеоном, то Фуль, бывший докладчиком по делам Главного штаба при прусском короле Фридрихе-Вильгельме III, составил, по обыкновению, самый непогрешимый план разгрома Наполеона. Война началась 8 октября, а уже 14 октября, ровно через шесть дней, Наполеон и маршал Даву в один и тот же день уничтожили всю прусскую армию в двух одновременных битвах, при Иене и при Ауэрштадте. В этот страшный час прусской истории Фуль изумил всех: он стал хохотать, как полоумный, издеваясь над погибшей прусской армией за то, что она не выполнила в точности его плана. Слова «как полоумный» применил к Фулю в данном случае наблюдавший его Клаузевиц. После этого краха Фуль перешел на русскую службу. Он поселился в Петербурге и тут стал преподавать военное искусство императору Александру. Александр уверовал в гениальность своего учителя и взял с собой на войну 1812 г. этого раздраженного, упрямого, высокомерного неудачника, не выучившегося за шесть лет пребывания в России ни одному русскому слову и презиравшего русских генералов за незнание, как ему казалось, стратегической науки.

По совету Фуля Александр, не спросив ни Барклая, ни Багратиона, приказал устроить «укрепленный лагерь» в местечке Дриссе, на Двине. По мысли Фуля, этот лагерь, где предполагалось сосредоточить до 120 тысяч человек, мог по своему срединному положению между двумя столбовыми дорогами воспрепятствовать Наполеону идти либо на Петербург, либо на Москву. И когда Наполеон внезапно перешел через Неман, русской армии было велено отступать на Свенцяны, а оттуда в Дриссу

«Дрисский лагерь мог придумать или сумасшедший, или изменник», — категорически заявили в глаза Александру некоторые генералы посмелее, когда армия с царем и Барклаем во главе оказалась в Дриссе. «Русской армии грозят окружение и позорная капитуляция, Дрисский лагерь со своими мнимыми "укреплениями" не продержится и нескольких дней», — утверждали со всех сторон в окружении Александра.

Находившийся в небольших чинах при армии Барклая Клаузевиц, осмотревший и изучивший этот лагерь как раз перед вступлением туда 1-й русской армии, делает следующий вывод: «Если бы русские сами добровольно не покинули этой позиции, то они оказались бы атакованными с тыла, и, безразлично, было бы их 90 или 120 тысяч человек, они были бы загнаны в полукруг окопов и принуждены к капитуляции».

Нелепый план Фуля — плохое подражание Бунцловскому лагерю Фридриха II — был, конечно, оставлен уже спустя несколько дней после вторжения Наполеона, но существенный вред эта фантазия бездарного стратега успела все-таки принести. Согласно идее таких «укрепленных лагерей», обороняющийся должен действовать непременно при помощи двух разъединенных армий: одна защищает лагерь и задерживает осаждающего неприятеля, а другая, маневрируя в открытом поле, тревожит осаждающих атаками и т.д. Русская армия и без того уже самой природой литовско-белорусского Полесья была разделена на две части, к тому же совершенно не известно было, куда и какими дорогами двинется Наполеон. А пока носились с планом дрисскои защиты, эти разделенные две русские армии и подавно не делали и не могли делать никаких усилий для своего соединения. На несколько дней засела 1 -я русская армия в этом лагере на левом берегу Двины, напротив местечка Дриссы, в сотне километров от Динабурга (Двинска), вверх по течению Двины.

Царь, по свидетельству очевидцев, прибыл в Вильно с твердым убеждением в пригодности плана Фуля. Однако все были против плана Фуля. Но никто ничего толкового не предлагал, кроме Барклая де Толли, которого слушали мало. Он советовал отступать, не идти на верный проигрыш генеральной битвы у границы.

Обстановка в штаб-квартире Александра I великолепно описана Львом Толстым. Он ехидно подметил: «...во всех речах всех говоривших была, за исключением Пфуля, одна общая черта. Которой не было на военном совете в 1805-м году. — Это был теперь хотя и скрываемый, но панический страх перед гением Наполеона, страх, который высказывался в каждом возражении. Предполагали для Наполеона всё возможным, ждали его со всех сторон, и его страшным именем разрушали предположения один другого»[130].

Тут я хочу обратить внимание на состояние русских крепостей, судьба которых обычно выпадает из поля зрения наших историков, описывающих наполеоновские войны. С древних времен московские князья, а затем цари тратили огромные средства на строительство и модернизацию крепостей на западных рубежах. Екатерина Великая не стала уделять должного внимания крепостям, да и, честно говоря, нужды в этом особой не было. Но почему Александр, который якобы защищал Россию от агрессора, не создал системы крепостей на западных границах своей империи? Наполеон быстро и эффектно завершал свои кампании разгромом в одной-двух битвах армий противника, но не любил осаждать крепости, и они иной раз защищались от французов по полгода, году и более.

И в 1812 г. мощные, хорошо укрепленные крепости могли надолго задержать Наполеона на западных рубежах. Но, увы, Динабург перестраивался, не был готов к обороне и был оставлен. Ковно, Гродно, Вильно имели лишь старинные (польские) укрепления и были сданы без боя. Смоленск по-прежнему числился крепостью, но в его стенах были огромные проломы, как писал Коленкур — «старые бреши». Любопытно, с каких времен они остались? С XVII века?

В Бобруйске с 1810-го по 1812 год наскоро построили девять земляных укреплений. И даже эти убогие укрепления позволили сравнительно небольшому гарнизону отбиваться от французов с июля по ноябрь 1812 г.

Плачевное состояние западных русских крепостей к 1812 г. — не результат нехватки средств в Военном министерстве и не просчет генералов. Это результат стратегии Александра I — наступать и воевать на чужой территории.

В ночь на 12 (24) июня французские войска форсировали Неман. Накануне Наполеон обратился к армии с воззванием: «Воины! Вторая Польская война начинается. Первая кончилась при Фридланде и в Тильзите. В Тильзите Россия поклялась на вечный союз с Францией и вечную войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои. Она объявляет, что даст отчет в поведении своем, когда французы возвратятся за Рейн, предав на ея произвол союзников наших. Россия увлекается роком; да совершится судьба ея!»[131]

Я умышленно взял цитату из труда лауреата Ленинской и Государственной премий СССР, члена-корреспондента Академии наук СССР П.А. Жилина. А вот что сразу после обращения пишет наш классик: «Развязанная Наполеоном война против России была одной из самых несправедливых, грабительских войн. Армия Наполеона осуществляла в войне самые агрессивные цели контрреволюционной французской буржуазии, стремившейся к захвату новых источников сырья и рынков сбыта, видевшей в наполеоновской агрессии силу для превращения России в колонию, для порабощения русского народа, для установления мирового господства. Для русского народа война 1812 года с самого начала приняла народный, освободительный характер. Великий русский народ, поднявшийся на защиту своей страны, вел справедливую, национально-освободительную войну против вторгшейся в Россию захватнической армии Наполеона»[132].

Наполеон нес в феодальную Россию «контрреволюцию»? На самом деле подавляющее большинство русского дворянства считали Бонапартия «Робеспьером на коне»! Где и когда Наполеон говорил или писал о превращении России в колонию? Что, Жилин сам не читал собственного текста? Двумя абзацами выше сказано: «Вторая Польская война», то есть победа французского оружия и мир с условием невмешательства царя в германские дела. Как с пафосом писал Наполеон: «Мир, который мы заключим, будет прочен, и обеспечение уничтожит пятидесятилетнее гордое и неуместное влияние России на дела Европы»[133].

После переправы через Неман корпус Даву двинулся на Вильно. Вслед за ним пошла кавалерия Мюрата. Корпус Нея устремился к Скорули, а корпус Удино — к Янову. Днем 12 (24) июня в Ковно прибыл Наполеон.

Барклай выехал из Вильно 26 июня и пошел по направлению к Дрисскому укрепленному лагерю. Но уже когда он выходил из Вильно, и он сам, и Александр, и все окружающие царя были убеждены, что этот Дрисский лагерь — вздорная выдумка бездарного Фуля.

8 июля Александр прибыл в Дриссу и принялся объезжать лагерь во всех направлениях. Увы, царь был от природы органически лишен понимания войны и военного дела.

Барклай со стотысячной армией вступил в Дриссу 10 июля, а уже 16 июля со всеми войсками, бывшими в Дриссе, со всем обозом, со всеми запасами и с самим царем покинул Дрисский лагерь и пошел по направлению к Витебску. Первой большой остановкой на этом пути был Полоцк. И в Полоцке решилась благополучно головоломная задача, которая еще от Вильны, а особенно от Дриссы, стояла неотступно перед русским штабом: как отделаться от царя? Как поделикатнее и наиболее верноподданно убрать Александра Павловича подальше от армии?

И вот уговаривать царя уехать взялись самые влиятельные люди страны — Аракчеев, министр полиции Балашов и государственный секретарь Шишков. Наконец, из Твери Александр получил несколько резких писем от Екатерины III. В одном из них говорилось: «Если я хотела выгнать вас из армии, как вы говорите, то вот почему: конечно, я считаю вас таким же способным, как ваши генералы, но вам нужно играть роль не только полководца, но и правителя. Если кто-нибудь из них дурно будет делать свое дело, его ждут наказание и порицание, а если вы сделаете ошибку, все обрушится на вас, будет уничтожена вера в того, кто, являясь единственным распорядителем судеб империи, должен быть опорой»[134].

В результате Александр I покинул армию. Следует заметить, что все Голштейн (Гольштейн), имеются в виду потомки Петра III, как цари, так и великие князья, всю жизнь занимались исключительно военным делом, но ничего в нем не смыслили. Зато они обладали удивительным чутьем или, если хотите, даром предвидения. Когда «гроза 12-го года» миновала, то, предвидя успех, Александр I поехал в армию. Туда же рванулись его братья, Константин и Михаил, но царь не хотел делиться славой и допустил братьев во Францию только в конце 1814 г.

В Крымскую кампанию великие князья прибыли в Севастополь лишь после окончания боевых действий. Зато в турецкую кампанию 1877 года на Балканский театр военных действий слетелись не менее десятка членов высочайшего семейства, каждый со свитой, а многие и с любовницами.

В феврале 1904 г. в Порт-Артуре оказались великие князья, Борис и Кирилл Владимировичи. Когда выяснилось, что легкой победы над «макаками» не ожидается, в апреле оба брата сели в специальный салон-вагон и с комфортом отправились в Петербург.

Ну, а в годы Первой мировой войны в армии и флоте числились свыше двух десятков великих князей, но ни один из них, равно как и сам царь, ни разу не оказался в досягаемости полевой артиллерии противника — 6 км! Зато наград они навешали друг на друга большой и тяжелый ящик!

Теперь Барклай мог единолично распоряжаться 1-й армией. Он приказал отступать на Витебск. Начальником его штаба был назначен А.П. Ермолов, генерал-квартирмейстером — полковник Толь.

До сих пор историки спорят, отступал ли Барклай по хорошо продуманному плану и готовился к «скифской войне» или действовал в зависимости от складывавшихся обстоятельств.

Лично я склоняюсь к последнему. Интересно мнение очевидца, участника войны 1812г., обер-квартирмейстера 6-го корпуса Липранди, автора замечательной критики военной литературы о 1812 годе, с анализом которого очень считались всегда специалисты: «Я смею заключать, что как до Смоленска, так и до самой Москвы у нас не было определенного плана действия. Все происходило по обстоятельствам. Когда неприятель был далеко, показывали решительность к генеральной битве и, по всем соображениям и расчетам, думали, наверное, иметь поверхность [одержать верх. — А.Ш.], но едва неприятель сближался, как все изменялось, и опять отступали, основываясь также на верных расчетах. Вся огромная переписка Барклая и самого Кутузова доказывает ясно, что они не знали сами, что будут и что должны делать»[135].

Академик Тарле писал: «У Барклая оказалось достаточно силы воли и твердости духа, чтобы при невозможном моральном положении, когда его собственный штаб во главе с Ермоловым тайно агитировал против него в его же армии и когда командующий другой армией, авторитетнейший из всех русских военачальников, Багратион, обвинял его довольно открыто в измене, — все-таки систематически делать то, что ему повелевала совесть для спасения войска. Агитация против Барклая шла сверху. От своих генералов и полковников солдаты научились говорить вместо "Барклай де Толли" — "Болтай да и только"; от начальства они узнали, что Ермолов будто бы просил царя "произвести его, Ермолова, в немцы", потому-де, что немцы получают награды; сверху вниз шли слухи, что состоящий при Барклае Вольцоген — наполеновский шпион. Все это еще до Смоленска делало положение крайне трудным. Доверие к главнокомандующему явно было подорвано, и каждый новый этап отступления усиливал зловещую молву о Барклае»[136].

Любопытно, что первая стычка с французами произошла 16 (28) июня, то есть спустя четыре дня после форсирования ими Немана, да и то имела место у деревни Девельтово, на северном вспомогательном направлении, в 15 км западнее Ковно.

Наиболее известная стычка произошла у деревни Салтановка 11 июля, у дороги Могилев — Быхов, в ходе неудачной попытки прорыва Багратиона к Могилеву. За неимением других царские пропагандисты превратили эту стычку в подвиг, «достойный героев античности». Толстой по сему поводу писал: «Офицер с двойными усами, Здржин-ский, рассказывал напыщенно о том, как Салтановская плотина была Фермопилами русских, как на этой плотине был совершен генералом Раевским поступок, достойный древности. Здржинский рассказывал поступок Раевского, который вывел на плотину своих двух сыновей под страшный огонь и с ними рядом пошел в атаку. Ростов слушал рассказ и не только ничего не говорил в подтверждение восторга Здржинского, но, напротив, имел вид человека, который стыдится того, что ему рассказывают, хотя и не намерен возражать. Ростов после Аустерлицкой и 1807 года кампаний знал по своему собственному опыту, что, рассказывая военные происшествия, всегда врут, как и сам он врал, рассказывая; во-первых, он имел настолько опытности, что знал, как все происходит на войне совсем не так, как мы можем воображать и рассказывать... "Во-первых, на плотине, которую атаковали, должна была быть, верно, такая путаница и теснота, что ежели Раевский и вывел своих сыновей, то это ни на кого не могло подействовать, кроме как человек на десять, которые были около самого его, — думал Ростов, — остальные и не могли видеть, как и с кем шел Раевский по плотине. Но и те, которые видели это, не могли очень воодушевиться, потому что им было за дело до нежных родительских чувств Раевского, когда тут дело шло о собственной шкуре? Потом, оттого, что возьмут или не возьмут Салтановскую плотину, не зависела судьба отечества, как нам описывают это про Фермопилы. И, стало быть, зачем же было приносить такую жертву? И потом, зачем тут, на войне, мешать своих детей? Я бы не только Петю-брата не повел бы, даже и Ильина, даже этого чужого мне, но доброго мальчика, постарался бы поставить куда-нибудь под защиту", — продолжал думать Ростов, слушая Здржинского. Но он не сказал своих мыслей: он и на это уже имел опыт. Он знал, что этот рассказ содействовал к прославлению нашего оружия, и потому надо было делать вид, что не сомневаешься в нем. Так он и делал»[137].

«Тревога в Петербурге была большая, и придворная аристократия не очень задерживалась в том году в столице. Панически трусила мать Александра, вдова Павла I, императрица Мария Федоровна. Она все куда-то собиралась, укладывалась, наводила справки о максимально безопасных местах и т.д. Лишь когда Александр приехал в Петербург, где благоразумно и просидел всю войну, Мария Федоровна несколько поуспокоилась. В такой же тревоге находился и цесаревич Константин Павлович. Но он больше возлагал свои надежды не на бегство, а на скорейший мир с Наполеоном. Впрочем, Константин еще пока был "при армии", т.е. путался в штабе, давал советы, раздражал Барклая до того, что молчаливый и сдержанный Барклай начинал несправедливо нападать на своих адъютантов за невозможностью выругать от души назойливого цесаревича, который не только своей надменной курносой физиономией, но и нелепостью мышления напоминал своего отца Павла Петровича»[138].

Всего только часом позже ухода русских войск из Вильна туда вступил Наполеон с авангардом. После занятия города Наполеон писал императрице Марии-Луизе: «Мой друг, я в Вильне и очень занят. Мои дела идут хорошо, неприятель был очень хорошо обманут... Вильна — очень хороший город с 40 тысячами жителей. Я поселился в довольно хорошем доме, где немного дней тому назад жил император Александр, очень тогда далекий от мысли, что я так скоро войду сюда».

Наполеон пробыл в Вильне с 28 июня по 16 июля 1812 г. Польское дворянство чествовало его на все лады. Его называли спасителем и отцом польского отечества, воскресителем Польши из мертвых и т.д.

Любопытно, что, несмотря на столь стремительное отступление, Барклай ухитрился начать пропагандистскую войну. Арман де Колен-кур писал: «Печатные листки за подписью Барклая, подброшенные на наши аванпосты, доказывали, что он не очень щепетильно разбирался в применяемых средствах, так как в этих листках французов и немцев призывали покинуть свои знамена, обещая устроить их в России.

Император Наполеон был, по-видимому, этим удивлен:

— Мой брат Александр не считается больше ни с чем, — сказал он, — я тоже мог бы объявить освобождение его крестьян; он ошибся в силе своей армии, не умеет руководить ею и не хочет заключить мира; это не очень последовательно. Когда вы не являетесь более сильным, то надо быть лучшим дипломатом, а дипломатия Александра должна заключаться в том, чтобы покончить с войной»[139].

8 июля Барклай с армией покинул Дрисский лагерь и пошел к Витебску. 25 июля французы двинулись на Витебск. Ночь с 25 на 26 июля Наполеон провел в палатке между Бешенковичами и Витебском. Страшная жара продолжалась, солдаты шли «в пылающей пыли», ветераны Великой армии вспоминали Египет и сирийские пустыни. Лето стояло неслыханно жаркое. «Мы задыхаемся», — писал Наполеон императрице.

Барклай отступал к Витебску. Генерал Дохтуров с арьергардом отбивался от наседавшего на него Мюрата. 26 июля шли упорные бои за Витебск. К вечеру на поле боя появился и сам Наполеон. Он надеялся на решающее сражение и ждал атаки русских. Однако тут Наполеону отказало чутье, он потерял в ожидании день 27 июля, а утром следующего дня, на рассвете к Наполеону прибыл ординарец с эстафетой от Мюрата: ночью Барклай ушел... Надежды Наполеона на быструю развязку снова рушились. На этот раз он уже совсем, казалось, держал победу в руках, и снова она ускользнула.

Теперь император не знал, что делать. Вспомним, что Наполеон в воззвании к солдатам говорил о Польской кампании, то есть войне на территории Польши. Естественно, император не имел в виду герцогство Варшавское, а подразумевал земли бывшей Речи Посполитой, присоединенные к России Екатериной Великой. Их в Париже по-прежнему считали польскими. Но вот все бывшие «польские земли» заняла Великая армия. Польская кампания закончилась, а ни победы, ни пленных нет.

Наполеон бесцельно пробыл в Витебске до 13 августа, и лишь тогда французская армия двинулась вперед. Теперь, наверное, впервые за всю свою военную карьеру Бонапарт не знал, где закончится его поход.

14 и 15 августа у местечка Рассасны Наполеон со всеми корпусами своей армии перешел на левый берег Днепра, а Ней и Мюрат бросились на отряд Неверовского, стоявший на дороге от Ляд к Смоленску. Неверовский, отчаянно сопротивляясь, теряя людей, медленно отступал к Смоленску. Багратион приказал задерживать неприятеля сколько возможно.

Прикрываясь лесами и сложно маневрируя с целью скрыть от русских свой маршрут, Наполеон быстрыми переходами хотел идти к Смоленску левым берегом Днепра, но Неверовский с солдатами своей 27-й дивизии помешал этому и задержал его.

 15 августа маршал Ней с боем вошел в Красное и от Красного пошел к Смоленску, задерживаемый упорным сопротивлением небольшого отряда Неверовского.

Вытесненный и из местечка Ляды, и из Красного, Неверовский, отчаянно обороняясь от французских сил, по крайней мере в пять раз превышавших его отряд, отступал к Смоленску. Очевидец граф Сегюр говорит о «львином отступлении» Неверовского. У Неверовского была такая манера обучения солдат: он перед боем сам водил их посмотреть позицию и растолковывал смысл предстоящего. Солдаты Неверовского сражались во время этого убийственного отступления с полнейшим пренебрежением к опасности, каждый шаг отступления был устлан русскими трупами. «Русские всадники казались со своими лошадьми вкопанными в землю... Ряд наших первых атак кончился неудачей в двадцати шагах от русского фронта; русские (отступавшие) всякий раз внезапно поворачивались к нам лицом и отбрасывали нас ружейным огнем», — так писали французы об этой отчаянной обороне.

Истребленный на пять шестых отряд Неверовского вошел в Смоленск.

Багратион маневрировал у Смоленска, изнывая от палящей жары, не имея возможности ни кормить, ни поить людей и лошадей, ни укрепиться где-нибудь в ожидании неприятеля, который — дивизия за дивизией — проходил уже через Рудню, устремляясь за русской армией.

«Я не имею ни сена, ни овса, ни хлеба, ни воды, ни позиции», — писал Багратион Ермолову 29 июля (10 августа) в главный штаб Барклая, соединиться с которым Багратиону пришлось уже 3 августа. Барклай со своей армией уже успел пройти по этим местам. «...Два дни пробывшая здесь первая армия все забрала и все съела... Неприятель может из Рудни занимать нас фальшиво, а к Смоленску подступить; тогда стыдно и нехорошо!» Багратион требует, чтобы Барклай «по пустякам армию не изнурял». Он просит: «...поручить другому, а меня уволить».

Багратион решительно не хотел оставаться с Барклаем — «министром», как он его называл. «...Со мной поступают так неоткровенно и так неприятно, что описать всего невозможно. Воля государя моего. Я никак вместе с министром не могу. Ради бога, пошлите меня куда угодно, хотя полком командовать в Молдавию или на Кавказ, а здесь быть не могу; и вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого нет. Ей-богу, с ума свели меня от ежеминутных перемен... Армия называется, только около 40 тысяч, и то растягивает, как нитку, и таскает назад и вбок». Он решительно требует его уволить. «Я думал, истинно служу государю и отечеству, а на поверку выходит, что я служу Барклаю. Признаюсь, не хочу», — писал 10 августа Багратион Аракчееву, уверенный, что тот покажет письмо царю.

Барклай под влиянием Багратиона и начальника своего штаба Ермолова, под впечатлением лихого кавалерийского налета Платова на генерала Себастиани (в Инкове), где удалось взять в плен несколько сот французов и два десятка повозок обоза, решил предупредить нападение на Смоленск и сам двинул было авангард в Рудню, но почти сейчас же отменил приказ. По выражению Клаузевица, он вообще стал как будто временно «терять голову». 13 и 14 августа его армия бесполезно «дергалась» то в Рудню, то из Рудни. Вечером 15 августа Барклаю донесли, что погибающий отряд Неверовского отброшен к Смоленску. Нужно было немедленно бросить все и спешить к городу.

Узнав, что большие силы неприятеля посланы Наполеоном в обход Смоленска, к востоку — северо-востоку от Смоленска, на Дорогобуж, Багратион немедленно двинулся туда, чтобы занять Дорогобуж и не дать возможности неприятелю перерезать большую Московскую дорогу. Войск у него было мало, но главное, что его тревожило, это убеждение, что Барклай сдаст Смоленск. С постоялого двора Волчейки (за Смоленском) 5 (17) августа он отправил записку Барклаю: «...побуждаюся я покорнейше просить ваше высокопревосходительство не отступать от Смоленска и всеми силами стараться удерживать нашу позицию... Отступление ваше от Смоленска будет со вредом для нас и не может быть приятно государю и отечеству».

Багратион велел корпусу Раевского идти из Смоленска навстречу наступающим французам. Впереди Раевского должна была идти 2-я гренадерская дивизия, но дивизия эта три часа не трогалась с места, и Раевский поэтому ждал и терял драгоценное время. А дело оказалось вот в чем (предоставлю слово А.П. Ермолову): «Дивизией начальствовал генерал-лейтенант принц Карл Мекленбургский. Накануне он, проведя вечер с приятелями, был пьян, проснулся на другой день очень поздно и тогда только мог дать приказ о выступлении дивизии. После этого винный откуп — святое дело, и принц достоин государственного напитка»[140].

15 августа остатки отряда Неверовского встретились с подкреплением, которое привел Раевский.

16 августа с утра Наполеон уже стоял пред стенами Смоленска, и тогда же Раевский был осведомлен, что Багратион, узнав о решении Раевского, спешит к нему на помощь. «Дорогой мой, я не иду, я бегу, желал бы иметь крылья, чтобы скорее соединиться с тобою!» К вечеру Багратион уже был недалеко от Смоленска. Туда же начал подвигаться и Барклай.

16 августа Наполеон подошел к Смоленску и поселился в помещичьем доме в деревне Любне. По его плану, корпуса Даву, Нея и Понятовского должны были штурмом и взять Смоленск, а в это же время корпус Жюно, обойдя Смоленск, должен был выйти на большую Московскую дорогу и воспрепятствовать отступлению русской армии, если бы Барклай захотел снова уклониться от боя и уйти из Смоленска по направлению к Москве.

В шесть часов утра 16 августа Наполеон начал бомбардировку Смоленска, и вскоре начался первый штурм. Город оборонялся в первой линии дивизией Раевского. Сражение шло, то утихая, то возгораясь, весь день.

Ночью по приказу Барклая корпус Раевского, понесший громадные потери, был сменен корпусом Дохтурова. В четыре часа утра 17 августа битва под стенами Смоленска возобновилась, и почти непрерывный артиллерийский бой длился до пяти часов вечера, то есть 13 часов. В пять часов вечера весь «форштадт» Смоленска был объят пламенем, стали загораться отдельные районы города. Приступ за приступом следовал всякий раз после страшной канонады, служившей подготовкой, и всякий раз русские войска отбивали эти яростные атаки. В ночь с 17 на 18 августа канонада и пожары усилились.

Как писал Коленкур: «В четыре часа утра несколько мародеров, давно выжидавших момента, проникли в город через старые бреши, которые неприятель даже не потрудился заделать, в пять часов утра император узнал, что город эвакуирован. Он приказал, чтобы войска входили туда только корпусами, но солдаты уже проникали в город через различные проходы, которые им удалось открыть. Император сел на лошадь, осмотрел городскую стену с восточной стороны и вступил в город через старую брешь. Он проехал потом по городу и отправился к мосту. Там он провел целый день, чтобы ускорить его восстановление.

Все казенные здания на городской площади и все лучшие дома лишь незначительно пострадали от огня. Арсенал, в котором мало что оставалось, не был затронут пожаром. Пострадали все кварталы; жители бежали вслед за армией; в городе остались лишь несколько старух, несколько мужчин из простонародья, один священник и один ремесленник»[141].

Замечу, что до войны в Смоленске проживали около 15 тысяч обывателей, а после занятия города французами их осталось менее тысячи.

Багратион был возмущен отходом Барклая от Смоленска. Он с негодованием писал Ростопчину 14 августа из деревни Лушки: «Я обязан много генералу Раевскому, он командовал корпусом, дрался храбро... дивизия новая... Неверовского так храбро дралась, что и неслыханно. Но подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию. Я просил его лично и писал весьма серьезно, чтобы не отступать, но я лишь пошел к Дорогобужу, как (и он) за мною тащится... клянусь вам, что Наполеон был в мешке, но он (Барклай) никак не соглашается на мои предложения и все то делает, что полезно неприятелю... Я вас уверяю, что приведет Барклай к вам неприятеля через шесть дней... Признаюсь, я думаю, что брошу Барклая и приеду к вам, я лучше с ополчением московским пойду».

Багратион рвался в бой, хотя тут же, в этих же письмах признает, что у нас всего 80 тысяч (по его счету), а Наполеон сильнее. «Отнять же команду я не могу у Барклая, ибо нет на то воли государя, а ему известно, что у нас делается».

19 августа Багратион пишет Аракчееву, зная, что письмо будет прочитано царем: «Чтобы помириться — боже сохрани! После всех пожертвований и после таких сумасбродных отступлений мириться! Вы поставите всю Россию против себя, и всякий из нас за стыд поставит носить мундир... война теперь не обыкновенная, а национальная, и надо поддержать честь свою... Надо командовать одному, а не двоим... Ваш министр, может быть, хороший по министерству, но генерал не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего отечества... Министр самым мастерским образом ведет в столицу за собой гостя».

За день до этого Наполеон написал Марии-Луизе: «Мой друг! Я в Смоленске с сегодняшнего утра. Я взял этот город у русских, перебив у них 3 тысячи человек и причинив урон ранеными в три раза больше. Мое здоровье хорошо, жара стоит чрезвычайная. Мои дела идут хорошо»[142].

Однако положение Великой армии было на самом деле далеко не блестящим. У французов начался массовый падеж лошадей. Об этом говорят все отечественные и французские историки. Тарле писал: «Но хуже всего, даже хуже болезнетворной жары было неожиданное, в высшей степени тяжелое положение с продовольствием людей и кормом для лошадей. Быстрота движения армии, за которой не мог угнаться обоз, породила голод и мародерство»[143].

Альберт Вандаль вторит советскому академику: «Наконец, что было всего важнее и что носило непоправимый ущерб, — на земле сотнями, тысячами лежали с окоченевшими членами мертвые или умирающие лошади. Питаясь в течение нескольких недель одной травой, не получая овса, измученные непосильной работой животные были в невозможных гигиенических условиях. Они оказались не в состоянии бороться с внезапным падением температуры, с насквозь пронизывающим их холодом и, обессилев, падали. Явление беспримерное в истории войны: одна ночь свершила дело целой эпидемии.

Все с отчаянием думали о лишних трудах, о хлопотах, какие вследствие этого несчастья выпадут на их долю. Из офицеров — одни думали о своих несчастных эскадронах; другие — о лишенных лошадей батареях; третьи — о бедственном положении своих экипажей. Некоторые страшно сердились на войну, которая так плохо началась, и на того, кто завел их в эту страну. Командир гвардейской артиллерии, генерал Сорбье, кричал, "что нужно быть безумным, чтобы пускаться в подобные предприятия"»[144].

Причем оба пишут о первых неделях войны, когда климатические условия Белоруссии мало отличались от условий Франции, Германии или Австрии. Однако только на пути от Ковна до Вильна Великая армия потеряла свыше 10 тысяч лошадей. Замечу, что даже самые бездарные австрийские и прусские генералы, воюя с Наполеоном, никогда не допускали такого падежа лошадей.

И дело не только в лошадях. Главный интендант Великой армии гнал на восток более 600 тысяч голов скота. И сразу после перехода через Неман начался массовый падеж скота.

Перед Великой армией замаячила угроза голода. Пока французы шли вперед, они в значительной степени подкармливались трофейным продовольствием. Хотя русское командование и старалось уничтожать запасы продовольствия, из-за традиционного нашего разгильдяйства и быстрого отступления большая часть провианта все же доставалась неприятелю. А вот когда французы остановились в Москве, через несколько дней начался продовольственный кризис.

Как писал дипломат и историк Владлен Сироткин: «Это первое в истории нового времени "коровье бeшeнcтвo,, (vaches folles), до сих пор не раскрытое учеными, резко изменило стратегические платы Наполеона: его армия вынуждена была кормиться "на ходу" — по существу, заниматься реквизициями и мародерством...

...Готовя к изданию свою книгу "Отечественная война 1812 года" (М., 1988), я пытался с помощью московских ботаников и зоологов и их современной научной аппаратуры спустя почти двести лет выяснить причины гибели животных — трава ли оказалась для них несъедобна, не занесли ли массовую инфекцию насекомые (кровососы оводы, русский вариант мухи цеце)?..

Увы, московские ботаники и зоотехники периода перестройки Горбачева мало чем смогли мне помочь — документальных свидетельств массовой эпидемии почти не сохранилось, не говоря уже о зафиксированных пробах травы, воды, температуры воздуха. Так что вопрос остался открытым и для будущих исследователей»[145].

После взятия Смоленска Наполеон вскоре послал адъютанта за своим пленником, генералом Тучковым 3-м. Это был первый прямой шаг Наполеона к миру — шаг, оставшийся, как и все последующие, совершенно безрезультатным. «Вы, господа, хотели войны, а не я, — сказал он Тучкову, когда тот вошел в кабинет. — Какого вы корпуса?» — «Второго, ваше величество». — «Это корпус Багговута. А как вам приходится командир 3-го корпуса Тучков?» — «Он мой родной брат». Наполеон спросил Тучкова 3-го, может ли он, Тучков, написать Александру. Тучков отказался. «Но можете же вы писать вашему брату?» — «Брату могу, государь». Тогда Наполеон предложил: «Известите его, что вы меня видели и я поручил вам написать ему, что он сделает мне большое удовольствие, если доведет до сведения императора Александра сам, или через великого князя, или через главнокомандующего, что я ничего так не хочу, как заключить мир. Довольно мы уже сожгли пороха и пролили крови. Надо же когда-нибудь кончить». Император добавил: «Москва непременно будет занята и разорена, и это будет бесчестием для русских, потому что для столицы быть занятой неприятелем — это все равно что для девушки потерять свою честь». Наполеон спросил еще Тучкова, может ли кто-нибудь, например, сенат помешать царю заключить мир, если сам царь этого пожелает. Тучков ответил, что сенат не может этого сделать. Аудиенция кончилась.

Наполеон велел возвратить шпагу пленному русскому генералу и отправил его во Францию, в город Мец, а письмо Тучкова 3-го к его брату с изложением этого разговора было передано Тучковым маршалу Бертье, который послал его в главную квартиру Барклая. Барклай переслал письмо царю в Петербург. Ответа никакого не последовало.

В ночь с 24 на 25 августа Наполеон выступил из Смоленска. Весь день он шел следом за русской армией по опустошенной дороге. Вдали по обе стороны виднелись зарева пожаров сжигаемых деревень и стогов. 26 августа император был в Дорогобуже, 27 августа вечером — в Славкове, 28 августа он ночевал в помещичьем доме в Рубках, недалеко от Вязьмы.

«Всюду мы косили зеленые хлеба на корм лошадям и по большей части находили везде полное разорение и дымящиеся развалины. До сих пор мы не нашли в домах ни одного русского, и, когда мы приблизились к окрестностям Вязьмы, мне стало ясно, что неприятель умышленно завлекает нас как можно дальше в глубь страны, чтобы застигнуть нас и уморить голодом и холодом. Пожары пылали не только на пути главной армии, но виднелись в разных направлениях и на больших пространствах. Ночью весь горизонт был покрыт заревом»[146], — пишет Пион, артиллерийский офицер Великой армии, в августе 1812 г.

Утром 29 августа Наполеон был в Вязьме. Русская армия безостановочно уходила на восток. «Я тут нахожусь в довольно красивом городе, — писал Наполеон Марии-Луизе из Вязьмы, — тут 30 церквей, 15 тысяч жителей и много лавок с водкой и другими полезными для армии предметами».

В ночь на 1 сентября император выступил из Вязьмы и в два часа ночи прибыл в Велищево. Жара прекратилась, пошли дожди. «У нас уже осень, а не летнее время, — пишет император жене. — Пыль прибило к земле, армии стало легче продолжать свой бесконечный путь».

Деревни, села, скирды сена и соломы, все запасы сжигались в этот период войны отступающей русской армией. В стороне, в местах, лежащих подальше от столбовой дороги отступления, французы находили, к великой своей радости, и скот, и дома, и жителей. За Смоленском, в Пологом, 24 августа корпус Евгения Богарне увидел «совсем необычайное событие в окрестностях Прудищ — пасущийся на полях скот, деревенских жителей, дома, оставшиеся в стороне от движения войск и, следовательно, уцелевшие». Офицеры и солдаты были отправлены к местным жителям, чтобы «в мирных выражениях попросить у них пищи на сегодня и несколько голов рогатого скота». Все обошлось благополучно, и солдаты «хорошо отдохнули».

17 августа князь Волконский привез Александру I тревожное письмо от графа Шувалова, написанное из армии еще 12 августа, то есть до падения Смоленска: «Если ваше величество не даст обеим армиям одного начальника, то я удостоверяю своей честью и совестью, что все может быть потеряно безнадежно... Армия недовольна до того, что и солдат ропщет, армия не питает никакого доверия к начальнику, который ею командует...

Генерал Барклай и князь Бафатион очень плохо уживаются, последний справедливо недоволен. Грабеж производится с величайшей наглостью... Неприятель свободно снимает жатву, и его продовольствие обеспечено».

Ермолов хорош, но при таком начальнике ничем помочь не может: «Нужен другой начальник, один над обеими армиями, и нужно, чтобы ваше величество назначили его, не теряя ни минуты, иначе Россия погибла»[147].

Александр решился. В тот же день, 5(17) августа, собрался комитет, составленный по повелению Александра из председателя Государственного совета Салтыкова, генерала Вязмитинова, Лопухина, Кочубея, Балашова и Аракчеева. Рассмотрев рапорты Барклая, Бафатиона и других лиц, комитет приступил к обсуждению вопроса о новом главнокомандующем. Вопрос был щекотливый. Не только дворянство обеих столиц, но и в армии, и даже в солдатской армейской массе давно говорили о Кутузове. Но все члены комитета знали, что царь терпеть не может Кутузова и Кутузов отвечает ему взаимностью.

С семи часов вечера до половины одиннадцатого эти царедворцы никак не могли решиться поднести государю императору необходимую пилюлю. Наконец решились и подали царю протокол: «После сего рассуждая, что назначение общего главнокомандующего армиями должно быть основано: во-первых, на известных опытах в военном искусстве, отличных талантах, на доверии общем, а равно и на самом старшинстве, почему единогласно убеждаются предложить к сему избранию генерала от инфантерии князя Кутузова».

Александр же заранее знал мнение комитета. Альтернативы не было — главнокомандующим стал Кутузов.

Михаил Илларионович происходил из старомосковских служилых людей. В XVII веке Кутузовы вписали в свою родословную некоего Гавриила, приехавшего «из немец» в Новгород на службу к Александру Невскому[148].

Первым же реальным лицом в родословной рода Кутузовых был Федор Кутуз, живший в Москве в конце XIV — начале XV веков. Там же, в Москве, в первой половине XV века служили Булыга Кутузов и Бурдук Кутузов, то есть персонажи с тюркскими именами. А сама фамилия, скорей всего, произошла от татарского слова «кутуз» — «кутур» — «бешеный».

Когда в 1962 г. снималась комедия «Гусарская баллада», советские идеологи грудью встали против предоставления Игорю Ильинскому роли Кутузова. Малограмотные совковые чиновники от культуры представляли Михаила Илларионовича по портретам — важным и величественным. Между тем именно образ, созданный Ильинским, больше всего соответствует реальному Кутузову.

Многим знаменитым полководцам конца XVIII — начала XIX веков приходилось волей-неволей носить маски юродствующих или дурачков. Вспомним чудачества Суворова, с помощью которых Александр Васильевич ставил на место даже царственных особ. Да и Бонапарт в 1795—1797 гг. прикидывался простачком, ничего не понимающим в политике[149], грубоватым солдафоном, которому случайно в жизни повезло. Глава Директории — прожженный интриган Баррас — отзывался о нем: «...этот маленький олух».

Другой вопрос, что, став императором, Наполеон больше всего боялся оказаться смешным. А вот Михайло Илларионович, наоборот, старался казаться таковым. Причем князь намеренно играл на контрасте с возвышенным, не понятым окружающими и почти античным героем, каким представлял себя Александр I. Царь обожал, когда его за глаза называли «наш ангел», благо, Александр довел до совершенства систему слежки за своими подданными. Понятно, что объектами таковой стали не рабочие и крестьяне, а высшие круги дворянства, и в первую очередь сановники и генералы.

А Михаил Илларионович разыгрывал из себя классического вельможу екатерининских времен, сибарита, для которого в жизни главное — женщины и деньги. Кстати, входить в образ ему было совсем не трудно, он действительно любил деньги, комфорт и юных прелестниц.

Замечу, что Михаил Илларионович всю жизнь прожил «душа в душу» с женой Екатериной Ильиничной. Умная женщина прекрасно понимала, какой образ нужен ее мужу, равно как и то, что пожилому мужчине, будь то художник или полководец, нужны юные красавицы, хотя бы для поддержки жизненного тонуса.

Однажды в начале 1802 г. Кутузов, будучи военным губернатором Санкт-Петербурга, вышел в слезах из царского кабинета. Придворные кинулись с расспросами. Михаил Илларионович выдал: «Плакали оба, но кто кого обманул — не знаю».

Осенью 1805 г., после капитуляции австрийской армии генерала Мака, Кутузов с помощью нескольких блестящих маневров уводит русскую армию от наполеоновских войск. Но вот в начале ноября в армию вместе с подкреплением прибывает Александр I. Царь и его молодые фавориты полностью перестают считаться с 60-летним опытным полководцем. Практически вся армия, включая генералитет, рвалась в наступление. Передвижения всех — и русских, и австрийских — войск производились по приказу австрийского генерала Вейротера, через голову Кутузова. И вот на Военном совете Вейротер зачитывает свою высочайше одобренную диспозицию, то есть план сражения. Возражения Кутузова против этой диспозиции были еще ранее отвергнуты царем.

Кутузов же демонстративно засыпает на Военном совете, под равномерное чтение Вейротера: ...первая колонна марширует... вторая колонна марширует...

Михаил Илларионович прекрасно знает: завтра сражение будет проиграно, и хочет, чтобы генералы запомнили его громкий храп. А через 60 лет благодаря роману Льва Николаевича об этом храпе узнает весь мир.

В ходе турецкой войны (1806—1811 гг.) Кутузова 7 апреля 1811г. назначили командовать Молдавской армией. Обстановка на театре военных действий сложилась крайне неблагоприятно. Войск в армии было мало, их основная часть была сосредоточена на западной границе на случай войны с Наполеоном. У Кутузова числились 46 тысяч солдат, разбросанных по Дунаю на тысячекилометровом фронте, от Черного моря до крепости Видин. А под командованием великого визиря Ахмет-паши было свыше 70 тысяч солдат. Тем не менее Кутузов серией маневров окружает армию Ахмета, высадившуюся на левом берегу Дуная, у Рущука. Часть турок бежали вместе с визирем, а остальные стали умирать буквально тысячами.

25 октября 12 тысяч турок сдались русским. Еще 2 тысячи больных Кутузов велел отвезти на судах русской речной флотилии на правый берег и передать визирю. В турецком лагере насчитали 2 тысячи людских и 8 тысяч конских трупов.

В Бухаресте Кутузов воевал на два фронта — с турками и с царем. Александр I задергал командующего мелкими придирками, тому без царя и плюнуть нельзя было. Так, например, летом 1811 г. на Дунае были очень холодные ночи, много солдат простудились. Ясно, надо одеться потеплее, например, поменять летние штаны на суконные зимние. Чье это дело? Очевидно, ротного командира, ну, в крайнем случае, командира полка. Так нет! Кутузову лично пришлось обращаться к царю, чтобы солдатам штаны сменить. Пока шел запрос, пока Александр I думал над столь важной проблемой, пока шло обратно высочайшее повеление, пришла осень.

Царь требовал от Кутузова при заключении мира с турками добиться от османов военного союза против Наполеона или разрешения на пропуск русских войск через турецкую территорию к французским владениям в Иллирии. Кутузов прекрасно понимал, что война с французами будет не наступательной, а оборонительной и на русской территории, и поэтому на переговорах с турками даже не заикался о бредовых планах Александра.

5 мая 1812 г. были подписаны предварительные условия мирного договора. А на следующий день в Бухарест явился новый главнокомандующий армией, адмирал А.В. Чичагов. Тот самый адмирал, который через полтора года упустит Наполеона на Березине. А Кутузова царь фактически уволил из армии и назначил в Госсовет: сборище престарелых маразматиков — генералов и сановников.

7 августа 1812 г. Александр вызвал к себе Михаила Илларионовича и лично назначил его главнокомандующим. Кутузов, приняв назначение, уже вышел из кабинета царя и затворил за собой дверь, как вдруг вернулся и сказал: «Mon maitre, je n'ai pas un sou d'argent!» («Хозяин, у меня деньжат ни копейки!») Александр тут же пожаловал ему 10 тысяч рублей. Выйдя от него вновь, на этот раз уже окончательно, Михаил Илларионович не преминул тут же задушевно рассказать это происшествие дежурному офицеру при императоре, графу Комаровскому: «Дело решено, я назначен главнокомандующим армиями, но, затворяя дверь кабинета, я вспомнил, что у меня ни полушки нет денег на дорогу. Я воротился и сказал»... — Тут Кутузов точно процитировал себя по-французски. — «Государь пожаловал мне 10 тысяч рублей».

Замечу, что по-французски к монарху обращались «сир», а «мон мэтр» — к трактирщику.

И Кутузов поехал спасать отечество. В этом благородном труде ему постоянно помогали два-три симпатичных безусых казачка. Генерал Беннигсен написал из Тарутина донос царю, что «Кутузов оставляет армию в бездействии и лишь предается неге, держа при себе молодую женщину в одежде казака». (Беннигсен знал только об одной.)

Ряд авторов утверждают, что царь поставил Кутузову единственное условие — ни при каких обстоятельствах не заключать мир. Вполне вероятно, но документальных подтверждений этому нет.

Кутузов с большим уважением относился к Наполеону как к полководцу. Как-то офицер Данилевский, сочиняя очередную листовку для французских солдат, употребил нелестное выражение по адресу Наполеона. Кутузов прервал его и строго заметил: «Молодой человек, кто дал тебе право издеваться над одним из величайших людей? Уничтожь неуместную брань!»

При приезде из Петербурга племянник спросил фельдмаршала: «Неужели вы, дядюшка, надеетесь разбить Наполеона?» — «Разбить? — ответил Михаил Илларионович. — Нет, не надеюсь разбить! А обмануть — надеюсь!»

Когда 29 августа отступающая русская армия пришла в Царево-Займище и тут узнала, что Александр сменил Барклая и назначил главнокомандующим князя Кутузова, Барклай был потрясен и унижен этим актом. «Если бы я руководим был слепым, безумным честолюбием, то, может быть, ваше императорское величество изволили бы получать донесения о сражениях, и, невзирая на то, неприятель находился бы под стенами Москвы, не встретя достаточных сил, которые были бы в состоянии ему сопротивляться», — писал Барклай царю.

Кутузов, явившись в Царево-Займище, сейчас же назначил Барклая командиром той части армии, какой Барклай командовал до Смоленска, а Багратиона — начальником той самой армии, какой он до сих пор командовал.

Встав во главе армии, Кутузов оказался в труднейшем положении. Торжественная встреча, молебен, привоз иконы Смоленской чудотворной Богородицы, «как с этакими молодцами отступать?» и т.д. — это с одной стороны, а с другой — немедленный его приказ отступать из Царева-Займища на Гжатск и далее. С одной стороны: «Москва — это еще не Россия», «лучше потерять Москву, чем армию и Россию», и т.д. — все эти афоризмы Кутузова, а с другой — ряд изумительных фактов, кричаще противоречивых. «Настоящий мой предмет есть спасение Москвы», — заявляет он Тормасову

Только что войдя с армией в Гжатск и уже распорядившись о дальнейшем отступлении, он пишет Ростопчину, который в страшной тревоге и волнении хочет добиться ответа о предстоящей участи Москвы: «Не решен еще вопрос: потерять ли армию или потерять Москву? По моему мнению, с потерей Москвы соединена потеря России». Это — до Бородина. А после Бородина, с одной стороны, Военный совет в Филях, оборванный Кутузовым словами: «Приказываю отступление», — то есть приказываю отдать Москву неприятелю, а с другой — в тех же Филях, в тот же день, но до совещания, когда Ермолов заметил, что удержаться на этих позициях нельзя (и что, значит, нужно уходить за Москву и отдать ее), Кутузов, пишет Ермолов, «взял меня за руку, ощупал пульс и сказал: "Здоров ли ты?"», то есть самую мысль отдать Москву без нового боя он считал как бы безумием. В итоге никто до последней минуты не мог при всех усилиях понять, чего же хочет Кутузов.

Во время отступления русской армии от Гжатска к Можайску к ней явились в подкрепление около 15 тысяч человек под начальством Милорадовича и 10 тысяч человек московской милиции под начальством графа Маркова. Получив это подкрепление, Кутузов окончательно решил остановиться и принять бой.

28 августа Наполеон с гвардией вошел в село Семлево. На другой день корпус Даву и кавалерия Мюрата двинулись на Вязьму. Жара стояла нестерпимая; солдаты французской армии буквально дрались за глоток мутной воды из болота. Русский арьергард под начальством Коновницына поджег все склады провианта в Вязьме.

Коленкур писал: «Отряд моего брата вступил в Вязьму вперемежку с егерями. Город уже горел в нескольких пунктах. Брат мой видел, как казаки зажигают горючие материалы, и нашел эти материалы в различных местах, где пожар начинался до того, как из города ушли последние казаки. Он пустил в ход наши войска, чтобы локализовать пожар. Все усердно взялись за дело, и удалось спасти несколько домов, зерно, муку, водку. В первый момент все это было спасено от разграбления. Но не надолго. На основе показаний, полученных от некоторых жителей города, оставшихся в своих домах, в частности, от одного в высшей степени толкового пекаря-подмастерья, мы убедились, что все меры для поджога и распространения пожара были приняты казачьим отрядом арьергарда задолго до нашего прихода и поджог был сделан, как только показались наши войска. Действительно, в разных домах, особенно в тех, где имелось продовольствие, оказались горючие материалы, методически приготовленные и разложенные для поджога»[150].

Войдя в Гжатск, Наполеон приказал 2 сентября в три часа дня сделать всеобщую перекличку боевых сил, находившихся в Гжатске и в непосредственной близости. Оказалось — 103 тысячи пехоты, 30 тысяч кавалерии и 587 орудий. Но еще продолжали подходить отставшие части.

Пробыв в Гжатске 2 и 3 сентября, император 4 сентября в час ночи выступил с гвардией из Гжатска.

Наполеон шел ускоренным маршем, очень тесня арьергард Кутузова, явно желая либо принудить нового главнокомандующего к генеральной битве, либо на плечах русской отступающей армии войти в Москву.

24 августа (5 сентября) произошел жестокий бой за Шевардинский редут — укрепление левого фланга русской армии. Редут защищали 8 тысяч пехоты, 4 тысячи конницы при 36 пушках. Французы заняли редут. Подошедшая 2-я гренадерская дивизия под командованием Багратиона выбила противника из редута. Затем редут трижды переходил из рук в руки. Упорный бой длился до темноты. В 11 часов вечера 24 августа Багратион по приказу Кутузова отвел войска на основную позицию.

Весь следующий день французская и русская армия готовились к бою. Вечером перед полками было зачитано воззвание Наполеона: «Солдаты, вот битва, которой вы так желали! Впредь победа зависит от вас! Она нам необходима, она нам даст изобилие, хорошие зимние квартиры, быстрое возвращение на родину. Поведите себя так, как под Аустерлицем, под Фридландом, под Витебском, под Смоленском, и пусть самое отдаленное потомство говорит о вашем поведении в этот день. Пусть о вас скажут: он был в великой битве под стенами Москвы!»

Численность русских и французских войск перед Бородинским сражением уже два века вызывает ожесточенные споры историков. Другой вопрос, что разница в данных не является принципиальной. Посему я, не мудрствуя лукаво, приведу данные по Евгению Викторовичу Тарле: «Русская армия под верховным начальством Кутузова располагала перед Бородинским сражением следующими силами. Правым крылом и центром командовал Барклай де Толли. Правым крылом непосредственно командовал Милорадович, в расположении которого было два пехотных корпуса: 2-й и 4-й (19 800 человек) и два кавалерийских — 1-й и 2-й (6 тысяч человек), а в общем — 25 800 человек. Центром непосредственно командовал Дохтуров, у которого были один пехотный и один кавалерийский корпус (в общей сложности 13 600 человек). Резерв центра и правого крыла состоял в непосредственном распоряжении самого Кутузова (36 300 человек), а всего на этом правом крыле и в центре с резервами было 75 700 человек. Вся эта масса войск (правое крыло и центр) носила название "1-й армии", потому что ядром ее была прежняя 1-я армия Барклая. Левым крылом командовал Багратион, и так как ядром войск этого левого крыла была та "2-я армия", которой командовал Багратион до Смоленска, то и все левое крыло, сражавшееся под Бородином, называлось по старой памяти "2-й армией", а Багратион — "вторым главнокомандующим".

Левое крыло состояло из двух пехотных корпусов (22 тысячи человек) и одного кавалерийского — 3800 человек, в общем же у Багратиона было 25 тысяч человек, а резервы багратионовского левого крыла насчитывали 8300 человек. Следовательно, у Багратиона в общей сложности было к началу боя 34 100 человек, т.е. в 2,5 раза меньше, чем в 1-й армии. Кроме этих регулярных войск с резервами, составлявших, в общем, 110 800 человек, к русской армии под Бородином присоединились 7 тысяч казаков и 10 тысяч ратников (Смоленского и Московского ополчения). В общем, у Кутузова под ружьем было (без казаков) 120 800 человек. В его артиллерии было 640 орудий. Эти цифры даются во многих источниках. Однако цифра, даваемая Толем, несколько меньше: "В сей день российская армия имела под ружьем линейного войска с артиллерией 95 тысяч, казаков 7 тысяч, ополчения московского 7 тысяч и смоленского 3 тысячи. Всего под ружьем 112 тысяч человек; при сей армии 640 орудий артиллерии..."

К Бородину, по преувеличенным русским подсчетам, Наполеон привел пять пехотных корпусов: 1-й, 3-й, 4-й, 5-й и 8-й, четыре кавалерийских корпуса, старую и молодую гвардию. В пехотных корпусах было в общей сложности 122 тысячи человек, в четырех кавалерийских — 22 500 человек, в старой гвардии —13 тысяч, в молодой гвардии — 27 тысяч человек. В общем у него было, по данным и исчислениям русского штаба, 185 тысяч человек и более тысячи орудий. 1-м корпусом, самым большим из пяти корпусов (48тысяч человек), командовал маршал Даву, 3-м — маршал Ней (20 тысяч человек), 4-м — вице-король Италии Евгении Богарне (24 тысячи человек), 5-м — князь Понятовский (17 тысяч человек), 8-м — генерал Жюно, герцог д'Абрантес (13 тысяч человек). Всей кавалерией командовал король неаполитанский Иоахим Мюрат (22 500 человек). Ближайшим начальником всей гвардии, как старой, так и молодой, считался сам император Наполеон (40 тысяч человек), он же — главнокомандующий всей великой армии. Но непосредственно командиром старой гвардии был маршал Мортье, а командиром молодой гвардии — Лефевр, герцог Данцигский.

На самом же деле, по подсчетам участника и историка событии 1812 г. Клаузевица, принятым теперь военной историографией, когда Наполеон подошел к Смоленску, у него было 182 тысячи человек, а когда он подошел к Бородинскому полю, у него было 130 тысяч и 587 орудий. Остальные 52 тысячи были потеряны для Бородинского сражения: 36 тысяч Наполеон потерял в боях под Смоленском, на Валутиной горе, в мелких боях и стычках от Смоленска до Шевардина, а также больными и отставшими, 10 тысяч отправил в подкрепление витебского гарнизона, 6 тысяч оставил в Смоленске»[151].

Бородинское сражение началось на рассвете 26 августа (7 сентября) с нападения дивизии Дельзонна на деревню Бородино. Деревня была в расположении правого крыла русской армии, которым командовал Барклай. Французы вытеснили из деревни стоявших там егерей, и на берегу реки Колочи произошла очень жаркая схватка. Барклай велел сжечь мост через Колочу. Деревня осталась за французами, но это стоило очень больших потерь обеим сторонам.

С пяти часов утра самый яростный бой завязался на левом крыле русской армии, где у Семеновского оврага стоял Багратион.

Наполеон направил сюда Даву, Мюрата и Нея, которому был подчинен корпус Жюно. Первые атаки были отбиты русской артиллерией и густым ружейным огнем. Маршал Даву упал, контуженный в голову, лошадь под ним была убита. В первых же атаках на позиции Багратиона у французов было перебито очень много начальников — несколько генералов и полковых командиров.

Наполеон приказал уже к семи часам утра выдвинуть почти 150 орудий для бомбардировки Багратионовых флешей. После долгой артиллерийской подготовки Ней, Даву и Мюрат с большими силами (один Мюрат бросил на флеши три кавалерийских корпуса) бросились на Семеновский овраг и на флеши.

Дивизии Воронцова и Немировского были смяты и почти полностью уничтожены. Багратион подтянул резервы и контратаковал противника. В этот момент в Багратиона попало ядро картечи и раздробило ему берцовую кость. Он еще силился скрыть несколько мгновений свою рану от войск, чтобы не смутить их. Но кровь лилась из раны, и он стал молча медленно валиться с лошади.

«В мгновение пронесся слух о его смерти, и войско невозможно удержать от замешательства... одно общее чувство — отчаяние! — вспоминает участник битвы Ермолов. — Около полудня 2-я армия [то есть все левое крыло, бывшее под начальством Багратиона. — А.Ш.] была в таком состоянии, что некоторое части ее, не иначе как отдаля на выстрел, возможно было привести в порядок»[152].

Левое крыло было сломлено. Багратион погиб. Кутузову доносили с разных пунктов битвы о тяжких потерях. Были убиты два генерала, братья Тучковы, Буксгевден, Кутайсов, Горчаков. Солдаты дрались с поразительной стойкостью и падали тысячами.

«В это время кавалерийские атаки беспрерывно сменялись одна другой и были столь сильны, что войска сходились целыми массами, и потеря с обеих сторон была ужасная; лошади из-под убитых людей бегали целыми табунами», — пишет очевидец, генерал Никитин.

С двух часов дня Наполеон велел занять артиллерией те позиции вокруг Семеновских флешей, которые были отняты французами после гибели Багратиона. Страшный артиллерийский огонь с этого пункта косил русские войска. Ядра сметали людей, лошадей, зарядные ящики, орудия. Разрывные фанаты выбивали по десятку человек каждая. А одновременно уже не только с бывших Багратионовых флешей, но и с правого фланга французская артиллерия била по батарее Раевского и по отходившим от батареи русским войскам. Никогда до этого дня русские солдаты и командный состав не проявляли такого полнейшего пренебрежения к опасностям, к витавшей вокруг них и косившей их огненной смерти. Барклай (явно для всех искавший смерти в этот день) поехал вперед, к месту, где страшнее всего был огонь, и остановился там. «Он удивить меня хочет!» — крикнул Милорадович солдатам, перегнал Барклая еще далее по направлению к французским батареям, остановился именно там, где скрещивался французский огонь слева (от взятых уже французами Багратионовых флешей) с огнем справа (от позиций вице-короля), слез с лошади и, сев на землю, объявил, что здесь он будет завтракать.

Платов с казаками и командир 1-го кавалерийского корпуса Уваров с кавалерией произвели по приказу Кутузова в самом почти тылу Наполеона большую диверсию, которая на несколько часов спасла батарею Раевского. Платов и Уваров перешли через Колочу, обратили в бегство французскую кавалерийскую бригаду, стоявшую довольно далеко от центра битвы и вовсе не ожидавшую нападения, и атаковали пехоту в тылу Наполеона. Однако атака была отбита с потерями для русских. Уварову велено было отступать, Платов был отброшен. И все-таки этот рейд русской кавалерии не только задержал конечную гибель батареи Раевского, но и не позволил Наполеону удовлетворить хоть отчасти вторую просьбу Нея, Мюрата и Даву о подкреплении. Наполеон отвечал на эту просьбу словами, что он не может на таком расстоянии от Франции отдавать свою гвардию, что он «еще недостаточно ясно видит шахматную доску». Но одной из причин отказа императора маршалам явилось, бесспорно, чувство некоторой необеспеченности тыла после дерзкого, смутившего французов налета Уварова и Платова.

Тотчас после отбития налета Платова и Уварова Наполеон велел вице-королю Евгению и части кавалерии Мюрата во что бы то ни стало штурмовать и взять батарею Раевского. Последовала атака, встреченная отчаянным сопротивлением русских. Раненые солдаты не уходили из строя, ожесточение было с обеих сторон неистовое, битва шла на самой батарее и между батареей и тем местом, где утром стоял Багратион; теперь левый русский фланг был уже сильно отодвинут сначала Коновницыным, который сменил смертельно раненного Багратиона, и потом Дохтуровым, сменившим Коновницына.

В начале четвертого часа русские защитники батареи на три четверти были перебиты, остальные отброшены. Батарея осталась за французами.

Ставка Наполеона находилась перед селом Дорошино. Очевидцы утверждали, что русские ядра на излете подкатывались к ногам Наполеона. «Он их тихо отталкивал, как будто отбрасывал камень, который мешает во время прогулки», — вспоминал дворцовый префект де Боссэ, бывший в эти часы в свите Наполеона. А французский гвардейский полковой врач доктор де ла Флиз позже писал: «Во все время сражения Наполеон не садился на лошадь. Он шел пешком со свитой офицеров и не переставал следить за движением на поле битвы, ходя взад и вперед по одному направлению. Говорили, что он не садился на лошадь оттого, что был нездоров. Адъютанты беспрестанно получали от него приказания и отъезжали прочь. Позади Наполеона стояли гвардия и несколько резервных корпусов. Мы были выстроены в боевой порядок, оставаясь в бездействии и выжидая приказаний. Полковая музыка разыгрывала военные марши», напоминавшие «Марсельезу».

Замечу, что после коронации Наполеона в 1804 г. Марсельезу не запрещали, но перестали исполнять на официальных церемониях. Однако по приказу Наполеона Марсельеза зазвучала под Аустерлицем и Бородином.

Обе стороны объявили о своей победе под Бородином. Так, на следующий день Наполеон писал Марии-Луизе: «Мой добрый друг, я пишу тебе на поле Бородинской битвы, я вчера разбил русских. Вся их армия в 120 тысяч человек была тут. Сражение было жаркое; в два часа пополудни победа была наша. Я взял у них несколько тысяч пленных и 60 пушек. Их потеря может быть исчислена в 30 тысяч человек. У меня было много убитых и раненых».

На самом деле это была чистой воды дезинформация, предназначенная для высшего света Парижа.

Точное число пленных до сих пор неизвестно. Тот же Тарле считает, что их было около 700. Увы, академик фантазирует так же, как и император. При том, что укрепления русских остались за французами, там должно было остаться одних только раненых несколько тысяч.

По данным «Военной энциклопедии»[153], русские потеряли 58 тысяч человек убитыми, ранеными и без вести пропавшими, из них 22 генерала; а у французов убиты не менее 50 тысяч человек, в том числе 49 генералов. Разумеется, французские историки приводят иные данные. Так, во французской «Истории XIX века» утверждается, что потери со стороны французов составили 30 тысяч человек, из которых 9—10 тысяч убитыми, а со стороны русских — около 60 тысяч человек, не считая 10—12 тысяч пропавших без вести[154].

Надо ли говорить, что два века историки отчаянно спорят, кто победил в Бородинской битве. На мой взгляд, это беспредметный спор. В ходе битвы оба командующих фактически потеряли управление над войсками. Потери обеих сторон были огромными. После же сражения продолжались наступление французской армии и отступление русской.

Рано утром 8 сентября Кутузов приказал армии отходить к Москве по старой Можайской дороге. Русские шли на Можайск, Землино, Лужинское, Нару, Вязёмы, Мамоново.

На другой день после Бородина, 8 сентября, в 12 часов дня Наполеон приказал Мюрату со своей кавалерией идти за русскими. На правом фланге от Мюрата шел корпус Понятовского, направляясь к Борисову, на левом — вице-король Италии Евгений, направляясь к Рузе, а за Мюратом в почти непосредственной близости шли по той же столбовой Московской дороге прямо на Можайск корпус Нея, корпус Даву, на некотором расстоянии — молодая гвардия и, наконец, старая гвардия с самим Наполеоном. Остальные войска шли позади старой гвардии.

Мюрат с кавалерией теснил русский арьергард, «опрокидывая его на армию», по выражению Винценгероде, а на третий день после Бородина, 28 августа (9 сентября), пришли известия, что Наполеон велел вице-королю Евгению пойти с четырьмя пехотными дивизиями и двенадцатью кавалерийскими полками в Рузу. Другими словами, правому флангу отступающей русской армии грозил обход.

Тарле писал: «Кутузову все-таки, по-видимому, казалось нужным что-то такое сделать, чтобы хоть на миг могло показаться, что за Москву ведется вооруженная борьба». Вдруг ни с того ни с сего, когда Милорадович отступал с арьергардом под жестоким давлением главных французских сил, 13 сентября приходит бумага от Ермолова. В этой бумаге по повелению Кутузова, во-первых, сообщается, что Москва будет сдана, а во-вторых, «Милорадовичу представляется почтить древнюю столицу видом сражения под стенами ее». «Это выражение взорвало Милорадовича, — говорит его приближенный и очевидец А.А. Щербинин. — Он признал его макиавеллистическим и отнес к изобретению собственно Ермолова. Если бы Милорадович завязал дело с массою сил наполеоновских и проиграл бы оное, как необходимо произошло бы, то его обвинили бы, сказав: "Мы вам предписали только маневр, только вид сражения"»[155].

13 сентября состоялся знаменитый «совет в Филях», в избе крестьянина Севастьянова, жившего в ста метрах от Можайской дороги. Кутузов закончил совет словами: «Вы боитесь отступления через Москву, а я смотрю на это как на провидение, ибо это спасет армию. Наполеон — как бурный поток, который мы еще не можем остановить. Москва будет губкой, которая его всосет». И фельдмаршал закончил совещание, встав и объявив: «Я приказываю отступление властью, данной мне государем и отечеством», — и вышел вон из избы.

Авангард русской армии 12 сентября остановился у Поклонной горы, в двух верстах от Дорогомиловской заставы. В Москве, откуда непрерывным потоком тянулись экипажи и обозы и ехали и шли тысячи и тысячи жителей, покидая город, — хотя все еще распространялись слухи, что Кутузов готовит новую битву, — в Москве лишь очень немногие знали о решении, принятом 13 сентября в деревне Фили на совещании генералов.

Барклай предложил отступать к городу Владимиру, несколько человек говорили об отступлении к Твери, чтобы воспрепятствовать возможному движению Наполеона на Петербург.

Но на совете в Филях Кутузов решил отступить не на север, а на старую Калужскую дорогу. Русским было приказано пройти улицами Москвы и выйти через Коломенскую заставу. С раннего утра 14 сентября русская армия непрерывным маршем проходила через столицу. На рассвете первые эшелоны уходящей русской армии один за другим вступали в Москву и по Арбату и нескольким параллельным Арбату улицам проходили к юго-восточной части города, направляясь к Яузскому мосту.

Кутузов приказал своей армии отступать через столицу, то есть он поступил вполне грамотно с точки зрения европейских войн, когда боевые действия велись строго по правилам.

Но если отвлечься от канонов военного права, это была преступная ошибка. Русские войска на узких и кривых улицах Москвы смешались с толпами жителей, покидавших город. Возникли многотысячные пробки и полнейший беспорядок, хорошо описанный в мемуарах очевидцев.

Если бы Наполеон захотел уничтожить армию противника, ему было достаточно послать разъезды легкой кавалерии, чтобы они подожгли город по периметру. Замечу, что Москва не была укреплена и окраины ее почти не охранялись, так что французские кавалеристы могли сделать это без всякого противодействия противника. В места же большого скопления людей можно было послать поляков, говоривших по-русски и в русских мундирах. В результате вся армия Кутузова оказалась бы в огненном мешке.

Однако в такой ситуации погибли бы не менее полумиллиона солдат и мирных граждан, что, по мнению Наполеона, не позволило бы Александру I начать переговоры о мире. Посему император приказал заключить с русскими перемирие, пока они проходили через Москву, и стал ожидать на Поклонной горе депутацию от «бояр», с которыми можно было бы оговорить условия оккупации Москвы.

Итак, французская армия вступила в пустой город. Утром 15 сентября Наполеон приехал в Кремль. Оттуда он писал Марии-Луизе: «Город так же велик, как Париж. Тут 1600 колоколен и больше тысячи красивых дворцов, город снабжен всем. Дворянство уехало отсюда, купцов также принудили уехать, народ остался... Неприятель отступает, по-видимому, на Казань. Прекрасное завоевание — результат сражения под Москвой».

Между тем еще вечером 14 сентября в городе начались пожары. Генерал Тутолмин, оставшийся в Москве, писал в Петербург Александру I, что пожары «были весьма увеличены зажигателями... Жестокости и ужасов пожара я не могу вашему императорскому величеству достаточно описать: вся Москва была объята пламенем при самом сильном ветре, который еще более распространял огонь, и к тому весьма разорен город».

Губернатор Ростопчин активно содействовал возникновению пожаров в Москве, хотя к концу жизни, проживая в Париже, издал брошюру, в которой отрицал это. В другие моменты своей жизни он гордился своим участием в пожарах, как патриотическим подвигом.

Вот официальное донесение пристава Вороненки в Московскую управу благочиния: «2 (14) сентября в 5 часов пополуночи (граф Ростопчин) поручил мне отправиться на Винный и Мытный дворы, в комиссариат... и в случае внезапного вступления неприятельских войск стараться истреблять все огнем, что мною исполняемо было в разных местах по мере возможности в виду неприятеля до 10 часов вечера...»

В течение всего дня 15 сентября пожар разрастался в угрожающих размерах. Весь Китай-город, Новый Гостиный двор у самой Кремлевской стены были охвачены пламенем, и речи не могло быть, чтобы их отстоять. Началось разграбление солдатами наполеоновской армии лавок Торговых рядов и Гостиного двора. На берегу Москвы-реки к вечеру 15 сентября загорелись хлебные ссыпки, а искрами от них был взорван брошенный русским гарнизоном накануне большой склад гранат и бомб. Загорелись Каретный ряд и очень далекий от него Балчуг около Москворецкого моста. В некоторых частях города, охваченных пламенем, было светло, как днем. Центр города с Кремлем еще был пока мало затронут пожарами. Большой Старый Гостиный двор уже сгорел.

Настала ночь с 15 на 16 сентября, и все, что до сих пор происходило, оказалось мелким и незначительным по сравнению с тем, что разыгралось в страшные ночные часы.

Ночью Наполеон проснулся от яркого света, ворвавшегося в окна. Офицеры его свиты, проснувшись в Кремле по той же причине, думали спросонок, что это уже наступил день. Император подошел к одному окну, к другому; он глядел в окна, выходящие на разные стороны, и всюду было одно и то же: нестерпимо яркий свет, огромные вихри пламени, улицы, превратившиеся в огненные реки, дворцы, большие дома, горящие огромными кострами. Страшная буря раздувала пожар и гнала пламя прямо на Кремль, завывание ветра было так сильно, что порой перебивало и заглушало треск рушащихся зданий и вой бушующего пламени.

Наполеон молча смотрел в окно дворца на горящую Москву. «Это они сами поджигают. Что за люди! Это скифы!» — воскликнул он. Затем добавил: «Какая решимость! Варвары! Какое страшное зрелище!»

В конце концов император решил переехать в Петровский дворец, тогда стоявший еще вне городской черты, среди лесов и пустырей, что и сделал.

Еще двое суток, 17 и 18 сентября, бушевал пожар, уничтоживший около трех четвертей города. Пожары продолжались, и, собственно, редкий день пребывания французов в Москве обходился совсем без пожара. Но это уже нисколько не походило на тот грандиозный огненный океан, в который превратили Москву страшные пожары 14-—18 сентября, раздувавшиеся неистовой бурей несколько дней и ночей сряду. Наполеон все время был в самом мрачном настроении.

Император ясно понял, что теперь заключить мир с Александром будет еще труднее, чем было до сих пор. Увы, до него и теперь не дошло, что царь не желал мириться с ним ни при каких условиях.

Александр I никогда не забывал о существовании «любимой сестры». Екатерину III братец упек в Тверь, а при подходе французской армии она бежала в Ярославль и уже оттуда наставляла Александра: «Москва взята... Есть вещи необъяснимые. Не забывайте вашего решения: никакого мира — и вы еще имеете надежду вернуть свою честь... Мой дорогой друг, никакого мира, и если бы вы даже очутились в Казани, никакого мира»[156].

Александр категорически заверил сестру, что мира с Наполеоном он не заключит ни в каком случае. Но Екатерина этим не удовлетворилась и 19 сентября снова написала брату: «Мне невозможно далее удерживаться, несмотря на боль, которую я должна вам причинить. Взятие Москвы довело до крайности раздражение умов. Недовольство дошло до высшей точки, и вашу особу далеко не щадят. Если это уже до меня доходит, то судите об остальном. Вас громко обвиняют в несчастье, постигшем вашу империю, во всеобщем разорении и разорении частных лиц, наконец, в том, что вы погубили честь страны и вашу личную честь. И не один какой-нибудь класс, но все классы объединяются в обвинениях против вас. Не входя уже в то, что говорится о том роде войны, которую мы ведем, один из главных пунктов обвинений против вас — это нарушение вами слова, данного Москве, которая вас ждала с крайним нетерпением, и то, что вы ее бросили. Это имеет такой вид, что вы ее предали. Не бойтесь катастрофы в революционном роде, нет. Но я предоставляю вам самому судить о положении вещей в стране, главу которой презирают»[157].

20 сентября Наполеон написал Александру I письмо и отправил его с Иваном Алексеевичем Яковлевым (отцом А.И. Герцена). Богатый московский боярин не сумел вовремя покинуть столицу и попросил французов помочь ему уехать из сожженной Москвы.

В письме говорилось: «Прекрасный и великолепный город Москва уже не существует. Ростопчин сжег его. 400 поджигателей арестованы на месте преступления. Все они объявили, что поджигали по приказу губернатора и директора полиции; они расстреляны. Огонь, по-видимому, наконец прекратился. Три четверти домов сгорело, одна четвертая часть осталась. Это поведение ужасно и бесцельно. Имелось ли в виду лишить его (Наполеона) некоторых ресурсов? Но они были в погребах, до которых огонь не достиг. Впрочем, как уничтожить один из красивейших городов целого света и создание столетий, только чтобы достигнуть такой малой цели? Это — поведение, которого держались от Смоленска, только обратило 600 тысяч семейств в нищих. Пожарные трубы города Москвы были разбиты или унесены...» Наполеон дальше указывает, что в добропорядочных столицах его не так принимали: там оставляли администрацию, полицию, стражу, и все шло прекрасно. «Так поступили дважды в Вене, в Берлине, в Мадриде». Он не подозревает самого Александра в поощрении поджогов, иначе «я не писал бы вам этого письма». Вообще «принципы, сердце, правильность идеи Александра не согласуются с такими эксцессами, не достойными великого государя и великой нации». А между тем, добавляет Наполеон, в Москве не забыли увезти пожарные трубы, но оставили 150 полевых орудий, 60 тысяч новых ружей, 1600 тысяч зарядов, оставили порох и т.д.

В заключение Наполеон вновь делает попытку примирения: «Одна записка от вашего величества, до или после последнего сражения, остановила бы мой поход, и я бы даже хотел иметь возможность пожертвовать выгодою занятия Москвы. Если ваше величество сохраняет еще некоторый остаток прежних своих чувств по отношению ко мне, то вы хорошо отнесетесь к этому письму».

Ответа Наполеон, естественно, не получил. Тогда император еще раз попытался кончить дело миром и 5 октября послал в ставку Кутузова генерала Лористона. И снова безрезультатно.

Зимовка в сгоревшей Москве, без достаточного количества провианта, была равносильна самоубийству. И вот вечером 19 октября французская армия начала уходить из Москвы. К этому времени у Наполеона оставалось не более 110 тысяч солдат. Уходя, Наполеон приказал взорвать Кремль. Взлетели на воздух здание Арсенала, часть Кремлевской стены, частично была разрушена Никольская башня, выходившая к Москве-реке. Это была чисто пропагандистская акция, но формально к Наполеону придраться нельзя — в 1812 г. Кремль у русских числился не музеем, а крепостью.

Наполеон шел на Калугу с тем, чтобы оттуда повернуть на Смоленск. Почему Смоленск был для него таким обязательным этапом? Почему он решил не идти в южные, богатые губернии России?

Клаузевиц первым из военных писателей указал на полную неосновательность широко распространенного мнения, будто Наполеон сделал ошибку, отступая от Москвы на Смоленск, вместо того чтобы идти южными губерниями, обильными и уцелевшими. Клаузевиц просто отказывается понимать тех, кто это говорит. «Откуда мог он (Наполеон) довольствовать армию, помимо заготовленных складов? Что могла дать "неистощенная местность" армии, которая не могла терять время и была вынуждена постоянно располагаться бивуаками в крупных массах? Какой продовольственный комиссар согласился бы ехать впереди этой армии, чтобы реквизировать продовольствие, и какое русское учреждение стало бы исполнять его распоряжения? Ведь уже через неделю вся армия умирала бы с голоду».

У Наполеона по Смоленско-Минско-Виленской дороге имелись гарнизоны, продовольственные склады и запасы, эта дорога была подготовленной, а на всем юге России у него ровно ничего приготовлено не было. Как бы ни были эти места «богаты» и «хлебородны», все равно невозможно было организовать немедленно продовольствие для 100 тысяч человек, быстро двигающихся компактной массой в течение нескольких недель подряд. «Отступающий в неприятельской стране, как общее правило, нуждается в заранее подготовленной дороге... Под "подготовленной дорогой" мы разумеем дорогу, которая обеспечена соответствующими гарнизонами и на которой устроены необходимые армии магазины», — писал Клаузевиц.

Первое время морозов не было, и французы страдали, в основном, от нехватки продовольствия и падежа лошадей. Похолодало лишь после Вязьмы. Генералы Милорадович и Платов шли за французским арьергардом, постоянно его тревожа, казачьи отряды и партизаны рыскали по флангам отступающей французской армии, захватывали обозы, рубили в нечаянных налетах отдалившиеся от главных сил отряды. «Сегодня я видел сцену ужаса, которую редко можно встретить в новейших войнах, — записывает Вильсон[158] 5 ноября в 40 верстах от Вязьмы, по дороге к Смоленску. — 2 тысячи человек, нагих, мертвых или умирающих, и несколько тысяч мертвых лошадей, которые по большей части пали от голода».

29 октября Наполеон добрался до Гжатска. 9 ноября он въехал в Смоленск, где обнаружил в несколько раз меньшие запасы продовольствия, чем значилось в рапортах. 17 ноября французская армия покинул Смоленск и двинулась на запад.

Александр I постоянно понукает Кутузова — вперед, вперед, надо изловить «врага рода человеческого». Кутузов же движется, как может. Вопреки мнению большинства наших историков потери русской армии от болезней, голода и холода были вполне сопоставимы с французскими.

Как в ставке Кутузова, так и в Петербурге ведутся бесконечные интриги, генералы пишут кляузы и доносы друг на друга. 22 сентября (4 октября) Барклай уехал из армии, получив от Кутузова позволение «за болезнью отлучиться». Он отъехал в Калугу и оттуда просил Александра I «за милость» об увольнении ввиду «беспорядков, изнурения и безначалия, существующих в армии».

Затем Кутузов избавился от другого конкурента и кляузника — Беннигсена. Фельдмаршал уведомил царя: «По случаю болезненных припадков генерала Беннигсена и по разным другим обстоятельствам предписал я ему отправиться в Калугу и ожидать там дальнейшего назначения от вашего величества, о чем счастие имею донести»[159].

«Марш от Малоярославца до Днепра представлял беспрерывное противодействие Кутузова Коновницыну и Толю. Оба последние хотели преградить путь Наполеону быстрым движением на Вязьму. Кутузов хотел, так сказать, строить золотой мост расстроенному неприятелю и, не пущаясь с утомленным войском на отвагу против неприятеля, искусно маневрирующего, хотел предоставить свежим войскам Чичагова довершить поражение его, тогда как длинный марш ослабил бы неприятельское войско еще более», —- пишет очевидец, офицер квартирмейстерской части А.А. Щербинин, не отлучавшийся от главной квартиры Кутузова.

Толь и Коновницын были в отчаянии. Кутузов не хотел нагнать Наполеона в Вязьме и медлил в селе Полотняные Заводы. «Петр Петрович, если мы фельдмаршала не подвинем, то мы здесь зазимуем!» — вскричал, забыв всякую дисциплину, Толь, вбежав в канцелярию, где работал Коновницын со своими офицерами. Но в том-то и дело, что Кутузов вовсе не был «утомленным старичком, начавшим увлекаться комфортом», как называл его Щербинин и каким, несомненно, в минуту досады считали его Толь и Коновницын. Кутузов принципиально не хотел догонять Наполеона, и ничего с ним нельзя было поделать. Толь и Коновницын не интриговали, как Беннигсен и сэр Роберт Вильсон, они уважали Кутузова, но также отказывались понять его тактику, как ненавидевшие фельдмаршала Беннигсен и царь.

Когда под Вязьмой произошло удачное для русских нападение на французский арьергард, Кутузов был всего в 6 верстах от Вязьмы с главными силами. «Он слышал канонаду так ясно, как будто она происходила у него в передней, но, несмотря на настояния всех значительных лиц главной квартиры, он остался безучастным зрителем этого боя, который мог бы иметь последствием уничтожение большей части армии Наполеона и взятие нами в плен маршала и вице-короля... В главной квартире все горели нетерпением сразиться с неприятелем; генералы и офицеры роптали и жгли бивуаки, чтобы доказать, что они более не нужны; все только и ожидали сигнала к битве. Но сигнала этого не последовало. Ничто не могло понудить Кутузова действовать, он рассердился даже на тех, кто доказывал ему, до какой степени неприятельская армия была деморализована, он прогнал меня из кабинета за то, что, возвратясь с поля битвы, я сказал ему, что половина французской армии сгнила... Кутузов упорно держался своей системы действия и шел параллельно с неприятелем. Он не хотел рисковать и предпочел подвергнуться порицанию всей армии»[160], — писал, в общем, хорошо относящийся к Кутузову генерал Левенштерн.

Об отступлении французов интересно мнение очевидца, знаменитого партизана Дениса Давыдова: «Подошла старая гвардия, посреди коей находился сам Наполеон... мы вскочили на коней и снова явились у большой дороги. Неприятель, увидя шумные толпы наши, взял ружье под курок и гордо продолжал путь, не прибавляя шагу. Сколько ни покушались мы оторвать хотя одного рядового от этих сомкнутых колонн, но они, как гранитные, пренебрегая всеми усилиями нашими, оставались невредимы; я никогда не забуду свободную поступь и грозную осанку сих, всеми родами смерти испытанных, воинов. Осененные высокими медвежьими шапками, в синих мундирах, белых ремнях, с красными султанами и эполетами, они казались маковым цветом среди снежного поля...

Командуя одними казаками, мы жужжали вокруг сменявшихся колонн неприятельских, у коих отбивали отстававшие обозы и орудия, иногда отрывали рассыпанные или растянутые по дороге взводы, но колонны оставались невредимыми... Полковники, офицеры, урядники, многие простые казаки устремлялись на неприятеля, но все было тщетно. Колонны двигались одна за другою, отгоняя нас ружейными выстрелами и издеваясь над нашим вокруг них бесполезным наездничеством... Гвардия с Наполеоном прошла посреди... казаков наших, как 100-пушечный корабль между рыбачьими лодками»[161].

Еще в конце октября 1812 г. в царском кабинете Зимнего дворца был составлен гениальный план окончания кампании. Предполагалось, что злодей Буонапартий будет окружен и неминуемо взят в плен. Предполагалось, что он пойдет либо из Смоленска через Витебск, Бо-чейково и село Глубокое, и тогда его необходимо подстеречь на реке Уле, у местечка Чашников, или в другом месте берега этой реки, где Наполеон попытался бы перейти через Улу, либо, что было гораздо вероятнее, Наполеон предпочтет идти на Смоленск, Оршу, Борисов и Минск, где у него были заготовлены большие запасы продовольствия, и тогда подстеречь его должно у реки Березины, где он попытается через Борисово или иное место перейти реку. Река Ула, текущая на север и впадающая в Двину, и река Березина, текущая на юг и впадающая в Днепр, так близко протекают на некотором протяжении одна от другой, что со стратегической точки зрения прохода между ними никак предполагать было нельзя.

Итак, на Уле или на Березине Наполеона должны встретить все военные силы России, какие там имеются (на северном фланге — армия Витгенштейна, на южном — армия Чичагова), и преградить ему возможность переправы, а так как с востока на запад, к Уле или к Березине, французов будет гнать главная русская армия Кутузова, то, следовательно, Наполеону останется только капитулировать. Таков был этот план в главных его чертах. Были разработаны и все подробности, и все выходило гладко и безошибочно.

К Кутузову с планом операции был отправлен царский любимец, флигель-адъютант А.И. Чернышов. Фельдмаршал поступил в своем обычном духе: он ничего не возразил по существу и направил соответственные распоряжения Витгенштейну и Чичагову.

В русской «главной армии», то есть той, которая шла от Тарутина до Вильны вслед за Наполеоном, к 10 декабря оказалось всего 27 464 человека и 200 орудий, а когда она выходила из Тарутина, в ней было 97 112 человек при 622 орудиях. Итак, за два месяца пути выбыли из строя 70 тысяч человек. Из них более или менее точному учету поддается только цифра в 60 тысяч: 48 тысяч больных лежали в госпиталях, 12 тысяч убиты в боях или умерли от ран и болезней. Правда, можно было надеяться к этой ничтожной цифре (27 464 человека) прибавить войска Витгенштейна (34 483 человека) и Чичагова (24 438 человек). Но эти армии Чичагова и Витгенштейна были для Кутузова «не очень ясно учитываемой величиной», а уж в таланты обоих стратегов он и совсем мало верил.

При таких условиях «поймать» Наполеона представлялось Кутузову более чем проблематично, и тактика фельдмаршала больше всего и вытекала из убеждения, что без определенного смысла проливать солдатскую кровь непозволительно. Царь имел, конечно, в виду, что австрийские «союзники» Наполеона (то есть Шварценберг со своим корпусом) не весьма стесняют Чичагова и что вообще эта «война» на южном фланге является, скорее пародией на войну.

Это стало ясно сразу после открытия военных действий. Канцлер Меттерних имел возможность дать знать Александру, что «настоящей» войны австрийцы против русских вести не будут. Вот что писал генерал Тормасов генералу Сакену секретно еще 7 июля 1812 г. из Луцка: «В заключение поставляю обязанностью открыть вашему превосходительству, что по высочайшему удостоверению со стороны австрийской границы можем мы быть покойны, каковую важную тайну относительно безопасности нашей от австрийцев никому вверять не должно». Да и Наполеон уже с середины войны перестал верить в реальную помощь со стороны Австрии. Значит, Чичагов освобождался для своевременного активного участия в окружении и пленении Наполеона.

Витгенштейн на северном фланге был более связан. Весь конец лета и раннюю осень Витгенштейн простоял за Дриссой. Только когда к нему подошло петербургское ополчение, он начал действовать. 19 октября Витгенштейну удалось заставить Сен-Сира отступить от Полоцка, после чего русские заняли этот город, казаки же показались уже около Витебска. 30 октября Витгенштейн при Чашниках снова отбросил Сен-Сира к западу, причем были отброшены и подоспевшие на помощь Сен-Сиру войска маршала Виктора, герцога Беллюнского. Затем, идя за отступающим Виктором, Витгенштейн 6 ноября занял Витебск, а 14 ноября, когда Виктор остановился у Смоленска (точнее — у Смольянцев), Витгенштейн снова отбросил его, взял пленных и несколько орудий.

16 ноября Минск, где у Наполеона имелись огромные продовольственные и боевые запасы, был занят русскими войсками — авангардом армии Чичагова под начальством графа Ламберта. Наполеон узнал об этом уже через два дня, 18 ноября, еще до вступления в Оршу. Вскоре Наполеону доложили, что Чичагов занял уже и Борисов. С этого момента Наполеон срочно рассылает приказы Домбровскому, Удино и Виктору, чтобы они как можно больше сил сосредоточили около Борисова, торопясь этим обеспечить себе переход по борисовскому мосту на правый берег Березины. Дееспособнее и удачнее всех оказался маршал Удино, которому Наполеон приказал двинуться на Борисов. Чичагов поручил графу Палену загородить путь Удино, но французский маршал наголову разбил отряд графа Палена, французская кавалерия бросилась на русскую пехоту и отбросила ее в лес около Борисова. Чичагов увел свою армию снова на правый берег, а французы вошли в Борисов. Остатки разбитого отряда графа Палена с трудом переправились несколько выше Борисова и уже на правом берегу соединились с Чичаговым.

25 ноября рядом искусных маневров и демонстраций Наполеону удалось отвлечь внимание Чичагова к Борисову и к югу от Борисова, и пока Чичагов стягивал туда свои силы, король неаполитанский Мюрат, маршал Удино и два видных инженерных генерала, Эблэ и Шасслу, поспешно строили два моста у Студянки.

В ночь с 25 на 26 ноября в Студянку вступила императорская гвардия, а на рассвете появился и Наполеон. Он приказал немедленно начать переправу. К этому времени у него было всего 19 тысяч солдат. Переправа шла уже при перестрелке с отрядом генерала Чаплица, который первым заметил, что Наполеон уводит куда-то из Борисова свои войска. Наполеон велел занять прочно оба берега у наведенных мостов через Студянку. Весь день 26 ноября к нему подходили войска. В ночь с 26 на 27 ноября Наполеон приказал маршалу Нею переправиться на правый берег с остатками его корпуса и со всей молодой гвардией. Всю ночь и все утро 27 ноября продолжалась переправа, и французские батальоны один за другим переходили на правый берег. Во втором часу дня 27 ноября двинулась старая гвардия с Наполеоном. За старой гвардией пошли дивизии корпуса Виктора. Переправившаяся французская армия выстраивалась на правом берегу.

Вечером и ночью с 27 на 28 ноября на левый берег, еще не вполне оставленный всеми регулярными французскими войсками, стали прибывать огромные толпы безоружных и полубезоружных людей, отставших, больных, с отмороженными пальцами, а иногда и руками или ногами. За ними и вместе с ними стали переправляться обозы, а с обозами иностранцы, вышедшие с французами из Москвы и уцелевшие во время отступления. Среди них было много женщин и детей. Они рвались к переправе, умоляли пропустить их поскорее, говорили о казаках, которые идут следом за ними, но их не пропустили. Наполеон приказал прежде всего переправить войска, а уж потом, если хватит времени, безоружных, раненых, женщин и детей, если же не хватит времени — сжечь мосты.

В итоге Буонапартия не словили, зато адмирал Чичагов стал героем стихов, анекдотов и басен Крылова, описавшего Щуку, у которой Мыши хвост отъели. А по Петербургу ходили стихи:

 К сожалению, из поля зрения наших как академиков, так и военных теоретиков исчезли два генерала, уничтожившие многие десятки тысяч солдат во французской и русской армии — генерал Дизентерия и генерал Тиф. Так, в армии Кутузова только за два месяца преследования Наполеона (октябрь и ноябрь) выбыло из строя около 60 тысяч человек, из них 48 тысяч больных лежали в госпиталях, и многие из них умерли[163].

Из 30 тысяч французов, захваченных русскими в плен в Вильне, 25 тысяч умерли от тифа. «Пленные, захваченные русскими в других городах, также были при смерти. Доктор Фор наблюдал в Рязани, как они умирали в течение одних или двух суток. В Орле госпитали были переполнены французами, которые умирали тысячами. Лаверан не далек от истины, когда утверждает, что "все пленные, взятые русскими, вскоре умерили"»[164].

Чтобы более не возвращаться к санитарным потерям Наполеона, замечу, что в 1813-1814 гг., когда его войска были осаждены русскими войсками и их союзниками в Данциге, Торгау, Майнце и других городах, потери французов достигли огромных размеров.

Так, при осаде Данцига в 1813 г. французский гарнизон, насчитывавший к началу осады 36 тысяч человек, резко сокращался от эпидемии тифа: в январе умерли 400 человек, в феврале — уже 2 тысячи, а в марте — 4 тысячи. Затем тиф начал отступать, и в апреле умерли 3 тысячи человек гарнизона. А за весь период осады в госпиталях умерли 15 736 французских солдат, то есть почти половина всего гарнизона. По другим же данным, умерли две трети французского гарнизона.

При осаде Торгау с сентября 1813 г. по 10 января 1814 г. умерли 19 654 французских солдата. И это только официально зарегистрированные смерти. А тех умерших, которых никто не регистрировал, набирается еще около 10 тысяч. Рыть могилы было некому, и тела умерших грудами сваливали в Эльбу. Трупов в реке скопилось настолько много, что на некоторое время даже остановились водяные мельницы. Всего же за этот период погибло шесть седьмых французского гарнизона.

При осаде Майнца смертность французских солдат также была огромной. К середине ноября 1813 г. гарнизон насчитывал 31 тысячу человек. А к концу года, то есть всего за полтора месяца, от тифа и других болезней умерли 7830 человек, в январе 1814 г. — 6745 человек, в феврале — 4384, в марте — 1934, в апреле — 563 человека. Всего за время осады умерли 21 456 человек, почти две трети гарнизона. К моменту сдачи крепости остались около 12 тысяч человек.

Только во время этих трех осад армия Наполеона потеряла умершими от болезней 67 тысяч человек, то есть больше, чем во всех крупнейших битвах, вместе взятых — при Аустерлице, Эйлау, Фридланде, Ваграме, Бородине, Лейпциге, Ватерлоо.

Кампания 1812 года заканчивалась. 6 декабря Наполеон в местечке Сморгони покинул армию, передав главное командование ее остатками неаполитанскому королю Мюрату. Наполеон ехал через Вильно, Ковно, Варшаву. В Варшаве он «казался иногда веселым и спокойным, даже шутил и сказал между прочим: "Я покинул Париж в намерении не идти войной дальше польских границ. Обстоятельства увлекли меня. Может быть, я сделал ошибку, что дошел до Москвы, может быть, я плохо сделал, что слишком долго там оставался, но от великого до смешного — только один шаг, и пусть судит потомство"».

В восемь часов вечера 14 декабря 1812 г., переправив свой отряд на прусский берег, маршал Ней со свитой из нескольких офицеров последним перешел через мост.

В течение второй половины декабря уцелевшие части отряда Макдональда и кучки отставших, затерявшихся в литовских лесах продолжали переходить в Пруссию. В общем, несколько менее 30 тысяч человек оказались в распоряжении сначала Мюрата, которому Наполеон, уезжая, передал верховное командование, а потом, после отъезда Мюрата, в распоряжении вице-короля Италии Евгения Богарне.

26 декабря 1812 г. в Вильно прибыл Александр I вместе с Аракчеевым. Теперь, когда Наполеон был разбит, царь решил вступить в командование армией. Тарле писал: «Для Кутузова война с Наполеоном кончилась в тот момент, когда Ней со своими немногими спутниками перешел по неманскому мосту на прусский берег. Для Александра эта война только начиналась. Это было все то же безнадежное разногласие, которое несколько раз уже было нами отмечено выше. Спасли Россию; "спасать" ли Европу или остановиться, примириться с Наполеоном и предоставить державам европейского континента бороться самим за свое освобождение от тирании завоевателя, а Великобритании — бороться самой за свое торгово-промышленное верховенство над земным шаром? "Да, спасать Европу и помогать Англии", — отвечал на этот вопрос Александр. "Нет", — отвечал Кутузов.

Александр до такой степени не понимал, в каком состоянии русские солдаты пришли в Вильну, что упорно предлагал, не останавливаясь, продолжать преследование. Тогда Кутузов категорически и уже в письменной форме заявил царю, что если русскую армию, не дав ей как следует отдохнуть, заставят пройти еще хоть немного дальше, то она просто перестанет существовать: "Признаться должно, если бы, не остановясь, продолжать еще движение верст на полтораста, тогда, может быть, расстройство дошло до такой степени, что надо было бы, так сказать, снова составлять армию"»[165].

Увы, не один только царь, но и большинство русского дворянства желали продолжения войны до победного конца. Русское дворянство стало жертвой пропаганды Александра I, Аракчеева, «русских немцев» и Священного синода, во второй раз предавшего анафеме Наполеона в 1812 г. В третий раз анафеме его предали в 1815 г., во время «стадией».

Надо ли говорить, что ни Кутузов, ни государственный секретарь А.С. Шишков, ни еще несколько здравомыслящих сановников не могли противодействовать милитаристскому угару, охватившему офицерский состав армии и дворянство всей страны.

12 января 1813 г. Кутузов издал воззвание к русской армии, начинающееся словами: «Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи! Каждый из вас есть спаситель отечества. Россия приветствует вас сим именем!.. Перейдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его. Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата...»

12 декабря 1812 г. Наполеон прибыл в Париж, где обнаружил уныние и упадок духа населения. Давно уже ходившие зловещие слухи были как раз за два дня до приезда Наполеона в столицу подтверждены знаменитым 29-м бюллетенем, в котором император довольно откровенно говорил о русском походе и его конце. Траур сотен тысяч семейств делал общественную атмосферу особенно подавленной.

В ближайшие дни Наполеон принял своих министров, Государственный совет и сенат. Наполеон в своем отчете коснулся войны с Россией, и тут выяснилось, что он опять тешит себя иллюзией, от которой, казалось, совсем избавился, когда приказал Мортье взорвать Кремль: иллюзией, будто можно еще и теперь заключить с Александром мир, разыграв партию вничью.

«Война, которую я веду, есть война политическая. Я ее предпринял без вражды, и я хотел избавить Россию от тех зол, которые она сама себе причинила. Я мог бы вооружить против нее часть ее собственного населения, провозгласив освобождение крестьян... Много деревень меня об этом просили, но я отказывался от меры, которая обрекла бы на смерть тысячи семейств»[166].

Тут стоит сделать маленькое отступление. Наполеон попросту врет в деталях — ни одна деревня об этом его не просила. Но по сути он прав. Хорошо разбираясь в истории и менталитете России, можно было за несколько недель развалить империю. Вспомним Смутное время и восстание Пугачева, которое хорошо помнили люди старшего и среднего возраста. Появись один или несколько Лже-Павлов, потребовавших наказания бояр-изменников, которые хотели извести природного государя, а за это обещавших народу землю и волю — и началась бы потеха. Нетрудно понять, что тогда деяния Гришки Отрепьева, Ивана Болотникова и Емельки Пугачева показались бы дворянству детскими шалостями.

Но Наполеон в отличие от Александра I понимал, что война есть продолжение политики, а не удовлетворение личных амбиций. Наполеон хотел мира с Россией при условии невмешательства последней в германские дела. Но в случае повсеместного народного бунта мир заключать было бы не с кем. Мало того, в глазах дворян всей Европы, от поляков до итальянцев, Наполеон действительно стал бы «Робеспьером на коне», но гораздо более чудовищным и кровавым.

Александр I вновь не уловил миролюбивых ноток в речах Наполеона. Пруссия примкнула к России. Уже 18 (30) декабря 1812 г. в Литве была подписана русско-прусская конвенция о нейтралитете прусских войск в войне с Наполеоном.

16 марта 1813 г. Пруссия объявила войну Франции, разорвав с ней прежний союз. 20 марта русские войска на Калишском направлении начали движение в центр Германии — к Лейпцигу.

К этому времени, 20 февраля (4 марта) 1813г., уже был взят Берлин отрядом генерала Чернышева — второй раз в истории заграничных походов русской армии (первый — в 1760 г.). К началу апреля 1813 г. была очищена от французских войск Саксония. 16 (28) апреля в городе Бунцлау скончался М.И. Кутузов. Новым главнокомандующим был назначен генерал П.Х. Витгенштейн, а чуть позднее, с 17 (29) мая 1813 г. — генерал М.Б. Барклай де Толли.

15 апреля 1813 г. Наполеон выехал к своей армии в Эрфурт и двинулся против русских и пруссаков. Прибытие императора окрылило французские войска. Русские были вытеснены из Вейсенфельса. 1 и 2 мая произошли бои у Вейсенфельса и под Лютценом, в которых Наполеон одержал полную победу. В бою под Вейсенфельсом находившийся в свите Наполеона маршал Бесьер, оказавшийся вместе с императором несколько впереди рядов старой гвардии, был убит ядром в грудь. «Смерть приближается к нам», — сказал Наполеон, глядя, как мертвого маршала завертывали в плащ, чтобы унести с поля битвы.

Сражение под Лютценом было очень упорным и кровопролитным. Наполеон лично скакал с одного фланга на другой, руководя всеми операциями боя. Александр и Фридрих-Вильгельм были недалеко от места боя, но не принимали в нем участия. Русские и пруссаки были отброшены с поля сражения, союзники потеряли около 20 тысяч, но и французы немногим меньше. Спустя несколько дней Наполеон был уже в Дрездене.

Через несколько дней Наполеон вышел с гвардией из Дрездена и присоединился к армии, шедшей на восток, к Бауцену (на Шпрее). На дороге из Дрездена в Бреславль с ним было четыре корпуса — Нея, Мармона, Удино, Бертрана. У союзников командовали Витгенштейн, Барклай де Толли, Милорадович и Блюхер. Битва под Бауценом началась 20 мая и кончилась вечером следующего дня. Нея Наполеон направил на север, в обход правого фланга противника, но Ней, пренебрегая советами своего начальника штаба Жомини, не прибыл своевременно на поле сражения. Союзники отступили в порядке.

Битва была почти такая же кровопролитная, как под Лютценом. С той и другой стороны были потеряны вместе около 30 тысяч человек убитыми и ранеными. Победа оставалась опять за Наполеоном, и он намеревался, преследуя отступающих русских и пруссаков, идти прямо на Берлин. Союзники отступали с боем, задерживая преследование. Под Герлицем 22 мая Наполеон напал на арьергард отступавших и отбросил их. Сражение уже кончалось, неприятель отступал.

После Бауцена французы несколько дней преследовали русских и пруссаков. Однако затем Наполеон совершил непоправимую ошибку, заключив 23 мая (4 июня) 1813 г. Плесвицкое перемирие на полтора месяца. Посредником при заключении перемирия выступил австрийский канцлер Меттерних. 29 июля (10 августа) перемирие было продлено еще на 20 дней.

Время работало на союзников. 2 (14) июня 1813 г. была подписана англо-прусская конвенция о субсидии Пруссии в 666 666 фунтов стерлингов, а на самом деле за выставление против Франции 80 тысяч человек. 3(15) июня 1813 г. была подписана англо-русская конвенция о субсидиях Англии против Франции в размере 1 333 334 фунтов стерлингов за русскую действующую армию численностью не менее 160 тысяч человек. Австрийская империя материально и морально подготовилась к войне. 10 августа кончилось перемирие, а 11 августа Меттерних заявил, что Австрия объявляет Наполеону войну. У коалиции была теперь армия с резервами численностью почти в 850 тысяч, у Наполеона (тоже с резервами) — около 550 тысяч. Главнокомандующим всех союзных сил был назначен австрийский фельдмаршал Шварценберг.

Первая большая битва по возобновлении кампании произошла при Дрездене 27 августа 1813 г. Наполеон одержал здесь одну из блестящих побед. Убитыми, ранеными, пленными союзники потеряли около 25 тысяч человек, а Наполеон — около 10 тысяч. Союзная армия частями отступила в порядке, а некоторые корпуса бежали с поля битвы, преследуемые по пятам кавалерией. С обеих сторон действовала артиллерия, и вся битва происходила при неумолкаемом грохоте 1200 орудий.

Союзники, разбитые под Дрезденом, несколькими дорогами отступали к Рудным горам. В следующие дни маршалы Мармон, Виктор, Мюрат, Сен-Сир, генерал Вандамм, преследуя союзников, взяли еще несколько тысяч русских, пруссаков и австрийцев в плен. Но Вандамм слишком увлекся преследованием и оторвался от главных сил авангарда. 20 и 30 августа в битве при Кульме Вандамм был разбит, ранен и взят в плен с частью своего отряда.

Потерянная инициатива в войне переходила к союзникам. Французское наступление на Берлин провалилось. Бернадотт со шведской армией и Бюлов с частью прусской армии отбросили французские дивизии, где было очень много баварских, саксонских и других германских вассалов Наполеона. Эти части с каждым днем становились все ненадежнее, немцы дезертировали сотнями и не хотели сражаться против других немцев ради неведомых им целей Наполеона. Маршал Удино был отброшен 23 августа у Гроссберена от путей наступления на Берлин. Макдональд потерпел поражение на реке Кацбах, на путях в Силезию. Мюрат 4 сентября напал и обратил в бегство Блюхера, но не уничтожил его корпуса. Маршал Ней потерпел 6 сентября неудачу при Денневице. На немецких солдат своей армии Наполеон теперь уже не мог никак положиться: Ней только потому должен был отойти, что саксонцы, бывшие у него в отряде, дружно бежали без всякого повода. Наполеон был недоволен и маршалами. «Генералы и офицеры утомлены войной, и у них нет той подвижности, которая заставляла их делать великие дела», — писал он военному министру Кларку 8 сентября 1813 г., приказывая озаботиться укреплением и снабжением прирейнских крепостей.

В начале октября русские вторглись в Вестфальское королевство Жерома Бонапарта, и король бежал. Бавария отпала от союза с Наполеоном и примкнула к коалиции. Наполеону нужно было скорее дать генеральное сражение и победить. Он так говорил, но не мог не понимать того, что вассалы независимо от результатов грядущих боев уже стали изменять ему.

16 октября 1813 г. на равнине у Лейпцига началась величайшая из битв на протяжении всей наполеоновской эпопеи, «битва народов», как ее тогда же назвали в Германии. Наполеон на лейпцигских полях три дня — 16, 18 и 19 октября — сражался с коалицией, состоявшей из русских, австрийцев, пруссаков и шведов. В его армии были, кроме французов, поляки, саксонцы, голландцы, итальянцы, бельгийцы, немцы Рейнского союза. К началу битвы у Наполеона было 155 тысяч, у союзников — 220 тысяч человек. К ночи сражение так и осталось не решенным, так как ни одна сторона не дрогнула, Потери Наполеона за этот первый день составляли почти 30 тысяч человек, потери союзников — около 40 тысяч.

Всю ночь и к Наполеону, и к союзникам прибывали подкрепления. Но Наполеон получил ко второму дню битвы подкрепление в 15 тысяч, а к союзникам подошла северная армия Бернадотта и Беннигсена со ПО тысячами человек. Рано утром Наполеон объезжал вчерашнее поле битвы в сопровождении Мюрата. Мюрат указал ему, что со времени Бородина не было такой массы убитых. Наполеон думал в эти утренние часы 17 октября об отступлении, но в конце концов решил остаться. Он велел привести к себе взятого накануне в плен австрийского генерала Мервельдта и заговорил с ним о мире с Австрией. Мервельдт сказал, что он знает, что Австрия и сейчас хочет мира, и что если Наполеон согласился бы «для счастья всего света и Франции» на мир, то мир сейчас бы мог быть заключен.

Весь день 17 октября прошел в поиске и переноске раненых, в приготовлениях к продолжению битвы. Наполеон после долгих колебаний решил отойти к линии реки Зале, но не успел. На рассвете 18 октября началось новое сражение. Соотношение сил еще более круто изменилось в пользу союзников. Потеряв 16 октября около 40 тысяч человек, они получили огромные подкрепления 17 октября, и в ночь на 18 октября, и в битве 18 октября у них было почти в два раза больше войск, чем у Наполеона. Битва 18 октября была еще страшнее, чем та, которая происходила 16 октября, и тут-то в разгар боя вдруг вся саксонская армия (подневольно сражавшаяся в рядах Наполеона) внезапно перешла в лагерь союзников и, мгновенно повернув пушки, стала стрелять по французам, в рядах которых только что сражалась. Но Наполеон продолжал бой с удвоенной энергией, несмотря на отчаянное положение.

К вечеру бой стал утихать, но снова обе стороны остались друг против друга, и опять не было решительной развязки. Однако в ночь с 18 на 19 октября она наступила. Наполеон после новых страшных потерь и измены саксонцев уже не мог больше держаться. Он решил отступать. Отступление началось ночью и продолжалось весь день 19 октября. Наполеон с боем отступал из Лейпцига и за Лейпциг, теснимый союзниками. Бои были необычайно кровопролитны вследствие того, что на улицах города и предместий и на мостах теснились густые толпы отступавших войск. Наполеон приказал, отступая, взорвать мосты, но саперы по ошибке взорвали их слишком рано, и около 28 тысяч человек не успели перейти, в том числе поляки. Командир польского корпуса маршал Понятовский был ранен и утонул, пытаясь переплыть верхом реку Эльстер. Преследование, впрочем, скоро прекратилось. Наполеон ушел со своей армией и двинулся по направлению к Рейну

Общие потери французов за 16—19 октября составили не менее 65 тысяч человек, союзники тоже потеряли около 60 тысяч.

После Лейпцига война была окончательно проиграна. В январе 1814 г. союзники форсировали Рейн, а английская армия генерала Веллингтона перешла Пиренеи и вторглась в Южную Францию.

14 ноября 1813 г. Наполеон прибыл в Париж и лишь в ночь на 25 января 1814 г. выехал к армии. Уже на другой день по прибытии в Витри, 26 января, Наполеон, собрав силы, выбил части Блюхера из Сен-Дизье. Оттуда, выследив движение корпуса Блюхера, Наполеон двинул свои силы против него и против русского корпуса Остен-Сакена и 31 января при Бриенне после упорного боя одержал новую победу. Это необыкновенно подняло дух приунывших перед прибытием Наполеона солдат.

Тотчас после поражения Блюхер поспешил к Бар-сюр-Об, где были сосредоточены главные силы Шварценберга. Союзники располагали силами в 122 тысячи человек между Шомоном и Бар-сюр-Об.

У Наполеона в этот момент было несколько больше 30 тысяч, но он решил не отступать, а принять бой. Битва при Ла-Ротъере началась рано утром 1 февраля и длилась до 10 часов. Наполеон после этого боя, никем не преследуемый, перешел через реку Об и вошел 3 февраля в город Труа. Сражение при Ла-Ротьере оставило у французов впечатление почти выигранной битвы, так успешно шла защита Наполеона против сил, в четыре-пять раз превосходивших его армию. Но положение все-таки оставалось крайне опасным, подкреплений подходило мало, и поступали они медленно.

10 февраля Наполеон после нескольких быстрых переходов напал на стоявший у Шампобера корпус Олсуфьева и разбил его наголову. Больше 1500 русских были перебиты, около 3 тысяч (вместе с самим Олсуфьевым) взяты в плен, остальные бежали.

Наполеон вечером сказал своим маршалам: «Если завтра я буду так счастлив, как сегодня, то в 15 дней я отброшу неприятеля к Рейну, а от Рейна до Вислы — всего один шап>.

На другой день он повернул от Шампобера к Монмирайлю, где стояли русские и пруссаки.

Битва при Монмирайле, происшедшая 11 февраля, кончилась новой победой Наполеона. Неприятель потерял из 20 тысяч, сражавшихся под союзными знаменами в этот день, около 8 тысяч человек, а Наполеон — меньше 1 тысячи. Союзники поспешно отступали с поля битвы. Немедленно после этого Наполеон устремился к Шато-Тьери, где стояли около 18 тысяч пруссаков и около 10 тысяч русских. «Я нашел свои сапоги итальянской кампании!» — воскликнул Наполеон, вспомнив свои молниеносные победы 1796 г.

Битва при Шато-Тьери 12 февраля кончилась новой большой победой Наполеона. Если бы не ошибочное движение и опоздание маршала Макдональда, дело кончилось бы полным истреблением сражавшихся у Шато-Тьери союзных сил. 13 февраля Блюхер разбил и отбросил маршала Мармона. Но 14 февраля подоспевший на помощь Мармону Наполеон разбил снова Блюхера в битве при Вошане. Блюхер потерял около 9 тысяч человек.

Эти неожиданные, ежедневно следующие одна за другой победы Наполеона так смутили союзников, что числившийся главнокомандующим Шварценберг послал в лагерь Наполеона адъютанта с просьбой о перемирии. Новые две битвы — при Мормане и при Вильневе, тоже окончившиеся победой французов, — побудили союзников к этому неожиданному шагу — просьбе о перемирии. Наполеон отказал посланцу Шварценберга (графу Парру) в личном свидании, а письмо Шварценберга принял, но отложил свой ответ.

18 февраля произошла новая битва при Монтеро, и опять союзники потеряли убитыми и ранеными 3 тысячи, а пленными — 4 тысячи человек и были отброшены.

20 марта произошла битва при Арси-сюр-Об между Наполеоном, у которого в тот момент на поле сражения было около 30 тысяч человек, и союзниками (Шварценберг), у которых было до 40 тысяч в начале битвы и до 90 тысяч к концу. Хотя Наполеон считал себя победителем и действительно отбросил неприятеля на нескольких пунктах, но на самом деле битву должно считать не решенной по ее результатам: преследовать Шварценберга с его армией после сражения Наполеон не мог, он перешел обратно через реку Об и взорвал мосты. Наполеон потерял в сражении при Арси-сюр-Об 3 тысячи человек, союзники, до 9 тысяч, но достигнуть разгрома союзных армий Наполеону, конечно, на этот раз не удалось.

После битвы при Арси-сюр-Об Наполеон попытался зайти в тыл союзников и напасть на сообщения их с Рейном, но союзники уже окончательно решили идти прямо на Париж. Из случайно перехваченных русскими казаками писем императрицы Марии-Луизы и министра полиции Савари к Наполеону Александр убедился, что настроение в Париже такое, что народного сопротивления ждать нельзя и что приход союзной армии в Париж сразу решит всю войну и кончит ее низвержением Наполеона.

Путь союзникам загораживали только маршалы Мармон и Мортье и генералы Пакто и Амэ. У них в общей сложности было около 25 тысяч человек. Наполеон с главными силами был далеко в тылу союзников. Битва при Фер-Шампенуазе 25 марта кончилась победой союзников над маршалами. Они были отброшены к Парижу, 100-тысячная армия союзников подошла к столице.

На подступах к Парижу произошло ожесточенное сражение. Союзники потеряли около 9 тысяч человек, из них 6 тысяч русских. Но под влиянием Талейрана маршал Мармон 30 марта в 5 часов вечера капитулировал. Наполеон узнал о неожиданном движении союзников на Париж в разгар боев, которые он вел между Сен-Дизье и Бар-сюр-Об. «Это превосходный шахматный ход. Вот никогда бы я не поверил, что какой-нибудь генерал у союзников способен это сделать», — похвалил Наполеон, когда 27 марта узнал о происходящем. Специалист-стратег сказался в нем прежде всего в этой похвале. Он сейчас же бросился с армией к Парижу. 30 марта в ночь он прибыл в Фонтенбло и тут узнал о только что происшедшем сражении и капитуляции Парижа.

Увы, маршалы отказался воевать далее, и 30 марта (11 апреля) Наполеон подписал отречение.

После отречения Наполеона 18 (30) мая 1814 г. в Париже был подписан мирный договор, по которому Франция возвращалась к границам на 1 января 1792 г. с небольшим приращением, династия Бурбонов восстанавливалась на престоле и т.д. Однако окончательный раздел Европы союзники решили провести на конгрессе в Вене, который был открыт 1 ноября 1814 г.

На Венском конгрессе было решено, что все союзники — Англия, Австрия и Пруссия — получат большие приращения в Европе, а Англия — еще и в колониях, а вот Россия, которая-то и вынесла основную тяжесть войны с Наполеоном, должна получить «кукиш с маслом». Австрия и особенно Англия были категорически против передачи России района Варшавы, а Пруссии — части Саксонии. Спору нет, Александр I требовал земли, которые никогда не принадлежали Русскому государству и были заселены этническими поляками. Но ведь и оппоненты предлагали не независимость этим районам, а их присоединение к Австрии. Почему же Россия должна была отдавать плацдарм, с которого началось вторжение в 1812 г.?

Сравним, к примеру, Варшавскую область и Мальту. Англия не имела никаких прав на Мальту, и с Мальты никак нельзя было угрожать британским островам. Единственным аргументом «за» было наличие британских солдат на острове[167]. Так, пардон, в 1814 г. русские войска были в Париже! Почему бы не восстановить независимость Мальты, которая была там несколько столетий, или, на худой конец, не передать остров королевству обеих Сицилии, которое находилось всего в 90 верстах от Мальты? Но, увы, на Венском конгрессе господствовал двойной стандарт: один — для просвещенной Англии и совсем другой — для русских варваров.

3 января 1815 г. был заключен секретный союз между Австрией, Англией и Францией, которые «сочли необходимым, — как сказано в договоре, — по причине претензий, недавно обнаруженных, искать средства к отражению всякого нападения на свои владения». Договаривающиеся стороны обязались: если вследствие предложений, которые они будут делать и поддерживать вместе, владения одной из них подвергнутся нападению, то все три державы будут считать себя подвергнувшимися нападению и станут защищаться сообща. Каждая держава выставит для этого 150-тысячное войско, которое выступит в поход не позднее шести недель по востребованию. Англия имеет право при этом выставить наемное иностранное войска или платить по 20 фунтов стерлингов за каждого пехотного солдата и по 30 фунтов стерлингов за кавалериста. Договаривающиеся державы могут приглашать другие государства присоединиться к договору и приглашают к тому немедленно королей Баварского, Ганноверского и Нидерландского.

Надо ли говорить, что союз этот был направлен против России? Риторический вопрос: за что отдали жизни миллионы русских людей?

Спас Россию от новой войны «враг рода человеческого». Вечером 7 марта 1815 г. в Вене в императорском дворце был бал, данный австрийским двором в честь собравшихся государей и представителей европейских держав. Вдруг в разгар празднества гости заметили какое-то смятение вокруг императора Франца: бледные, перепуганные царедворцы поспешно спускались с парадной лестницы, и вообще создавалось впечатление, будто во дворце внезапно вспыхнул пожар. В одно мгновения все залы дворца облетела весть, заставившая всех собравшихся в панике покинуть бал: только что примчавшийся курьер привез известие, что Наполеон покинул Эльбу, высадился во Франции и, безоружный, идет прямой дорогой на Париж.

Движение Наполеона к Парижу хорошо иллюстрируют заголовки парижских газет. Первое известие: «Корсиканское чудовище высадилось в бухте Жуан». Второе известие: «Людоед идет к Грассу». Третье известие: «Узурпатор вошел в Гренобль». Четвертое известие: «Бонапарт занял Лион». Пятое известие: «Наполеон приближается к Фонтенбло». Шестое известие: «Его императорское величество ожидается сегодня в своем верном Париже».

Людовик XVIII драпанул так быстро, что забыл на туалетном столике оригинал секретного договора от 3 января 1815 г. Наполеон переслал этот договор Александру I. Тот показал документ австрийскому канцлеру Меттерниху, а затем демонстративно бросил его в камин.

18 июня 1815 г. войска Наполеона были разбиты англо-прусскими силами Веллингтона и Блюхера. Через три десятка лет молодой Герцен, рассматривая картину, запечатлевшую встречу и взаимные поздравления Веллингтона и Блюхера ночью на поле битвы у Ватерлоо, сказал: «Как им не радоваться. Они только что своротили историю с большой дороги по ступицу в грязь, и в такую грязь, из которой ее в полвека не вытащат...»

Наполеон напугал союзников, и 21 апреля (3 мая) 1815 г. в Вене были подписаны русско-прусский и русско-австрийский договоры о разделе Герцогства Варшавского. (Многие историки называют эти договоры четвертым разделом Польши.) В итоге Россия уступила Австрии четыре уезда Восточной Галиции: Злочувский, Бржезанский, Тарнопольский и Залешчикский. К Австрии отошел весь Величковский соляной бассейн (включая его подземную часть, заходящую на территорию Российской империи). А король саксонский Фридрих-Август I уступил России большую часть Герцогства Варшавского.

В ноябре 1815 г. Александр I подписал конституцию образованного в составе Российской империи Царства Польского. Высшую законодательную власть осуществляли сейм, собиравшийся раз в два года, и Государственный совет, действовавший постоянно. Русский император, который одновременно был и польским королем, имел право наложить вето на любое решение сейма. Император назначал в Варшаве наместника либо из лиц царской фамилии, либо кого-то из поляков. Конституция вернула многие польские исторические традиции: деление на воеводства, коллегиальность министерств (их функции выполняли правительственные комиссии) и воеводских властей. Согласно конституции, формировалось польское войско, административное и судебное делопроизводство должно было осуществляться на польском языке. Провозглашались неприкосновенность личности, свобода слова и печати. Военную службу следовало отбывать в пределах Царства Польского, то же положение распространялось и на тюремное заключение.

Итак, Россия, понеся огромные потери в ходе войн 1805—1807 гг. и 1812—1814 гг., получила кусок Польши, который будет для нее постоянной головной болью все последующие столетие.

Александр I дал Польше и Финляндии самоуправление и либеральные конституции, а русский народ получил реакцию и военные поселения. Участники партизанских отрядов были вновь обращены в крепостное рабство. Солдат ждала дикая аракчеевская муштра. Любопытно, что целый русский корпус, участвовавший в оккупации Франции в 1815—1818 гг., Александр I приказал сослать в полном составе на Кавказ. Они, мол, там распустились, насмотрелись на «загнивающий капитализм», так пусть идут на перевоспитание под пули горцев.

Практически все царские и советские историки умалчивают о судьбе французов, попавших в плен в 1812 г. в России. Наполеон, как в качестве Первого консула, так и как император, более чем по-джентельменски обходился с русскими, попавшими в плен в кампании 1799, 1805 и 1807 годов. А вот в России лишь небольшая часть пленных оказалась в сносных условиях. Много пленных были попросту убиты как крестьянами и казаками, так и по приказу русских офицеров. Вспомним того же Долохова в «Войне и мире».

Партизаны нередко распределяли пленных по крестьянским дворам как работников-рабов[168].

«Вскоре гнавшие пленных в тыл казаки стали делать на "живом товаре" мелкий бизнес. Будущий декабрист и участник войны Никита Муравьев так передавал в своих мемуарах слова одного из таких покупателей-кулаков: "Пленные вздорожали, к ним приступа нет, господа казачество прежде продавали их по полтине, а теперь по рублю просят".

Для сравнения укажем, что хорошую корову тогда можно было купить за 55 копеек, а, например, пригласить гувернера-француза — за фантастическую по тем временам сумму в одну тысячу рублей.

А тут тысячи гувернеров бредут под конвоем «господ казаков» в тыл по цене один рубль за штуку (июль — октябрь) либо вообще ломятся в теплые усадьбы бесплатно (ноябрь — декабрь, шерамыжники)»[169].

Спору нет, жизнь гувернера была несоизмеримо лучше по сравнению с пребыванием в германских, советских или американских лагерях для военнопленных в 1941—1947 гг. Но представим, какие истерические вопли подняли бы отечественные историки, обнаружив документ, согласно которому, русские офицеры из армии Суворова и Германа продавались бы во Франции за 2—3 франка. По понятиям того времени, это было дикостью и азиатским варварством.

Воспитанник одного из таких «гувернеров», будущий русский эмигрант Юрий Арнольд, из дворян Могилевской губернии, вспоминал: «Редкий был тогда дворянский дом, в котором не встречалось бы пленного француза: иметь у себя "своего" француза — это установилось тогда само собой для каждого "порядочного" дома. И у нас, следовательно, оказался "свой" француз»[170].

И таким «своим» французом для восьмилетнего Юры стал барабанщик одного из французских полков Великой армии Грожан.

Пленный француз капитан Жан Капэ обучал и маленького Мишеньку Лермонтова. Но пленные гувернеры — это мелочь.

Весной 1813 г. началось восстание пленных французов на казенных Горнобагодатских заводах на Урале. Причем к «басурманам» примкнули русские рабочие.

Тысячи пленных, особенно итальянцев, поляков, хорватов, немцев и других, были насильно обращены в крепостных крестьян у богатых помещиков.

Поначалу царское правительство, действуя кнутом и пряником (больше кнутом), попыталось оставить большую часть военнопленных в России навсегда. Но, вступив в Париж, Александр I настолько вошел в роль освободителя Европы и всеобщего благодетеля, что 2 апреля 1814 г. заявил перед французским сенатом: «Я воевал с Наполеоном, а не с Францией. Я друг французского народа... И чтобы доказать этот длительный союз с вашей нацией, я возвращаю ей всех французских пленных, находящихся в России...»

И действительно, к сентябрю 1814 г. первая партия репатриантов (две тысячи человек) собралась в Риге и вскоре морем на французских транспортах была отправлена в Гавр.

Выехали еще несколько групп французов, но большинство пленных так и остались в России, причем не в компактных местах проживания, как, например, немцы в Поволжье или Новой России, а будучи рассеянными по всей огромной империи. Так, к примеру, оренбургский краевед в конце XIX века разыскал 48 потомков солдат наполеоновской армии, предки которых, приняв русское подданство, записались в сословие казаков. Среди них Антуан Берг, Шарль-Жозеф Бушен, Жак-Пьер Биньелон и другие. Постепенно их дети и внуки переделывали французские фамилии на русский манер. Так, сын Жана Жандра стал Иваном Жандровым[171].

Подведем некоторые итоги. Я недаром уделил столько места отношениям между Францией и Россией с 1789-го по 1815 год. Отдельные успехи дипломатов или генералов в этот период интересны лишь узким специалистам или любителями истории. А вот понимание сути событий 1789—1815 гг. в России и Франции дает возможность понять историю XX века и особенно суть Октябрьской революции и Второй мировой войны.

Сейчас, в XXI веке, не проходит недели, чтобы на телеэкране не появился бы почтенный престарелый профессор или важный политолог средних лет и не начал бы вещать, что Россия «исчерпала лимит революций», что октябрьский переворот-де сбил Россию с правильного пути, и прочая, и прочая...

Но попробуем спросить этих господ, чем отличалась Франция 1768 года от Франции 1788 года? И что они нам ответят? Что в 1768 г. правил Луи XV с гаремом из малолеток в Оленьем парке, а в 1788 г. — Луи XVI, не удовлетворявший и собственную жену, и т.п. Разницы-то не было! В России или Франции не найдется и сотни человек, которые сумеют различить униформу войск или туалеты придворных дам в 1768 и в 1788 годах. Зато за первые пять лет революции одежда парижан приобрела вполне современный вид. Лавочник времен Директории вполне может пройтись по современной Москве, не вызывая удивления прохожих, как это произошло бы, если бы появился персонаж в напудренном парике, камзоле, кюлотах и белых чулках. А светская дама в тунике времен Директории вызвала бы фурор на любой современной тусовке.

За 20 лет, с 1789-го по 1809 год, республики и империи Франция перенеслась на несколько сот лет вперед. Вместо средневекового законодательства, предусматривавшего колесование за более чем 30 видов преступлений, права первой ночи, обязанностей крестьян распугивать лягушек, которые могли разбудить феодала и т.д. — был принят Кодекс Наполеона. Этот Кодекс с небольшими поправками и сейчас действует как во Франции, так и в других государствах Западной Европы.

В 1789 г. не было Франции, а был конгломерат больших провинций, соединенных исключительно подчинением французскому королю. Каждая провинция имела свой парламент, создавала свои законы и вводила свои налоги. В каждой провинции была своя система мер длины, веса, объема и т.д. Наконец, по-французски говорили лишь в части провинций. В Нормандии был свой, нормандский (кельтский) язык, в Эльзасе и Лотарингии — немецкий, в Южной Франции — провансальский, в Гаскони — гасконский, на Корсике — диалект итальянского.

Все республиканские правительства — от якобинцев до термидорианцев и брюмерианцев — сходились в одном: «Французская республика едина и неделима». Первым же декретом Республики большие провинции упразднялись, а взамен создавались маленькие департаменты. Франция стала предельно централизованным унитарным государством.

По всей Франции была введена единая метрическая система, которую позже приняли почти во всем мире. Наполеону чуть ли не ежемесячно докладывали префекты с окраин об уменьшении использования «местных языков». Развивались промышленное производство, торговля, связи, и, наконец, большие рекрутские наборы перемещали гасконцев, бретонцев и прочих в одну-единую французскую нацию. В 1789 г. ее не было, а в 1815 г. — была!

Большевики в 1917—1937 гг. превратили аграрную страну в промышленно развитую державу, находившуюся на 3—4 месте в мире по валовому производству. То, что говорят либералы о промышленном развитии царской России в конце XIX — начале XX веков — полуправда. Экономический рост был налицо, но страна все более и более попадала в зависимость от Запада. Простой пример: Обуховский и Петербургский металлические заводы изготавливали пушки и башенные установки линкоров с тактико-техническими данными не хуже британских. Но без импортных изделий они представляли собой груду металлолома. В России не делали шаров для погонов, на которых вращались башни, муфт Дженни, осуществлявших плавную наводку орудий, систем управления огнем, современных прицелов и т.п.

За первые 20 лет советской власти мы получили новую страну. Да, не обошлось без жертв, включая невинных людей. Увы, так, никто не пробовал сравнить процент казенных во Франции в 1791—1793 гг. ко всему населению, а затем умножить на пять и сравнить число казненных в России в 1922—1937 гг. Лично я уверен, что во Франции будет больше.

С 1917 г. в наших азбуках первыми словами были: «Мы — не рабы, рабы — не мы». И вытравить эти слова сейчас гайдарам и ельциным, а также их отпрыскам, ох, как трудно. Недаром «новые русские» жалуются, как трудно сейчас найти хорошего камердинера, горничную или батрака.

К сожалению, у большевиков не хватило ума по примеру французских революционеров твердо заявить: «Советская Россия едина и неделима», — и разделить страну на уезды, или мелкие губернии, или какие-нибудь коммуны.

Сейчас либералы всеми силами пытаются опорочить действия Красной армии и ее Верховного главнокомандующего в годы Великой Отечественной войны. Да, безусловно, ошибок у наших генералов и адмиралов было предостаточно, и я сам не раз писал об этом. Но в 1941 г. Советский Союз подвергся неспровоцированной агрессии, а Сталин в 1939—1941 гг. делал все, чтобы избежать столкновения с Германией. А вот Павел и Александр I сами затевали войны с Францией, включая и войну 1812 года.

До сих пор ни один отечественный историк не удосужился посчитать общие людские и материальные потери России в ходе войн с Францией с 1798-го по 1815 год. Кто-то пустил в ход 420 тысяч, но тут же сделал оговорку, что это лишь потери русской армии в больших сражениях с Францией, без малых стычек, осад городов и т.д. А если посчитать и осады, и санитарные потери русской армии, а число умерших от болезней в ходе войн XVIII—XIX веков часто в несколько раз превышало число убитых? Наконец, сколько мирных жителей было убито в кампанию 1812 года, а также умерло от болезней, голода и лишений? На мой взгляд, эта цифра может превысить 1,5—2 миллиона человек. И это при тогдашнем населении России в 30—35 миллионов.

Причем страдали почти исключительно русские люди. Война велась только в Центральной России, а рекрутские наборы среди мусульманского населения, русских и инородцев в Сибири вообще не проводились. Таким образом, относительно ко всему русскому населению число убитых в 1812 г. вполне сопоставимо с числом убитых русских в 1941-1945 гг.

А вот выгоды, полученные Россией в результате разгрома Наполеона, ничтожны, скорее даже, негативны — Российская империя впервые получила польских подданных, которые будут всячески пакостить ей целое столетие. Польша в 1815—1831 гг. не только не давала империи ни рубля, а наоборот, в нее пришлось вбухивать огромные средства. А взамен мы получили польские восстания.

Ну, а о результатах победы в 1945 г. говорить не приходится, это всем хорошо известно.

В конце 40-х годов XIX века резко обострилось соперничество православной и католической церквей в Палестине. Внешне это было похоже на обычные дрязги, которые постоянно происходят между религиозными объединениями и внутри их. Вот, например, кто должен владеть ключами от Вифлеемской пещеры, кто должен ремонтировать купол храма Гроба Господня, можно ли поместить в церковь Рождества Христова серебряную звезду с гербом Франции и т.д. Во всех странах такие споры решаются на уровне городских властей. В Палестине было все иначе. За православными стояла Россия, аза католиками — вся Европа во главе с Францией. Хозяином же Палестины являлся турецкий султан. Среди его подданных было около 10 миллионов православных и всего несколько тысяч католиков. Поэтому вполне логично было бы преобладание православного духовенства в Палестине. Тем более что до захвата мусульманами Палестины в VII веке все христианские святыни были под контролем Византийской империи, а не Рима.

Правительству Франции было глубоко наплевать и на звезду, и на обвалившийся купол, но нужен был повод для вмешательства в дела Сирии. В 1830—1847 гг. Франция захватила Алжир, который был вассалом турецкого султана, после чего жадные взгляды французских буржуа устремились к восточному Средиземноморью.

2 декабря 1851 г. во Франции произошел государственный переворот, приведший к установлению диктатуры Шарля Луи Наполеона, племянника Наполеона Бонапарта. Он родился в 1808 г. в семье младшего брата Наполеона Луи и Гортензии Богарне. Подобно своему дяде Луи Наполеон провел во Франции плебисцит, по результатам которого он был провозглашен императором Наполеоном III. Вторым же Наполеоном был объявлен сын Наполеона I и Марии-Луизы Наполеон (он же Франц, он же герцог Рейхштадский). Он никогда не царствовал, служил подполковником в австрийской армии и скончался от чахотки в 1832 г. Но Луи Наполеону, видимо, нравилась цифра «три». Правление Наполеона III еще раз подтвердило поговорку, что история повторяется дважды — первый раз как трагедия, а второй — как фарс.

Николай I не признал Луи Наполеона императором Франции, причем сделал это в издевательской форме. Наполеон III же с первых дней своего царствования пошел на конфронтацию с Россией на Ближнем Востоке. Этим он не только тешил обиженное самолюбие, но и приобретал популярность у всех слоев французского общества. Буржуазии он сулил обогащение в Сирии и Палестине, для крестьян и особенно крестьянок он был защитником католической веры, отстаивавшим права на Гроб Господень. Наконец, Александр I и особенно Николай I в глазах не только революционеров, но и либералов стали воплощением реакции и мракобесия. Поэтому любые акции против России в 40—50-х годах XIX века вызывали радость у всех «просвещенных европейцев», от либералов до социалистов.

Католическая церковь активно поддерживала Наполеона III. Еще в 1847 г. папа Пий IX обратился к населению Ближнего Востока со специальным посланием, призывая его перейти в римско-католическую веру.

22 марта 1853 г. французский министр иностранных дел вручил новому посланнику в Турции де Лакуру инструкцию. В ней говорилось: «Если русский флот в Севастополе предпримет передвижение, или в Дунайские княжества войдут русские войска, или даже будет осуществлено приближение русских кораблей к турецкому побережью Черного моря, то любое из этих предположений было бы достаточно для объявления войны России». Таким образом, французское правительство, ни много ни мало, требовало запретить плавать в Черном море русским военным кораблям.

Агрессивность Наполеона III вызвала восторг в Лондоне. Англия получила возможность в очередной раз вести чужими руками большую европейскую войну. В 1799—1815 гг. «владычица морей» усмирила Наполеона I с помощью России, причем сделала это исключительно в интересах Англии. Что же касается Палестины и Сирии, то это была лишь приманка для недалекого императора — отдавать их Франции англичане не собирались.

Еще 21 октября (2 ноября) 1849 г. английская эскадра адмирала Парнера вошла в Дарданелльский пролив и стала на якорь за внешними турецкими фортами. Русский посол Брунов немедленно посетил британского министра иностранных дел Генри Джона Пальмерстона и потребовал объяснений. Пальмерстон начал выкручиваться и ссылаться на «плохие погодные условия», которые-де заставили эскадру Паркера укрыться в проливе. На это Брунов резонно возразил: «На что имеет право адмирал Паркер, на то имеет право также адмирал Лазарев. Если первый законно может войти в Дарданелльский пролив, то последний может пройти через Босфор». Угроза подействовала, и Пальмерстон в конце концов признал маневры английского флота «ошибочными», пообещал, что «этого больше не случится», и объявил о недопустимости вольного толкования принципа закрытия Проливов. В тот момент англичане не имели чужого пушечного мяса для войны с Россией, и эскадра Паркера быстро убралась из Дарданелл.

16 февраля 1853 г. в Константинополь на пароходо-фрегате «Громоносец» прибыл чрезвычайный царский посол князь А.С. Ментиков. 24 февраля Меншиков был принят султаном Абдул-Мехадом. Во время аудиенции он вручил султану собственноручное письмо Николая I. Целью приезда Меншикова было заключение конвенции о статусе православной церкви в Палестине и Сирии, кроме того, он был уполномочен царем предложить Турции заключить оборонительный договор против Франции. Турецкие власти лавировали и тянули время. 17 мая 1853 г. Меншиков предъявил Турции ультиматум с требованием заключения конвенции о наблюдении и контроле иммунитета греческой церкви и, таким образом, провозглашения права России вмешиваться в любые вопросы, связанные с религиозной и административной регламентацией положения православного населения. Вопрос о статусе Проливов русской стороной не поднимался. 2 июня 1853 г. Меншиков, не дождавшись ответа на ультиматум, покинул Константинополь.

Теперь Николаю I, чтобы не потерять лицо, оставалось лишь применить силу. Царь планировал решить «восточный вопрос» tete-a-tete с Турцией, в крайнем случае, рассматривалось вступление в войну Франции. По мнению царя и его министра иностранных дел, Англия должна была соблюдать строгий нейтралитет, а Австрия и Пруссия — благожелательный России нейтралитет. Особенно Николай I рассчитывал на австрийского императора Франца Иосифа I, которого он буквально спас от революции в 1849 г. Ни Александр I, ни Николай I не понимали, что никакие договоры с европейскими государствами, никакие благодеяния никогда не заставят европейских правителей полюбить Россию. Наша страна всегда была и будет бельмом на глазу у сильных мира сего в Старом и Новом Свете. А повод для конфронтации всегда найдется: в XIX веке Россию обвиняли в том, что она слишком монархическая и реакционная, в XX веке наоборот — слишком социалистическая и революционная. Россия виновата уже тем, что она слишком большая и сильная и мешает разбойничать англоязычным странам.

Правительства Англии и Франции давно грозили введением своих эскадр в Мраморное море в случае возникновения конфликта между Россией и Турцией. Наиболее логичным ответом стало бы занятие русским десантом Босфора.

14 декабря 1852 г. Николай I приказал начальнику Главного морского штаба Меншикову представить ему соображения о возможности захвата Босфора. 16 декабря Меншиков уже представил царю эти соображения. Тогда же военный министр собрал и проанализировал материалы по подготовке десанта и сухопутного похода в Турцию в 1840 г., о турецкой армии, об укреплениях Проливов. Полковник Генерального штаба Сакен охарактеризовал укрепления Босфора как находящиеся в состоянии «большого упадка», «не имеющие большой важности», а оборону фортов — ненадежной.

В конце декабря 1852 г. Николай I набрасывает план операции: «Могущий быть в скором времени разрыв с Турцией приводит меня к следующим соображениям:

1) Какую цель назначить нашим военным действиям.

2) Какими способами вероятнее можем мы достичь нашей цели.

На первый вопрос отвечаю: чем разительнее, неожиданнее и решительнее нанесем удар, тем скорее положим конец борьбе. Но всякая медленность, нерешимость даст туркам время опомниться, приготовиться к обороне, и, вероятно, французы успеют вмешаться в дело или флотом, или даже войсками, а всего вероятнее, присылкой офицеров, в коих турки нуждаются. Итак, быстрые приготовления, возможная тайна и решимость в действиях необходимы для успеха.

На второй вопрос думаю, что сильная экспедиция с помощью флота прямо в Босфор и Царьград может всё решить весьма скоро».

Дальше следовал расчет экспедиции: 13-я пехотная дивизия в составе двенадцати батальонов при 32 орудиях должна сосредоточиться в Севастополе, 14-я пехотная дивизия в таком же составе — в Одессе. Обе дивизии в один день садятся на суда десантных отрядов Черноморского флота, которые соединяются у Босфора, и захватывают Царьград, после чего, естественно, турецкое «правительство будет просить примирения или, в противном случае, будет стягивать свои силы у Галлиполи или Эноса в ожидании помощи от французов... Здесь рождается другой вопрос: можем ли мы оставаться в Царьграде при появлении европейского враждебного флота у Дарданелл и в особенности, ежели на флоте сем прибудут и десантные войска? Конечно, предупредить сие появление можно и должно быстрым занятием Дарданелл».

В феврале 1853 г. начальник штаба Черноморского флота и портов В.А. Корнилов представил в Военное министерство полный расчет перевозки намеченного Николаем I отряда.

19 марта 1853 г. Корнилов представил управляющему Морским министерством великому князю Константину Николаевичу докладную записку: «...по личному моему мнению: 1) турецкий флот в руках турок к плаванию в море едва ли способен, но может быть ими употреблен, в числе 5 линейных кораблей и 7 фрегатов, к защите Босфора в виде плавучих батарей, особенно при содействии имеемых у них больших пароходов. 2) Укрепления Босфора хотя и получили против 1833 года некоторые улучшения, но при благоприятных обстоятельствах для Черноморского флота из линейных кораблей, фрегатов и больших военных пароходов покуда легко проходимы; 3) заняв Дарданелльские укрепления посредством высадки на выгодном пункте, например, в Ялова-Лимане или против греческой деревни Майдос, и имея дивизию на полуострове Геллеспонте, флот Черноморский отстоит пролив против какого угодно неприятельского флота». Успех нападения Корнилов обуславливал соблюдением полной тайны: «И тот и другой случай покушения на Константинополь посредством Черноморского флота и высадки десанта в Босфоре никак не должно предпринимать иначе, как при соблюдении самой глубокой тайны, и потому я бы полагал, дабы усыпить турок, такое действие провозглашать невозможным, а обратить общее внимание на Варну или Бургас».

Был ли реален план захвата Босфора в 1853 г.? Безусловно, да. По мнению автора, вероятность захвата Босфора составляла не менее 95% (разумеется, при условии внезапности), а Дарданелл — не менее 50%.

Ну, а вдруг неудача? Все равно, хуже не было бы. Ну, потеряли бы мы несколько тысяч солдат убитыми и несколько кораблей потопленными. Так все равно флот пришлось топить в Севастополе, а людские потери в Дунайских княжествах превысили все максимально возможные потери при неудачной высадке десанта.

Даже если бы удалось захватить только Босфор, а союзники опередили бы нас и захватили Дарданеллы, операцию можно было бы считать успешной. Ведь речь шла не о выходе Черноморского флота в Эгейское море, а исключительно об обороне. Как уже говорилось, время для войны с Турцией было выбрано Николаем I исключительно удачно. Но в Босфоре русские могли бы успешно отбиваться от всей Европы долгие годы. Защитить Босфор было бы во много раз легче, чем Севастополь. Ахиллесовой пятой Севастополя было снабжение. Причем особые трудности вызывала транспортировка орудий, боеприпасов и продовольствия через Крым.

Снабжение же армии и флота в Босфоре могло весьма легко осуществляться через Одессу, Херсон, Николаев, Таганрог и другие русские порты. А значительную часть нужд армии можно было удовлетворить за счет трофеев. В Константинополе было все. Пушки и порох можно было взять в арсеналах, камень для укреплений — разобрать дома и старые крепости. Не стоит забывать, что 30-40 % населения Константинополя составляли христиане. Из десятков тысяч греков, армян, славян и т.д. можно было составить вспомогательные войска. Даже если предположить, что боевая ценность их невелика, то в любом случае они были бы неоценимы при строительстве укреплений, дорог, усмирения мусульманского населения (как делали это греки, мы уже знаем). И все это не прожектерство, а реальность. Так делалось во времена графа Алексея Орлова. Русская армия и флот в Архипелаге постоянно жили за счет турок, и вроде неплохо жили. При защите Босфора русское командование могло держать все свои силы в одном районе, не разбрасывая войска и артиллерию по всему побережью, от Одессы до Новороссийска.

Но, увы, Нессельроде и ряд престарелых сановников уговорили царя отказаться от десанта в Босфор. Основной довод — русское «авось». Авось Европа нам спустит шалости в Дунайских княжествах, а за Проливы еще накажут.

В результате Николай I 8 июня 1853 г. подписал Манифест о введении войск на территорию Дунайских княжество.

Переправа русских войск через Дунай и уничтожение турецкого флота ускорили вступление в войну Англии и Франции. 22 декабря 1853 г. (3 января 1854 г.) соединенный англо-французский флот вошел в Черное море. Через три дня английский пароход «Ретрибюшен» подошел к Севастополю и объявил командиру порта, что для предотвращения войны с Англией и Францией русский флот не должен выходить из гавани и нападать на турецкий флот.

В это время остальные корабли эскадры прикрывали поход пяти турецких пароходов с шеститысячным десантом, оружием и боеприпасами, предназначенными как для турецких войск, так и для горцев, живших на территории России.

Надо отметить, что первоначально англо-французский флот, не имел абсолютного превосходства над русским флотом. Английская эскадра состояла из 8 кораблей (один винтовой), 3 фрегатов (один винтовой), 10 пароходов; французская эскадра состояла из 8 кораблей (один винтовой), 2 фрегатов и 6 пароходов.

Увы, севастопольские адмиралы не готовили флот к атаке союзной армады — не было высочайшего повеления. Упрямый Николай I, надеялся, что все само рассосется, а союзная эскадра погуляет по Черному морю да и уйдет восвояси. Отличная возможность атаковать союзную эскадру при выходе из Босфора была потеряна. В марте-апреле эскадры союзников получили подкрепления, которые обеспечивали им неоспоримое превосходство над русским флотом. Теперь война была заведомо проиграна.

15 марта 1854 г. Англия и Франция официально объявили войну России. А уже 31 марта английский пароход, шедший под австрийским флагом, захватил под Севастополем частный грузовой парусник.

К середине апреля 1854 г. англо-французская эскадра в составе 19 кораблей и 9 пароходо-фрегатов направилась к Одессе. В составе английской эскадры было три 120-пушечных корабля и семь 80-пушечных, французы имели три 120-пушечных и шесть 80-пушечных.

К началу войны Одесса вообще не имела береговых укреплений, так как была чисто торговым портом. Кстати, и впоследствии, вплоть до 1914 г. в Одессе в мирное время береговые батареи отсутствовали.

Наскоро было построено шесть батарей, укрытых земляными валами.

10 апреля союзный флот атаковал Одессу. Несколько кораблей на предельной дистанции вели перестрелку с батареями № 1,2 и 3 без особых результатов, потерь на батареях не было. Шесть гребных баркасов, подойдя к берегу у предместья Пересыпь, запустили ракеты Конгрева по гавани Одессы.

Наиболее жестокий бой шел у батареи № 6 прапорщика Щеголева. К ней на дистанцию 1500 м подошли английские корабли и 9 пароходо-фрегатов, на вооружении которых было 350 орудий. В течение 6 часов Щеголев с четырьмя 24-фунтовыми пушками вел неравный бой с кораблями союзников. Ядра русской батареи вызвали сильный пожар на французском фрегате «Вобан», который был уведен на буксире. Лишь после того, как было подбито два орудия и сгорела ядрокалильная печь, Щеголев заклепал орудия, построил уцелевшую прислугу и мерным шагом под барабанный бой прошел через весь мол под огнем неприятеля.

Тем временем остальные суда неприятеля, пользуясь преимуществом своей артиллерии, вели огонь по городу и порту, не подходя под выстрелы береговых батарей. Шесть английских гребных судов пытались высадить десант, но, понеся большие потери, обратились в бегство, попав под картечь четырех полевых орудий. По поводу бомбардировки Одессы французский адмирал Гамлен доносил Наполеону III, что союзный флот нанес городу «много вреда без собственного ущерба». На самом деле во время обстрела Одессы были убиты трое и ранены восемь жителей, сожжено бомбами и ракетами 14 небольших строений, повреждено 52 частных каменных дома, из состава гарнизона убиты 4, ранены 45, контужены 12 человек.

Постояв еще неделю у Одессы, 12 апреля союзный флот ушел в сторону Севастополя.

Обстрелять мирный город и грабить купцов — дело нехитрое, а вот формирование экспедиционного корпуса — дело куда более долгое. Лишь 28 февраля Луи Наполеон сформировал «Восточную армию». Таким образом, у русских был почти год на занятие Проливов. Да за это время и до Египта дойти можно было при желании. Но, увы, Николай I все надеялся...

«Восточная армия» после ряда преобразований составилась из четырех пехотных дивизий, с двумя пешими батареями каждая, одной кавалерийской дивизии с двумя конными батареями и резерва артиллерии в составе трех пеших и трех конных батарей, одной батареи горных гаубиц и ракетной полубатареи. Укомплектовать такую экспедиционную армию было не очень-то просто, а французскому императору не терпелось начать войну. Для быстрейшего доведения численности состава полков до штатов военного времени, чтобы поскорее отправить армию на Восток, взяли до 20 тысяч лучших солдат различных полков мирного времени и свели их в две дивизии военного времени. Таким путем из трех полков мирного времени формировали один полк военного времени. Так были сформированы две отборные дивизии: 1-я Канробера и 2-я Боске. Остальные дивизии были укомплектованы наспех запасными и рекрутами. Предположительная численность экспедиционной армии достигла 40 тысяч человек. Местом высадки маршал Вайян избрал Галлиполи.

Английская экспедиционная армия должна была состоять из пяти пехотных и одной кавалерийской дивизий, всего около 30 тысяч человек и 56 орудий. Для ее сосредоточения был назначен остров Мальта.

Первый транспорт с французскими войсками вышел из Марселя 7 марта. К 14 апреля в Галлиполи были высажены 25 тысяч французских и 8 тысяч английских солдат и офицеров. Из Галлиполи союзные войска стали постепенно перебрасываться в район Варны, оттуда предполагалось начать наступление на русскую Дунайскую армию. Однако русская армия покинула Дунайские княжества, и воевать союзникам стало, вроде бы не с руки.

Врага не было, а потери были, да еще какие. К 10 июля 1854 г. в английской армии в районе Варны из 25 600 человек было больных 1507. Во французской армии за июль заболели холерой 8142 человека, из них умерли 5183 человека. Союзникам нужно было срочно уходить с Балкан. Вопрос был только — куда? Возвращаться восвояси на смех всей Европы? Англичане предложили захватить Севастополь и уничтожить там корабли и портовые сооружения. Это было продолжение старой британской стратегии. В Лондоне считали, что только британский флот должен контролировать моря, а все остальные флоты по возможности надо уничтожить. Так они и поступили в 1793 г. в Тулоне с французским флотом, в 1801 г. в Копенгагене — с датским флотом, в 1855 и 1919 годах — с русским флотом в Севастополе.

И в 1854 г., и позже морские офицеры и историки спорили, могли Черноморский флот противодействовать высадке союзников в Крыму. Элементарный расчет огневой мощи союзного и русского флотов, а также возможности маневрирования союзных паровых кораблей и фрегатов показывают, что шансы русских на победу в генеральном сражении «а-ля Трафальгар» были равны нулю.

И вот наши храбрые адмиралы провели эти несложные расчеты и решили: драться нельзя, надо самим топиться с горя. Ну, а что, если отступить от шаблона и от заученных наставлений? Сразу оговорюсь, что не следовало изобретать что-то новое, надо было действовать тем, что имелось под рукой.

Всего через 7 лет после описываемых событий, в 1861 г., начнется Гражданская война в США. Там обе стороны станут применять самые разнообразные способы войны на море. В ход пойдут и брандеры, и таран, и шестовые мины, и подводные минные заграждения. Никаких особых изобретений, необходимых для создания и использования этих примитивных типов вооружений, делать в 1855—1861 гг. не надо было. Так, например, брандеры новгородцы использовали против шведских судов еще в 1300 г. на Неве, а в 1770 г. граф Орлов с помощью брандеров сжег при Чесме превосходящие силы турецкого флота. Но вот Орловых-то в 1854 г. в России и не оказалось.

Неужели нельзя было из 21 малых пароходов, находившихся в составе Черноморского флота, сформировать несколько штурмовых флотилий? Можно было мобилизовать еще как минимум два десятка речных пароходов, принадлежавших различным гражданским ведомствам и частным лицам. Эти пароходы плавали ранее в Азовском море, по Днепру и Дону.

В принципе, можно было мобилизовать пароходы даже на Волге, где к 1854 г. их насчитывалось десятки. Так, например, с 1850 г. между Тверью и Астраханью ходили буксирные пароходы «Минин» и «Пожарский» с машинами мощностью в 200 номинальных лошадиных сил, принадлежавшие обществу «Меркурий». В январе 1854 г. три парохода с машинами мощностью в 50 номинальных л. с. были доставлены в разобранном виде с завода «Коккериль» (Бельгия) в Тверь, и с апреля того же года они находились в плавании.

Риторический вопрос при необходимости эти пароходы по частям или целиком могли быть перетащены с Волги на Дон, в район современного канала Волго-Дон? Замечу, что в этом месте суда перетаскивали уже не менее тысячи лет.

Спору нет, речные пароходы были неспособны нести регулярную службу на Черном море. Но от них требовалось совершить один или два рейса, чтобы быть использованными в качестве брандеров.

Русские колесные пароходы если и уступали в скорости хода, то совсем немного союзным винтовым кораблям и фрегатам, не говоря уж о больших колесных пароходах. Зато они были маневреннее больших пароходов.

В 1854 г. не было мелкокалиберных скорострельных орудий (они появятся только через 15—20 лет), а пушки больших и средних калибров имели малую скорострельность. Эти орудия были рассчитаны на линейный бой с неподвижным или малоподвижным кораблем противника и в подавляющем большинстве своем не имели поворотных устройств. Таким образом, в ночном бою малые пароходы, используемые в качестве брандеров и носителей шестовых мин, были малоуязвимы от огня артиллерии противника. Вспомним, что в 1877—1878 гг. ни одна русская миноноска не была потоплена артиллерийским огнем турецкого корабля, причем не только в ночных, но и в дневных атаках.

Защиту команд малых пароходов от ружейного огня организовать было проще простого. Для этого годилось все — от мешков с песком до железных щитов.

Разумеется, был риск потерять несколько пароходов и несколько десятков человек из их команд. Поэтому команды должны были состоять исключительно из охотников, как тогда называли добровольцев. А их явно хватало среди десятков тысяч офицеров и матросов Черноморского флота да и матросов гражданских судов.

Увы, в Российской империи, как и позже в СССР, тратились огромные средства на вооружение, а героям, спасавшим страну, платили медяки. До царей и генсеков не доходило, что если человек идет на смерть за Родину, то он должен быть уверен, что члены его семьи будут пожизненно обеспечены и защищены от произвола чиновников.

В применении к 1854 г. это должно было означать, что команда малого парохода, потопившая большой пароход, получала бы как минимум треть стоимости потопленного судна. Офицеры подлежали производству через чин, а нижние чины получали бы наследственное дворянство.

Надо ли говорить, что при таких условиях команды из охотников сами бы рвались в огонь и в воду.

Внезапность операции штурмовых флотилий можно было бы обеспечить элементарной дезинформацией. Так, сбор большого числа малых, в том числе и речных пароходов можно было объяснить необходимостью буксировки парусных кораблей, фрегатов и корветов Черноморского флота к месту боя и в самом бою. Такой прием использовали союзники при бомбардировке Севастополя, да и до войны во всех флотах Европы практиковалась буксировка малыми пароходами больших военных парусных судов.

Любопытный момент — 18 марта 1854 г. вице-адмирал Корнилов издал подробную инструкцию командирам судов Черноморского флота на случай появления союзного флота у Севастополя. Из восьми страниц инструкции три посвящено действиям брандеров! «Ах! Какой прозорливый адмирал! — воскликнет квасной патриот. — А Широкорад еще говорит, что у нас не было Орловых!»

Увы, Корнилов подробно расписывал возможные действия союзных (!) брандеров против Черноморского флота. В инструкции Корнилов вспоминал успешные действия брандеров при Чесме, на Баскском рейде в 1809 г., но ему даже не пришло в голову самому атаковать врага брандерами, тараном и шестовыми минами. Уж лучше всем героически затопиться на Севастопольском рейде! Глядишь, и вице-адмиралу, и затопленным кораблям памятник красивый поставят.

Чтобы не быть обвиненным в пристрастности в описании действий союзного флота, я предоставлю слово известному морскому теоретику, германскому адмиралу Альфреду Штенцелю: «...самое удивительное — это план, выработанный союзниками для перевозки войск. Вместо того чтобы заблокировать русский флот в Севастополе и тем обезопасить переход транспортов с войсками, они решили только прикрыть их конвоем из военных судов. Конечно, эта роль выпала лишь на долю английских кораблей, т.к. французские были битком набиты войсками. Не было даже организовано наблюдение за стоявшим в гавани неприятельским флотом. Странным кажется то, что старшие флагманы остались на парусных линейных кораблях, между тем как младшие находились на винтовых судах. Столь же фантастичен, как переход морем, был и план десантирования: предполагалось высадить сразу 30 000 человек, без палаток, всего с несколькими батареями артиллерии и небольшим количеством припасов, несмотря на то что у западного берега Крыма часто бывал довольно сильный прибой.

В Варне были посажены на суда 28 000 французов с 3000 лошадей, 24 000 англичан и 8000 турок. Для перевозки войск французы предоставили 15 линейных кораблей (из них 4 винтовых), 5 парусных фрегатов, 35 военных пароходов, 80 парусных транспортов и 40 судов для перевозки провианта, англичане — 150 больших коммерческих судов, в том числе много паровых, турки — 9 линейных кораблей и 4 парохода. Прикрытие осуществляли 12 английских линейных кораблей и столько же фрегатов. Вся эскадра состояла их 350 судов...

Посадка на суда французских экспедиционных войск продолжалась с 31 августа по 2 сентября. Некоторые линейные корабли приняли сверх 1000 человек собственной команды еще около 2000 десантников и были ввиду этого почти совсем не способны к бою. Англичане, задержанные плохой погодой, закончили посадку лишь 7-го числа. Несмотря на это, первый эшелон французских транспортов из 14 парусных судов покинул рейд уже 5 сентября без всякого конвоя и находился трое суток в море совершенно беззащитным. Из английских линейных кораблей, назначенных для охраны транспортного флота, только на одном имелась паровая машина...

8 сентября англичане догнали французов и турок у Змеиного острова. Здесь произошел инцидент, как нельзя лучше осветивший все недостатки совместных операций союзников, не имеющих общего начальника. Среди французских генералов вдруг возникли сомнения: они почему-то нашли более удобным высадиться не у Качи, а в другом месте, лучше всего — у Феодосии, к западу от Керчи. Движение же на Севастополь они считали слишком опасным. Прямо во время перехода все генералы и адмиралы собрались на совет и пришли опять к согласию лишь благодаря дипломатическому искусству лорда Раглана. Решили произвести новую рекогносцировку западного берега Крыма, что и было сделано 10-го числа целой комиссией. Флот в это время стоял на якоре в открытом море. Образ действий совершенно непонятный, если принять во внимание предшествовавшие всему этому основательные дискуссии, тянувшиеся целыми месяцами!..

По позднейшим данным, русский флот не мог выполнить свое намерение атаковать транспорты во время перехода и высадки из-за того, что в течение этих дней у западных берегов Крыма был штиль или господствовали слабые противные ветры. Вернее же, причиной было отсутствие дальновидности и энергии у его начальников. Таким образом, весь переход и высадка десанта сопровождались редкостно удачным стечением обстоятельств»[172].

Итак, союзникам крупно повезло из-за «отсутствия дальновидности и энергии» у Корнилова, Нахимова и Истомина. Что же касается штиля, то он не только мешал русским парусникам, но и парализовывал парусники союзников, которых было большинство в союзной армаде. Можно легко представить, что было бы, если бы не 40, а только два десятка русских малых пароходов атаковали ночью это огромное скопище слабо охраняемых судов. Что же касается семи русских пароходо-фрегатов, то они могли связать боем наиболее активные суда охранения противника.

Среди союзного командования и так существовали серьезные разногласия относительно целесообразности высадки в Крыму. Поэтому если бы в результате ночного боя погибло хотя бы 10 % судов и личного состава десанта, вопрос о высадке был бы окончательно решен. Одна ночь и двадцать смелых капитанов могли изменить весь ход войны.

31 августа армада союзных кораблей подошла к Евпатории, а на следующий день началась высадка десанта.

Для командующего русским флотом в Крыму князя А.С. Меншикова высадка союзников не была неожиданностью. Еще 5 марта 1854 г. военный министр писал Меншикову: «По полученным здесь сведениям, подтверждается, что соединенный англо-французский флот намеревается сделать высадку на крымских берегах, чтобы атаковать Севастополь с сухопутной стороны... Государь император поручил мне сообщить о сем вашей светлости с нарочным фельдъегерем и покорнейше просить вас принять все зависящие от вас меры, дабы быть готовым встретить и отразить угрожающие Крыму и в особенности Севастополю неприятельские покушения».

Неужели за 6 месяцев светлейший князь не мог подготовиться к защите Крыма? Не будем спорить: главный виновник неудачи в Крымской войне — Николай I. Это он к августу 1854 г. ухитрился держать в Крыму только 39 тысяч солдат из 701 824 человек, состоявших под ружьем в Европейской части России. Ну, и Меншиков хорош! Неужели не ясно, где могли высадиться союзники? Может, князь думал, что они полезут по горным дорогам и тропинкам в Балаклаве, Алупке, Ялте или Судаке? Было только два удобных места высадки столь крупного десанта — район Евпатории и район Керчи. Но Керчь слишком удалена от Севастополя. Поэтому был лишь один десантоопасный район, и именно там нужно было строить укрепления и там попытаться задержать врага. Ну, а если бы союзники прорвали оборону наших войск? Вопрос — куда бы они пошли? К Северной стороне Севастополя, чтобы взять город с ходу? Это надо быть сумасшедшим. Северная сторона еще до войны была относительно хорошо укреплена, взять ее с ходу было нереально. Нужна длительная осада, а как прикажете в этом случае снабжать огромную армию? Из Евпатории? Так она слишком далека от Севастополя, а главное, там нет защищенной от бурь стоянки кораблей, тем более для огромного флота.

У союзников был единственный вариант маршрута — пройти вдоль побережья к Инкерману, а затем расположиться южнее Севастополя, получив, таким образом, вполне приемлемые места базирования для флота — Балаклаву и Камышовую бухту. И тут-то у Меншикова оказалось меньше ума, чем у неграмотных татарских беев во времена Миниха. Вспомним, почему тогда русская армия без сражений была вынуждена покинуть Крым с большими потерями? Правильно! Потому что татары оставляли русским выжженную землю. Неужто Меншиков за 6 месяцев не мог подготовить к взрыву мосты и крупные каменные здания? Все жители в районе Балаклавы подлежали выселению, домашний скот следовало забить и бросить в водоемы. Особых сложностей это не представляло, так как Южный берег Крыма был очень мало заселен. К примеру, в Ялте насчитывалось всего 86 душ обоего пола! На «выжженной земле» союзников неминуемо ждала бы судьба наполеоновской армии в 1812 г.

Но, увы, светлейший князь Меншиков был слишком галантным кавалером. Он дал возможность союзникам захватить в Евпатории 12 тысяч кубометров зерна, которые еще до войны были собраны для вывоза за рубеж. Этого зерна хватило союзникам на 4 месяца. Англо-французы высадились почти без обоза, зато в Евпатории они получили от татар все, что им требовалось.

Вот что писал о высадке в Евпатории британский историк Кристофер Хибберт: «Транспорта не было. Не было даже медицинских повозок, которые, как считалось, слишком хрупки для крымских дорог... Оказалось, что труднее переправить на берег одну лошадь, чем сотню пехотинцев. Офицеры с трудом сдерживали эмоции, глядя на то, как испуганных стреноженных животных укладывают в шлюпки, где они дрожат и фыркают от ужаса. Иногда шлюпка переворачивалась, и лошадь оказывалась в море... Поэтому в глубь полуострова были направлены специальные команды, задачей которых было найти и доставить в лагерь повозки и тягловых животных, а также все, что могло быть использовано в качестве транспорта»[173].

Но тут им помогли татары. Только англичане получили 350 повозок с возницами и даже 67 верблюдов. Татары привезли 45 повозок домашней птицы, а также свыше 1000 голов скота. Не хуже дела были и у французов. «Вскоре привычной картиной в расположении французских войск стали верблюды, груженные зерном, и телеги, полные овощей. Кавалеристы пиками подгоняли к лагерю сотни овец и коров, оглашающих окрестности блеянием и мычанием»[174].

Авторские комментарии к вышесказанному, думаю, излишни.

Между тем наш главнокомандующий князь Меншиков дал спокойно высадиться союзникам, а сам занял позицию на реке Альме, в 15 км от места высадки. При этом за 7 дней нами не было построено ни заграждений, ни укреплений. Русские войска располагались на открытой местности, на скатах, обращенных к противнику. Естественные укрытия для войск на правом берегу реки (изгороди, виноградники, кустарники) остались нетронутыми, и ими воспользовался противник.

Меншиков даже не составил диспозиции для сражения. Подчиненные не знали замысла Меншикова и не получили указаний. Войска заняли места на позиции по словесным указаниям адъютантов командующего.

Утром 8 сентября союзники подошли к позициям русских войск на Альме. У французов было 27,6 тысячи человек при 62 орудиях, у англичан — 21 тысяча человек при 50 орудиях. Кроме того, было 6 тысяч турок. Таким образом, против обороняющихся русских войск, насчитывающих в своем составе 33 тысячи человек при 96 орудиях, союзники выставили 55 тысяч человек и 112 орудий.

Противник превосходил русские войска не только по численности, но и по вооружению. Так, например, английская пехота полностью была вооружена нарезными ружьями, а французская — на одну треть, в то время как из всего состава русских войск, находившихся на позиции при Альме, нарезными ружьями было вооружено менее 5 процентов.

В 12 часов дня 8 сентября союзники начали наступление. Французская дивизия генерала Боске довольно быстро перешла Альму вброд и под прикрытием огня корабельной артиллерии поднялась на считавшиеся русским командованием недоступными возвышенности левого берега. Быстро рассыпавшись в цепь, французы открыли интенсивный огонь по позициям Минского полка.

После того как дивизия Боске закрепилась на занятых высотах, в наступление перешли французские дивизии Канробера и принца Наполеона. Их наступление поддерживали своим огнем три пешие батареи этих дивизий и две конные батареи, выделенные из артиллерийского резерва. Противостоящие им Брестский и Белостокский полки, занимавшие позицию у подошвы высот, попали под губительный огонь противника и вынуждены были отступить на более выгодную позицию у вершин высот. В это время дивизия Боске также была усилена резервами пехоты и артиллерии.

Таким образом, против слабого левого фланга русских войск были сосредоточены усилия четырех французских дивизий и одной турецкой, поддерживаемых огнем 70 орудий. Этим дивизиям противостояли четыре пехотных русских полка, действия которых обеспечивали пять артиллерийских батарей (42 орудия), причем из них две батареи были совершенно не боеспособны.

Противник понес тяжелые потери от огня русских, однако подавляющее численное превосходство противника решило исход сражения на левом фланге. Под натиском сильнейшего неприятеля русские войска левого фланга стали отходить.

На Альме русские впервые обнаружили, что эффективная дальность стрельбы нарезных ружей противника больше, чем дальность стрельбы русских полевых орудий ближней картечью (№ 1 и № 2). Это привело к большим потерям прислуги русских орудий.

Всего же русские потеряли при Альме убитыми и ранеными 5 генералов, 193 офицера и 5511 нижних чинов. Потери союзников по русским данным, составили от 4 до 5 тысяч человек. Противнику удалось захватить две русские полевые пушки.

Отступление русских войск происходило стихийно. Как писал Н. Дубровин: «Оставляя поле сражения, войска наши потянулись по направлению к Каче. Они шли быстро, никем не руководимые, отдельными частями, перегоняя друг друга и торопясь все вперед и вперед, не зная ни пути, ни цели нашего движения»[175]. Однако союзные войска были столь измождены сражением, что даже не пытались преследовать русских.

Сам же Меншиков не знал, что делать. Отступая от Альмы, он приказал собрать войска на Каче, а затем построить их левым флангом к верховью Большой бухты, правым — к Бельбеку, фронтом — к морю, чтобы прикрыть дорогу на Бахчисарай. Но утром 9 сентября он изменил приказ: войска должны были следовать в Севастополь и расположиться на Куликовом поле (на Южной стороне города).

Союзники также не имели определенного плана операции и вовсю импровизировали. Поначалу их армия двинулась вдоль моря за армией Меншикова к Северной стороне Севастополя. При этом союзники не имели контакта с русской армией и в большинстве случаев не знали о ее перемещениях. Но 12 сентября французский командующий Канробер и английский командующий лорд Раглан приказали войскам двинуться к реке Бельбек. На следующий день по единственной дороге союзники прошли через хутор Макензи, а 14 сентября перешли через Черную речку, после чего французы расположились на Федюхинских высотах, а англичане с турками — в окрестностях Балаклавы.

Одновременно с союзниками совершила фланговый марш и армия Меншикова. 12 сентября русские выступили с Южной стороны Севастополя и через два дня достигли реки Качи в 5 км южнее Бахчисарая. В «Военной энциклопедии» об этой ситуации говорилось: «Таким образом, лишь обоюдная неосведомленность противников предотвратила их столкновение». Добавим от себя, что и Раглан, и Канробер, и Меншиков боялись нового сражения. А ведь дело происходило в горной местности. Завалы на дорогах, засады, фугасы, наскоки кавалерии могли надолго задержать союзников. Но светлейший князь предпочел «потерять» противника.

10 сентября по приказу Меншикова у входа в Севастопольскую бухту были затоплены наиболее старые суда Черноморского флота: корабли «Три Святителя», «Уриил», «Селафаил», «Варна» и «Силистрия»; фрегаты «Флора» и «Сизополь». Вместе с боном корпуса затопленных кораблей составили надежное заграждение бухты.

14 сентября английские части заняли городок Балаклаву В этот же день в Балаклавскую бухту вошла английская эскадра. Вскоре англичане начали там строительство военно-морской базы.

15 сентября французы заняли Камышовую и Казачью бухты. В Камышовой бухте французы устроили свою военно-морскую базу

В ночь с 17 на 18 сентября союзники начали постройку осадных батарей вокруг Южной стороны Севастополя.

К концу сентября гарнизон Севастополя был усилен. В его составе имелось 30 пехотных дивизий, 13 морских экипажей и один саперный батальон. Всего 30 тысяч человек при 28 полевых орудиях.

К 5 октября на укреплениях Южной стороны находилось 341 орудие. В этот день союзный флот попытался прорваться в Севастопольскую бухту, но после 12-часового упорного боя с береговыми батареями союзники были вынуждены отойти.

Французские корабли потерпели сильные повреждения: «Виль де Пари» получил 50 пробоин, «Наполеон» получил опасную подводную пробоину, «Шарлемань» получил повреждение машины. Английские корабли «Аретуза» и «Альбион» получили 93 пробоины и были отправлены в Константинополь. Остальные корабли также получили повреждения, но менее значительные.

На береговых батареях убыли: 16 убитых и 122 раненых. Неприятель действовал с дальнего расстояния по закрытым целям, стреляя под большими углами возвышения.

После неудачной попытки 5 октября союзный флот ни разу не предпринимал решительных действий против береговых батарей Севастополя и ограничивался только редкими действиями отдельных судов против русских укреплений на больших дистанциях.

На сухопутном фронте союзная артиллерия открыла огонь в 6 ч 30 мин 5 октября. За день русские сухопутные батареи сделали около 20 тысяч выстрелов, а союзники — около 9 тысяч выстрелов.

Русские потеряли убитыми и ранеными свыше тысячи человек и 45 орудий, англо-французы — 348 человек и 22 орудия. Большая разница в потерях объясняется тем, что, боясь штурма, наши начальники подтянули пехотные части почти к самым батареям. При этом никто не догадался укрыть их за складками местности, вырыть окопы, устроить блиндажи и т.п. При последующих бомбардировках такая картина повторялась из раза в раз. Пехота же союзников находилась вне зоны действия русской артиллерии. Кроме того, как уже говорилось, наиболее эффективно по укреплениям и живой силе действовали мортиры, в которых союзная артиллерия имела абсолютное превосходство, а у нас, как отмечалось выше, было только пять больших мортир. И это при том, что на береговых батареях Севастополя на 5 октября стояли 26 пятипудовых и 3 трехпудовые мортиры. Вероятность попадания из мортиры в корабль ничтожно мала по сравнению с пушкой, соответственно, и проку от мортир на береговых батареях было мало. Но взять оттуда хотя бы половину мортир и перевезти их на Южную сторону было за пределами бюрократического мышления «отцов-командиров».

Большой потерей для гарнизона Севастополя стала гибель 5 октября вице-адмирала Владимира Алексеевича Корнилова, который был смертельно ранен в ногу ядром на Малаховом кургане.

В ходе бомбардировки 5 октября ряд русских судов вел огонь по осадным батареям союзников. Так, корабль «Ягудиил» стал у входа в Южную бухту и обстреливал английские позиции. Пароходы «Владимир» и «Крым» вошли в Килен-бухту и обстреливали французские батареи.

Всю ночь с 5 на 6 октября защитники Севастополя, особенно на 3-м бастионе, провели в напряженной работе: отрывали орудия и станки, разбирали поврежденные платформы и настилали новые, насыпали разрушенные брустверы, очищали засыпанные рвы, строили пороховые погребки, подвозили и устанавливали орудия, взамен подбитых ставили орудия большего калибра. К утру 6 октября укрепления оборонительной линии, включая 3-й бастион, к изумлению неприятеля, были восстановлены так, как будто бомбардировки и не было.

Командование союзников было разочаровано в результатах бомбардировки. Канробер писал 6 октября своему военному министру: «Огонь русских батарей, сверх ожидания, был весьма действителен; крепостная ограда на всем своем протяжении сильно вооружена морской артиллерией огромного калибра; это обстоятельство может замедлить осаду». А Реглан доносил Ньюкестлу: «Войска измучены...

Русские располагают огромными средствами для исправления своих батарей и вооружения их, что, против ожидания, весьма замедляет ход осады, и я, положительно, не могу сказать, когда дела наши примут более решительный оборот».

Союзники были вынуждены начать длительную осаду Севастополя. Как к осажденным, так и к осаждающим непрерывно шли подкрепления. Но условия доставки подкреплений были слишком разные.

Ехавший налегке в Севастополь знаменитый русский хирург Н.И. Пирогов очень точно характеризовал единственный путь, который связывал этот театр войны с центром страны: «Дорога от Курска, где шоссе прекратилось, невыразимо мерзкая. Грязь по колени, мы ехали не более трех и даже две версты в час шагом; в темноте не было возможности ехать, не подвергаясь опасности сломать шею... Я дремлю после реброкрушительной прогулки по Бахчисарайскому шоссе... Если станции и дороги между Курском и Харьковом были плохи, то теперь, чем более мы удалились, они сделались чисто непреодолимым препятствием к достижению нашей цели». Шестьдесят верст от Севастополя до Симферополя Пирогов ехал два дня! Пути сообщения были «непреодолимым препятствием» в доставке грузов на театр военных действий. Г.Д. Щербачев[176] писал: «...мне предписано было немедленно отправиться с транспортом из 600 боевых ракет в Севастополь... Выехав из Петербурга 3 июля, я прибыл в Симферополь только в конце августа».

Англичане и французы доставляли все грузы по железной дороге в порты, где они перегружались на пароходы и через несколько дней прибывали в Балаклаву и Камышовую бухту. От Камышовой бухты до французских позиций было около 5 км, а от Балаклавской бухты до английских позиций — 10 км. (Автор затратил на путь от центра Севастополя до Балаклавы на общественном транспорте около 1 часа.) Первоначально грузы союзники возили на лошадях и волах, любезно предоставленных татарами, и на турках, которых союзники использовали, в основном, в качестве тягловой силы и чернорабочих. Позже англичане построили от Балаклавы до своих осадных батарей конную железную дорогу.

Одно, состояние коммуникаций, не говоря уж о неравенстве промышленных потенциалов стран союзников и России, предопределили наше неминуемое поражение под Севастополем.

13 октября 1854 г. князь Меншиков приказал генералу П.П. Липранди атаковать англичан в районе Балаклавы. Причем вместо всей русской армии в дело были введены лишь две пехотные дивизии и конница, всего 16 тысяч человек, остальные же части стояли без дела под Бахчисараем. В ходе встречного боя стороны понесли приблизительно равные потери (по 1000 человек). Русскими было захвачено 11 английских пушек. С небольшой натяжкой здесь можно говорить о победе русских.

Ободренный успехом под Балаклавой, Меншиков решает через две недели атаковать союзников всеми силами на Инкермане. Интересно, что диспозиция Инкерманского сражения была составлена без карт. В крепости не оказалось карты окрестностей, а руководивший операцией командир IV корпуса генерал Даненберг оставил карты в Херсоне, считая, что они ему не нужны, так как он «знает всю эту местность, как свой карман». А карман-то оказался дырявый — вся местность была пересечена глубокими оврагами, которые не были приняты во внимание составителями диспозиции.

Сражение было проведено Меншиковым на редкость бестолково. Войска вводились в бой буквально по полкам. Почти половина войск вообще бездействовала. Русские войска, потеряв 262 офицера и 10 480 нижних чинов, вынуждены были отойти. Французы заявили о потере 1811 человек, англичане — 2002 человек; видимо, это были заниженные данные.

Ноябрь и декабрь 1854 г. прошли в относительно спокойной позиционной войне. Обе стороны усиливали свои позиции, началась минная война. Обе стороны предпринимали ночные вылазки, проводимые отрядами от 100 до 500 человек.

2 ноября 1854 г. во время сильной бури в Балаклавской бухте погибло несколько английских транспортных судов, включая знаменитый «Черный принц», на котором якобы находилась огромная сумма денег.

На январь 1855 г. русские войска в Крыму насчитывали около 100 тысяч человек: 7 пехотных и 3 кавалерийские дивизии и моряки.

Николай I приказал Меншикову перейти в наступление. Чтобы хоть что-нибудь сделать, Меншиков приказал генерал-лейтенанту Хрулеву напасть на Евпаторию, которая с сентября 1854 г. была под контролем союзников. Хрулев получил под свое командование 22 батальона, 24 эскадрона и 5 сотен казаков, всего 18 883 человека при 108 полевых орудиях. К этому времени в Евпатории находилось 31 600 турок и по одной тысяче вооруженных крымских татар и французов. На рейде стояло шесть пароходов, а на мели у берега — французский корабль «Генрих IV», обращенный в плавбатарею. До ноября 1854 г. город был прикрыт каменной стеной, впереди которой находилось несколько батарей, вооруженных орудиями малого калибра. После Инкерманского сражения Евпатория была обнесена сплошным земляным валом с глубоким и широким рвом. При этих условиях шансов на успех у русских не было.

На рассвете 5 февраля 1855 г. наши войска пошли на штурм. Русские дошли до крепостной ограды, но перейти ее не смогли, так как оказалось, что ров был наполнен водой, а штурмовые лестницы коротки. Хрулеву ничего не оставалось делать, как отдать приказ об отходе. Русские потеряли убитыми 4 офицеров и 164 нижних чина, ранеными — 38 офицеров и 544 нижних чина. По данным союзников, у них в Евпатории были убиты и ранены 377 человек. После этого сражения и до конца войны русские более не нападали на Евпаторию, но и ее гарнизон не отваживался на крупные вылазки.

Николай I наконец-то догадался сместить Меншикова и 15 февраля назначил командующим русскими войсками в Крыму князя М.Д. Горчакова. А через три дня (18 февраля) умер, а по утверждениям многих историков, покончил жизнь самоубийством Николай I.

К середине марта 1855 г. на позициях союзников находилось уже 482 осадных орудия, из которых 130 были тяжелыми мортирами. Им противостояли 998 русских орудий на бастионах Южной стороны Севастополя. Однако из этих орудий лишь 409 были пушками среднего и крупного калибра, 57 — двух- и пятипудовыми мортирами, а остальные орудия могли использоваться только лишь в качестве противоштурмовых. Залп всей осадной артиллерии союзников составлял 12 тонн. Залп русской контрбатарейной артиллерии был около 9 тонн, то есть на 25 % меньше, чем у противника. При этом также следует учесть, что боекомплект на орудие был неодинаковым: у противника он составлял от 400 до 6000 выстрелов, у русских — от 25 до 150.

28 марта союзники начали вторую большую бомбардировку Севастополя, которая шла непрерывно и днем, и ночью в течение 10 суток. За время бомбардировки союзники израсходовали 168 700 снарядов, русские — 88 700. Таким образом, на каждый выстрел русских враг отвечал двумя выстрелами. Особенно сильные разрушения производили мортирные бомбы противника. За день бомбардировки у русских выбывали из строя 500—700 человек. Зато в отличие от первой бомбардировки союзный флот уже не решался подходить на пушечный выстрел к севастопольским береговым батареям.

6 апреля обстрел Севастополя уменьшился. Проанализировав результаты бомбардировки, англо-французское командование решило отказаться от штурма и продолжить осаду.

На рассвете 5 июня 1855 г. началась новая бомбардировка Севастополя. Наиболее сильный огонь обрушился на укрепления Корабельной стороны и левый фас 4-го бастиона. Также интенсивно с новых французских батарей обстреливались русские корабли на рейде и батареи Северной стороны Севастополя. Скоро передние фасы Малахова кургана и 2-го бастиона получили серьезные повреждения. Также пострадали куртина и 3-й бастион, половина амбразур была завалена, к вечеру неприятели подбили 16 наших орудий, 17 станков, 71 платформу. За день бомбардировки у нас было 1600 раненых. Всю ночь не прекращался неприятельский мортирный огонь, на Малахов курган и 2-й бастион сыпались бомбы.

На следующий день союзники начали общий штурм Южной стороны. И только теперь в атаку пошли французские дивизии генералов д'Отмара и Брюне, а на 3-й бастион и Пересыпь двинулись английские войска. Впереди штурмующих цепей бежали команды со штурмовыми лестницами, позади двигались сильные колонны. Но неожиданно войска д'Отмара были встречены со 2-го бастиона, куртины и Малахова кургана столь сильным ружейным и картечным огнем, что строй их сразу же расстроился и солдаты спешно укрылись в каменоломнях. Но вскоре командирам удалось навести порядок в своих частях, и французские батальоны вновь устремились на правый фас 2-го бастиона и на куртину. Несмотря на сильный огонь обороняющихся, неприятелю удалось спуститься в ров, и часть вражеских солдат уже стала подниматься на бруствер куртины, но здесь они нарвались на штыки батальона Суздальского полка. Побросав лестницы, французы в панике побежали и снова укрылись в каменоломнях. Колонна, атаковавшая 2-й бастион, также, не выдержав огня обороняющихся, отступила в Килен-балку. Французы предприняли еще две попытки штурма 2-го бастиона и куртины, но оба раза были отбиты ружейным и артиллерийским огнем обороны. На случай же рукопашной Хрулев уже подвел резервы ко 2-му бастиону и за куртину.

Две колонны дивизии Брюне бросились на Малахов курган и батарею Жерве. Но сильным ружейным и картечным огнем колонна, атаковавшая Малахов курган, была отброшена и обращена в бегство. Вскоре эта колонна предприняла вторую попытку штурма, но снова была отброшена.

Три английские колонны несколько раз пытались штурмовать 3-й бастион на Пересыпи, но неудачно. Англичане хорошо подготовились к штурму: впереди колонн шли стрелки и команды с лестницами, фашинами и набитыми шерстью мешками. Но обороняющиеся открыли сильный картечный и ружейный огонь и не пустили неприятеля дальше засеки, а затем вынудили его, бросив все свое инженерное имущество, обратиться в бегство.

К 7 часам утра 6 июня все атаки на оборонительную линию были отражены.

Потери русских войск в ходе штурма составили 5445 человек, французских — около 5000 человек, английских — 1728 человек. У французов были убиты два генерала — Мейран и Брюне, ранены генералы Лафон и Лоране. У англичан убит генерал Дж. Кампбел, ранены генералы Джонс, Броун и Эйр.

Хоть и с большим опозданием, но неприятельские командующие все же поняли, что Севастополь открытой силой им не взять, что надо последовательно и до конца вести постепенную атаку крепости, приблизив траншеи вплотную к оборонительной линии; необходимо усилить осадную артиллерию; надо перекрыть доступ в Килен-бухту русских пароходов, поддерживающих огнем оборонительную линию.

К началу августа в составе осадной артиллерии союзников насчитывалось 700 орудий. 638 из них предназначались непосредственно для борьбы с нашей артиллерией и для разрушения укреплений линии обороны; 56 орудий выделялись для обстрела города, рейда и Северной стороны; 6 орудий предназначались для отражения возможных вылазок. В составе 638 орудий было 205 мортир крупного калибра.

В составе артиллерии обороны сухопутного фронта Южной стороны насчитывалось всего 1259 орудий. Из них 586 орудия составляли противобатарейную артиллерию, в составе которой было всего 69 мортир, и 673 орудия составляли противоштурмовую артиллерию.

Перед рассветом 5 августа 1855 г. осадная артиллерия противника начала бомбардировку Севастополя, которая не прекращалась в течение 21 суток. 5—8 и 24—26 августа артобстрел был особенно силен. За время обстрела с 5 по 23 августа в Севастополе были убиты и ранены 12,5 тысячи человек, и 7,5 тысячи за три дня (24—26 августа). И опять большая часть потерь пришлась на пехотные резервы, переправленные на Южную сторону в ожидании штурма.

К утру 27 августа севастопольский гарнизон насчитывал в 96 батальонах пехоты и трех дружинах Курского ополчения около 41 тысячи человек, в стрелковом и саперных батальонах — до 1,5 тысячи человек, артиллеристов у орудий осталось около 6,2 тысяч человек (из которых 4 тысячи моряков). Всего насчитывалось 49 тысяч человек. На Корабельной стороне войска под командованием генерала Хрулева насчитывали 23,3 тысячи человек, на Городской стороне под командованием генерала Семякина находились 17,2 тысячи человек.

Противник несколько раз устраивал ложные тревоги, заставляя защитников города готовиться к отражению штурма. Это в какой-то мере притупило бдительность русских.

Утром 27 августа французским войскам удалось скрытно сосредоточиться в передовых траншеях, расположенных в 50—100 шагах от русских укреплений. В 11 ч. 30 мин. бомбардировка Севастополя почти прекратилась, но наши войска на оборонительной линии и не подумали, что за этим может последовать штурм, так как уже привыкли к обманным действиям неприятеля, вызывавшего таким образом скопление русских войск в укреплениях и открывающего по ним огонь. Используя кратковременное затишье, защитники Севастополя принялись за обед. Как бы подтверждая мысль о невозможности штурма, неприятель около 12 часов снова открыл сильный огонь из всех орудий. Но ровно в полдень огонь прекратился. Над Севастополем воцарилась тишина. И совершенно неожиданно раздался крик: «Штурм!» А вслед за ним другой, чуждый: «Vive l’Empereur!» — и на брустверах и в амбразурах появились французы.

На Малаховом кургане по недосмотру начальства восемь пушек, остававшихся исправными после бомбардировки, оказались заряжены ядрами, а не картечью, и артиллеристы не смогли поразить наступающих французов.

К моменту штурма на Малаховом кургане оказались всего 2,5 тысячи человек. Они вступили в отчаянную рукопашную схватку с французами. На выручку вскоре подошли Ладожский, Азовский и Одесский полки. Но все усилия выбить с Малахова кургана французов оказались тщетными. Был ранен генерал Хрулев, командовавший войсками на Корабельной, ранены начальник 9-й дивизии генерал Лысенко и начальник 12-й дивизии генерал Мартинау, начальник 15-й дивизии генерал Юферов погиб от вражеского штыка. Потеряв своих командиров, остатки русских полков продолжали отчаянный бой, не сходя с места. Но, несмотря на мужество русских солдат, Малахов курган остался за французами. На всех же остальных участках обороны штурм был отбит.

Бесспорно, Малахов курган имел важное значение для обороны города, но Севастополь можно было защищать и без него (вспомним 1942 год). Тем не менее Горчаков отдал приказ покинуть город.

27 августа русские потеряли убитыми и ранеными 5 генералов, 419 офицеров, 12 488 нижних чинов, то есть 26,5 % состава всего гарнизона. На арсеналах, складах и укреплениях было брошено, потоплено и заклепано 3839 орудий.

У союзников, по их данным, потери составили около 10 тысяч человек (7576 французов и 2451 англичанин).

Заранее готовясь к отступлению, Горчаков приказал построить большой, длиной в 960 м, мост, соединяющий Северную и Южную стороны Севастополя. Постройка моста была завершена к 15 августа. А 27 августа в 7 часов вечера через мост началось отступление русских войск. В 8 часов утра 28 августа переправа была закончена и мост разобран.

Союзники не пытались атаковать отходившие войска. Севастополь горел, русские взрывали батареи и пороховые погреба. Союзникам достались лишь развалины Южной стороны.

Русские пароходо-фрегаты к 27 августа не утратили боеспособности и могли попытаться ночью прорваться в безопасное место, например, в Днепро-Бугский лиман. Тем не менее командование отдало приказ затопить все пароходы в севастопольских бухтах.

30 августа союзные войска заняли Южную сторону Севастополя. Уход русских войск стал неожиданностью для союзного командования, которое настроилось на продолжение осады. Теперь союзники не знали, что делать.

Но вскоре англичанам удалось уговорить французов устроить экспедицию в Днепро-Бугский лиман, чтобы овладеть Николаевом и разрушить там русские верфи. С этой целью в конце сентября 1855 г. к входу в лиман подошел флот союзников из 50 английских и 40 французских судов. Впервые в истории в состав флота были включены броненосные корабли. Это были три плавучие батареи — «Lave», «Devastation» и «Tonnante» («Лава», «Опустошение» и «Гремящий»), покрытые железной броней толщины 111 мм на 203-мм (8-дюймовой) деревянной подкладке. Вооружение каждой батареи состояло из 16 — 50-фунтовых (195-мм) и 2 — 12-фунтовых (116-мм) пушек.

Крепость Кинбурн в последний раз перестраивалась еще при Екатерине II. Вооружение крепости состояло из 70 орудий. Из них 55 пушек (24-, 18- и 12-фунтовых), 5 единорогов (одно- и полупудовых) и 10 мортир в 5 и 2 пуда.

5 октября 1855 г. в 9 часов утра три бронированные плавбатареи и несколько канонерских лодок подошли к Кинбурну на дистанцию 1 км и открыли огонь. Во время этой бомбардировки в плавучую батарею «Опустошение» 31 снаряд попал в броневые плиты и 35 снарядов ударили в палубу. Якорь в 650 кг весом, лежащий у него на баке, был разбит на несколько кусков. Батареи «Лава» и «Гремящий» получили каждая около 60 попаданий, из которых около 50 пришлось на покрытые броней борта и около 10 — в палубу. Несмотря на это, потери личного состава были совершенно незначительны и нанесены были только теми снарядами, которые попали в пушечные порты. Потери составили: 2 убитых на «Опустошении» и 30 раненых на всех трех плавучих батареях.

К 12 часам русские батареи почти замолчали, а в крепости возник сильный пожар. В первом часу, пользуясь ослаблением огня крепости, неприятель ввел в Лиман 9 пароходо-фрегатов (3 французских и 6 английских), которые, пройдя на значительном расстоянии от Очакова мимо Кинбурна, расположились к северо-востоку от крепости и вели огонь вдоль косы. Таким образом, наш гарнизон был со всех сторон окружен и обстреливался из нескольких сотен орудий крупных калибров.

К вечеру комендант Кинбурна генерал Коханович сдал крепость, хотя возможности к сопротивлению далеко не были исчерпаны.

Дальше Кинбурна союзники идти не решились. На суше их ожидала 60-тысячная русская армия под командованием генерала А.Н. Ли-дерса. Увезти из Крыма в Лиман 50—100-тысячную армию союзное командование не решалось, поэтому вопрос о десанте отпал.

Атаковать же Николаев лишь силами флота было нереально. Фарватер Буга был слишком сложен. На Очаковских высотах и на подступах к Херсону русские возвели несколько батарей. Кроме того, у хутора Сиверса в 7 верстах от Николаева было поставлено 18 управляемых с берега мин. Минное заграждение из 57 мин было расположено у хутора Мещан, в 5 верстах от Николаева.

Но до минных заграждений англичане не дошли. Несколько раз канонерские лодки союзников входили в Днепро-Бугский лиман и каждый раз отходили, попав под огонь русских береговых батарей.

В середине октября 1855 г. флот вернулся в Балаклаву и Камышовую бухту, оставив у Кинбурна три французские плавбатареи и несколько английских судов. В крепости же Кинбурн союзники оставили небольшой гарнизон. На этом боевые действия на Черном море закончились.

Переговоры о мире были начаты задолго до окончания боевых действий. В декабре 1854 г. — апреле 1855 г. в Вене прошло 14 заседаний послов и специальных представителей России, Англии, Франции, Австро-Венгрии и Турции. В работе конференции принимали участие: от Австро-Венгрии — Д. Уэстморленд и Дж. Рассел; от Франции — Ф. Буркине и Э. Друэн де Люис; от России — А.М. Горчаков и В.П. Титов; от Турции — Ариф-эфенди и Али-паша. Однако первый этап Венских переговоров не привел к положительным результатам.

В августе 1854 г. правительство Австро-Венгрии, пытавшееся играть роль посредника между противоборствующими сторонами, предъявило России от имени великих держав в качестве предварительных условий мирного урегулирования следующие четыре пункта: 1) замена русского покровительства над Дунайскими княжествами гарантией пяти великих держав; 2) свобода судоходства по Дунаю с установлением контроля держав над устьями реки; 3) пересмотр конвенции 1841 года о Черноморских проливах «в интересах европейского равновесия»; 4) замена покровительства России православному населению Османской империи коллективной гарантией прав христианских подданных султана со стороны всех великих держав.

Однако Николай I еще не считал войну проигранной и позволил себе обидеться формой и существом австрийских предложений. Он повелел «не давать им никакого хода».

Переговоры в Вене возобновились весной 1855 г. Теперь это была уже официальная конференция, «имеющая целью восстановление мира на Востоке». На нее были приглашены и представители Османской империи. Конференция начала работу 2 марта и продолжалась до 22 мая. 18 февраля 1855 г. скончался император Николай I. Это послужило одной из предпосылок возобновления переговоров. Новый император, Александр II был более уступчивым, склонным к компромиссам, чем его отец.

На конференции довольно быстро было достигнуто соглашение по первым двум пунктам (статус Дунайских княжеств и обеспечение свободы судоходства по Дунаю). Россия пошла на уступки по этим вопросам, так как они входили в сферу непосредственных интересов Австрии и это могло бы предотвратить окончательный переход Австрии на сторону противников России. Также, уступая в первых двух пунктах, Россия надеялась обеспечить себе большую возможность маневра в наиболее важном для нее вопросе. — третьем (о пересмотре конвенции 1841 года). Вопреки ожиданиям союзников Александр II несколько месяцев отказывался пойти навстречу их требованиям.

Наполеон III, воодушевленный взятием Севастополя, попытался поднять вопрос о Польше, точнее, Привисленском крае, входившем в состав России. В сентябре 1855 г. министр иностранных дел Франции граф Валевский уведомлял Англию, что Наполеон III готов продолжать войну в том случае, если на будущем мирном конгрессе будет поставлен вопрос о восстановлении независимой Польши. Лорд Пальмерстон не прочь был еще более ослабить Россию, но он быстро сообразил, что даже разговоры о восстановлении Польши серьезно затронут интересы Австро-Венгрии и Пруссии. К тому же британец не желал значительного усиления роли Франции в Европе. Поэтому Наполеон III получил категорический отказ.

Лишь к концу 1855 г. Александр II, в принципе, согласился со всеми требованиями союзников. 20 января 1856 г. в Вене был составлен протокол, констатирующий, что в пяти пунктах изложены предварительные условия мира. Сам же мирный конгресс открылся в Париже 13 февраля. Это был самый грандиозный европейский форум после 1815 г. Со стороны России в конгрессе принимали участие граф А.Ф. Орлов и барон Ф.И. Бруннов. 70-летний граф Орлов, будучи опытным и удачливым дипломатом, выступал в роли первого уполномоченного. Барон Бруннов, бывший посланник в Лондоне, а затем при Германском союзе, был назначен вторым уполномоченным.

В работе конгресса принимали участие представители Франции, Англии, России, Австрии, Турции и Сардинии. Позднее были приглашены и представители Пруссии.

Первым актом Парижского конгресса было заключение перемирия с прекращением военных действий. 2 марта между воюющими сторонами состоялся обмен конвенциями о перемирии до 19 марта. 18 марта после 17 заседаний конгресса в Париже был подписан мирный договор, главные постановления которого заключались в следующем. Восстанавливается довоенный территориальный «status quo». Султан издает фирман, подтверждающий права и преимущества его христианских подданных и сообщает его для сведения державам. Последние не имеют права вмешиваться в отношения султана к его подданным и во внутреннее управление Османской империей. В мирное время Турция закрывает Проливы для всех военных судов, независимо от их принадлежности, за исключением стационеров в Стамбуле. Черное море объявляется нейтральным и открытым для торговых судов всех наций. Россия и Турция обязуются не иметь на его берегах военно-морских арсеналов. Им разрешается держать на Черном море для береговой службы не более 10 легких военных судов каждой. Дунай и его устья объявлены открытыми для речных судов всех наций, причем регулирование судоходства по Дунаю передано в ведение международной концессии. Сербия, Молдова и Валахия остались в вассальной зависимости от Турции и сохранили все имеющиеся у них права по самоуправлению. Россия отказывается от части своей береговой полосы у устья Дуная, которая переходит к Молдове. Граница России и Турции в Азии восстанавливается в том виде, в котором она существовала до войны. Россия обязуется не укреплять Аландские острова и не держать на них военных сухопутных и морских сил.

Отдельная русско-турецкая конвенция конкретизировала типы судов на Черном море. Каждая из черноморских держав могла иметь для береговой службы по 6 паровых судов длиной до 50 метров по ватерлинии и водоизмещением до 800 тонн и по 4 легких паровых или парусных судна водоизмещением до 200 тонн.

Самым важным следствием Парижского мира стало падение влияния России в Западной и Центральной Европе. Запрещение же иметь военные корабли на Черном море и арсеналы на его берегах было оскорбительно для великой державы и делало ее беззащитной с юга.

Однако на самом деле все было не так страшно. Во-первых, ситуация в 1856 г. коренным образом отличалась от ситуации 1815 г., когда Александр I решил навечно зафиксировать «status quo» в Европе. Наполеон III, наоборот, стремился к капитальному переделу границ в Европе, что автоматически развязывало руки России.

Во-вторых, технический прогресс практически сводил к нулю военные ограничения Парижского мира. К примеру, никто не запрещал России строить на Черном море большие, быстроходные грузовые и пассажирские пароходы, создавать развитую железнодорожную сеть в Крыму и в районе Одессы и т.д. Другой вопрос, что Россия использовала лишь незначительную часть таких возможностей.

Сразу после окончания Крымской войны князь Горчаков пообещал царю отменить унизительные для России статьи Парижского договора 1856 года, причем средствами дипломатии. Надо ли говорить, что Александру II импонировало такое развитие событий, и Горчаков становится вначале главой Министерства иностранных дел, затем вице-канцлером, 15 июня 1867 г., в день пятидесятилетия своей дипломатической службы, Александр Михайлович Горчаков был назначен государственным канцлером Российской империи.

Фраза Горчакова — «Россия не сердится, Россия сосредотачивается» — стала хрестоматийной. К месту и не к месту приводит ее каждый автор, пишущий о России 60-х годов XIX века. Но, увы, никто не объясняет, по какому поводу была сказана сия фраза, вырванная нашими историками из контекста.

На самом деле 21 августа 1856 г. во все русские посольства за рубежом был разослан циркуляр Горчакова, где говорилось: «Россию упрекают в том, что она заключается в одиночестве и хранит молчание ввиду явлений, не согласных ни с правом, ни со справедливостью. Говорят, Россия дуется. Нет, Россия не дуется, а сосредоточивает себя (La Russie boude, dit-on. La Russie se recueille). Что же касается до молчания, в котором нас обвиняют, то мы могли бы напомнить, что еще недавно искусственная коалиция была организована против нас, потому что голос наш возвышался каждый раз, когда мы считали это нужным для поддержания права. Деятельность эта, спасительная для многих правительств, но из которой Россия не извлекла для себя никакой выгоды, послужила лишь поводом к обвинению нас невесть в каких замыслах всемирного господства»[177].

Дело в том, что после заключения Парижского мира ряд государств начали готовиться к перекройке границ в Европе, определенных Венским конгрессом 1815 года, и государства, которые боялись перекройки границ, стали обращаться к России за помощью.

Более ясно Горчаков сформулировал свою политику в беседе с русским послом в Париже Киселевым. Он заявил, что «ищет человека, который помог бы ему уничтожить параграфы Парижского трактата, касающиеся Черноморского флота и границы Бессарабии, что он его ищет и найдет»[178].

Это была очередная ошибка князя. Искать следовало не человека, а ситуацию, при которой Россия могла сама аннулировать статьи Парижского мира. А Горчаков искал доброго дядю, которого можно было бы задобрить и уговорить, чтобы он сам предложил изменить статьи договора.

Таким человеком Горчаков считал французского императора. Наполеон III ни умом, ни полководческим дарованием не пошел в своего дядю, но ему постоянно удавалось надувать Горчакова. Я вовсе не хочу сказать, что Горчаков был глуп, он был достаточно умен, но чрезмерно верил в свои химерические проекты и отметал все аргументы, не согласующиеся с ними.

20 июля 1858 г. в городе Пломбьер Наполеон III и премьер-министр Сардинского королевства граф Кавур заключили тайное соглашение, в силу которого Франция обязалась содействовать отторжению Ломбардии от Австрии и присоединению ее к Сардинии, которая, в свою очередь, обещала вознаградить Францию уступкой ей Ниццы и Савойи.

В середине декабря 1858 г. Наполеон III воспользовался проездом через Париж генерал-адмирала, великого князя Константина Николаевича, чтобы в доверительной беседе с ним подробно развить программу своей политики. Император выставил Австрию заклятым, непримиримым врагом как Франции, так и России. Пока Франция будет вытеснять Австрию из Италии, Россия должна поднять против нее подвластных ей славян, а затем при заключении мира получить Галицию, независимо от пересмотра в ее пользу Парижского трактата. Тогда, по мнению Наполеона III, всесильной стала бы в Европе коалиция, состоявшая из Франции и России — на окраинах, а Пруссии с германскими государствами — в центре. Англия потеряла бы всякое значение, при условии, конечно, что Франция, Россия и Пруссия действовали бы дружно и стремились бы к одной и той же цели.

Не дремала и английская дипломатия. Пользуясь родственными отношениями между королевой и принцем прусским (старшая дочь королевы была замужем за сыном последнего, Фридриха Вильгельма), британское правительство хлопотало о примирении Пруссии с Австрией и о заключении между ними союза, к которому приступила бы и Англия с целью противодействовать единению России и Франции.

Ждать поддержки Англии в деле отмены Парижского мира было нереально. Но, с другой стороны, Наполеон III тоже отделывался туманными фразами по этому поводу, зато предложил России Галицию. Расчет Наполеона III был прост: даже вступив в переговоры с Францией по поводу этой провинции, Россия сделает Австрию своим вечным врагом. Горчаков предпочел занять благожелательный нейтралитет по отношению к Франции.

Цель войны французский император определил в своем воззвании к итальянскому народу: «Италия, свободная от Альп до Адриатики!»

Немедленно печать малых германских государств начала кампанию за возвращение Германии Эльзаса и Лотарингии, где проживало в большинстве своем германское население. Конечно, эти требования Наполеон III игнорировал, однако ради «самоопределения итальянского народа» решился на войну с Австрией.

В результате в 1859 г. французские войска разгромили при Манженте и Сольферино австрийскую армию. При этом часть австрийских войск сдерживалась русскими корпусами, сосредоточенными на австрийской границе. Но, увы, потом Наполеон III обманул Горчакова и Россию, и ни на йоту не согласился изменить условия Парижского договора.

Больше всех от войны 1859 года получил сардинский король Виктор Эммануил И. 7 марта 1861 г. он был провозглашен королем Италии. За услуги императору Наполеону III были переданы итальянские города Ницца и Савойя с окрестностями.

3 ноября 1868 г. умер датский король Фредерик VII. На престол с некоторым нарушением права наследования вступил «принц по протоколу» Христьян (Кристиан) Глюксбург[179].

Смерть Фредерика VII дала прусскому министру-президенту Бисмарку желанный повод возбудить шлезвиг-голштинский вопрос и приняться за осуществление своей политической программы, целями которой были: расширение пределов Пруссии, исключение Австрии из состава Германского союза и образование из союза немецких государств германского союзного государства, то есть объединение Германии под наследственной властью прусских королей.

20 января 1864 г. войска Пруссии и Австрии вступили в Шлезвиг, принадлежавший Дании. Оказав небольшое сопротивление, датские войска отступили. Князь Горчаков не только не протестовал против вступления австро-прусских войск в Шлезвиг, но даже одобрил, а австрийскому посланнику объяснил, что Россия сочувствует Германии и что если Швеция окажет помощь Дании, то Россия двинет войска в Финляндию.

Англия попыталась передать решение конфликта на третейский суд, но ее отказались поддержать Франция и Россия.

По этому случаю поэт, дипломат и большой патриот Федор Иванович Тютчев писал: «Мы... до сих пор с какою-то благодушною глупостью все хлопотали и продолжаем хлопотать о мире, но чем для нас будет этот мир, того мы понять не в состоянии... Наполеонова диктатура... необходимо должна разразиться коалицией) против России. Кто этого не понимает, тот уже ничего не понимает... Итак, вместо того чтобы так глупо напирать на Пруссию, чтобы она пошла на мировую, мы должны от души желать, чтобы у Бисмарка стало довольно духу и решимости не подчиниться Наполеону... Это для нас гораздо менее опасно, чем сделка Бисмарка с Наполеоном, которая непременно обратится против нас...»[180] А 26 июня 1864 г. Тютчев предельно четко сформулировал внешнеполитическую задачу России: «Единственная естественная политика России по отношению к западным державам — это не союз с той или иной из этих держав, а разъединение, разделение их. Ибо они, только когда разъединены между собой, перестают быть нам враждебными — по бессилию... Эта суровая истина, быть может, покоробит чувствительные души, но в конце концов ведь это закон нашего бытия...»[181]

Шлезвиг и Голштиния были присоединены к Пруссии. Россия ничего от этой войны не выиграла. А Горчаков по-прежнему писал депеши и циркуляры, дабы найти человека, который отменит статьи Парижского мира. Ему не было дано понять, что с 1854 г. ситуация изменилась, что Европа разобщена и ни Франции, ни Пруссии, ни Австрии нет дела до тоннажа черноморских корветов и до наличия брони на пассажирских пароходах РОПиТа.

В январе 1863 г. польские паны подняли мятеж в Русской Польше. Я пишу «паны», поскольку подавляющей части польских крестьян цели повстанцев были безразличны и хлопы ничего не получили бы в случае успеха. Наоборот, царь Александр II в это время проводил крепостную реформу и в ответ на восстание потребовал ускорить освобождение крестьян в Польше.

Восстание в Польше вызвало серьезный международный кризис. Европа оказалась на грани большой войны.

Первой однозначную позицию в польском вопросе заняла Пруссия. В ее составе исконно польских земель было куда больше, чем в Российской империи, а целью повстанцев было присоединение и этих земель к Великой Польше в границах 1772 г. Отдавать их прусское руководство, естественно, не собиралось. Мало того, немцы ни до 1863 г., ни после не собирались давать полякам какую-то автономию, пусть даже культурную. Считалось, что поляки — обычные подданные прусского короля, и принимались все меры к их добровольно-принудительной германизации. Таким образом, поляки в России имели куда больше прав и привилегий, чем в Пруссии.

В Берлине, очевидно, помнили, что с 1795-го по 1807 год Варшава была прусским городом, а Царство Польское — прусской областью, носившей даже название Южной Пруссии.

Немедленно к русской границе было направлено четыре прусских полка, получивших приказ не допускать в прусские пределы вооруженных шаек повстанцев. В воззвании прусских властей к познаньскому населению выражалась надежда, что польские подданные воздержатся от участия в восстании, в случае же ослушания их предупреждали, что виновных постигнет кара, положенная за государственную измену. Наконец, генерал-адъютант Вильгельма I Альвенслебен и флигель-адъютант Раух были посланы в Варшаву, а оттуда в Петербург для сбора сведений о ходе восстания и для соглашения с русским правительством об общих мерах к его усмирению.

27 января 1863 г. генерал Альвенслебен подписал в Петербурге с князем Горчаковым конвенцию, что в случае требования военного начальства одной из держав войска другой державы могут перейти границу, а если окажется нужным, то и преследовать инсургентов на территории соседнего государства.

Русско-прусская конвенция стала немедленно приносить плоды. Так, 18 февраля 1863 г. отряд повстанцев Меленцкого и Гарчинского, численностью более тысячи человек, был прижат русскими войсками к прусской границе, где его взяли в плен королевские войска.

С точки зрения международного права борьба с шайками бандитов на своей территории является внутренним делом государства. Соответственно, и конвенция от 18 февраля 1863 г. касалась исключительно России и Пруссии. Тем не менее правительства Англии и Франции попытались использовать конвенцию как предлог для вмешательства в польские дела.

Британский кабинет приказал своему послу в Петербурге лорду Непиру предложить русскому правительству дать амнистию полякам и вернуть Польше гражданские и политические права, данные ей императором Александром I во исполнение обязательств, якобы принятых им на Венском конгрессе перед Европой.

26 февраля 1863 г. лорд Непир вручил князю A.M. Горчакову ноту с требованиями английского кабинета. Прочитав ее, вице-канцлер объявил, что, действуя в духе примирительном, он не даст письменного ответа на замечания британского правительства, а ограничится лишь возражением на словах.

Сложилась любопытная ситуация. Англия шлет ноту, содержащую указания, как вести внутреннюю политику Российской империи. Как будто Александр I — вождь племени готтентотов или индийский раджа. А второе лицо в империи (после царя) боится даже дать письменный ответ, я уж не говорю о том, чтобы посла за подобную дерзость в 24 часа заставить покинуть Петербург. Вместо этого вице-канцлер начинает оправдываться перед послом. Представим себе на секунду: если бы русский посол заявился в Форин офис (МИД Англии) с аналогичной нотой по поводу событий в Индии и Ирландии?

Патологическую трусость перед Англией и франкофилию Горчакова отмечали многие современники. Так, тот же Бисмарк говорил в рейхстаге: «Я пришел к убеждению, что в русском кабинете действуют два начала: одно — я мог бы назвать его антинемецким, — желавшее при-обресть благоволение поляков и французов, главными представителями которого служили: вице-канцлер князь Горчаков, а в Варшаве — маркиз Велепольский; другое — носителями которого был преимущественно сам император и прочие его слуги, основанное на потребности твердо придерживаться во всем дружественных отношений с Пруссией. Можно сказать, что в среде русского кабинета вели борьбу за преобладание дружественно расположенная к Пруссии антипольская политика с политикой польской, дружественно расположенной к Франции».

Позиция британского кабинета в польском вопросе нашла поддержку, правда, с некоторыми оговорками, в Париже и Вене.

В июне 1862 г. послы Англии, Франции и Австрии вручили Горчакову ноты с требованием амнистии мятежникам и установления в Русской Польше «народного представительства», то есть фактические предоставления краю независимости. По указанию Александра II Горчаков ответил категорическим отказом. Почему же Россия столь смело заговорила с самыми сильными державами Европы?

Решили дело три фактора. Ну, во-первых, храбрость русских войск и малороссийских крестьян, громивших польских панов.

А во-вторых, позиция Прусского королевства. Через «прусское окно» в Россию опять пошел поток оружия, боеприпасов, строительных материалов и станков, причем теперь и по железной дороге. В 1862 г. вошла в строй линия Варшава — Санкт-Петербург.

Военное и Морское ведомства России в 1862—1863 гг. заказывают фирмам Круппа и Бергера 196 стальных пушек калибра от 9 до 6 дюймов (229 — 152 мм), а в начале следующего года Военное ведомство заказало Круппу восемьдесят четыре 8-дюймовые (203-мм) пушки. Вес 8-дюймовых пушек составлял 7,2 тонны, а 9-дюймовых — 7,8 тонны. Это были пока гладкоствольные и дульнозарядные орудия, но их снаряды пробивали броню всех тогдашних британских броненосцев. Первые «восьмидюймовки» Круппа прибыли в Петербург в начале 1863 г., и их после испытаний установили на батареях Кронштадта и палубах броненосцев и фрегатов.

Третьим и решающим фактором стала посылка двух русских крейсерских эскадр к западному и восточному побережьям Америки. Кроме того, до конца 1863 г. на Средиземном море крейсировали фрегат «Олег» и корвет «Сокол».

Через три недели после прибытия русских эскадр в Америку Александр II в рескрипте на имя генерал-адмирала (от 19 октября) назвал Польшу страной, «находящейся под гнетом крамолы и пагубным влиянием иноземных возмутителей». Упоминание в обнародованном рескрипте об «иноземных возмутителях», которое до прибытия русских эскадр в Америку могло бы послужить casus belli, теперь было встречено западными державами молча, как заслуженный урок.

Сразу же после прибытия эскадр в Америку антирусская коалиция развалилась. Первой поспешила отойти Австрия, которая, сразу почуяв всю шаткость положения, предвидя близкую размолвку Англии и Франции, побоялась принять на себя совместный удар России и Пруссии. Австрия, круто изменив свою политику, не только пошла на соглашение с Россией, но даже стала содействовать усмирению мятежа в Царстве Польском.

Английским дипломатам с большим трудом удалось задержать на полпути, в Берлине, грозную ноту с угрозами в адрес России, которую должен был вручить Горчакову лорд Непир. Теперь Форин офис пошел на попятную.

Очередная война за передел европейских границ началась в июне 1866 г. 3 июля прусские войска разбили австрийцев у деревни Садовая. Мирным договором в Праге было установлено, что Шлезвиг, Голштиния, Ляуенбург, Ганновер, Кургессен, Нассау и Франкфурт присоединены к Пруссии. Кроме того, Бавария и Гессен-Дармштадт уступали Пруссии часть своих владений. Между всеми немецкими государствами был заключен наступательный и оборонительный союз, впоследствии преобразовавший в Германскую империю. Одним из пунктов договора было обязательство южногерманских монархов (Баварского, Баденского и Вюртембергского) во время войны отдавать свои войска в распоряжение Пруссии.

В ходе войны и после нее Горчаков развил бешеную дипломатическую активность, досаждая Наполеону III планами отмены Парижского мира в обмен на одобрение Россией тех или иных территориальных переделов. Император по-прежнему водил князя за нос. Многочисленные послания Горчакова представляют интерес лишь для узкого круга историков. Но в одном из писем барону А.Ф. Буддергу князь проболтался. 9 августа 1866 г. Горчаков написал: «Мы протягиваем для него руку, но с условием, что если мы поддержим виды Наполеона, то он поддержит наши. Политика — это сделка, и не я придумал это»[182]. Далее Горчаков писал, что Наполеон III «желает территориальных компенсаций» за пределами «границ 1814 г.», но его планы могут встретить сопротивление, которое может иметь успех, «если мы будем в нем участвовать». Горчаков предлагал следующую сделку: «Россия может не чинить препятствий планам Наполеона III, если он пойдет навстречу ее интересам в деле отмены условий Парижского мира». В намерения и интересы России, продолжал Горчаков, «не входит восстановление флота на Черном море в его прежних размерах. Мы не имеем в этом надобности. Это более вопрос чести, чем влияния»[183].

Совершенно верно, отмена статей договора для князя в первую очередь была вопросом чести. А вот для жителей Одессы и Севастополя нужны были быстроходные корабли с дальнобойными пушками и мощные береговые батареи. И им было абсолютно наплевать, какой флаг развевается над этими кораблями — Андреевский или нынешний триколор[184], и что строения с толстыми двух-трехметровыми каменными стенами именуются не пушечными казематами, а складами купца 1-й гильдии Пупкина...

Бисмарк систематически издевательски высказывался о политике Горчакова: «Обыкновенно думают, что русская политика чрезвычайно хитра и искусна, полна разных тонкостей, хитросплетений и интриг. Это неправда... Если бы они, в Петербурге, были умнее, то воздержались бы от подобных заявлений, стали бы спокойно строить суда на Черном море и ждать, пока их о том запросят. Тогда они сказали бы, что им ничего не известно, что нужно осведомиться, и затянули бы дело. Оно могло бы продлиться, при русских порядках, и, в конце концов, с ним бы свыклись»[185].

Война 1866 года предельно обострила взаимоотношения Франции и Пруссии. Разрешить их дипломатическими способами было невозможно, рано или поздно в ход должен был быть пущен «последний довод королей»[186].

Париж и Берлин были абсолютно уверены в своей победе и с нетерпением ждали начала войны. Единственной столицей Европы, где боялись франко-прусской войны, был... Санкт-Петербург. Наши генералы и дипломаты переоценивали мощь французской армии. Им мерещились поражение Пруссии, вступление в войну Австрии на стороне Франции и, наконец, вторжение австрийских и французских войск в Польшу с целью создания независимого польского государства из территорий Пруссии и России. И действительно, польские эмигранты зашевелились в Вене и Париже. Как всегда, кичливые паны были абсолютно уверены в своем успехе и жарко спорили, кто же станет во главе нового государства — граф Альфред Потоцкий или князь Владислав Чарторыский.

Россия начала готовиться к защите своих западных земель. В начале августа военный министр Д.А. Милютин представил царю записку, в которой были разработаны меры на случай войны с Австрией. Было решено сосредоточить в Польше армию до 350 тысяч человек, а на Волыни — 117 тысяч человек.

Замечу, что численность армий мирного времени в 1869 г. составляла: в Австро-Венгрии — 190 тысяч человек, в Пруссии — 380 тысяч, во Франции — 404 тысячи, в Англии — 180 тысяч и в России — 837 тысяч человек.

Накануне войны русская дипломатия металась из стороны в сторону. В значительной степени это объяснялось тем, что царь сочувствовал Пруссии, а канцлер — Франции. За несколько дней до начала войны Горчаков довольно откровенно заявил французскому послу Флёри, на какой основе возможно улучшение отношений между обеими державами: «Франция — должница России. Надо, чтобы она дала залог примирения на Востоке»[187].

Но еще в июне 1870 г. Александр II еще раз подтвердил Бисмарку обещание: в случае вмешательства Австрии на стороне французов Россия выдвинет к ее границе трехсоттысячную армию и, если понадобится, даже «займет Галицию». В августе 1870 г. Бисмарк сообщил в Петербург, что Россия может рассчитывать на поддержку Пруссии в деле пересмотра Парижского мира: «Мы охотно сделаем для нее все возможное». Бисмарк, конечно же, постарался, чтобы в Вене узнали об обещании России выдвинуть трехсоттысячную армию, если Австрия пожелает вмешаться в войну, еще до ее начала. 16 июля 1870 г. сообщение об этом уже поступило в Вену от австрийского поверенного в делах в Берлине, и именно поэтому 18 июля Общий совет министров в Вене высказался против немедленного участия в войне.

Александр II порекомендовал малым германским государствам в случае войны полностью выполнять свои союзнические обязательства перед Пруссией.

19 июля 1870 г. Наполеон III объявил войну Пруссии. Начало августа застало императора Александра II на маневрах в Царском Селе. 6 августа был день Преображенского полкового праздника. Утром французский посол Флёри принес царю депешу о блистательной победе французов при Марс-Латуре. Затем явился прусский посол принц Генрих VII Рейсе со своей депешей, где говорилось о полном разгроме французов там же, под Марс-Латуром. Александр II, выйдя к гвардейцам, провозгласил здравицу в честь непобедимой немецкой армии: «Французы с дороги на Верден отброшены к Мецу!»

Император Наполеон III вместе с армией маршала Мак-Магона был окружен в крепости Седан и 2 сентября капитулировал вместе с армией. Императрица Евгения вместе с сыном Наполеоном Эженом Луи бежала в Англию. 4 сентября Франция была провозглашена республикой.

27 октября 1870 г. в Царскосельском дворце Александр II созвал заседание Совета министров для обсуждения вопроса о целесообразности отмены ограничительных статей Парижского договора. Против отмены статей, касающихся Черноморского флота, никто не возражал. Но ряд министров во главе с военным министром Д.А. Милютиным поставили вопрос о Южной Бессарабии. В конце концов Александр II согласился с Милютиным.

Таким образом, знаменитый циркуляр А.М. Горчакова от 31 октября 1870 г. был не плодом его гениальных дипломатических способностей, а простым изложением решения Совета министров, принятого 27 октября. В циркуляре Горчаков объяснял причины утраты силы ряда статей Парижского договора: призванный сохранять «равновесие Европы» и устранить всякую возможность столкновений между государствами, а также оградить Россию от опасного вторжения путем нейтрализации Черного моря, договор показал свою недолговечность. Державы, подписавшие Парижский мир и неоднократно нарушавшие его условия, доказали, что он существует чисто теоретически.

Циркуляр Горчакова вызвал крайне негативную реакцию в Австрии. Итальянский министр иностранных дел маркиз Висконти-Веноста заявил, что, как ни дорожит Италия дружественными отношениями к России, не от нее зависит освободить эту державу от обязательств, принятых относительно пяти других держав, и что результат этот может быть лишь следствием добровольного соглашения между всеми дворами, участвовавшими в заключении Парижского трактата. Опереточное французское правительство «народной обороны», заседавшее в городе Тур, предпочло отмолчаться.

Бисмарк по поводу циркуляра и русской дипломатии ядовито заметил: «Если бы она была смышленее, то совершенно разорвала бы Парижский трактат. Тогда ей были бы благодарны за то, что она снова признала бы некоторые из его условий и удовольствовались бы восстановлением своих державных прав на Черном море»[188].

Громче всех протестовал британский кабинет. Лорд Гренвиль назвал русскую ноту «бомбой, брошенной в тот момент, когда Англия ее менее всего ожидала»[189]. Однако воевать один на один с Россией Англия не хотела, а главное, не могла. Поэтому нужно было срочно искать союзников. Франция была вдребезги разбита, Австрия еще не оправилась от поражения под Садовой четыре года назад, плюс волнения славянского населения империи. Оставалась Пруссия.

Когда в главной ставке германских войск, расположенной в Версале, узнали, что туда едет английский уполномоченный Одо Руссель с целью потребовать от германского канцлера «категорических объяснений» по поводу русской декларации, король Вильгельм воскликнул: «Категорических? Для нас существует одно "категорическое" объяснение: капитуляция Парижа, и Бисмарк, конечно, скажет ему это!»[190]

Англичанам пришлось пойти на компромисс, и они согласились с преложением Бисмарка устроить международную конференцию по вопросу пересмотра статей Парижского мира.

Конференция уполномоченных держав — участниц Парижского договора 1856 года открыла свои заседания в Лондоне 5 января 1871 г., а 20 февраля ими была подписана конвенция, вносившая в Парижский трактат следующие изменения.

Отменялись три статьи этого трактата, ограничивавшие число военных судов, которые Россия и Турция имели право содержать в Черном море, а также их право возводить береговые укрепления.

Подтверждался принцип закрытия Дарданелл и Босфора с правом для султана открыть доступ в эти проливы военным судам дружественных и союзных держав каждый раз, когда Порта признает это нужным для поддержания прочих постановлений Парижского трактата.

Черное море объявлялось по-прежнему открытым для свободного плавания торговых судов всех наций.

Существование международной Дунайской комиссии продолжено на двенадцать лет, с 1871-го по 1883 год.

Вскоре после вступления на престол, в речи 6 августа 1888 г. Вильгельм II заявил: «Есть люди, у которых хватает совести утверждать, что мой отец собирался отдать обратно то, что он завоевал шпагой вместе с принцем Фридрихом Карлом. Все мы слишком хорошо его знали, чтобы молчать хоть одну минуту перед таким оскорблением его памяти. Он думал так, как и мы; из завоеваний великой эпохи ничто не может быть отдано обратно. Я верю, что вся наша армия и все мы держимся на это одного взгляда: скорее мы оставим на поле битвы 18 корпусов нашей армии и 42 млн. жителей, чем отдадим хотя бы один камень из того, что завоевал мой отец и принц Фридрих Карл»[191].

Этой речью Вильгельм II поставил крест на попытках французских реваншистов дипломатическим путем вернуть себе Эльзас и Лотарингию.

Французские политики и военные прекрасно понимали, что конфликт с Германией один на один может кончиться лишь разгромом Франции, причем куда более страшным, чем в 1870—1871 гг. Англия обладала огромным флотом. В течение почти двух столетий ее Адмиралтейство руководствовалось «двойным стандартом мощи» — британский флот должен быть равен двумя следующим по мощи флотам. Но британская армия оставалась маленькой и не могла противостоять германской даже вместе с французскими войсками. Итальянцы, понятно, были не в счет. Надежда у реваншистов была только на Россию.

В январе и марте 1890 г. во Франции были размещены новые русские займы на сумму в 650 млн. франков. С мая того же года по указам своего правительства французская полиция начала сотрудничать с русской заграничной охранкой в борьбе с русскими нигилистами. В ходе нескольких провокаций были арестованы и депортированы в Россию ряд известных революционеров. Александр III, получив об этом извещение французских властей, с удовольствием воскликнул: «Наконец-то во Франции есть правительство!»

18 февраля 1891 г. в Париж прибыла инкогнито, под именем графини Линген, мать Вильгельма II, вдовствующая императрица Фредерика. Судя по всему, это была попытка кайзера уладить отношения с Францией. Однако на третий день после прибытия императрицы в столице Франции начались массовые антигерманские выступления «патриотов». В свою очередь, германская пресса начала антифранцузскую кампанию. Германская газета «Kolnische Zeitung» писала: «Мы не может допустить, чтобы французы оскорбляли августейшего монарха Германской империи и его благородную мать... Немецкий народ вправе требовать, чтобы французское правительство и народ дали ему достаточное удовлетворение...»

Дело шло к войне. В историю события февраля вошли как «военная тревога 1891 года». Однако вновь последовал грозный окрик из Петербурга, и «тревога» закончилась.

В марте 1891 г. президент Французской республики Карно был награжден высшим русским орденом — Андрея Первозванного. Ордена Александра Невского получили французский военный министр Фрей-сине и министр иностранных дел Рибо.

25 июня 1891 г. на Кронштадтский рейд прибыла французская эскадра адмирала Жерве. Ради союза с Францией Александр III пошел на беспрецедентный шаг. При встрече эскадры он снял шапку во время исполнения французского гимна. В самой же России идо, и после этого за исполнение Марсельезы отправляли за решетку.

Газета «Санкт-Петербургские ведомости» писала: «Прибытие французской эскадры в Кронштадт и блестящий прием, ей оказанный, делают, конечно, все более вероятным сближение между Францией и Россией. Две державы, связанные естественною дружбой, располагают такою грозной силой штыков, что Тройственный союз должен остановиться невольно в раздумье».

27 августа 1891 г. Россия и Франция подписали военную конвенцию, направленную против Германии. Соглашение это хранилось в столь глубоком секрете, что даже военный министр Ванновский не имел о нем точных сведений.

Статья первая этой конвенции гласила:

«Если Франция подвергнется нападению Германии или Италии, поддержанной Германией, Россия употребит все свои наличные силы для нападения на Германию.

Если Россия подвергнется нападению Германии или Австрии, поддержанной Германией, Франция употребит все свои наличные силы для нападения на Германию».

Статья вторая устанавливала, что «в случае мобилизации сил Тройственного союза или одной из входящих в него держав Франция и Россия, по поступлении этого известия и не ожидая никакого предварительного соглашения, мобилизуют немедленно и одновременно все свои силы и придвинут их как можно ближе к своим границам».

Далее определялось количество войск, которое будет двинуто Россией и Францией против Германии как сильнейшего члена враждебной группировки.

Во время переговоров о содержании конвенции французская сторона очень добивалась, чтобы Россия поменьше сил направляла на австрийский фронт. Для французов было крайне важно, чтобы возможно большее количество русских войск было брошено против Германии. Это вынудило бы германское командование отвлечь на восток больше сил с французского фронта. С утверждением военной конвенции франко-русский союз был оформлен.

1 октября 1893 г. с ответным визитом в главную французскую средиземноморскую базу Тулон прибыла эскадра контр-адмирала Ф.К. Авелана в составе броненосца «Император Николай I», крейсеров «Адмирал Нахимов», «Рында» и черноморской канонерской лодки «Терец».

Французы сделали визит нашей эскадры национальным торжеством. В «Отчете по Морскому ведомству за 1890—1893 годы» говорилось: «Празднества следовали непрерывно. Начальник эскадры с командирами и многими офицерами посетил Париж, где также были устроены блестящие праздники в честь наших моряков». По окончании торжеств эскадра перешла в порт Аяччо на Корсике, откуда 22 октября направилась по традиции в «родной» Пирей.

Заключение русско-французского союза и визит русской эскадры в Тулон вызвали в Англии бурю негодования. В британской прессе сразу же раздались вопли о неспособности Англии контролировать ситуацию в Средиземноморье. Так, журналист Филипп Коломб писал: «Теперь мы почти изжили представление о том, что "первый удар" будет нанесен непосредственно по нашим берегам, и отчетливо осознали, что идеальный "первый удар" Франция при большем или меньшем содействии России нанесет нашему ослабленному флоту на Средиземном море. Битва, которой суждено будет определить судьбы Европы на века вперед, разыграется в Средиземноморье; я даже с уверенностью могу назвать конкретное место — недалеко от Гибралтара, неожиданно превратившегося в важнейшую базу флота, которому предстоит выдержать сокрушительное испытание»[192].

И действительно, император Александр III, заключая союз с Францией, имел в виду совместное противостояние Англии как на Средиземном море, так и в любой точке Мирового океана. Однако англичанам удалось постепенно к 1904 г. договориться с Францией. В годы Русско-японской войны Англия была фактической союзницей Японии, выдавая ей огромные займы и поставляя различные виды вооружений. Британские корабли конвоировали купленные японцами в Италии крейсера, и вели их британские команды. Большая британская эскадра находилась в водах Северного Китая, готовая в любой момент вмешаться на стороне Японии. После Цусимского боя сия эскадра сразу же ушла в метрополию. Франция фактически предала свою союзницу, заняв нейтральную позицию, более дружественную к Японии, нежели к России. Лишь Германия в 1904—1905 гг. всячески поддерживала Россию.

Тем не менее с начала 90-х годов XIX века российская внешняя политика все более и более определялась Парижем, и поражение России в войне с Японией не ослабило этой зависимости, а наоборот, усилило ее.

Мало того, военную стратегию и системы вооружения в России начали определять французские генералы и олигархи. В 1900—1914 гг. в Германии и Австро-Венгрии приняли на вооружение несколько типов мортир и гаубиц калибра 240—420 мм. Мало того, к 1914 г. в Германии была создана и запущена в серийное производство целая система минометов. Германские минометы подобно классическим орудиям были снабжены противооткатными системами. Боевой вес 17-см миномета составлял 525 кг, а 25-см — 660 кг. В походном положении минометы весили 819 кг и 955 кг, соответственно, и легко перевозились парой лошадей. 17-см миномет стрелял 54-кг снарядом на дальность 768 м, а 25-см миномет — 97-кг снарядом на 563 м.

Тяжелых орудий не было только в России. Самое интересное, что отечественных проектов сверхмощных орудий было более чем достаточно. В 1904 г. в Порт-Артуре в инициативном порядке наши офицеры спроектировали несколько типов минометов. Десятки их были применены в боевых условиях и показали отличные результаты. Но 1 августа 1914 г. в русской армии не было ни одного миномета.

Вступив в 1825 г. на престол, Николай I решил прикрыть западную границу империи, построив там ряд новых крепостей, которые в сочетании со старыми должны были образовать три линии обороны.

В первую линию вошли крепости, расположенные в Царстве Польском: Модлин, Варшава, Ивангород и Замостье. Все большие крепости Царства Польского во второй половине XIX века были связаны между собой шоссейными и железными дорогами. Кроме того, между крепостями была установлена телеграфная и телефонная (кабельная) связь.

Во вторую линию западных крепостей входили (с севера на юг): крепость II класса Динамюнде (с 1893 г. — Усть-Двинск, в 1959 г. вошла в черту г. Рига), крепость II класса Ковно, крепость II класса Осовец и крепость I класса Брест-Литовск.

В тылу располагалась третья линия крепостей, главными из которых были Киев, Бобруйск и Динабург.

С помощью фирмы Круппа в России в 70—80-х годах XIX века была создана лучшая в мире осадная и крепостная артиллерия. Эти превосходные оценки — не мое личное мнение. Три линии русских западных крепостей назвал сильнейшими в мире... Фридрих Энгельс, который занимался не только политикой, но и военным делом и считался в последнем большим авторитетом. Кстати, он был большим русофобом, так что зря хвалить наши крепости он, думаю, не стал бы.

Но вот на престол вступает Николай II, и все работы по укреплению западных крепостей прекращаются. А между тем на Западе в области тяжелой артиллерии и фортификации происходит новая революция.

С 1906-го по 1913 год царь несколько раз то приказывал разоружать крепости на западных границах, то начинал их укреплять. За годы правления Николая II осадная артиллерия пришла в столь ужасное состояние, что в 1910—1911 гг. она была... вообще упразднена. В 1911 г. великий князь Сергей Михайлович предложил царю план создания тяжелой артиллерии с началом в 1917 г. и концом в 1921 г.! Крепостную же артиллерию собирались перевооружить с орудий обр. 1838 г., 1867 г. и 1877 г. на современные орудия к 1931 г.

После поражения России в Крымской войне Александр II обратился за помощью в перевооружении артиллерии к малоизвестной тогда германской фирме Круппа. История сотрудничества России с фирмой Круппа, к сожалению, до сих пор представляет белое пятно в истории. Я же скажу коротко — Крупп создал российскую нарезную артиллерию. В свою очередь, Россия проектами своих артиллеристов и миллионами золотых рублей создала империю Круппа.

С известной долей упрощения сотрудничество России и Круппа можно представить по следующей схеме. Артиллерийский комитет ГАУ разрабатывал проект орудия и направлял его Круппу. Там проект дорабатывался, создавались рабочие чертежи, и по ним изготовлялся опытный образец орудия. Далее опытный образец испытывали на полигоне у Круппа в присутствии представителей нашего ГАУ. В отдельных случаях вторичные испытания проводились на Волковом поле — полигоне ГАУ под Петербургом. Далее следовал заказ на серийное производство орудий заводу Круппа, и одновременно крупповская документация и даже полуфабрикаты орудий (трубы, кольца, замки и т.д.) поступали на русские казенные заводы — Обуховский[193], Пермский[194] и Санкт-Петербургский орудийный. В некоторых случаях Крупп не получал заказа на серийное производство, а его начинали сразу на русских заводах. В любом случае при Александре II серийное производство пушек в России начиналось через несколько месяцев, а то и недель после окончания испытаний опытного образца Круппа. Следует заметить, что наши инженеры Обуховского завода не просто копировали изделия Круппа, а дорабатывали их. В подавляющем большинстве случаев в серию на ОСЗ шли орудия с лучшими тактико-техническими характеристиками, чем серийные орудия Круппа.

Ни одно франко-русское соглашение с 1891-го по 1914 г. не ограничивало русско-германского военного сотрудничества. Тем не менее Россия, получавшая от Круппа лучшие в мире артсистемы, с 1891 г. начинает ориентироваться на Францию, позорно разбитую крупповскими пушками в 1870 г.! И дело тут не в соглашениях, а в личной инициативе генерал-фельдцейхмейстера, великого князя Михаила Николаевича, проживавшего в Ницце, и генерал-адмирала, великого князя Алексея Александровича, тоже проводившего полжизни в Париже со своими многочисленными метрессами.

После 1895 г. (то есть после воцарения Николая II) русская сухопутная артиллерия ставится в полную зависимость от Франции. И дело не только в том, что Круппа заменила фирма Шнейдера, производившая менее качественные орудия. Ни Крупп, ни германское правительство никогда не вмешивались в раздачу военных заказов русским заводам, а тем более в стратегию и тактику русской армии, справедливо считая это прерогативой русских властей. А вот фирма Шнейдера, заключив контракт с Военным ведомством России, обязательно оговаривала, что столько-то лет такая-то пушка системы Шнейдера будет изготавливаться исключительно на Путиловском заводе или вообще будет изготавливаться только на этом заводе.

Почему же Шнейдер так возлюбил этот завод? Да потому, что Путиловский завод — единственный русский частный артиллерийский завод, все же остальные артиллерийские заводы с 1800-го по 1914 г. принадлежали казне. Надо ли говорить, что правление Путиловского завода было слишком тесно связано с фирмой Шнейдера.

Генерал-инспектор артиллерии великий князь Сергей Михайлович и его метресса Кшесинская совместно с руководством фирмы Шнейдера и правлением Путиловского завода организовали преступный синдикат. Формально в России продолжали проводиться конкурсные испытания опытных образцов артиллерийских систем, на которые по-прежнему приглашались фирмы Круппа, Эрхардта, Виккерса, Шкода и другие, а также русские казенный заводы — Обуховский и Санкт-Петербургский орудийный. Но в подавляющем большинстве случаев победителем конкурса оказывалась фирма Шнейдера.

Автор лично изучал в архивах Военного исторического музея отчеты о конкурсных испытаниях орудий. В угоду великому князю Сергею Михайловичу комиссия часто шла на подлог. К примеру, вес орудий Шнейдера подсчитывался без башмачных поясов и ряда других необходимых элементов, а орудий Круппа — в полном комплекте. В отчете писалось, что орудие Шнейдера легче и подлежит принятию на вооружение, но фактически в боевом и походном положении оно было тяжелее своего крупповского аналога.

Что же касается самодержца всероссийского, то, занятый мундирами, пуговицами, значками и ленточками, к гаубицам Николай особого интереса не проявлял.

Но и на этом не кончились бедствия русской артиллерии. Французское правительство через фирму Шнейдера, Сергея, Матильду и ряд других агентов влияния в Санкт-Петербурге навязало российской артиллерии свою доктрину. По французской доктрине, будущая война должна быть маневренной и скоротечной. Для победы в такой войне достаточно иметь в артиллерии один калибр, один тип пушки и один тип снаряда. Конкретно это означало, что армия должна была иметь 76-мм дивизионные пушки, которые могли стрелять только одним снарядом — шрапнелью. Действительно, к концу XIX века во Франции и других странах были созданы эффективные образцы шрапнелей.

Шрапнельным огнем одна 8-орудийная русская батарея могла в считаные минуты полностью уничтожить пехотный батальон или даже полк кавалерии. Именно за это в 1914 г. немцы прозвали трехдюймовку «косою смерти». Но насколько эффективной шрапнель была по открытым живым целям, настолько же слабой она была при поражении целей, сколько-нибудь укрытых. Это сразу же выяснилось в ходе Русско-японской войны, и ГАУ было вынуждено заказать 3-дюймовые фугасные гранаты за рубежом и начать разработку отечественной мелинитовой гранаты, которая была принята на вооружение в 1907 г. В известной мере русскую армию в Маньчжурии спасли устаревшие батарейные пушки обр. 1877 г. и 6-дюймовые полевые мортиры обр. 1883 г.

Французская доктрина одного калибра, одной пушки и одного снаряда была бы очень хороша в эпоху наполеоновских войн при стрельбе по сомкнутым колоннам пехоты и кавалерийским лавам. Стоить отметить, что сами французы, интенсивно развивая дивизионную артиллерию, не следовали теории трех единств. Они не забывали и о тяжелой артиллерии, огромные средства шли и на перестройку крепостей.

После поражения в войне с Японией Военное ведомство вынуждено было внести коррективы во французскую стратегию молниеносной войны. В первую очередь ГАУ занялось полевой артиллерией. В состав дивизионной артиллерии были введены 122-мм (48-линейные) гаубицы обр. 1909 г. и обр. 1910 г., а в состав корпуса — 152-мм гаубицы и 107-мм пушки. Но и тут, несмотря на превосходство германских орудий на всех конкурсах, проведенных на полигоне под Петербургом, предпочтение отдавалось исключительно орудиям Шнейдера. Причем, как уже говорилось, Шнейдер ставил России условие, что пушки его системы должны производиться лишь на единственном в России частном заводе — Путиловском. Надо ли говорить, что правление этого завода состояло в сговоре со Шнейдером, великим князем Сергеем и его метрессой Кшесинской?

Благодаря Сергею и Матильде русские казенные артиллерийские заводы после Русско-японской войны остались почти без заказов Военного ведомства. Обуховский завод перенес это сравнительно легко, так как с 1907 г. он получал большие заказы от Морского министерства. Петербургский орудийный завод Военного ведомства получал заказы периодически, но мощности завода были крайне малы, кроме того, он был зажат соседними строениями и не мог расширяться. Руководство ГАУ и орудийного завода с 1907 г. неоднократно поднимали вопрос о переносе завода в другое место и его модернизации, но Николай II постоянно отказывал им.

Хуже пришлось мощнейшему Пермскому орудийному заводу, которому с 1906 по 1914 г. Военное министерство не заказало ни одного орудия. И это в преддверии войны! Завод выполнял небольшие заказы на артиллерийские снаряды, на болванки для стволов пушек для Петербургского орудийного завода и т.д. Если бы завод находился в Петербурге, то бунт рабочих был бы неминуем. Но завод был расположен в сельской местности, в деревне Мотовилиха, и рабочие с мая по октябрь расходились по окрестным деревням на свои земельные участки, а зимой подхалтуривали на заводе, выполняя случайные заказы.

Итак, Россия вступила в мировую войну с небоеспособными крепостями на западной границе и не имея ни одного современного тяжелого орудия или миномета.

Ко всему прочему, население империи даже не знало целей войны. Формальным поводом для вступления в войну была защита братьев-славян. Да, это был неплохой пропагандистский лозунг — русская душа склонна к состраданию, особенно когда это касается слабых и убогих. Но братья-славяне были, увы, ненадежными союзниками и проявляли любовь к матушке России, лишь когда это было им выгодно. Вспомним, как братья-славяне передрались между собой в 1912 г., как Болгария в обеих мировых войнах воевала против России, дважды предоставляла свою территорию для агрессии против Югославии: первый раз — Гитлеру, а второй — НАТО.

«А как же Проливы? — спросит эрудированный читатель. — Неужели Россия могла допустить, чтобы они попали под контроль Австро-Венгрии?» Ну, начну с того, что захват Проливов Австрией или Германией не меньше светил Англии и Франции, и они были готовы воевать за них с «тевтонскими варварами» даже без России.

Уже в ходе войны Англия и Франция пообещали России Константинополь, а сами заключили тайный сепаративный договор, по которому взаимно обещали ни каким образом Проливы России не отдавать.

Мало того, и Лондон, и Париж вынашивали планы раздела Российской империи после разгрома Германии. Отъему подлежали Привисленский край, Прибалтика, Финляндия, а по возможности и Украина, и Кавказ.

Первая мировая война не стала и не могла стать Второй отечественной войной. Николай II втянул страну в войну за интересы Англии и Франции. Россия впервые в истории воевала не за приобретение новых земель, а за собственное расчленение.

Кто и когда развязал Гражданскую войну? Ответы на эти два вопроса очевидны всем — и коммунистам, и либералам. Первые утверждают, что после Великой Октябрьской социалистической революции и «триумфального шествия советской власти» белые и интервенты начали Гражданскую войну, ну, а время ее начала варьируется от конца 1917 г. (мятеж Каледина) до июня 1918 г. (мятеж чехословаков). Либералы же придерживаются мнения, что Гражданскую войну устроили большевики, ну, а даты ее начала оставляют прежними.

И тем, и другим все ясно и понятно, а мне одному — нет. Давайте разберемся. Перенесемся в начало декабря 1916 г. на берега Женевского озера. Там гуляет невысокий коренастый 46-летний мужчина. О чем он думает? Как бы устроить гражданскую войну в России? Да, он два года назад выдвинул лозунг «о превращении империалистической войны в гражданскую», но что за это время сделано? Увы, ничего, все ограничивалось болтовней в узком кругу социал-демократов.

Мало того, ряд историков уверяют, что в конце 1916 г. Владимир Ульянов находился в подавленном состоянии и даже утверждал, что нынешнему поколению революционеров не дождаться крушения царского самодержавия. И оснований для того было предостаточно. Мировая война сильно затрудняла действия большевиков. Сотни их функционеров в России были отправлены в Сибирь или расстреляны по приговору военно-полевого суда. Действия российской и зарубежных контрразведок крайне затрудняли связь как внутри страны, так и вне ее. Война раскидала будущих советских вождей по всему миру — кто в Швейцарии, кто в США, кто «во глубине сибирских руд», а в Петрограде в декабре 1916 г. феврале 1917 г. так и не оказалось хоть сколько-нибудь влиятельных деятелей.

Уцелевшие от погромов полиции большевистские организации к 1917 г. были крайне немногочисленными, зато до предела насыщенными агентами охранки. До революции работали на охранку член ЦК и редактор «Правды» М.Е. Черномазов (жалованье 200 рублей в месяц), член ЦК и руководитель фракции большевиков в IV Государственной думе Р.В. Малиновский (500 рублей). Члены районных комитетов и слушатели ленинской школы в Лонжюмо получали поменьше — 100, 75 и 50 рублей. В образовавшемся после Февральской революции Совете рабочих депутатов состояли более тридцати осведомителей охранки, причем один их них был председателем, три — его заместителями, два — редакторами «Известий Совета рабочих депутатов» и т.д.

Куда там Ульянову думать об организации гражданской войны! А между тем в декабре 1916 г. по всей Европе маршировали ударные части, специально созданные для ведения гражданской войны в России. Уже в феврале 1915 г. в Германии открылся лагерь скаутов, первоначально всего на 200 человек. Там молодые финские парни учились военному делу, методам военной разведки и партизанской войны. Учеба на курсах не прошла даром: при Маннергейме 165 выпускников стали офицерами, из них 25 — генералами, составив костяк финской армии, полиции, спецслужб и шюцкора. А к февралю 1917 г. в Германии находились под ружьем уже тысячи финских егерей.

Немцы и австрийцы формировали польские легионы, германские подводные лодки высаживали на побережье Кавказа группы сепаратистов. Подчеркиваю, не диверсантов для подрыва моста или военного склада, а будущих «полевых командиров».

Во Львове уже в августе 1914 г. националисты основали «Загальну украiньську раду», которую возглавил депутат австрийского рейхстага Кость Левицкий. 28 тысяч щирых украинцев изъявили желание убивать «злыдней москалей». Однако в Украинский легион вступили лишь 2,5 тысячи человек. Позже легионеров переименовали в «Украинских сичевых стрельцов».

Обратим внимание, что ни финских, ни польских, ни украинских частей Берлин и Вена не бросали в огонь сражений, мол, пусть гибнут они, а не полноценные немецкие солдаты. Их готовили для гражданской войны в России.

Ну, ладно, Германия и Австро-Венгрия были противниками России в войне, да и сами русские таким же макаром формировали у себя чехословацкие части.

А почему Франция — союзница России, начала формирование у себя польских частей? Увы, Париж и Лондон не менее Берлина и Вены мечтали о расчленении России, которое можно было осуществить лишь единственным способом — гражданской войной.

И вот в Петрограде произошла Февральская революция. Нравится нам или нет, но она оказалась масонским переворотом, в результате которого к власти пришло масонское Временное правительство. А в свидетели призовем... Ленина. Да ведь он же ни разу не употреблял слово «масоны»! Ну и что? Так ведь и сами масоны своих соратников (поделыциков) масонами не называли, а выражались всегда как-нибудь иносказательно. Так вот что писал вождь: «Эта восьмидневная революция была, если позволительно так метафорически выразиться, "разыграна" точно после десятка главных и второстепенных репетиций; "актеры" знали друг друга, свои роли, свои места, свою обстановку вдоль и поперек, насквозь, до всякого сколько-нибудь значительного оттенка политических направлений и приемов действия»[195]. Замените слово «актеры» на «братья», и все встанет на свои места.

По данным масона Н.Н. Берберовой[196] в первый состав Временного правительства (март-апрель 1917 г.) вошли десять «братьев» и один «профан». «Профанами» масоны называли близких к ним людей, которые, однако, формально не входили в ложи. Таким «профаном» в первом составе Временного правительства оказался кадет П.Н. Милюков, назначенный министром иностранных дел.

Берберова пишет, что состав будущего правительства был представлен «Верховному Совету Народов России» уже в 1915 г. Берберова без лишней скромности приводит статистику: «Если из одиннадцати министров Временного правительства первого состава десять оказались масонами, братьями русских лож, то в последнем составе, "третьей коалиции" (так называемой Директории), в сентябре-октябре, когда ушел военный министр Верховский, масонами были все, кроме Карташова, — те, которые высиживали ночь с 25 на 26 октября в Зимнем дворце и которых арестовали и посадили в крепость, и те, которые были "в бегах"».

Масоны сравнительно легко захватили власть в Петрограде, образовав Временное правительство, а на места вместо губернаторов были направлены комиссары Временного правительство. Но, увы, у масонов не было никакой ни политической, ни военной, ни экономической более-менее удовлетворительной программы.

Летом 1917 г. лишь отдельные армейские части и корабли сохранили относительную боеспособность и могли вести активные действия. Остальная же масса войск воевать не желала и практически не подчинялась командирам, как старым, так и назначенным Временным правительством.

Временное правительство не могло решить аграрный вопрос. Немедленно дать землю крестьянам? Министры-масоны боялись обидеть помещиков. Послать в деревню карательные отряды огнем и мечом навести порядок? Тоже нельзя — нет частей, способных выполнить этот приказ. Единственный выход — пообещать, что вот, мол, в конце года соберем Учредительное собрание, оно и решит вопрос о земле. Но сеять надо весной. А кто будет сеять, боронить и т.д., когда неизвестно, кому достанется урожай осенью?

В марте — июне 1917 г. только в Европейской России произошло 2944 крестьянских выступления. К осени 1917 г. в Тамбовской губернии были захвачены и разгромлены 105 помещичьих имений, в Орловской губернии — 30 и т.д. Размах крестьянских восстаний был больше, чем во времена Разина и Пугачева, но те выступления крестьян историки называют крестьянскими войнами, а в марте — октябре 1917 г. в России вроде бы гражданской войны и не было.

Главное же, что с марта 1917 г. по всей Российской империи подняли головы сепаратисты. К октябрю 1917 г. под ружье были поставлены несколько сот тысяч военнослужащих «незаконных вооруженных формирований», созданных сепаратистами в Финляндии, Прибалтике, Украине, Бессарабии, Крыму (татары), на Кавказе и в Средней Азии. Эти формирования (армии) подчинялись исключительно властным гособразованиям сепаратистов.

Замечу, что отделяться от России желали не только самозваные лидеры «инородцев», но и верхушка казачества на Кубани, «областники» (леволиберальная буржуазия) в Сибири и т.п. Поначалу они говорили лишь о федеративном устройстве России, а затем — и напрямую об отделении от Центра, что советского, что белогвардейского.

Важно отметить, что сепаратисты всех мастей претендовали не только на земли, заселенные их народностями, но и на обширные регионы, где преобладали лица других национальностей. Так, поляки требовали возрождения Речи Посполитой «от можа до можа», то есть от Балтики до Черного моря. Финны претендовали на Кольский полуостров, Архангельскую и Вологодскую губернии, а также на всю Карелию. Территориальные претензии сепаратистов многократно перекрывались. Так, на Одессу претендовали поляки, украинцы и румыны. Понятно, что без большой гражданской войны решить эти территориальные споры было невозможно.

Предположим на секунду, что большевики в середине октября 1917 г. решили отказаться от захвата власти, а их руководители отправились бы обратно в Швейцарию, США, сибирскую ссылку и т.п. Неужели вожди сепаратистов отказались бы от своих планов и распустили бы свои бандформирования? Неужели германское командование отказалось бы от удара по развалившейся русской армии и не пошло бы на сговор с прибалтийскими и украинскими националистами?

Весной — летом 1918 г. неминуемо произошло бы германское вторжение. Союзники также высадились бы на Севере и на Дальнем Востоке России. Вялотекущая гражданская война перешла бы в тотальную гражданскую войну, но без участия большевиков.

Возникает вопрос — сумело бы никого не представлявшее Временное правительство во главе с Керенским выиграть эту войну? Ответ однозначный — нет! А кто бы победил? И думать над этим не хочу, а интересующихся отсылаю к авторам многочисленных «фэнтези», которые расскажут нам, что было бы, если бы Гитлер захватил Англию, взял Москву и прочая, и прочая...

Так что именно Октябрьская революция и последовавшая диктатура большевиков спасли Россию от распада, который был еще в 1915 г. запланирован в министерских кабинетах Лондона и Парижа. Была ли большевистская диктатура кровавой? Да, была, но ее противники устроили бы еще более кровавую баню, если бы смогли. «Если о государе говорят, что он добр, его царствование не удалось», — это сказал не Ленин, а Бонапарт.

Итак, первыми в России еще в 1917 г. начали Гражданскую войну сепаратисты, а в 1918 г. к ним присоединились интервенты, позволившие отдельным группа белого движения создать сравнительно мощные армии Колчака, Деникина, Юденича, Миллера и т.п. Интервенция Германии и ее союзников выходит за рамки нашей темы, и я отсылаю интересующихся к моей книге «Германия» серии «Друзья и враги России» (М.: Вече, 2008).

Писать об интервенции Франции очень сложно потому, что и французы, и англичане действовали в России более чем бестолково. Их министры и генералы очень хотели влезть в Россию, но, как это сделать, они не знали и действовали методами проб и ошибок. Вопрос первый — кому помогать?

Самый соблазнительный вариант — оказать помощь людьми и оружием сепаратистам и, таким образом, оторвать от России Прибалтику, Украину, Крым, Кавказ, а если повезет, то и Дальний Восток, и всю Сибирь. Но тут были и свои минусы — белое движение было бы окончательно дискредитировано, а все население сплотилось бы вокруг большевиков. Результат более чем очевиден — война гражданская превратилась бы в войну отечественную.

Вариант второй — свести к минимуму помощь сепаратистам, а бросить все силы и средства на помощь Деникину и Колчаку. В этом случае появляется хоть какой-то шанс на успех. Но чей успех? Белых генералов с их лозунгом: «Даешь единую и неделимую!» Замечу, что никаких иных лозунгов у них не было. Решение всех остальных вопросов — форма правления, владение землей, предприятиями и прочая, и прочая — они оставляли на потом. Так называемая формула непредрешенности.

Однако «единая и неделимая» Россия в 1918 г. как раз и не устраивала Англию и Францию, равно как не устраивает и сейчас, в XXI веке.

Наконец, правительствам Антанты приходилось постоянно учитывать настроения собственного населения и солдат, которые за четыре года устали воевать и с большой симпатией относились к Советской России. К этому надо еще добавить постоянное соперничество стран внутри самой Антанты.

Итак, интервенция Антанты — шаг вперед, два шага назад, «прыжки и гримасы».

Страны Антанты не имели общих границ с Россией, поэтому вторжение в нее происходило через порты Северного Ледовитого океана, Дальнего Востока, а затем и Черного моря.

В связи с выходом России из войны и заключением Брестского мира английское правительство выразило озабоченность на случай захвата Мурманска и Архангельска германскими войсками.

В ходе Первой мировой войны через Архангельск и Мурманск из Англии и Франции в Россию шел основной поток оружия и военных материалов. Однако царское правительство не сумело наладить нормальное функционирование железных дорог в военное время. Поэтому в районе портов скопилось огромное количество оружия, различной техники и продовольствия. Так, только в Архангельске было складировано 12 тысяч тонн боеприпасов, 200 тысяч тонн цветных металлов, огромное количество орудий, автомобилей, обмундирования и т.д.

Из-за действий германских подводных лодок и рейдеров союзникам еще до революции пришлось направить в Мурманск и Архангельск свои военные корабли. К концу 1917 г. союзники имели в Архангельске лишь один старый британский крейсер «Ифигения» с адмиралом Кемпом и его штабом. В Мурманске же находились старые британские корабли — линкор «Глория» постройки 1896—1900 гг. (водоизмещение 14,3 тыс. т, скорость 18 узлов, вооружение: четыре 305/35, двенадцать 153-мм и десять 76-мм орудий) и крейсер «Виндиктив», а также шесть тральщиков.

На самом деле германское командование в 1917—1918 гг. и не помышляло забираться в такую даль, так что германская угроза была лишь поводом для оккупации северных портов России.

В начале 1918 г. правительство Англии решило послать в Мурманск тяжелый (броненосный) крейсер и обратилось к Франции и США с предложением послать свои крейсера.

7 марта 1918 г. в Мурманск прибыл британский крейсер «Кохрейн»[197], а 19 марта — французский крейсер «Адмирал Об»[198].

К этому времени Кольским полуостровом и Архангельской губернией надумали овладеть не немцы, а... белофинны, дабы включить их в состав Великой Финляндии. 18 марта в поселке Ухта, занятом финскими войсками, собрался «Временный комитет по Восточной Карелии», принявший постановление о присоединении Восточной Карелии к Финляндии.

Целью финского вторжения в Карелию и на Кольский полуостров были не только территориальные приобретения, но и захват оружия, продовольствия и различного ценного оборудования, доставленного союзниками в 1915—1918 гг.

В конце апреля 1918 г. крупный отряд белофиннов на лыжах двинулся к порту Печенга. По просьбе Мурманского совета рабочих и солдатских депутатов английский адмирал Кемп приказал посадить отряд русских красногвардейцев на крейсер «Кохрейн».

3 мая «Кохрейн» прибыл в Печенгу, где высадил красногвардейцев. В помощь им капитан крейсера Фарм направил отряд английских матросов под командованием капитана 2-го ранга Скотта.

Первое нападение на Печенгу было произведено финнами 10 мая. Основные же силы финнов атаковали союзников 12 мая. Однако совместными усилиями английским матросам и красногвардейцам (в большинстве своем матросам с крейсера «Аскольд») удалось рассеять и отогнать финнов.

В начале апреля союзное командование послало французский крейсер «Адмирал Об» в Кандалакшу для помощи советским силам в отражении предполагаемого набега финнов. Но крейсер не смог пройти через лед в горле Белого моря. Тогда в Кандалакшу по железной дороге выслали 150 британских морских пехотинцев. Финны решили не связываться с англичанами, и нападение на Кандалакшу было отменено. Таким образом, местным русским властям с помощью англичан и французов удалось отстоять от финнов Кольский полуостров.

Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что местное население, включая большинство членов местных совдепов, видело в англичанах не только защитников от финнов, но и кормильцев (они привезли продовольствие). Петроград был далеко, железные дороги работали из рук вон плохо, а Ленин и Троцкий в угоду немцам слали отчаянные телеграммы мурманскому и архангельскому совдепам с требованием полного разрыва с англичанами.

В июле 1918 г. союзники захватили Мурманск. 25 июля там высадился батальон французских солдат. Затем англичане решили высадить десант в Архангельске. Для этого сто французских солдат были посажены на крейсер «Эттентив», двести — на гидроавианосец «Найрана» и еще двести — на крейсер «Адмирал Об». Кроме того, на французский крейсер посадили двести человек британской пехоты. «Адмирал Об», как наиболее сильно вооруженный, должен был привести к молчанию береговые батареи острова Мудьюг.

30 июля в 9 часов вечера эскадра вышла из Мурманска, имея впереди семь тральщиков. «В горле Белого моря нашел туман, корабли разлучились. Вскоре адмирал Кемп получил радио, что "Адмирал Об" сел на мель. Это, конечно, составляло крупную неудачу. Французский крейсер, на котором находилась большая часть десанта и на который возлагались задачи подавить сопротивление мудьюгских батарей, вышел из строя. Находившиеся на "Найране" адмирал Кемп и командующий десантом генерал Финлейсон в надежде, что крейсер "Адмирал Об" скоро сойдет с мели и присоединится к экспедиции, решили продолжать операцию без него»[199].

Затем союзники решили двинуться вверх по Северной Двине, к Котласу. Далее союзниками я буду называть смешанные силы белых и интервентов. 150 французов, 50 англичан, 160 русских и 40 поляков под командой майора французской армии Рингуи на трех речных пароходах вышли из Архангельска. Отряд имел месячный запас продовольствия и должен был пройти до Котласа 390 миль по реке.

На пути к Котласу союзники встретили ожесточенное сопротивление красных частей и Северодвинской военной флотилии. Эти бои выходят за рамки работы, так как главной действующей силой на Северной Двине и Онежском озере стали англичане, второстепенную роль играли белые, а роль французов была чисто символической.

Об участии Франции в интервенции на Севере стоит лишь добавить, что туда в 1918 г. пришли еще два однотипных броненосных крейсера — «Монкальм» и «Гейдон». Причем «Гейдон» в 1919 г. перешел на Балтику. Непосредственно в боевых действиях эти крейсера ни на Севере, ни на Балтике не участвовали.

На Севере осенью 1918 г. французы решили создать «Французский легион» — некое подобие Иностранного легиона. Первоначально удалось сформировать лишь одну роту, состоявшую наполовину из русских офицеров, записавшихся туда рядовыми, а наполовину — из французских солдат. Командовал ими, естественно, французский офицер. Позже были сформированы еще одна пехотная и одна пулеметная роты. Как видим, «Французский легион» недотянул и до одного батальона. Максимальное же число французов, находившихся на Севере (не считая команд кораблей), не превосходило 800 человек. К началу 1920 г. все французы вовремя эвакуировались с Севера, не дожидаясь подхода Красной армии.

Французское правительство послало на Балтику эскадру в составе нескольких крейсеров и эсминцев. Однако непосредственно в боевых действиях она не участвовала. Исключение представили обстрелы курляндского побережья, в том числе района Риги, четырьмя французскими эсминцами, произведенные в октябре-ноябре 1919 г. Любопытно, что стреляли они не по красным, а по белым частям князя Авалова (на самом деле оный князь был сыном еврея ювелира Берманта).

Чисто символическим можно назвать участие французов в интервенции на Дальнем Востоке. Так, 9 августа 1918 г во Владивостоке высадился французский батальон. По американским данным, на 15 сентября 1918 г. силы интервентов на Дальнем Востоке насчитывали более 60 тысяч японцев, 9 тысяч американцев, по 1500 человек итальянцев и англичан и только 1100 французов.

Куда масштабнее оказалось вторжение французов в Черное море. 30 октября 1918 г. в Мудросе на борту британского линкора «Агамемнон» была подписана капитуляция Турции. Уже на другой день после Мудросского перемирия газета «Таймс» заявила, что доступ в Черное море откроет наконец путь к широкой интервенции против Советской России: «Доступ в Проливы даст нам не только власть над Черным морем, но и наилучшую возможность оказывать влияние на русские дела. Пока Черное и Балтийское моря закрыты для нашего флота, наша морская мощь не может оказывать влияния на будущее России. Сибирь, Мурманск — в лучшем случае, неудобный черный ход. Но когда британский флот находится в Черном море — открыта парадная дверь. Близкое господство союзников над Черным морем прозвучит похоронным звоном владычеству большевиков в России!»[200]

24 ноября в Севастополь пришел британский легкий крейсер «Кентербери», посланный на разведку. А на следующий день заявилась большая эскадра «тетушки Антанты». Как писал Оболенский, ставший главой губернского Земского собрания: «Солнце грело, как весной, зеленовато-синее море ласково шумело легким прибоем Приморского бульвара, с раннего утра наполнившегося густой толпой народа, с волнением ожидавшего приближения эскадры. Я тоже присоединился к этой толпе. Все напряженно смотрели в прозрачную синюю даль. Вдруг толпа заволновалась, кто-то из стоявших на скамейках крикнул — "Вот они", — и действительно, на горизонте показалась полоска дыма, потом другая, третья... Суда шли в кильватерной колонне Дредноуты, крейсера, миноносцы...»[201]

Впереди шли британские дредноуты «Суперб» и «Темерер», за ними — французский дредноут «Джастис» и итальянский «Леонардо да Винчи», крейсера «Галатея», «Агордат» и девять эсминцев.

«Толпа кричала "Ура!" и махала шапками. Наконец свершилось то, чего мы ждали в течение четырех лет войны и двух лет разложения России»[202].

Как только дредноуты бросили якорь, к британскому флагману двинулись три катера: на одном находились деятели нового крымского правительства, на другом — губернского Земского собрания, а на третьем — представители Добровольческой армии. Англичане быстро поставили почтенную публику на место как в переносном, так и в прямом смысле. Им пришлось постоять пару часов в помещении линкора, где не было мест для сидения. Затем их принял британский адмирал Колторн. Он выслушал гостей, но отказался вступать в какие-либо переговоры, сославшись на отсутствие инструкций от своего правительства.

На берег были высажены шестьсот британских морских пехотинцев и 1600 сенегальцев из 75-го французского полка. Англичане строго потребовали, чтобы на всех судах в Севастополе были спущены Андреевские флаги и подняты английские. Однако другие союзники потребовали и свою долю в разделе германских и русских судов.

Еще раньше, 23 ноября, английский крейсер «Ливерпуль», французский крейсер «Эрнест Ренни» и три миноносца пришли в Новороссийск. Там был высажен десант из сенегальских стрельцов и новозеландцев.

27 октября 1918 г. премьер-министр Франции Клемансо приказал генералу Франше д'Эсперэ, командующему Салоникским фронтом (из 29 дивизий фронта 8 были французскими), высадить войска на Украине, чтобы «изолировать и затем уничтожить русский большевизм».

Генерал д'Эсперэ ответил на этот приказ так: «Мои войска не годятся для наступления в обширной морозной стране. Самое большое, что я смогу сделать — это занять Одессу и близлежащие черноморские порты. Однако я обязан доложить вам, что хотя наши солдаты честно воевали столь долго на Востоке и сейчас они с энтузиазмом пошли бы на Венгрию, чтобы затем триумфально промаршировать по Германии, однако в отношении оккупации и действий на Украине и в России у них не будет этого энтузиазма и могут возникнуть большие проблемы».

Осуществление высадки на Украине было перепоручено генералу Вертело, главе французской военной миссии в Румынии. Генерал Вертело, столь же оптимистичный, сколь был пессимистичен генерал д'Эсперэ, щедро пообещал генералу Деникину существенную помощь вооружениями, боеприпасами и продовольствием. Более того, он дал понять представителям Деникина, что для действий на Юге России будто бы предназначены 12 французских и греческих дивизий.

18 декабря 1918 г. в Одессе высадились 1800 французов и марокканцев. Затем были заняты Николаев и Херсон. Всего высадились две французские и одна греческая дивизия. 12 декабря 1918 г. в Одессе было выгружено 20 танков «Рено» из состава 303-го полка штурмовой артиллерии.

По улицам Одессы слонялись французские, английские, греческие, польские солдаты. Зуавы и сенегальцы шокировали горожан своей чернотой и белозубыми улыбками. Здесь была создана так называемая особая Союзная зона. «Войска согласия, французские и польские, — говорилось в расклеенных по городу листовках, — принимают на себя поддержание порядка и спокойствия в центральной части города». Порядок этот, скорее, был похож на зверскую анархию. Интервенты словно стремились перещеголять друг друга в цинизме и жестокости. Одесситу ничего не стоило получить пулю в лоб, если он не мог ответить на вопрос французского матроса. Сенегальцы и зуавы заходили в первый попавшийся дом и тащили все, что приглянулось. Тех, кто пытался защитить свое добро, пристреливали на месте.

За четыре месяца оккупации интервенты убили 38 436 человек, изувечили 16 386, изнасиловали 1048, арестовали и выпороли 45 800 человек.

В первый же день своего пребывания в городе командующий французскими войсками на Востоке генерал Франше д'Эсперэ сделал следующее заявление: «Офицеров прошу не стесняться с русскими. С этими варварами надо поступать решительно, и потому — чуть что, расстреливайте их, начиная от мужиков и кончая самыми высшими представителями их. Ответственность я беру на себя».

В Москве почувствовали серьезную опасность. 15 декабря 1918 г. Ленин дал Реввоенсовету указание о распределении пополнений и резервов между фронтами: «...ничего на запад, немного на восток, всё (почти) на юг»[203].

Но большевики собирались действовать не только силой. По указанию ЦК РКП(б) для ведения агитации среди войск интервентов при Одесском областном комитете большевиков была создана Иностранная коллегия. В ее состав входили француженка Жанна Лябурб, румын А. Залин, сербы С. Ратков, В. Драган и представители иных национальностей. Они распространяли листовки на французском, итальянском, румынском, сербском и даже арабском языках. А для французского контингента дополнительно издавалась газета «Le Communiste». Интересно, что листовки личный состав войск интервентов получал не только в Одессе, но и в промежуточных портах (Салоники и Константинополь), и даже в порте отправления — в Марселе.

Интервенты в Одессе и Николаеве действовали крайне неуверенно. Им удалось продвинуться в глубь Украины лишь на 100—150 км, да и то вдоль железнодорожных линий. 24 февраля 1919 г. на станции Коловка железной дорог Одесса — Николаев произошел первый бой французов с частями Красной армии.

18 марта 1919 г. у железнодорожной станции Березовка, недалеко от Одессы, бригада Григорьева из состава 2-й Украинской советской армии атаковала сводный корпус из французов, греков и белогвардейцев. Союзники не продержались и часа и бежали, оставив на поле боя около ста пулеметов, четыре пушки и четыре танка «Рено». Один из танков отослали в Москву в подарок Ленину. Вместе с танком красноармейцы отправили письмо: «Без оружия и без винтовок шел пролетариат на усовершенствованные орудия современной техники, но, как видите, даже танки, эти современные чудища, порожденные последней войной, не устояли перед революционной войной, и сегодня 2-я Украинская советская армия имеет счастье преподнести Вам, дорогой учитель, одно из этих страшных орудий. Вам мы отправляем один из этих танков, который будет одним из лучших доказательств мощи пролетарской революции».

Три оставшихся «Рено» были отправлены в Харьков. Там из бронеавтомобилей бронеотряда особого назначения и трофейных танков сформировали «Броневой дивизион особого назначения при Совете народных комиссаров Украины».

По дороге многие дефицитные детали с «подарочного» танка были украдены, и «Рено» не мог двигаться своим ходом. Поэтому Ленин в середине апреля обратился к наркому по военным и морским делам Украины с просьбой прислать один танк для демонстрации его на Первомайском параде в Москве.

И вот 1 мая 1919 г. по брусчатке Красной площади впервые прошел танк. 10 августа 1919 г. решением Совнаркома заводу «Красное Сормово» было поручено начать производство танков «Рено». Для образца в Нижний Новгород послали «подарочный» «Рено».

Французский генерал д'Ансельм стал диктатором Одессы. Там, помимо французской, действовали еще 17 (!) контрразведок — британская, греческая, польская, сербская, румынская и т.д. И тем не менее подпольщики успешно вели агитацию среди солдат и матросов Антанты.

Однако провокатору, бывшему германскому офицеру Монну удалось раскрыть конспиративную квартиру Иностранной коллегии. 1 марта 1919 г. в квартире № 13 по улице Пушкинской, дом 24, были арестованы Жанна Лябурб, Стойко Ратков, хозяйка квартиры Рива Лейфман и три ее дочери. В подвалах французской контрразведки на Екатерининской, дом 7, их жестоко пытали, а ближе к ночи посадили в автомобиль и куда-то повезли.

Утром рабочие водопроводной станции обнаружили убитых. Все они были до неузнаваемости избиты, лица представляли собой сплошное месиво. Жанну опознали по ее знаменитой шляпе, темным, с проседью кудрям и коричневому пальто, сшитому в Париже.

Их хоронили на 2-м Христианском кладбище. 7 тысяч человек пришли проводить в последний путь Лябурб и ее товарищей. Даже контрразведка не рискнула помешать большевикам устроить торжественные похороны товарищей.

Позже выяснилось, что непосредственными исполнителями были майор французской армии Андре Бенуа и еще три французских офицера. Так что Жанна погибла от рук своих соотечественников. Позже в Одессе в честь Жанны была названа улица, ее имя получили как минимум два торговых судна.

Уже в феврале 1919 г. 58-й французский пехотный полк, находившийся в Тирасполе, отказался сражаться против большевиков и потребовал возвращения домой. Затем отказались воевать солдаты 176-го пехотного полка в Херсоне. 27 марта 1919 г. на заседании Совета четырех на Парижской мирной конференции было решено эвакуировать из Одессы войска Антанты.

2 апреля интервенты и белогвардейцы начали эвакуацию. При эвакуации солдаты из многих французских частей братались с рабочими и передавали им свое оружие.

6 апреля матросы крейсера «Вальдек Руссо» отказались открыть огонь по входившим в Одессу частям Красной армии и подняли на крейсере красный флаг. Тем не менее интервентам не только удалось провести эвакуацию, но и увести с рейда 112 русских судов, как коммерческих, так и их транспортной флотилии Черноморского флота. При этом несколько десятков судов было «приватизировано» французами.

17 апреля союзное командование произвело «учебную стрельбу» с французского дредноута «Франция» («France»)[204], в результате которой были убиты и ранены несколько мирных севастопольцев. После этого команда линкора взбунтовалась и подняла красный флаг.

19 апреля около часу дня сошедшие на берег команды с французских кораблей «Франция», «Жан Барт», «Мирабо», «Дюшайль» и «Верньо» устроили по улицам Севастополя демонстративное шествие с красными флагами и пением Интернационала.

После расстрела демонстрантов «France» под командованием судового комитета поднял якоря и убыл восвояси. 1 мая дредноут был уже в Бизерте.

К «France» хотел присоединиться морем эсминец «Протей», но офицерам удалось арестовать вожака матросов Андре Марти. Произошло несколько стычек матросов с офицерами на французском дредноуте «Жан Бар», также стоявшем на Севастопольском рейде.

К этому всему стоит добавить, что французский линкор дредноутного типа «Мирабо»[205] во время шторма налетел на камни у берегов Крыма и был снят лишь через два месяца после демонтажа брони и носовой башни. Линкор был введен в Севастопольский док.

Таким образом, Франция отправила в Черное море более трети своего флота, и все эти суда по разным причинам стали небоеспособными.

Линкор «Мирабо»

11 июня 1919 г. был отдан приказ самому сильному французскому линкору — «Прованс» выйти из Тулона и следовать на Черное море. На линкоре началось восстание. Почти одновременно восстали команды линкоров «Вольтер» и «Кондорсэ», стоявших в Бизерте, и на крейсере «Гишен» в порту Итеа. Моряков поддержали рабочие заводов Тулона и Бреста, где начались баррикадные бои.

Забастовали транспортники, докеры, металлисты, горняки, текстильщики и др. В 1919 г. не было ни одной демонстрации, ни одной забастовки, на которых наряду с требованиями 8-часового рабочего дня, повышения заработной платы, признания прав профсоюзов и т.д. не появились бы лозунги, выражавшие солидарность с Советской Россией. Требование «Руки прочь от России!» стало лозунгом всех забастовщиков.

1 мая 1919 г. в Париже на первомайскую демонстрацию левые силы вывели полмиллиона человек. В тот же день прошли мощные демонстрации в Лионе, Марселе, Бордо, Руане, Гавре и других городах.

Французское правительство было вынуждено пойти на серьезные уступки трудящимся. Так, 17 апреля был принят закон о 8-часовом рабочем дне.

В последних числах марта 1919 г. красная 1-я Заднепровская стрелковая дивизия вышла к Перекопу. Ни французы, ни белые не сумели грамотно организовать оборону перешейка, и уже 8 апреля красные вошли в Джанкой, еще через три дня заняли Симферополь и Евпаторию, а 13 апреля — Бахчисарай и Ялту.

Французское командование приняло решение оставить Крым. В связи с этим союзные войска учинили в Севастополе неслыханный грабеж. Дело в том, что в самом городе и его окрестностях в течение десятилетий строились склады, где находилось имущество Черноморского флота, Севастопольской крепости, сухопутных частей, а также имущество «Особого запаса»[206], создаваемого с 1880 г. для захвата Проливов. Кое-что было использовано немцами летом — осенью 1918 г., но немцы в ноябре 1918 г. бежали из Севастополя столь спешно, что вывезти удалось совсем немного.

А теперь интервенты грабили все, что было можно. Причем грабили как по приказанию высшего командования, так и в инициативном порядке. Любопытно, что в последнем случае французские офицеры мотивировали грабежи «идейной» экспроприацией — «чтобы не досталось красным», а матросы — «чтобы не досталось белым».

Советские историки всегда обходили весьма «деликатный» момент. Красные взяли Бахчисарай 13 апреля, а в Севастополь вошли 29 апреля, то есть расстояние около 30 километров было пройдено за 16 (!) дней. Так, может быть, на подступах к городу шли ожесточенные бои? Увы, нет. Французское командование не могло быстро вывезти из Севастополя не только награбленное и захваченные русские суда, но даже свою эскадру. Особые трудности были с выводом из дока линкора «Мирабо».

В результате французское командование, не уверенное в своих солдатах, вступило в переговоры с большевиками. В конце концов было достигнуто какое-то соглашение. Я пишу «какое-то», поскольку его оригинальный текст так и не был опубликован официальными историками, как западными, так и советскими. И те, и другие предпочитают держать его в секретных фондах. Суть же соглашения ясна: союзники сдают Севастополь красным, а те не мешают им уничтожать корабли Черноморского флота и вывозить награбленное.

Под соглашением поставили свои подписи начальник штаба 1-й Крымской дивизии Красной армии Сергей Петриковский, комиссар дивизии Астахов и французский полковник Труссон.

Председатель Реввоенсовета Л.Д. Троцкий счел это соглашение предательским и приказал передать дело Петриковского в ревтрибунал. Однако у последнего были какие-то связи с Дмитрием Ильичом Ульяновым, и тот быстренько накатал письмо брату. В результате Петриковский «вышел сухим из воды».

Сейчас некоторые крымские историки, видимо, не обладая полнотой информации, считают Петриковского героем, спасшим тысячи жизней севастопольцев. На самом же деле красные имели возможность лихим налетом захватить не только Севастополь, но и значительную часть флота Антанты.

28 апреля последние французские части покинули Севастополь. При этом линкор «Мирабо», который с большим трудом удалось вывести из дока, шел на буксире линкора «Джастис».

После прибытия в Тулон «Мирабо» был осмотрен инженерами, которые сочли его восстановление нецелесообразным, и линкор был обращен в плавучую мишень. Любопытно, что броневые плиты от «Мирабо», общим весом свыше 1000 тонн, французы оставили в Севастополе. Летом 1920 г. Врангель ухитрился эту броню тихо «толкнуть» итальянской фирме.

Так полукомично полутрагично закончилась французская интервенция в Советскую Россию.

 Во второй половине 1919 г. французское присутствие в Черном море было ограничено пребыванием небольшого отряда кораблей. Французы поставляли Деникину, а затем Врангелю артиллерию, авиацию и танки «Рено».

В марте 1920 г., когда деникинские войска в панике бежали в Новороссийск, туда прибыли английская эскадра адмирала Сеймура и французский отряд в составе двух броненосных крейсеров, двух эсминцев и одной канонерской лодки. При этом крейсер «Вальдек Руссо» (водоизмещением 14 тыс. т, вооруженный четырнадцатью 194/50-мм орудиями) вел обстрел наступавших частей Красной армии, а канонерская лодка «Дюшаффо» эвакуировала 190 «добровольцев» в Феодосию.

В конце 1919 г. — начале 1920 г. США, Англия, а главным образом, Франция поставили в Польшу 1494 орудия, 2800 пулеметов, 385,5 тысячи винтовок, 42 тысячи револьверов, около 700 самолетов, 200 бронемашин, 800 грузовиков, 576 млн. патронов, 10 млн. снарядов, 4,5 тысячи повозок, 3 млн. комплектов обмундирования, 4 млн. пар обуви, средства связи и медикаменты.

В начале 1919 г. во Франции был сформирован первый польский танковый полк. В июне 1919 г., когда полк прибыл в Польшу, в его составе имелось 120 легких французских танков «Рено» FT.

Французские суда, находившиеся в море в 1920 г., старались по мелочам пакостить большевикам. Так, французская канонерская лодка «Ляскарп» (водоизмещение 604 т; скорость 26 узлов; вооружение: четыре 100/40-мм и одна 65-мм пушки) занялась пиратством в районе Большого фонтана у Одессы. 2 мая 1920 г. она попыталась захватить парусную шхуну и обстреляла ее. Когда же канонерка вошла в Лиман, плавбатарея «Красная заря» открыла огонь и добилась нескольких попаданий. «Ляскарп» остановилась и подняла белый флаг. Канонерка была отведена в Очаков. Позже советское правительство, не желая обострения отношений с Францией, распорядилось отпустить канонерку и ее экипаж.

8 ноября 1920 г. красные части начали штурм Перекопа и форсирование Сиваша. Барон Врангель не собирался всерьез драться за Крым. Еще 4 апреля 1920 г. приказом № 002450 он распорядился, «соблюдая полную секретность, в кратчайший срок подготовить соответствующий тоннаж для перевозки в случае необходимости 60 тысяч человек в Константинополь. Для этого предлагалось распределить нужный тоннаж по предполагаемым портам посадки с таким расчетом, чтобы было можно начать посадку на суда через четыре-пять дней после начала отхода с перешейков. При этом давались следующие данные по портам: из Керчи — 12 тысяч человек, из Феодосии — 15 тысяч, из Ялты и Севастополя — 20 тысяч, из Евпатории — 13 тысяч человек»[207].

11 ноября в Севастополь из Константинополя прибыл французский тяжелый крейсер «Вальдек Руссо» в сопровождении эсминца «Алжирец». На его борту находился временно командующий французской Средиземноморской эскадрой адмирал Дюменил. В ходе переговоров с французским адмиралом Врангель предложил передать Франции весь военный и коммерческий флот Черного моря в обмен на содействие в эвакуации белой армии. Сам барон позже писал: «Мы беседовали около двух часов, итоги нашей беседы были изложены в письме адмирала ко мне от 29 октября (11 ноября): "...Ваше Превосходительство, в случае если Франция не обеспечит перевозку армии на соединение с армией русско-польского фронта, в каком случае армия была бы готова продолжать борьбу на этом театре, полагаете, что ваши войска прекратят играть роль воинской силы. Вы просите для них, как и для всех гражданских беженцев, помощи со стороны Франции, так как продовольствия, взятого с собой из Крыма, хватит лишь на десяток дней, громадное же большинство беженцев окажется без всяких средств к существованию.

Актив крымского правительства, могущий быть употребленным на расходы по эвакуации беженцев, их содержание и последующее устройство, составляют боевая эскадра и коммерческий флот.

На них не лежит никаких обязательств финансового характера, и Ваше Превосходительство предлагаете немедленно передать их Франции в залог"»[208].

Да простит меня читатель за столь длинную цитату, но, увы, наши «демократы» всячески замалчивают продажу русского военного и транспортного флота Франции. Вот забавный случай: в школе подмосковного города Королева старшеклассник на уроке истории ляпнул о продаже флота. Молодая учительница возмутилась: «Врангель не мог этого сделать!» — «Почему?» Последовала небольшая пауза, а затем «историчка» менее уверенно сказала: «Врангель был народный герой».

Французский эсминец «Сенегал» обстрелял занятую красными Феодосию.

14 ноября в 14 ч. 50 мин. барон Врангель поднялся на борт крейсера «Генерал Корнилов». Крейсер поднял якоря и покинул Севастопольскую бухту. На борту крейсера находились штаб главнокомандующего, штаб командующего флотом, особая часть штаба флота, Государственный банк, семьи офицеров и команды крейсера и пассажиры, всего 500 человек.

Порты Крыма покинула целая армада кораблей: один дредноут, один старый броненосец, два крейсера, десять эсминцев, четыре подводные лодки, двенадцать тральщиков, 119 транспортов и вспомогательных судов. На них были вывезены 145 693 человека (не считая судовых команд), из которых 116 758 человек были военными и 28 935 — гражданскими[209].

По данным же специальной секретной сводки разведывательного отдела штаба французской Восточно-Средиземноморской эскадры от 20 ноября 1920 г. «прибыло 111 500 эвакуированных, из которых 25 200 — гражданских лиц и 86 300 — военнослужащих, среди которых 5500 — раненых; ожидается только прибытие из Керчи кораблей, которые, как говорят, должны доставить еще 40 000 беженцев»[210].

В ходе эвакуации пропал без вести эсминец «Живой», на котором погибли 257 человек, в основном, офицеры Донского полка.

Команда тральщика «Язон», шедшего на буксире транспорта «Эльпидифор», ночью обрубила буксирный канат и увела судно к красным в Севастополь.

Любопытно, что мирное население эвакуировалось даже на подводных лодках. Так, с подводной лодки «Утка» в Севастополе перед отходом в Константинополь ушли 12 матросов, зато были приняты 17 жен-шин и двое детей.

У большевиков не было мореходных судов, способных перехватить врангелевскую армаду. Тем не менее в экстренном порядке в Николаеве 21 октября 1920 г. была введена в строй подводная лодка АГ-23. Она получила приказ атаковать суда белых. Но из-за неисправности торпедного аппарата лодка задержалась с выходом и упустила противника.

По прибытии в Константинополь Врангель решил не расформировывать свою армию, а разместить ее за рубежом, по возможности поддерживая ее боевую готовность. Наиболее боеспособные части, входившие в 1-й армейский корпус (25 596 человек), были размещены на Галлиполийском полуострове, в 50 км к западу от Константинополя, в районе Чаталджи. Другие части были размещены на острове Лемнос, в Сербии и Болгарии.

21 ноября 1920 г. Черноморский флот был реорганизован в Русскую эскадру. Правда, над кораблями оной эскадры развевались французские флаги.

Как уже говорилось, еще в Севастополе Врангель продал (отдал в залог) Франции весь Черноморский флот. Но это соглашение с адмиралом Дюменилом было секретным. Теперь же, когда «непобедимая армада» прибыла в Стамбул, французы не спешили официально объявлять о сделке да и не знали, как ее технически осуществить.

Разовая передача Франции 130—140 вымпелов вызвала бы крайне негативный международный резонанс и бурю возмущения в самой Франции. А откуда взять команды для перехода в средиземноморские порты Республики?

Но французские адмиралы и наш барон были людьми неглупыми и быстро пришли к негласному соглашению — продавать корабли и суда Черноморского флота частным образом и в розницу. Понятно, что тут пострадали финансовые интересы не только РСФСР, но и Франции, зато появилась фантастическая возможность заработать.

Торговля судами в Константинополе началась уже в декабре 1920 г. Следует отметить, что к 1921 г. почти во всех флотах мира сложилась уникальная ситуация. С одной стороны, повсеместно шло сокращение боевого состава флота, а с другой — возник острый дефицит в торговых судах, связанный с большими потерями в годы мировой войны. Так что французов русские линкоры, крейсера, эсминцы и подводные лодки абсолютно не интересовали, а транспорты, ледоколы, танкеры — еще как! Поэтому французы позволили Врангелю сохранить боевые корабли и даже выделили стоянку для Русской эскадры — военно-морскую базу в Бизерте (современный Тунис).

И вот из Константинополя в удаленную на 1200 миль Бизерту 8 декабря 1920 г. отправились линкор «Генерал Алексеев» (до 16 апреля 1917 г. «Император Александр III», до октября 1919 г. — «Воля»), транспорт-плавмастерская «Кронштадт» и транспорт «Далланд» с углем для эскадры.

10 декабря вышли крейсер «Алмаз» на буксире «Черномора», эсминец «Капитан Сакен» на буксире вооруженного ледокола «Гайдамак», эсминец «Жаркий» на буксире «Голланда», эсминец «Звонкий» на буксире вооруженного ледокола «Всадник», эсминец «Зоркий» на буксире ледокола «Джигит», транспорт «Добыча», подводные лодки АГ-22 и «Утка», ледокол «Илья Муромец», имея на буксире подводные лодки «Тюлень» и «Буревестник», тральщик «Китобой», посыльное судно «Якут», канонерские лодки «Грозный» и «Стриж», имея на буксире учебное судно «Свобода».

12 декабря Константинополь покинули эсминцы «Беспокойный», «Дерзкий» и «Пылкий». 14 декабря — крейсер «Генерал Корнилов» и пароход «Константин».

Вышедшие из Константинополя суда за недостатком времени не смогли исправить там все свои повреждения, поэтому многие из них сдали в мастерские «Кронштадта» какие-либо механизмы и детали для исправления. В пути у «Корнилова» сломалась часть рулевой машины, и по радио заказали в мастерских «Кронштадта» новую. Мастерские «Кронштадта» работали на полную мощность во время всего перехода, там даже производилась отливка металлических частей.

Часть эскадры, в основном, большие суда с транспортом «Кронштадт», по пути зашла в Наваринскую бухту, где был сделан кое-какой ремонт, а также подача на суда с «Кронштадта» и «Далланда» воды и угля. Из Наварина суда вышли в порт Аргостоли на острове Кефалония, где соединились со всей эскадрой. Вторая часть эскадры, преимущественно мелкие суда, шла до Кефалонии Коринфским каналом. Соединившись, эскадра вышла в Бизерту, за исключением парохода «Константин», крейсера «Генерал Корнилов», эсминцев «Беспокойный» и «Дерзкий» и транспорта «Далланд», которые шли из Наварина в Бизерту без захода на Кефалонию.

Эсминец «Жаркий», собравший с помощью мастерских «Кронштадта» свои машины, теперь мог идти самостоятельно.

Погода благоприятствовала переходу, и лишь некоторые суда попали в небольшой шторм в Эгейском море. У «Якута» были залиты кочегарки, а на «Страже» сожгли котел и теперь шли на буксире транспорта «Инкерман». При подходе к Кефалонии у мыса Св. Анастасии в тумане буксир «Черномор» сел на мель, но в тот же день был снят крейсером «Генерал Корнилов», при этом не получив повреждений.

Один из французских кораблей, сопровождавших врангелевскую эскадру — шлюп «Бар ле Дюк», сел на мель близ пролива Дора, сам снялся с нее, но тут же затонул. Из команды спаслись один офицер и 70 матросов, а остальные, включая командира, погибли.

Суда белой эскадры начали прибывать в Бизерту 22 декабря 1920 г. Последним 2 января 1921 г. прибыл эсминец «Жаркий», который из-за недостатка воды заходил в один из портов на итальянском побережье, а потом принимал уголь на Мальте.

Ледоколы «Илья Муромец», «Гайдамак» и «Джигит» были отправлены в Константинополь за оставшимися там судами эскадры. В конце января они привели на буксире эсминцы «Гневный» и «Цериго».

Старый броненосец «Георгий Победоносец», с 1914 г. исполнявший роль штабного корабля, по одной версии, 14 февраля 1921 г. пришел своим ходом (максимальная скорость его составляла 6 узлов), а по другой — был приведен на буксире. 12 февраля на броненосце рухнула надстройка, в результате чего погибли флотский лейтенант А.П. Ставицкий и армейский капитан А. Нестеров, исполнявший на корабле обязанности боцмана.

4 февраля в Бизерту пришел танкер «Баку». Всего на судах, прибывших в Бизерту, находились около 5600 человек, включая женщин и детей.

Сейчас стало модным описывать героизм моряков «бизертской эскадры», якобы хранивших верность Андреевскому флагу. На самом деле они то поднимали, то спускали оный флаг, заменяя его французским триколором.

Но почему-то никто не задает вопрос, в чем был смысл пребывания белой эскадры в Бизерте. Гражданская война закончилась, да и почти все боевые корабли эскадры не могли выйти в море без серьезного ремонта.

Главной же заботой «отцов-командиров» и опекавших их французских адмиралов стала продажа более чем сотни торговых и вспомогательных судов.

Самым лакомым куском для французов в Бизерте стала плавмастерская «Кронштадт». Это было огромное судно, водоизмещением около 17 тысяч тонн, которое, без преувеличения, можно назвать единственным в мире плавучим ремонтным заводом. Воспользовавшись заболеванием чумой нескольких матросов «Кронштадта», французские власти отправили команду мастерской в карантин, а само судно отправили в... Тулон. Так ему присвоили новое имя — «Вулкан» и ввели в строй ВМФ Франции.

А вот данные, собранные мной на основании сводки Иностранного отдела ГПУ о состоянии врангелевских морских и сухопутных сил от 13 апреля 1922 г.

Два больших транспорта, «Рион» (14614т) и «Дон» (около 10 тыс. т) — выставлены на торги в Тулоне.

Русские транспорты в Марселе:

«Поти» (бывший «Ирина», 3400 т) — продан французской фирме.

«Долланд» (около 12 тыс. т) — продан неизвестному владельцу.

«Екатеринодар» (до 1919 г. — транспорт № 132, 2570 т) — продан неизвестному владельцу.

«Сарыч» (до 1919 г. — «Маргарита», 7500 т) — продается.

«Ялта» (до 1919 г. — «Виолетта», 7175 т) — продается.

«Крым» (до 1919 г. — транспорт № 119, до 1916 г. — «Кола», около 3000 т) — продается.

«Инкерман» (до 1919 г. — транспорт № 136, до 1916 г. — «Ризе») — продан неизвестному владельцу.

Судьба этого судна любопытна. В конце концов он оказался под египетским флагом и в 1927 г. прибыл в Одессу с грузом. Тут-то на его борт заявились люди в кожанках и с маузерами. Самое же интересное, что Международный морской суд признал судно украденным и подлежащим возвращению законному владельцу — СССР. Разумеется, ворами были не египтяне, а «бизертские герои».

«Моряк» — продается.

«Шилка» (бывший «Эрика», 3500 т) — продается.

Замечу, что в Марселе и Тулоне действовала одна и та же частная фирма «Паке», которая скупала суда у белых офицеров, а затем перепродавала их.

Аналогичная картина сложилась и в Константинополе. Там перепродажей руководил некий Риббуль — начальник отделения фирмы «Паке».

Проданный туркам в Константинополе транспорт «Самара» (бывший транспорт № 114) получил название «Фэтетиэ Босфор». Продавал судно контр-адмирал А.Н. Заев.

Транспорт № 410 (бывший «Вера») — продается.

Транспорт № 411 — продан грекам, назван «Франция».

Транспорт № 412 — продан грекам, стоит на ремонте в Пирее.

Буксир «Осторожный» — продан, но затонул в Босфоре.

Буксир «Тайфун» — продан французам, назван «Боре».

Пассажирские пароходы Добровольного флота:

«Владимир» (11 065 т, 12 уз.) — продан грузину Джиокелия за 72 000 турецких лир.

«Саратов» (9660 т, 12 уз.) продан греку за 170 000 турецких лир.

Пароходы Российского общества:

«Россия» — продан, назван «Гедвиг».

«Мария» — продан, назван «Георг».

Оба ходят под австрийским флагом.

Согласно другим документам, тральщик «Китобой» продан итальянцам и названии «Итало». Посыльное судно «Якут» продано Мальте и названо «Ла-Валетто». Ледокол «Илья Муромец» продан Франции и переоборудован в минный заградитель «Поллукс». Ледокол «Всадник» продан итальянцам и назван «Манин-2». Танкер «Баку» продан французам и назван «Луар». Транспорт «Добыча» продан итальянцам и назван «Амбро». Транспорт «Форос» продан Греции и стал «Эванге-листе». Спасательное судно «Черномор» продано французам и названо «Ируаз». Буксир «Голланд» продан Италии и назван «Сальваторе».

Как видно из перечня судов, французам продавались за бесценок не только военные суда, но и пароходы Добровольного флота. Как Дешево продавались суда, можно судить хотя бы по тому, что тральщик «411» продали греку за 22 000 турецких лир, предварительно продав с него арматуру и инвентарь за 15 000 турецких лир.

Возможно, кого-то утомил перечень судов, но что делать. Пора стране узнать своих «героев, не спустивших Андреевского флага». Тут стоит заметить, что значительная часть из продаваемых судов были казенными. Это касается и ледоколов, и различных портовых, лоцмейстерских и иных судов. Почти все транспорты на Черном море были мобилизованы в состав Черноморского флота, и, опять же, их прежние владельцы получили солидную компенсацию. Что же касается Добровольного флота, то это была контролируемая российским правительством полувоенная организация. Суда для Добровольного флота строились на деньги, собранные по подписке по всей России для войны с Англией и Францией, а позже, как видим, их отдали совсем даром.

Мне не хочется создавать впечатление, что воры были только на Черноморском флоте. На Тихом океане эскадру из тихоокеанских судов угнал в Манилу и там распродал адмирал Старк. На Севере несколько судов угнал в Англию генерал Миллер. Десятки транспортных судов были захвачены на Балтике финнами и прибалтами.

В результате Советская Россия осталась практически без торгового флота. И уже в начале 1920-х годов большевики начали закупку торговых судов за границей, чтобы привезти в Россию хлеб, медикаменты, станки и паровозы.

Следует отметить, что и среди офицеров в Бизертской эскадре нашлись честные люди, которым не нравилась распродажа нашего флота. Так, в начале апреля 1921 г. старший офицер линкора «Генерал Алексеев» Павлов и командир ледокола «Всадник» Викберг тайно собрали механизмы приведенного в состояние долговременного хранения ледокола и под видом выщелачивания котлов развели на нем пары и должны были уйти вместе со сговорившейся с ними с других кораблей командой на остров Сицилию. За два часа до отхода, назначенного на 23 часа, по доносу контрразведки вся эта операция была остановлена, а с машин ледокола сняты золотники. Французы выслали свои дозорные катера и развели пары на канонерских лодках. Командование эскадры постаралось замять эту историю, а Павлова и Викберга отправили в Германию.

Были попытки увода из Бизерты ледоколов «Джигит» и «Илья Муромец».

В феврале 1923 г. адмирал Беренс[211] решил продать две канонерские лодки — «Страж» и «Грозный» (до мобилизации он был торговым судном). В ночь с 26 на 27 февраля 1923 г. два мичмана открыли кингстоны и затопили канонерки. Французская полиция арестовала мичманов как большевистских агентов. Их доставили в марсельскую тюрьму, где мичманы попытались покончить с собой. В конце концов французы выслали их в Сербию.

С конца 1918 г. Константинополь был оккупирован войсками Антанты. Но в конце 1922 г. на международной конференции в Лондоне встал вопрос о возвращении города турецкому правительству Ататюрка. Это вызвало серьезную озабоченность французских адмиралов и торговцев судами. Ведь в заливе Золотой Рог стояли целых 12 не проданных судов врангелевского флота. Все знали, что турецкие националисты находятся в неплохих отношениях с советским правительством, и было очевидно, что после передачи Стамбула турки вернут суда законному владельцу.

В связи с этим французы нашли несколько десятков русских моряков для перегонки судов из Константинополя в Марсель.

Капитан 1-го ранга Василий Александрович Меркушев позже писал, что он жил в Стамбуле в нищете, получая 15 турецких лир в месяц. А тут ему предложили 100 лир в месяц и возможность бесплатно перебраться во Францию. Отказаться было сложно. И вот 12 судов, ведомые русскими моряками, успешно преодолели путь в 2000 миль и 11 апреля 1923 г. благополучно прибыли в Марсель.

Итак, к маю 1923 г. все, что можно было продать из судов, угнанных Врангелем, было продано. Воевать с СССР французское правительство не собиралось. Наоборот, ряд влиятельных политиков и предпринимателей были за установление дипломатических отношений с большевиками. В СССР они видели торгового партнера и надеялись получить там концессии, а возможно, и вернуть долги царской России. Во Франции и даже в самой Бизерте левые силы периодически устраивали митинги протеста против присутствия «русской эскадры» и особенно против ее финансирования за счет налогоплательщиков.

В 1923 г. правительство Польши предприняло ряд демаршей в Париж, желая получить несколько эсминцев и подводных лодок из состава бизертской эскадры. Французское правительство решительно отказало. Передача Польше кораблей привела бы к нежелательной конфронтации с СССР и демонстрациям в самой Франции. Не будем забывать, что белое офицерство ненавидело поляков не меньше, чем большевиков. Ну, а главное, поляки хотели поиметь корабли... даром.

28 октября 1924 г. Франция наконец-то установила дипломатические отношения с СССР. Париж предложил Москве вернуть бизертскую эскадру считая, что это будет одним из аргументов для признания Советами царских долгов.

Через два дня после этого военно-морской префект Бизерты адмирал Эксельманс приказал всем офицерам и гардемаринам эскадры собраться на борту эсминца «Дерзкий». Его приказание было кратким: спустить Андреевские флаги, передать корабли французским уполномоченным, а самим сойти на берег.

А 29 декабря на судне «Удже» в Бизерту из Марселя прибыла советская комиссия по приемке русских кораблей. Комиссию возглавлял Евгений Андреевич Беренс. Главным же консультантом по судостроительной части был академик А.Н. Крылов.

Евгений Беренс приехал в Бизерту принимать эскадру у своего родного брата, контр-адмирала Михаила Андреевича Беренса. Ситуация оказалась более чем щекотливая и для советской делегации, и для белых, и для французов. Последние порекомендовали Михаилу Андреевичу куда-нибудь удалиться, и тот благоразумно съездил на недельку в город Тунис.

Советская комиссия констатировала, что корабли эскадры находятся в недееспособном состоянии, многие месяцы их ремонтом никто не занимался. Значительная часть механизмов, содержавших цветные металлы, похищена. Крылов заявил, что целесообразно забирать лишь линкор «Генерал Алексеев». Своим ходом он идти не мог. По «дипломатическим проблемам» буксировка его советским кораблем, например, ледоколом «Ермак», была невозможна, частные фирмы взяли бы очень дорого. Наконец, застраховать линкор на время перехода было крайне сложно. Страховать его по цене металлолома невыгодно. Застраховать по реальной цене около 40 миллионов фунтов стерлингов, значит, заплатить огромные деньги, а страховая компания в случае гибели корабля не заплатит ни одного пенса, мол, большевики вывели в море старое корыто, чтобы затопить его и получить страховку.

А тут еще выяснилось, что французская делегация связывает возвращение кораблей с признанием царских долгов. В итоге 6 января 1925 г. советская делегация покинула Бизерту, а вопрос о возвращении эскадры остался нерешенным.

Корабли эскадры остались ржаветь в Бизерте. Лишь в начале 1930-х годов их стали потихоньку разбирать на лом прямо на стоянках. Вела работы фирма «Sosiete anonyme exploitasion de minision». А непосредственно руководил работами инженер-полковник царской армии А.П. Клягин. Где-то в 1934—1935 гг. артиллерия линкора «Генерал Алексеев» была снята и складирована в арсенале Сиди-Абдалах. Позже эти пушки оказались у финнов под Ленинградом и у немцев на береговой батарее «Мирус» в проливе Ла-Манш, но, увы, эта почти детективная история выходит за рамки нашего повествования.

Как уже говорилось, 28 октября 1924 г. кабинет Эдуара Эррио установил дипломатические отношения с СССР. Однако отношения с нашей страной оставляли желать лучшего из-за целого ряда факторов, начиная с идеологических противоречий и кончая проблемой царских долгов.

Серьезно отравляла отношения между государствами поддержка Францией так называемой Малой Антанты. Французским дипломатам удалось убедить правительства Польши, Финляндии, Латвии и Эстонии подписать 17 марта 1922 г. так называемый Варшавский договор. Согласно ему, эти четыре страны обязывались не заключать никаких договоров, прямо или косвенно направленных против какого-либо из подписавших этот документ государств. Главным же в соглашении был седьмой пункт, гласивший: «Представленные на Варшавской конференции государства обязуются, в случае если одно из них без провокации с его стороны подвергнется нападению другого государства, соблюдать благосклонную позицию по отношению к атакованному государству и заключить немедленное соглашение о необходимых мерах»[212].

Нетрудно догадаться, против кого заключен этот договор. Одним из следствий договора было заключение секретного договора между Финляндией и Эстонией о блокировании западной части Финского залива в «особых ситуациях» с использованием минных полей, мощных береговых батарей, доставшихся им от царской России, и подводных лодок. Специально для этих целей Франция построила для Латвии две подводные лодки — «Ронис» и «Спидолу».

Французские офицеры обучали личный состав армий Малой Антанты. Большая часть оружия у них была французского образца — пушки, танки, пулеметы, винтовки. Таким образом, французское правительство в 20—30-х годах XX века продолжало политику кардинала Ришелье — держать цепного пса на востоке Европы, чтобы в любой момент спустить его на Россию и Германию. Теперь роль Речи Посполитой исполняла Малая Антанта.

Отечественные историки, говоря о фашистском движении в 20— 30-х годах XX века, обычно ограничиваются Германией, Италией, ну, в крайнем случае, Испанией. Между тем уже в 1927 г. во Франции возникла фашистская организация «Боевые кресты». Затем создаются другие организации фашистского типа — «Французское действие», «Патриотическая молодежь», «Французская солидарность» и др. В октябре 1930 г. лидер французских фашистов Эрве начинает сотрудничество с Гитлером.

Французский фашизм имел прочные позиции в армии среди офицерского состава. Высшее военное командование во главе с ярыми сторонниками диктаторской власти — Петеном и Вейганом — насаждало фашизм сверху. Одним из важнейших оплотов французской реакции во Франции была католическая церковь.

Угроза фашизма в 1930-х годах стала реальной для Франции. Наиболее сильная фашистская организация — «Боевые кресты» во главе с полковником графом де ля Роком имела свои вооруженные отряды, склады боеприпасов, оружие всех видов, вплоть до гаубиц и пулеметов, и даже свою авиацию, насчитывавшую не менее 150 самолетов. Численность этой организации, разбросанной по крупным центрам страны, составляла в 1936 г. примерно 200 тысяч человек. Главари французских фашистских организаций, ободренные победой фашизма в Германии, приступили к действиям, ставя перед собой цель — осуществить государственный переворот и захватить власть.

Поводом для фашистского путча и разгула реакции послужило уголовное дело международного афериста и агента полиции Стависского, который своими аферами и подделкой денежных документов разорил тысячи мелких рантье. В деле Стависского, раскрытом в декабре 1933 г., оказались замешаны не только коммерсанты и продажные адвокаты, но и ряд сенаторов, депутатов парламента и отдельные министры, в частности, Тардье, Шотан, Боннэ. Соучастником афер и покрывателем преступлений Стависского оказался префект парижской полиции Кьяпп. Воспользовавшись скандалом, фашистские организации провели в январе 1934 г. митинги и демонстрации, угрожая разогнать парламент и правительство, а под видом наведения «порядка» в государстве установить во Франции фашистский режим.

Кульминационного пункта фашистское движение достигло 6 февраля 1934 г., когда фашисты организовали в Париже мятеж и попытались захватить некоторые правительственные здания.

По призыву Французской компартии на борьбу с фашистской угрозой поднялись рабочий класс и левые силы Франции, в том числе большинство рядовых социалистов и радикалов. Уже в самый день путча — 6 февраля — компартия организовала в Париже контрдемонстрацию, в которой участвовали 25 тысяч рабочих, вступивших в борьбу с фашистами. Путч потерпел полный крах.

9 февраля на площади Республики под руководством компартии с участием социалистов и радикалов состоялась грандиозная антифашистская демонстрация. Правительство решило сорвать ее. В продолжение пяти часов рабочие вели борьбу с полицией, выступившей по приказу премьер-министра Даладье против демонстрантов. В стычках были убиты или смертельно ранены шесть демонстрантов, несколько сот ранены, более 1200 человек были арестованы. Демонстранты выступали под лозунгами: «Долой фашизм!», «Советы повсюду!».

После прихода Гитлера к власти Германия стала быстро освобождаться от пут Версальского договора. 19 февраля 1934 г. германский министр авиации Геринг заявил корреспонденту британской «Daily Mail», что Германия должна иметь свой «оборонительный воздушный флот» в размере от 30 до 40 % общей воздушной силы своих четырех соседей — Франции, Бельгии, Чехословакии и Польши.

29 марта 1934 г. был опубликован военный бюджет Германии на 1934—1935 гг. Это был последний обнародованный немцами бюджет. Он предусматривал увеличение расходов на военно-воздушный флот, запрещенный Версальским договором, с 78 миллионов марок до 210 миллионов марок; расходы на рейхсвер возрастали с 344,9 миллиона марок до 574,5 миллиона.

Британское правительство в дипломатическом порядке обратило внимание германского правительства на допускаемое им нарушение Версальского договора. Ответ немцев носил явно издевательский характер. Он гласил, что Версальский договор ограничивает германское вооружение, а не германские расходы на вооружение.

17 апреля 1934 г. французское правительство направило Великобритании ноту, в которой заявило о необходимости вновь поставить вопрос о безопасности Франции, которую оно не отделяет от безопасности других европейских держав. В ноте говорилось: «Фактически германское правительство, не ожидая результатов переговоров, пожелало поставить нас перед своим решением продолжать перевооружение во всех видах и в том объеме, который оно определяет по собственному усмотрению, пренебрегая постановлениями Версальского договора»[213].

Министр иностранных дел Франции Барту заявил: «Если мы сделаем этот роковой шаг, нам предъявят в скором времени новые, более обширные требования. В один прекрасный день мы должны будем наконец остановиться. Лучше сделать это сейчас, пока козыри еще в наших руках»[214].

Участники Восточного регионального пакта должны были, по идее Барту, оказывать друг другу всякую помощь, в том числе и военную, в случае нападения какого-либо агрессора на одного из них. Обязательства взаимной помощи и гарантии границ европейских государств должны были дать и те государства, которые не принадлежали к восточноевропейским странам, — Англия, Франция, Италия и Бельгия. Таким образом, Барту стремился создать единый союз европейских стран против Германии.

Чтобы заручиться поддержкой Англии, Барту посетил Лондон. Французская журналистка Женевьева Табуи, сопровождавшая министра во время поездки, пишет о приеме Барту в Лондоне: «Однако в Лондоне нас ожидал холодный душ — французский посол в Лондоне поспешил предупредить Барту о том, что последний не в фаворе у англичан».

Британское министерство иностранных дел послало своим послам в Берлине и в Варшаве директиву следующего содержания: «Великобритания полностью одобряет новый пакт, и ее дипломатам даны инструкции уведомить об этом, соответственно, по месту своего поста».

Окрыленный Барту решил лично объехать столицы Польши, Румынии, Югославии и Чехословакии, чтобы договориться о новом пакте с правительствами этих стран. Особенно беспокоила Барту позиция Польши. Поэтому 21 апреля 1934 г. он и выехал в первую очередь в Варшаву. Сопровождавшая Барту в его поезде Женевьева Табуи рассказывает, что Барту решил принять приглашение маршала Пилсудского в ответ на имевший место год тому назад визит министра иностранных дел Польши полковника Бека[215] чтобы выяснить, «как Варшава примет решение вступить в союз со своим злейшим врагом — Россией».

«Дела между Польшей и Францией обстояли не слишком хорошо, — пишет Табуи. — Полковник Бек ратовал за польско-германскую дружбу на всем протяжении времени со дня подписания 26 января германо-польского договора.

— Я боюсь, что господа в Варшаве любят немцев больше, чем русских, — сказал мне Барту почти сразу же, как только наш поезд вышел с Северного вокзала. — Я буду резок с маршалом Пилсудским по вопросу о Восточном Локарно. Все-таки я обеспокоен их отношением к нему. Что вы думаете, мадам Табуи?

— Я также обеспокоена, господин министр, — сказала я»[216].

Журналистка рассказала Барту о настроениях польской дипломатии, рассчитывавшей на дружбу с Германией после подписания германо-польского пакта. «Отныне Польша не нуждается во Франции, — сказал в Берлине в беседе с Табуи польский посол в Германии граф Липский. — Она также сожалеет о том, что в свое время согласилась принять французскую помощь, ввиду цены, которую будет вынуждена платить за нее».

Липский заявил, что о «Восточном Локарно сейчас не может быть и речи». «Это было бы признанием слабости по отношению к Москве, — сказал он. — Германская экспансия пойдет в другом направлении, и мы в безопасности. Теперь, когда мы уверены в планах Германии, судьбы Австрии и Богемии не касаются Польши»[217].

По поводу этих надежд Польши спастись от гитлеровской агрессии, направив ее на СССР, французская журналистка заметила Липскому: «Как мало вы знаете Германию!»

Выслушав рассказ Табуи, Барту тревожно покачал головой. Тревога его не была лишена оснований. Встреча Барту с маршалом Пилсудским 21 апреля положительных результатов не дала. Пилсудский был расположен поддерживать добрые отношения с Германией в соответствии с недавно подписанным договором. Расставаясь с Пилсудским, Барту был явно встревожен. «Я не мог его переубедить», — с огорчением говорил он.

26 апреля 1934 г. Барту прибыл в Прагу. Здесь вместе с министром иностранных дел Бенешем и с престарелым президентом Чехословакии Масариком он обсудил международные проблемы, в которых были заинтересованы обе стороны. По вопросу о разоружении стороны сошлись на признании невозможности поддерживать политику, которая под прикрытием равноправия привела бы к усилению вооружения Германии.

29 мая 1934 г. на открытии новой сессии Генеральной комиссии Конференции по разоружению состоялась встреча Барту с главой советской делегации Литвиновым. При этом был подвергнут обсуждению вопрос о заключении восточноевропейского пакта о взаимной помощи. Такой пакт должен был объединить СССР, Германию, Польшу, прибалтийские страны и Чехословакию.

Все перечисленные государства должны были в случае войны оказывать друг другу военную помощь. Французское правительство принимало на себя обязательство гарантировать этот пакт. Со своей стороны, правительство СССР обязывалось взять на себя гарантии выполнения Локарнского пакта, из которого должны быть устранены всякие антисоветские тенденции.

Советское правительство охотно приняло предложение Барту. Еще до этого, 28 марта 1934 г., оно предложило Германии в целях улучшения взаимоотношений между Германией и СССР подписать протокол, которым оба правительства обязались бы воздерживаться от каких бы то ни было действий, могущих нанести прямой или косвенный ущерб независимости или неприкосновенности пограничных с ними прибалтийских стран.

Фашистское правительство Германии отклонило советское предложение. Отказалось оно и от присоединения к общему Восточному пакту. В объяснении оно хладнокровно заявило, что, «поскольку германское правительство не преследует никаких агрессивных целей, оно и не нуждается в оборонительных пактах».

Польский министр иностранных дел Бек на предложение присоединиться к Восточному пакту дал уклончивый ответ, явно внушенный из Берлином. Он заявил, что Польша согласится участвовать в Восточном пакте лишь в том случае, если в нем примет участие Германия. Кроме того, Польша отказывается принять на себя какие бы то ни было обязательства в отношении Литвы. Наконец, она не может гарантировать и границ Чехословакии до тех пор, пока Венгрия не будет участником общего пакта.

15 сентября 1934 г. по инициативе французской дипломатии правительства тридцати государств — членов Лиги Наций — обратились к советскому правительству с телеграммой, в которой указывалось, что «задача поддержания и организации мира, являющаяся основной целью Лиги наций, требует сотрудничества всех государств. Ввиду этого нижеподписавшиеся приглашают Союз ССР вступить в Лигу Наций и принести свое ценное сотрудничество».

Советское правительство приняло обращенное к нему приглашение тридцати государств. Сообщая об этом председателю 15-й Ассамблеи, Наркомат иностранных дел СССР писал в своем ответе на приглашение: «Советское правительство, которое поставило главной задачей своей внешней политики организацию и укрепление мира, никогда не оставалось глухим к предложениям международного сотрудничества в интересах мира. Оно расценивает приглашение как действительное желание мира со стороны Лиги Наций и признание необходимости сотрудничества с Союзом ССР»[218].

18 сентября 1934 г. общее собрание Лиги Наций постановило принять СССР в Лигу и включить его представителя в Совет Лиги в качестве постоянного члена. Только три государства — Голландия, Португалия и Швейцария — голосовали против этого решения.

Германская разведка устроила несколько неудачных покушений на Барту. Однако 9 октября 1934 г. Барту ехал на автомобиле по марсельской улице вместе с югославским королем Александром. Внезапно к автомобилю подскочил террорист и застрелил министра и короля. Сам он был зарублен саблей офицером конвоя. Французская Фемида два года вела расследование, но так и не нашла организаторов двойного убийства.

Новым министром иностранных дел Франции стал Пьер Лаваль. Он родился в семье тракториста в Оверни, окончил Парижский университет, стал адвокатом. Лаваль был участником многочисленных крупных афер и к 1934 г. стал миллионером, хозяином нескольких провинциальных газет, собственником доходнейшего поместья «Ла-Корьбер» в Нормандии, обладателем увесистого пакета акций минеральных вод Виши, обитателем аристократической виллы «Санд» в одном из наиболее изысканных районов Парижа.

Лаваль, как и его коллеги из французского Кабинета министров, вел непоследовательную политику, состоявшую из угроз и уступок Берлину и Риму. В конце 1934 г. французское правительство внесло в Палату депутатов законопроект об увеличении срока военной службы до двух лет. 1935 год стал первым годом пятилетнего периода так называемых annees creuses, то есть «оскудевших призывов», связанных с резким снижением уровня рождаемости в 1915—1919 гг.[219] Французский законопроект от 11 марта 1935 г. снижал призывной возраст с 21 года до 20 лет, а также предусматривал задержание в армии контингентов, подлежащих призыву, начиная с апреля 1935 г. до 1939 г. включительно.

Германская печать подняла шум по поводу законопроекта французского правительства. 13 марта 1935 г. последовало полуофициальное заявление правительства Германии, что отныне оно считает себя свободным от обязательств, запрещавших ему создание военной авиации. Спустя три дня, 16 марта, с большой помпой был опубликован декрет о введении в Германии всеобщей воинской повинности. В тот же день Гитлер обратился с воззванием к германскому народу: введение всеобщей воинской повинности он обосновал требованиями национальной безопасности Германии в ответ на решение французского правительства об увеличении срока военной службы. Впрочем, приличия ради Гитлер торжественно обязывался «перед германским народом и всем миром» не превращать национальное перевооружение Германии в «орудие военной агрессии», а использовать его исключительно как «орудие обороны и сохранения мира».

Правительства Франции и Англии заявили протест против открытого нарушения Германией условий Версальского договора. Гитлер отклонил эти протесты.

Усиление германской военной мощи заставило правительства Англии и Франции искать союза с СССР. 28 марта 1935 г. министр иностранных дел Англии Энтони Идеи прибыл в Москву в сопровождении советского посла в Лондоне. Он имел длительную беседу со Сталиным, Молотовым и наркомом иностранных дел. В сообщении ТАСС от 1 апреля 1935 г. были изложены итоги этой встречи. Обе стороны сошлись на признании, что «в нынешнем международном положении более, чем когда-либо, необходимо продолжать усилия в направлении создания системы коллективной безопасности в Европе, как эту предусмотрено англо-французским коммюнике от 3 февраля 1935 г. и в согласии с принципами Лиги Наций».

Из Москвы Идеи отправился в Варшаву. Очевидно, английская дипломатия не желала придать своим переговорам в Москве только двусторонний характер. Она опасалась вызвать раздражение не только в Берлине, но и в Париже. В Варшаве английский дипломат пробыл с 1 по 3 апреля. Он был принят президентом Мосьцицким, маршалом Пилсудским и министром иностранных дел полковником Беком. Идеи попытался выяснить отношение руководителей польской внешней политики к проекту Восточного пакта. Но старый маршал Пилсудский не пожелал распространяться на эту тему. Он ворчливо посоветовал англичанам «заниматься лучше своими колониями, а не европейскими делами». Так по крайней мере злорадно сообщала германская печать.

Полковник Бек оказался более словоохотливым, чем маршал Пилсудский. С холодной любезностью и не без высокомерия он разъяснил Идену, что польское правительство намерено проводить самостоятельную внешнюю политику. Договорами о ненападении с СССР, с одной стороны, и с Германией — с другой, оно надеется обеспечить спокойствие и на восточной, и на западной своей границе. Восточный пакт неприемлем для Польши. Он ставит ее перед неизвестностью. Ведь никто не может предсказать, улучшит ли он или испортит те хорошие отношения, которые установились у Польши с ее соседями.

Было очевидно, что польское правительство остается на почве берлинского соглашения Гитлера — Липского от 26 января 1934 г.

Попытался договориться с Россией и Лаваль. По его мнению, заключение франко-советского пакта должно было повысить международный удельный вес Франции и побудить Германию договариваться с ней на более выгодных для французской дипломатии условиях. А к соглашению с Германией Лаваль стремился упорно и последовательно. Дипломат де Бринон непрерывно сновал между Парижем и Берлином. В кругах, близких к французскому министру иностранных дел, уже во второй половине апреля 1935 г. проговаривались, что Лаваль заручился согласием Гитлера на «тур вальса с СССР».

2 мая 1935 г. был заключен франко-советский договор о союзе и взаимопомощи.

Статья 1 этого договора подчеркивала, что действие пакта о взаимопомощи между СССР и Францией распространяется лишь на те случаи, когда одна из договаривающихся сторон явится «предметом угроз или опасности нападения со стороны какого-нибудь европейского государства». Формулировкой этой статьи французская дипломатия стремилась предупредить возможность вовлечения Франции в вооруженные конфликты, которые могли бы возникнуть, например, между Советским Союзом и Японией на Дальнем Востоке.

Франко-советский договор и приложенный к нему протокол подписания устанавливали важный международный прецедент: отныне отсутствие рекомендаций Совета Лиги по вопросу о действиях против агрессора не должно будет служить препятствием для выполнения сторонами обязательств взаимной помощи.

Параграф 4 протокола гласил, что «переговоры, результатом которых явилось подписание настоящего договора, были начаты первоначально в целях дополнения соглашения о безопасности, охватывающего страны северо-востока Европы, а именно — СССР, Германию, Чехословакию, Польшу и соседние с СССР балтийские государства». Поэтому наряду с данным договором «должен был быть заключен договор о помощи между СССР, Францией и Германией, в котором каждое из этих трех государств должно было обязаться к оказанию поддержки тому из них, которое явилось бы предметом нападения со стороны одного из этих трех государств»[220].

Прошу прощения у читателя за длинные и нудные цитаты. Но без них авторские выводы могут показаться советской агиткой. Договор показал, что французские правящие круги не хотят поставить заслон «германской агрессии», о которой они так много разглагольствовали, а, в свою очередь, советские дипломаты пошли на подписание договора, руководствуясь французской пословицей: «За неимением лучшего спят с женой».

Еще перед вторжением германских войск в Австрию Гитлер 20 февраля 1938 г. выступил в рейхстаге с профаммной речью, где обещал объединить «10 миллионов немцев, живущих по ту сторону границы». В ответ начальник штаба чехословацкой армии генерал Крейчи опубликовал сообщение о принимаемых чехословацким правительством мерах обороны. «Мы знаем о возможности нападения на нашу республику без формального объявления войны, и наша армия вполне подготовлена к тому, чтобы такая война не захватила нас врасплох», — заявлял генерал. Чехословацкое правительство намеревалось перенести военные заводы «Шкода» в глубь страны, ввести круглосуточную работу на своих восьми авиационных заводах, завершить планы мобилизации промышленности и продовольственных ресурсов. Чехословакия была полна решимости сопротивляться до конца в борьбе за свою независимость.

Гитлер еще в 1937 г. принял окончательное решение о расчленении Чехословакии. 24 июня 1937 г. Верховное командование вермахта приняло директиву «О единой подготовке вооруженных сил к войне», где говорилось, что вермахт должен внезапно осуществить вторжение в Чехословакию и чтобы при этом на Западе оставался только минимум сил в качестве тылового прикрытия этой наступательной операции. Цели и задачи этой операции состояли в следующем: разгромив чехословацкую армию и овладев Богемией и Моравией, заблаговременно и на весь период войны ликвидировать угрозу нападения Чехословакии с тыла, чтобы развязать себе руки для ведения войны на Западе и отнять у русской авиации важнейшую часть ее операционной базы, которую Советы могли бы создать на территории Чехословакии.

Сразу же после оккупации Австрии резко возросла активность су-детских немцев в Чехословакии. На съезде профашистской судетской партии[221] в апреле 1938 г. в Карловых Варах были выдвинуты требования об отторжении от Чехословакии ряда пограничных районов и присоединении их к рейху. Кроме того, судетские немцы потребовали расторжения Чехословакией договоров о взаимной помощи с Францией и СССР.

Так возник так называемый Судетский кризис. О нем и о последовавшем Мюнхенском соглашении часто и много говорили советские историки и политики. При этом постоянно замалчивалась роль Польши в этом кризисе.

Дело в том, что польское правительство имело территориальные претензии не только к СССР, Германии и Литве, но и к Чехословакии. Поляки претендовали на Тешинскую Силезию. Очередной всплеск античехословацких настроений в Польше произошел в начале 1934 г., когда пресса развернула массированную кампанию о возвращении исконных польских земель. А осенью 1934 г. польская армия на границе с Чехословакией провела большие военные маневры, в ходе которых отрабатывались действия в случае распада Чехословакии или ее капитуляции перед Германией.

Во второй половине 1935 г. польско-чехословацкие отношения еще больше охладели. Оба посла отправились «в отпуск»: чехословацкий в Варшаве — в мае, а польский в Праге — в октябре 1935 г. Польское правительство, копируя политику Гитлера, создало 26 марта 1938 г. в Тешине Союз поляков, целью которого было отделение этой области от Чехословакии.

12 мая СССР заявил о готовности поддержать Чехословакию при условии прохода Красной армии через Польшу или Румынию. Надо ли говорить, что правительства Польши и Румынии категорически отвергли предложение СССР?

В сентябре 1938 г. Судетский кризис достиг своего апогея. 3 сентября во Франции были призваны 300 тысяч резервистов, 4 сентября отменены отпуска в гарнизонах на восточной границе, 5 сентября линия Мажино была полностью укомплектована техническими средствами. 22 сентября шесть французских дивизий были выдвинуты на границу с Германией. В ночь на 24 сентября были призваны еще 600 тысяч резервистов и переброшено к границе 14 дивизий. К 28 сентября были мобилизованы полтора миллиона человек, а на германской границе развернуто 37 пехотных дивизий, 13 кавалерийских бригад и 29 танковых полков. Всего во французской армии насчитывалось более 1275 танков.

В составе вооруженных сил Великобритании имелось 20 дивизий и 2 бригады, всего около 400 тысяч человек, а также 375 танков и 1759 самолетов первой линии.

В СССР в середине лета 1938 г. готовились к помощи Чехословакии. 26 июня советское правительство приняло решение о реорганизации военно-территориальных структур Красной армии и формировании шести армейских групп в Белорусском и Киевском военных округах.

Согласно приказу наркома обороны № 0151 от 26 июля 1938 г., Белорусский военный округ был переименован в Белорусский особый военный округ. В его составе были сформированы: на базе управления IV стрелкового корпуса — Витебская армейская группа, в которую вошли войска, расположенные на территории Витебской и Минской областей; а на базе управления V стрелкового корпуса — Бобруйская армейская группа, в которую вошли войска, расположенные на территории Могилевской, Гомельской и Полесской областей.

Согласно приказу наркома обороны № 0152 от 26 июля 1938 г., Киевский военный округ был переименован в Киевский особый военный округ, а в его составе были сформированы: Житомирская армейская группа (на базе управления VIII стрелкового корпуса), войска которой дислоцировались на территории Черниговской, Киевской и Житомирской областей; Винницкая армейская группа (на базе управления XVII армейского корпуса), в которую вошли войска, расположенные на территории Винницкой и Каменец-Подольской областей, а также Одесская армейская группа (на базе управления VI стрелкового корпуса), в которую вошли войска, расположенные на территории Николаевской области и Молдавской АССР. Также в состав Киевского особого военного округа вошла кавалерийская армейская группа в составе II и IV кавалерийских корпусов.

Польша же готовилась к нападению на Чехословакию в союзе с Германией. В сентябре 1938 г. на Волыни прошли крупные маневры польской армии, в которых участвовали пять пехотных дивизий, одна кавалерийская дивизия, одна мотобригада и одна бригада легких бомбардировщиков. Под прикрытием этих маневров польские войска стягивались к Тешину. На чехословацкой границе поляки развернули отдельную оперативную группу «Шлёнск» в составе 4-й, 21-й и 23-й пехотных дивизий, Великопольской и 10-й моторизованных кавалерийских бригад под командованием генерала В. Бортновского. К 1 октября 1938 г. эта группировка насчитывала 35 966 человек, 270 орудий, 103 танка, 9 бронемашин и 103 самолета.

К этому времени в Красной армии насчитывалось 18 664 танка и 2741 бронемашина, из которых 3609 танков и 294 бронемашины находились в войсках Белорусского особого военного округа, а 3644 танка и 249 бронемашин — в войсках Киевского особого военного округа.

28 сентября 1938 г. нарком обороны доложил советскому правительству о готовности направить в Чехословакию из Белорусского военного округа 16-ю авиационную бригаду в составе 56-го и 54-го среднебомбардировочных авиаполков и 58-ю авиационную бригаду в составе 21-го и 31-го истребительных авиаполков; из Киевского военного округа — 10-ю (33-й среднебомбардировочный авиаполк) и 69-ю (17-й и 43-й истребительные авиаполки); из Харьковского военного округа — 60-й среднебомбардировочный авиаполк. Всего 548 боевых самолетов.

Всего же на 1 октября 1938 г. авиационная группировка Калининского, Белорусского и Киевского особых военных округов насчитывала 2690 самолетов.

Для сравнения к 1 апреля 1938 г. вермахт располагал 15 213 орудиями и минометами и 1983 танками (из них T-I — 1468 машин, Т-Н — 443, Т-Ш — 43 и T-IV — 30 машин). В вермахте имелись 51 дивизия и одна кавалерийская бригада, а летом 1938 г. были созданы восемь резервных дивизий.

Таким образом, Красная армия одна могла в сентябре 1938 г. разгромить объединенные армии Германии и Польши. Но советское правительство не желало действовать в одиночку, не зная заранее дальнейших намерений Франции и Англии. Кроме того, не следует забывать, что в июле — августе 1938 г. Красная армия вела тяжелые бои на озере Хасан и была на грани большой войны с Японией.

Англия и Франция не пожелали идти на серьезный конфликт с Гитлером. Ради этого семидесятилетний английский премьер Невилл Чемберлен рискнул впервые в жизни сесть на самолет и отправился в Берлин. В тот же день, 15 сентября 1938 г., Чемберлен и его спутники Вильсон и Стрэнг были приняты Гитлером в Берхтесгадене. Здесь состоялась трехчасовая беседа английских гостей с хозяином. Гитлер потребовал окончательного и полного «самоопределения» судетских немцев. Чемберлен попросил отсрочки для ответа на это требование, он сослался на необходимость вернуться в Лондон, чтобы принять решение, согласованное британским правительством с Францией и Чехословакией.

В тот же день состоялась беседа Геринга с английским послом Гендерсоном. Геринг не без наглости заявил, что «Германия подождет еще одной, второй и окончательной встречи [с Чемберленом. — Л.Ш.], но что она вообще тянуть больше не намерена... Если же Англия начнет войну против Германии, то трудно представить исход войны. Одно только ясно, — угрожающе добавил Геринг, — что до конца войны не много чехов останутся в живых и мало что уцелеет от Лондона».

По возвращении в Лондон Чемберлен пригласил туда на совещание главу французского кабинета Эдуарда Даладье и министра иностранных дел Франции Жоржа Боннэ.

Второй раз Чемберлен полетел к Гитлеру 22 сентября. В тот же день в Годесберге состоялась его встреча с Гитлером. Британский премьер сообщил фюреру, что вопрос о судетских немцах решен английским и французским правительствами в точном соответствии с пожеланиями Германии.

Чемберлен ожидал, что Гитлер выразит ему свое удовлетворение, но совершенно неожиданно услышал совсем другое. «Очень сожалею, — заявил Гитлер, — но теперь это нас не устраивает». Тут же Гитлер пояснил, чего он хочет. Оказалось, он требует, чтобы заодно удовлетворены были территориальные притязания Венгрии и Польши, с которыми Германия связана дружественными отношениями. В большом замешательстве Чемберлен заявил, что новые требования Германии должны быть подвергнуты обсуждению. На этом его беседа с Гитлером прервалась. Ночью Чемберлен заявил осаждавшим его корреспондентам: «Я не могу сказать, что положение безнадежно».

Вечером 26 сентября Гитлер выступил в берлинском Спортпаласе с новыми угрозами против Чехословакии. «Если к 1 октября, — бесновался фюрер, — Судетская область не будет передана Германии, я, Гитлер, сам пойду, как первый солдат, против Чехословакии». Одобрительно упомянув об усердии Чемберлена, якобы стремящегося «сохранить мир», Гитлер повторил заявление, которое делал всякий раз, когда готовился к новому акту агрессии: «После того как судетско-германский вопрос будет урегулирован, мы не будем иметь никаких дальнейших территориальных претензий в Европе... Нам чехи не нужны».

29 сентября Чемберлен в третий раз сел в самолет и отбыл в Германию. В 12 ч. 45 мин. в Мюнхене в Коричневом доме открылась конференция полномочных представителей Германии, Великобритании, Франции и Италии. Германия была представлена Гитлером, Англия — Чемберленом, Франция — Даладье, Италия — Муссолини. Переговоры закончились около двух часов ночи. Условия Годесбергского меморандума были приняты полностью. Чехословакии предлагалось передать Германии все пограничные с ней районы. Таким образом, речь шла не только о Судетской области, но и о районах, пограничных с бывшей Австрией. Передаваемые районы Чехословакия должна была очистить в срок с 1 по 10 октября. Все военные сооружения, находившиеся в этих областях, передавались Германии. В соглашении указывалось также на необходимость «урегулировать» вопрос о польском и венгерском национальных меньшинствах в Чехословакии. Таким образом, имелось в виду отторжение от Чехословакии еще некоторых частей ее территории в пользу Польши и Венгрии. После «урегулирования» этого вопроса оставшейся части Чехословакии должны быть предоставлены гарантии Англии, Франции, Германии и Италии против неспровоцированной агрессии.

Судьба Чехословакии решалась в Мюнхене без всякого ее участия. Чешский посланник и представитель Министерства иностранных дел Чехословакии прибыли в Мюнхен лишь для того, чтобы «ожидать результатов конференции». Ни тот, ни другой не были допущены в зал совещания.

Перед отъездом из Мюнхена Чемберлен посетил Гитлера и подписал с ним следующую декларацию: «Мы, германский фюрер, имперский канцлер и британский премьер-министр... согласились в том, что вопрос об англо-германских отношениях имеет первостепенную важность для обеих стран и для всей Европы. Мы считаем, что соглашение, подписанное вчера вечером, равно как и англо-германское морское соглашение, символизируют волю обоих наших народов никогда впредь не воевать друг с другом».

В ту же ночь британский посол в Германии Невиль Гендерсон в упоении успехом своей миротворческой деятельности в Берлине восторженно писал Чемберлену: «Миллионы матерей будут благословлять ваше имя за то, что вы спасли их сыновей от ужасов войны».

Гитлер, провожая гостей, сказал Риббентропу: «Это ужасно, какие передо мной ничтожества!» Несколько позже, в выступлении о Мюнхенском соглашении, Риббентроп заявил: «Неслыханное достижение. Вы думаете, что я сам полгода назад считал возможным, что Чехословакия будет мне как бы поднесена на блюдце ее друзьями?.. То, что произошло, может произойти лишь один раз в истории». Риббентроп особо выделил роль Чемберлена: «Этот старик сегодня подписал смертный приговор Британской империи, предоставив нам проставить дату приведения этого приговора в исполнение». А Муссолини как обычно, грубовато сказал: «Теперь фашизм не остановится. Карты надо не переплетать, а оставлять их несброшюрованными»[222].

1 октября 1938 г. германские войска вступили в Чехословакию. Они беспрепятственно заняли не только Судето-немецкую область, но и ряд районов и городов, где почти не было немецкого населения.

По приказу своего правительства чехословацкие войска 1 октября начали отход с польской границы, а на следующий день польские войска оккупировали район Тешина, где на тот момент проживали 80 тысяч поляков и 120 тысяч чехов и словаков. Таким образом, Польша увеличила у себя процент неполяков, но зато за счет присоединения столь экономически развитого района увеличила производственные мощности своей тяжелой промышленности почти на 50 процентов.

28 ноября 1938 г. окрыленные успехом Бек и К0 потребовали передачи им Чехословакией Моравской Островы и Виткович. Но Гитлер сам «положил на них глаз» и сказал «цыц».

3 октября 1938 г. советский разведчик Рихард Зорге направил в Центр шифровку из Токио: «От военного атташе[223] получил сведения о том, что после разрешения судетского вопроса следующей проблемой будет польская, но она будет разрешена между Германией и Польшей по-дружески в связи с их совместной войной против СССР».

Увы, эта информация или устарела на несколько месяцев, или вообще Зорге подсунули фальшивку. Действительно, до Мюнхена Гитлер и его генералы рассматривали всерьез союз с Польшей в войне против СССР Но после Мюнхена германский военный атташе в СССР, генерал Кёстринг в беседе со своим литовским коллегой заявил: «Польша является клячей, которую Германия впрягла в свою упряжь на время... Если Польша рассчитывает на помощь Германии в ее войне с СССР, то во всяком случае, германские войска, вступив в "коридор" и в Силезию, оттуда никогда не уйдут»[224].

Польское же правительство, состоявшее из полковников, пришедших к власти в результате переворота Пилсудского в 1926 г., к концу 1938 г., упоенное легкой победой над брошенной западными союзниками Чехословакией, не хотело останавливаться на достигнутом и мечтало о совместном германо-польском разделе СССР.

Осенью 1938 г. польский посол в Москве В. Гжибовский в разговоре с вице-министром иностранных дел Польши Я. Шембеком утверждал, что «ослабление Советской России возрастает» и «русская проблема назревает». Посол заявил, что Польша «должна иметь влияние на судьбу этой проблемы, напомнив, что в истории уже был случай, когда Польша имела решающее слово в русских делах». Видимо, он имел в виду Смутное время. Гжибовский процитировал Пилсудского: «На Россию я пойду сам».

Однако, прежде чем заняться Польшей, Гитлер решил окончательно покончить с Чехословацкой республикой. Сделать это было куда легче, чем в сентябре 1938 г., поскольку моральный дух населения страны и ее армии сильно упал. История учит, что когда у суверенного государства силой отняли его часть, то в последующем у нации возникает желание вернуть захваченное (пример с Эльзасом и Лотарингией в 1870 г.). Когда же территория отнята без боя, когда была возможность сопротивления, но преступное правительство передает часть своих граждан другой стране, то в неоккупированнои части резко падает моральный дух нации. И тогда возникает вопрос, быть или не быть такому государству вообще.

14 марта 1939 г. Словакия по наущению Гитлера объявила о своей независимости. На следующий день в Берлин были вызваны новый президент Чехословакии Гаха и министр иностранных дел Хвалковский. При встрече Гитлер грубо заявил им, что сейчас не время для разговоров. Он вызвал их лишь для того, чтобы получить их подпись на документе, которым Богемия и Моравия включались в состав Германской империи. «Всякий пытающийся сопротивляться, — заявил Гитлер, — будет растоптан». После этого Гитлер поставил свою подпись на документе и вышел. В итоге чехи были вынуждены подписать документ.

В тот же день, 15 марта, германские войска вступили на неоккупированную часть Чехословакии. Чехословацкая армия сопротивления не оказывала. На территории Чехии немцы создали Протекторат Богемия и Моравия.

Польское правительство не протестовало против захвата Чехии, хотя и было обижено тем, что при разделе Чехословакии им достался слишком маленький кусок.

Еще до захвата Праги, 5 января 1939 г. в Берхтесгадене состоялась встреча Гитлера с польским министром иностранных дел Беком. Гитлер предложил ему отказаться от старых шаблонов и искать решения на совершенно новых путях. Так, например, в вопросе о Данциге можно подумать о том, чтобы в политическом отношении воссоединить этот город — в соответствии с волей его населения — с германской территорией, при этом, разумеется, польские интересы, особенно в экономической области, должны быть полностью обеспечены. Это также в интересах Данцига, поскольку Данциг в экономическом отношении не может существовать без Польши. Поэтому он, фюрер, думает о формуле, в соответствии с которой Данциг в политическом отношении станет германским, а в экономическом — останется у Польши. Данциг остается и всегда будет немецким. Рано или поздно этот город отойдет к Германии. Однако он, фюрер, может заверить, что в вопросе о Данциге польская сторона не будет поставлена перед свершившимся фактом.

Затем рейхсканцлер перешел к вопросу о «польском коридоре». Следует признать, заметил Гитлер, что связь с морем для Польши абсолютно необходима. Но в той же мере для Германии необходима связь с Восточной Пруссией, и в этом вопросе, используя совершенно новые методы урегулирования, можно, видимо, найти решение, отвечающее интересам обеих сторон.

Таким образом, Гитлер четко сформулировал позицию Германии — вернуть Данциг рейху и пересмотреть статус «польского коридора», отделявшего Восточную Пруссию от остальной Германии. Бек в ответ не сказал ничего толкового ни за, ни против. Любопытна лишь одна его фраза, касающаяся Украины: «"Украина" — это польское слово и означает "восточные пограничные земли". Этим словом поляки вот уже на протяжении десятилетий обозначали земли, расположенные к востоку от их территории, вдоль Днепра».

В ночь с 17 на 18 марта 1939 г. нарком иностранных дел М.М. Литвинов вызвал польского посла Гжибовского, сообщил ему о намерении ответить на германские ноты непризнанием легальности аннексии Чехии и спросил о позиции Польши по этому вопросу. Утром 18 марта Гжибовский передал Литвинову «ответ века»: «Польша ограничится подтверждением получения германских нот, не касаясь существа их».

Днем 18 марта Литвинов вызвал германского посла и вручил ему ноту, где говорилось: «Имею честь подтвердить получение Вашей ноты от 16 и ноты от 17-го сего месяца, извещающих советское правительство о включении Чехии в состав Германской империи и об установлении над ней германского протектората... Ввиду изложенного советское правительство не может признать включение в состав Германской империи Чехии, а в той или иной форме также и Словакии правомерным и отвечающим общепризнанным нормам международного права и справедливости или принципу самоопределения народов».

21 марта 1939 г. Германия потребовала от Литвы передать ей город Мемель с областью. Ни одно государство не поддержало Литвы, и 23 марта в Мемель вступили германские войска.

Лишь теперь Невилл Чемберлен решился действовать. 31 марта он заявил в Палате общин, что в случае, если Польша подвергнется нападению и сочтет необходимым оказать сопротивление, Англия выступит ей на помощь. 3 апреля Чемберлен подтвердил и дополнил свое заявление парламенту. Он сообщил, что на помощь Польше против агрессора вместе с Англией выступит и Франция. В этот день в Лондоне уже находился польский министр иностранных дел Бек. В результате его переговоров с Чемберленом и заместителем министра иностранных дел, лордом Галифаксом английский премьер выступил 6 апреля в парламенте с новым сообщением. Он заявил, что между Англией и Польшей достигнуто соглашение о взаимной помощи.

17 апреля 1939 г. Литвинов вручил британскому послу официальное предложение советского правительства. В нем говорилось:

«Англия, Франция, СССР заключают между собой соглашение сроком на 5—10 лет о взаимном обязательстве оказывать друг другу немедленно всяческую помощь, включая военную, в случае агрессии в Европе против любого из договаривающихся государств.

Англия, Франция, СССР обязуются оказывать всяческую, в том числе и военную, помощь восточноевропейским государствам, расположенным между Балтийским и Черным морями и граничащим с СССР, в случае агрессии против этих государств...

Англия, Франция и СССР обязуются после открытия военных действий не вступать в какие бы то ни было переговоры и не заключать мира с агрессорами отдельно друг от друга и без общего всех трех держав согласия».

По этому поводу Уинстон Черчилль писал: «Если бы, например, по получении русского предложения Чемберлен ответил: "Хорошо. Давайте втроем объединимся и сломаем Гитлеру шею" — или что-нибудь в этом роде, парламент бы его одобрил... и история могла бы пойти по иному пути».

4 мая 1939 г. Черчилль опубликовал заявление: «Нет никакой возможности удержать Восточный фронт против нацистской агрессии без содействия со стороны России. Самое главное — нельзя терять времени».

В ходе дебатов в парламенте Черчилль сказал: «Я никак не могу понять, каковы возражения против заключения соглашения с Россией... в широкой и простой форме, предложенной русским советским правительством? Единственная цель союза — оказать сопротивление дальнейшим актам агрессии и защитить жертвы агрессии. Что плохого в этом простом предложении? Почему вы не хотите стать союзниками России сейчас, когда этим самым вы, может быть, предотвратите войну!.. Если случится самое худшее, вы все равно окажетесь вместе с ней по мере возможности...»

Однако большая часть британских и французских политиков предпочитала столкнуть лбами Германию и СССР и посмотреть, что из этого выйдет.

23 июля 1939 г. советское правительство предложило немедленно начать переговоры о заключении военной конвенции. Хотя Англия и Франция были вынуждены согласиться на посылку своих военных миссий, последние не торопились с приездом и прибыли в Москву только 11 августа. Английская миссия не имела полномочий от своего правительства для подписания соответствующих соглашений. Она состояла из второстепенных лиц и имела инструкции «свести военное соглашение к возможно более общим условиям».

Иную позицию занимала советская делегация, возглавляемая К.Е. Ворошиловым. Она заявила, что СССР готов выставить против агрессора 120 пехотных дивизий, 16 кавалерийских дивизий, 5000 тяжелых орудий, 9—10 тысяч танков, 5—5,5 тысячи бомбардировщиков и истребителей. В ответ английская делегация указала, что Англия сможет выставить лишь пять пехотных и одну моторизованную дивизию. Советский план предусматривал, что в случае нападения Германии на Англию и Францию Советский Союз выставит 70 % от вооруженных сил, выставленных Англией и Францией против Германии.

В случае нападения Германии на Польшу и Румынию Советский Союз обязывался послать столько же войск, сколько Англия и Франция, а Польша и Румыния — все свои силы.

В случае нападения Германии на Советский Союз через Финляндию, Латвию или Эстонию Англия и Франция должны будут послать 70% от количества сил, выставленных СССР, и немедленно выступят против агрессора; Польша также примет участие в боевых операциях.

Советская делегация подчеркнула, что Советский Союз, не имеющий общих границ с Германией, может оказать помощь Англии, Франции, Польше и Румынии только при условии прохода его войск через территорию Польши и Румынии. Однако Англия и Франция не считали необходимым оказать воздействие на Польшу, чтобы преодолеть ее упорный отказ в случае войны с Германией пропустить советские войска через свою территорию.

Нежелание Польши в столь ответственный момент пропустить советские войска объясняется двумя причинами. Во-первых, это боязнь восстания белорусов и украинцев, которые при виде советских танков пошлют помещиков и осадников к известной матери.

18 августа французский министр иностранных дел Боннэ запросил польского посла в Париже Ю. Лукасевича о причинах отказа в пропуске советских войск. Тот ответил, что «Бек никогда не позволит русским войскам занять те территории, которые мы у них забрали в 1921 г. Пустили бы вы, французы, немцев в Эльзас-Лотарингию?». На это Боннэ заметил, что угроза столкновения с Германией делает «для вас необходимой помощь Советов». В ответ Лукасевич заявил, что «не немцы, а поляки ворвутся в глубь Германии в первые же дни войны!». Тем не менее он пообещал передать запрос французского правительства в Варшаву. А на следующий день, 19 августа, Бек заявил французскому послу, что «у нас нет военного договора с СССР, мы не хотим его иметь».

Вот и вторая причина отказа — «польская кавалерия за неделю возьмет Берлин!». Только этим можно объяснить одновременный отказ от помощи СССР и новый этап польского давления на Данциг.

Как писал Оскар Райле: «Еще 29 июля вольный город направил Польше ноту протеста, в которой предъявил претензии польским таможенникам, увлекавшимся рукоприкладством. Одна данцигская газета воспользовалась случаем, чтобы потребовать применения репрессий против польских таможенников, при исполнении своих служебных обязанностей выходивших за предписанные им по договору рамки.

Ходацкий, дипломатический представитель Польши в Данциге, по согласованию с министром иностранных дел Беком в ответ на это вручил 4 августа 1939 г. президенту сената вольного города ультиматум. В нем говорилось, что Польша перекроет импорт всех иностранных продуктов питания в Данциг, если правительство вольного города до 18 часов 5 августа не даст твердого согласия, что в будущем оно никогда не станет вмешиваться в дела польских таможенников. Впрочем, последние в дальнейшем при исполнении своих обязанностей в Данцигской области будут носить оружие.

Содержание ультиматума означало ни более ни менее, как угрозу, что Польша намеревается взять измором население вольного города Данцига, если его правительство не выполнит польских требований, поскольку в области вольного города производилось небольшое количество продуктов питания для населения.

По требованию Гитлера Грейзер, президент сената вольного города, следующим утром встретился с дипломатическим представителем Польши и заявил ему, что данцигское правительство подчиняется ультиматуму. Гитлер опасался, что ультиматумом Польша желает спровоцировать конфликт с Германией, и пока пытался сохранить мир...

6 августа, в День легионов Пилсудского, польский маршал Рыдз-Смиглы произнес в Кракове большую праздничную речь. Он заверил, что Польша готова отвечать за все последствия в споре вокруг Данцига. Тогда толпа, как по команде, закричала: "Отдайте нам Данциг! Отдайте нам Данциг!" Проводившаяся в течение нескольких лет психологическая война против Германии переживала апогей...

14 августа польские власти начали массовые аресты немцев в Верхней Силезии. Тысячи арестованных в принудительном порядке отправлялись в глубь страны. Тысячи других пытались бежать в Германию. Немецкие предприятия и благотворительные организации закрывались, немецкие общества потребкооперации и торговые объединения распускались. Панический страх охватил всех немцев, пока еще проживающих в Польше»[225].

29 июня 1939 г. газета «Правда» опубликовала большую статью под названием «Английское и французское правительства не хотят равного договора с СССР». Там говорилось: «Англо-франко-советские переговоры о заключении эффективного пакта взаимопомощи против агрессии зашли в тупик. Несмотря на предельную ясность позиции советского правительства, несмотря на все усилия Советского правительства, направленные на скорейшее заключение пакта взаимопомощи, в ходе переговоров не заметно сколько-нибудь существенного прогресса...

Англо-советские переговоры в непосредственном смысле этого слова, то есть с момента предъявления нам первых английских предложений 15 апреля, продолжаются уже 75 дней, из них советскому правительству потребовалось на подготовку ответов на различные английские проекты и предложения 16 дней, а остальные 59 ушли на задержку и проволочки со стороны англичан и французов. Спрашивается: кто же в таком случае несет ответственность за то, что переговоры продвигаются так медленно, как не англичане и французы?

Известно из практики заключения международных соглашений, подобных англо-франко-советскому, что та же самая Англия заключила пакт о взаимопомощи с Турцией и Польшей в течение очень короткого времени. Отсюда следует, что, когда Англия пожелала заключить договоры с Турцией и Польшей, она сумела обеспечить и надлежащие темпы переговоров...

Не так давно польский министр иностранных дел Бек в интервью, данном им одному французскому журналисту, между прочим, совершенно недвусмысленно заявил, что Польша ничего не требовала и ни о чем не просила в смысле предоставления ей каких бы то ни было гарантий от СССР и что она вполне удовлетворена тем, что между Польшей и СССР имеется недавно заключенное торговое соглашение».

Под статьей стояла подпись: депутат Верховного Совета СССР А. Жданов, то есть формально это была точка зрения отдельного депутата. Но Андрей Александрович Жданов был еще и секретарем Ленинградского обкома ВКП(б), а также членом Политбюро. Ясно, что на публикацию статьи Жданов не мог не получить санкцию Сталина. Как видим, и содержание, и тон статьи должны были служить серьезным предупреждением правительствам Англии и Франции, но, увы, были ими проигнорированы.

В конце мая 1939 г. Япония начала наступление на реке Халхин-Гол. Советское правительство всеми силами старалось избежать тотальной войны с Японией, поэтому и МИД, и контролируемая властями пресса именовали бои на Халхин-Голе провокациями, в крайнем случае, конфликтом. На самом деле это была война, вполне сравнимая по масштабам с германско-польской войной в сентябре 1939 г. На реке Халхин-Гол Красная армия использовала танков больше, чем их было во всей польской армии. Потери японцев в два раза превышали потери германской армии в сентябре 1939 г.

13 июля министр иностранных дел Германии Иоахим фон Риббентроп отправил письмо министру иностранных дел Франции, в котором говорилось: «На историческое, исключительное по своему значению предложение фюрера об урегулировании вопроса о Данциге и об окончательной консолидации германо-польских отношений правительство Польши ответило угрозами начать войну, которые можно охарактеризовать лишь как странные. В данный момент невозможно понять, окажется ли польское правительство благоразумным и пересмотрит ли оно эту своеобразную позицию. Однако до тех пор, пока Польша занимает такую неразумную позицию, здесь можно только сказать, что на любое нарушение Польшей территориальной целостности Данцига или на любую, не совместимую с престижем германской империи провокацию со стороны Польши ответом будут немедленное выступление германских войск и уничтожение польской армии».

18 июля немцы в очередной раз вступили в секретные переговоры с англичанами. С германской стороны переговоры вел «экономист в штатском», некий Вольтат, а с британской — сэр Горас Вильсон, сэр Джозеф Болл и другие. Процитирую служебную записку от 24 июля 1939 г. Сэр Горас представил проект Программы германо-английского сотрудничества, в которой говорилось, что к сотрудничеству можно привлечь и Россию, «в том случае, если политика Сталина будет развиваться соответствующим образом». Как должна была вести себя Россия — нетрудно догадаться.

В 4 ч. 45 мин. утра 15 августа 1939 г. шифровальщик германского посольства в Москве разбудил посла графа фон Шуленбурга и вручил ему срочную телеграмму министра иностранных дел фон Риббентропа.

В телеграмме говорилось: «Прошу Вас лично связаться с господином Молотовым и передать ему следующее... интересы Германии и СССР нигде не сталкиваются. Жизненные пространства Германии и СССР прилегают друг к другу, но в столкновениях нет естественной потребности... У Германии нет агрессивных намерений в отношении СССР. Имперское правительство придерживается того мнения, что между Балтийским и Черным морями не существует вопросов, которые не могли бы быть урегулированы к полному удовлетворению обоих государств...

Имперское правительство и Советское правительство должны на основании всего своего опыта считаться с тем фактом, что капиталистические демократии Запада являются неумолимыми врагами как Национал-Социалистической Германии, так и Советского Союза. Сегодня, заключив военный союз, они снова пытаются втянуть СССР в войну против Германии. В 1914 г. эта политика имела для России катастрофические последствия. В общих интересах обеих стран избежать на все будущие времена разрушения Германии и СССР, что было бы выгодно лишь западным демократиям...

Имперский Министр иностранных дел фон Риббентроп готов прибыть в Москву с краткосрочным визитом, чтобы от имени Фюрера изложить взгляды Фюрера господину Сталину».

В сложившейся ситуации Сталин принял единственное решение, соответствовавшее интересам СССР, и согласился принять в Москве Риббентропа.

19 августа 1939 г. посол Шуленбург направил в Берлин текст советского пакта о ненападении.

20 августа в 16 ч. 55 мин. Гитлер отправил Сталину телеграмму: «Господину Сталину, Москва

Заключение пакта о ненападении с Советским Союзом означает для меня определение долгосрочной политики Германии. Поэтому Германия возобновляет политическую линию, которая была выгодна обоим государствам в течение прошлых столетий. В этой ситуации Имперское правительство решило действовать в полном соответствии с такими далеко идущими изменениями.

Я принимаю проект пакта о ненападении, который передал мне Ваш Министр иностранных дел господин Молотов...

Я еще раз предлагаю принять моего Министра иностранных дел во вторник, 22 августа, самое позднее — в среду, 23 августа. Имперский Министр иностранных дел имеет полные полномочия на составление и подписание как пакта о ненападении, так и протокола».

Ровно через сутки Сталин отправляет ответ:

«21 августа 1939 г.

Канцлеру Германского государства господину А. Гитлеру

Я благодарю Вас за письмо.

Я надеюсь, что германо-советский пакт о ненападении станет решающим, поворотным пунктом в улучшении политических отношений между нашими странами...

Советское правительство уполномочило меня информировать Вас, что оно согласно на прибытие в Москву господина Риббентропа 23 августа. И. Сталин».

23 августа 1939 г. Молотов и Риббентроп в Москве подписали «Договор о ненападении между Германией и СССР». На следующий день газета «Правда» опубликовала текст договора. Наиболее интересными там были статья II: «В случае, если одна из Договаривающихся Сторон окажется объектом военных действий со стороны третьей державы, другая Договаривающаяся Сторона не будет поддерживать ни в какой форме эту державу»; статья IV: «Ни одна из Договаривающихся Сторон не будет участвовать в какой-нибудь группировке держав, которая прямо или косвенно направлена против другой Стороны».

Кроме того, стороны подписали и секретный дополнительный протокол к договору. Сей протокол является предметом длительных споров, и я вынужден привести его текст полностью: «При подписании договора о ненападении между Германией и Союзом Советских Социалистических Республик нижеподписавшиеся уполномоченные обеих сторон обсудили в строго конфиденциальном порядке вопрос о разграничении сфер обоюдных интересов в Восточной Европе. Это обсуждение привело к нижеследующему результату:

1. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Прибалтийских государств (Финляндия, Эстония, Латвия, Литва), северная граница Литвы одновременно является границей сфер интересов Германии и СССР. При этом интересы Литвы по отношению Виленской области признаются обеими сторонами.

2. В случае территориально-политического переустройства областей, входящих в состав Польского Государства, граница сфер интересов Германии и СССР будет приблизительно проходить по линии рек Нарева, Вислы и Сана.

Вопрос, является ли в обоюдных интересах желательным сохранение независимого Польского Государства и каковы будут границы этого государства, может быть окончательно выяснен только в течение дальнейшего политического развития.

Во всяком случае, оба Правительства будут решать этот вопрос в порядке дружественного обоюдного согласия.

3. Касательно юго-восточной Европы с советской стороны подчеркивается интерес СССР к Бессарабии. С германской стороны заявляется о ее полной политической незаинтересованности в этих областях.

4. Этот протокол будет сохраняться обеими сторонами в строгом секрете».

Полностью этот протокол был опубликован в начале так называемой перестройки и сразу же вызвал дикие вопли «совков», перекрасившихся в демократов и срочно попрятавших партбилеты[226]. «Ах, какой ужасный протокол, да еще секретный!» Увы, невдомек нашим «совкам», что секретные приложения к договорам вечны, как мир. Почему-то никто не предлагает рассекретить все статьи Тильзитского (1807 года) мира, которые старательно прячут наши дипломаты.

Критики московского договора 1939 года выступают исключительно с традиционными «совковыми» постулатами: «Правительство СССР действует в интересах народов всего мира» и «От тайги до британских морей Красная армия всех сильней». Но нельзя же быть таким идиотом, чтобы путать пропагандистские лозунги и реальность. Почему все правительства мира заботятся о своих собственных интересах, а бедная Россия должна заботиться обо всем мире? Да, действительно, Сталин с начала 1920-х годов до августа 1939 г. боялся возникновения мировой войны и справедливо полагал, что она в любом случае коснется СССР, и всячески противодействовал изменению статуса-кво в мире.

Опять же, надо различать коммунистическую пропаганду о победе мировой революции и реальные планы советского правительства. Спору нет, СССР оказывал материальную поддержку коммунистам в различных странах. Но она не шла ни в какое сравнение с помощью СССР буржуазным правительствам Китая (Чан Кайши), Испании и Чехословакии, куда были посланы сотни самолетов, танков и артсистем. Наши бомбардировщики СБ громили врага в Китае и Испании, но, увы, чехи не захотели пустить их в ход. Зато звено СБ 29 мая 1937 г. тяжело повредило германский «карманный» линкор «Дойчланд», вошедший в порт, занятый сторонниками Франко.

В ходе войны в Испании в 1936—1939 гг. погибли и пропали без вести 158 советских советников. В 1937—1939 гг. в Китае погибли 195 советских советников. В 1938 г. у озера Хасан погибли и пропали без вести 792 бойца и командира Красной армии, для Халхин-Гола эти цифры составили 7974 человека[227].

А что делали Англия, Франция и США? Они фактически блокировали Испанскую республику, боровшуюся с фашизмом, и поставляли оружие Японии, воевавшей в Китае. СССР искренне хотел помочь Чехословакии, но западные державы пошли на сговор в Мюнхене. Риторический вопрос: а мог ли состояться новый Мюнхен в августе или даже в ноябре 1939 г.? Ведь Англия и Франция даже не собирались наступать на Германию в случае нападения ее на Польшу.

На самом же деле именно руководство РККА в первую очередь несет ответственность за поражения. В нашем Генштабе не были сделаны должные выводы из кампании на Западном фронте летом 1940 г. Уровень офицеров и генералов в РККА был немного ниже, чем в вермахте. А уровень подготовки рядового состава явно несопоставим. Можно ли сравнить казаха или туркмена, едва-едва понимающего русский язык, с немецким парнем, окончившим среднюю школу и прошедшим военную и спортивную подготовку в гитлерюгенде?

Наши военные историки и так и сяк вертят данными по числу самолетов и танков в РККА и вермахте, но почему-то никто не приводит уровня грамотности личного состава этих армий. Каюсь, я этих данных и сам не нашел. Но, поданным «Советской энциклопедии», с 1918-го по 1941 год в СССР среднее образование получили 3829 тысяч человек. Если отбросить женщин, умерших и не годных к военной службе мужчин, то среди военнослужащих к 22 июня 1941 г. было не более 1,5 миллионов человек со средним образованием. Нельзя отрицать, что советское правительство сделало очень многое. Так, в 1913 г. среди рядового состава русской армии было всего 1480 человек со средним образованием. А всего грамотных в армии было 604 тысячи человек, малограмотных — 302 тысячи, а неграмотных — 353 тысячи человек. Так что качественный скачок в грамотности за первые двадцать лет советской власти налицо, но, увы, мы по-прежнему здорово отставали в этом плане от Германии.

Самым же важным фактором поражения, на мой взгляд, стало столкновение отмобилизованной воевавшей армии с не отмобилизованной и не воевавшей 20 лет армией.

Пока еще ни один из сторонников договора 1939 года или его противников не ответил грамотно на вопрос, выгадал ли Сталин в военном отношении, заключив договор с Гитлером и оттянув начало войны с сентября 1939 г. на июнь 1941 г. Увы, здесь не может быть однозначного ответа. С одной стороны, Сталин сумел существенно увеличить мощь Красной армии как количественно, так и качественно. Последнее особенно важно, так как Германия в 1920—1930-х годах создала превосходные образцы вооружения, с которыми, в основном, и прошла всю войну, а в СССР безграмотная шайка замнаркома по вооружению Тухачевского, наркома Орджоникидзе, его зама Павлуновского[228] и К0 готовила страну к войне с классово неоднородным противником, который сразу должен был тикать, увидев красные звезды на броце танков и на крыльях самолетов. В результате к 1939 г. мы имели танки с «картонной» броней, тихоходные самолеты и другое устаревшее вооружение и только в 1940—1941 гг. впервые получили танки с противоснарядной броней, зенитные автоматические пушки, крупнокалиберные пулеметы, орудия особой мощности, скоростные истребители и т.д.

В 1941 г. Красная армия встретила противника на новых рубежах, выдвинутых вперед на 200—500 км по сравнению с границами 1939 года. Замечу, что на землях, присоединенных в 1939 г. к СССР, немцы в 1941 г. потеряли куда больше своих солдат и военной техники, чем в 1939 г. в Польше и в 1940 г. во Франции.

Но, увы, это одна сторона медали, к сожалению, есть и другая. С августа 1939 г. по июнь 1941 г. соотношение боевой мощи СССР и Германии изменилось в пользу Германии. Начнись война в 1939 г., у Гитлера не было шансов дойти даже до Минска. А вот Красная армия вполне могла через два-три месяца взять Берлин. Был и шанс, что война превратилась бы в длительную мясорубку. Но в любом случае Англия и Франция могли нанести удар в спину СССР или по крайне мере лишить его плодов победы. Каждый раз, когда Россия воевала в одиночку, начиная с Ливонской войны XVI века и до русско-турецкой войны 1877—1878 годов, европейские государства или начинали войну против России, или угрожали лишить ее плодов победы. А Сталин очень хорошо знал историю родной страны. А вот к 1941 г. ситуация коренным образом изменилась. Теперь Англия и США вынуждены были воевать на стороне СССР.

А теперь на секунду перенесемся в кремлевский кабинет в ночь на 23 августа 1939 г. Могли Сталин предвидеть дальнейший ход событий, вплоть до декабря 1941 г.?

На самом деле Москва, Берлин, Лондон и Париж делали самые разные прогнозы, но все они ничего не имели общего с реальным ходом событий. Ни Берлин, ни Москва не думали, что Польская кампания обернется страшной мировой войной. Возьмем, к примеру, заведомо объективные и бесспорные документы — планы строительства советских и германских надводных кораблей, согласно которым, война была запланирована, самое раннее, на 1943 год. Соответственно, к этому времени должны были быть выполнены кораблестроительные программы обоих государств. Обе страны в 1938—1939 гг. начали строительство «большого флота», основу которого должны были составлять линкоры и крейсера. Войти в строй эти корабли должны были в 1943-1946 гг.

Риторический вопрос: почему Сталин не мог предположить, что война закончится в ноябре-декабре 1939 г. соглашением между Германией и западными союзниками? Кто в Париже и Лондоне мог предположить, что Польша будет вдребезги разбита за две-три недели, а Франция с Бельгией, Голландией да еще с английской армией — за четыре-пять недель? А если бы такой эксперт и нашелся, то его немедленно упекли бы в психушку.

В 1939 г. в Англии не думали о Дюнкерке, а планировали вторжение в Норвегию и операцию «Катерин». В ходе последней английская эскадра в составе четырех линкоров типа «Роял Соверен» и других кораблей должна была войти в Балтийское море и навести страх на проклятых «бошей». Надо ли приводить дальнейшие примеры уровня мышления западных военных теоретиков?

А почему Сталин не мог подобно западным теоретикам предположить, что война на Западе по образцу Первой мировой будет носить позиционный характер, благо, французы на весь мир раструбили о неприступности линии Мажино. Таким образом, через два-три года позиционной войны противники были бы измотаны, а Красная армия, не сделав ни одного выстрела, могла бы диктовать свои условия. Кому могло хоть в страшном сне привидеться, что армии Польши, Франции, Англии, Голландии, Бельгии, Норвегии, Греции и др. не только побегут перед немцами, но и галантно отдадут им в полной целости и сохранности все вооружение, а заводы всей Европы, включая «нейтральную» Швецию, начнут работать на Третий рейх?

Подписав договор с Германией, В.М. Молотов одним росчерком пера покончил с боевыми действиями на Дальнем Востоке. В секретной телеграмме временного поверенного в делах СССР в Японии Н.И. Генералова, отправленной из Токио в Москву 24 сентября 1939 г., говорилось: «Известие о заключении пакта о ненападении между СССР и Германией произвело здесь ошеломляющее впечатление, приведя в явную растерянность особенно военщину и фашистский лагерь. Вчера и сегодня происходил непрерывный обмен визитами, и этот факт оживленно обсуждался членами правительства, двора и Тайного совета».

Спору нет, поражение японцев у реки Халхин-Гол оказало нужное действие. Но результат этого поражения стал бы катастрофой для, скажем, польской или финской армии, для Японской империи это была просто неудачная операция, попросту говоря, булавочный укол. И именно договор с Германией положил конец необъявленной войне на Дальнем Востоке. Замечу, что, кроме крупных сражений на озере Хасан и на реке Халхин-Гол, на советско-маньчжурской границе с 1937-го по сентябрь 1939 г. периодически происходили боевые столкновения. А вот после подписания договора и вплоть до 8 августа 1945 г. на границе стало относительно тихо.

Говоря попросту, для населения СССР конфликт между Германией и Польшей в сентябре 1939 г. был чем-то типа разборки солнцевской и люберецкой братвы. Ведь и германские, и польские генералы планировали захват советских территорий. Так почему советские солдаты должны были защищать Бека и К0? Ах, возразит душка-либерал, тут речь идет о польском народе. А что, не народ голосовал за этих полковников? А что, инопланетяне грабили и убивали немцев и украинцев в Польше? Неужели агенты гестапо в 1920—1928 гг. разрушили многие десятки православных храмов «от Варшавы до самых до окраин»?

На кого работало время в 1939—1941 гг., вопрос спорный, и он ждет исследования объективных историков, а не придурков, для которых Пилсудский, требовавший вернуть границы 1772 года, то есть 150-летней давности, герой, а Гитлер и Сталин, решившие восстановить границы двадцатилетней давности и вернуть земли, столетиями принадлежавшие Германии и России и отнятые у них силой — злодеи.

Многие мудрецы говорили: «Практика — критерий истины». Если Молотов и Риббентроп в 1939 г. злодейским договором установили столь несправедливые границы, то кто мешал в 1991—2007 гг. соответствующим странам поменять свои границы до состояния на август 1939 г.? Ведь изменили же границы в Германии и Чехословакии, причем мирно и ко всеобщему удовлетворению. Странно, почему все хулители договора 1939 года в Польше, прибалтийских странах и т.д. «падают до ниц», как говорят поляки, перед границами, проведенными такими «редисками», как Молотов и Риббентроп?

Опубликование текста московского договора вызвало шок в правящих кругах Лондона и Парижа. СМИ подняли истеричный вой, объявив СССР во всех смертных грехах. Появились многочисленные карикатуры с изображением Гитлера и Сталина. Их бессовестные редакторы забыли, какие гадости они печатали ранее об СССР. А теперь, как и в 1914 г., они расчитывали, что Россия, как и в 1914 г., пошлет на убой миллионы своих солдат воевать за интересы французского и британского капитала.

Лишь «Юманите» — газета Французской компартии — уже 23 августа опубликовала статью, приветствовавшую заключение пакта как «победу в борьбе за мир». Затем последовали еще две статьи, что привело к конфискации тиража газеты. 26 августа был принят декрет, санкционировавший закрытие издания, «наносящего своей деятельностью ущерб национальной обороне».

После же начала войны, 26 сентября все коммунистические организации Франции были запрещены.

1 сентября 1939 г. германские войска вступили на польскую территорию. Британский премьер Невилл Чемберлен два дня колебался и лишь утром 3 сентября объявил в Палате общин, что Англия находится с 11 часов утра 3 сентября в состоянии войны с Германией. «Палата общин, — заметил английский историк Тэйлор, — силой навязала войну колебавшемуся английскому правительству». В тот же день, в 17 часов, объявила войну и Франция.

Замечу, что англичане и французы могли в первый же день войны начать с воздуха разрушение германских промышленных центров. К началу войны англичане имели в метрополии 1476 боевых самолетов и еще 435 самолетов в колониях. И это не считая морской авиации сухопутного базирования. На шести английских авианосцах базировался 221 самолет.

В английской бомбардировочной авиации были подготовлены к боевым действиям 55 эскадрилий (480 бомбардировщиков) и еще 33 эскадрильи находились в резерве.

Франция располагала почти четырьмя тысячами самолетов. В 100-километровой зоне вдоль французской границы находились десятки германских крупных промышленных центров: Дуйсбург, Эссен, Вупперталь, Кёльн, Бонн, Дюссельдорф и др. По этим целям с приграничных фронтовых аэродромов могли действовать с полной боевой нагрузкой даже легкие одномоторные бомбардировщики, совершая по два или три вылета ежедневно. А истребители союзников на всем маршруте могли прикрывать действия своих бомбардировщиков.

Англия и Франция к августу 1939 г. имели 57 дивизий и 21 бригаду против 51 дивизии и 3 бригад у немцев, притом что большая часть германских дивизий была брошена против Польши.

Однако после формального объявления войны на французско-германской границе ничего не изменилось. Немцы продолжали возводить укрепления, а французские солдаты передовых частей, которым было запрещено заряжать оружие боевыми патронами, спокойно глазели на германскую территорию. У Саарбоюккена французы вывесили огромный плакат: «Мы не произведем первого выстрела в этой войне!» На многих участках границы французские и немецкие военнослужащие обменивались визитами, продовольствием и спиртными напитками.

Позже германский генерал А. Йодль писал: «Мы никогда, ни в 1938, ни в 1939 г., не были, собственно, в состоянии выдержать концентрированный удар всех этих стран. И если мы еще в 1939 г. не потерпели поражения, то это только потому, что примерно 110 французских и английских дивизий, стоявших во время нашей войны с Польшей на Западе против 23 германских дивизий, оставались совершенно бездеятельными». Это подтвердил и генерал Б. Мюллер-Гиллебранд: «Западные державы в результате своей крайней медлительности упустили легкую победу. Она досталась бы им легко, потому что наряду с прочими недостатками германской сухопутной армии военного времени и довольно слабым военным потенциалом... запасы боеприпасов в сентябре 1939 г. были столь незначительны, что через самое короткое время продолжение войны для Германии стало бы невозможным».

Замечу, что к августу 1939 г. политическое положение Гитлера не было столь прочно, как в августе 1940 г., после многочисленных побед германского оружия. Генералы вермахта были недовольны фюрером, и в случае решительного наступления союзников на западе и массированных бомбардировок германских городов генералы вполне могли устроить путч и уничтожить Гитлера.

Однако союзники и пальцем не пошевелили, чтобы помочь Польше. Ни одна дивизия союзников не перешла в наступление на западе, и ни одна бомба не упала на германские города. Позже эти действия английские и французские историки справедливо окрестят «странной войной». Вот на море, правда, английские моряки занялись своим любимым со времен сэра Френсиса Дрейка делом — каперством. Они с удовольствием захватывали во всех районах мирового океана германские суда. Дело это, кстати, очень прибыльное — потерь никаких, а деньги большие.

15 сентября 1939 г. в 4 ч. 20 мин. Военный совет Белорусского фронта издал боевой приказ № 01, в котором говорилось: «Белорусский, украинский и польский народы истекают кровью в войне, затеянной правящей помещичьей капиталистической кликой Польши с Германией. Рабочие и крестьяне Белоруссии, Украины и Польши восстали на борьбу со своими вековечными врагами — помещиками и капиталистами. Главным силам польской армии германскими войсками нанесено тяжелое поражение. Армии Белорусского фронта с рассветом 17 сентября 1939 г. переходят в наступление с задачей — содействовать восставшим рабочим и крестьянам Белоруссии и Польши в свержении ига помещиков и капиталистов и не допустить захвата территории Западной Белоруссии Германией. Ближайшая задача фронта — уничтожить и пленить вооруженные силы Польши, действующие восточнее литовской границы и линии Гродно — Кобрин».

В результате население западных районов Белоруссии и Украины было спасено от германской оккупации. А Красная Армия получила дополнительный плацдарм для обороны страны. Трудно сказать, чем закончилась бы военная камлания 1941 года, если бы немцы начали наступление не с границ, установленных в октябре 1939 г., а с границ СССР 1938 года. Во всяком случае, на территориях, присоединенных к СССР в 1939—1940 гг., погибло больше личного состава и техники вермахта, чем во всех остальных кампаниях с 1 сентября 1939 г. по 21 июня 1941 г.

Освобождение Западной Белоруссии и Западной Украины вызвало новую истерику во французских СМИ, а премьер-министр Франции Э. Даладье вежливо осведомился у советского посла, берет ли СССР украинское и белорусское население под свой вооруженный протекторат временно или Москва намерена присоединить эти территории к СССР. В свое время французский посол спрашивал у Екатерины Великой, на каком основании в Польшу введены русские войска. А царица ответила вопросом: «А какое право имеют французы вообще задавать подобные вопросы?»

18 сентября английское правительство приняло решение, что, согласно англо-польскому соглашению, Англия связана обязательством защищать Польшу только в случае агрессии со стороны Германии и поэтому посылать протест в Советский Союз не следует.

Замечу, что в сентябре 1939 г. Англия и СССР вели переговоры по ряду аспектов взаимной торговли, и 11 октября было заключено советско-английское соглашение об обмене советского леса на каучук и олово.

После разгрома Польши германское правительство несколько раз обращалось к Англии и Франции с призывом начать мирные переговоры. Так, 6 октября Гитлер в рейхстаге выступил с речью, в которой утверждал, что Германия «хочет мира». Он заявил, что теперь нет никаких причин для войны, поскольку германские требования были удовлетворены (!), и предложил Франции и Англии провести встречу главных европейских держав с такой повесткой дня: энергичное сокращение вооружений, организация мира посредством взаимных гарантий, передача Германии некоторых колоний и решение европейского вопроса. Гитлер завершил речь словами: «Те, кто рассматривает войну как решение, отвергают протянутую руку»[229].

Спору нет, Гитлер устроил репрессивный режим в Германии. Но Франция и Англия постоянно потакали фашизму как в ходе гражданской войны в Испании, так и во время чехословацкого кризиса 1938 года. Нацистский режим в Германии с 1935—1938 гг. к концу 1939 г. практически не изменился, разве что процент немцев, поддерживавших Гитлера, существенно возрос. Осенью 1939 г. Германия и Россия не заняли ни пяди земли, не принадлежавшей русским и немцам в течение столетий и силой отнятых у них в 1918—1919 гг.

Но мириться ни англичане, ни французы не хотели, и воевать с рейхом, как уже говорилось, тоже не было желания. Политики и разведчики чесали затылки, как бы вновь стравить немцев и русских. Начались многочисленные провокации. Так, в конце ноября 1939 г. французское информационное агентство "Гавас" выпустило фальшивку в считанные часы облетевшую весь мир. В ответ 30 ноября 1939 г. газета «Правда» опубликовала интервью со Сталиным: «Редактор "Правды" обратился к тов. Сталину с вопросом: как относится т. Сталин к сообщению агентства Гавас о "речи Сталина", якобы произнесенной им "в Политбюро 19 августа", где проводилась якобы мысль о том, что "война должна продолжаться как можно дольше, чтобы истощить воюющие стороны".

Тов. Сталин прислал следующий ответ:

"Это сообщение агентства "Гавас", как и многие другие его сообщения, представляет вранье. Я, конечно, не могу знать, в каком именно кафе-шантане сфабриковано это вранье. Но, как бы ни врали господа из агентства "Гавас", они не могут отрицать того, что:

а) не Германия напала на Францию и Англию, а Франция и Англия напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну;

б) после открытия военных действий Германия обратилась к Франции и Англии с мирными предложениями, а Советский Союз открыто поддержал мирные предложения Германии, ибо он считал и продолжает считать, что скорейшее окончание войны коренным образом облегчило бы положение всех стран и народов;

в) правящие круги Англии и Франции грубо отклонили как мирные предложения Германии, так и попытки Советского Союза добиться скорейшего окончания войны.

Таковы факты.

Что могут противопоставить этим фактам кафешантанные политики из агентства "Гавас"?»[230]

Любопытно, что в тот же день, 30 ноября, началась советско-финская война, получившая в литературе название «Зимней войны». По настоянию правительств Англии и Франции 14 декабря 1939 г. СССР был исключен из Лиги Наций. Сей факт с 1990 г. стал предметом спекуляций наших либералов. Вот, мол, мы какие плохие были, раз нас исключили из «мирового сообщества наций». На самом деле Лига подобно гоголевской унтер-офицерской вдове «сама себя высекла». К этому времени Лига представляла лишь интересы Англии и Франции. США, Германия, Италия, Испания, Япония и многие другие страны еще ранее вышли из Лиги или вообще никогда туда не входили. Так что была Лига, а «вышла фига», как написал незабвенный Владимир Владимирович. Дата 14 декабря 1939 г. стала кончиной оной Лиги, хотя чисто формально она существовала до 1946 г.

По финским данным, входе «Зимней войны» Финляндия получила из Франции 155 — 25-мм пушек, 100 — 81-мм минометов, 5 тысяч автомобилей, 76 самолетов «Моран» (ко времени подписания перемирия дошли лишь 20 машин).

Увы, этот список далеко не полон. Так, французы отправили в Финляндию на трех судах двенадцать 305-мм пушек, складированных в начале 1930-х годов с русского дредноута «Александр III», который был разобран в Бизерте.

На встрече в Париже 19 декабря французский премьер Эдуард Даладье попытался уговорить Уинстона Черчилля совершить совместное нападение на Мурманск и Архангельск. Но Черчилль понимал разницу между 1918 и 1939 годами и отказался.

15 января 1940 г. генеральный секретарь французского МИДа Леже сообщил американскому послу У. Буллиту, что Даладье предложил направить в Черное море эскадру для блокады советских коммуникаций и бомбардировки Батуми, а также атаковать с воздуха бакинские нефтяные скважины. Причем целью этих операция являлось не только предотвращение поставок нефти из СССР в Германию. Леже заявил: «Франция не станет разрывать дипломатических отношений с Советским Союзом или объявлять ему войну, но она уничтожит Советский Союз — при необходимости — с помощью пушек!»[231]

24 января начальник Генерального штаба Великобритании генерал Э. Айронсайд представил Военному кабинету меморандум «Главная стратегия войны», где указывал следующее: «На мой взгляд, мы сможем оказывать эффективную помощь Финляндии лишь в том случае, если атакуем Россию по возможности с большего количества направлений и, что особенно важно, нанесем удар по Баку — району добычи нефти, чтобы вызвать серьезный государственный кризис в России»[232].

3 февраля французский Генштаб дал командующему ВВС Франции в Сирии, генералу Ж. Жюно, полагавшему, кстати, что «исход войны решится на Кавказе, а не на Западном фронте», приказ изучить возможность осуществления воздушного нападения на Баку.

7 февраля проблема подготовки нападения на советские нефтепромыслы обсуждалась на заседании английского Военного кабинета, который пришел к выводу, что успешное осуществление этих акций «может основательно парализовать советскую экономику, включая сельское хозяйство». Комитету начальников штабов было дано указание подготовить соответствующий документ.

Для бомбардировки Баку на Ближний Восток англичане направили несколько эскадрилий новейших бомбардировщиков «Блейнхем» Mk.IV.

8 марта английский Комитет начальников штабов представил правительству доклад под названием «Последствия военных действий против России в 1940 году». В докладе предусматривалось три основных направления военных действий: северное (в районах Петсамо, Мурманска и Архангельска), дальневосточное и южное. Наиболее важным считалось южное направление.

В докладе подчеркивалось, что «наиболее уязвимыми целями на Кавказе являются нефтепромышленные районы в Баку, Грозном и Батуми». Военно-морские силы также могли быть привлечены к нанесению воздушных ударов: «...рейды авианосцев в Черном море с целью бомбардировок нефтеперегонных предприятий, нефтехранилищ или портовых сооружений в Батуми и Туапсе будут полезным дополнением к основным воздушным налетам на Кавказский регион и могут привести к временному разрушению русской обороны»[233].

Для начала англичане предприняли серию разведывательных полетов над территорией СССР. Для этого был использован новейший скоростной американский самолет «Локхид-12А», который базировался на аэродроме в Хаббании, недалеко от Багдада. Самолет был оснащен тремя фотоаппаратами с высокой разрешающей способностью. С высоты 6 км они могли снимать полосу шириной 18,5 км.

30 марта 1940 г. «Локхид-12А» на высоте 7 км сделал несколько кругов над Баку и прилегающим нефтепромыслом. Через 4 дня «Локхид-12А» произвел разведку районов Батуми и Поти, где находились нефтеперегонные заводы. На этот раз советская зенитная артиллерия дважды открывала огонь. Всего наши зенитчики выпустили тридцать четыре 76-мм снаряда, но попаданий в самолет не было. Погранохрана заявила протест турецкому пограничному комиссару.

Кстати, обратим внимание на даты разведывательных полетов. Ведь 12 марта 1940 г. был подписан советско-финский мирный договор. Это еще раз показывает, что при подготовке к нападению на СССР финская война была не причиной, а лишь удобным поводом.

Однако и советская резентура в Лондоне не дремала. 20 апреля 1940 г. полпред Майский телеграфировал в Москву: «Немедленно. Из источника, за абсолютную достоверность которого не могу ручаться, но который, безусловно, заслуживает внимания, я получил следующую информацию: в двадцатых числах марта на аэродроме в Хестоне (Лондон) два бомбовоза последнего американского типа были замаскированы как гражданские самолеты и снабжены фотоаппаратами. Один из этих самолетов вылетел в Ирак, а оттуда, с аэродрома в Хаббании, совершил полет в Баку специально для фотографических съемок нефтепромыслов.

Около 12 апреля названный самолет вернулся в Лондон, привезя с собой удачно сделанные снимки Баку и района, покрывающего площадь примерно в 100 квадратных миль. По словам команды самолета, полет прошел без особых затруднений, лишь однажды самолет был обстрелян (но без повреждений), когда находился над советской территорией. Самолет имел марку G-AGAR. Второй замаскированный самолет вопреки первоначальным предположениям отправлен в Баку не был, так как первый привез вполне достаточный фотографический материал.

15 апреля эскадрилья бомбовозов вылетела из Хестона (Лондон) в Хаббанию (Ирак). Все это приходится, видимо, рассматривать не в плоскости какого-либо немедленного выступления англичан против нас (общая военно-политическая ситуация сейчас несколько иного порядка), а в плоскости подготовки на случай конфликта с СССР в дальнейшем ходе войны. Майский»[234].

В Москве всерьез восприняли угрозу западных союзников. В полную боевую готовность была приведена система ПВО Закавказья. Замечу, что всего в ПВО страны к этому времени было три корпуса ПВО — в районах Москвы, Ленинграда и Баку. Батум же прикрывала 8-я бригада ПВО.

В районе Баку были сосредоточены 420 зенитных пушек калибра 76—85 мм и 60 орудий малого калибра. К июню 1941 г. в ПВО Баку было 19 радиолокационных станций (13 «Рус-1» и 6 «Рус-2»), а в ПВО Москвы — всего три («Рус-1»).

Тем не менее Сталин решил не ограничиваться обороной. Где-то в начале февраля 1940 г. советское командование приступило к подготовке ответного удара. Его должны были нанести шесть дальнебомбардировочных полков (всего свыше 350 бомбардировщиков ДБ-3).

6-й, 42-й и 83-й дальнебомбардировочные полки начали сосредотачиваться на аэродромах Крыма. Еще три полка ДБ-3 должны были действовать с аэродромов в Армении, в районе озера Севан.

Личный состав полков был хорошо подготовлен к нанесению удара. Все полки, кроме 83-го, имели боевой опыт войны в Финляндии. В апреле командиры полков получили полетные задания. Штурманы приступили к прокладке маршрутов.

Бомбардировщики первой группы начали выполнять пробные полеты. С аэродрома под Евпаторией они летали на запад до берегов Болгарии, а затем кружным путем вдоль берегов Турции выходили на условленную цель на побережье Абхазии и потом тем же путем возвращались в Евпаторию.

Эскадрильи первой группы, пролетев над Турцией, должны были атаковать британские базы в Ларнаке, Никозии и Фамагусте на Кипре, базу в Хайфе в Палестине и французские военные объекты в Сирии.

Самолеты второй группы, базировавшиеся в Армении, должны были лететь через Иран и Ирак. В районе Багдада полки расходились в разные стороны на турецкие объекты и на британские базы в Ираке и в Египте.

Последний, самый лакомый кусочек достался 21-му дальнебомбардировочному авиаполку. Две его эскадрильи должны были атаковать британскую эскадру в Александрии, две эскадрильи — сбросить бомбы под Порт-Саидом, а одна эскадрилья должна была разрушить шлюзы Суэцкого канала и парализовать британское судоходство. Стоит добавить, что все английские и французские базы к началу июня 1940 г. жили в режиме мирного времени и о возможности авианалетов никто и не думал.

Союзное командование назначило первую бомбардировку Баку на 15 мая 1940 г. Сразу после обнаружения самолетов противника должны были подняться в воздух и бомбардировщики Ильюшина, чтобы устроить англичанам небольшой Пёрл-Харбор.

Однако планам англичан и французов не суждено было сбыться.

10 мая вермахт начал наступление на Западном фронте. 15 же мая капитулировала голландская армия, а танковый корпус генерала Гота расчленил 2-ю и 9-ю французские армии и двинулся на Сен-Контен. Понятно, что тут бравым союзникам стало не до Баку.

13 октября 1940 г. Риббентроп в письме к Сталину вежливо поддел его: «...советский нефтяной центр в Баку и нефтепорт в Батуми, несомненно, уже в этом году сделались бы жертвой британских покушений, если бы разгром Франции и изгнание английской армии из Европы не сломили бы английский дух нападения как таковой и не положили бы внезапный конец всем этим махинациям»[235].

8 конце 1939 г. — начале 1940 г. английскому и французскому флотам удалось захватить несколько советских торговых судов, находившихся в отдаленных районах Мирового океана. Это были откровенные акты пиратства. После капитуляции Франции большинство советских судов было отпущено, а груз и часть оборудования — украдены.

9 мая 1940 г. немцы начали наступление на Западном фронте, и уже к 3 июня капитулировали Бельгия и Голландия, а остатки британской армии эвакуировали в районе Дюнкерка. Германские части 5 июня перешли реку Сомму между Амьентом и Абвилем, а спустя три дня достигли Сены. 9 июня германские танки были в Руане.

11 июня войну Франции и Англии объявила Италия, однако итальянским войскам не удалось продвинуться в глубь французской территории.

Положение Франции было крайне тяжелым, но небезнадежным. Германские моторизованные войска оторвались от своих тылов. Англичане попросили разрешения перебросить на аэродромы на юге Франции свою бомбардировочную авиацию. Вспомним, что большинство итальянских промышленных центров находится на севере страны. Так, например, от пограничных французских аэродромов до Генуи и Милана всего 300—320 км, а до Турина всего 100 км. ПВО Италии оставляла желать лучшего. Флоты Англии и Франции на Средиземном море превосходили итальянский флот более чем вдвое. Соответственно, удары авианосной авиации и обстрелы из орудий линкоров калибра 381—340 мм прибрежных итальянских городов неминуемо вызвали бы панику в стране.

Но опять, как и в сентябре-октябре 1939 г., никто не хотел воевать или по крайней мере драться насмерть.

Еще 2 июня 1940 г. французское правительство попросило Англию направить во Францию 20 истребительных авиаэскадрилий (320 самолетов). К этому времени во Франции были только три британские истребительных эскадрильи. У англичан истребителей имелось в несколько раз больше, но они отказались и лишь после повторных просьб французов направили туда две (!) истребительные авиаэскадрильи.

В свою очередь, правительство Рейно 12 июня запретило английским бомбардировщикам действовать по итальянским городам с аэродромов на юге Франции.

10 июня правительство Рейно, покидая Париж, обратилось к Президенту США Рузвельту с отчаянной просьбой о помощи. Соединенные Штаты могли предъявить Гитлеру ультиматум, требуя остановить наступление во Франции. Наконец, янки могли предложить свои посреднические услуги в деле заключения перемирия. Однако Рузвельт решил пока воздержаться от прямого вмешательства в европейские дела и отправил в Бордо, куда перебралось французское правительство, ответ, полный пустых обещаний, а также намекнул на желательность ухода французского флота в порты Англии и США.

Итак, Англия и США отказали Франции в поддержке. Хуже же всего было то, что французская армия, за исключением отдельных частей, обратилась в бегство. Наиболее храбрыми и воинственными оказались французы, находившиеся по ту сторону Канала.

В такой ситуации 16 июня 1940 г. правительство Рейно отклонило предложение Англии об образовании «органического союза», то есть о создании двуединого англо-французского государства.

В тот же день британский кабинет отдал приказ о полной эвакуации всех английских войск из Франции. В ночь на 17 июня в Бордо было сформировано новое французское правительство во главе с маршалом Петеном — героем Первой мировой войны. Находившийся в тот момент в Лондоне генерал Шарль де Голль отказался повиноваться новому правительству и по британскому радио обратился к населению Франции с призывом продолжать войну с Германией.

22 июня 1940 г. в Компьене, в том же самом вагоне, где было подписано перемирие в 1918 г., французские представители подписали капитуляцию. Через два дня британское правительство признало генерала де Голля «руководителем всех французов». 1 июля состоялся переезд правительства Петена в небольшой курортный городок Виши.

Согласно условиям перемирия, под контролем правительства Виши осталась лишь южная часть Франции. Северная же часть страны и все атлантическое побережье были оккупированы германскими войсками. Весь французский флот остался в подчинении правительства Виши. Небольшая часть французских кораблей, находившаяся в портах Англии и в Александрии (Египет), была силой захвачена англичанами, а остальные корабли перешли в средиземноморские порты Франции и в порты ее африканских колоний — Мерс-эль-Кебир, Касабланку, Дакар и т.д.

Следует заметить, что после капитуляции Франции как Гитлер, так и Петен со своими министрами считали весьма вероятным заключение мира в ближайшие недели. Виши надо было бы попытаться воздействовать на Москву, чтобы Советский Союз сказал свое веское слово и тем самым обеспечил бы миро и европейское равновесие. Понятие «европейского равновесия», по которому Россия, оказавшись со временем под угрозой со стороны Германии, наверняка пожелала бы предпринять меры для самосохранения, что рано или поздно привело бы ее к поддержке Франции, составляло идейную основу всей миссии Лабона в Москве[236].

Министерство иностранных дел, особенно в период Бодуэна и генерального секретаря Шарля-Ру, то есть до встречи в Монтуаре, видимо, разделяло в общем и целом идею, согласно которой, Франции стоило попытаться установить хотя бы минимальное равновесие, заручившись определенной поддержкой со стороны Москвы. Бодуэн телеграфировал Лабону: «Вы сможете... воспользоваться вашими беседами, чтобы высказать эту идею западного противовеса, которую русские всегда рассматривали как главную пользу от Франции»[237].

При этом в Виши настаивали, чтобы Москва направила к ним посла, а не довольствовалась, как это имело место, поверенным в делах. Не давая согласия на отправку представителя на уровне посла, Москва тем не менее 10 октября 1940 г.. сделала определенный шаг, предложив назначить поверенным в делах руководителя Западного отдела Наркомата иностранных дел А. Богомолова, намного более важного дипломата, чем его предшественник Иванов, и дав понять, что позже он может быть повышен в звании до уровня посла.

11 января 1941 г. начальник армейской разведывательной службы правительства Виши, полковник Риве получил отчет от очень надежного информатора, в котором сообщалось, что Гитлер принял решение о нападении на Советский Союз. 21 января адмирал Дарлан заявил американскому послу Леги, что немцы непременно нападут на СССР, что его участь будет быстро решена, после чего победоносный рейх «установит в Европе новый порядок». Маршал Петен и его окружение надеялись, что увязший в России Гитлер пойдет на существенные уступки французам.

В середине марта 1941 г. французы получили от Москвы важный сигнал (до этого, после заключения Францией перемирия с Германией, советское правительство избегало любых серьезных переговоров) — если раньше Богомолов был просто поверенным в делах, то теперь его назначили послом. Более того, 10 апреля 1941 г. в беседе с заместителем директора Европейского отдела Министерства иностранных дел Бресси Богомолов сделал интересное заявление: «Сейчас у вас нет друзей. Вы изолированы и одиноки. Дружба с такой великой страной, как Советская Россия, — это стоящая вещь. Надеюсь, что французское правительство, как и мы, понимает это и желает укрепить отношения, которые мы должны поддерживать». Затем Богомолов сказал о возможности возобновления торговли между двумя странами и обратился с двумя важными посланиями к руководству Виши: «Мы хотим жить в мире и оставаться вне конфликта. Мы поддерживаем добрые отношения с Германией и желаем также поддерживать добрые отношения с Францией»[238].

В Виши поняли намеки Москвы. Уже 11 апреля 1941 г. заместитель директора Европейского отдела МИД Франции отметил в памятной записке: «Нам, пожалуй, имеет смысл строить наше будущее, твердо следуя по пути сближения с единственной в Европе великой державой, до сих пор остающейся вне конфликта»[239].

18 февраля 1941 г. Лабон высказал мысль о том, что российская нефть могла бы стать элементом достижения компромисса, который позволил бы положить конец «братоубийственной» войне, удовлетворив потребности Германии и Европы.

Вскоре после заявления Богомолова в Виши решили заменить Лабона на Бержери, что было следствием больших изменений в политике в отношении СССР. Гастон Бержери был политиком левых радикальных взглядов. Некоторое время он был женат на Л. Красиной, дочери первого советского посла во Франции.

26 апреля 1941 г. Бержери прибыл в Москву. В отличие от Лабона Бержери имел точные инструкции, основанные на записке, которую он перед своим отъездом направил Петену и которую маршал и Дарлан одобрили, уполномочив Бержери представлять сделанные в ней выводы как позицию французского правительства. На первой же встрече с Молотовым, состоявшейся 28 апреля, французский посол выложил эти выводы: «Политика, которую стремится проводить французское государство, — это то, что называют политикой европейского сотрудничества. Она не вытекает из поражения, которое потерпела Франция, или из какой-либо враждебности в отношении Англии. Она выражает историческую необходимость, которая должна была осуществиться еще в начале XIX века, которая должна была осуществиться в 1919 году и которая должна осуществиться завтра же, если рейх не выйдет в итоге победителем из конфликта.

Осуществлению этой политики сотрудничества пока еще мешают многие неясности. Неясность относительно распространения конфликта. Неясность относительно того, будет ли он разрешен военным путем, или вследствие распада одного из антагонистов, или же договором о мире до того, как произойдет что-либо в этом роде.

Но в любом случае цель французской политики остается неизменной — сотрудничество ради мира в такой Европе, которая не будет обречена на постоянно повторяющиеся бойни. Ведь сама идея сотрудничества исключает гегемонию какого бы то ни было государства.

Во Франции понимают, что без ее содействия построить такую процветающую Европу невозможно. По аналогичным причинам там также полагают, что Европу невозможно перестроить без России, главной сырьевой базы европейской экономики. В деле такой интеграции, необходимой для Европы завтрашнего дня, Россия может рассчитывать на дружбу и содействие Франции»[240].

Однако все попытки советско-французского сближения окончились крахом 22 июня 1941 г.

Первоначальной реакцией посла Бержери и правительства Виши, на нападение Германии на СССР 22 июня была готовность продолжать отношения с Советским Союзом. Еще 25-25 июня предусматривалось, что если советскому правительству придется покинуть Москву, то французское посольство последует за ним.

Бержери телеграфировал из Москвы, что советское правительство желает продолжать дипломатические отношения с Виши. Однако прогермански настроенные члены правительства во главе с Дарланом 29 июня 1941 г. добились разрыва отношений с СССР.

26 июня 1941 г. вице-председатель Совета министров Виши адмирал Дарлан сообщил немецкому послу в Париже О. Абецу, что он «хочет разорвать отношения с Россией, прежде чем она будет полностью оккупирована», и поинтересовался у посла, какой лучше для этого придумать предлог. Абец посоветовал классический вариант — обвинение в шпионаже и посягательстве на общественный порядок. Эти обвинения и прозвучали в официальном коммюнике правительства Виши, извещавшем о разрыве дипломатических отношений с Советским Союзом.

Позднее директор Гражданской канцелярии Петена согласился, что «предлог для разрыва звучал фальшиво... Но надо было доставить удовольствие Германии».

Затем последовала так называемая нота 14 июля (на самом деле было две ноты). В этой ноте правительство Виши предлагало правительству Германии свою помощь в войне против Англии и СССР, а в случае необходимости — и против США, а за это просило гарантий установления границ Франции в Европе по состоянию на 1914 год, то есть без Эльзаса и Лотарингии, а также сохранения основных французских колониальных владений в Африке. В «ноте 14 июля» говорилось: «Если в результате англо-американской атаки против французской Северной Африки Франция со всеми своими ресурсами будет участвовать в войне против Англии и Соединенных Штатов и в европейской освободительной войне против большевизма на стороне стран Оси, эти страны предоставят ей следующие гарантии: 1. Франция сохранит свои территории в Европе в границах 1914 г.; 2. Франция сохранит свои колониальные территории в Африке. Изменения, необходимые в рамках окончательного решения вопроса об африканских колониях, будут компенсированы державами Оси территориями по крайней мере такой же ценности».

«Нота 14 июля» сопровождалась еще несколькими документами, в том числе проектом протокола о присоединении Франции к Тройственному пакту Германии, Италии и Японии и проектом франко-германского договора.

Однако Гитлер категорически отказался, поскольку считал, что неучастие Франции в войне выгоднее всего для Германии, так как гарантируют ей спокойный тыл на Западе. Послу Абецу была дана инструкция вернуть «ноту 14 июля» в Виши, при этом указав, что она свидетельствует «о полном непонимании положения Франции как нации, побежденной Германией». Также Абецу вменялось передать правительству Виши, что численность антибольшевистского Легиона не должна превышать 10—14 тысяч человек, и что «поддержка таких организаций со стороны французского правительства нежелательна»..

Нападение Гитлера на СССР кардинально изменило и статус генерала де Голля. Если 23 июня 1940 г. британское правительство дало ему крайне неопределенный титул «руководителя всех свободных французов», то 23 сентября 1941 г. Англия санкционировала образование национального комитета «Свободная Франция». Это было уже что-то вроде суррогатного «правительства в изгнании». 27 сентября советское правительство заявило о признании этого комитета.

В советское время наш народ имел весьма ограниченную информацию об участии французских войск в боях на Восточном фронте. Всё в основном сводилось к популярной песне:

Увы, не все так просто. Начну с того, что практически вся французская промышленность как в оккупированной немцами части страны, так и в контролируемой правительством Виши работала на вермахт вплоть до занятия соответствующих городов союзными армиями.

В 1941 — 1942 гг. немцы использовали на Восточном фронте свыше 200 французских танков. Французские средние и тяжелые танки, имевшие куда лучшую броню, чем германские T-III и T-IV, отличились в Бресте, под Москвой и в Севастополе. Еще несколько сот французских танков немцы использовали против партизан и передали армиям стран сателлитов — Финляндии и Румынии.

Французский легкий танк «Рено» D2

Точно посчитать все танки французского образца на Восточном фронте практически невозможно. Причем в значительной степени это связано с тем, что командиры германских танковых дивизий предпочитали не указывать в отчетах трофейные танки (как французские, так и советские).

Всего немцы эксплуатировали в боевых и учебных целях 4—5 тысяч танков. Около двух тысяч французских танков было переделано в САУ.

Большую роль в начальный период Великой Отечественной войны сыграли французские противотанковые орудия. К июню 1941 г. основным противотанковым средством вермахта были 3,7-см пушки Рак 35,36. Но они не могли пробить броню новых советских танков — Т-34 и КВ. Однако более мощные 47-мм пушки обр. 1937 г. системы Шнейдера на малых дистанциях пробивали броню наших танков. Немцы использовали 823 таких орудия под названием 4,7-см Рак 181(f). Буква «f» в немецких названиях орудиях обозначала французский трофей. Несколько десятков таких пушек немцы установили на шасси французских танков R-35. В частности, такие установки действовали в районе Бреста в июне 1941 г.

Во Франции немцы захватили несколько тысяч 75-мм дивизионных пушек обр. 1897 г. и 5,5 млн. выстрелов к ним. Немцы использовали несколько сот таких пушек без переделки. Так, к марту 1944 г. в вермахте находилось 683 7,5-см пушек F.K. 231(0, из которых 340 воевали на Восточном фронте, а 41 — в Норвегии. Однако в качестве противотанковых пушек 7,5 cm Pak 231(f) были неэффективны из-за малого угла горизонтального наведения и отсутствия подрессоривания. Тогда германские конструкторы нашли выход: качающаяся часть 75-мм французской пушки обр. 1897 г. была наложена на лафет германской 5-см противотанковой пушки Pak 38. Ствол пушки был снабжен дульным тормозом. Так получилась противотанковая пушка 7,5 cm Pak 97/38. Всего вермахт получил 3866 таких орудий.

Не менее важную роль на Восточном фронте сыграли французские тяжелые артиллерийские установки. Так, например, к маю 1940 г. во французской армии имелось 2044 155-мм гаубиц Шнейдера обр. 1917 г. К марту 1944 г. у немцев осталось 782 трофейные 15,5 cm s.F.H.414(f), из которых 275 воевало на Востоке, 36 находилось на Балканах, 19 — в Италии, 342 — во Франции и 110 - в Норвегии.

В 1940 г. во Франции немцы захватили большое число 220-мм мортир T.R. обр. 1916 г. системы Шнейдера. В вермахте они получили название 22 cm Mrs.531(f). К марту 1944 г. 145 мортир 531(f) находились на Востоке и 18 — в Италии.

280-мм французская мортира обр. 14/16 получила в вермахте название 28 cm Mrs.601(f). Осенью 1941 г. две такие мортиры были отправлены для обстрела Ленинграда, а 21 мортира Mrs.601(f) находилась при группе армий «Центр». К марту 1944 г. все 72 мортиры Mrs.601(f) находились на Восточном фронте.

Французская 155-мм пушка обр. 1917 г. системы Шнейдера получила у немцев название 15,5 cm K.4l6(f). К марту 1944 года немцы располагали 340 пушками 15,5 cm K.416(f), из которых 140 были на Восточном фронте, 54 — на Балканах, 33 — во Франции и 113 — в Норвегии.

15,5-см пушка K.418(f) — это 155-мм французская пушка обр. 1918 г. системы Шнейдера. К марту 1944 г. немцы располагали 221 пушкой К.418(f), из которых 15 было на Восточном фронте, 66 — на Балканах, 2 — в Италии, 106 — во Франции и 32 - в Норвегии.

15,5-см пушка K.425(f) — 155-мм французская пушка обр. 1918 г. К марту 1944 г. у немцев было 65 пушек K.425(f), из которых 14 находились на Балканах, 9 — в Италии и 42 — в Норвегии.

Тут следует учесть, что речь идет о тяжелых штучных орудиях, которых не так-то много было как в вермахте, так и в Красной армии.

После капитуляции Франции немцы приняли на вооружение несколько десятков французских тяжелых железнодорожных установок калибра 240—520 мм. Значительная часть из них была использована на Восточном фронте. Так, например, самым крупным орудием, обстреливавшим Ленинград, была французская 520-мм железнодорожная установка, получившая у немцев название 52 cm H(E)-871(f). Она стреляла 1654-килограммовыми бетонобойными снарядами на дальность 15,6 км, а 1420-килограммовыми фугасными снарядами — на дальность 18 км.

 Кстати, подавляющее большинство тяжелых орудий, обстреливавших Ленинград, было не германского, а французского и чешского производства. Увы, Сталин пустил в переплавку десятки этих трофейных монстров, захваченных в 1944 г. А стоило бы их поставить на Пискаревском кладбище и периодически водить туда французские делегации.

Огромную роль в германском блицкриге летом-осенью 1941 г. сыграли тысячи французских автомобилей. Другой вопрос, что большая часть их вскоре вышла из строя в неравной борьбе с нашими дорогами.

Сразу после 22 июня 1941 г. группа французских фашистов в Париже предложила создать «Легион французских добровольцев» (ЛФД) для борьбы против большевизма. Правительство Виши поддержало идею создания легиона. Дарлан писал по этому поводу, что правительство «с интересом следило» за созданием «Легиона французских добровольцев» и «не скупилось на его поддержку», учитывая «выгоды», которые это сулило «как в политическом, так и в доктринальном отношении».

Петен писал 6 ноября 1941 г. командиру ЛФД полковнику Лабонне (письмо это было опубликовано в прессе): «Вы не забывайте, что несете определенную часть нашей воинской чести... Но вы также будете служить Франции еще более непосредственно, участвуя в крестовом походе, во главе которого стала Германия, справедливо снискав себе тем самым мировое признание. Вы вносите свой вклад в избавление нас от большевистской опасности; таким образом, вы будете защищать свою собственную страну, сохраняя одновременно дух примиренной Европы»[241].

Для справки: полковник Лабонне — офицер французской армии. После войны он был арестован и в ноябре 1946 г. приговорен французским судом к пожизненному заключению.

Мало того, Петен предложил германским властям разрешить правительству Виши самому организовывать набор добровольцев, за свой счет содержать легион и одеть его в обмундирование французской армии. В Виши планировали даже сформировать и отправить в СССР французскую танковую дивизию. Немцы отказались, полагая, что Петен в обмен потребует какие-либо политические уступки для Виши. Тем не менее правительство Виши ввело для легионеров и их семейств различные льготы и привилегии. Окончательно они были оформлены законом от 18 июня 1942 г.

Первые волонтеры ЛФД — 25 офицеров и 803 военнослужащих других чинов — отправились 4 сентября 1941 г. на полигон в Дебице, где проходили организация полка и подготовка к боевым действиям. Следующий контингент добровольцев — 127 офицеров и 769 нижних чинов — вслед за первым покинул Париж 20 сентября. Все мероприятия по формированию отдельной французской воинской части заняли менее двух месяцев. И теперь, когда легионеры переходили на службу в вермахт, каждый из них должен был дать клятву на верность фюреру. Церемония принятия присяги состоялась утром 5 октября в присутствии главного полкового капеллана.

Переезд с полигона на восток произвели с 28 по 30 октября. На тот момент полк состоял из двух пехотных батальонов, роты тяжелого оружия и батареи легкой артиллерии и насчитывал 181 офицера, 2271 рядовых и унтер-офицеров. 35 немцев осуществляли связь и координацию действий с германским штабом.

Легионеров направили на передовую, в IV армию, сражавшуюся на Можайском направлении, подчинив командиру 7-й пехотной дивизии, генерал-лейтенанту фон Гобленцу, которого сменил на этом посту 13 декабря генерал майор Ханс Йордан. По железной дороге они доехали до Смоленска, откуда 6 ноября выступили к линии фронта, добираясь пешим маршем с использованием конной тяги для перевозки тяжелого вооружения и снаряжения.

По иронии судьбы, свой первый бой легионеры приняли на Бородинском поле. Только за две недели боев в декабре 1941 г. около 150 человек из состава ЛФД были убиты и еще 300 ранены или обморожены. 2-й батальон был почти полностью уничтожен, полк 9 января 1942 г. отведен с фронта в район Смоленска, а его командир Лабонне снят с должности. Другие два батальона (1-й — майора Лакро и 3-й — майора Демессинне) были затем задействованы в антипартизанских операциях в тылу группы армий «Центр». Замечу, что 3-й батальон начал формироваться в первых числах декабря на полигоне в Дебице после прибытия туда из Франции 1400 новых добровольцев.

Германское командование не было заинтересовано в полном уничтожении легиона на фронте и направило французских легионеров на борьбу с партизанами в тылу группы армий «Центр». Их придали в качестве усиления в июне 1942 г. 286-й охранной дивизии под командованием генерал-лейтенанта Рихерта, которая обеспечивала безопасность коммуникаций в оперативном тылу немецких войск на юге Витебщины и в прилегающих к ней территориях.

С самого начала солдаты ЛФД были вовлечены в серию карательных операций, проводившихся генерал-лейтенантом Рихертом с августа 1942 г. до начала 1943 г. с целью подавления возрастающего партизанского движения. Разбросанные по различным пунктам, расположенным на линиях сообщения Витебск — Смоленск — Орша — Борисов, подразделения легиона несли патрульную службу, постоянно активно вступая в схватки с партизанами и устраивая локальные акции. Их по необходимости собирали для осуществления крупных операций в тактические группы, лишь изредка поначалу применяя батальоны целиком.

В задачу первой операции, получившей название «Гриф», где были задействованы легионеры, входило уничтожение скрывавшихся в лесах между Сенно и Оршей партизан, действия которых угрожали коммуникациям, проходившим через Витебск и Оршу. За две недели, с 16 по 30 августа, карателям удалось основательно потрепать бригаду Заслонова и уничтожить формирующуюся бригаду Зюкова, а так же, уничтожив около 900 местных жителей, на несколько месяцев «умиротворить» данный район.

Одной из следующих стала операция «Карлсбад», проведенная с 10 по 23 октября, для которой выделили группу из первого батальона майора Лакро в составе минометного взвода лейтенанта Самбофа, 3-й роты и взвода лейтенанта Фалсу из 2-й роты. Здесь они вступили в бой с партизанами, дислоцировавшимися в лесах к югу от дороги Борисов — Орша, между реками Березина и Днепр, вместе с солдатами СС 1-й моторизованной бригады, 14-го полицейского полка и спецбатальона Дирлевангера.

В 1943 г. в ходе карательной операции «Майская гроза» удалось окружить шесть бригад Суржской партизанской зоны. Большинство партизан, разделившись на малые группы, смогли прорвать окружение и уйти.

В свою очередь, партизанские группы наносили существенные потери французам. Судя по партизанским отчетам, приведенным в статье Сергея Крапивина («Советская Белоруссия», вторник, 28 ноября 2000 г., №№ 297—298), им удалось сковать и нанести несколько чувствительных ударов по солдатам 638-го полка. Так, 24-й партизанский отряд 31 июля 1943 г совершил нападение на засевших в деревне Дубовое французов, которое те отбили. 12 августа колонна, доставлявшая припасы гарнизонам деревень Новое Полесье и Дубовое, была разгромлена, попав возле Павловичской МТС в засаду, устроенную бойцами 28-го партизанского отряда. Ночью 21 августа партизанами трех отрядов — 28-го, 12-го и 36-го — был произведен налет на укрепившихся в деревне Павловичи легионеров, и, нанеся им серьезный урон, партизаны отошли, потеряв двоих убитыми. Уже 10 и 21 октября возле деревень Трухановка и Куликовка Круглянского района бойцы 24-го отряда удачно провели засадные бои, уничтожив нескольких французов.

В статье Крапивина приведено несколько выдержек из французских документов: «Состояние дисциплины легионеров видно из ежедневных приказов по полку, которые обычно завершались разделом «Взыскания». Вот типичный приказ от 6 декабря 1943 года, из которого видно, что легионер Луи Фриесс получил 8 суток ареста за то, что, будучи отправленным на пост, употребил алкоголь в компании с местными жителями. Легионер Поль Экюрнье высказал в адрес командира неуместные слова — 8 суток ареста. Такой же срок назначен легионеру Андре Мерля за историю с парой ботинок, которые он якобы взял взаймы у товарища и не вернул. Пропил, наверное... В приказе от 23 декабря 1943 г. объявляется 3 месяца ареста легионеру Фернану Дюга за то, что он напился до такого состояния, что не смог выйти со своим взводом на боевую операцию. Вообще удивительно мягкое наказание. В иных армиях за подобное расстреливали перед строем. Легионер Андре Гране покинул расположение части и, как сказано в описательной части приказа, отправился в деревню на развлечения, несмотря на строгое запрещение унтер-офицера и на то, что ему следовало заступать в наряд. За эту самоволку с отягчающими обстоятельствами получил всего лишь 8 суток. Легионер Пьер Гильбо был обнаружен спящим на посту — 10 суток ареста. И совершенно немыслимое по меркам военного времени произошло с легионером Жаком Грезом. Он ушел в деревню за 4 километра, подвергся там нападению и получил ранение, потребовавшее госпитализации. Заметить тут можно вот что: если бы хотели деревенские убить того француза, то уж наверняка убили бы. Атак, похоже, лишь стукнули его хорошенько — не суйся на наши вечерки! И какое же ему было наказание от начальства? Все те же 8 суток ареста от командира роты, но, правда, командир батальона добавил еще двое».

Иногда дело стало доходить до установления связи с противником и договоренности с партизанами о ненападении. О таком случае контакта партизан с французами рассказывает в своих воспоминаниях командир бригады «Чекист» ГА. Кирпич («Память: Историко-документальная хроника Круглянского района»): «В населенном пункте Новое Полесье фашистское командование поместило гарнизон из числа французского легиона под командованием немецкого майора Шварцмана... Французские легионеры своей разведки не вели, засад на пути партизан не делали. Однажды отряд Назарова прошел днем. Французы его видели, однако стрелять не стали. Тогда командиру было дано задание установить через местных жителей связь с французами и склонить их на нашу сторону. Однажды на православном кладбище хоронили старика. Наши разведчики подошли к сельчанам, среди которых были двое французов в немецкой форме. Они заметили партизан и, понимая, кто они такие, взяли под козырек. Наши ответили кивком головы. Французы сразу исчезли. Часть французского гарнизона находилась на окраине деревни в большом доме, обнесенном забором и насыпью, по углам — 4 огневые точки с бойницами. Через три дня оперуполномоченный отряда Карпушенко взял трех автоматчиков и пошел на встречу с французами. Французы передали партизанам 4 ящика патронов, 38 гранат, 2 портативных радиоприемника и 4 ленты для передатчика. Старший их группы объяснил, что все это списано на борьбу с партизанами...»

Пробой сил для восстановленного 638-го полка стала карательная операция «Марокко», названная в честь его командира. Ее проведение состоялось в конце января — начале февраля 1944 г. в окрестных лесах села Сомры. Вскоре после успешного завершения операции из командировки в Могилевщину вернулся 3-й батальон, командира которого майора Пане убили буквально перед самой отправкой. И теперь, когда легион собрался в полном составе, можно было завершить его переформирование в более крепкую карательную часть, получившую наименование: 638-й усиленный французский гренадерский полк. В качестве усиления из распущенных в октябре 1943 г. некоторых вспомогательных подразделений к апрелю 1944 г. подготовили 4-й батальон.

Не прошло и месяца, как в начале мая новоявленных французских гренадеров привлекли к подготовке и участию в развернувшейся с 15 мая самой значительной карательной операции, проведенной на территории оккупированной Беларуси, в ходе которой намечалось ликвидировать более двадцати партизанских соединений в тылу III танковой и IV полевой армий. После блокирования сил партизан в районе домжерицких и паликских болот оккупанты приступили к осуществлению основного замысла операции «Баклан», сжимая партизан в плотное кольцо для нанесения рассекающих ударов. Но уже к 15 июня, несмотря на серьезные потери и все же сохраняя боеспособность, до двадцати партизанских отрядов прорвались в некоторых местах сквозь боевые порядки карателей.

Попытки уничтожить оставшихся в окружении и отбивающихся на островах среди болот бойцов нескольких бригад и разрозненных отрядов были оборваны 23 июня советскими частями, прорвавшими оборону группы армий «Центр». Различные подразделения полка оказались разбросанными, и первыми смели легионеров, находящихся в Толочинском районе. Остальные успели стянуться к Березине, и здесь из четырехсот ветеранов легиона сколотили боевую группу, возглавленную майором Бридо, для прикрытия откатывающихся сослуживцев и солдат вермахта. В упорном бою, завязавшемся ночью 24 июня на реке Бобр, притоке Березины, и длившемся часть следующего дня, французские бойцы, поддерживаемые пятью «тиграми» 505-го тяжелого танкового батальона, сумели отразить все атаки советских солдат. За время схватки французы потеряли убитыми 41 и пропавшими без вести 24 человека, а советская сторона — около тридцати подбитых танков.

Покинувших в беспорядке Белоруссию уцелевших французских гренадеров направили на переформирование в лагерь Грейфенберг в Восточной Пруссии. Но восстановления воинской части под эгидой ЛФД не последовало. Немцы уже не надеялись на приток французских волонтеров и попросту передали легионеров в части СС.

В сентябре 1944 г. из легионеров и других отрядов французов немецкой службы сформировали гренадерскую бригаду «Шарлемань» («Карл Великий»). Численность бригады в декабре 1944 г. составляла 7340 человек.

Переформирование этой бригады в одноименную гренадерскую дивизию войск СС, которая, кроме имени собственного, получила номер 33, началось 10 февраля 1945 г. В том же месяце дивизия была спешно переброшена на советско-германский фронт. В марте ее включили в состав III танковой армии группы армий «Висла».

Французы отчаянно дрались в районах городов Шеттин и Данциг. По германским данным, только за четыре дня в конце февраля 1945 г. 58-й полк уничтожил свыше пятидесяти советских танков. В конце марта 1945 г. остатки 33-й дивизии были эвакуированы в Данию.

В конце апреля 1945 г. около тысячи, а по другим источникам, триста солдат дивизии «Шарлемань» пробиваются в Берлин, чтобы принять там свой последний бой.

Германский историк Вильгельм Тике писал о действиях французов 27 апреля в Берлине: «Прорыв вражеских танков к Вильгельмштрассе вселил страх в души обороняющихся. Танкоистребительной команде дивизии "Шарлемань" удалось еще раз отразить подобную атаку. При этом француз Воло подбил из панцерфауста свой шестой танк за время обороны Берлина. Для защиты от новых танковых атак танкоистребительные отряды дивизии "Шарлемань" были выдвинуты вперед, к Хедеманштрассе, где в ночь на 28 апреля боевой группе Крестенсена (из полка "Данмарк") удалось стабилизировать фронт.

Суббота, 28 апреля 1945 года. Танкоистребительные подразделения дивизии "Шарлемань" под командованием оберштурмфюрера Вебера и унтерштурмфюрера Валленродта пробились через руины к Бель-Альянсплатц, где русские опять готовили танковую атаку в северном направлении.

Из предутреннего сумрака показался первый русский танк. Унтершарфюрер Воло прицелился из панцерфауста и выстрелил. Грохот, пламя. Глухой разрыв, и сразу вслед за ним другой, еще более мощный. Русский танк был подбит, с треском сдетонировали боеприпасы внутри. Над головой пролетели куски стали и железа. Вся площадь Бель-Альянс-платц пришла в движение. Повсюду заскрежетали танковые гусеницы. Французы со своими панцерфаустами уничтожили еще несколько танков.

Русская артиллерия немедленно обрушила свой огонь на северный край Бель-Альянс-платц. Под ее прикрытием русские танки попытались оттащить своих смертельно раненных собратьев из зоны огня. Французы снова вскинули свои панцерфаусты. Завязался ближний бой с русской пехотой, сопровождавшей танки. Ожесточенные сражения велись за каждый дом, каждый этаж. Французам с трудом удалось удержать въезд на Вильгельмштрассе»[242].

В первые дни мая 1945 г. группа солдат «Шарлемань» сдалась американцам у городка Бад Рейхенхалль. 6 мая туда прибыли части 2-й французской бронетанковой дивизии. Опасаясь расправы, 13 пленных французов бежали, но были схвачены и приведены к французскому генералу Леклерку. Генерал решил попиариться и спросил, почему они, французы, в немецкой форме, на что получил ответ: «Мы же не спрашиваем, генерал, почему вы носите американскую форму». Действительно, и Леклерк, и все части «Свободной Франции» носили американскую форму с нашивкой с триколором, а солдаты дивизии «Шарлемань» — немецкую форму, и тоже с нашивкой с триколором.

Леклерк впал в ярость и приказал расстрелять пленных. Они умирали с криками: «Вив ля Франс!» Генерал запретил хоронить тела казненных, через три дня это сделали американцы.

1 июля 1941 г. представитель де Голля, профессор Кассен в частном порядке посетил советского посла в Лондоне И.М. Майского. Профессор от имени генерала передал «симпатии и лучшие пожелания СССР» и одновременно «поднял вопрос об установлении тех или иных отношений между советским правительством и силами де Голля»[243].

В августе того же года профессора Кассен и Дежан снова встретились с Майским и подняли тот же вопрос. И 26 сентября советский посол передал де Голлю следующий письменный ответ: «От имени моего правительства я имею честь уведомить Вас о том, что оно признает Вас как руководителя всех свободных французов, где бы они ни находились, которые сплотились вокруг Вас, поддерживая дело союзников»[244].

Обе стороны приняли решение обменяться официальными представителями, и в начале ноября 1941 г. в Англию отправился Богомолов в ранге Чрезвычайного Полномочного Посла СССР при союзных правительствах в Лондоне. Это тот самый Александр Ефремович Богомолов, который в свое время переехал вместе с правительством Петена из Парижа в Виши, а затем был выслан вследствие разрыва отношений между Виши и Москвой.

С 22 июня 1941 г. де Голль постоянно демонстрировал лучшие чувства к СССР. В январе 1942 г., после победы советских войск под Москвой, генерал заявил по лондонскому радио: «Нет ни одного честного француза, который не приветствовал бы победы России... Сражающаяся Франция объединит свои возрожденные усилия с усилиями Советского Союза... Страдающая Франция вместе со страдающей Россией... Повергнутая в отчаяние Франция вместе с Россией, сумевшей подняться из мрака бездны к блеску величия»[245].

В мае 1942 г. нарком иностранных дел СССР В.М. Молотов посетил Лондон, где встретился с де Голлем и подтвердил ему, что СССР желает видеть французский суверенитет «полностью восстановленным и Францию во всем ее прошлом блеске и величии». Молотов пообещал де Голлю, что Советский Союз поддержит интересы «Свободной Франции» перед лицом Англии и США в вопросе о Мартинике и Мадагаскаре. Де Голль был доволен этой встречей. Он и сам хотел побывать в СССР, о чем свидетельствуют документы за август 1942 г.

8 августа 1942 г. профессор Дежан в Лондоне заявил Богомолову, что «если советское правительство хочет пригласить де Голля в Москву для личного свидания, то он будет очень рад принять такое приглашение, использовав свое пребывание на Ближнем Востоке как удобный случай для визита в СССР».

А в Москве в тот же день состоялась встреча представителя де Голля Роже Гарро с замнаркома иностранных дел В.Г Деканозовым, на которой Гарро сообщил, что «де Голль находится в Каире. Он был бы готов, если советское правительство сочтет это желательным, прибыть в Москву на 2—3 дня».

«Однако в Москве не сочти нужным принимать де Голля. По-видимому, в правящих кругах СССР посчитали, что приглашение генерала могло бы несколько осложнить отношения Советского Союза с Англией и США. В результате первые попытки посредников генерала организовать его визит в СССР были оставлены советской стороной без внимания»[246].

В середине 1942 г. де Голль установил связи с Французской коммунистической партией (ФКП). Осенью он передал коммунистам, что хотел бы видеть их представителя у себя в Лондоне. Но ФКП не спешила принимать решение по этому вопросу.

В ноябре 1942 г. англо-американские силы высадились во французской Северной Африке — в Алжире. Большая часть французских войск не оказала сопротивления. Лишь отдельные береговые орудия встретили нападавших огнем. Тем не менее им удалось потопить британский эсминец «Брук». Через два дня все французские части капитулировали.

Первый эшелон десанта в Оране был разгромлен, погибло свыше 400 англичан и американцев, утоплены британские сторожевые корабли «Уолни» и «Хортланд». Однако вскоре подошли главные силы союзников, и французы потеряли четыре эсминца и две подводные лодки. 8 ноября Оран капитулировал.

В ночь на 8 ноября соединения британского и американского флотов атаковали порт Касабланка в Марокко. Были убито 803 француза и свыше тысячи ранены.

10 ноября адмирал Дарлан в Алжире подписал приказ о прекращении огня всеми французскими вооруженными силами в Северной Африке.

Ночью 8 ноября, в момент, когда сведения о высадке союзников в Африке достигли германской Комиссии по перемирию, находившейся в Висбадене, эта комиссия указала французской делегации, что «в течение часа французское правительство должно дать свое разрешение на использование авиабаз в Тунисе державами Оси». Лаваль оказался перед лицом ультиматума, который он не мог отвергнуть. В последующие двое суток сто самолетов стран Оси приземлились на авиабазу Эль-Ауина вблизи Туниса. В течение нескольких дней немцы заняли как Тунис, так и всю южную часть Франции. Французы затопили большую часть своего флота в Тулоне перед самым прибытием туда немцев.

После событий в Африке и оккупации южной части Франции компартия наконец-то установила нормальные отношения с де Голлем, и в Лондон к генералу был направлен представитель компартии Фернан Гренье.

3 июня 1943 г. в городе Алжире был учрежден Французский комитет национального освобождения (ФКНО) под председательством генералов де Голля и Жиро.

16 июня Молотов послал Богомолову в Лондон телеграмму: «Сообщаем Вам для ориентировки и руководства, что в вопросе об отношении к де Голлю и Жиро следует держаться следующей установки.

Первое. Мы отдаем предпочтение де Голлю, так как он является непримиримым к правительству Виши и гитлеровской Германии, тогда как у генерала Жиро отсутствует такая непримиримость.

Второе. Мы предпочитаем поддерживать де Голля, так как он твердо отстаивает политику восстановления республиканской Франции с ее демократическими традициями, тогда как генерал Жиро проявляет враждебность в отношении республиканско-демократических традиций Франции»[247].

Англия и США не торопились признавать ФКНО, а Советский Союз, наоборот, желал как можно быстрее признать комитет. 19 июня Молотов отправил письмо английскому послу в СССР Арчибальду Керру, в котором говорилось: «Считаю нужным заявить, что советское правительство не находит целесообразным откладывать признание комитета, так как такое откладывание отнюдь не может служить облегчению дела сплочения антигитлеровских французских сил»[248].

В результате решительных действий советского правительства союзники признали ФКНО, о чем и было объявлено 27 августа 1943 г.

Советский посол Богомолов хотел немедленно ехать в Алжир, но англичане воспрепятствовали этому. Тогда Москва решила использовать для связи с де Голлем так называемую Комиссию по репатриации, имевшую ставку в Алжире. Советский Союз был членом этой комиссии. В августе 1943 г. из Тегерана в Алжир вылете советский разведчик И.И. Агаянц, как представитель Комиссии по репатриации. Под фамилией Авалов он вошел в контакт с де Голлем и поддерживал с ним постоянную связь вплоть до приезда в Алжир в начале октября 1943 г. Богомолова. Де Голль вновь заговорил с Аваловым о своем желании посетить СССР.

Однако Москва опять не ответила. И лишь 27 ноября 1944 г. советский самолет с де Голлем на борту взлетел с тегеранского аэродрома и взял курс на Баку. В ходе своего визита в Москву де Голль трижды встретился со Сталиным и подписал союзный советско-французский договор.

В беседе со Сталиным 8 декабря де Голль заявил, что французы стремятся обеспечить свою безопасность на трех «этажах»: первый составляет франко-советский союз, второй — англо-советский договор и будущий англо-французский договор, «третий этаж безопасности» строился на коллективной безопасности. По мнению французской стороны, этаж коллективной безопасности позволял, в частности, включить в данную систему США.

Под давлением Сталина де Голлю пришлось направить двух своих представителей в просоветский Люблинский комитет. Хотя они и не имели дипломатического статуса, это практически означало признание Францией Люблинского комитета.

Еще в декабре 1941 г. по поручению генерала де Голля представители Национального комитета «Свободной Франции» через военно-воздушного атташе посольства СССР в Лондоне начали переговоры о возможности участия французских летчиков в боях на советско-германском фронте, которые завершились в июле 1942 г. достижением договоренности о приеме в СССР французской истребительной авиационной эскадрильи.

1 сентября 1942 г. де Голль подписал приказ о создании отдельной истребительной авиационной группы III, получившей наименование «Нормандия», по названию одноименной французской провинции, пострадавшей больше других регионов от вторжения немецко-фашистских войск в 1940 г. на территорию Франции.

Формирование авиационной группы было поручено майорам Жозефу Пуликену и Жану Тюляну, имевшим опыт участия в воздушных боях на европейском и африканском театрах военных действий. Подбор летного и технического персонала группы происходил исключительно на добровольной основе. В сентябре 1942 г. авиационная группа была полностью укомплектована. Она состояла из командира, 14 летчиков, 42 техников, одного врача-переводчика, двух переводчиков и одного летчика связного самолета.

Группа в полном составе 12 ноября 1942 г. вылетела с авиационной базы Райяк (Ливан) в Багдад, затем поездом и на грузовиках 18 ноября прибыла в Тегеран, где была встречена представителями посольства и военным атташе СССР. Весь летный состав и большая часть технического персонала на советских самолетах 28 ноября 1942 г. вылетели из Тегерана в Советский Союз и 29 ноября прибыли на авиационную базу в Иваново.

По прибытии в Иваново французские летчики и технические специалисты под руководством советских инструкторов, инженеров и техников приступили к изучению и освоению советских истребителей Як-1 и Як-7. Обучение продолжалось более трех месяцев. В начале марта 1943 г., после проведения советским командованием инспекционной проверки, летный состав эскадрильи был признан готовым к боевым действиям.

22 марта 1943 г. эскадрилья на 14 истребителях Як-1 вместе с французским техническим персоналом и 17 советскими инженерами и техниками прибыла на фронт в район Полотняного Завода, что в 20 километрах севернее Калуги. После нескольких дней ознакомительных полетов в прифронтовой полосе 26 марта эскадрилья в полном составе впервые приняла участие в обеспечении прикрытия самолетов Пе-2, вылетавших на бомбардировку позиций противника. Боевое задание было выполнено успешно. Все истребители и бомбардировщики вернулись на свои аэродромы.

Лейтенанты Альбер Прециози и Альбер Дюран одержали первые победы в воздушном бою 5 апреля 1943 г., сбив по одному фашистскому истребителю «Фокке-Вульф-190».

В апреле 1943 г. эскадрилья «Нормандия» была включена в состав 303-й истребительной авиационной дивизии под командованием генерал-майора Г. Захарова. Успехи эскадрильи в воздушных боях чередовались с потерями летчиков. На замену выбывавших из строя летчиков с мая 1943 г. и по апрель 1945 г. в эскадрилью прибывали летчики-добровольцы, преодолевавшие неимоверные трудности и расстояния в десятки тысяч километров, пересекая континенты и океаны. За годы войны к первым 14 летчикам присоединились 82 добровольца.

Боевые успехи летчиков эскадрильи, их отвага и мужество были высоко оценены советским правительством. 2 июля 1943 г. Указом Президиума Верховного Совета СССР советскими орденами были награждены первые четыре французских летчика и начальник технической службы эскадрильи. Командир эскадрильи, майор Жан Тюлян и капитан Альбер Литольф были удостоены ордена Отечественной войны 1-й степени, лейтенант Альбер Дюран, лейтенант Марсель Лефевр и аджюдан-шеф Луи Дюпра получили орден Отечественной войны 2-й степени.

В конце июля 1943 г. эскадрилья была преобразована в полк «Нормандия», который в августе был оснащен новыми истребителями Як-9. С заменой самолетного парка произошла и смена технического персонала по обслуживанию новых самолетов.

В течение семи месяцев 1943 г. в боевых действиях на фронте приняли участие 37 летчиков полка. К ноябрю численность полка сократилась до 14 человек летного состава. 8 летчиков погибли в воздушных боях, 12 пропали без вести, один попал в плен, двое покинули полк по состоянию здоровья. По приказу командования ВВС Красной армии 6 ноября 1943 г. полк «Нормандия» был выведен из состава 303-й истребительной авиационной дивизии и отправлен на отдых и переформирование в Тулу, где отдых сочетался с совершенствованием летного мастерства и обучением вновь прибывающих пилотов летному искусству.

В январе 1944 г. к полку присоединились 16 добровольцев, и с каждым месяцем их число возрастало. Всего же в 1944 г. ряды полка пополнили 51 новый летчик. С прибытием новых летчиков в феврале 1944 г. были сформированы три эскадрильи: «Руан», «Гавр» и «Шербур», а в апреле к ним прибавилась и четвертая — «Канн». Эскадрильям были присвоены названия городов, расположенных в провинции Нормандия. Успехи французских летчиков были высоко оценены советским командованием. За время участия в боях полк двадцать раз получал благодарности в приказах Верховного главнокомандующего по 3-му Белорусскому фронту, из них семь раз с упоминанием полка.

Сменив в августе 1944 г. истребители Як-9 на новые Як-3, признанные нашими историками лучшими фронтовыми истребителями периода Второй мировой войны, французские летчики осенью достигли ряда успехов в воздушных боях. Самым результативным днем в боевых действиях летчиков полка было 16 октября 1944 г., когда, совершив в течение дня 100 боевых вылетов, они сбили без каких-либо потерь 29 самолетов противника (16 истребителей «Фокке-Вульф-190», 8 истребителей «Мессершмитт-109» и 5 бомбардировщиков «Юнкерс-87»[249]). Сражаясь в составе авиационных частей 3-го Белорусского фронта, полк «Нормандия» особенно отличился при форсировании советскими войсками реки Неман. 28 ноября 1944 г. приказом Верховного главнокомандующего И.В. Сталина полку «Нормандия» было присвоено наименование «Неманский», и с этого времени полк стал именоваться «Нормандия — Неман».

В историю полка «Нормандия — Неман» 27 ноября 1944 г. вошел как один из самых памятных дней:

— самолеты французских летчиков впервые приземлились на территории врага, разместившись на аэродроме в Гросс-Кальвайтхене в Восточной Пруссии;

— два летчика полка — лейтенанты Марсель Альбер и Ролан де ля Пуап — стали первыми французами, удостоившимися высшей степени отличия — звания Героя Советского Союза;

— в Советский Союз с официальным визитом прибыл председатель Временного правительства Французской республики генерал Шарль де Голль.

В посольстве Франции 9 декабря состоялась встреча с генералом Шарлем де Голлем, который прикрепил к знамени полка орден «Крест Освобождения» и вручил французские награды советским и французским летчикам.

Новый 1945 год летчики полка встретили 202 победами, одержанными над врагом в воздушных боях. Жорж Анри 12 апреля 1945 г. в воздушном бою над Пиллау сбил немецкий истребитель «Фокке-Вульф-190». Это была последняя, 273-я победа, записанная на счет полка «Нормандия — Неман», в воздушных сражениях на советско-германском фронте.

После окончания военных действий в Европе 8 мая 1945 г. полк стал готовиться к возвращению на родину. Личный состав полка был доставлен на самолетах «Дуглас» 1 июня 1945 г. в Москву, где ему был оказан радушный прием. В столице французским летчикам было сообщено о возвращении полка на родину на истребителях Як-3.

В дни их пребывания в Москве были опубликованы Указы Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1945 г. о присвоении звания Героя Советского Союза младшему лейтенанту Жаку Андре и лейтенанту Марселю Лефевру и о награждении орденами 24 летчиков полка, а также о награждении полка орденом Александра Невского. Всего в период пребывания полка «Нормандия — Неман» в Советском Союзе 76 летчиков, принимавших участие в боевых действиях, были награждены советскими орденами, а полк — орденами Красного Знамени и Александра Невского. Французские летчики на 40 новых истребителях Як-3, переданных в дар правительству Франции, 15 июня 1945 г. вылетели на родину, а 20 июня в 18 ч. 40 мин. полк совершил посадку на аэродроме Ле-Бурже под овации многочисленных парижан.

Заканчивая рассказ о франко-советских отношениях в годы Второй мировой войны, я хотел бы остановиться на двух крайне деликатных моментах — «Узники Тамбова» и отношение к коллаборационистам во Франции и СССР.

В начале 1980-х годов во Франции возникла общественная ассоциация «Узники Тамбова». Как заявил ее председатель Шарль Кляйн: «В начале 80-х годов прошлого века ассоциация называлась "Узники Тамбова", новое название мы ей дали в 1995 году. Она была создана по инициативе ветеранов, мобилизованных в вермахт в годы Второй мировой войны из жителей Эльзаса и Лотарингии после оккупации этих французских областей нацистской Германией. Большинство из них были мобилизованы насильно, под угрозой отправки в концлагерь и жестоких репрессий против родственников, поэтому эти солдаты и вошли в историю как "подневольные". Нацисты считали эльзасцев и лотарингцев "ненадежными", поскольку многие из них дезертировали в первые же дни. Поэтому их распределяли по разным частям и направляли исключительно на Восточный фронт, чтобы вызвать у жителей Эльзаса и Лотарингии ненависть к русским, которые, как им объясняли, убивали их сыновей. Таким образом, и мне пришлось отправиться в 1943 году на Восточный фронт, но в 1944 году, по счастью, я уже оказался в советском плену»[250].

Как видим, Кляйн представляет военнопленных французов «белыми и пушистыми» мальчиками, которых злодеи большевики сделали узниками тамбовского лагеря № 188. Журналист Юрий Ульяновский пишет о Кляйне: «Мы беседуем с убеленным сединами почетным мэром небольшого городка Вейрсем в российском консульстве в Страсбурге, куда он приглашен в рамках подготовки к торжествам по случаю 60-летия Победы». Почему же первым вопросом к Кляйну не стал вопрос: а кто он собственно, такой — француз с какими-то немецкими корнями или немец? Если француз, то чем он отличается от парней из «Шарлемань», то есть является противником Франции, а если немец, то должен был честно защищать свой фатерланд.

Ни в одной оккупированной стране немцы не проводили мобилизации, а в боевые части вермахта зачисляли только тех, кто считал себя немцем. Добровольцев же иных национальностей зачисляли только в части СС. Так что мобилизованных насильно в тамбовских лагерях не было. Другой вопрос — болтовня «узников»: «Если бы я не пошел в вермахт, меня бы отправили на трудовые работы в Германию, мои соседи — немцы плохо бы обо мне подумали», — и т.п.

По разным данным, в лагере № 188 под Тамбовом в 1941—1945 гг. побывали от 15 до 20 тысяч французов, точнее, бывших гражданами Франции, по состоянию на 1 января 1940 г. Примерно полторы тысячи из них умерли в лагере[251]. Позже французы жаловались, что под Тамбовом морозы стояли до —30°, хлебный паек составлял всего 600 грамм (вспомним блокадный Ленинград!) и т.п. В общем, условия в сталинско-бериевском концлагере были жуткие.

Советское командование предлагало пленных французов отправить к де Голлю, в части «Свободной Франции», но этим воспользовались лишь немногие. Так, в мае 1944 г. было принято решение отправить полторы тысячи французов в распоряжение де Голля.

24 сентября 1945 г. вышла директива НКВД, согласно которой, подлежали освобождению все военнопленные граждане Франции, включая эльзасцев и лотарингцев. Их всех снабдили новым трофейным германским обмундированием[252]. Репарация шла через одесский лагерь Люстдорф, а оттуда — морем во Францию.

Лично меня потряс секретный приказ «бериевских палачей» с требованием от лагерных начальников предупредить освобождаемых, что вывоз из СССР крупных сумм советской валюты запрещен, и посему надо, мол, «обеспечить лагерные магазины нужным ассортиментом прод- и промтоваров, чтобы освобождаемые могли истратить свои деньги»[253]. Если бы это была листовка или статья из «Правды», можно было подумать, что сие пропаганда. Но тут секретный (!!!) приказ.

Зоя Масленикова, служившая с декабря 1944 г. переводчиком в лагере № 188, написала книгу «Маленький французский оазис», воспевающую несчастных французских узников.

Многие другие интеллигенты-образованцы восхищаются мужеством пленников поневоле. Вот, к примеру обильно цитируют русскоязычного космополита Ричарда (Ришара) Душник-Блестена. «Родился он в 1908 году в Париже. Во время войны служил во французской армии, воевал с немцами, попал в плен, потом бежал и наконец примкнул к польской Армии Крайовой. Вместе с частями Советской Армии освобождал Вильнюс»[254]. Он попал в лагерь № 188 вместе с двенадцатью другими французами, воевавшими в Армии Крайовой.

На самом же деле части Армии Крайовой не помогали Красной армии освобождать Вильнюс, а наоборот, согласно плану «Буря», разработанному польским эмигрантским правительством в Лондоне, пытались захватить Вильнюс после отхода германских войск, провозгласить его польским городом и не пускать туда большевиков. Риторический вопрос: чем такие «помощники» Красной армии отличались от частей СС и вермахта?

С помощью активистов ассоциации «Узники Тамбова» на месте лагеря военнопленных в тамбовском лесу был создан мемориал в память о пленных.

Замечу, что из всего вышесказанного вовсе не следует, что после победы во Франции имело место лояльное отношение к коллаборационистам. Наоборот, во Франции царил полнейший беспредел. Это у нас в России Сталин издавал жесткие законы, и они беспрекословно выполнялись. А там, при «демократии», кто попался под руку, того ждала дикая расправа — даже просто за болтовню или секс с немцами. А тот же Кляйн, воевавший на стороне Гитлера, как видим, и в мэры попал.

По приговору французского суда были казнены: главный редактор журнала «Новое время» Жан Люшер (22 февраля 1946 г.); Жан Эроль-Паки, диктор «Радио-Париж» (11 ноября 1945 г.); писатель и кинокритик Робер Бразилах, главный редактор журнала «Я повсюду» (6 февраля 1945 г.) и др.

Замечу, что в 1946—1947 гг. у нас даже пойманным с оружием в руках бандеровцам и «лесным братьям» давали по 15-25 лет.

Всего по приговорам судов были казнены около 1600 коллаборационистов. К каторжным работам приговорены 13 339 человек, к тюремному заключению — 24 927, к лишению гражданских прав — 50 223 человека.

Многие умерли или были убиты в тюрьмах, среди них и маршал Петен. Знаменитый предприниматель Луи Рено арестован в сентябре 1944 г., а в октябре умер в тюремной больнице от травмы черепа. Расследования причины смерти не велось. Компания Рено была конфискована и национализирована 16 января 1945 г.

Но это лишь вершина айсберга. С лета 1940 г. по май 1944 г. во Франции имели место отдельные акты саботажа и диверсий. Но в целом царили тишь да благодать. Немецких войск там дислоцировалось совсем мало, и, в основном, это были части, направленные с Восточного фронта на отдых и переформирование. Но при подходе англо-американских войск летом — осенью 1944 г. в отряды «Сопротивления» записались десятки тысяч человек. Во Франции даже появился специальный термин: «Партизаны последнего дня».

Партизаны «последнего дня» героически нападали на колонны немецких пленных при попустительстве союзных конвоиров. Официально считается, что «партизаны последнего дня» убили около 9 тысяч граждан Франции. Однако фактически, если брать свидетельства очевидцев в конкретных местах и экстраполировать их на всю страну, то получится во много раз больше.

Самосуду также подверглось немалое количество французских женщин, имевших несчастье состоять в любовных связях с немцами. В лучшем случае, с ними обращались так — брили голову и рисовали крест на лбу Журналисты насчитали около 20 тысяч подобных случаев. Только лет через 20, когда страсти улеглись, было разрешено опубликовать фотоснимок, на котором озверелая толпа тащит по улице избитую голую женщину с младенцем на руках.

Было ли такое у нас в 1945—1946 гг.? Нет и быть не могло. У нас существовала социалистическая законность, пусть суровая, соответствующая своему суровому времени. И если бы какие-то мерзавцы учинили подобное на улицах Москвы, то вечером бы они сидели за решеткой.

Стоит заметить, что между пособниками немцам из числа советских граждан и французскими коллаборационистами есть принципиальная разница как с точки зрения морали, так и в области права.

22 июня 1941 г. СССР подвергся неспровоцированной агрессии Германии, и с этого дня весь советский народ вел борьбу с фашизмом не на жизнь, а на смерть. И это не метафора — мои дед и бабушка работали на военном заводе, куда в 14 лет пришла работать и моя мать. Мой отец, студент мехмата МГУ, имел бронь, но летом 1941 г. ушел добровольцем под Вязьму. Соответственно, каждый, кто становился на сторону немцев, был врагом и предателем.

А вот законное правительство Франции заключило в 1940 г. перемирие с Германией. Законность правительства в Виши не подвергалась сомнению во всем мире. Наш посол Богомолов и американский посол адмирал Леги пребывали в Виши по крайней мере до июля 1941 г. Да и потом, в 1942 г. и даже в 1943 г., правительства Англии и США вступали в контакт с правительством Виши. Так что подавляющее число коллаборационистов, включая бойцов дивизии «Шарлемань», действовали в соответствии с решением своего национального правительства, так что с юридической стороны вопрос достаточно спорен.

Свыше 20 тысяч крымских татар, то есть почти все дееспособное мужское население полуострова, вступили в военные части и подразделения, организованные немцами. Их было как минимум в два раза больше, чем солдат, служивших в дивизии «Шарлемань». Крымские татары убили больше советских военнослужащих и мирных граждан, чем сделали это все коллаборационисты во всей Франции.

Злодеи Сталин и Берия 18—20 мая 1944 г. выслали из Крыма 180 014 крымских татар и отправили их в Среднюю Азию, то есть туда, где жили их предки. Каждая семья получила ссуду до 5000 рублей с беспроцентной рассрочкой на 7 лет. В течение трех месяцев спецпереселенцы должны были бесплатно получать продовольствие. В ходе выселения изъято: минометов — 10, пулеметов — 173, автоматов — 192, винтовок — 2650, то есть вооружение дивизии военного времени, правда, без артполка. А ведь взяли то, что было на виду. Вся операция длилась три дня, искать схроны с оружием было некогда.

А представим на секунду, что произошло бы в Крыму без высылки татар. В 1945 г. вернулись бы в Крым десятки тысяч фронтовиков и эвакуированных и стали бы радостно взирать на рвы с останками своих родных, убитых татарами, на свои дома, захваченные «коренным населением Крыма»? Началось бы такое, что события 1918—1920 гг. в Крыму показались бы детскими играми. Так что либералы Лаврентий Павлович и Иосиф Виссарионович спасли татар от резни. Да, да, я не шучу, в данном случае — либералы по сравнению с французскими «партизанами последнего дня». Ну, ведь был же «геноцид» крымских татар, численность которых с 20 мая 1944 г. до начала 1970-х годов увеличилась как минимум в десять раз? Так это во всем мире зовется не геноцидом, а демографическим взрывом.

Почти в каждой из стран, освобожденных от колониальной зависимости, на главных площадях стоят памятники «полевым командирам» — участникам борьбы с колонизаторами. Однако если бы туземные власти имели совесть, то везде установили бы по три памятника — Ленину, Сталину и гросс-адмиралу Денницу. Ведь именно благодаря их деяниям произошел распад системы колониализма.

Советские историки, говоря о колониальных империях Англии и Франции в XIX и в первой половине XX веков, утверждали, что они держатся исключительно на штыках оккупационных сил. В чем-то это справедливо. Действительно, когда в какой-то колонии начиналось восстание, то флот колонизаторов перебрасывал большой контингент войск из других частей империи и восстание подавлялось. Но, на мой взгляд, главным был психологический фактор. Как дикие племена Африки, так и отстававшие в своем техническом развитии азиатские народы с многотысячелетней историей видели в колонизаторах что-то типа богов. Огромные корабли, пушки, дальнобойные и скорострельные винтовки, а позже — радио, телеграф, автомобили и т.д.

Чиновники и миссионеры внушали туземцам, что Франция (Англия, Голландия) — самая мощная держава мира и ее боятся все народы. И действительно, последняя англо-французская война закончилась в 1815 г., и власти колонизаторов извне ничего не угрожало. Замечу, что царская Россия ни разу не вмешалась в дела колоний Англии и Франции, хотя оные державы постоянно лезли в самые мелкие пограничные конфликты России и даже в ее внутренние дела на Кавказе, в Привисленском крае и Средней Азии. Благодаря этому Англия и Франция могли удерживать огромные империи, «над которыми никогда не заходило солнце», с помощью небольших гарнизонов, в которых большинство нижних чинов были туземцами.

Но вот Октябрьская революция провозгласила освобождение всех порабощенных народов. Реальная помощь СССР до 1941 г. националистам в колониях была ничтожна, но Октябрьская революция буквально разбудила тысячи мыслящих людей в Африке и Азии, от аристократов до крестьян и рабочих.

В годы Второй мировой войны германские подводные лодки, которыми командовал гросс-адмирал Карл Денниц, серьезно нарушили морские коммуникации между метрополиями и колониями. Это привело к «автономизации» колоний как в экономическом и политическом, так и в военном отношениях. Колонии переходили на самообеспечение промышленными товарами, Лондону и Парижу было не до управления заморскими территориями, и, наконец, сильно возрос процент туземцев в колониальных войсках.

К тому же в ходе войны значительная часть французских колоний была занята иностранными войсками. Англичане заняли Сирию и Мадагаскар, англо-американцы — Марокко, Алжир и Тунис, японцы — Юго-Восточную Азию. И все эти страны французы могли вернуть только силой.

Так, с марта 1947 г. по январь 1948 г. на Мадагаскаре шла ожесточенная война между французскими войсками и местным населением. Были убиты свыше 100 тысяч мальгашей. Осадное положение на острове отменили лишь в марте 1956 г. А 4 октября 1958 г. Мадагаскар принял статус республики — члена Французского сообщества. 26 июня 1960 г. остров стал независимой Мальгашской республикой.

В конце 1940-х годов начинается антифранцузское движение в Марокко, в результате которого 14 августа 1957 г. Марокко становится независимым королевством.

Наиболее сложной для Франции оказалась ситуация в Индокитае. Японцы, оккупировавшие Индокитай в 1941 г., создали там в начале 1945 г. национальные администрации. Кроме того, в декабре 1944 г. во Вьетнаме появились и прокоммунистические повстанцы, возглавляемые Хо Ши Мином.

6 марта 1946 г. Франция официально признала независимость Вьетнама, президентом которого за 4 дня до этого стал Хо Ши Мин. Однако 19 декабря того же года французы решили вернуть себе Вьетнам и начали боевые действия. В течение нескольких недель 100 тысячному экспедиционному корпусу удалось захватить южную и центральную части страны.

Французское командование рассчитывало на легкую победу. Францию активно поддерживали США. Они передали французам 126 боевых самолетов и оказывали всевозрастающую экономическую помощь. Так, к 1954 г. США оплачивали 80% всех военных расходов Франции в Индокитае. Побережье Вьетнама было блокировано французским и американским флотами, а на севере, на границе с Китаем действовали части Гоминдана. Таким образом, вьетнамские коммунисты оказались в полной изоляции от внешнего мира.

Ситуация резко изменилась в октябре 1950 г., когда Народно-освободительная армия Китая очистила от чанкайшистов южные районы Китая. В результате этого Демократическая Республика Вьетнам (ДРВ) получила прямую связь по суше с Китаем и СССР.

Надо ли говорить, что с севера во Вьетнам устремился поток стрелкового оружия, пушек, систем залпового огня и зенитных автоматов.

В течение трех лет вьетнамцам удалось очистить от французов более двух третей территории Северного Вьетнама, а в Центральном и Южном Вьетнаме партизаны удерживали в джунглях и горных районах обширные «освобожденные районы».

Однако французское правительство решило не уступать. Численность экспедиционного корпуса была доведена до 250 тысяч человек. В его составе имелось 250 танков, 580 бронетранспортеров, 468 бронемашин, 528 самолетов, 850 артиллерийских орудий и 600 минометов. К концу 1953 г. Вьетнамская Народная армия (ВНА) насчитывала 125 тысяч человек. Кроме того, в территориальных войсках и партизанских отрядах насчитывалось до 225 тысяч человек.

Решающее сражение кампании 1954 года произошло у города Дьенбьенфу, который обе стороны назвали «вьетнамским Сталинградом».

В январе 1954 г. войска Народной армии полностью замкнули кольцо вокруг Дьенбьенфу. Французский гарнизон состоял из двух французских парашютных батальонов, четырех парашютных батальонов иностранного легиона, четырех батальонов североафриканцев, двух батальонов народности таи, десяти отдельных пехотных рот, двух дивизионов 105-мм и одной батареи 155-мм гаубиц, трех батарей 120-мм минометов, одной танковой роты и одного инженерного саперного батальона. Эти войска прикрывала авиация.

Командование Народной армии сосредоточило к этому времени четыре пехотные дивизии, два дивизиона гаубиц, два дивизиона пушек, один дивизион минометов, один зенитно-артиллерийский полк и один инженерно-саперный полк. Ни авиации, ни танков у вьетнамцев не имелось. Общая численность войск ВНА составляла около 30 тысяч человек. Превосходство над французами в живой силе и артиллерии было двойным.

Первый этап уничтожения вражеской группировки начался 13 марта 1954 г. После 40-минутной артиллерийской подготовки, мощного огневого налета по переднему краю обороны противника пехота перешла в атаку. При этом огнем артиллерии было повреждено на аэродроме 16 самолетов. Авиация французов сделала несколько попыток уничтожить артиллерию Народной армии, но неожиданно для себя была встречена плотным огнем зенитной артиллерии и крупнокалиберных пулеметов, которые сбили 25 французских самолетов. Теперь авиация могла бомбить только с высот не ниже 3 тысяч метров, что значительно снизило точность ее бомбовых ударов. Поскольку для орудий вьетнамцы подготовили специальные укрытия в склонах гор, эффективность ударов авиации оказалась весьма низкой.

30 марта начался второй этап операции, который преследовал целью захват важных стратегических объектов и опорных пунктов противника. Была изменена тактика боевых действий. Вместо одновременных атак крупными силами с разных направлений вьетнамцы стали применять «тактику малых потерь». Сущность ее заключалась в следующем. От ближайшего укрытия к опорному пункту противника — объекту атаки — отрывался скрытый ход сообщения. Когда до объекта атаки оставалось несколько десятков метров, начинали отрывать траншею, которую использовали в качестве исходной позиции при штурме опорного пункта. Этими ходами сообщений некоторые опорные пункты отсекались от основных позиций, что зачастую вынуждало противника оставлять опорные пункты и отходить без боя. После овладения ближайшим пунктом ход сообщения наращивали далее в глубину обороны противника, к следующему опорному пункту. Пользуясь такой тактикой на всем фронте наступления, войска Народной армии в течение апреля 1954 г. взяли в конечном итоге местный аэродром. Оборона французов была расчленена на две изолированные группировки.

Росли потери. Число убитых и раненых приблизилось к пятитысячной отметке. Эвакуация раненых была крайне затруднена, моральный дух французских солдат и офицеров заметно подорван. Иссякали запасы продовольствия и боеприпасов. Грузы, сбрасываемые с самолетов для осажденного гарнизона, зачастую падали в расположение вьетнамских войск. Генерал Наварр предложил разделить окруженные французские войска на три группы и пробиваться в Лаос, до границы с которым было каких-то 20 км, однако ничего не получилось. Спасать французов принялись американцы, начав переброску по воздуху вооружения и продовольствия со своих баз в Японии и на Филиппинах. Но и это ничуть не повлияло на общую расстановку сил.

В ночь на 1 мая 1954 г. начался третий, завершающий этап боевых действий. Французские войска терпели одно поражение за другим. В 17 часов 7 мая на командном пункте французского генерала де Кастри был водружен красный флаг Демократической Республики Вьетнам. Генерал вместе с уцелевшими солдатами и офицерами сдался в плен. После 55-дневных боев враг был разгромлен.

Французский экспедиционный корпус в боях у Дьенбьенфу потерял 21 пехотный и парашютный батальоны, 10 отдельных рот и подразделений поддержки; всего 16 200 человек, из них 3890 — убитыми, 12 310 — пленными. Вьетнамцы уничтожили 62 самолета, 74 автомашины, 20 артиллерийских орудий, то есть четвертую часть лучших частей экспедиционного корпуса, в том числе все парашютные батальоны и немецкие подразделения Иностранного легиона. Была освобождена значительная часть территории Северного Вьетнама.

Бои под Дьенбьенфу вызвали серьезную озабоченность в Вашингтоне. «У французов нет воли к победе!» — заявил тогдашний вице-президент США Никсон. «Если французы уйдут из Индокитая, — устрашал он, — там через месяц будет установлено коммунистическое господство. Правительство должно трезво взглянуть на создавшееся положение и послать свои вооруженные силы».

В те дни Совет национальной безопасности обсуждал в Вашингтоне меморандум об интервенции в Индокитае — «на случай, если французы будут вынуждены уйти оттуда». В Пентагоне полным ходом шла секретная работа по выработке плана эскалации войны под кодовым названием «Стервятник», которое как нельзя лучше отражало хищническую суть самой операции. Согласно плану, в течение одной ночи предполагалось подвергнуть испепеляющей бомбардировке весь район вокруг крепости Дьенбьенфу. В операции «Стервятник» предполагалось участие 60 летающих крепостей Б-29, базировавшихся под Манилой. При каждом вылете в район, примыкающий к Дьенбьенфу, они должны были сбрасывать по 450 тонн бомб. В Тонкинский залив вошли авианосцы 7-го флота ВМС США, с палубы которых в любую минуту готовы были подняться в воздух 150 штурмовиков.

Но самые «заветные» планы Вашингтона разрабатывались в сверхсекретном G-3 — отделе планирования армии. Его стратеги пришли к заключению, что «облегчить положение французов в Дьенбьенфу может ядерное оружие». Предполагалось использовать от одной до шести атомных бомб мощностью в 31 килотонну, сбросить которые должны были самолеты, базировавшиеся на авианосцах. Каждая такая бомба по мощности примерно в три раза превосходила бомбу, сброшенную на Хиросиму.

Судя по только что увидевшей свет книге «Совет и поддержка: первые годы» — первому тому 17-томной официальной истории деятельности США во Вьетнаме, — в документах G-3 вывод делался без лишних сантиментов: применение ядерного оружия «осуществимо как в техническом, так и в военном отношении».

Применение американцами «летающих крепостей» и авианосной авиации, безусловно, не спасло бы Дьенбьенфу. Это показали бои в Южном Вьетнаме в 1965—1972 гг. Использование шести ядерных бомб также не изменило бы ситуации. Применение ядерной бомбы по огромному городу, где подавляющее большинство строений деревянные, — это одно, а ядерный удар мощностью 20—30 килотонн по пехоте, укрытой в блиндажах и норах — совсем другое дело. В этом случае будет уничтожена рота или две. Да и квадратичное вероятное отклонение (КВО) бомбы, сброшенной летающей крепостью с высоты около 10 км, составляет десятки, а то и сотни метров. Так что в случае применения ядерных боеприпасов по передней линии вьетнамцев можно было поразить и французов.

В любом случае Дьенбьенфу все равно бы пал, зато коммунистическая пропаганда во всем мире получила бы возможность заклеймить США как врага всего человечества.

Тем не менее разговоры о применении ядерного оружия дали битым французам вовсю проявить «остроумие на лестнице» — вот если бы у нас была бомба, то мы под Дьенбьенфу так бы накостыляли этим «желтым обезьянам»! Именно эта болтовня решила вопрос о ядерном оружии во Франции.

Но вернемся к вьетнамской войне. В Париже начали искать «козлов отпущения», и 9 июня 1954 г. правительство Ланьеля получило вотум недоверия и ушло в отставку. Новый премьер-министр Франции, Пьер Мендес-Франс выступил с заявлением, в котором говорилось, что он добьется мира в Индокитае в течение месяца. 21 июля 1954 г. Женевское совещание успешно завершило работу. Были подписаны соглашения о прекращении военных действий во Вьетнаме, Лаосе и Камбодже и намечены пути дальнейшего мирного развития этих стран, входивших во Французский Индокитай.

27 июля боевые действия во Вьетнаме прекратились. Была установлена временная демаркационная линия южнее 17-й параллели по реке Бенхай. Свыше 80 % территории Вьетнама и более 18 (из 23) млн. человек были освобождены из-под власти колонизаторов. Воюющие стороны взяли обязательство отвести свои военные формирования от демаркационной линии в течение 30 дней. Предусматривалось проведение в июле 1956 г. всеобщих выборов для объединения вьетнамского народа. Женевские соглашения запрещали использование территории стран Индокитая в агрессивных целях, не разрешали ввод во Вьетнам иностранных войск и ввоз оружия.

На «грязную войну» во Вьетнаме французы и американцы затратили около 7 млрд. долларов. За время боевых действий французы и их марионетки потеряли в общей сложности 460 тысяч солдат и офицеров (потери экспедиционного корпуса составили более 172 тысяч человек, что в два раза превышало военные потери Франции во Второй мировой войне).

Южный Вьетнам из колонии Франции превратился в протекторат США. Всеобщие выборы для объединения всей страны не состоялись ни в 1956 г., ни позже. Северному Вьетнаму пришлось решать проблемы иными средствами. Через 20 лет, после жестокой войны, северо-вьетнамцы при поддержке СССР и КНР выдавили янки из Южного Вьетнама и объединили свой народ в единое государство.

Не успела закончиться война во Вьетнаме, а правительство Франции втянуло страну в новый кризис, на сей раз на Ближнем Востоке, в Египте.

В мае 1882 г. Англия напала на Египет. Любопытен официальный повод к нападению, выдвинутый «просвещенными мореплавателями», — египтяне, мол, приводят в порядок древние береговые укрепления в Александрии. В августе 1882 г. на Средиземное побережье у Александрии и на берег Красного моря в Суэце были высажены британские сухопутные части, общей численностью 22 тысячи человек. К концу сентября египетские войска были разбиты и весь Египет оказался под властью англичан.

Британский кабинет лицемерно заявил, что Англия, мол, не имеет намерения удерживать Египет и английские войска уйдут оттуда тотчас же, как только внутреннее состояние страны позволит им отказаться от своей якобы тягостной миссии. В 1922 г. французский журналист Джульетт Адам не поленился и посчитал, что за пятьдесят лет британское правительство дало 66 официальных сообщений о выводе британских войск из Египта[255].

В 1954 г. в Египте к власти приходит полковник Гамаль Абдель Насер. Он решает в течение 15—20 лет провести индустриализацию страны и освоить целый ряд пустынных районов. Стержнем этих планов стало строительство огромной гидроэлектростанции в Асуане, на реке Нил.

Но для постройки плотины в Асуане требовались огромные средства. И вот Насер обратился к Международному банку реконструкции и развития (МБРР) с просьбой о займе 1,3 млрд. долларов, по тем временам огромной суммы. Банк тогда, как и теперь, контролировался США. И вот банкиры предложили свои условия Насеру: египетское правительство обязуется в течение периода строительства плотины, то есть 15 лет, направлять все внутренние ресурсы страны на эту стройку. Кредиторам будет дана возможность наблюдать за выполнением данного обязательства и ревизовать египетскую экономику. Далее, Египет не имеет права на протяжении этого времени брать кредиты у других государств. МБРР, который бы гарантировал получение кредита, компетентен следить за экономикой Египта и контролировать его государственный бюджет, чтобы иметь представление, до какой степени Египет в состоянии выплачивать деньги.

Президент Египта внимательно выслушал директора МБРР Юджина Блэка, а затем сказал: «Быть может, нам предоставит кредит другая великая держава. И без унизительных оговорок».

Насер знал, что говорит. Он еще 19 октября 1954 г. добился соглашения с Англией о выводе в течение 20 лет всех британских войск из зоны Суэцкого канала. А 26 июля 1956 г. Насер объявил о национализации компании Суэцкого канала. Теперь доходы от канала должны идти на строительство Асуанской плотины.

16 августа 1956 г. в Лондоне открылась международная конференция по Суэцкому каналу. Египет еще за четыре дня до этого отказался от участия в конференции. На конференции США предложили интернационализировать канал, передав его под международную юрисдикцию. Понятно, что главную роль в этом международном управлении должны были играть Соединенные Штаты. Переговоры зашли в тупик.

А пока в Лондоне шли разговоры, бывшая администрация Суэцкого канала отозвала оттуда почти всех лоцманов. Канал встал, поскольку в самом Египте подобных специалистов не было. И тут глава советской делегации в Лондоне, министр иностранных дел Д.Т. Шепилов позвонил напрямую Хрущеву. Никита Сергеевич в этот момент находился на пляже в Ливадии. Рядом на плетеном столике стоял телефон спецсвязи ВЧ. Выслушав Шепилова, Никита Сергеевич позвонил в Киев 1-му секретарю Кириченко. И через несколько часов самые опытные одесские, николаевские и херсонские лоцманы начали собирать чемоданы. Вскоре корабли пошли по каналу в обычном режиме. И вот тогда в Париже и Лондоне вспомнили о пушках — «последнем доводе королей».

8 августа 1956 г. в Лондоне под руководством генерала Стокуэла был создан объединенный англо-французский штаб планирования войны против Египта. Там разработали план захвата Суэцкого канала под кодовым названием «Мушкетер». План был весьма оригинален. Суть его заключалась в следующем: в ночь с 29 на 30 октября 1956 г. израильские войска вторгнутся в Египет в направлении Суэца. Англия и Франция выступят с обращением к правительствам воюющих сторон, в котором потребуют от них немедленного прекращения огня и отвода войск. Если хотя бы одна из сторон отклонит это предложение, то через 12 часов англо-французские войска «предпримут соответствующие меры» с целью выполнения положений англо-египетского соглашения по обеспечению безопасности Суэцкого канала.

К 5 ноября девять бригад израильских войск оккупировали весь Синайский полуостров. Две египетские пехотные дивизии, отдельная пехотная бригада, бронетанковая бригада и пограничники беспорядочно отступали, оставив фактически без боя 400 единиц новых автомашин, бронетехники и артиллерийских орудий, в том числе 40 танков Т-34, 60 бронетранспортеров, несколько десятков тяжелых противотанковых орудий СУ-100.

30 октября правительства Великобритании и Франции в ультимативной форме потребовали от египетского командования отвода войск от Суэцкого канала на 16 километров, а затем ввода своих войск в зону канала якобы для защиты его от разрушений. Причем в ультиматуме даже не содержались требования о немедленном выводе израильских войск с Синайского полуострова. Естественно, что египетское правительство не ответило на ультиматум.

На следующий день англо-французская авиация начала бомбардировки военных и промышленных объектов Египта, применив для этого 300 английских и 240 французских самолетов. Первые удары наносились по аэродромам Альмаза, Абу-Суэйр, Инхас и Кабрит.

К этому времени египетская армия, флот и ВВС находились в стадии перевооружения со старой матчасти — английских и французских обносков времен Второй мировой войны, на новую, в основном, советскую технику. К концу 1955 г. в Египет, главным образом через Чехословакию, было поставлено огромное количество оружия и военной техники, на сумму в 250 млн. долларов, а именно: 200 танков, 200 бронетранспортеров, 100 самоходных артиллерийских орудий, около 500 стволов артиллерии, 200 истребителей, бомбардировщиков и транспортных самолетов[256].

11 июня 1956 г. в порту Александрия Египту были переданы эскадренные миноносцы проекта 30 бис — «Сметливый» и «Солидный». Помимо них, египтяне получили подводные лодки проекта 613 и торпедные катера.

В результате первых авиаударов англо-французской авиации удалось уничтожить более ста египетских самолетов. Превосходство союзных летчиков-профессионалов над египтянами было полное.

Неприятности у союзников происходили лишь при встрече с самолетами, пилотируемыми инструкторами. Так, еще 30 октября истребитель МиГ-15 сбил британский разведчик «Канберра». Через два дня десять британских истребителей «Хантер» атаковали над окраиной Каира три бомбардировщика Ил-28. Заработали носовые и кормовые 23-мм пушки Нудельмана — Рихтера, и два «охотника» разлетелись на куски.

К 1 ноября в бой вступила специально переброшенная из СССР группа истребителей МиГ-17, которым 2 и 3 ноября удалось сбить несколько английских самолетов.

К 3 ноября англо-французской авиации удалось завоевать господство в воздухе. Потеряв большое число самолетов, главным образом на земле, египтяне приняли решение рассредоточить оставшиеся боевые машины. При помощи советских и чехословацких летчиков двадцать бомбардировщиков Ил-28 перебазировались в Саудовскую Аравию, а остальные самолеты, в том числе МиГи — на южную авиабазу Египта, в Луксор.

6 ноября англо-французские силы высадили морской и вертолетный десант в Порт-Саиде. 7 ноября союзники захватили Порт-Саид и продвинулись вдоль Суэцкого канала на 35 км. Авиация с аэродромов Кипра, Мальты и с авианосцев прикрывала высадку морского десанта, блокировала аэродромы противника, наносила удары по скоплениям живой силы и техники. С 8 по 20 ноября в Порт-Саиде высадились войска союзников второго эшелона — до 25 тысяч человек, 76 танков, 100 бронемашин и более 50 орудий крупного калибра. Общая численность десанта превысила 40 тысяч человек.

Оказавшись в безвыходном положении, Насер направил Президенту США Дуайту Эйзенхауэру, Председателю Совета министров СССР Николаю Булганину, премьер-министру Индии Джавахарлалу Неру и президенту Индонезии господину Сукарно послания с призывом о помощи. Первым двум — как руководителям великих держав, способным воздействовать на агрессора, двум другим — как лидерам движения неприсоединения.

США на срочно собравшемся в тот же день заседании Совета Безопасности призвали всех его членов, в том числе Англию и Францию, воздержаться от применения силы. Одновременно Израилю предлагалось отвести войска в пределы национальных границ.

И тут янки, желавшие под личиной миротворцев взять под контроль канал, попали в ловушку. Утром 5 ноября министр иностранных дел Д. Шепилов направил телеграмму председателю Совета Безопасности, в которой говорилось, что если в течение 12 часов не будут прекращены боевые действия и в трехдневный срок не будут выведены войска агрессора с египетской территории, то все члены ООН, и «прежде всего СССР и США», окажут Египту военную поддержку. Советский Союз, подчеркивалось в телеграмме, готов уже сегодня предоставить «жертве агрессии» помощь путем «посылки военно-морских и военно-воздушных сил, воинских частей, добровольцев, инструкторов, военной техники»[257] и т.д.

Вечером того же дня по личному указанию Хрущева были отправлены специальные послания главам правительств Англии, Франции и Израиля, в которых говорилось, что война с Египтом «может перекинуться на другие страны и перерасти в Третью мировую войну», в которой может быть использована «ракетная техника». СССР не исключал возможности «применением силы сокрушить агрессора и восстановить мир на Востоке». Поздней ночью в МИД были вызваны послы стран-агрессоров, где им в довольно суровом тоне было изложено «первое и последнее предупреждение».

Советское предупреждение вызвало шок. Позже Сергей Хрущев писал: «...в Лондоне и Париже послание произвело эффект разорвавшейся бомбы. Ги Молле подняли с постели. Прочитав официальный текст, а главное — сопровождавший его комментарий с конкретными подсчетами, сколько ядерных зарядов потребуется для уничтожения Франции, премьер-министр бросился к телефону звонить в Лондон. В британской столице царила такая же нервозная обстановка.

Всю ночь продолжались консультации, и так и сяк прикидывали, насколько реальна угроза вмешательства Советского Союза, применения им атомного оружия. После заявления Вашингтона о своем невмешательстве они остались одни»[258].

Была ли угроза Хрущева применить ядерные ракеты блефом? И да, и нет. С одной стороны, Хрущев не желал доводить дело до применения ядерного оружия. С другой стороны, в 1956 г. на боевом дежурстве находилось 24 ракетных комплекса Р-5М (8К51) с ядерными боевыми частями, способных с территории ГДР поразить любой объект во Франции и Англии. Замечу, что в ходе учебного пуска 2 февраля 1956 г. ракета Р-5М пролетела 1200 км и поразила цель в районе Аральского моря боеголовкой мощностью в 80 килотонн. Это был первый в истории пуск ракеты с ядерной боевой частью.

Кроме того, в СССР имелись ракеты более раннего типа Р-5, с той же дальностью, но с головной частью с боевыми радиоактивными веществами («Генератор-5»). Ядерный удар по любому объекту в Западной Европе могли нанести и бомбардировщики дальней авиации Ту-4 и Ту-16, то есть средства для обращения Франции и Англии в радиоактивную пустыню у Хрущева были.

И уже на следующий день Никита Сергеевич получил послания из Англии и Франции, в которых премьер-министры А. Идеи и Ги Молле сообщали о прекращении огня в ночь с 6 на 7 ноября 1956 г. А 8 ноября аналогичное послание пришло и от израильского премьера Бен-Гуриона.

Союзники попытались оставить свои войска на египетской территории на неопределенный срок. По сему поводу появилось заявление ТАСС, в котором говорилось: если агрессоры не выведут свои войска с захваченных территорий, то компетентные органы Советского Союза не станут препятствовать выезду в Египет «добровольцев», желающих помочь дружественному народу в борьбе против колонизаторов.

Понятно, что речь шла о регулярных войсках.

В результате 23 ноября началась и уже через месяц полностью завершилась эвакуация англо-французских войск из Египта, а последний израильский солдат покинул Синай 7 марта 1957 г.

31 января 1957 г. Египет разорвал последнее соглашение с Англией о сотрудничестве в эксплуатации Суэцкого канала. Сам канал был расчищен от мин и затопленных судов с помощью советских специалистов, и 29 марта 1957 г. по нему вновь пошли корабли.

Итак, СССР с конца 1940-х годов оказывал серьезную помощь национально-освободительным движениям во французских колониях. Стало ли это причиной резкого ухудшения отношений между этими странами?

Увы, уже в начале 1945 г. правительство Франции заняло явно проамериканскую позицию в отношении нашей страны. Сейчас, когда открыта значительная часть архивов и многие государственные деятели и члены их семей оказались за рубежом, выяснилось, что СССР не имел никаких планов в 1944—1953 гг. захватить Западную Европу. При этом не надо путать политику с военной стратегией. Правительство СССР ни при Сталине, ни после него никогда не собиралось нападать первым на страны Западной Европы и США. Другое дело, что в случае агрессии Запада наши войска должны были нанести ответный сокрушительный удар и быстро разгромить врага на его территории. Кстати, то же самое планировалось и в конце 1930-х годов — «разбить врага на его территории малой кровью». Так что опасаться угрозы извне Франции после 1945 г. не приходилось.

Бесспорно, что в 1941—1945 гг. Французская компартия существенно усилила свои позиции. Профессор Реймского университета Филипп Бютон, настроенный достаточно антикоммунистически, писал, что в 1941—1944 гг. целью компартии, которую надо достичь, была «не социалистическая революция, а национальное освобождение. С другой стороны — и это главное — учредить национальные фронты и комитеты освобождения, руководить которыми надлежит компартии и которые должны взять в свои руки власть в стране после ее освобождения. Таким образом, речь идет о стратегии взятия власти, но не напрямую, а через посредство органов Сопротивления»[259].

Компартия занимала более чем патриотическую позицию, была в авангарде борьбы с фашизмом. А стремление занимать больше места в национальных фронтах и комитетах освобождения — вещь более чем естественная, и подобной деятельностью занимались все, без исключения, французские партии, боровшиеся против германской оккупации.

После освобождения Франции ряд министерских портфелей были отданы коммунистам. ФКП не призывала ни к революции, ни к насилию и действовала в правовом поле точно так же, как и другие партии.

СССР активно поддерживал Французскую компартию морально и материально, но куда в меньшем объеме, чем, к примеру, в 2004— 2006 гг. США поддерживали оппозиционные партии в Республике Беларусь. И если акции США, по мнению западных политиков и российских либералов, находятся в рамках демократии и международного права, то же следует сказать и о поддержке Советским Союзом ФКП.

Мало того, Сталин с середины 1944 г. всячески удерживал французских коммунистов от конфликтов с другими политическими силами. «Впоследствии, с открытием архивов, подтвердились оба этих тезиса. Вот выдержка из протокольной записи беседы Тореза со Сталиным в ноябре 1944 г., демонстрирующая одновременно реальность поворота осенью 1944 г. и его сталинское авторство: "Товарищ Сталин поясняет, что он затронул этот вопрос потому, что ему кажется, что коммунисты еще не поняли, что обстановка во Франции изменилась. Коммунисты бравируют и продолжают вести прежнюю линию, в то время как обстановка уже иная... Между тем, положение новое, другое, оно дало шансы де Голлю. Положение изменилось, и нужно сделать поворот. Коммунистическая партия не так сильна, чтобы она могла ударить правительство по голове"»[260].

Понятно, что здесь фраза «ударить правительство по голове» означает исключительно политические споры в кабинетах, а не попытку вооруженного государственного переворота. Менее всего мне хочется представлять французских коммунистов «белыми и пушистыми». Меня с детства тошнило от фразы: «...ум, честь и совесть нашей эпохи». В ФКП, равно как и в КПСС, были и лгуны, и карьеристы, и недоумки. Но ФКП в 1945—1950 гг., повторяю, действовала в правовом поле и не планировала силового захвата власти. И если кто и думал о военных переворотах в Западной Европе, то это были американские дипломаты и туземные генералы. И Франция, и Италия несколько раз в послевоенное время находились на грани государственного переворота, а в Греции — члене НАТО — в 1967 г. «черные полковники» произвели успешный государственный переворот. Таким образом, во Франции если в послевоенные годы и была угроза насильственной смены власти, то она исходила только справа.

С конца 1945 г. политики США и стран Западной Европы утверждали, что СССР стремился захватить («поработить») весь мир. Сейчас мы знаем, что никаких планов этого и в помине не было. Другой вопрос, что советские политики весьма неумело открещивались от шапкозакидательских лозунгов 1917—1920 гг. — «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем...», «Даешь мировую революцию». Да, наши политики говорили, что «строительство социализма в каждой стране — прерогатива народа этой страны», что «экспорт революции недопустим» и т.п. Но, увы, резко порвать со старыми лозунгами не сумели.

Тем не менее политиков судят не по словам, а по реальным делам. Что же сделал СССР, который внес решающий вклад в разгром Германии и Японии и летом 1945 г. имел самую мощную армию в мире, которой не могли противостоять армии США, Англии, Франции и других стран Западной Европы, вместе взятые?

Сталин вернул России ее исконные земли, утерянные в ходе Русско-японской (1904—1905 гг.) и Гражданской войн[261]. И то не все, он отказался от возвращения целого ряда территорий Российской империи, хотя и имел возможности сделать это силовым путем. Речь идет о Финляндии, Привисленском крае и Карской области, населенной армянами со времен Ассирии и Вавилона.

СССР распространил зону своих политических и военных интересов на Польшу, Восточную Германию, Чехословакию, Венгрию, Румынию и Болгарию. Опять же, царская Россия всегда имела там «жизненно важные интересы». (Это любимый термин правительства США, правда, лишь тогда, когда речь идет об интересах янки.)

А как вели себя США в послевоенный период? Их людские потери в войне были почти в 100 раз меньше, чем России. Но зато американцы оккупировали всю Западную Европу, ввели войска в Турцию, ряд стран Ближнего и Среднего Востока, в Японию. Американцы захватили тысячи островов Тихого океана, в экономической зоне которых можно разместить две или даже четыре Западных Европы. Базы США, на которых были размещены бомбардировщики — носители ядерного оружия, буквально опоясали СССР.

С 1945-го по 1960 год ни один советский самолет ни разу не нарушил воздушного пространства Англии и США. Президент США Эйзенхауэр официально заявил, что появление хотя бы одного советского самолета над территорией США будет означать начало войны. Зато военные самолеты США и Англии тысячи, а то и десятки тысяч раз нарушали воздушное пространство СССР, углубляясь иной раз на тысячи (!) километров в глубь советской территории. Британские и американские самолеты десятки раз сбрасывали на парашютах диверсантов и террористов, а также различные грузы для них. При попытках советских истребителей посадить самолет-нарушитель на аэродром или даже выдворить за пределы СССР в десятках случаев британские и американские самолеты открывали огонь. В итоге над своей же территорией в мирное время было сбито не менее двух десятков советских истребителей. Так кто же кому угрожал?

5 мая 1947 г. ФКП выступила против политики французского правительства в области заработной платы и цен. По прямому указанию из Вашингтона социалисты и правые партии добивались исключения министров-коммунистов из правительства. Замечу, что в августе 1947 г. во Франции норма выдачи хлеба по карточкам была уменьшена до 200 грамм. Помните вопли «узников Тамбова», что им злодеи энкавэдэшники выдавали по 600 грамм хлеба в день!

4 апреля 1949 г. Франция вступила в НАТО. В Париже расположилась главная штаб-квартира военной организации. В первые годы существования НАТО США доминировали там как в политической, так и в военной областях. Правительство США не желало делиться ядерными секретами даже с самыми близкими партнерами по НАТО.

После Суэцкого кризиса правительства Англии и Франции ускорили свои работы по созданию национального ядерного оружия. Собственно, еще 18 октября 1945 г. правительство Французской республики, возглавляемое генералом де Голлем, создало Комиссариат по атомной энергии (СЕА — Commissariat a L'Energie Atomique) и возложило на него решение задач использования атомной энергии в областях науки и промышленности.

В то же время группа полковника Ш. Айерса, занимавшаяся вопросами защиты от оружия массового поражения, подготовила доклад на имя начальника Штаба сухопутных войск генерала Бланка с обоснованием необходимости скорейшего создания Францией собственного атомного оружия. Участники группы считали, что за пять лет можно спроектировать и произвести атомную бомбу, на что потребуется 80 млрд. франков. Доклад был обсужден в высших военных кругах. Вскоре по требованию министра обороны группа Айерса составила программу разработки ядерного оружия под кодовым названием «План К103».

К концу 1956 г. во Франции были сформированы все необходимые органы и структуры для проведения в жизнь этой программы. За решение проблемы ядерного оружия взялись гражданский Комиссариат по атомной энергии (СЕА) и Министерство обороны. На первый (Департамент новой техники, с 1958 г. — Отделение военных программ) возлагались научная сторона, производство и испытания, а на военных — обеспечение испытаний, охрана и т.п. Была принята государственная программа на 1957—1961 гг., предусматривавшая финансирование всех работ.

В 1957 г. было выбрано место строительства полигона для атомных испытаний. В оазисе Регган (территория Алжира), в 700 км южнее Колом-Бежара, за три года выросли целый городок на 10 тысяч жителей и научно-исследовательский комплекс. Строительство обошлось в 100 млрд франков. 11 апреля 1958 г. премьер-министр Ф. Гайяр отдает распоряжение об обеспечении проведения первой серии испытаний, которые должны были состояться в первом квартале 1960 г.

В 1958 г. принимается новая конституция, существенно расширяющая права президента Французской республики. К власти приходит генерал де Голль — ярый сторонник ядерной независимости Франции. Именно с его именем связывают политику в области ядерных вооружений.

3 ноября 1959 г. де Голль в своей речи, произнесенной в Центре высших военных исследований, сказал, что главная цель ядерной программы Франции заключается в создании национальных «ударных сил» на основе ядерного оружия, которое могло бы быть задействовано в любой точке земного шара.

Первый ядерный взрыв Франция произвела в пустыне Сахара 13 февраля 1960 г. По оценкам специалистов, его мощность составила 60-70 килотонн. В апреле и декабре этого же года было проведено в атмосфере еще два испытания ядерных устройств.

Тем временем произошли события, заставившие СЕА искать новое место проведения ядерных испытаний. 25 апреля 1961 г. четвертое ядерное устройство было подорвано с неполным циклом деления. Это было сделано для предотвращения его захвата повстанцами генерала М. Шале, бывшим главнокомандующим французскими войсками в Алжире, поднявшим 22 апреля восстание против французских властей. В южной части Алжира, на гранитном плато Хоггар (в 560 км от города Регган), был построен второй полигон для проведения подземных ядерных испытаний, который использовался до 1966 г. (проведено 13 взрывов).

Получение в июле 1962 г. Алжиром независимости делало неизбежным перенос полигона на новое место. В связи с этим было выбрано два незаселенных атолла — Муруроа (длина 28 км, ширина 10 км) и Фангатауфа, находящиеся примерно в 1200 км от острова Таити, в южной части Тихого океана. Начиная с 1963 г., здесь была создана необходимая инфраструктура для подготовки и проведения испытаний, а также жизнедеятельности персонала. Вплоть до 1975 г. на Тихоокеанском полигоне проводились только воздушные взрывы. Затем их пришлось перенести под землю, а с 1981, — и в центральную зону атолла Муруроа, под дно лагуны.

Любопытно, что американские самолеты-шпионы успешно фотографировали и вели электронную разведку не только над территорией СССР, Китая и стран третьего мира, но и над территорией своих союзников. Американскую разведку очень интересовала французская ядерная программа, но атомный полигон для ядерных испытаний на атолле Муруроа был настолько отдален от американских авиационных баз, что ЦРУ посчитало единственным выходом из сложившейся ситуации использование палубы авианосца в качестве мобильного аэродрома для стратегического самолета-разведчика.

Разведывательная операция получила кодовое название «Проект Seeker» (англ. — искатель). Для ее проведения выделили три самолета U-2C и авианосец «Ранджер». Первый пробный полет разведчика U-2C, состоявшийся в августе 1963 г., проводился с палубы однотипного авианосца «Кити Хоук». Корабль находился вблизи берегов Калифорнии. U-2C с полным запасом топлива без помощи катапульты легко взлетел, с разбегом всего 98 метров. С посадкой получилось сложнее: самолет слегка задел законцовкой крыла за палубу, однако гибкая консоль U-2 выдержала удар, и пилот увел машину на второй круг.

После пробных полетов самолеты U-2C модифицировали. На них установили посадочный крюк и усилили шасси. Также были добавлены большие спойлеры на крыльях, в задачу которых входило снижение подъемной силы крыла, чтобы машина не «козлила» во время посадки на палубу.

Самолет U-2C совершил первую удачную посадку на авианосец «Ранджер» 2 марта 1964 г. В мае, после проведения серии испытательных взлетов и посадок, «Ранджер» направился в южную часть Тихого океана — в окрестности атолла Муруроа. Это плавание было совершенно секретным и не оставило следов в официальной истории корабля. Тем не менее известно, что разведывательные полеты закончились исключительно успешно, американцы получили прекрасные снимки полигона и взяли пробы воздуха на радиоактивность. Опираясь на эти данные, можно было оценить мощность и другие параметры взорванной на полигоне бомбы.

За разработку французской доктрины «сдерживания» взялись ведущие военные теоретики, такие, как генералы П. Галлуа, Л. Пуарье, адмирал А. Сангинетт и другие. Вскоре они разработали концептуальные положения национальной доктрины, получившей название «сдерживание слабым сильного». Основная ее суть заключалась в идее, что пусть более слабое в военной области государство, но обладающее ядерным потенциалом, может путем угрозы его применения по городам сдержать сильного агрессора от развязывания войны или конфликта. Эта доктрина носила ярко выраженную антисоветскую направленность, а ее основными чертами стали абсолютный приоритет ядерных сил в военном строительстве, их независимость от НАТО, самостоятельный характер стратегических концепций использования ядерных сил, ориентированных на предотвращение войны посредством постоянной угрозы нанесения массированного ответного удара.

Таким образом, французское военно-политическое руководство определило для своих стратегических ядерных сил главную цель — сдерживание войны, а в качестве возможной формы их применения — нанесение всеми имеющимися носителями массированного ядерного удара (концепция «все или ничего») по объектам промышленного потенциала противника (концепция «удара по городам») при любом нападении агрессора. В военном строительстве приоритет отдавался стратегическим вооружениям.

Параллельно с ядерной программой во Франции создавались и средства доставки ядерных боеприпасов. Для доставки первой ядерной бомбы фирма «Дассо» с 1954 г. разрабатывала бомбардировщик «Мираж IV». Он представлял собой увеличенный истребитель «Мираж III», но для достижения требуемых скорости, грузоподъемности и дальности потребовались большое количество изменений в размерах и конструкции планера и замена силовой установки. Первый опытный «Дассо Мираж IVA» совершил полет 17 июня 1959 г. Он был снабжен двумя турбореактивными двигателями «Атар 09» тягой 6000 кг. Во время своего 33-го полета самолет достиг скорости 2М.

После этого было построено еще три опытных образца, первый из которых поднялся в воздух 12 октября 1961 г. У этого самолета было два двигателя «Атар 9С», он был больше по размеру. Под центральной частью фюзеляжа, перед находившейся в нише ядерной бомбой был расположен большой круглый обтекатель радиолокационной антенны. ВВС Франции, удовлетворенные результатами испытаний, заказали 50 серийных самолетов, которые должны были быть поставлены в 1964—1965 гг., а позднее заказали еще 12 самолетов.

Хотя самолеты «Мираж IV» ВВС Франции были тяжелыми и довольно трудными в управлении, они чрезвычайно быстро поднимались в воздух по тревоге прямо из бетонированных капониров, с коротких неподготовленных полос (с помощью стартовых ракетных ускорителей) , а также с поверхностей, уплотненных быстро застывающими химическими веществами. Последнее из девяти подразделений стратегических бомбардировщиков «Мираж IVA» было расформировано в июле 1988 г.

Однако все еще используются восемнадцать самолетов «Мираж IVP», переделанных между маем 1983 г. и декабрем 1987 г. в тактические бомбардировщики, вооруженные ракетами средней дальности класса «воздух — земля» ASMP с ядерными боеголовками. Еще восемнадцать непеределанных самолетов «Мираж IVA» остаются на хранении.

Летные данные самолета «Мираж IV»: максимальная скорость, развиваемая на короткое время — 2340 км/ч; максимальная скорость, поддерживаемая длительное время — 1966 км/ч; тактический ресурс — 1240 км. Вооружение: одна ядерная бомба свободного падения, с тротиловым эквивалентом 60 килотонн, или до 7260 кг, на внешних точках подвески, а также средства электронного противодействия.

В 1966 г. де Голль вывел Францию из военной организации НАТО из-за острых военно-политических противоречий, прежде всего с США, и разногласий по внутриблоковым проблемам. По оценке французского правительства, принцип военной интеграции в блоке, в котором руководящая роль принадлежит США, создавал опасность автоматического вовлечения стран — участниц НАТО в военные конфликты, развязываемые США вне зоны действия Североатлантического союза. В связи с этим, приняв решение о выходе из военной организации НАТО, Франция вывела все свои войска из состава Объединенных вооруженных сил блока и прекратила участие в деятельности его штабов и других руководящих военных органов. Однако она поддерживала с ними связь через свои военные миссии и осуществляла военное сотрудничество с НАТО и странами — участницами блока на основе двусторонних соглашений.

Это сотрудничество выражалось в участии Франции в объединенной системе ПВО НАТО в Западной Европе, в совместных разработках и производстве вооружения, в проведении совместных учений войск, особенно ВМС, во взаимном использовании учебных полей, полигонов, военных складов, в систематических контактах руководящего состава вооруженных сил.

Французское военно-политическое руководство подчеркивало принадлежность Франции к политической организации НАТО и намерение выполнять взятые на себя обязательства по блоку, включая использование своих вооруженных сил в случае войны совместно с Объединенными вооруженными силами НАТО.

По сему поводу главная штаб-квартира НАТО и другие учреждения были переведены из Парижа в Брюссель.

Исключительно из политических амбиций президент Шарль де Голль решил создать свои ракеты средней дальности. Для этого пришлось объединить усилия ведущих авиационных фирм Франции — «Аэропасьяль», «Норд Авиасьон» и «Сюд Авиасьен».

В конце 1960-х годов программа теоретических разработок была завершена, и на испытательном полигоне в Алжире прошли летные испытания ракет-прототипов. В 1963 г. начались работы над ракетой, которая должна была поступить на вооружение. По условиям технического задания она проектировалась твердотопливной. Запуск ракеты должен был производиться из шахты.

В 1966 г. начались испытания опытной двухступенчатой баллистической ракеты S-112. Это была первая французская ракета, запускаемая из шахты. Затем французы испытали еще одну опытную ракету — S-1, также запускаемую из шахты. А в мае 1969 г. начались испытания первого прототипа баллистической ракеты средней дальности, получившего обозначение S-2. Испытания, проводившиеся в течение двух лет, были признаны успешными, и летом 1971 г. началось серийное производство ракет S-2.

18 ракет S-2 (две группы) было развернуто в шахтах на плато Альбион, в провинции Прованс.

Ракета S-2 имела две ступени и оснащалась твердотопливными двигателями. Двигатели обеих ступеней имели по 4 поворотных сопла. Топливо смесевое, одинаковое для обоих двигателей. Ракета S-2 оснащалась отделяемой в полете моноблочной ядерной головной частью мощностью 150 кт. Ракета стартовала из шахтной пусковой установки с помощью работавшего двигателя первой ступени.

В 1973 г. начались работы по модернизации ракеты S-2. Глубокая модернизация ракеты S-2 получила индекс S-3. Эта ракета создавалась с таким расчетом, чтобы заменить свою предшественницу с минимальными переделками шахтных пусковых установок. Для этого на новой ракете оставили первую ступень от S-2, зато вторую ступень основательно переделали. Ракета S-3 получила модернизированную инерциальную систему управления, обеспечившую ей КВО 700 м.

Ракета S-3 была оснащена новой боевой частью мощностью 1,2 Мт. Кроме того, боеголовка несла комплекс средств преодоления ПРО противника. Техническая готовность к старту ракетного комплекса S-3 составляла 30 секунд. Новый ракетный комплекс с ракетой S-3 был принят на вооружение в 1980 г.

18 французских ракет S-2, а затем заменивших их S-3 не играли особой роли в балансе сил НАТО — СССР. В ходе предварительных переговоров с американцами о ликвидации ракет средней дальности советская сторона и ее СМИ в пропагандистских целях несколько раз поднимали вопрос о французских ракетах средней дальности. Но в конце концов обе стороны решили не связываться с амбициозными французами, и эти 18 ракеты были попросту проигнорированы в договоре 1987 г.

Данные французских баллистических ракет средней дальности

Тип ракеты: S-2; S-3

Стартовый вес, т: S-2 — 31,9; S-3 — 25,8

Дальность полета максимальная, км: S-2 — 3000; S-3 — 3700

КВО, м: S-2 — 1000; S-3 — 700

Разрез шахтной пусковой установки французской баллистической ракеты средней дальности S-2.

1 — бетонная защитная крыша входного люка; 2 — восьмиметровый оголовок шахты из высокопрочного бетона; 3—ракета S-2; 4 — сдвижная защитная крыша шахты; 5 — первый и второй ярусы площадок обслуживания; 6—устройство открытия защитной крыши; 7— противовес системы амортизации; 8—лифт; 9 — поддерживающее кольцо; 10—механизм натяжки троса подвески ракет; 11 — пружинная опора системы автоматизации; 12 — опора на нижней площадке шахты; 13 — концевые сигнализаторы закрытия защитной крыши; 14 — бетонный ствол шахты; 15 — стальная оболочка ствола шахты

22 февраля 1996 г. Президент Французской Республики заявил о начале демонтажа ракет S-3, развернутых на плато Альбион.

Проектирование тактической ракеты «Плутон» — носителя французских ядерных зарядов было начато в конце 1960-х годов. На вооружение «Плутон» поступил в 1974 г. Стартовый вес ракеты 2340—2420 кг, длина — 7590 мм, диаметр — 650 мм. Размах стабилизаторов — 1415 мм. Вес боевой части — около 500 кг.

Первый французский тактический ядерный боеприпас — плутониевая бомба AN-52 — был испытан 2 июля 1966 г. Мощность взрыва оценивалась в 30 кт. В 1972 г. бомба поступила на вооружение тактической авиации, а 28 августа 1973 г. на атолле Муруроа самолетом «Dassault Mirage-IIIE» было выполнено первое реальное бомбометание этим боеприпасом (мощность взрыва составила 6,6 кт). Именно AN-52 была использована в качестве боевой части тактической ракеты «Плутон», поступившей на вооружение французской армии.

Существовало два варианта ядерной боевой части AN-52, имевших мощность 6—8 кт и 25 кт (из 80—100 изготовленных боеприпасов AN-52 2/3 имели уменьшенную мощность).

Вес ядерной боевой части AN-52, внешне напоминавшей подвесной топливный бак, составлял 455 кг, длина — 4,2 м, диаметр — 0,6 м, размах оперения — 0,8 м. AN-52 имела тормозной парашют, стандартная высота подрыва составляла 150 м. Головная часть в полете не отделялась.

Система управления ракеты «Плутон» — упрощенная инерциальная. Органы управления — аэродинамические рули. Дальность стрельбы от 10 до 120 км. Круговое вероятное отклонение 150—300 м.

Ракета «Плутон» оснащалась твердотопливным двигателем с нерегулируемым соплом. В стартовом режиме двигатель работал 9 с, а в маршевом — 16 с. В конце первого (стартового) режима скорость ракеты достигала 1100 м/с.

В походном порядке ракета «Плутон» и ее головная часть перевозились раздельно в специальных контейнерах на обычных армейских грузовиках. При этом контейнер ракеты служил и пусковой установкой. Затем с помощью крана пусковая установка была на раме гусеничной боевой машины, созданной на шасси среднего танка АМХ-30. Боевые машины оснащались дизелем мощностью 720 л. с. и небольшим газотурбинным двигателем, работавшим на генераторе бортовой сети. Расчет пусковой установки — 5 человек.

В собранном виде ракета могла перевозиться боевой машиной на небольшие расстояния. Время подготовки к пуску составляло 10—15 минут. Пуск производился под постоянным углом возвышения +10°.

Полки, оснащенные ракетами «Плутон», входили в состав армейских корпусов. Полк ракет «Плутон» состоял из батареи управления и обслуживания, трех огневых батарей и батареи транспортной и охраны. Численность личного состава полка — около 1000 человек, в том числе до 70 офицеров и 160 унтер-офицеров. Полк имел шесть пусковых установок ракет «Плутон» и до 280 различных автомашин.

Кроме полков «Плутонов», тактическое ядерное оружие к 1987 г. получили пять истребительно-бомбардировочных эскадрилий самолетов-носителей ядерного оружия (45 самолетов «Ягуар-А» и 30 самолетов «Мираж-ШЕ» из состава ВВС) и три истребительно-штурмовые флотилии (36 самолетов «Супер Этандар») из состава ВМС (на авианосцах «Клемансо» и «Фош»).

Кроме того, Франция пошла по пути создания атомных подводных лодок с баллистическими ракетами на борту. В январе 1972 г. на боевое патрулирование в Норвежское море вышел первый французский атомоход «Редутабль» — головная лодка в серии из пяти единиц, а годом позже вторая — «Террибль». Обе лодки имели на вооружении 16 баллистических ракет М-1. Дальность стрельбы двухступенчатой твердотопливной ракеты М-1 составляла 2600 км. Головная часть имела мощность 500 килотонн. КВО составляло 2300 м.

Следующая в серии ракетная лодка «Фудроянт», совершившая свой первый выход на боевое патрулирование в сентябре 1974 г., несла баллистические ракеты М-2. Эта ракета при той же мощности головной части в 500 килотонн имела дальность — 3200 км.

Ракету М-1 сняли с вооружения в 1976 г., а М-2 — в 1979 г.

Следующие лодки — «Эндомтабль» и «Имплакабль», имели на вооружении ракеты М-20. Их максимальная дальность стрельбы составляла 3200 кг, головная часть, моноблочная, мощность 1 мегатонна, КВО -900 м.

В 1996—2004 гг. в строй вошли три атомные подводные лодки типа «Триомфан» («Le Triomphnt» — «Торжествующая»). Они несут по 16 ракет типа М-45. Дальность стрельбы этих ракет составляет 6000 км. Ракеты имеют по шесть разделяющихся головных частей мощностью по 100 килотонн. КВО составляет 500 м.

В 2010 г. должна войти в строй четвертая лодка типа «Триомфан» с 16 ракетами М-51. Дальность новой ракеты должна составить 8 тыс. км. Головная часть та же, что и у М-45, но КВО должно составлять менее 300 м. Постепенно все ракеты М-45 и ее более ранняя версия, М-4 должны быть заменены на М-51.

К 2007 г. в составе ВМФ Франции находятся три подводные лодки типа «Триомфан», а также «Ле Энфлексибл» и «Ле Инфлексибл» (обе с М-4).

Авианосцы «Клемансо» и «Фош» к началу нового тысячелетия были выведены из боевого состава флота, зато в 2000 г. в строй вошел авианосец «Шарль де Голль» с ядерной силовой установкой. Его полное водоизмещение — 40 600 т. На борту базируются 34—45 летательных аппаратов, включая носители ядерного оружия — бомбардировщики «Супер Этандар».

Следует заметить, что США пытались сорвать работы над созданием национального ядерного оружия в странах НАТО, шли на всевозможные уловки и подлоги. То они предлагали разместить ракетные и артиллерийские установки с ядерными боевыми частями в странах Европы с обязательством дать им возможность контроля ядерных боевых частей этих стран в «угрожаемый период». Так, например, узнав, что Англия разрабатывает свои собственные ядерные ракеты, янки предложили «томми» вроде бы более эффективные баллистические ракеты «Скайбол», «продинамили» союзников года четыре, а потом объявили о прекращении разработки ракет «Скайбол», мол, покупайте через несколько лет ракеты «Поларис А-3».

В 1958 г. правительство США предложило разместить на территории Франции баллистические ракеты «Тор» и «Юпитер» средней дальности. Однако французское правительство отказалось от этого проекта. Как мы уже знаем, эти ракеты были размещены США на территории Турции, Италии и Великобритании. Согласно неофициальной договоренности с Хрущевым в ходе Карибского кризиса, президент Кеннеди отправил их в США в 1963 г., а СССР убрал ракеты Р-12 и Р-14 с Кубы.

Французский атомный авианосец «Шарль де Голль»

В 1962 г. правительство США обратилось к странам НАТО с предложением создать «многосторонние ядерные силы НАТО», состоящие из 25 надводных кораблей-ракетоносцев, с восемью баллистическими ракетами «Поларис А-3» на каждом. Экипажи судов предполагалось иметь смешанные — из моряков стран НАТО.

Корабли-ракетоносцы предполагалось создавать на базе быстроходных (20 узлов) американских транспортов типа «Mariner», имевших водоизмещение около 18 тысяч тонн. По своему внешнему виду они не должны были отличаться от обычных коммерческих судов. Западные военные специалисты полагали, что подобные ракетоносцы, находящиеся на боевом патрулировании в зонах интенсивного судоходства (восточная Атлантика, Средиземное море), будут обладать достаточной скрытностью, так как их обнаружение и распознавание среди почти трех тысяч других судов, ежедневно находящихся в тех же районах, станет для вероятного противника трудноразрешимой задачей.

Трудно сейчас сказать, насколько янки всерьез собирались разворачивать эту систему, но им удалось капитально заморочить головы европейским политикам, кроме тех же французов, которые отказались участвовать в проекте.

К осени 1965 г. США окончательно отказались от создания замаскированных кораблей-ракетоносцев и от многонациональных ядерных сил вообще.

К настоящему времени сухопутные силы Франции по боевой мощи находятся на втором месте в НАТО после Германии. Подробный рассказ о сухопутных войсках Франции выходит за рамки монографии. Тут же стоит заметить, что французской промышленности с начала 1950-х годов и по сей день удавалось почти независимо от США создавать баллистические ракеты, атомные подводные лодки, зенитные ракеты, самолеты всех типов, танки, артсистемы и другое вооружение собственных образцов. В послевоенном мире это удавалось лишь трем странам — США, России и Франции. Остальные страны мира использовали, в основном, оружие этих трех стран или на его базе создавали свои системы. Это касается Англии, ФРГ, Китая, Индии и др.

Почему же Франции удавалось поддерживать свой ВПК на должном уровне? С одной стороны, почти половина предприятий ВПК принадлежит государству, а частные фирмы другой половины различными способами контролируются государством. Главное же — это французский экспорт оружия, который постоянно находится на третьем месте в мире. Причем французы поставляют оружие, не особенно вникая в идеологию стран — получателей, лишь бы платили. Практически во всех локальных войнах французское оружие использовалось обеими сторонами. Оно было как у арабов, так и у израильтян, у англичан и чилийцев в Фолклендском конфликте, у иранцев и иракцев, у индусов и пакистанцев и т.д.

Это в СССР в начале 1960-х годов, когда впервые в конфликте в Тибете советское оружие использовали китайцы и индусы, злые языки (каюсь, включая и меня, грешного) рассказывали анекдоты типа: на вопрос, почему конфликт в Тибете не кончился победой ни одной стороны, армянское радио отвечало: «Советское оружие непобедимо».

Во Франции таких анекдотов не было. Там руководствовались прежде всего национальными интересами и развитием собственного ВПК. Не пора ли и нам научиться продавать любое оружие всем, кто может за него заплатить, не оглядываясь при этом на Вашингтон?

В сентябре 2007 г. новый Президент Франции Николя Саркози подтвердил готовность его страны вернуться в военную организацию НАТО. Условиями для этого он назвал возможность строительства самостоятельной «обороны Европы» и передачу французским генералам доли командных постов в НАТО.

Что касается возможного возвращения в военную составляющую организации, то, по словам президента, в этой области возможна «эволюция» позиции его страны, но только при выполнении определенных условий. Это, во-первых, согласие США с построением независимой европейской обороны и, во-вторых, предоставление Франции постов «на высшем уровне» командных структур союза.

«Независимо от значения НАТО, — заявил Саркози,— Европа должна быть способна защищать себя эффективным и самостоятельным образом». Иначе, не гарантируя собственной безопасности, она не может быть экономическим союзом. При этом Европа, способная самостоятельно защитить себя, не только не представляет риска для Соединенных Штатов, но и «выгодна для них».

Сформулированные Саркози условия подправляют недавние высказывания министра обороны Эрве Морена, который делал акцент на активизацию участия Франции в НАТО как своего рода предпосылку построения европейской обороны. Выдвигая свои аргументы в пользу «Европы, способной обороняться», как это обозначается на сайте Елисейского дворца, Саркози подчеркивает, что ныне вклад в безопасность Европы вносят лишь немногие государства. Кроме Франции, это Великобритания, Италия, Германия и в небольшой степени Испания. А четыре страны, отмечает он, не могут отвечать за безопасность 27 государств. При этом «вклад» в их безопасность со стороны США он не упоминает»[262].

Время покажет, насколько США готовы идти навстречу пожеланиям Саркози. Во всяком случае, уже, в 2007 г. Франция активно сотрудничает с НАТО и оказывает определенное влияние на действия альянса, сохраняя суверенитет оборонной политики. Париж занимает третье место по размерам ежегодного взноса в бюджет союза. Доля Франции в гражданском бюджете альянса составляет 15,3 %, а в военном 13,8 %. Французские солдаты обеспечивают 17 % всего состава вооруженных сил. Роль Франции в НАТО и сейчас огромна. Французские войска в составе сил НАТО находятся в Афганистане и Косово.

В послевоенные годы XX века СССР и Франция активно сотрудничали в области экономики, науки и культуры. Так, первое соглашение о поставке газа во Францию было подписано еще в 1975 г. До 2005 г. «Газпром» был лишь основным поставщиком фирмы «Газ де Франс». Но осенью 2005 г. «Газпром» предложил продавать газ французским промышленным предприятиям и муниципалитетам напрямую, то есть без посредников.

Замечу, что к 2007 г. РФ стала вторым после Норвегии поставщиком энергоресурсов во Францию. «Газпром» поставляет в Западную Европу не менее 27 % потребляемого там газа, а через 15 лет эта цифра может достигнуть 40 %.

У европейских политиков и бизнесменов растущая зависимость от России вызывает определенное беспокойство. Однако Путин призывает не волноваться. «Чем больше продукта на рынке, тем он дешевле и тем стабильнее цены, — заявил президент России 3 октября 2005 г., в ходе своего визита в Брюссель. — Вхождение российских газовых и энергетических компаний на европейский рынок и участие европейских фирм в проектах развития инфраструктуры для добычи российских подземных богатств также должны способствовать общей стабильности», — добавил он.

В 2007 г. шли переговоры об участии Франции в строительстве Североевропейского газопровода для поставки природного газа Штокмановского месторождения в Баренцевом море в Западную Европу. Не исключено участие Франции в российско-германском проекте строительства газопровода по дну Балтийского моря.

Весьма успешно развивается российско-французское сотрудничество в области освоения космоса. В ходе визита в конце июня 1966 г. в СССР Президента Франции де Голля его первым из западных политиков пригласили на космодром Байконур. Там ему показали пуск ракеты «Восток-2» (8А92) с метеорологическим спутником «Космос-122», и в тот же день с интервалом в несколько минут из шахты были запущены две боевые ракеты Р-16У (8К64У). Наблюдая старт ракет, де Голль повторял лишь одно: «Колоссально! Колоссально!»

17 октября 2006 г. участники и разработчики пилотируемых совместных российско-французских экспедиций собрались вместе, чтобы отметить 40-летие непрерывного и уникального для Европы сотрудничества в области освоения космоса и наметить планы на будущее. Это российские и французские участники крупных совместных экспедиций, которые работали с момента подписания в 1966 г. межправительственного советско-французского соглашения по сотрудничеству в космической сфере, а также руководители проекта, ученые и работники промышленных предприятий аэрокосмической отрасли.

30 июня 1966 г. Советский Союз и Франция подписали соглашение о сотрудничестве в области мирного использования космоса. Сегодня стоит отметить, что, начиная с этого момента, Франция и Россия поддерживали тесные контакты в области освоения космоса, имеющие уникальный характер. Начиная с 1970 г., советские зонды, работавшие на Луне, были оснащены французскими лазерными отражателями TL-2. В 1982 г. началась эпоха совместных пилотируемых полетов с экспедиции Жана Лу Кретьена на борту станции «Салют-7». Еще семь пилотируемых полетов было организовано до 2001 г., что позволило пяти французским космонавтам побывать на орбитальных станциях «Мир» и МКС. Они были доставлены туда на ракетах-носителях «Союз» в ходе восьми полетов.

К 2008 г. сотрудничество в космической сфере выйдет на новый уровень. Так, на космодроме Куру во Французской Гвиане строится стартовая установка для запусков российской ракеты-носителя «Союз-СТ». В Гвианском космическом центре, откуда в конце 2008 года планируется осуществить первый старт российской ракеты-носителя «Союз-СТ», уже заложен фундамент под командный пункт для управления запусками. Всего в течение 10 лет планируется осуществить 30 запусков. Глава Роскосмоса Анатолий Перминов и руководитель Европейского космического агентства Жан-Жак Дорден заложили символический памятный камень с первой, гагаринской стартовой площадки космодрома Байконур в фундамент нового французского стартового комплекса. С этого момента начался новый этап в реализации совместного проекта. Стоит отметить, что этот проект представляет для России не только интересное научное сотрудничество, но и сулит немалые экономические дивиденды. Ведь его реализация позволит России получить более 120 млн евро. К тому же коммерческое использование ракеты-носителя «Союз-СТ» приведет к дополнительному финансированию российских промышленных предприятий.

Франция традиционно является одним из важнейших деловых партнеров России. Сегодня, когда российская экономика находится на подъеме, нам, как никогда, выгодно расширять более тесное сотрудничество. Французские инвестиции, технологии, умение работать в конкурентной экономике вкупе с российскими трудовыми и природными ресурсами, научным и промышленным потенциалом могут послужить толчком для более интенсивного развития экономик обеих стран.

В последние годы удается обеспечить достаточно динамичное увеличение двустороннего товарооборота. В 2003 г. он вырос почти на 27% и достиг, поданным российской статистики, 5,8 млрд. долларов США. При этом российский экспорт увеличился на 30 % (3,5 млрд. долларов), импорт России из Франции — на 22 % (2,3 млрд. долларов).

Наряду с такими хорошо известными проектами, как создание совместного учебно-тренировочного самолета МиГ-АТ, появляются новые интересные проекты. Это прежде всего программа создания российского регионального самолета. Как известно, в марте 2003 г. компании Франции и России победили в международном конкурсе на производство двигателей для этого самолета.

Активно развивается сотрудничество между нашими странами в области энергетики. В феврале 2003 г. в ходе государственного визита Президента РФ Путина во Францию было подписано российско-французское Совместное заявление о сотрудничестве в сфере энергетики. Прорабатываются вопросы взаимодействия в области разработки месторождений углеводородов на территории Российской Федерации, шельфах Черного, Каспийского морей. Осенью 2003 г. года был продлен до 2015 г. основной контракт на поставку российского газа во Францию.

Что касается электроэнергетики, то здесь одним из наиболее интересных проектов является создание единой технологической инфраструктуры электроэнергетики в Европе. Включение России в объединенный европейский рынок электроэнергии не только повысит надежность энергосистемы, но создаст стимулы для снижения стоимости энергии. Хотелось бы также подчеркнуть важность развития партнерства в сфере энергосбережения, энергоэффективности, ядерной безопасности, возобновляемых источников энергии.

Разумеется, российско-французское сотрудничество в экономической области не ограничивается вышеупомянутыми сферами. Активно прорабатываются или уже реализуются совместные проекты в автомобилестроении, в области связи и информатизации, черной металлургии, агропромышленном комплексе, медицинской промышленности, строительстве и жилищно-коммунальном хозяйстве, дорожном строительстве.

Несмотря на позитивную в целом картину развития двусторонних экономических отношений, следует признать, что не всегда доступ на французский рынок для российских экспортеров свободен от препятствий. Речь идет, в частности, о наличии количественных ограничений на ввоз во Францию продукции черной и цветной металлургии, а также зерна. По ряду других, в том числе и химических товаров действуют антидемпинговые пошлины. Однако хочется верить, что эти вопросы нам удастся урегулировать. Убежден, что французское руководство также стремится к этому.

Список совместных проектов можно продолжать до бесконечности. Например, столичных автомобилистов заинтересовал проект массового производства в Москве автомобилей «Рено».

Периодически проводятся совместные российско-французские военные маневры. Так, после окончания морских учений 21 сентября 2004 г. во французскую военно-морскую базу Брест зашла с визитом российская атомная подводная лодка «Вепрь». Это первый в истории заход советской атомной подлодки в страну НАТО.

Развиваются отношения спецслужб обеих стран в вопросах борьбы с международным терроризмом. Правда, правительства наших стран не всегда могут договориться о том, кого надо считать террористом и бандитом, а кого — повстанцем и борцом за независимость. Естественно, что политика «двойных стандартов», проводимая странами НАТО, серьезно мешает координации борьбы с международным терроризмом.

Культура Франции всегда была более понятной русскому народу, нежели культура любой другой страны Запада или Востока. Ежегодно в обеих странах проходят десятки выставок живописи, фотографии, исторических документов и предметов старины.

Увы, столь плодотворное сотрудничество наших государств не всем приходится по вкусу. Так, в 2003 г. выставка художественных шедевров Эрмитажа в парижском Доме инвалидов, посвященная 300-летию Санкт-Петербурга, была омрачена заявлением некоей ассоциации держателей царских займов. Эта организация заявила о желании наложить арест на принадлежащие России произведения искусства. От руководства нашей страны требовали, ни много ни мало, вернуть 340 миллионов евро владельцам облигаций, выпущенных еще в царское время. При этом не учитывался даже такой известный факт: Российская Федерация является преемницей Советского Союза, тот же, в свою очередь, никогда не был преемником Российской империи.

Тем не менее правительство РФ решило пойти на серьезные уступки. Еще 27 ноября 1996 г. два бывших премьера — русский, Виктор Черномырдин и французский, Ален Жюппе — подписали в Париже «Меморандум о взаимопонимании относительно окончательного урегулирования взаимных претензий, возникших до 9 мая 1945 года». Дальнейшим результатом этого «Меморандума» должны были стать русско-французские финансово-экономические соглашения об урегулировании взаимопретензий.

Согласно этой договоренности, Россия с 1997 г. должна была выплатить Франции до конца 2000 г. 400 млн. долларов США и к середине 1999 г. выплатила 2/3 этой суммы.

На самом же деле не Россия Франции, а наоборот, французы должны нам огромные деньги. Так, Россия в 1914—1917 гг. выплатила авансом Франции крупную сумму за поставку оружия, но фактически была поставлена только четверть уже оплаченной матчасти. До сих пор толком неизвестно, сколько золота вывезли интервенты в 1918—1920 гг. О захвате французами всего военного и торгового флота на Черном море уже говорилось. Огромные материальные потери были нанесены действиями интервентов в России в 1918—1919 гг. Наконец, французы украли 250 тонн русского золота, поставленного в 1918 г. Советской республикой Германии, согласно Дополнительному протоколу к Брестскому миру.

Тем не менее, повторяю, правительство РФ ради развития торговли между двумя странами сделало принципиальную уступку Франции, приступив к выплате царских долгов. В Японии такие поступки называют «потерей лица».

Итак, к настоящему времени Россия и Франция являются хорошими торговыми партнерами. С 1991 г. у них нет идеологических противоречий, обе страны строят капитализм — «светлое будущее всего человечества».

Несколько миллионов мигрантов как во Франции, так и в РФ угрожают самому существованию русского и французского народов. Вспомним хотя бы беспорядки во Франции в октябре-ноябре 2005 г.

Обратим внимание, что во Франции бунтует не голодный арабский пролетариат. Первое поколение иммигрантов — арабов и негров — было счастливо «до соплей», попав во Францию, а новые условия жизни казались раем по сравнению с Африкой. А вот второе поколение, которое никогда не знало нищеты, не желает всерьез заниматься ни умственным, ни физическим трудом. Их защитники утверждают, что в местах концентрированного проживания мусульман царит безработица. Тут возникает риторический вопрос: а зачем же десятки тысяч новых иммигрантов из Африки всеми силами хотят пробраться во Францию? Просто работа есть, но выполнять ее второе поколение мигрантов не хочет.

Бандиты, заполоняющие по ночам улицы французских городов и поджигающие школы, магазины, автомобили, достаточно хорошо одеты, у большинства есть мобильники, мотоциклы. Связь между городами бандиты поддерживают с помощью Интернета. И требуют они совсем не хлеба. Как богатые респектабельные арабы, так и бандиты в полумасках говорят перед телекамерами одно и то же: «Власть в кварталах и городках, населенных в значительной степени арабами, должна принадлежать арабам». Причем речь идет не о новых выборах местных властей, а о том, что префектов и мэров будут назначать сами бандиты, то есть во Франции должны возникнуть маленькие халифаты, где будут жить не по конституции, а «по понятиям». Ну, а остальные департаменты должны будут материально содержать эти мини-халифаты. Парни в масках уже открыто кричат в телекамеры: «Гоните деньги!»

Ни у нас, ни во Франции не понимают, что беда — не мигранты, которые честно работают и отсылают семьям заработанные деньги. Беда, что мигранты получают российские и французские паспорта, затем перевозят к нам свои семьи и плодят в огромном количестве детей — не русских или французов, не арабов или таджиков, а каких-то безродных монстров, которые уничтожают нашу цивилизацию.

И тут крайне необходимы сотрудничество и взаимопомощь Франции и России. Причем в первую очередь нужна моральная поддержка друг друга. И там, и здесь нужно покончить с так называемой политкорректностью и обратиться к опыту стран с самым высоким жизненным уровнем населения: Брунею, Саудовской Аравии, Эмиратам Персидского залива, Швейцарии, Монако, Лихтенштейну и др. Иностранцу туда легко можно приехать учиться в вузе, в качестве туриста или паломника, там можно поработать и заняться бизнесом. Но вот стать гражданином этих стран практически невозможно.

Из всего вышесказанного вытекает, что у Франции и России нет объективных противоречий, не говоря уж об антагонизме. Понятно, что здоровая конкуренция в экономике в счет не идет.

Но, увы, только у нас интеллигенты-образованцы считают, что «экономика должна быть впереди политики». На Западе же все наоборот.

С середины 1990-х годов США и ряд их западных союзников приступили к созданию санитарного кордона вокруг РФ, наподобие того, который Англия и Франция создали в начале 1920-х годов. Речь идет об установлении враждебных режимов в Прибалтике, Польше, на Украине, в Молдавии, Грузии и далее по периметру наших границ.

США стараются взять под контроль правящую элиту этих стран и подстрекают их к вступлению в НАТО. Следующий этап — размещение войск НАТО на этих территориях.

Вполне очевидно, что подобная политика — это игра с огнем. Не следует забывать о взрывоопасной ситуации как на территории РФ, так и в бывших республиках СССР

Процветание русского народа существует лишь на газетных полосах и экранах телевизоров. Подавляющее же большинство населения находится в ужасных условиях. РФ по-прежнему живет во многом за счет советских запасов. Речь идет о вооружении нашей армии и флота, станковом парке предприятий, оборудовании объектов энергетики, железнодорожном транспорте, жилищном фонде и т.д. Нетрудно догадаться, что вскоре произойдет при отсутствии многомиллардных вливаний в эти области.

Используя невиданное в истории России психологическое давление на население, СМИ сумели создать образ положительного вождя-президента. Но заставить народ любить Чубайса, Абрамовича и К° им не удастся никогда. Народ ненавидит и презирает не только олигархов, но и всех «скоробогачей».

Риторический вопрос: что будет, если США и их союзникам удастся заставить руководство РФ пойти на серьезные уступки? Исключен ли вариант, что в России тогда конституционным или иным путем придет к власти патриотическое правительство и Западу мало не покажется?

Что же касается бывших республик СССР, то там проживают 25 миллионов этнических русских и огромное число русскоязычных самых различных национальностей. Границы между новыми «суверенными государствами» еще до конца не определены. В каждом из них существует множество нерешенных серьезных проблем. Оптимальное решение всего комплекса проблем на постсоветском пространстве — это международная помощь под эгидой РФ. Попытки США и других стран взяться за решение этих проблем без согласия с РФ чреваты возникновением войн, и вовсе не обязательно локальных.

В такой ситуации отношения Франции и РФ приобретают особое значение. Ход истории в Европе да и во всем мире во многом зависит от того, будет ли Франция лишь инструментом внешней политики Вашингтона или начнет вести самостоятельную политику. В интересах Франции стабильность в Восточной Европе, а не поддержка одиозных политиков в Польше, Грузии и на Украине.

Алтабаева Е.Б. Смутное время: Севастополь в 1917—1920 годах. Севастополь, Телескоп, 2004.

Андреев А.Р. Последний канцлер Российской империи Александр Михайлович Горчаков. М.: Белый волк, 1999.

Батлер Дж. Большая стратегия. Сентябрь 1939 — июнь 1941. М.: Издательство иностранной литературы, 1959.

Безобразов П.В. О сношениях России с Францией. М., 1892.

Берберова Н.Н. Люди и ложи. Русские масоны XX столетия. Харьков: Калейдоскоп; М.: Прогресс-Традиция, 1997.

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке. М.: Воениздат, 1958.

Брикнер А. История Екатерины Второй. В 2 томах. М.: Современник, Товарищество русских художников, 1991.

Бутовский И. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща. СПб., 1858.

Вайнштейн О.Л. Россия и Тридцатилетняя война. М.: ОГИЗ, Госпо-литиздат, 1947.

Валшиевский К. Сын Великой Екатерины. Император Павел I. M.: СП «ИКПА», 1990.

Валшиевский К. Царство женщин. М.: СП «ИКПА», 1989.

ВандальА. Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время Первой империи. В 4 т. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995.

Военная энциклопедия / Под ред. К.И. Величко, В.Ф. Новицкого, А.В. фон Шварца и др. В 18 томах. Петербург, 1911—1915.

Вооруженные силы основных капиталистических государств / Под ред. С.Н. Беркутова. М.: Воениздат, 1988.

Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII — начало XX вв. / Под ред. Н. Киняпина. М.: Наука, 1978.

Гражданская война в России: оборона Крыма. М.: ACT, СПб.: Terra Fantastica, 2003.

Грачев В. Письмо французского офицера из Смоленска в 1812 г. Смоленск, 1911.

Гриф секретности снят. Потери Вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах / Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Воениздат, 1993.

Давыдов Д.В. Сочиненш. СПб., 1893.

Делдерфилд Р.Ф. Наполеон. Изгнание из Москвы. М.: Центрполи-граф, 2002.

Доценко В. Флоты в локальных конфликтах второй половины XX века. М.: ACT; СПб.: Terra Fantastica, 2001.

Древняя Русь в свете зарубежных источников / Под ред. Е.А. Мельниковой. М.: Логос, 2003.

Дубровин Н. Восточная война 1853—1856 гг. СПб, 1878.

Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка 1769-1791. М.: Наука, 1997.

Ермолов AM. Записки 1798—1826 гг. / Сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991.

Жилин П.А. Отечественная война 1812 года. М.: Наука, 1988.

Иванов В.Б. Тайны Севастополя. Кн. 1. Тайны земные. Севастополь: КИЦ «Севастополь», 2005.

Иноземцы в России в XV—XVII веках. Сборник материалов конференций 2002—2004 гг. / Под ред. А.К. Левыкина. М.: Древлехранилище, 2006.

Иностранные добровольцы вермахта / Сост. Е.В. Егере. Рига, Tornado, 1998.

История дипломатии. Т. III. Дипломатия в период подготовки Второй мировой войны (1919—1939 гг.) /Под ред. В.П. Потемкина. М.—Л.: ОГИЗ, 1945.

История отечественной артиллерии / Коллектив авторов. Т. 1. Артиллерия русской армии эпохи феодализма. Кн. 3. Артиллерия русской армии в период разложения феодализма (конец XVIII — первая половина XIX в.). М.: Управление командующего ракетными войсками и артиллерией, 1962.

История Средних веков / Под ред. Е.А. Косминского и С.Д. Сказкина. М.: Государственное издательство политической литературы, 1952.

История фашизма в Западной Европе / Под ред. Г.С. Филатова. М.: Наука, 1978.

Карлейль Т. История Французской революции. М.: Мысль, 1991.

Карпов А.Ю. Ярослав Мудрый. М.: Молодая гвардия, 2001.

Кожинов В. Тютчев. М.: Соратник, 1994.

Кожокин Е. Государство и народ. От Фронды до Великой французской революции. М.: Наука, 1989.

Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Смоленск: Смядынь, 1991.

Костин Б.А. Гром победы, раздавайся! СПб.: Лениздат, 2001.

Лихарев Д. В. Эра адмирала Фишера. Владивосток: Издательство Владивостокского университета, 1993.

Лиштенан Ф.Д. Россия входит в Европу. М.: ОГИ, 2000.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль,1973.

Манфред А.З. Образование русско-французского союза. М.: Наука, 1975.

Манштейн К. Записки о России. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998.

Масленников П.Е., Васильев Г.Н., Ивлев С.Н., Флоров Н.С. Вооруженные силы капиталистических государств. М.: Воениздат, 1979.

Массой Ф. Наполеон и женщины. М.: Современные проблемы, 1912.

Материалы Генуэзской конференции. М., 1922.

Международные отношения в начальный период Великой французской революции (1789). Сборник документов из Архива внешней политики России МИД СССР / Под ред. А.Л. Нарочницкого. М.: Международные отношения, 1989.

Мережковский Д.С. Наполеон. М.: Республика, 1993.

Михайлов О.Н. Суворов. М.: Молодая гвардия, 1973.

Монархи Европы: судьбы династий / Ред.-сост. Н.В. Попов. М.: Республика, 1996.

Муравьев М.А. Владычествует четырьмя. Эпизоды из истории русского флота первой половины XVIII века. Львов, 2001.

Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на Французскую революцию и империю. В 2 т. М.: ACT; СПб.: Terra Fantasticf, 2002.

Наронницкая Л. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871 гг. М.: Наука, 1989.

Наумов А. О. Дипломатическая борьба в Европе накануне Второй мировой войны. История кризиса Версальской системы. М.: РОССПЭН, 2007.

Ник У. Войска СС. Кровавый след. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.

Операции английского флота в мировую войну. Т. V. М.—Л.: Отдел издательства Наркомата обороны Союза ССР, 1934.

Офан П., Мордаль Ж. Французский флот во Второй мировой войне. Екатеринбург, 1999.

Переписка Александра I с сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной. СПб., 1910.

Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 100 лет в именах, датах, фактах. Справочник. М.: Международные отношения, 1995.

Райле О. Тайная война. Секретные операции абвера на Западе и Востоке (1921-1945). М., 2002.

Раковский Л.И. Кутузов. М.: Издательский центр детской книги, 1993.

Рокэн Ф. Движение общественной мысли во Франции в XVIII в. 1715-1789 гг. СПб., 1902.

Россия (СССР) в локальных войнах и военных конфликтах второй половины XX века / Под ред. В.А. Золотарева. М.: Кучково поле; Полиграфресурсы, 2000.

Россия. История XIX века. М.: Новь, 1998.

Россия. XX век. Документы. 1941 год /Сост. Л.Е, Решин и др. М/. Международный фонд «Демократия», 1998.

Рыжов К.В. Все монархи мира. Западная Европа. М.: Вече, 2001.

Симонян Р.Г. Военные блоки империализма. М.: Воениздат, 1976.

Сироткин В.Г. Наполеон и Россия. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2000.

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. 1941-1945. В 2 т. Т. I. M., 1983.

Соловьев С.М. Император Александр I. Политика. Дипломатия. СПб., 1877.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. М.: Издательство социально-экономической литературы.

Соловьев С.М. Сочинения в 18 т. М.: Мысль, 1993.

СССР в борьбе за мир накануне Второй мировой войны (сентябрь 1938 г. — август 1939 г.). Документы и материалы. М.: Политиздат, 1971.

СССР и Франция в годы Второй мировой войны. Сборник научных статей / Под ред. М.М. Наринского. М.: МГИМО-Университет, 2006.

СССР — Германия. 1939—1941. Документы и материалы о советско-германских отношениях с сентября 1939 г. по июнь 1941 г. Вильнюс: Mokslas, 1989.

Тайная история России. История, которую мы не знали. М.: Вече, 2007.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. М.: Издательство Академии наук СССР, 1959.

Татищев СС Император Александр Второй. М.: Алгоритм, 1996.

Толстой Л.Н. Война и мир. М.: Правда, 1978.

Томсинов В.А. Временщик (А.А. Аракчеев). М.: ТЕИС, 1996.

ТюларЖ. Мюрат, или Пробуждение нации. М.: Терра, 1993.

ТюларЖ. Наполеон. М.: Молодая гвардия, 1996.

Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1998.

Ушаков Ф.Ф. Документы. М.: Военно-морское издательство, 1951.

Флот в белой борьбе / Составит. СВ. Волков. М.: ЗАО Центрполиграф, 2002.

Французская буржуазная революция 1780—1794/Подред. В.П. Волгина и Е.В. Тарле. М.—Л.: Издательство Академии наук СССР, 1941.

Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-ученого архива Главного штаба. Вильно, 1903.

Хибберт К. Крымская кампания 1854—1855 гг. Трагедия лорда Ра-глана. М.: Центрополиграф, 2004.

Хрущев С.Н. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. В 2 т. М.: Новости, 1994.

Черкасов П.П. Двуглавый орел и королевские лилии. Становление русско-французских отношений в XVIII веке. 1700—1775. М.: Наука, 1995.

Черкасов П.П. Екатерина II и Людовик XVI. Русско-французские отношения 1774—1792. М.: Наука, 2004.

Черкасов П.П. Кардинал Ришелье. М.: Международные отношения, 1990.

Шилъдер Н.К. Император Павел I, СПб., 1901.

Широкорад А.Б. Давний спор славян: Россия, Польша, Литва. М.: ACT: ACT: Хранитель, 2007.

Широкорад А.Б. Северные войны России. М.: ACT; Минск: Харвест, 2001.

Широкорад А.Б. Тайная история России. История, которую мы не знали. М.: Вече, 2007.

Шойфлер X., Тике В. Марш на Берлин 1944—1945. М.: Эксмо, 2005.

Шталь А.В. Малые войны 1920—1930-х годов. М: ACT; СПб.: Terra Fantfsticf, 2003.

Штенцель А. История войн на море с древнейших времен до конца XIX века. В 2-х т. М.: Изографус; ЭКСМО-Пресс, 2002.

Эйдельман Н.Я. Грань веков. Политическая борьба в России. Конец XVIII — начало XIX столетия. СПб: Санкт-Петербургский комитет Союза литераторов РСФСР, ЭТС «Экслибрис». 1992.

Laon — город и епископство на севере Франции, к северо-западу от Рейна.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. HI. M.: Издательство социально-экономической литературы, 1960. С. 260—261.

Староста управлял городом, творил суд над местной шляхтой.

Rokosz (польск.)

Вайнштейн О.Л. Россия и Тридцатилетняя война. М.: ОГИЗ, Госполитиздт, 1947. С. 60.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. V С. 144.

Цит. по: Вайнштейн О.Л. Россия и Тридцатилетняя война. С. 73.

Там же. С 76. («Recueil des instructions» , v. VIII, p. 38; Le Glay, op. cit., p. 89.).

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. V С. 281.

Новоселов В.Р. Русское посольство во Францию 1668 г. Два отчета об одной миссии // Иноземцы в России в XV—XVII веках. Сборник материалов конференций 2002—2004 гг. / Под ред. А.К. Левыкина. М.: Древлехранилище, 2006. С. 352.

Там же. С. 353.

Черкасов П.П. Двуглавый орел и королевские лилии. Становление русско-французских отношений в XVIII веке. 1700—1775. М.: Наука, 1995. С 13.

Словечко из переписки Петра с дипломатом Виниусом.

Цит. по: Черкасов П.П. Двуглавый орел и королевские лилии. С. 15.

Безобразов П.В. О сношениях России с Францией. М., 1892. С. 64.

Бретон Г. Истории любви в истории Франции. М.: Крон Пресс, 1993. Кн. 3.

Там же.

Ежи Станислав (ок. 1668—1732 гг.), стольник литовский, королем Станиславом Лещинским в 1707—1709 гг. назначен воеводой трокским.

До середины XIX века термин «корабль» обычно использовался при обозначении линейного корабля 66—130-пушечного ранга. Далее шли фрегаты, корветы и т.д. Сам же термин «линейный корабль» был введен в России в 1907 г.

Ласси родился в Ирландии в 1678 г. В 13 лет он стал наемником во французской армии. В 1700 г. Ласси вместе со своим начальником гарнизона герцогом де Кроа прибыл в Россию и поступил на службу к Петру I. В России он стал зваться Петр Петрович.

Миних родился 9 мая 1683 г. в княжестве Ольденбург (Германия), в деревне Нейнгунторф, в крестьянской семье, многие поколения которой строили водяные мельницы и каналы. С детства Миних проявил любовь к математике и в 16 лет поступил инженером во французскую армию. Приняв активное участие в войне за испанское наследство, после окончания войны, в 1716 г. Миних отправился в Польшу на службу к королю Августу II, где получил чин генерал-майора. В 1720 г. он получил предложение Петра I занять должность генерал-инженера. В феврале 1721 г. Миних прибыл в Петербург. Миних неутомимо строил крепости, шлюзы, каналы. О нем Петр I говорил: «В службе у меня еще не было такого иностранца, который бы так умел приводить в исполнение великие планы, как Миних». В 1728 г. Миних стал графом Российской империи и генерал-аншефом.

Манштейн К. Записки о России. Ростов-на-Дону: Феникс, 1998. С. 78.

Число русских кораблей в различных капитальных дореволюционных изданиях колеблется от 10 до 14 (Веселаго Ф.Ф. Краткая история русского флота. М.: Военмориздат, 1939; Военная энциклопедия/YIojx ред. К.И. Величко, В.Ф. Новицкого, А.В. фон Шварца и др. Петербург, 1911—1914). Я же нашел только 10 кораблей, участвовавших в походе эскадры Гордона. Это 100-пушечный корабль «Петр I и Петр II», 74-пушечный «Св. Александр», 66-пушечные «Нарва», «Св. Наталия», «Слава России», «Шлиссельбург» и 54-пушечные корабли «Рига», «Петр II», «Выборг» и «Новая Надежда».

Гукор — небольшое двухмачтовое парусное судно, вооруженное малокалиберными пушками (калибра 1—6 фунтов). Прам — мелкосидящее парусно-гребное судно, вооруженное от 8 до 36 пушками калибра 24—36 фунтов, иногда прамы называли плавучими батареями.

После смерти Петра I (28 января 1725 г.) русский флот пришел в совершенный упадок. Историк флота Ф.Ф. Веселаго кратко и метко дал характеристику того времени: «Печальное состояние флота, не совместимое с политическим положением и достоинством России, заставило обратить на себя внимание высшего правительства».

Соловьев С.М. Сочинения в 18 т. М.: Мысль, 1993. Т. X. С. 633— 634.

Там же. С. 634.

Спальник — дворянин, охранявший сон царя и царицы, постоянно находившийся в покое рядом с их опочивальней.

Черкасов П.П. Двуглавый орел и королевские лилии. С. 36.

Там же. С. 42.

В XVIII веке послов называли министрами.

Черкасов П.П. Двуглавый орел и королевские лилии. С. 44—45.

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XVIII веке. М.: Воениздат, 1958. С. 264.

Черкасов П.П. Двуглавый орел и королевские лилии. С. 56.

Соловьев СМ. Сочинения Кн. XII. С. 293.

Там же. С. 297.

Черкасов П.П. Двуглавый орел и королевские лилии. С. 253.

Там же. С. 253-254.

Безобразов П.В. О сношениях России с Францией. С. 265.

Там же.

Имелся ввиду князь Адам Казимеж Чарторыский (1734— 1823 гг.).

В некоторых источниках их называют Чарторыйскими или Чарторижскими.

Соловьев С.М. Сочинения Кн. XIII. С. 255—256.

АВПРИ, ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. 1768 г. Д. 240.

Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Кн. XIV. С. 345-346.

Шарль Дюмурье (1739—1823) — до прибытия в Речь Посполитую воевал во Фландрии, Португалии, Испании и на Корсике. После возвращения из Польши попадает в Бастилию до самой смерти Луи XV. Новый король, Луи XVI выпустил Дюмурье на свободу в возвратил в армию с генеральским чином. В 1789 г. Дюмурье выступает на стороне роялистов, но затем переходит к якобинцам. Во главе республиканских войск одержал в 1792—1793 гг. ряд побед. Но затем вновь переходит на сторону роялистов. Остаток жизни Дюмурье провел в скитаниях по Европе. В конце концов он поселился в Англии, где и умер.

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XVI. С 464—465.

Там же. С. 465.

Михаил Казимир Огинский (1731—1800 гг.), с 1768 по 1793 гг. великий гетман Литовский. Князья Огинские — Рюриковичи. У козельского князя Тита (Юрия Федоровича) старший сын, Григорий получил прозвище Огонь, он, то и стал родоначальником Огинских.

Соловьев С.М. Сочинения. Кн. XIV. С 302.

Там же.

Брикнер А. История Екатерины Второй. М.: Современник, Товарищество русских художников, 1991. Т. I. С. 339.

Безобразов П.В. О сношениях России с Францией. С. 285.

Черкасов П.П. Двуглавый орел и королевские лилии. С. 379— 380.

Рокэн Ф. Движение общественной мысли во Франции в XVIII в. 1715-1789 гг. СПб., 1902. С. 336-337.

Рыжов К.В. Все монархи мира. Западная Европа. М.: Вече, 2001. С 289.

Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка 1769—1791. М.: Наука, 1997. С. 167.

АВПРИ, ф. Сношения России с Францией. Оп. 93/6. Д. 397

Известный петербургский донжуан Андрей Кириллович Разумовский, прославившийся своими похождениями с великой княгиней Натальей Алексеевной, первой женой цесаревича Павла, ухитрился обрюхатить Екатерину Петровну Барятинскую, которая разродилась дочерью. Екатерина II отправила неугомонного Андрюшу в Неаполь, где он стал любовником королевы Марии Каролины, родной сестры Марии Антуанетты. Во время визита в Неаполь граф Северный, увидев Разумовского, выхватил шпагу, но придворные сумели разнять соперников.

АВПРИ, ф. Сношения Рорсии с Францией. Оп. 93/6. Д. 452.

Там же.

Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка 1769—1791. С. 207, 208.

Там же. С. 224.

Там же. С. 240.

Там же. С. 241-242.

Майков П. Яков Иванович Булгаков // Русский биографический словарь. СПб., Т. 3. С. 470.

Ф.Ф. Ушаков. Документы. М.: Военно-морское издательство, 1951. Т. 1.С. 93-94.

Екатерина II и Г.А. Потемкин. Личная переписка 1769—1791. С. 346.

Черкасов П.П. Екатерина II и Людовик XVI. Русско-французские отношения 1774—1792. М.: Наука, 2004. С. 26.

Tableau du Commerce entre Marseille et Kerson // Ibid. Piece 4.

Международные отношения в начальный период Великой французской революции (1789). Сборник документов из Архива внешней политики России МИД СССР / Под ред. А.Л. Нарочницкого. М.: Международные отношения, 1989. С. 401.

Брикнер А. История Екатерины Второй. Т. 2. С. 680.

Французская буржуазная революция 1780—1794 / Под ред. В.П. Волгина и Е.В. Тарле. М.—Л.: Издательство Академии наук СССР, 1941. С. 159.

Шильдер Н.К. Император Павел I. СПб., 1901. С. 248.

Валишевский К. Сын Великой Екатерины. Император Павел I. М.: СП «ИКПА», 1990. С. 296.

К тому времени адмирал Нельсон и британский посол в Неаполитанском королевстве лорд Гамильтон образовали «шведскую семью», имея общую жену Эмму Гамильтон — бывшую лондонскую проститутку.

Архив князя Воронцова, М., 1870. Т. XX. С. 332.

Михайлов О.Н. Суворов. М.: Молодая гвардия, 1973. С. 364—365.

Там же. С. 369.

АВПР. Сношения с Францией, 43/1338, IX, 1800. Л. 10.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. М.: Мысль, 1973. С. 351.

Там же. С. 352-353.

Там же. С. 359-360.

Валишевский К. Сын Великой Екатерины. С. 472—473.

Там же. С. 624.

«Русский архив», 1878. Кн. 4. С. 491. 87Валишевский К. Сын Великой Екатерины. С. 429—430.

Валишевский К. Сын Великой Екатерины. С. 429—430.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. М.: Издательство Академии наук СССР, 1959. Т. VII. С. 135-136.

Мережковский Д.С. Наполеон. М.: Республика, 1993. С. 183.

Там же. С. 146-147.

Толстой Л.Н. Война и мир. М.: Правда, 1978. Т. I. С. 22.

Там же. С. 76-77.

Фрегаты «Иоанн Златоуст», «Поспешный» (2-й) и «Крепкий».

Тарле Е.В. Сочинения. Т. VII. С. 63.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 207.

Мэхэн А.Т. Влияние морской силы на Французскую революцию и Империю. В 2 т. М.: ACT; СПб.: Terra Fantasticf, 2002. Т. И. С. 188.

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. I. С. 190.

Там же. С. 200-201.

Тюлар Ж. Мюрат, или Пробуждение нации. М.: Терра, 1993. С. 131.

В конной роте вся прислуга ездила верхом, и их ј -пудовые единороги имели меньший вес.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 471.

Соловьев С.М. Император Александр I. Политика. Дипломатия. СПб., 1877. С. 92-93.

Бутовский И. Фельдмаршал князь Кутузов при конце и начале своего боевого поприща. СПб., 1858. С. 37.

Толстой Л.Н. Война и мир. Т I. С. 344-345.

Цит. по: Курганов Е. Завоеватель Парижа (Биографическая хроника с картинками эпохи). Материалы сайта http://kreschatik.nm.ru/29/03.htm.

Ермолов А.П. Записки 1798—1826 гг. / Сост. В.А. Федоров. М.: Высшая школа, 1991. С. 59, 60.

«Санкт-Петербургские ведомости» № 100 от 15 декабря 1805 г. и № 104 от 29 декабря 1805 г.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 471.

Раковский Л.И. Кутузов. М.: Издательский центр детской книги, 1993. С. 225.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 482.

Карл Клаузевиц (1780—1831) — воевал в прусской армии с Францией в 1793—1794 гг. В 1806 г. взят в плен французами. По заключении Тильзитского мира вернулся в Берлин и в чине майора работал в Военном министерстве. В 1812 г. перешел на русскую службу. В 1814 г. возвратился на прусскую службу в чине генерал-майора. Во время польского мятежа 1831 г. был начальником штаба прусской армии, охранявшей от повстанцев восточную границу Познаньской провинции. Умер от холеры в 1831 г.

Тарле Е.В. Избранные сочинения в IV томах. Ростов-на-Дону: Феникс, 1994. Т. IV. С. 286.

Бокка-ди-Каттаро (Бока Каторская) — залив, приморская область и коммерческий и военный (с 1898 г.) австрийский порт Далмации на берегу Адриатического моря. Город расположен в южной части Катарской бухты, у подножия горы Ловгень, в 1 версте от черногорской границы. Ныне город Котор в Которской бухте в Черногории.

Военная энциклопедия / Под ред. К.И. Величко, В.Ф. Новицкого, А.В. фон Шварца и др. В 18 томах. Петербург, 1911-1915. Т. VIII. С. 425.

Похлебкин В.В. Внешняя политика Руси, России и СССР за 100 лет в именах, датах, фактах. Справочник. М.: Международные отношения, 1995. Кн. 1. С. 662—663.

Массой Ф. Наполеон и женщины. М.: Современные проблемы, 1912. С. 196.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 509.

Россия. История XIX века. М.: Новь, 1998. С.29, 30.

История отечественной артиллерии / Коллектив авторов. Т. 1. Артиллерия русской армии эпохи феодализма. Кн. 3. Артиллерия русской армии в период разложения феодализма (конец XVIII — первая половина XIX в.). М.: Управление командующего ракетными войсками и артиллерией, 1962. С. 159—161.

См. Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 516.

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. I. С. 307

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 512.

Датский король Кристиан VII «впал в слабоумие» еще в 1784 г., и страной правил его сын Фредерик.

Россия. История XIX века. С. 151.

Вандаль А. Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время Первой империи. В 4 т. Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. Т. IV Разрыв франко-русского союза. С. 298—299.

Михаил-Гедеон Радзивилл (1778—1850 гг.).

Россия. История XIX века. С. 85.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. С. 463—464.

По данным Военной энциклопедии. Т. XVII. С. 214.

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. III. С. 53-54.

Жилин П.А. Отечественная война 1812 года. М.: Наука, 1988. С. 102.

Там же.

Там же.

Переписка Александра I с сестрой, великой княгиней Екатериной Павловной. СПб., 1910. С. 76.

Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Материалы Военно-ученого архива Главного штаба. Вильно, 1903. Т. И. С. 7.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. Т. VI. С. 495.

Толстой Л.Н. Война и мир. Т. III. С. 58-59.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. Т. VI. С. 501.

Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. Смоленск: Смядынь, 1991. С. 87.

Ермолов А.П. Записки. С. 163.

Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. С. 107.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. Т. VI. С. 539.

Там же. С. 507-508.

Вандаль А. Наполеон и Александр I. С. 506—507.

Сироткин В.Г. Наполеон и Россия. М: ОЛМА-ПРЕСС, 2000. С. 180,339-340.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. Т. VI. С. 546.

Отечественная война в письмах современников , № 65. Граф Шувалов — Александру I. Moschinki, le 31 juillet 1812.

Кстати, аналогично поступили и десятки других дворянских фамилий, в том числе и Романовы, указавшие своими родоначальниками легендарные личности, приехавшие «из немец», и именно к Александру Невскому, который и правил-то в Новгороде в целом не более трех лет, благо, новгородцы его постоянно выгоняли.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. С. 126.

Коленкур А. Поход Наполеона в Россию. С. 116—117.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. Т. VI. С. 569-571.

Ермолов А.П. Записки. С. 195.

Военная энциклопедия. Т. V С. 30.

Россия. История XIX века. С. 169—170.

Харкевич В. 1812 год в дневниках, записках и воспоминаниях современников. Т. I. С. 23.

Переписка Александра I с Екатериной Павловной. С. 83.

Там же. С. 83-84.

Роберт Вильсон — английский комиссар с весьма неопределенными формально, но чрезвычайно конкретными функциями по существу, пребывавший в штабе Кутузова. Фактически он был двойным шпионом: доносил на Кутузова как британскому правительству, так и царю.

Материалы Военно-ученого архива. Отечественная война. Т. XIX. №530. С. 196. 15 ноября.

Левенштерн В. И. Записки. // Русская старина. 1901 г. С. 123.

Давыдов Д.В.Сочинения. СПб., 1893. Т. II. С. 108-109.

Русская эпиграмма / Сост. В. Васильев. М: Художественная литература, 1990. С. 149.

Урланис Б.Ц. История военных потерь. СПб.: Полигон; М.: ACT, 1998. С. 281.

Там же. С. 274-275.

Тарле Е.В. Сочинения в 12 т. Т. VI. С. 726-727.

Там же. С. 291.

Мальта имеет несколько островов, но в обиходе ее принято называть островом.

Грачев В. Письмо французского офицера из Смоленска в 1812 г. Смоленск, 1911.

Сироткин В.Г. Наполеон и Россия. С. 180-181.

«Русский архив» № 7/1891. С. 328.

Юдин П. Французы-казаки // «Оренбургские губернские ведомости № 32/1892.

Штенцель А. История войн на море с древнейших времен до конца XIX века. В 2 т. М.: Изографус; ЭКСМО-Пресс, 2002. С. 487-491.

Хибберт К. Крымская кампания 1854—1855 гг. Трагедия лорда Раглана. М.: Центрополиграф, 2004. С. 53, 56.

Там же. С. 56.

Дубровин Н. Восточная война 1853-1856 гг. СПб, 1878. С. 98.

Щербачев Г. Д. — разработчик пусковых установок для ракет.

Татищев С.С. Император Александр Второй. М: Алгоритм, 1996. Кн. I. 253-254.

Андреев А.Р. Последний канцлер Российской империи Александр Михайлович Горчаков. М.: Белый волк, 1999. С. 50.

Его право на наследование было заверено Лондонским протоколом 1852 г., подписанным Англией, Францией, Россией, Австрией, Пруссией, Швецией и Данией.

Кожинов В. Тютчев. М.: Соратник, 1994. С. 439.

Там же. С. 427.

Нарочницкая Л. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871 гг. М: Наука, 1989. С. 63.

Там же. С. 64.

В то время триколор был флагом торгового флота России.

Татищев С.С. Император Александр Второй. Кн. П. С. 75.

Такая надпись была на французских пушках, начиная с XV века.

Нарочницкая Л. Россия и отмена нейтрализации Черного моря. 1856-1871 гг. С. 168.

Татищев С.С. Император Александр Второй. Кн. II. С. 75—76.

Восточный вопрос во внешней политике России. Конец XVIII— начало XX в. / Под ред. Н. Киняпина. М: Наука, 1978. С. 180.

Татищев С.С. Император Александр Второй. Кн. II. С. 75.

Арен Ж. Вильгельм II. М., С. 154.

Цит. по: Лихарев Д.В. Эра адмирала Фишера. Владивосток: Издательство Владивостокского университета, 1993. С. 70.

Обуховский сталелитейный завод (ОСЗ) был частным, но не справился с заказами и был передан Морскому ведомству.

Сам завод располагался в деревне Мотовилиха, вблизи Перми, в советское время его называли Мотовилихинский механический завод (ММЗ), в конце 1930-х годов заводу присвоили имя Молотова и номер 172, организационно д. Мотовилиха вошла в состав г Пермь в 1938 г., и завод стали называть Пермским.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 31. С. 11 — 12.

Берберова Н.Н. Люди и ложи. Русские масоны XX столетия. Харьков: Калейдоскоп; М.: Прогресс-Традиция, 1997.

«Кохрейн» — 1904—1907 гг. постройки, 14,5 тыс. т; 23 узла; вооружение: 6 — 234/45-мм, 4 — 190/50-мм и 26 — 47-мм орудий.

«Адмирал Об» — 1899—1904 гг. постройки; 10 тыс. т; 21,5 узла; вооружение: 2 — 194/40-мм, 8 — 164/45-мм, 6 — 100-мм, 18 — 47-мм орудий.

Операции английского флота в мировую войну. Т. V. М.—Л.: Отдел издательства Наркомата обороны Союза ССР, 1934. С. 349.

Шталь А.В. Малые войны 1920-1930-х годов. М: ACT; СПб.: Terra Fantfsticf, 2003. С. 23—24.

Алтабаева Е.Б. Смутное время: Севастополь в 1917—1920 годах. Севастополь, Телескоп, 2004. С. 177—178.

Там же. С. 178.

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т. 50. С. 221.

Линкор дредноутного типа «France» постройки 1911—1914 гг. Водоизмещение 25,8 тыс. т.; скорость 20 узлов; вооружение: 12 — 305/45-мм, 22 — 138-мм и 4 — 47-мм орудия.

Линкор дредноутного типа «Мирабо» постройки 1908—1911 гг. Водоизмещение 20 тыс. т; скорость 19 узлов; вооружение: 4 — 305/45-мм, 12 — 240/49,5-мм и 16 — 75-мм орудий.

Подробнее об этом рассказано в моей книге «Друзья и враги России. Византия — Турция».

Гутан Н. Краткий очерк действий флота при эвакуации Крыма в ноябре 1920 года // Флот в белой борьбе / Составит. СВ. Волков. М.: ЗАО Центрполиграф, 2002. С. 306.

Петр Врангель. Оборона Крыма в 1920 г. // Гражданская война в России: оборона Крыма. М.: ООО «Издательство ACT», СПб.: Terra Fantastica, 2003. С. 441-443.

По данным Иванова В.Б. Тайны Севастополя. Кн. 1. Тайны земные. Севастополь: КИЦ «Севастополь», 2005. С. 173.

ЦХИДК. Ф. 211. Оп. 1. Д. 188.

Беренс Михаил Андреевич — родился в 1879 г. в Кутаиси в дворянской семье. К 1917 г. капитан 1-го ранга. С 8 июля 1919 г. — контрадмирал. С декабря 1920 г. по октябрь 1924 г. — временно исполняющий должность командующего эскадрой в Бизерте. Затем был служащим во французской колониальной администрации в Тунисе. Умер в 1943 г. в Мегрине (Тунис).

Материалы Генуэзской конференции. М., 1922. С. 49.

История дипломатии. Т. III. Дипломатия в период подготовки Второй мировой войны (1919—1939 гг.) / Под ред. В.П. Потемкина. М.-Л.:ОГИЗ, 1945. С. 500.

Симон А. Я обвиняю! Сборник «О тех, кто предал Францию». М., 1941. С. 53-54.

Юзеф Бек (1894—1944 гг.) — 1914 г. учился в Коммерческой академии в Вене. В 1918 г. работал на Украине на польскую разведку. В 1921 г. майор Бек состоял на службе во II отделе польского Генштаба (разведка). Имя его упоминалось в ноте Чичерина от 10 сентября 1921 г., адресованной польскому представителю в Москве Филипповичу: «Наше утверждение о том, что 2-й отдел польского Генерального штаба давал организации Савинкова возможность посылать в Россию яд, основывается, между прочим, на документе за подписью майора Генерального штаба Бека». В 1923 г. французский Генштаб установил, что сведения о вооруженных силах Франции, сообщаемые лишь представителям союзных армий, в том числе и польской, известны германскому штабу. А в 1924 г., по требованию маршала Фоша военный атташе польского посольства в Париже полковник Бек вынужден был покинуть Францию. В начале 1932 г. полковник Бек был намечен польским правительством на пост посла в Париже, но французский МИД отклонил эту кандидатуру. Пилсудский в пику французам назначил Бека министром иностранных дел в Польше.

История дипломатии. Т. III. С. 502.

Там же.

Там же. С. 506.

Ввиду слабой рождаемости в 1915—1919 гг. резко снизилось число рекрутов: в 1935 г. юношей в возрасте 21 года военнообязанных было не более 180 тысяч, а в последующие, 1936—1939 гг. их могло быть лишь 120 тысяч. В Германии этой убыли не было в результате специальных мер, принимавшихся с 1915 г. (главным образом — отпуска, помощь беременным женщинам и т.п.).

История дипломатии. Т. III. С. 539.

Генлейновцы — члены профашистской партии, которая была создана в 1933 г. и бессменно возглавлялась Конрадом Генлейном (1898-1945 гг.).

Наумов А.О. Дипломатическая борьба в Европе накануне Второй мировой войны. История кризиса Версальской системы. М.: РОССПЭН, 2007. С. 337.

Имеется в виду германский военный атташе в Японии полковник Матцкий.

АПВ СССР. Ф. 05. Оп. 18. Д. 6.

Райле О. Тайная война. Секретные операции абвера на Западе и Востоке (1921-1945). М., 2002. С. 122-124.

Сам автор, его родители и жены никогда не были в КПСС, а «Голос Америки» автор впервые поймал в девятилетнем возрасте во время Венгерских событий 1956 г.

См.: Гриф секретности снят. Потери Вооруженных сил СССР в войнах, боевых действиях и военных конфликтах / Под ред. Г.Ф. Кривошеева. М.: Воениздат, 1993.

Тухачевский Михаил Николаевич — с 1931 г. заместитель председателя Реввоенсовета и начальник вооружений РККА, с 1934 г. — заместитель наркома обороны по вооружению. Образование: закончил в 1914 г. Александровское военное училище, больше он нигде не учился, а только учил других. Что же касается наркома тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе и его заместителя Ивана Петровича Павлуновского, то они и военных училищ не заканчивали. Орджоникидзе в 1901 — 1905 гг. учился в фельдшерской школе и, видимо, ее так и не закончил. А Павлуновский вообще нигде, кроме как в церковно-приходской школе, не учился. В 1918 г. он подался в ВЧК, где сделал быструю карьеру, а оттуда он прыгнул в начальники мобилизационного управления РККА и замминистры тяжелой промышленности.

Васильева Н.Ю. Глядя из Москвы: западный фронт европейской войны (апрель — июль 1940 г.) // СССР и Франция в годы Второй мировой войны. Сборник научных статей / Под ред. М.М. Наринского. М.: МГИМО-Университет, 2006. С. 13.

СССР — Германия. 1939—1941. Документы и материалы о советско-германских отношениях с сентября 1939 г. по июнь 1941 г. Вильнюс: Mokslas, 1989. С. 28.

Степанов В. Кавказский вариант//Авиамастер № 1/2003. С. 32.

Там же.

Там же. С. 34.

Там же. С. 36.

Россия. XX век. Документы. 1941 год /Сост. Л.Е. Решин и др. М.: Международный фонд «Демократия», 1998. Кн. I. С. 307.

Телеграмма французского посла в Москве Эрика Лабона от 4 сентября 1940 г.

Телеграмма Бодуэна Лабону от 9 сентября 1940 г.

Суту Ж.А. Виши и место СССР в европейской системе // СССР и Франция в годы Второй мировой войны. С. 83.

Там же. С. 84.

Там же. С. 87-88.

Там же. С. 96-97.

Шойфлер X., Тике В. Марш на Берлин 1944—1945. М.: Эксмо, 2005. С. 461.

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. 1941-1945. В 2 т. Т. I. M., 1983. С. 46.

Там же. С. 51-52.

Там же. С. 92.

Арзаканян М.Ц. Советско-французское сближение в годы Второй мировой войны // СССР и Франция в годы Второй мировой войны. С. 148.

Советско-французские отношения во время Великой Отечественной войны. 1941-1945. Т. I. С. 204.

Там же. С. 212.

Все данные, естественно, советские.

Ульяновский Ю. Тамбовские французы// Газета «Дуэль» за 11.07.2005.

Речь идет о данных из разных источников. Посчитать же точно сейчас невозможно, поскольку в лагере были не только французы, но и пленники других национальностей.

Некоторые либералы-образованцы утверждают, что французов одели в советскую форму, но это противоречит как документам НКВД, так и здравому смыслу.

Приказ МВД № 00712 от 22 июня 1948 г.

Писарев Е. Рада, Потьма, тьма ГУЛАГа. Материалы сайта: http:// www.hro.org/ editions/ karta/nr4/potma.htm

Juliett Agam. L'angleterre en Egypte. Paris, 1922. P. 73.

Россия (СССР) в локальных войнах и военных конфликтах второй половины XX века / Под ред. В.А. Золотарева. М.: Кучково поле; Полиграфресурсы, 2000. С. 172.

Там же. С. 175.

Хрущев С.Н. Никита Хрущев: кризисы и ракеты. В 2 т. М.: Новости, 1994. Т. I. С. 271.

Бютон Ф. Французская коммунистическая партия, СССР и будущее Франции // СССР и Франция в годы Второй мировой войны. С. 240-241.

Там же. С. 245.

Исключение представляли небольшие районы Западной Украины, не входившие в состав Российской империи, но они ранее входили в состав Древнерусского государства и этнически относились к русским и малороссам.

Григорьев Е. Сначала Европа, потом НАТО // «Независимая газета» за 26 сентября 2007 г.